Валентин Пампура

Коротко обо всём. Сборник коротких рассказов

Жизнь складывается из мелочей, так и эта книга, она сложилась, из коротких историй, выуженных из нашей жизни.

Небольшая история. Гроза

Дон медленно плыл среди зелёных плавней и белых песков. Солнце припекало, приятно согревая кожу.

Они лежали на песчаной отмели, подставив свои тела под яркое июньское солнце. Слабый ветерок ласкал волосы, а маленькие песчинки сверкали на загорелой коже.

— Ой, смотри, Богомол.

— Ну-ка дай я его…

— Нет, не трогай его.

— Почему?

— Он за всех молится.

— Танька, ты, когда повзрослеешь?

— А тебе бы поумнеть не мешало. Двадцать скоро, а ты как был дураком, так и остался.

— Ах, я дурак, ну, держись.

— Славка нет. — Он поднял её и понёс к воде. Яркими брызгами радуга вспыхнула над ними. Окутывая их ореолом, как окутывают ореолом на иконах святых.

Уже потом когда вода стекала с волос, а они опять сидели на отмели она сказала.

— Я ж говорю дурак. Зачем было волосы мочить.

— Ну, прости. — Он обнял её.

— Слава нет. — Сказала Танька, поддаваясь его напору. Плавни качнулись и зашелестели, зелёной листвой.

Уже потом когда жара спала и тёплая июньская ночь забрызгала небо звёздами, они сидели на скамейке вдыхая запах ночных цветов. Она спросила.

— Слав, а ты меня любишь?

— Да.

— Что значит да?

— Ну, люблю.

— Слава я спрашиваю, ты меня, по настоящему, любишь?

— По самому настоящему.

— А ты хочешь, чтобы у нас появился маленький?

— Ты что залетела?

— Дурак, ты Славка. — Она отвернулась от него.

— Ну, прости, я подумал, может ты, беременна?

— Нет. А ты бы хотел?

— Не знаю.

— Что ты вообще знаешь? Я ж говорю, дурак ты ещё совсем. Ладно, иди домой. Я спать пойду, завтра вставать рано.

— Можно я останусь.

— Ага, сейчас отец проснётся он тебе останется.

— Ну, давай ещё посидим.

— Нет спать. Четвёртый час уже.

Солнце сверкало на спицах велосипеда. Славка катил по сухой колее, раскручивая педали и подпрыгивая на кочках. Возле Таниного двора он нажал на тормоз и резко повернул, подняв пыль задним колесом.

— Чё пылишь? — Спросил Танькин отец.

— Здравствуйте дядя Боря. Танька дома?

— Дома сейчас кликну. Мать, зови Таньку, полуночник явился. — Он вонзил топор в пень и пошёл к Славке. — Ну, че Славка, когда свадьбу будем играть.

— Так это, какую свадьбу, дядя Борь?

— Как, какую? Ты мне это, того, не увиливай. Кто с Танькой до утра просиживает? Вон весь сенник помяли, думаешь, я не знаю.

— Так мы это, ничего дурного.

— Ладно, заливать то. Я ещё из ума не выжил.

Калитка скрипнула, вышла Танька.

— Привет. Чего тебе?

— Так зашёл.

— Ишь ты, так он зашёл. Купец за товаром пришёл.

— Папа хватит уже.

— Тоже мне хватит. Смотрите, у меня как бы поздно не было. — Мать со двора. — Че, ты к детям привязался старый, без тебя разберутся. Марш домой дрова вон не колоты. — Я все вижу. — Сказал Танькин отец, и нехотя пошёл на двор. — А что мать, может мне, помощник нужен. Вот был бы зять сейчас бы, в миг, дрова накололи.

— Пойдём на реку? — Спросил Славка.

— А ты что не на работе?

— Да у меня трактор сломался, а запчасть только завтра привезут. Я отгул взял.

— Ладно, сейчас. Мам я на реку схожу.

— А борщ кто будет варить?

— Так суп же ещё есть.

— Какой суп его уже жмых доедает. Вон, аж за ушами, трещит.

— Ладно, я быстро, приду и сварю.

— Иди, что с тобой делать. Смотрите, гроза будет.

— Да какая гроза, на небе ни облачка.

Они шли вдоль реки. Ноги погружались в горячий песок. Песок просачивался сквозь пальцы, приятно обжигая их. Вода сверкала на солнце, покачивая белые кувшинки.

— Смотри, там в дали. Небо как будто соединяется с землёй. Видишь?

— Ну…

— А как ты думаешь, что там, за той линией?

— Трасса.

— Я не об этом. Что там за трассой.

— А, в этом году кукурузу посадили, а в прошлом подсолнечник сеяли. Но его по краю проезжающие поломали.

— Славка, ну какой же ты, ну хорошо, трасса вот она, уходит туда вдаль, и теряется за линией горизонта.

— Нигде она не теряется. В город она приходит.

— Ну, вот смотри. Мы с тобой идём, а река тоже течёт. Откуда она течёт, куда и где она протекала, разве не интересно?

— Ну, это я знаю, нам в школе рассказывали. Дон берет своё начало с ручья Урванка. Дон это большая судоходная река…

— Я не про это.

— Ну, а что ещё?

— Я не про это, я вообще о реке, о том, что вокруг.

— А у меня, дядя по дону баржу водит. Он меня как то в рейс брал. Знаешь как классно. Плывёшь себе, а вокруг разные берега станицы, а ещё там готовили вкусные макароны по-флотски.

— Ну, вот видишь как интересно. Разве тебе не хотелось бы узнать, что там дальше. Пройти по реке до конца, увидеть все своими глазами?

— Я тракторист, я работаю на земле. Зачем мне это?

— Ладно, проехали.

Маленький, зелёный богомол, сложив лапки на груди, покачивался на тонком стебельке.

— Смотри, он как будто молиться.

— Чуманеет он от жары, а не молится.

— Нет, смотри, он лапки сложил и покачивается в такт молитве. А если прислушаться, слышишь?

— Что?

— Музыка такая напевная тягучая…

— То у меня в животе урчит…

— Дурак, ты Славка.

— Чё дурак то, после купания знаешь, как есть хочется.

— Банан будешь?

— Не, я борща хочу.

— Нет борща, не наварила ещё.

— Ну, я ж не в претензии, я так просто сказал.

Свежий ветерок прошелестел листвой и пропал.

— Слав, а ты думал, как мы с тобой жить будет.

— Известное дело, хорошо. Дом поставим, детей нарожаем.

— Детей это хорошо. А что мы делать с тобой будем?

— Ну, так ведь, это разное. — И Славка потянулся к ней.

— Нет, я не про это. Я вообще, о жизни.

— Жизнь длинная разберёмся.

— Да разберёмся. — Снова пролетел ветерок и сорвал стрекозу с камыша. — Слав, а если не разберёмся?

— Тань, ты сегодня какая то странная. Я тебе говорю, что я разберусь.

— Да уж, ты разберёшься?

— А что это значит: «Да уж» Ты, что мне не веришь. Я между прочим, когда к тебе этот студент лип разобрался.

— Да разобрался. Кулаками махать ты горазд. Но ведь на кулаках жизнь не построишь.

— А на чем её построишь? Ты если говоришь, говори прямо. А то ходишь кругами, как будто я дурак, а ты тут одна умная.

Ветер пронёсся по дороге, поднимая клубы пыли. Небо заволокло тучами.

— Хочешь прямо. Хорошо. Скажи, ты, когда хоть раз, думал, о чем ни будь, кроме как пожрать, поспать и заняться сексом?

— Думал. Распредвал на тракторе полетел, а у меня работы не меряно. А ты тут ещё со своими заворотами. Голова от них уже пухнет.

Сверкнула молния. Гром прокатился по небу и затих как заглохший трактор. Первые, большие капли ударились о землю поднимая пыль. Скоро их стало много, и они захлестали по земле, превращая её в чёрную, скользкую жижу.

— Да ты кроме своего трактора не видишь ни чего. Все, что ты видишь вокруг себя это борщ, секс и этот твой как его вал.

Как можно жить в машинном масле, кукурузе и подсолнечнике. Я когда обо всем этом думаю, то понимаю, что жить в этом не смогу.

— Ну да конечно тебе бы лучше было бы со студентом. И что я дурак, помешал вам.

— Может быть и лучше, может быть, и надо было с ним.

— Ну, так скатертью дорога.

— Ну и пока. — Она повернулась, но ноги поехали по чёрной жиже, и Танька упала в лужу.

— Давай помогу. — Он протянул ей руку.

— Не надо, я останусь здесь, простыну и умру на дороге. — Славка попытался её поднять, но сам растянулся в грязи. Он лежал с черным от грязи лицом и только белки его глаз сверкали как у негра. Танька рассмеялась.

— Не смешно. Он попытался встать и снова упал. — Танька покатилась от смеха. Она смеялась, а Славка все пытался встать, но снова падал. Вдруг она перестала смеяться, посмотрела на Славку и сказала — Знаешь, я беременна. Славка застыл, лицо его вытянулось, глаза некоторое время выражали недоумение. Пока, наконец, осознание произошедшего события, не дошло до него.

— Так, что ж ты тут разлеглась. Тебе ж нельзя. — Он встал, поднял её на руки и понёс по раскисшей от дождя дороге. — Ты главное, это, не простынь. А я если хочешь, к дядьке на буксир пойду. Будем плавать, где хочешь.

— Кем же ты будешь там?

— Так ведь, у буксира тоже мотор есть. Буду мотористом. Знаешь, когда мотор заведёшь, он начинает с тобой разговаривать. Если он работает ровно, это значит все хорошо, и он тебе говорит спасибо. Ну, а если с перебоями, то, что то не ладно, и нужно его лечить. Да мало ли он ещё, чего говорит, только вот не все слышат.

— Какой ты у меня тонко чувствующий. — И она прижалась к его колючей щеке.

Родя

Дождь, крупными каплями падал на землю, разлетаясь мелкими брызгами. Родя стоял под дождём. Втянув шею и подняв плечи, он морщился от воды. Она ручьями, бежала, за воротник. Дождь усиливался, а Родя стоял без движения. На балкон вышла соседка.

— Родя, милый, иди домой. Не смеши людей. — Родя не шевелился. — Родя я до тебя обращаюсь. А если я до тебя обращаюсь, значит, имею, что тебе сказать. Так вот я тебе говорю, Родя иди домой.

— Да оставь ты его в покое. — Сказал муж соседки. — Пусть стоит, если ему так хочется. Может уже заболеет, и одним дураком будет меньше в нашем дворе. — Дверь захлопнулась, и соседка исчезла за занавеской. Родя остался стоять.

Темнело. В окнах загорался свет. В окне на втором этаже свет не зажигали, но Родя знал, что она там. Иногда ему казалась, что стройный силуэт стоит за занавеской, но сказать с уверенностью было нельзя. Может быть просто ему хотелось, что бы она там стояла.

— Родя — Снова высунулась соседка — Если ты сейчас же не снимешься с якоря, я вызову стражей порядка. И остаток ночи ты простоишь в обезьяннике.

— Родя — Выглянул сосед — Я тебя умаляю, канай отсюда подобру-поздорову. Потому, что если моя Рая будет так волноваться из-за тебя, клянусь, я что ни будь, с тобой сделаю.

— Слушайте, многоуважаемые вы мои. Из окна высунулся ещё один сосед. — Дайте вы мне уже спать.

— Ой, ты, боже мой. — Ответил муж соседки. — Да на шо вам спать. Вы и так скоро уснёте вечным сном.

— И вам того желаю. Но все-таки, согласитесь, каждый человек имеет право на отдых. Даже такой как вы.

— Я разве я против. Да, этот Ромео торчит посреди двора как заноза, в заднице моей…

— Шо ты там такое сейчас сказал? — Переспросила Рая.

— Дорогая моя, я сказал, что он торчит как заноза в заднице всего Евросоюза.

— А что он там торчит?

— А я знаю.

— С Галкой они поругались. Вот и стоит. Она его видеть не хочет. — Ответил сосед.

— Нет, ну вы посмотрите. Они имеют между собой противоречия, а весь двор не может уснуть. Если так будет продолжаться и дальше, то мы все скоро будем иметь счастье жить в дурдоме.

— Мы итак имеем счастье жить в дурдоме.

— Я бы просил вас не обобщать свои ощущения.

— А я когда вижу вас и не думаю ничего обобщать.

— Так. Все. Прекратили, а то мне придётся поговорить, с вами обоими, и тогда мало никому не покажется.

— Слушайте, Галя. — Сказала Рая.

— Да, до неё надо громче кричать. Давайте-ка разом все.

— Галя, Галя. — В окне вспыхнул свет.

— Галя я знаю, вы меня слышите. Я вас умоляю, прости вы этого идиота. Он уже во всем, раскаялся. А то схватит воспаление и отправиться туда, куда нам всем не хочется торопиться. А? Галя. Родя все понял и больше так не будет. Родя скажи, что ты так больше не будешь. Галя, Родя говорит, что не будет.

Окно открылось, Галя посмотрела на Родю. Родя стоял, опустив глаза и казалось, не видел ничего, кроме пузырей, взбиваемых крупными каплями. — Родя — Сказала Галя — Иди домой. — Родя качнулся, и пошёл к подъезду.

Дождь закончился. Свет в окнах погас. Двор уснул под звуки цикад

Недоразумение

Она была женщина крупная, если не сказать полная, а он же напротив, маленький и щуплый. Он стоял у калитки с рюкзачком и букетом цветов. Она осмотрела его с головы до ног и сказала — Это вы, что ли Кирилл?

— Я.

— Ну, входите Кирилл — Он шагнул к калитке и наступил в коровью лепёшку — Вот недоразумение — проворчала она. Он посмотрел на свой ботинок — Вон вытрите об траву — Он обтёр ботинок и вошёл в дом.

— Садитесь за стол. Чаю попьём. Чай пьёте?

— Да.

— Это хорошо. А водку?

— Нет.

— Вот это я уважаю, а то сразу отворот поворот. Я этого не люблю.

— И я тоже не люблю.

— Как же ты решился?

— Что, решился?

— Приехать, решился. Не многие решаются.

— А я такой, я смелый. Я вас как в первый раз увидел, ну ваше фото, так всё, сразу влюбился.

— Ну, так прям и сразу?

— Сразу — Она налила чай и подала ему стакан — Это ж, что ж, думаю я, такая женщина и одна, не порядок. Как же она без крепкого мужского плеча. Да в такой глухомани.

— Ну, простите, какая ж это глухомань, до города полчаса на автобусе.

— Ну, так я и говорю, город рядом, а съездить не с кем.

— Ну, почему ж не с кем у меня соседи хорошие.

— Вот и я говорю, соседи хорошие, город рядом. Зачем же вы объявление о знакомстве подавали?

— Ну, так ведь хочется человека рядом, родного, хорошего, чтоб как, за каменной стеной. Настоящего мужчину. Вы меня понимаете.

— А как же, это вы в самую точку. Я для вас буду как крепость, как форд пост — Он стукнул кулаком по столу, стакан упал и чай пролился ему на штаны. Он закричал, вскочил на стул.

— Снимайте скорее штаны — Он спустил штаны, она закрыла лицо руками — Ой нет. Нет. Не снимайте — Он натянул опять штаны — Вы это сметанкой, сметанкой — И она подала ему упаковку со сметаной. Он выдавил в штаны всю сметану.

Погасив пожар, он успокоился.

— Это ж надо такая неприятность.

— Ничего до свадьбы заживёт — Сказал он и посмотрел на неё. Она улыбнулась.

— Должно зажить. А то какая ж это будет свадьба.

— Это точно.

Вечер смотрел в окна и манил их свежей прохладой.

— А пойдёмте в сад. Там так хорошо.

— А вы знаете, я с вами хоть на край света. Мне с вами все хорошо.

— Они вышли в сад и сели на скамейку.

— Вы любите природу? — Спросила она.

— Обожаю.

— А ночную прохладу, луну? — Она вздохнула полной грудью и прямо перед его носом, поднялись два больших полуовала сверкающие своей белизной в лунном свете.

— Если сказать честно, то очень люблю особенно лу… лу… луны. Когда они… он очертил в воздухе две окружности.

— Это вы сейчас на, что намекаете?

— На луны…

— Это, какие такие луны? Я женщина порядочная и такого к себе отношения не потерплю. Я за это, вот видел — И она скрутила перед его носом огромный кулак. Кулак был большой и тяжёлый.

— Что вы я и не думал, так просто к слову пришлось.

— А вы следите за словами, что б ни приходилось.

— Теперь буду следить.

— То-то. Ладно, вы не бойтесь это у меня юмор такой.

Она откинулась на спинку скамейки и потянулась.

— Господи, какая благодать.

— Да. — Согласился он.

— Чувствуете, какая свежесть?

— Да.

Какие запахи?

— Да.

— Сядьте ком не ближе — Он подвинулся к ней — А это небо, до него можно достать рукой. Вы ощущаете эту близость — Последние слова она прошептала ему на ухо, касаясь его мочки горячими губами.

— Да.

— Что вы раздакались? Да, да… Мне холодно, накройте меня пледом.

— А где его взять?

— Вы мужчина или что? В доме на стуле.

— Да, то есть, нет, я сейчас — И он ушёл в дом.

— Господи, что ж мужики то такие пошли. Никакого понимания. Как будто перед ним не женщина. А пустое место. Ну, где вы там пропали?

— Я в доме — Послышался звон разбитой посуды.

— Ну, то, что вы в доме это я уже слышу. А вот, что вы там расколотили, это я даже представить себе боюсь.

— Нашёл. Несу.

— Ну, слава богу, хоть с этим справился.

— Вот — Он вышел во двор, держа в руках банное полотенце.

— Что это вы мне несёте?

— Плед.

— А вы плед от банного полотенца отличить не можете?

— Простите, там было темно, и я взял первое, что попало мне под руку.

— Хорошо, что это ещё был не утюг.

— А, утюга там не было.

— Ну, слава богу, а то бы вы притащили и его.

— А, что нужно было…

— Нет. Давайте сюда уж полотенце.

— Ни как не привыкну к вашему чувству юмора.

— А я никак не привыкну, что все время с вами шучу. Ладно, садитесь уже.

— Ага.

— А, что вы там расколотили?

— Не знаю, там темно, что то упало, когда я искал выключатель.

— Твою мать, праздничный сервис.

— Я все возмещу.

— Да сидите уж.

— Сижу.

— А что вы сидите?

— А что встать?

— Да куда вставать? Вы вот, что. Делайте уже, что ни будь. А то я вам этот сервис никогда не прощу.

— А что делать?

— Господи. Обнимите меня для начала.

— А, что так можно?

— Ну не так что бы очень…

— Хорошо я не буду.

— Да обнимайте уже… — И она положила его руку к себе на плечи.

Они сидели в обнимку, на небе появились первые звезды.

— Господи, красота, то какая. — Сказала она.

— Да.

— Что да?

— То есть, нет. Я хотел сказать красиво тут у вас.

— А у вас?

— Что у нас?

— Это я вас спрашиваю, что у вас?

— А у нас? У нас тоже красиво.

— Да?

— Но, не так как у вас.

— Ну, прижмите меня крепче. Ну. Да, что вы все время ёрзаете. Точно у вас шило в одном месте.

— Нет, никак нет шила.

— А что тогда?

— Я в туалет хочу.

— Тьфу, ты господи, ну идите. Только свет не включайте.

— Ага, я мигом — Убегает. И тут же возвращается — А как же я это, без света то?

— А черт, действительно, без света я вас никак туда пустить не могу.

— А что ж делать то мне — Он мялся, сводя ноги.

— А вы давайте вон туда, в кустики.

— Ага, я сейчас я мигом.

— Да уж не торопись, я подожду — Он скрылся в темноте. Через мгновение раздался крик.

— Помогите.

— Что случилось?

— Он меня держит.

— Кто держит?

— Куст.

— Какой куст?

— Не знаю, а нет, знаю это ежевика.

— А что ж вас в ежевику понесло?

— Да тут темно было.

— Ну, выходите уже оттуда.

— Я не могу, он мне тут все разодрал. Я истекаю кровью. Спасите меня.

Через полчаса его увезла скорая.

— Вот недоразумение — Думала она, глядя как исчезают в темноте огни скорой помощи

Простая история

Дорога шла мимо спелой пшеницы, и утопала в бескрайних жёлтых полях. Серые, потрескавшиеся комья земли, были пронизаны сухими тонкими стебельками. Тёмные трещины тянулись вдоль дороги, расходясь на маленькие, сухие ручейки, наполненные пылью. Весь в масленых пятнах и насквозь пропавший соляркой, трактор стоял посреди дороги, уткнувшись, ржавым капотом в канаву, заросшую тёмно-зелёной травой. Лёшка сидел под деревом, жевал зелёный стебель, смотрел на белые облака, бегущие по синему бескрайнему небу. И думал — Вот они белые, чистые бегут себе по небу и ни что их не беспокоит. А человеческая жизнь как земля, сначала она сырая, наполненная влагой, и пронизанная множеством жизней. Больших и малых. А потом, пройдут годы, и станет она как эти сухие комья, потрескавшиеся и не нечто не годные. — Лешка посмотрел на трактор. — Или вон как этот трактор, отбегал своё и умер, прям как человек. Так и я когда-нибудь. А что останется? Ничего. Всё тлен. Впрочем, если, к примеру, жениться, детей завести. Тогда память обо мне в детях жить будет. Меня уже не будет, а всякий на детей посмотрит и скажет это Алексича, сразу видно. А потом на внуков перейдёт, на правнуков, и так далее. Пройдут десятилетия, а какой-нибудь праправнук будет говорить, что, дескать, жил на земле Алексей прародитель наш, великий был человек. Да, сильно и благородно. Даже гордость чувствую за себя. Дело за малым невесту нужно хорошую, что бы ни было мучительно больно за неверно сделанный выбор.

Из-за пригорка выскочила серая нива, и, оставляя за собой клуб пыли, помчалась к трактору. Она затормозила возле трактора. Дверь открылась, и, из машины вышел председатель.

— Ты что тут прохлаждаешься?

— А шо?

— Тебя люди ждут.

— Подождут.

— Что значит подождут.

— А то и значит, что отбегалась моя коняга. Всё конец ей. — Он кивнул на трактор.

— Что такое?

— Заклинило. Всё. Nil permanet sub sole. Что значит, ничто не вечно под солнцем.

— Ты мне ещё тут пофилософствуй. Я разберусь. — Он хлопнул дверью, и нива понеслась назад.

— Разбирайся. — Алексей сплюнул, и растянулся на зелёном ковре. — Вот бы сейчас на речку, искупнуться, да с удочкой посидеть. Или раков надрать. А вечерком за пивком смотаться — Он посмотрел на свой трактор. — Впрочем, мотаться теперь уже не на чем. Он с тоской посмотрел туда, где синяя река спокойно текла, огибая серое здание фермы. А ведь Машка сейчас там, на ферме. И что вчера вечером артачилась? Играет со мной. Как кошка с мышкой. Ну, ничего я тоже не лыком шит. Со мной не забалуешь. Эх, сейчас бы молочка свежего. Да на речку с Машкой. Так нет же, сиди тут, жди, пока буксир пришлют. — И он с грустью посмотрел на трактор. — А с другой стороны, сейчас все трактора в поле. Раньше пяти и ждать нечего. А если тут оврагом пройти, так я там, через полчаса буду. — Лёшка встал и зашагал к оврагу. Тропинка провела его через овраг и вывела к ферме. Он вошёл в здание. Там было пусто и прохладно. Пахло навозом. Он прошёл к подсобному помещению и открыл дверь. За широким столом сидели девчата.

— Ой, Машка, глянь, тракторист твой пришёл. — Рыжая, девчонка, усыпанная веснушками, посмотрела на Лёшку.

— Маша, выть ко мне. — Она встала и пошла к нему.

— Что тебе?

— Молока хочу.

— Тебе тут что? Супермаркет?

— Тебе жалко, что ли? — Он съёжился как воробей.

Ладно, сейчас. Я себе оставляла. А так-то уже всё молоко вывезли. Раньше надо было. — Она ушла. Девчата смотрели на него и шептались.

— Лёш, иди к нам, мы тебе другую девку найдём, получше Машки.

— Ой, девочки, что вы Машка его крепко привязала, вон он как бычок на привязи за нею ходит. М-м-м дай Машка молочка. — Они рассмеялись, а Лёшка отвернулся.

— Хватит вам, смущать парня — Сказала Машка — Своих парней, заведите и смущайте.

— Ишь ты заступница, забирай своего Лёшку, да держи крепче, а то уведём.

— На, пей. — Лёшка пил молоко. Оно текло по губам, капая на майку.

— Ой, ты господи, по усам текло, а в рот не попадало.

— Чего дразнишься? — Он отдал банку — Пойдём на речку, искупнёмся?

— Ты что, ошалел? — А, что?

— Всё равно ничего не делаешь.

— А ты, что не на тракторе?

— Он у меня в поле стал, не сдвинуть. А буксир раньше пяти не прийдёт.

— Хорошо. Тётя Нина, можно я на речку сбегаю, искупаюсь.

— Ох уж эти ваши купания, иди, только, что б к четырём была на месте.

— Хорошо.

Они шли зелёной тропой окружённые стрекочущим хором. Лёшка скинул обувь и пошёл босиком. Трава была упругая и нежная, она упиралась в ноги и ласково щекотала их. Прям как Машка — Подумал он и посмотрел на неё. — Такая же упрямая, и ласковая. Интересно, а какой Машка женой будет? — Он снова посмотрел на неё. Она повернулась к нему.

— Ну чего смотришь? Хочешь чего?

— Нет, так просто.

— Лёш, а ты зачем за мной бегаешь?

— Я не бегаю, ещё чего.

— А, чего ты по вечерам ко-мне таскаешься? Влюбился?

— Делать мне больше нечего. Мне если хочешь знать ещё не время об этом думать.

— Да я вижу, вон молоко на губах ещё не обсохло. — Она рассмеялась. — Дай оботру. Залился как поросёнок, а туда же рассуждает. Не вертись. А что тебе во мне совсем ничего не нравится?

— Почему совсем, у тебя руки нежные.

— А ещё?

— Ещё ты добрая.

— Это хорошо. А замуж меня возьмёшь?

— Что это вдруг?

— Да так ничего, шучу я. Ай да кто быстрее до того берега.

Они сбросили одежду и, разорвав голубую линию, захлопали руками по воде. Уже потом, когда вода успокоилась, и они лежали на песке. Лёшка спросил — Маш, а что для тебя, ну эта семейная жизнь?

— Это когда муж умный и красивый. Чтоб работящий был, не пустозвон какой. Любил бы меня, а я ему за это детишек бы нарожала.

— А за такого как я пошла бы?

— Я же сказала, что б умный был, а ты дурак ещё совсем.

— Что, сразу, дурак-то?

— Да ладно, шучу я. Пошла бы, если б позвал.

— А если я позову?

— А ты позови.

— Смотри, пацаны раков дерут. Пойдём и мы?

— Сейчас, я руки, а бы, куда не сую.

— А я пойду. Вечером раков наварим.

Лёшка вскочил и понёсся к реке. Стоя покалено в воде, мальчишки шарили руками под водой.

— Есть.

— Тащи.

— Ух ты здоровый какой. — Мальчишка махнул рукой, и рак шлёпнулся на траву. — Маш, иди, подбирай, а то расползутся. — Лёшка вытащил рака, и швырнул на берег.

— Аккуратнее смотри. Если нора пошла наверх, руку туда не суй.

— Знаем, учёные. — И ещё один усатый полетел в траву. Вскоре три десятка раков шевелились в густой траве.

— Лёшка, хватит. Мы в чём их нести будем?!

— Ага, последнего зацеплю, и всё.

Лёшка сунул руку, глина заскользила под его рукой, что то вывернулось, но Лёшка крепко ухватил его и вытащил из воды.

— Лёшка брось. — Закричала Машка.

— Тикай, закричали мальчишки и бросились бежать.

Лёшка стоял один по колено в воде и прямо перед собой держал маленькую, чёрную гадюку. Она извивалась в его руке и смотрела на него маленькими чёрными глазами. Раздвоенный язык ощупывал воздух, а Лёшка стоял как вкопанный, с бледным как простыня лицом.

— Брось. — Снова закричала Машка.

— Бросай — Кричали мальчишки.

— Лёшка вздрогнул, точно проснулся от сна. Бросил змею и побежал на берег. Машка обняла его. — Что ж ты у меня дурак-то такой? Что ж ты всякую дрянь, в руки берёшь?

— Я думал рак, скользко было, я ухватил, чтоб не увернулся, а то не рак.

— Не рак. Тоже мне раколов, сума с тобой сойдёшь.

— Скажи, а ты, правда, пойдёшь за меня? Если позову?

— Пойду, если позовёшь.

— Ну, тогда я зову.

— Пойдём уже, раколов.

Они шли, держась за руки, по серой, высохшей дороге, когда нива догнала их, и, подняв пыль остановилась.

— Папка. Ну и достанется нам сейчас.

— Это, что такое? Ты где должен был быть?

— Константин Степаныч…

— Я тебе дам Константин Степаныч. Тебя уже час буксир ждёт. Я все поля объездил, а ты тут с Машкой. Я тебя сейчас…

— Константин Степаныч…

— Папа, не надо.

— Я тебе дам не надо. — Константин Степаныч, вынул ремень, Лёшка пустился наутёк. Он бежал, петляя по спелой пшенице, Константин

Степаныч бежал за ним, махая ремнём и ругаясь. Вдруг Лёшка стал как вкопанный и в упор посмотрел на отца Машки. — Что? — Опешил Константин Степаныч.

— Я это, завтра к вам сватов зашлю.

— Что?

— Я говорю, завтра к вам сватов зашлю. — Константин Степаныч, подошёл к Лёшке и поправил воротник.

— Сватов?! Ну, что ж засылай. Там и поговорим. А сейчас марш, к трактору.

— Я мигом, только вы меня и видели. — И Лёшка рванул, отталкиваясь от земли, так будто хотел взлететь.

— А ты давай в машину. На ферму еду, отвезу.

Скоро дорога опустела. И только жёлтые колосья, налитые спелым зерном, тихо качались над серой, растрескавшейся землёй.

Дачная история

Вечер. Скамейка. Тёмный куст сирени. Шорох платья. Шёпот.

— Иди ко мне.

— Подожди.

— Что?

— Сюда идут.

— Давай сюда. — Прячутся в кустах сирени.

Пара подходит к сирени. Садятся на скамейку.

— Нет, что ни говори, а малые дети, малые проблемы. Большие дети — большие проблемы. — Сказала она

— Да. А всё-таки хорошо, что уже не маленькие. Они гуляют, мы гуляем. Никто никому ничего не должен. — Ответил он.

— Не скажите. Малых бы уже уложили. И спокойно бы разговаривали. А тут, сиди как на иголках. Где они, что с ними.

— Они уже в таком возрасте, когда сами должны думать, где они и, что с ними.

— Вам легко рассуждать. У вас парень. А у меня девка. С парня, что? Гладки взятки. А девка потом, всю жизнь будет каяться.

— Не наговаривайте. Хорошая у вас девка. Умная, красивая. Такая цену себе знает.

— Да, знает. Уши развесит как дура, растечётся, а парням только того и нужно. В раз окучат.

— Ну, что вы не все такие. Мой вон, такой увалень, что не знает с какой стороны к этому делу подойти.

— Скажите, тоже. У вас парень золото. Скромный, воспитанный. Слово поперёк не скажет. Не то, что моя фурия. Так глазами срежет, что и не рада, что рот открыла.

— А вы думаете у нас лучше. День и ночь за компьютером. А подойдёшь, скажешь, поди, сынок мусор вынеси, так неделю потом ходит, фыркает. Точно я его носом в этот мусор и ткнул.

— Ох, детки, детки.

— Да, что мы всё о детях, да о детях. Ночь какая, луна, сирень. Пора и за себя поговорить. — Придвигается к ней.

— Да, что нам уже за себя разговаривать. Возраст уже не тот.

— Почему же не тот. — Обнимает её.

— Ну, скажите тоже. Мы с вами уже не дети.

— Вот и я о том же. Что ж нам всё, вокруг да, около ходить. Вы женщина видная, свободная. Я мужчина, так сказать в самом рассвете сил. Ничем, ни с кем, не связан. Что ж нам время зря терять? — Тянется к ней губами.

— Ах, я даже не знаю, что вам ответить на это. Всё как то спонтанно, как то, неожиданно. — Целуются.

— Ваши губы, это цветы магнолии.

— Ну, вы, тоже, скажите. Прям, так и магнолии.

— Позвольте ещё раз прикоснуться к этим чудным лепесткам.

— Вы меня в краску вгоняете.

— А это ничего. Это вам даже к лицу.

— Тоже скажите, к лицу. Да в темноте и не видно, поди, ничего.

— Вот и я говорю, не стоит смущаться. — Целуются.

— Мир мой перевернулся, когда я увидел, как вы помидорчики то свои подвязываете. Сколько любви, заботы. Эх, думаю, рядом с такой женщиной всю жизнь прожить можно.

— Скажите, прям, а за помидорчики я вам так скажу. С детства, к труду приучена. Ни минуты не могу без дела сидеть. Не то, что нынешняя молодёжь. Я вон своей говорю — Ты ж доча смотри, что вырастишь летом, на даче, то зимой в городе кушать и будешь. — Так она мне — Я мама, все, что нужно в магазине куплю. — А я ей — Так ведь, чтоб купить заработать надо. А она — У меня муж будет зарабатывать. — Так ведь такого мужа ещё поискать надо — Говорю. — За это мама — говорит — ты не волнуйся. — И в телефон, только её и видели.

— О чём только думают. — Согласился он. — Мой, вон ничего руками делать не умеет. Только и может, что с утра до вечера мышкой вертеть. Я ему говорю. Ты пошёл бы во двор. На турнике бы повисел, мышцу бы, какую накачал. Всё польза была бы. А он мне — Я говорит, батя, двадцать четыре часа мышцу качаю. — Я говорю, Какую ты там мышцу себе качаешь? Мышкой, на пальце?! Так ты там себе только паралич со временем накачаешь. А он постучал этим пальцем себе по лбу, и сказал. — Я батя, вот какую себе мышцу качаю. И опять в свой компьютер уткнулся.

— Да, о чём только думают. — Согласилась она. — А вы-то сами ни минуты без дела не сидите. То пилите, то строгаете, всё время при деле.

— У нас знаете тоже воспитание. Я после восьмого класса по плотницкому делу пошёл. Так и тружусь до сих пор на этой ниве.

— То-то я смотрю, у вас всё так ладно выходит. Что не поделка, так произведение искусства. Ой, совсем забыла, нам бы заборчик общий поправить. А то завалиться скоро. На ладан дышит, как говориться.

— А, это поправим. Я уже и доски заказал. Думаю старый забор снести и новый поставить.

— Как это вы так, надумали сами и не сказали мне ничего.

— Так я вот и говорю. Вы не беспокойтесь, вам это ничего не будет стоить. Я всё сам сделаю.

— Ну, как это, что ж я, общий забор и ничего не будет стоить? Я так не согласна.

— А вы мне обеды готовьте, пока я трудиться буду, и в расчёте. Очень у вас картошечка тушёная ароматно пахнет, когда вы её готовите. Я так, весь день хожу и слюной истекаю.

— Ладно, договорились с меня обеды, и по маленькой, к картошечке. Наливочка у меня сливовая, сама делала. Слива такая уродилась, что как говориться сам бог велел, пустить её в производство.

— Вот это правильно. Это я уважаю. Значит договорились. А заборчик я выровняю немного по линии. А то в прошлый раз, когда ставили, на мой участок забор скосили. Метра полтора съели. Там ваши кусты крыжовника, клином входят на мою территорию, вот его и провели не ровно.

— А как же крыжовник тогда мой?!

— А я те кустики, что на мою территорию входят, вырублю.

— То есть, как это вырубите?!

— Да вы не волнуйтесь, там всего полтора кустика. И на тех ягода кислая и мелкая.

— Нет уж, вы простите меня, но это мои кустики, и мне решать какая там ягода кислая или сладкая. А вы вон сперва посадите, что ни-будь своими руками. Вырастите, а уж потом рубите. А то, взяли моду на чужие кусты топором махать.

— Вы меня извините. Но если это чужие кусты, то, что они делают на моём участке?

— Да с чего вы взяли, что это ваш участок. Всю жизнь там росли кусты, и всегда забор там так стоял, с чего это вы вдруг решили всё переиначить.

— Так ведь это видно из межевого плана. Там нынешний забор, на полтора метра уходит в мою сторону. А всё из-за этих чёртовых кустов.

— Ну, знаете! Так относиться к многолетнему труду. Этого я от вас не ожидала. Этот крыжовник, появился здесь ещё задолго до того как вы купили эту дачу. Он старожил этих мест. А вы хотите его вырубить. Вы, который не посадил на своём участке не кустика, который только и может, что тесать топором доски. Уничтожая природу. Вы… — Она поджала нижнюю губу, гневно сверкнула глазами, и произнесла — Вы монстр.

— Простите, но если вам так дороги эти кусты, то пересадите их на свою территорию. Я не против природы. И считаю, природу лучшем местом для отдохновения души. Но терять свои полтора метра из-за ваших кустов я не намерен. И потому со всей ответственностью заявляю. Если завтра к полудню, кусты не будут убраны с моей территории, я их вырублю.

— Что?! Если хоть ягодка упадёт с моих кустов, я подниму на ноги всю общественность. Вы пожалеете, что купили эту дачу. Я устрою вам такую жизнь. Что вы ещё будите умолять меня оставить вас в покое.

— После таких угроз, я не буду ждать полудня. Я вырублю ваши паршивые кусты с первыми лучами солнца. Так что если они вам дороги идите, пересадите их до рассвета. Всё.

Из кустов сирени вышли двое.

— Папа.

— Мама. Вы что?! Так же хорошо всё начиналось.

— Марш, домой! Шляешься по кустам, с кем попало! — Сказала она — Завтра же вырублю этот куст разврата.

— Этот куст растёт возле моей калитки, и я вам его рубить не позволю. — Сказала он.

— Ну, это мы ещё посмотрим. Крыжово-руб. — К дочере. — Что уставилась?! Марш домой. — К нему. — Тоже мне, а ещё говорили, что мои губы это цветы магнолии. А я поверила. Развесила уши как дура. А вам, оказывается, просто нужно было пол двора оттяпать. Узурпатор. — К дочери. — Пошли. — Уходят.

— Чёрт! Ну, какая женщина. Огонь. Молния. Завтра же вырублю крыжовник.

— Пап, пойдём уже спать. — Уходят.

Ночь каплями россы села на скамейку, и во влажной зелёной тишине, запели лягушки.

Страх

Лодка ткнулась носом в песок и замерла. Белые цветы качнулись, и застыли на тёмной воде. Сырое небо нависло над соснами. Ветерок пробежал. Поднял рябь на воде, и пропал. Потом всё стихло. Слышно было только, как она дышит.

— Пойдём. Сейчас польёт. — Сказал он.

— Постой. — Ответила она. — Давай ещё посидим. Смотри как тихо. — Она потянулась к цветку. Лодка ожила, и волны покатились туда, где стояли сосны, подпирающие, нависшее, небо. Они ударились о берег, сосны вздрогнули. Колючие ветви, проткнули небо и большие, редкие капли стали падать на поверхность озера. Они хлопали о тёмную воду, разбрызгивая её.

— Смотри как красиво. — Сказала она.

— Бежим. — Он сошёл на берег.

— Нет, подожди. — Она подставила ладони и капли стали падать на руки. — Ты чувствуешь, какие они тёплые?!

Пустым жестяным ведром, гром прокатился над озером. Небо, вспыхнуло, раскололось, и опрокинулось на землю тёплыми потоками воды. Он спрятался под ветвями старой сосны. А она, прыгнула на берег, раскинула руки и закричала. — Лей, лей сильней. Ещё. — Капли хлестали, и вода лилась с её волос. Она двигалась в ритм падающих капель. Босые ноги отстукивали такт, выплёскивая грязь из луж. Руки кружили в пространстве. Тело обтянутое мокрым платьем превратилось в гибкую виноградную лозу. И качалось, увлекая моё сознание. Вдруг она остановилась. Посмотрела на меня. И закричала — Иди ко мне.

— Нет. Я боюсь грозы.

— Не бойся. Она не страшная. Иди.

— Я не могу.

— Можешь. — Она подошла к нему. Взяла за руки и вытащила его из-под сосны. — Здесь не страшно. Ты чувствуешь, какая свобода. Какой простор. Ну!?

Небо вспыхивало и гремело. Вода была повсюду. Она лилась, и казалось, что будет лить, пока не зальёт всю землю. Он вздрагивал при каждой вспышки молнии.

Она, обняла его. Он уткнулся в мокрую ткань. За громовыми раскатами он услышал стук её сердца. Оно стучало ровно и спокойно. Наполняя покоем. Что-то очень большое, наполнило его. Что то такое, что сильнее ливня, грозы, и всего, что окружало его. Страх прошёл. Он посмотрел на неё.

— Ну, что? Теперь тебе не страшно?

— Нет.

— Вот видишь. Это совсем не страшно.

Дождь перестал лить, и на небе появилось солнце. Оно осветило озеро. Верхушки сосен. Капли дождя рассыпались жемчугом по её волосам. Она улыбнулась.

— Ну, что пошли воду из лодки черпать?!

— Пошли.

Они черпали воду, разбрызгивая её. А над соснами, изгибаясь разноцветной дугой. Стояла радуга.

Высшее право

Дача. Как много всего в этом слове для простого русского человека. Оно наполнено до самых краёв, как багажник автомобиля. Для одних это пластиковые контейнеры с маринованным мясом. Для других коробки с рассадой. Одни везут огурцы и помидоры на дачу, что бы есть их там. Другие везут их с дачи, что бы есть их в городе. Но если спросить и тех и других, что для них дача? То и те и другие скажут, что дача это отдохновение души. Это полёт мысли, фантазии, внутренняя свобода, которую каждый заполняет так, как ему заблагорассудиться. В этом и заключается высшее право человека, реализовать себя, так как хочет этого он сам.

— Послушай, зачем так много. Посадили бы пару розовых кустов и хватит. — Сказал он.

— Копай зайчик не ленись. — Ответила она. — Вот увидишь потом, какая будет красота. Здесь посадим несколько сортов петуний, да так, что б цвета разные. Там флоксы, виолки, георгины, рододендроны, астры, душистый горошек, а на арках ландыши. Вот увидишь, тут будет как в раю.

— По мне так и без рододендронов хорошо.

— Копай зайчик не серди меня.

— Зайчик устал.

— Зайчик, сейчас докапает до забора и сможет сбегать за квасом в ларёк.

— А за пивом?!

— А за пивом, это когда зайчик, перекопает участок у калитки. Там у нас будут, каллы, обожаю эти цветы. В них столько достоинства, красоты, словно это цветы царских кровей.

— А можно зайчик сначала сбегает за пивом, выпьет бутылочку, а потом перекопает у калитки.

— Нет. В прошлый раз, когда зайчик сначала сбегал за пивом, его потом самого пришлось культивировать, что бы привести в чувство. Давай мой хороший. Сделаем наш участок цветущим садом. Ты сам мне потом спасибо скажешь. Когда увидишь всю эту красоту.

— Здорово огородники. — К забору подошёл сосед. — Копаем. Огурчики, помидорчики.

— Цветочки.

— Тоже дело. А мы по шашлычкам решили ударить. Погода-песня. Самое то. Так может это, по пивку? А? Сосед?

— Да, я…

— Некогда ему. Нам ещё под каллы участок подготовить надо.

— Ну, что ж надо так надо. — Он сделал глоток из запотевшей бутылки, и скрылся за забором.

Зазвучала музыка. Ноздри зайчика защекотал запах шашлыка. Душа наполнилась тоской. А жена всё щебетала и щебетала. Цветы — говорила она — Облагораживают душу. Делают нас лучше и чище. Своей красотой они приобщают нас к прекрасному. А своими ароматами, делают нас более тонкими, более чувствительными, ко всему, что нас окружает.

— Девочки, как говориться мыть руки и за стол, мясо готово. — Донеслось из-за забора. — Зайчик стиснул зубы и воткнул лопату глубже в землю. А жена продолжала.

— Мир без цветов огрубел бы. И погиб. Погиб под натиском грубой животной силы. Не способной чувствовать, прекрасное. Ты сам очень скоро почувствуешь, как твоя душа наполняется любовью ко всему, что окружает тебя. — Зайчик с ненавистью посмотрел на жену. — Ты только представь себе. Там у забора жеманные астры. Они словно юные модницы качают своими удивительными причёсками. Скромные виолки, будут встречать тебя у калитки. Нежные флоксы, царственные каллы, и наполненные чистотой ландыши. Будут окружать тебя каждое утро удивительным ароматом.

— Сеня, захвати пивко из холодильника. — Снова долетело из-за забора. Зайчик вогнал лопату в землю. Пот градом катился со лба. Горло пересохло, мысли спутались, и только голос жены звучал в голове, как назойливая реклама, переключить которую было не возможно.

— Цветы наполнят тебя покоем. Они поднимут твоё сознание на такую высоту, на которую способен подняться только ясный, просветлённый разум.

Вдруг страшный, пронзительный рёв оборвал её речь. Она посмотрела на зайчика. Зайчик, стоял, выгнув спину, ощетиня всю свою растительность. Потом сверкнул глазами, и, перемахнув через соседский забор, скрылся из виду. Только ночью, когда небо обсыпало звёздами, зайчик, скрипнув калиткой, тихо, вошёл во двор. — Там — Говорил он кому-то. — Будут у нас расти флоксы. Здесь рондор… рандорвы… радондерны. А тут… — Он икнул и лёг на свежа-вскопанную клумбу. — Тут у нас будут расти царственные каллы. — Он обнял, чёрные, мягкие комья земли, прижался к ним и уснул.

Ангел

Город в разгаре эпидемии. Линии вызова скорой помощи перегружены. Врачи мотаются по вызовам, уже не чувствуя усталости. Она пришла ко мне в одиннадцатом часу ночи.

— Что вас беспокоит?

— Второй день температура.

— Сколько?

— Тридцать восемь и восемь.

— Поставьте градусник. Кашель?

— Небольшой.

— Ощущение трудности дыхания?

— Нет.

— Поднимите майку. Дышите. Глубже. Горло? Насморк?

— Нет.

— Давайте градусник. Тридцать семь и восемь.

— Я выпил парацетамол.

— Я выпишу вам антибиотик. Таблетку утром и таблетку вечером. Пять дней. Через пять дней звоните в поликлинику. Если будет хуже, вызывайте скорую. Вам нужен больничный?

— Да.

— Место работы?

— Сейчас, я принесу. У меня там бумажка, где всё, подробно написано.

Я вышел, а она осталась сидеть на стуле. Когда я вернулся. Она спала. Так тихо, что казалось время, замерло вокруг неё. Ей было лет двадцать пять. По-видимому, только после института. Таких как она, сейчас много мотается по вызовам. Есть статистика, что молодые переносят вирус гораздо легче пожилых. Вот их и бросили в самое жерло эпидемии. Но даже их сил и энергии, не хватает в этом бешеном ритме.

Она была словно уставший ангел. Ангел, который, только на мгновение, прикрыл глаза. Половица скрипнула. Она проснулась.

— Принесли?

— Вот.

— Давайте. Завтра в восемь мне нужно быть в поликлинике. Нужно будет заполнить больничные, затем снова на скорую.

Она писала. Я слушал, как сосредоточенно шуршит ручка о бумагу. Потом она собралась, встала, и ушла. Туда где темноту ночи разрезали огни скорой помощи. А я выпил лекарство и лёг спать.

Разность

Старый ржавый сухогруз вытянулся во всю длину, занимая большую часть причала. Чуть подальше, от него стоял свежевыкрашенный буксир, Краска блестела на нем, а из трубы шёл чёрный дым. Он дрожал над водой, своим рокочущим дизелем. Потом качнулся и, разрезая тупым носом белую воду, пошёл от берега, оставляя за собой клочья расползающейся пены. Ещё не много и на светлой поверхности воды качались только чёрные линии причала.

— Ушёл. — Сказал он.

— Да. — Согласилась она.

— Наверно это здорово, вот так вот взять, и уйти по белой воде в белую ночь на чёрном как смоль буксире.

— Да. Красиво. Но думаю, тот, кто сейчас ведёт этот буксир, не разделяет твоих настроений. Он привычно ведёт буксир, поглядывает на тускло светящую приборную панель и думает о чём-то земном, и практичном.

— Ты полагаешь, он не замечает что его буксир, скользя по белой воде, входит туда, где белая полоса воды смешивается с белым небом. Растворяя реальность, отражая буксир в воде, и в небе, одновременно не позволяя рассудку понять, летит ли корабль по воде или плывёт по небу?

— Мне кажется, он думает о предстоящей работе или семье, или о том, что хорошо бы сейчас сесть выпить с друзьями, а не тащиться чёрт знает, куда на ночь глядя.

— А думаю, что, растворившись в тумане, он перестал ощущать себя принадлежащим чему то конкретному. Я думаю он плывёт как летучий Голландец разрезая пространство, преодолевая время и становясь частью чего-то большего, чего то, того что мы называем вселенной.

— Кто знает, может ты и права.

— Скажи, а ты меня любишь?

— Очень.

— А как очень?

— Так как никто никогда не любил.

— А почему ты мне не делаешь предложения?

— Я не думал, но если ты хочешь…

— Я не хочу … Просто мог бы об этом подумать.

— Я думал, но у нас сейчас так все хорошо. Как говориться конфетно — букетный период. Романтические свидания. Прогулки, робкие прикосновения. Долгие молчания глаза в глаза. Мы как будто две чайки, что парят там, где белое ночное небо смешивается с белой качающейся водой.

— Красиво, но мне хочется чего-то более осязаемого. Того где ты и я уже есть. С конкретными целями и задачами, а не романтикой.

— Да. — И он посмотрел на чёрную точку маленького буксира исчезающего в белом тумане надежд. — Думаю, ты права.

Что-то тонкое

При его приближении её глаза теплели и начинали лучиться. Она тянулась к нему и распускалась как цветок.

Он терялся при случайном прикосновении, краснел, становился неловким, и говорил глупости. Он пытался казаться мужественным, но в результате выглядел смешным.

Их обоих объединяло нечто тонкое не осязаемое. Что-то, что манило их друг к другу. Что-то, что выстраивало их мысли, и чувства в одном направлении. Благодаря этому, они могли подолгу стоять, друг против друга, держась за руки.

— У тебя очень нежные руки. — Сказала она. — А тогда, когда ты схватил меня за руку, мне они показались очень грубыми.

— А мне тогда твой голос показался визгливым и противным. — Ответил он.

— Противным?!

— А сейчас я понимаю, что более красивого голоса я никогда не слышал.

— Ты, тогда закричал, девушка вы забрызгали мне костюм — И схватил меня за руку. Наглец.

— Да ты выдернула руку, и велосипед упал и порвал тебе чулки.

— Я тогда готова была тебя убить. Удивительно как мы не подрались с тобой.

— Я бы не стал драться с женщиной.

— А потом ты чинил мой велосипед и долго извинялся за чулки. А я чистила твои брюки. А помнишь, как мы шли с тобой, ты катил мой велосипед, и солнце отражалось в лужах, переливаясь всеми цветами радуги.

— Потом мы долго стояли возле твоего дома рядом с цветами, которые выращивала твоя соседка.

— Да, ты бы видел её лицо, когда я вошла в подъезд с букетом из цветов, с её клумбы.

— А я всю ночь не мог уснуть. В ожидании, когда снова смогу увидеть тебя.

— И я полночи проревела от счастья на мамином плече.

— Да что-то было тогда в нас особенное.

— Что-то пронизывало, толкало на безрассудства.

— Что-то что наверно и называется счастьем.

— Да что-то, тонкое и неуловимое.

— Ладно, давай спать, завтра рано вставать.

— Ты ведёшь детей в школу.

— А ты забираешь.

И отвернувшись друг от друга, они заснули.

Сумма

Под мерно тикающими часами. На стене висела старая свадебная фотография. Она в белом платье с фатой и он в чёрном костюме. Они сидят рядом. Он держит её за руку.

— Как твоё давление? — Спросила она.

— Как у новорождённого. — Ответил он. — Погода ни к черту. Ноги крутит.

— Сядь, посиди. А то свалишься к приезду детей.

— В такую погоду они не приедут.

— Приедут, успокойся. А у меня голова сегодня как ватой набита. Ничего не соображаю.

— Вот и сядь, а то с утра крутишься как на танцполе.

— А как не крутиться, надо все приготовить.

— Да что готовить. Говорю, не приедут.

— Ну что заладил не приедут да не приедут. Как попугай ей богу. Совсем с тобой сладу нет вот уж действительно старый что малый.

— Ну и готовь себе. — Он отвернулся и стал смотреть на муху, ползающую по столу. Муха была большая с лиловыми глазами и широкими прозрачными крыльями. Она подползла к краю и уставилась своими глазами на него.

— Вот же сука — И он со всего размаху стукнул по ней рукой. Стол подпрыгнул, и тарелка с салатом полетела на пол. Муха, увернувшись от удара, направилась к рассыпанному по всему полу салату.

— Твою мать ты, что ж совсем сдурел, я его все утро готовила.

— А что эта гадина тут …

— Господи, какая у тебя тут ещё гадина?

— Да муха сука глазастая уставилась на меня как

— Господи муха ему помешала. Да что же я всю жизнь с тобой мучаюсь. Да что ты мне за наказание такое

— А ты не мучайся. Никто не заставляет. Иди вон, дверь открыта.

— Я иди? Да я то пойду. А что ж ты тут без меня делать то будешь. Ты ж борща себе налить не можешь. С мухами он тут воюет. Полководец хренов. Сидел вон бы уже тихо и не выступал.

— А ты мне рот не затыкай я и не таких обламывал.

— Ой, господи тоже мне об ломщик. Обломал, уже давно себе все. А туда же.

— А ты не очень то загибай. Я вон если надо ещё и не то могу.

Ой, Божичка, что ты там можешь полтора раза за год. Иди вон с мухами воюй. — Он отвернулся, губы надулись, глаза покрылись влажной плёнкой. Она подошла села рядом.

— Ну, прости. Я все утро его строгала там ещё работы невпроворот, а тут ты со своей мухой. Прости.

— А помнишь, я тебе сирень подарил?

— Помню, как не помнить. Такой букет. На весь дом запах был. А как ты мне предложение делал, помнишь.

— Да на колени встал, а пиджак то по швам и разошёлся.

— Ты потом весь вечер так и проходил. А как первенец то наш родился ты тогда всю ночь под роддомом простоял.

— Да.

— А как второй то заболел

— Да я тогда за доктором в район пешком пошёл.

— А помнишь, как я к маме уехала на три дня, а ты с ними остался.

— Не надо о грустном.

— Господи что тут творилось, когда я вернулась

— Ну ладно мы же потом все убрали

— Убрали, убрали… А знаешь, я ту сирень на всю жизнь запомнила. Ведь были букеты и до неё и после… Но этот букет я как сейчас помню. Как ты стоял с ним на коленях с разорванным по всей спине пиджаком, а глаза были потерянные и смотрели на меня как на единственную надежду. Я тогда сразу поняла, что все отходила в девках.

— Да чего только не было — Он взял её за руку. Они сидели напротив свадебной фотографии как два дерева, что посажены рядом. От прожитых вместе лет становясь только ближе.

Вселенная, которую ещё предстоит познать

Машина вырвалась из тьмы леса, и выкатила к морю. Она зависла в пустоте песчаных дюн, уткнувшись колёсами в прибрежную полосу. Небо было ещё светлым. Солнце тонуло в волнах, окрашивая всё вокруг красным. Как только машина замерла, она сбросила босоножки, выскочила из машины и понеслась за солнцем, утопая ногами в ещё тёплом песке. Она бежала, разбрасывая, ногами, золото песка. Ветер развивал её волосы, а солнце тонуло в красных волнах. Ну, вот оно скрылось, и она упала на колени, там, где жёлтые барханы, становятся синими, и обретают подвижность. Она протянула руки в след солнцу, и запела:

«Звезды с неба падают бисером

Я сижу на окне под звёздами

Жду удачу, удача близится,

Нависает удача гроздьями.

Жизнь на Марсе, смерть на Юпитере,

На луне есть лунные кратеры,

А Гагарина зря обидели-

Принесли похоронку матери»

Он вынул из багажника топор и берёзовые поленья. — Смотри, смотри какой закат. — Она бежала к нему, показывая туда, где солнце роняло свои последние лучи, погружаясь в красное волнующееся море. — Смотри это словно зарево от взлетающей ракеты. Она уходит в космос, а за ней столп огня. Мощно, да?

— Да. Где будем делать костёр?

— Не знаю. Вот скажи мне, как такое возможно, что бы взять и создать ракету? Это ж её придумать нужно было?! Ты только представь себе.

— Это только кажется не возможным. Но если знаешь, как устроен двигатель внутреннего сгорания, то остальное уже не так непостижимо.

— Ну, ты только подумай, это ж надо было додуматься, как это?!

— Человек этим занимался. Я разложу костёр здесь? Здесь не так ветрено.

— Да, но всё-таки. Это нужно было только об этом и думать?!

— И при том не одному поколению. Это труд многих. Есть будешь? — Топор вошёл в полено, и оно раскололось.

— Нет, банан съем. Всё-таки это потрясающе.

— Это да, труд не рядовой. — Тонкие щепки легли на газету, спичка зашипела, пламя вспыхнуло, и газета захрустела, охваченная пламенем.

— А мне кажется, здесь нужно было иметь особенный дар, дар создать, что-то не постижимое.

— Возможно. — Огонь охватил щепу и перекинулся на поленья. Они затрещали, разгораясь в сгущающихся сумерках.

— Скажи, а ты веришь, в связь между людьми? — Она смотрела как огонь, обхватывает все поленья, становясь с ними единым целым.

— Не знаю, как тебе сказать?

— Скажи как есть.

— Это сложный вопрос…

— Только без философии.

— Если просто, то да.

— То есть если с одним человеком, что то происходит, то другой это чувствует?!

— Да.

— А почему это не со всеми работает?

— В смысле?

— Ну, вот с кем-то там, — Она показала на огни. — Это не работает, а с тем, кто тебе знаком, на оборот? Вот с тобой, например.

— Я думаю, что между близкими людьми возникают тесные связи, через которые, они чувствуют друг друга. На этот вопрос хорошо ответил Экзюпери.

— В маленьком принце?

— Да, и не только в нём.

— А ты всё у него читал?

— Да.

— Всё, всё?

— Всё.

— Какой ты умный и начитанный.

— Да, нет, — Сказал он, ощущая свою значимость. — Не такой уж я, и начитанный.

— Начитанный, начитанный, вон, сколько всего знаешь.

— Ну, хорошо. — Берёзовые поленья стали красными, и раскалёнными, как закат. Свет от них падал ей на лицо, и оно мерцало его оттенками. Она сидела, погрузившись мыслями в тепло костра, и казалось, не о чём не думала. Он поправил полено, красная искра отлетела от него и погасла во тьме.

— А как ты думаешь, Гагарин знал, на, что идёт? Или он просто так любил летать, что не думал о том, что может не вернуться.

— Я думаю, он понимал, на, что идёт.

— И всё-таки пошёл? Почему?

— Может быть, он понимал, что это один из самых важных шагов для человечества, и, что он оказался в числе тех, кто может его сделать. Как ты думаешь, мог он отказаться от этого, ради сохранения своей жизни?

— Нет, я думаю, он был смелым человеком.

— Вот потому он и оказался там. — Она посмотрела на небо — Смотри сколько звёзд.

— Море звёзд. «Ночью, когда ты будешь смотреть на небо, ты увидишь мою звезду»

— Здорово сказал.

— Это не я.

— А кто?

— Экзюпери.

— Как он чувствовал небо. Ведь, что б так написать, нужно очень любить небо. Я думаю Гагарин, тоже очень любил небо. Потому и стал, первым человеком, ступившим на луну.

— Куда ступившим?

— На луну.

— Ты это где прочла?

— Нигде, это все знают.

— Я не знаю.

— Ну, вот есть хоть, что то, что ты не знаешь.

— Я хочу сказать, что никогда не слышал о том, что Гагарин был на луне.

— Вот, теперь и ты об этом знаешь.

— Послушай меня, только очень внимательно.

— Хорошо.

— Гагарин, никогда не был на луне.

— Ну, да, а кто там был?

— Там были Американцы.

— Да, ладно!

— Я не шучу, мне сейчас вовсе не до приколов. Я вообще не понимаю, как можно, прожить четверть жизни, и не знать таких знаковых вещей?

— А Гагарин тогда где был?

— Гагарин, был первым человеком, облетевшим земной шар, на космическом корабле.

— Что и всё?

— Тебе этого мало?

— Ну, мог бы хотя бы и на луну слетать. А так…

— Он стал для всего мира, тем, кто открыл дорогу в космос, всему человечеству. Он навсегда остался в памяти человечества первым человеком, облетевшим землю. Именно потому в песне поётся — «А Гагарина зря обидели, принесли похоронку матери» Потому что такие люди не умирают. Ты считаешь этого мало?! — Она отвернулась и стала смотреть туда, где в темноте шуршали волны о прибрежный песок. Ему стало не по себе, он подошёл и сел рядом.

— Ну, может, я и не знаю всего. Не всем же быть такими начитанными. Но зато, ты не знаешь, что вот здесь, — Она положила ладони себе на живот. — Сейчас, наш первый космонавт, впервые толкнул меня.

— Правда?! Можно мне, он потянул руку к её животу.

— Аккуратнее, с орбитой, она сейчас занята. — Она приложила его ладонь, к животу. — Вот здесь, чувствуешь?

— Да, такой маленький, но какой сильный.

— Может быть это она.

— Нет, что ты это он, так может толкать только настоящий мужчина.

— Много ты в этом понимаешь. Давай лучше послушаем. Ведь он сейчас с нами разговаривает.

Они сидели и слушали вселенную, в которой зарождалась новая, ещё не познанная ни кем жизнь. Угли костра светились теплом. Небо укрыло их тонким полотном, сотканным из звёздных нитей. А где то там, среди больших и малых созвездий, совершал свой первый полёт над землёй, Юрий Гагарин.

Лол, или осторожно, Лолита

Я подобрал её на дороге. Ночью. Шёл дождь. Она стояла вся мокрая и совершенно одна. Ей было лет пятнадцать, шестнадцать, не больше. Как я мог проехать мимо? Впрочем, я часто думаю, после всего, что произошло, если вернуть всё назад, остановился бы я ещё раз? Или проехал мимо? И когда я думаю об этом, я понимаю, что подобрал бы её снова.

Итак, ночь, дождь, пустынная улица и она, в спортивной куртке, короткой юбке, с дыркой на чулке и размазанной по лицу косметике. Я остановился, она посмотрела в окно.

— Куда? — Спросил я.

— Туда где сухо и тепло. — Ответила она.

— Понятно, садись — Она села, на переднее сидение. Её волосы, были как пылающий в ночи костёр. Всякий раз они вспыхивали в темноте, когда встречная машина освещала их светом фар. Несмотря на накладные ресницы, размазанную косметику, лицо у неё было абсолютно детским. Она была похожа на куклу, которую вытащили из воды — Сколько тебе?

— Не боись, уже можно.

— Что можно?

— Всё можно — Она достала сигареты.

— Здесь не курят.

— Я в окно.

— Не в окно, не за окно, нельзя.

— Ладно, всё равно промокла — Она выбросила сигарету за окно.

— Так куда тебя вести?

— Всё равно.

— Что значит всё равно.

— А то и значит, что всё равно? — Она повернулась ко мне, положив ногу на ногу, оголив ещё до конца не сформированные, но уже красивые стройные ноги — А вези меня сразу к себе.

— Куда?

— К себе, ты, что на ухо туговат? Или испугался?

— А дома тебя не хватятся?

— Нет дома. Ничего нет.

— Что значит, нет? А родители.

— В Египте родители.

— Как в Египте?

— Да так.

— А ты?

— А я здесь с тобой. Ну что возьмёшь к себе, или мне опять под дождь идти?

— Давай я тебя домой отвезу.

— Я ж говорю, нет дома.

— Как нет.

— Так, ключи я потеряла. Дверь не открыть.

— Значит надо ломать.

— Ага, там знаешь какая дверь.

— Что ж теперь на улице жить.

— Ничего, неделя осталась. Через неделю вернуться и откроют.

— Так тебе, что идти некуда?

— Ну, ты поражаешь своей сообразительностью.

— Ладно, поехали ко мне.

— Наконец то, созрел.

Я привёз её к себе. А что ещё мне оставалось? Выгнать её на улицу. В конце концов, ничего плохого я ей не сделаю. Поживёт недельку и домой. Всё ж лучше, чем на улице.

— Входи. Там ванна. Я сейчас найду тебе, что-нибудь сухое — Уже год как я жил один. Жена ушла от меня, оставив кучу своих вещей. Я не выбросил их только потому, что мне сложно было это сделать. Я вообще предпочитал не открывать дверцу её шкафа.

— Ух ты, а жена не заругает.

— Нет. Она теперь ругает другого.

— Так значит, ты свободен.

— Значит так.

— Я скоро.

— Есть хочешь?

— Да.

Я пошёл на кухню, и, проходя мимо ванны, увидел её в отражении зеркала. Она была тонкая и хрупкая, с распущенными волосами, и маленькой аккуратной грудью. Она стояла напротив зеркала, глядя на меня своими широко раскрытыми, по-детски наивными глазами. Я с силой толкнул дверь.

— Чёрт, ты что не закрыла её?

— У меня клаустрофобия, я боюсь замкнутых пространств.

— Нужно было хотя бы предупредить.

— А зачем? Ты, что никогда голых девушек не видел?

— Видел, но это не значит, что я хочу на тебя смотреть.

— А что во мне не так? — Она высунулась из-за двери.

— Да закрой ты эту чёртову дверь — Я отвернулся.

— Как скажешь. А вообще подобное поведение мужчины может обидеть девушку.

— Всё закрыли тему. Яичницу с помидорами будешь?

— Да. И что-нибудь выпить.

— Я не пью и тебе не позволю.

— Какие мы строгие.

— Какие есть. Алкоголь разрушает человеческий организм, к тому же женщины более склонны к алкоголизму, чем мужчины.

— И т. д., и т. п. Всё это я уже слышала в школе. Не надо мне повторять.

Она вошла на кухню в розовом халате жены. Халат был немного великоват, но от этого она приобретала в нём, особый шарм. Она сделала вид, что не заметила моего взгляда, и медленно, прошла к холодильнику.

— Сам не пьёшь, а вино держишь?

— Это на случай, для гостей.

— Тебе не кажется, что сегодня именно такой случай?

— Так, возьми себе сок и отойди от холодильника.

— Зануда.

— Спасибо. Ешь, садись — Я стал, есть, стараясь не смотреть на неё.

— Может ты, развлечёшь девушку умной беседой?

— Когда я ем, я глух и нем.

— Может, скажешь, как тебя зовут?

— Леонид Андреевич.

— Лёня, Лёня, Лёнечка — Она толкнула меня ногой.

— Так, не балуйся.

— А моё имя ты не хочешь узнать?

— Хорошо как твоё имя? — Я посмотрел на неё. Она была похожа на лисёнка. Маленький, чуть вздёрнутый носик. Тонкие губы, и открытые чистые глаза. Да ещё когда она смотрела на меня, она дрожала мелкой едва заметной дрожью. Точно ей холодно — Так как твоё имя?

— Лолита.

— Нет, только не это. Я спрашиваю как твоё настоящее имя?

— Меня, правда, так зовут. Но если тебе не нравиться можешь звать меня просто Лол.

— Лол?

— Да кукла есть такая.

— Хорошо, пусть будет Лол.

— Вкусно, Лол?

— Отвратительно. Ты совершенно не умеешь готовить. Но, я займусь этим. Мужчина должен хорошо питаться. Иначе, у него не будет сил, ухаживать за своей женщиной.

— Так, женщина. Поели и спать.

— Как ясно и просто.

— Ляжешь в маленькой комнате. Всё, спокойной ночи.

Я ушёл к себе и сел за компьютер. Минут через десять вошла она.

— Стучаться не учили?

— А, что тут было такого, что я никогда не видела.

— Я не знаю, что ты видела, а мне неприятно, когда ко мне входят без стука.

— Хорошо Лёнечка, я буду стучаться.

— Во, первых Леонид Андреевич, во вторых, почему ты не спишь?

— А ты?

— Не отвечай вопросом на вопрос.

— Мне страшно, можно я побуду с тобой?

— Ладно. Только не мешай.

— Я буду как мышка — Она села на диван и уставилась на меня. Только я привык к её взгляду, как снова услышал её голос — А почему от тебя ушла жена?

— Зачем тебе?

— Интересно, почему люди расходятся?

— Это сложный вопрос.

— Я пойму.

— Полюбила другого.

— Она красивая?

— Да.

— А кто красивее я или она?

— Это не соизмеримо.

— Почему?

— Потому, что ты красива по своему, а она по-своему. И вообще, пришла без спросу. Сиди тихо, а то выгоню — Некоторое время было тихо, потом я снова был вынужден отвечать на её вопросы.

— А ты любил её?

— Да.

— А сейчас, любишь?

— Не знаю, думаю да.

— Дура, она у тебя.

— Рано тебе ещё судить о таких вещах.

— Да. А везти меня, к себе, не рано?

— Я, что должен был бросить тебя на дороге под дождём?

— Скажи ещё, что привёз меня сюда из сострадания. Знаем мы таких гусей. Говорит о сострадании, а сам, аж подпрыгнул, когда увидел меня в халатике, жены, на голое тело.

— Так, встала и пошла в свою комнату.

— Щас, я не собака, что б команды выполнять.

— Тогда я уйду — Я встал.

— Ну, прости меня Лёнечка. Я больше не буду.

— Хорошо — Я снова сел за стол и начал работать. Сначала было тихо. Слышно было, как она сопела в тишине, потом я опять был вынужден оторваться от монитора.

— Лёнь…

— Леонид Андреевич.

— Скажи, а ты мог бы полюбить меня?

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что ты совсем не интересуешься мной. Неужели я такая некрасивая?

— Очень даже красивая, просто этот вопрос тебе лучше выяснять со своими сверстниками.

— Ты думаешь, я ещё маленькая? А у меня между прочим, уже всё было. И с мальчиками и девочками. Так что я уже вполне зрелая в этом вопросе. А если говорю с тобой, то это от того, что ты мне нравишься, и если ты захочешь — Она приспустила халат, оголив тёмную родинку на плече. Ты можешь стать ближе ко мне.

— Видишь, ли, это не происходит так быстро. Нельзя просто взять и броситься в объятия друг друга. Люди должны сначала, получше, узнать друг друга. А на это нужно время. И порой много времени.

— А сколько нужно времени.

— Не знаю, иногда на это уходят годы.

— Так долго?

— Зато отношения между людьми становятся настоящими. На всю жизнь.

— А у тебя с женой тоже так долго было?

— По всей видимости, недостаточно.

— Хорошо, давай, получше, узнаем друг друга.

— Согласен.

— Посиди со мной.

Я сел рядом. Она положила мне голову на колени и заснула. Я боялся побеспокоить её, и сидел, не шевелясь, стараясь её не разбудить. Пока не заснул тоже.

— К утру у меня болела спина. Было очень неудобно спать в полу-сидячем положении. Зато меня ждал королевский завтрак.

— Вставай, соня.

— Что случилось.

— Случилось утро нового дня. Теперь твоя жизнь в надёжных руках и я не позволю тебе начать день натощак.

— У меня сегодня выходной.

— Отлично, значит, проведём его вместе.

— Как вместе?

— Так, вместе. Умываться и за стол.

— Ты не была в прошлой жизни, сержантом в армии?

— Я в этой жизни была помощницей вожатой в лагере.

— Тогда встаю, поскольку другой альтернативы, для себя не вижу.

Я привёл себя в порядок и пришёл на кухню. Она сидела за столом и ждала меня.

— Садись, ешь.

— Что это?

— Пророщенная пшеница с морковью.

— Я не ем такое.

— Теперь ешь. Это здоровое питание. А тебе нужно быть сильным, что бы…

— Да, да я помню, что бы ухаживать за своей женщиной. Где ты это всё взяла?

— В магазине здоровое питание, пока ты спал.

— Я должен тебе деньги за всё это — Я потянулся к сумке.

— Нет, это куплено на твои деньги.

— Как, на мои деньги.

— Я взяла их у тебя в сумке.

— То, есть, как это ты взяла у меня деньги? Просто влезла ко мне в сумку и взяла?

— Конечно, ты мужчина, ты зарабатываешь, а я женщина я занимаюсь домом. Должна же я была приготовить тебе завтрак.

— Ты понимаешь, что нельзя без спроса лезть в чужую сумку?

— Не могла же я будить тебя из-за такого пустяка. И потом, что значит чужую? Разве я не твоя женщина? Разве у нас не должно быть общего бюджета?

— Слушай меня внимательно. Это, моя сумка. И ни кто кроме меня не имеет право совать в неё свой нос. Ты поняла?! И вообще кто тебе сказал, что ты моя женщина?

— Ты, разве не ты мне вчера сказал, что нам нужно время. Что бы наши отношения стали настоящими. Ну, а к сумке твоей я больше не подойду. И вот ещё, это чек, а сдача в сумке. Пересчитай, а то ещё скажешь, что я тебя обокрала.

Она заплакала и выбежала из кухни. Я понял, что перегнул. В конце то концов, она просто хотела накормить меня, а где ещё ей было взять деньги. Не красть же продукты в супермаркете. Я пошёл за ней.

— Ну, прости меня. Просто я уже довольно, долго живу один, и отвык от таких отношений. Давай попробуем сначала? Дай мне ещё шанс.

— Хорошо, но ты должен будешь съесть всё до конца. И попробуй сказать, что тебе не понравилось.

— Да я ещё добавки попрошу.

— И посуда на тебе. У меня маникюр, я не могу мыть тарелки.

— Ну, против такого обстоятельства не пойдёшь.

После завтрака мы поехали в зоопарк. Всю дорогу она держала меня под руку. И вид у неё был такой важный, будто она была участником некого таинства, доступного только посвящённым в него. И только когда мы вошли в зоопарк, она снова стала обычной девчонкой, которая носилась от вольера к вольеру и кричала мне, — Смотри, смотри какие они.

Потом мы ели мороженое. Пили коктейль. А потом пришли в кино. Она потребовала, что бы я непременно взял билеты в последний ряд. Когда я спросил зачем, ведь там будет плохо видно, она таинственно улыбнулась и сказала, а ты, что собираешься смотреть на экран.

Мы сидели одни в последнем ряду. В полупустом зале. И я не знал, что мне сделать, что бы избежать того, зачем, обычно ходят в кино девчонки и мальчишки её возраста. Впрочем, это был дневной сеанс, и показывали Гарри Поттера. Оторвать её от экрана не смогла бы ни какая сила. Лишь изредка она прижималась ко мне, когда на экране возникал Волендемор. Всё же остальное время она смотрела с таким увлечением, что исчезни я из зала, она бы не заметила этого.

— Знаешь, — Сказала она мне, когда мы вышли из кинотеатра — Этот Гари Поттер, удивительный, правда.

— Да.

— Он такой же, как ты, Умный, красивый и обходительный. Вы даже похожи с ним внешне, только тебе не хватает очков. А давай купим тебе очки.

— Зачем, я прекрасно вижу и без них.

— Ну, нет, очки носят не для зрения.

— А для чего?

— Для того, что бы выглядеть, умным, немного рассеянным и беззащитным, когда очки снимают.

— Нет, давай всё-таки обойдёмся без очков.

— Что ж, ты мне нравишься и без очков.

— Вот и хорошо.

— Слушай, а пригласи меня в ресторан.

— Нет.

— Почему? У тебя нет денег?

— Дело не в деньгах.

— А в чём?

— Видишь ли, девушек твоего возраста не водят по ресторанам.

— Почему?

— Ну…

— Ты боишься, что тебя обвинят в растлении несовершеннолетней?

— Что ты несёшь? Ничего я не боюсь. Где ты таких слов набралась?

— В школе проходили. Но ты не бойся, мы скажем, что я твоя дочь, и, что у меня сегодня день рождения.

— Нет, не стоит врать. Это неправильно.

— А если у меня сегодня, правда, день рождение?

— Нет.

— Ты не веришь мне?

— И сколько тебе?

— Неприлично задавать женщинам подобный вопрос. Но я скажу, мне семнадцать.

— Тебе семнадцать?

— Ты сомневаешься? А как же доверие друг, другу, ведь без него не построишь отношения.

— Ну, что ж это меняет дело. Пошли.

Мы заехали домой. Лол, одела, вечернее платье, жены, с открытым декольте, я костюм и в таком виде мы пришли в ресторан. Она шла с гордо поднятой головой, держа меня под руку. Она была безумно хороша в этом платье. А у меня было ощущения, что я обокрал кого то. И сейчас меня схватят за руку и закричат — Держите его. Мне казалось, что все смотрят на меня осуждающе. И когда мы делали заказ, официант подмигнул мне, и спросил — Что будет пить дама? Сок оборвал его я.

— И бокал шампанского — Сказала она.

— Для меня — Ответил я.

— Милый, ты же не пьёшь?

— Сегодня такой день, что я не могу себе отказать.

— Тогда два бокала — Сказала она, улыбнувшись так, что я понял, что проиграл этот раунд.

— Что ты делаешь — Зашипел я, когда официант удалился — Ты не будешь его пить.

— Конечно, милый, мы будем смотреть на него.

— Какого чёрта, и прекрати меня так называть.

— Как?

— Милый.

— Хорошо милый, только не злись — Официант принёс шампанское и, наклонившись ко мне, прошептал — У нас есть уютные номера на втором этаже. Не хотите.

— Нет, чёрт возьми. У моей дочери, сегодня день рождение, ей исполнилось семнадцать лет. Мы хотим просто его отметить, в тесном, семейном кругу. А вы лезете к нам со своими грязными намёками — Я сказал это так громко, что люди из-за соседних столиков посмотрели в нашу сторону.

— Ты слишком напряжён — Сказала она, когда официант отошёл — Выпей тебе станет легче. В конце, концов, мне исполнилось семнадцать. А при некоторых обстоятельствах, в этом возрасте можно официально вступать в брак. Она стукнула свой бокал, о мой, и отпила. У меня просто не осталось другого выхода. Не мог же я силой забрать у неё бокал.

Мы ужинали, и пили шампанское. Вскоре мне действительно стало легче. Мир вокруг меня уже не был столь враждебен. Я почувствовал, какую то свободу и даже начал шутить. Она смеялась и смотрела на меня своими чистыми как небо глазами. И мне было хорошо. Когда мы танцевали, она прижималась ко мне, и я слышал, как стучало её сердце.

Потом, когда мы вернулись домой, я потянулся рукой к выключателю.

— Нет, только не зажигай свет — Она посмотрела на меня. И я увидел, как свет с улицы, отражается в её наполненных нежностью глазах. Обними меня, пожалуйста.

— Я обнял её.

— Мне очень хорошо с тобой. Поцелуй меня — Её лицо было так близко, что я не мог не заметить её мелкой дрожи. Тонкие губы потянулись ко мне, и я почувствовал их аромат. Они пахли, так как пахнут первые ягоды земляники. И на вкус они оказались такими же свежими, и сладкими, как эта спелая, сочная, лесная ягода — Я хочу сегодня, стать твоей.

— Нет.

— Почему.

— Я не могу.

— Что останавливает тебя.

— Так нельзя.

— Как нельзя?

— Так — Я не знал, что ответить ей. Голова моя кружилась. Я чувствовал её тепло, её дрожь во всём теле. Я ощущал её дыхание на своей шее. Казалось ещё чуть, чуть и я полечу в её объятия навсегда и бесповоротно. Как вдруг эта мысль. Она вспыхнула в моей голове. Как вспыхивают фары, вылетевшего на в стречку автомобиля. — А, Что потом? Что будет потом, когда мы проснёмся с утра? — Мне стало страшно от этой мысли. Потому, что я не видел ответа. Я оттолкнул её — Нет. Нельзя. Мы не можем быть вместе.

— Почему?

— Потому, что… потому, что мы ещё не достаточно узнали друг друга.

— Ты лжёшь мне. Ты просто испугался. Ты струсил, я видела, как забегали твои глазки. Ты просто боишься будущего. Ты боишься настоящих отношений.

— Нет, Я ничего не боюсь.

— Да, поэтому, твой шкаф до сих пор завален её шмотками? Ты боишься признаться себе в том, что её давно нет. И что ты больше не нужен ей. Ты прячешься за тем, что лежит за дверцей этого шкафа — Она открыла его и вывалила всю её одежду — Смотри, вот то, чем ты живёшь. Ты живёшь иллюзией. Тебе приятно думать, что она с тобой. Потому ты до сих пор не освободил этот шкаф. Ты никогда не освободишь его. Ты сгниёшь вместе с её вещами. Как гниёт то, что уже никому не нужно.

Замолчи — Я ударил её, она вспыхнула, и бросилась из квартиры. Некоторое время, я стоял, не понимая, что произошло. Потом я посмотрел на черноту ночи за окном, и мне стало страшно за Лолиту. Я бросился на улицу. До утра я бегал по пустым улицам, в надежде найти её, пока обессиленный, не вернулся домой. Я не знал где и как искать её. И тут мне пришла в голову гениальная мысль. Я взял краску и написал под домом, крупными буквами — Лол, ты нужна мне. Вернись, пожалуйста. Она пришла едва расцвело.

— Где ты была? Я волновался за тебя.

— Напрасно, я была этажом выше. Я сидела на подоконнике. А когда расцвело, я прочла твоё послание мне. Зачем я тебе?

— Помоги мне избавиться от всего этого? — Я показал на вещи жены.

— Хорошо.

Мы выбросили все её вещи, и обессиленные бессонной ночью, уснули. Она спала рядом, и я чувствовал её дыхание на своём плече. Я чувствовал покой. Такой покой который не чувствовал уже давно.

Когда мы проснулись, солнце уже было высоко.

— Я хочу, засыпать и просыпаться рядом с тобой всегда — Сказала она мне.

— Смотри, какое солнце.

— А поехали сегодня за город.

— Тогда встаём, приводим себя в порядок и в путь.

Она пошла в ванну, а я включил телевизор и поставил чайник. Я уже хотел выйти из кухни. Когда на экране увидел, Лол. Вернее её фотографию. Далее там сообщалось, что шестнадцатилетняя Лолита Скворцова сбежала из дома три дня назад. И всех кто знает, что, либо о ней, просят сообщить по ниже, указанным телефонам. Далее показали маму Лолиты. Она плакала и просила её вернуться. Я набрал номер, и назвал свой адрес. Она вышла из ванны, замотавшись в полотенце. Она подошла ко мне, и потянулась губами к моему лицу.

— Нет — Я отстранил её.

— Почему?

— Ты врала мне.

— Что?

— Ты врала мне всё это время.

— Что ты несёшь?

— У тебя не было вчера дня рождения. Тебе шестнадцать лет. Три дня назад ты сбежала из дома. Твои родители не в Египте, и ты не теряла ключи от квартиры. Тебя ищет мама. Лолита Скворцова. Только, что твоё фото показывали в новостях.

— И что? А может у меня были причины сбежать из дома. Может там меня…

— Только не надо нового вранья.

— А какая разница, шестнадцать мне или семнадцать? Всего лишь год, разве это можно назвать враньём. И разве ты сам, не врал себе, с тех пор как ушла твоя жена?

— Хватит.

— Пожалуйста, не гони меня. Я люблю, тебя. Мне никогда и не с кем, не было так хорошо, как с тобой. А ведь и тебе тоже. Разве не так? И неужели счастье двух, любящих сердец не стоит маленькой, совсем небольшой выдумки, я даже не называю это враньём. Пожалуйста.

— Я позвонил, сейчас за тобой приедут.

— Зачем, что ты наделал? Ты разрушил всё. Я ненавижу тебя. Я сейчас оденусь и уйду.

— Нет. Я не пущу тебя — Я втолкнул её в комнату, и запер дверь.

Я до сих пор не знаю, правильно ли я тогда поступил. Но ведь я не мог просто отпустить её. Тогда бы она снова оказалась на улице. И кто знает, куда она могла попасть. Но и запирать её я не имел никакого права. Почему я это сделал? Наверно потому, что, за последние сутки, между нами столько всего произошло, что, несмотря на её ложь, я не мог допустить, что бы она оказалась на улице.

В дверь постучали. Я открыл, там стояли сотрудники внутренних дел. Я впустил их. Провёл к комнате, открыл дверь, и мы вошли. Лолита раздетая, лежала на кровати. Она привязала свои руки моим ремнём к спинке кровати. Зачем она это сделала? Думаю не трудно понять.

Меня забрали. Три месяца, разбирательств. Три месяца я провёл в следственном изоляторе. Это была не лёгкая страница моей жизни. Тем не менее, и её, однажды перевернули. Лолита призналась, что сама привязала себя к кровати. Медицинские анализы и работа психологов, всё это подтверждало мою невиновность. В конце, концов, я вышел на свободу.

Я стал жить дальше, стараясь не думать о том, что произошло. Пока однажды, знакомый голос не остановил меня на улице.

— Лёнь. Лёня. Привет. — Лолита стояла возле моего подъезда.

— До свидания.

— Да постой же ты. Я виновата, прости.

— Простил уже. Всё.

— Ну, подожди.

— Чего тебе?

— Когда прощают, то не смотрят в сторону.

— А куда смотрят?

— В глаза друг другу.

— Всё хватит, никаких больше глаз. Они очень дорого мне обходятся.

— Ну, прости меня, я была идиоткой. Меня расстрелять надо за это.

— Выпороть тебя надо как следует.

— А хочешь, ударь меня.

— Не хочу.

— Хорошо, тогда просто поверь мне, что я действительно раскаиваюсь — Она посмотрела на меня. Я увидел слёзы в её глазах.

— Хорошо. Я не сержусь. Забудем.

— А знаешь, к нам в класс пришёл новый мальчик. Он очень похож на тебя. И он мне очень нравиться. Я хочу вас познакомить.

— Зачем?

— Мне интересно твоё мнение.

— Ладно. Приходите завтра в семь.

— Спасибо. Мы придём.

Она ушла, а я подумал, что как бы там ни было, но благодаря Лолите, я избавился от многих своих иллюзий. Она просто взяла, и перевернула всю мою жизнь. И думаю, я должен быть благодарен ей за это.

Доктор Ершов

Дачный поезд медленно подошёл к серой покрытой листвой бетонной полосе и стал, так, будто силы его кончились, он дёрнулся и выдохнул в прозрачный осенний воздух запах угля горевшего в топке титана. Я был единственным кто вышел на этой станции.

— Добрый день. Вы Ершов, наш новый врач?

— Да.

— А я Бубенцов. Директор начальной школы. Мне поручили встретить вас и организовать ночлег.

— Очень приятно.

— Вы один?

— Да.

— Хорошо. Пойдёмте в машину, здесь не далеко всего три километра.

Машина шла по гравийке. За окном тянулось поле жёлтой высохшей травы. Изредка попадались небольшие деревья. Всё вокруг было тихим и недвижным. Природа замерла перед грядущей зимой.

— Здесь не так грустно как кажется. Погодите, весной, когда всё расцветёт, будет совсем другая картина. Вы наверно привыкли к городу к его, так сказать дарам цивилизации.

— Нет, я не разбалован комфортом.

— Тогда вам у нас понравиться.

Мы подъехали к дому, выложенному из старого красного кирпича. Навстречу нам вышла женщина.

— Это моя жена, Алла. Знакомьтесь. Ершов…

— Евгений.

— Евгений Ершов наш новый врач.

— Очень приятно. Алла учительница местной начальной школы, и по совместительству жена директора начальной школы. Скажите Евгений, а вы по крышам лазить любите?

— По крышам…

— Она шутит. Проходите, располагайтесь. Сейчас будем ужинать.

Мы сидели за столом. В печи трещал уголь. Мне было тепло и хорошо с ними.

— Хорошо тут у вас уютно.

— Да это всё жена, её рук дело.

— Вы кушайте, или вам не по вкусу?

— Спасибо всё очень вкусно. — Загудел поезд. — Поезд гудит?

— Станция рядом, слышно.

— Беспокоит?

— Нет. Напротив. Я люблю поезда. Вот сейчас, девятичасовой прошёл. Они тут не останавливаются, но гудят когда проходят. И потом в нашу тишь и размеренность они вносят жизнь, движение. Не дают совсем раствориться в этом тумане жизни. Я сам иногда, люблю ходить на станцию. Приду, сяду на перроне и смотрю, как они проносятся мимо. А за окошками вагонов, кипит жизнь, едут люди. У всех своя цель. Своя судьба. Но все они сидят в одном поезде и несутся куда-то мимо маленькой затерянной в бескрайних полях станции. И вы знаете, ведь, по сути, их вагон эта такая же маленькая, затерянная в пространстве станция, которая несётся неведомо откуда и куда. Вот так посижу и возвращаюсь домой наполненный до самых краёв, чем-то новым, тем чего нет у нас.

— Это как в театр сходить.

— Да именно, хороший пример. Ну, а вы? Чем дышите. Что вас занесло в нашу глушь.

— Жажда деятельности, свершений, если хотите громкого слова.

— А в городе, что нет такой возможности?

— В городе? Город пропал. Он сварился в собственном соку. Люди обесценились, их интересуют только деньги и развлечения. Заработал и в клуб, ресторан или ещё куда хуже. Тоска. Люди с жиру бросаются в крайности. Всё доступно, любовь, развлечения, что душе угодно. А душе хочется чего то настоящего. Ей хочется чувствовать себя нужной. Вот возьмите мою работу в городе. Сезонный грипп, ОРЗ и в обратном порядке. ОРЗ и гриб. А между ними старушки, которым скучно сидеть дома, вот они и ходят по поликлиникам. Скучно. А здесь свобода, простор, настоящие люди, живые, не поддельные, какие есть.

— Да, какие есть. И ничего с этим не поделаешь. Давайте-ка выпьем. (Выпивают)

— А вы к нам надолго? — Спросила меня Алла.

— Настолько, насколько потребует мой долг врача.

— Это хорошо. А то прежний доктор, Был у нас философом. На жизнь смотрел созерцательно. «Болезни говорил он это естественный природный отбор. А медицина против природы это всё равно, что муравей против асфальтоукладчика Он не лечил, а отправлял в район.

— А что Алла, в чём-то он был прав. Знаете в нашем краю не стать философом, созерцателем, человек с образованием просто не сможет. — Сказал Бубенцов.

— Да и созерцал всё больше — Возразила Алла.

— Так всё, об ушедщих либо хорошее, либо ничего. — Закончил Бубенцов.

— А что с ним случилось? — Спросил я.

— Сошёл с ума. — Сказала Алла.

— Однажды ночью залез на крышу амбулатории и стал выть на луну. — Сказал Бубенцов.

— С пожарными его снимали. — Сказала Алла.

— Да, а всему виной это дело — Заметил Бубенцов.

— Думать надо было меньше, и всё бы было как у людей. — Сказала Алла.

— Нomo sapiens. И ничего тут не поделаешь. Впрочем, зимой тут, когда заметёт такая тоска, что хоть волком вой. — Заключил Бубенцов.

— А вы не женаты? — Спросила Алла.

— Да недавно женился. Она приедет, когда обустроюсь.

— Не мучай гостя, он устал. Мы приготовили вам комнату, а завтра разберёмся с вашей квартирой и амбулаторией. — Закрыл тему Бубенцов.

— Спасибо вам, признаться честно устал. А после такого ужина хочется только одного, укутаться в одеяло и забыться до утра.

— Ну, что ж не будем вам мешать. Ложитесь, отдыхайте. Спокойной ночи.

— И вам спокойной.

Я лёг, а в коридоре ещё некоторое время шептались. Потом всё смолкло, и я уснул сном праведного младенца.

Мой будущий читатель. Я решил, что как только займусь настоящим делом. Стану записывать всё, что касается жизни, и трудовых будней сельского врача. Поскольку верю, что мой опыт будет полезен последующим поколениям сельских врачей.

Итак, в моём ведомстве шесть небольших деревень. Расположены они друг от друга в семи восьми километрах. Так, что помотаться между ними мне придётся. Что собственно меня воодушевляет, ибо сидячая работа не для меня. Посёлок, в котором была амбулатория, небольшой, находиться в трёх километрах от железнодорожной станции. Два раза в неделю сюда ходит дачный поезд. Есть машина в моём распоряжении, Это старая нива, но вполне в сносном состоянии. Впрочем, в осеннее время дороги здесь такие, что доехать до района нельзя даже на ниве. И потому в крайних случаях можно вызвать поезд, для транспортировки больного. Население малочисленное. Занимаются сельским хозяйством, охотой, животноводством. Есть школа, правда только начальное отделение и очень небольшое. Собственно говоря, пара, радушно приютившая меня на ночь, там и работает. Есть ещё небольшой клуб, и магазин. Из всех людей имеющих тут высшее образование это я, мои друзья Бубенцовы, пара учителей, да ещё руководитель поселкового совета.

Квартира у меня холостая, но хорошая, амбулатория рядом. В штате, врач и медсестра, она же и уборщица. Женщина двадцати восьми лет. Она не отличалась особой красотой, как мне тогда показалось, но аккуратная. Дело своё знает. Говорят, у предыдущего доктора был с ней роман. Слабо вериться, она не похожа на тех, кто любит погулять. Впрочем, я об этом не задумывался. Дел было много, и дела были запущенны. Первое время люди приходили больше не по болезням, а познакомиться, да на нового доктора посмотреть.

— Доброго здоровья вам. Я Алексеич, живу недалече. Так вот думаю, дай зайду так сказать поздоровкаюсь — И Алексееч поставил на стол бутылку с мутной жидкостью.

— Это что? Анализы?

— Нет, доктор это за знакомство первачок. Ну, у нас так принято.

— Так, вот, что забирайте вы свой первачок и давайте отсюда.

— Шо, не пьёте. Вот дура, а я говорил своей бабе, шо, мол, человек интеллигентный, не пьёт, а ты ему первача. Ну, может тогда, так дадите.

— Что вам дать?

— Ну, так это не мне это бабе моей. Голова у ней болит. Ей бы, эта таблеток каких.

— А что она сама не пришла?

— Так у неё же это хозяйство, корова, цыплята некогда ей.

— Ладно, вот возьмите таблетку ибупрофена и в следующий раз пусть сама приходит.

— Так, и я ей то же говорил. Ну, бабу ж разве переубедишь. Ну, ладно, будь те здоровы. А может всё-таки за знакомство.

— Идите отсюда.

— Всё ухожу, а это я вам тут поставлю для дезинфекции, а то, как то не по-людски.

— Я вам поставлю, забирайте и идите отсюда.

Потом вошла баба в цветастом платке и с большой корзиной в руках.

— Доброго, вам здоровьишка.

— Здравствуйте. На что жалуетесь?

— Ой, горе у меня…

— Что случилось?

— Милая моя, ненаглядная, захворала.

— Где она?

— Да где же ей быть дома конечно.

— Она, что сама не может ходить?

— Да бог с вами — И она перекрестилась — Ходит, слава богу.

— Так что ж вы её не привели.

— А что надо было?

— Нет, я так не могу с вами. Ну, если заболела надо вести я же её осмотреть должен.

— Так это я могу, я сейчас.

— Давайте ведите уже её.

— Я сейчас, я тут рядом. А это я вам тут поставлю — И она поставила корзину.

— Что это?

— Яички свежие, сало, картошечка…

— Зачем?

— Ну, так это, за труд.

— Так забирайте свою корзину и ведите больную.

— Ага, я сейчас — Дверь скрипнула и она исчезла. Корзина осталась стоять на полу.

Вошёл мужик, большой, красный как рак. Комната наполнилась свежим перегаром. Он сел, стул скрипнул под ним. Кепка легла на колено.

— Доктор, давайте мне больничный с сохранением заработной платы.

— Что с вами?

— Заболел.

— Чем вы больны?

— У меня профессиональное выгорание.

— Что у вас?

— Выгорание на почве моей профессии.

— А кем вы работаете?

— В строй бригаде я на все руки мастер. Где подштукатурить, где забор поправить, а сегодня на ферме будем бетон заливать, а у меня на него аллергия.

— И давно у вас на бетон аллергия?

— Да вот со вчерашнего дня. Баньку куму подправил, опробовали мы её…

— И как банька?

— Отменная банька. Кажду косточку пробирает.

— А с аллергией что?

— Так вот я и говорю. Вчера значит, мы её так это хорошо опробовали, что сегодня встал, чувствую аллергия у меня во всём теле…

— На бетон?

— На бетон.

— А перегаром от вас, почему несёт

— Ну, так это я утром, когда понял, что аллергия, я первым делом лечится. Она же понимаете у нас здесь от всех болезней.

— Особенно от аллергии?

— От аллергии первое средство.

— Хорошо, как вас звать?

— Семён.

— Имя, отчество?

— Семён Семёнович Лопатин.

— Сейчас я вам выпишу больничный. Подождите на улице.

Он вышел, а я взял лист бумаги и написал. «Бригадиру строй бригады. Работник Семён Семёнович Лопатин, абсолютно пьян, то есть, в самую зю-зю. Допуск к работе на ваше усмотрение. Доктор Ершов»

Дверь открылась, и в комнату вошёл большой рыжий петух — В след за ним заглянула женщина — Господи, худой то какой?

— Это, ваш? — Я показал на петуха.

— Не-а, ваш. Вы, это, в супчик его. Очень хороший будет. А то совсем вы худой. Вам кушать лучше надо. А то мы так без доктора останемся, а нам без вас никак нельзя.

Дверь закрылась и она исчезла. Во дворе замычала корова. Я вышел.

— Куда вы её?

— Так ведь вы сами сказали привести больную сюда.

— А что ж вы не сказали, что это корова?

— А какая разница?

— Что значит, какая разница? Ведите её к ветеринару.

— А у нас нет ветеринара. Посмотрите, а? Одна она у нас, кормилица.

— Ладно, сейчас.

— Недоглядела я, дура. Кукурузу оставила во дворе. А она и наелась.

— Масло растительное давайте.

— А оно у вас там в корзинке. Несите, закупорка у неё. Хорошо, что не в нижней части. А то бы без ветеринара не обойтись. — Я освободил пищевод любительнице кукурузы. Всё. Забирайте вашу бурёнку.

— Дай вам бог здоровья. А то нам тут без коровы ну никак нельзя. Я вам вечером молочка принесу свежего.

— Не надо, и корзину заберите.

— Ага, заберу.

Она взяла корову и ушла. Я вошёл в амбулаторию. На столе сидел петух, на полу стояла корзина. А в коридоре литр первача. Что ж начало положено.

Жизнь сельского врача, оказалась не такой романтичной, как мне представлялась. Ездить приходилось в любую погоду и время суток. Рабочий день мой растянулся до двадцати четырёх часов в сутки. Кругом была грязь и болезни. Процветал алкоголизм. Отравления некачественным алкоголем были самыми частыми обращениями ко мне. Я стал уставать, появилась апатия. Я всё чаще вспоминал спокойную работу в поликлинике. Когда отработав смену, я шёл в кино или в бар. Теперь же я мечтал только о том, что бы ночью меня не подняли и не потащили к чёрту на кулички. Жена написала мне, что встретила другого и остаётся работать в городе. Я стал выпивать. Стали появляться мысли бросить всё и вернуться в город. Единственным развлечением моим это были посиделки у Бубенцовых. Когда выпадало свободное время, я шёл к ним, и мы душевно проводили время. Говорили об искусстве, философии, Алла пела нам под гитару. У неё чудный голос, и я слушал её со слезами на глазах.

Потом я возвращался домой. Отпускал Наташу, медсестру, я просил её за небольшую плату протапливать дом к моему возвращению. Женщина она была молчаливая и послушная. Понимала меня с первого взгляда. Работу свою делала безукоризненно. Я был доволен её работой и никогда не думал о ней как о женщине. Я отпускал её и ложился спать.

А в тот вечер, вернувшись от Бубенцовых, я был словно во сне. Я не знаю, что это было. Толи усталость, толи спиртное на меня так подействовало. Может быть, отсутствие женщины в последние четыре месяца сказалось на мне. Но вернувшись в тот вечер, домой, я стал смотреть на Наташу по-другому. Я впервые заметил её широкие бёдра и довольно большую округлую грудь. Она поняла меня, поняла, по-моему, взгляду. Я подошёл к ней и обнял её. В голову ударил запах. Дурманящий запах женщины. Который я успел забыть за четыре месяца тяжёлого труда.

Наташа ушла рано утром. Я же встал, привёл себя в порядок, и отправился в амбулаторию. Сказать, что бы я сожалел, о случившимся нет. Я об это даже не думал. Но с того вечера, жизнь моя стала похожа на дурной сон. Я полностью потерял интерес к окружающему. Работа стала тяготить меня. Больные раздражали. Я стал нетерпимым. Мог сорваться из-за пустяка. Наташу я сделал своей любовницей и злился за это на неё. Она молча выносила мои оскорбления, и брала на себя большую часть работы нашей амбулатории. И вы знаете, если впоследствии, когда либо, мне было стыдно, так это за то, как я вёл себя с Наташей. Теперь страшно даже подумать, чем бы это всё могло закончиться.

Однажды утром, подходя к амбулатории, я вдруг посмотрел на засыпанную снегом крышу. Что-то не хорошее проползло у меня по спине. Огромная белая луна висела на сером небе прямо над крышей амбулатории. Я вспомнил доктора. И мне стало не по себе. Бежать — подумал я — не медленно с первым же поездом.

Вечером я объявил о своём решении Бубенцовым. Алла расстроилась, а муж её отнёсся к моему решению философски. Он давно уже замечал во мне перемену и боялся за меня. Я попросил Наташу не топить больше мне, и вернулся в холодный дом, ночью было холодно. Я не смог затопить печь и лёг так. Утром, я собрался и попросил Бубенцова отвести меня на станцию. Я попрощался с Аллой, и мы поехали.

Уже у самого поезда, к нам подбежал мужчина. Он просил помочь. Его десятилетний сын в пятнадцати километрах от нас очень плох. Температура за сорок. Мы сели в его машину заехали в амбулаторию, я взял всё необходимое и поехал к нему.

По всем признакам у него была пневмония. Я начал колоть ему антибиотики. Три дня борьбы с недугом. Три дня я просидел с мальчиком. Три дня я был в состоянии высочайшего напряжения. Эти три дня перевернули всё моё представление о жизни. Никогда до этого я не чувствовал ничего подобного. Я был нужен этому мальчику больше чем самому себе. И это давало мне стимул жить. Жить для того, что бы сражаться с невидимым мне врагом. И вы знаете, именно в эти три дня я родился как врач, вы меня понимаете? В эти три дня я осознал, зачем я надел белый халат. Я надел его, чтобы спасать жизни людей. Я как солдат на передовой. Который должен стоять до последнего. И я поклялся, что не сниму халат, пока я жив. Простите за высокий слог, но для меня эти три дня стали точкой отсчёта моей врачебной практики.

На четвёртый день наступило улучшение. Меня сменила Наташа. Домой я вернулся с высокой температурой. По-видимому, ночь, проведённая в нетопленном доме, дала о себе знать. Неделю меня трясло. Я бредил. Временами я видел жену. Я бежал по заснеженному полю за уходящим поездом. Я падал и задыхался. Метель засыпала меня. Я пытался кричать, но изо рта выходил только белый, беззвучный крик. Когда я пришёл в себя, рядом со мной сидела Наташа. Луч солнца падал на её каштановые волосы, она сидела рядом, и мне было хорошо. Может быть, в первый раз за несколько последних месяцев.

Я быстро поправлялся. Меня навещали Бубенцовы. Люди несли мне травы, молоко, мёд. Наташа то и дело передавала мне от них приветы и пожелания скорейшего выздоровления. Когда я совсем окреп. Ко-мне пришёл Бубенцов.

— Ну, я смотрю вы совсем молодцом. Когда думаете ехать?

— На днях.

— Что ж приду проводить.

— Приходите, и приносите список, что вам привести из города.

— Что?

— Да еду в город, нужны лекарства, хочу провести прививочную компанию. Болезни нужно предупреждать.

— Так значит, остаётесь?

— А вы думали, что избавились от меня? Я вам ещё надоем.

Да, я не уехал. Да и как я мог уехать. После всего, что со мной произошло. Работы здесь много, это правда. Тяжело. Не каждый выдержит. Но уж если устоит, то никакие трудности не будут ему страшны. Ведь, вы понимаете, это как прививка. Сначала, может потемпературить. Зато потом, когда прийдёт настоящая болезнь, организм будет готов к встречи с ней.

Наташа, стала моей женой. Теперь мы вместе работаем, и вместе бываем у Бубенцовых. Да, ещё в свободное время учу китайский. Нет, я не собираюсь в Китай. Просто это лучшая разгрузка для мозгов, после работы. А ещё я стал писать рассказы. Вернее так, не рассказы, а очерки о буднях сельского врача. Недостатка в историях здесь не ощущается. Вот, собственно пока на этом и всё. Будете в наших краях, заходите, спросите доктора Ершова, здесь меня все знают.

Он и Она

Большой серый куст катился по полю, подпрыгивая на кочках. Иногда он замирал возле другого растущего куста, но потом вздрагивал, точно проснувшись, и катился дальше. Пока не наткнулся на заброшенную рыбацкую хибару.

Он сидел и смотрел, как языки пламени плясали, разрезая темноту вокруг него. Играя тенями за его спиной. Прошлое — Думал он — как тень. Оно гонится за нами. А будущее отбрасывает его назад. Настоящее видит только то, что перед ним. Оно не мудрствует, оно живёт сегодняшним днём. — А кто он сегодня и зачем он не знал. У него была хорошая работа, квартира, жена, друзья. Потом жена ушла. Друзья разбрелись по своим дорожкам. А работа стала тяготить его. Нет, он не боялся работы. Просто вокруг него образовалась какая то пустота. Возникло ощущение, что его жизнь внезапно стала. Как становиться поезд, ночью посреди степи. И стоит, одиноко освещая ночь окнами своих вагонов. Это тянулось до тех пор, пока однажды он не бросил работу, не продал квартиру и не купил себе хороший байк, и укатил туда, где дорога пропадала за горизонтом. Он ехал на своём байке, и планета крутилась под его колёсами. Местность менялась вокруг него, и казалось, что все идёт, так как и должно идти.

Но здесь на берегу реки возле старой рыбацкой хибары, он остановился и не мог двинуться дальше. Байк как вороной конь стоял, уткнувшись головой в траву. Степь приобрела, какое то новое значение, новый смысл. Она лежала, перед ним устремляясь в небо, зелёными стебельками и золотыми головками одуванчиков. Все в ней жило и наполнялось тем, что заставляет росток пробивать себе дорогу сквозь толщу земли. Птицу вить гнездо, а животное забывать о пище и мчаться по степи вдыхая дурманящий запах весны. Он сидел наполненный странным щемящим чувством, тревожно вглядываясь в темноту и вслушиваясь в звуки степи. В ожидании шороха её шагов.

Она появилась окутанная ночным туманом. Как степная нимфа с распущенными волосами. Она подошла, обняла его, и темнота укрыла их от посторонних глаз.

Они встретились, когда он искал ночлег.

— Не подскажите где можно остановиться на ночлег?

— А у нас нет гостиницы.

— А мне она и не нужна у меня все с собой и он похлопал по спальнику.

— Ну, тогда вам к реке там есть старая рыбацкая хибара.

— К реке это хорошо значит, будет на ужин уха. А вы придёте ко мне на уху? — Она посмотрела на него.

— Приду. — И она пришла не большая с озорными глазами она сразу выбила у него почву из-под ног. Все закрутилось очень быстро, и он уже не понимал, почему он каждый вечер ждёт, когда трава зашелестит под её ногами. А она шла к нему, словно во сне едва касаясь земли.

Они лежали рядом как два переплетённых ростка.

— Скажи, а ты женат?

— Нет.

— А был?

— Давно.

— А дети?

— Нет.

— А где она сейчас?

— Не знаю.

— Я ничего о тебе не знаю. Кто ты? Откуда? Как попал к нам?

— Просто человек. Проезжал мимо, понравилось, я остался.

— А откуда ты ехал, куда?

— Так ни откуда, ни куда.

— Скрываешь ты, что то? А ты не беглый?

— Нет.

— Ладно, потом расскажешь. Все, таки хорошо, что ты забрёл к нам, а то ведь мы могли не когда не встретиться.

— Да.

Она уходила так же тихо, как и приходила. А он ещё долго всматривался в предрассветную степь в надежде, что она вдруг вернётся. И уже никогда не покинет его.

— А я для тебя кто? — Спросила она, тая в тумане.

— Тот, кого я искал всю свою жизнь.

— Тогда приходи завтра ко мне. — Донеслось из бело-молочной сыворотки.

— Приду.

И он пришёл.

— Заходи — На дворе его встретил её отец. — Сейчас баньку натопим, попаримся. Давай пока по маленькой. — Он открыл бутылку и разлил по стаканам. — Ну, давай за все. — Они выпили. — А ты сам то, с каких краёв будешь?

— Так, из, далека.

— Понятно. А с Любкой, что у тебя, серьёзно?

— Серьёзно.

— Ну, что ж уже что-то. Дом то у тебя, где есть?

— Вон. — Он кивнул на байк.

— Значит, перекати поле.

— Значит так.

— Да, мужик без дома, без семьи, что куст без корней. Куда занесёт неизвестно. Любка, девка хорошая только доверчивая больно. Ты уж её не обижай.

— Не обижу.

— А то смотри, переезжай к нам, что тебе в рыбацкой хибаре гнуться. Поди, холодно по ночам.

— Нормально отец, спасибо.

— Ну, да…

Любка высунулась в окно. — Мужики, давайте в баню и за стол у меня все готово. — Да Любань мы мигом. Ну, пойдём в баньку, а то получим с тобой по первое.

Горячий. густой туман, отходил от раскалённых камней и стелился по полокам, окутывая расслабленные тела. Веник взлетал, под потолок и ложился на спину, берёзовыми листами разгоняя по всему телу застывшую кровь. Пар отлетал, освобождая тело от всего, что тяготило его. Пахло мятой и чабрецом.

— Ну что мужики проголодались, ну-ка налегайте. Картошечка вот, утка, сало, огурчики, давайте.

— Люб, а где гвоздь программы.

— Ой, отец тебе бы только гвоздь больше ничего не надо. Сейчас. — И она достала из холодильника графин.

— Ну, вот совсем другой расклад. — Прозрачная, ледяная струйка полилась в рюмки. — За встречу, так сказать за знакомство. А то смотрю, Любка по вечерам пропадать стала. Ой, думаю не спроста…

— Да ладно тебе.

— Ну, что ладно? Я тебе так скажу. Не должен человек один быть. Не по-христиански это.

— Пап, прекрати.

— А ты не встревай, имею я право на своё суждение вон, слава богу, девку, какую вырастил. И красавица и по хозяйству на все рукиё. не спорь со мной, отец лучше знает. А то ведь так можно до старости по хибарам бегать. А мужику дом нужен, семья, что по свету то мыкаться. К делу себя приложить надо. А то старость придёт, а ни кола, ни двора один мотоцикл. Я правильно говорю?

— Правильно.

— Вот видишь Люб, а ты в мужские разговоры встреваешь. Так что подумайте об этом оба. За это давайте и выпьем.

Вечер катился к ночи. Было хорошо, просто сидеть и смотреть в её глаза. Впервые дорога не звала его. Призраки прошлого не гнались за ним заставляя менять города и посёлки. Он как будто нашёл, что искал. Отец Любы, что то рассказывал, а Люба сидела рядом с ним, и обняв за руку прижимаясь к его плечу. Вот она рядом — думал он — Стоит только протянуть руку и конец всему, что заставляло его бежать, от настигающей пустоты. — Он обнял её.

— Добрый вечер дядя Серёжа, привет Любка. — Сказал Лешка, подойдя к забору. — Я иду, а мне соседка — Гость у них

— Я говорю кто?

— А она, пришлый — тот, что в хибаре поселился. — Ну, думаю, за одно и познакомимся.

— Так, что может и мне за знакомство, а?

— Лешка, иди ка, ты отсюда. Ты как выпьешь, так дурной становишься.

— Что ж спасибо на добром слове. Дядя Серёжа, дайте трос. А то я свой посеял, а мне соседскую ласточку надо отбуксировать. Заглохла бедная у трассы.

— Возьми в сарае.

— Вот спасибо, а он мне потом и проставит. — Он развернулся, сделал несколько шагов и исчез в темноте.

Ой, баламут, как выпьет совсем дурной становиться. Но тракторист знатный. За Любкой с первого класса бегает. И сюда не просто так сунулся. Трос ему понадобился, ишь ты, Ладно, молодёжь, вы тут сидите, а я отдыхать. — Сказал отец и пошёл в хату.

Лешка был парень шебутной. Про таких, говорят, тюрьма по нему плачет. Энергии в нем бродили неимоверные. Мог он пахать на тракторе по нескольку смен, а мог пить, не просыхая неделю. Ну а если ещё и драка где, он там завсегда первый. И сделать с ним никто ничего не мог. Сколько с ним не бились, начиная со школы и кончая армией, ни что его не изменило. Он и сам говорил — Плохо, что я такой, все у меня ни как у людей. Хотелось бы жить, как все да не могу. Все во мне бродит беспрерывно. Не усидеть долго на одном месте. Как шило какое.

Работает парень, все хорошо. Потом вдруг как затоскует и уходит в загул. А, пьяный он совсем сам не свой становился. И трактор топил и людей в драке калечил. И ничего с ним сделать нельзя было. Так и жил. Но Любку любил до одури. Зарок себе дал, либо моя будет, либо ничья. Через него к ней и парни подходить опасались.

— А этот пришлый, ничего не боится, поди, разбери его. Говорят вроде беглый, от властей скрывается. Здесь кулаки не помогут. Тут другой подход нужен. — Думал Лешка, сидя у хибары, глотая сивуху закусывая её семечками.

Звёзд было так много, что казалось, им не хватит места на чёрном полотне неба. И они теснились, прижимаясь, друг к другу.

— Смотри, вон звезда упала — И Люба показала рукой туда, где она исчезла, пролетая по небосклону. Хоть бы сбылось, хоть бы сбылось. Люба сжала пальцы крестом и закрыла глаза.

— Что сбылось?

— Я загадала, что бы мы с тобой как две маленькие звезды никогда бы не расстались. Ой, дура, зачем я тебе сказала, теперь не сбудется.

— Сбудется, обязательно сбудется. Я тебе обещаю. — И он обнял её.

— А ты не уедешь?

— Нет.

— Правда?

— Правда. Что с тобой? Ты вся дрожишь.

— Так тревожно мне. Знаешь, мне сон снился, будто стою я, а передо мной река счастья течёт. Я подхожу к ней набираю полные пригоршни счастья, а оно утекает сквозь пальцы. Я смотрю, а ладони пусты. А потом, что то вспыхнуло ярко, ярко и погасло и ничего, пустота.

Не волнуйся, все будет хорошо. Думаю я уже приехал куда надо.

— А куда ты ехал?

— Никуда, просто ехал, куда вела дорога.

— И она привела тебя ко мне. И теперь мы никогда не расстанемся.

— Никогда.

— А тебе нравилось ехать.

— Нравилось.

— А что в этом хорошего? Все время в пути. Ни дома тебе, ни постели трудно?

— Домом мне была степь. Постелью трава, а укрывался я звёздным небом. Правда, иногда сидя у костра мне было одиноко. Тогда я садился на байк, и тьма расступалась передо мной. Ветер ласкал моё лицо, и я летел по степи как свободная птица окружённый звёздами и запахом степных трав. Рассвет я встречал где ни-будь, далеко от того места, где меня одолела тоска.

— Красиво. А потом, на новом месте ты тоже чувствовал себя одиноким.

— Бывало.

— И ты снова садился на байк, и ехал дальше?

— Да.

— Грустная картина у тебя получается.

— Возможно, но эта была моя жизнь, и другой у меня не было.

— А теперь?

— Теперь я встретил тебя.

— И теперь тебя никогда не одолеет тоска. Я ей не позволю.

— А поехали к реке, там сейчас хорошо.

Они сели на байк. Он взревел, и, разрывая светом тьму, помчался к реке. Степь неслась на, встречу, мелькали столбы, и только небо, звёздное небо оставалось недвижным.

Лешка допил сивуху, сел в трактор. Трактор затарахтел, качнулся и покатил в станицу.

Она прижималась к нему, врастая в него, сливаясь с ним, как сливаются две реки в одну. А он чувствовал, как бьётся её сердце. Нежное и хрупкое, он словно держал его в руках, а оно билось, согревая его ладони. Байк слегка наклонился, входя в поворот. Яркий свет ударил по глазам. Подпрыгивая на кочках как футбольный мяч, трактор выкатился на встречную полосу.

Два небольших обелиска бок о бок стоят у дороги, окружённые полевыми цветами.

Наказание

В комнате было темно. Изредка шуршало свежее постельное белье. Она спала. Закинув голову, слегка приоткрыв рот. Он лежал и глубоко мысленно смотрел в потолок. Мерно тикали часы. Показывая второй час. Тишина одиноко, тянулась по комнате, не давая ему уснуть. Он смотрит на жену, Светлая мысль проскальзывает у него по лицу. И вырывается наружу.

— Маша… Маш.

— Чего тебе?

— Я люблю тебя.

— Ты мой котик. И я тебя люблю. Спи.

— Не, могу.

— Почему?

— Я очень люблю тебя.

— Ты мой хороший, иди ко мне. Давай закрывай глазки. Спи.

— А вдруг я проснусь, а тебя не будет?

— Да куда ж я денусь? Дурачок ты мой. Спи не бойся.

Некоторое время он лежит спокойно и даже пытается уснуть. Но сон нейдёт. Он поворачивается к жене.

— Маш.

— Что, солнышко?

— А если я разлюблю тебя.

— Да, что ж такое. Что ж ты мне покоя то не даёшь?

— Прости Маш, я больше не буду.

— Вот и хорошо вот и засыпай, мой ты, хороший.

Он отворачивается и честно закрывает глаза. Часы тикают так, что, кажется, если они сейчас остановятся, он умрёт.

— Маш.

— Да…

— Знаешь, я тебя так люблю, что, кажется, сейчас же умру.

— Господи ж ты мой. Да за что ж мне такое наказание. Что ж ты меня мучаешь. Мне вставать в шесть утра. Да спи ты уже давай

Некоторое время стоит тишина. Потом раздаётся виноватый голос мужа.

— Маша.

— Чего ещё?

— Прости, что я тебя разбудил.

— Да простила уже все. Хватит.

— Не буду больше.

— Вот и умница.

Опять тишина. Он успокаивается и снова смотрит в потолок. Сквозняк колышет занавеску. Она качается, не давая ему сосредоточиться.

— Маша.

— Твою мать. Да заткнёшься ты сегодня или нет?

— А что ты сразу злишься?

— Ё-п-р-с-т. Он ещё спрашивает. Да ты мне полчаса покоя не даёшь. Я весь день завтра как мумия буду ходить, С большими кругами под глазами. Сослуживцы будут острить на тему, почему я всю ночь не спала? Им и не в домёк, что мой милый всю ночь трындел мне на ухо о своей любви.

— А что разве плохо, что я тебя люблю?

— Нет, конечно, не плохо, только лучше бы ты делал это молча.

Она отвернулась. Он посмотрел на изгибы её тела, скользящие сверху вниз и округляющиеся в области бёдер и прошептал.

— Маш?

— А…

— А ты хочешь?

— Что…

— Ночь любви.

— Господи… Ты, что хочешь?

— Ну, да.

— Твою, налево. Ну, что с тобой делать? — Она повернулась к нему. — Давай уже, только быстро.

— Маш. А как ты хочешь.

— Да, как ни-будь, уже, давай. Наказание ты моё.

Через десять минут, он спал сном, счастливого младенца. Она заснула в пятом часу.

«А шарик вернулся, и он голубой»

Девочка шести лет, примиряет, мамино платье. Обувает туфли на каблуках.

Красит лицо, обильно размазывая губную помаду по губам.

Смотрится в зеркало, и взрослой походкой идёт по комнате.

Девочка семнадцати лет, пьёт вино, курит сигареты, разговаривает на взрослые темы. Громко смеётся, и демонстративно грустит.

Она знает жизнь вдоль и поперёк, и сожалеет о своём рождении.

Девочка двадцати пяти лет, это пантера, ощутившая охоту на вкус.

Она идёт по следу, и мир, не уйдёт от её когтей.

Девочка сорока пяти, это пассажир, опоздавший на все рейсы разом.

Цветок содрогающийся, от приближения осени.

Медведица, инстинктивно, пытающаяся нагулять, недостающий жирок, перед надвигающейся зимой.

Женщина за семьдесят, это накрашенная, шестилетняя девочка, одетая как пожилая дама.

Бен-Ами

Жизнь как колесо, — говорил Бен-Ами — И есть те, которые едут на нем, и те, которые его крутят. Кому из них лучше? И это вопрос. Тем, кто едет, наслаждаясь своим положением, или тем, кто толкает его, обливаясь потом, в постоянном труде? И кто из них более счастлив?

— Бен-Ами, ну конечно счастливы те, кто едут, а не те, кто толкают.

— А я вам на это скажу так. Что счастье, как и несчастье. Не является, ни чьей привилегией. Счастлив может быть и тот, у кого все есть и тот, кто ничего не имеет.

— Странно вы рассуждаете Бен-Ами. По-вашему бедняк может быть более счастлив, чем богач?

— Все может быть, все может быть на этом свете.

— Не могу с вами, согласится. Имея деньги человек, может купить себе все, что угодно.

— А сможет ли он купить себе счастье? Любовь женщины, ребёнка, преданность друга? Или может он сможет откупиться от несчастья? Хватит ли у него денег, на то, что бы беда никогда не вошла в его дом?

— Но ведь и бедный не защищён от несчастий.

— Да. Так стоит ли тратить свою жизнь на то, что не принесёт счастья и не избавит вас от беды?

— Эй, Бен-Ами всё-таки согласитесь, что гораздо спокойнее иметь немного богатства.

— Каждому своё, каждому своё — Отвечал Бен-Ами.

Он был странным, но забавным. Его интересно было послушать. Казалось, он знал ответ на любой вопрос. Его рассуждения о жизни всегда приводили к неожиданному результату. Что забавляло и заставляло задуматься. — А много ли нужно человеку после трудового дня? Кусок хлеба да историю для души. — Так говорил Бен-Ами. А он, поверьте мне. Всегда знал, что говорить.

Бен-Ами был из тех людей, которых бог любит так, что постоянно шлёт им испытания. Не успеет он оправиться с одного, как бог шлёт ему другое. Другой бы уже возроптал на бога, но Бен — Ами был человеком послушным. И скрепя зубами выносил все, что ему полагалось, а иногда и сверх того. Так, занимаясь божьим промыслом, он совсем забыл о себе. А между тем, те кого бог не так любил как Бен-Ами, устраивали свою жизнь так как нам всем бы того хотелось. Они имели хорошие дома. Красивых и умных жён, что, кстати, большая редкость. И кроме того у них всегда водились деньги. Что, немало важно, для честного человека, особенно если он женат. Здесь Бен-Ами повезло. Он трижды был женат, но трижды жены бросали его. Нет не потому, что Бен-ами был плохим мужем. И не, потому что жены не любили его. Нет, просто ни одна женщина, не вынесет столько испытаний, сколько выпадало на голову бедного, Бен-Ами. Нет, Бен-амин не считал себя бедным. Он говорил, если бог меня испытывает, значит, я ему, зачем то нужен. Но этих взглядов не могли разделить жены Бен-Ами. И не будем их судить. Когда в доме, как говориться шаром покати, а сосед достраивает ещё один этаж. То как же можно попрекать честную женщину, когда она делает правильный выбор.

Так или иначе, а дожив до возраста, когда волос уже начинает серебриться инеем, а дерево, которое должно укрыть вашу старость от палящих солнечных лучей, и холодных дождей, что прольются на вашу голову, ещё не посажено. То, что можно говорить о жизни, которая промелькнула перед взглядом Бен-Ами, как мелькают спицы, на колесе, летящего с горы велосипеда.

В раздумье о жизни Бен-Ами, шёл по улице окружавшей его ароматами цветущих деревьев. Как молодые девушки, они склонялись над ним, касаясь своими белыми цветами, его слегка полысевшей головы. Он шёл, вдыхая их ароматы испытывая блаженство от их прикосновения. Воздух был напоен весной, она проникала в кровь через лёгкие, доходила до самого сердца, и заставляла его колотиться так, что казалось ещё чуть, чуть и оно вырвется из груди. — Ах, — Размечтался Бен-Ами — Если бы Бог дал мне ещё раз испытать счастье любви. Клянусь, я бы все отдал за него. И Бог услышал его молитву.

Она расцвела, как расцветает, утренняя роза в саду. Сверкая утренней росой. Как не могут сверкать, даже бриллианты, в самых дорогих украшениях, какие могут себе позволить только нефтяные магнаты.

Она улыбнулась ему, и он вдруг ощутил как пара крыльев, отрывает его от земли, унося туда, где обитают только ангелы и влюблённые. Потому, что только влюблённые имеют для этого крылья.

Когда же она исчезла в небольшом, каменном доме, то он ещё долго сидел под волнующей его жёлтой луной и думал о том, что же с ним произошло.

Нет, все это замечательно — Думал Бен-Ами. — Но, есть одно но.

Собственно говоря, мелочь, на которую можно было бы и не обращать никакого внимания. Если бы она не была столь существенна. А дело было в том, что девушка, так поразившая Бен-Ами, была неприлично молода. Впрочем, кто-то скажет — всего лишь двадцать лет разницы, подумаешь. Но когда тебе сорок с лишним. И один твой глаз смотрит туда, где восходит солнце, а другой тем временем погружается в ночную мглу. И уже почти не различает очертаний скрывающихся под сенью блаженной ночи. То хочешь, не хочешь, а задумаешься, о разнице в годах. Которые разделяют влюблённых, как широкая река разделяет, два, близких, и в тоже время далёких берега.

Думал об этом и Бен-Ами. Думал долго и упорно пока усталость не свалила его, и сон не сомкнул его веки. Но как говориться, когда закрываются глаза в этом мире, то открываются они в другом. Проснулся Бен-Ами на небе. А если быть точнее, то в раю. Где все вокруг, было залито белым светом, Пели ангелы, сверкая серебряными трубами. Над теми, кто оказался достоин, нежиться в райских кущах. Утыканных божественными растениями, на которых росли и спели плоды, какие и не снились тем, кто никогда не бывал в раю.

Не бывал там раньше и Бен-Ами. Потому, так удивился, встретив там людей, которых, по его мнению, не должны были допустить в это святое место. Но, тем не менее, они были там и прекрасно себя чувствовали. Впрочем, наше повествование не о них, а о Бен-Ами. Который, наконец-то попал в рай, о котором мечтают многие. Если не сказать точнее, все. Все включая и тех, кто не верит в его существование.

И так посреди рая, как и положено, сидел тот, кто, собственно тот, кто и отвечает за все, что твориться на созданной им земле.

— Зачем ты пришёл ко мне? — Спросил он Бен-Ами.

— Видишь, ли — Бен-Ами задумался.

— Ну, смелее, у меня не так много времени. И если у тебя есть, что мне сказать, а у тебя наверняка есть, что мне сказать, иначе бы ты не проделал такой путь.

— Видишь ли, случилось так, что я влюбился.

— Что ж, я тебя поздравляю. Любовь прекрасное чувство, и каждый в этом мире достоин любви.

— Да, но, видишь ли, та, что зажгла во мне это чувство на двадцать лет младше меня.

— А какое это имеет значение для любви?

— Значит, я могу сочетаться с ней браком.

— Я сказал то, что я сказал, Бен-Ами. А не то, что ты домыслил.

— Тогда прошу тебя, избавь меня от испытаний. Я бы хотел построить своё семейное счастье как все нормальные люди.

— Бен-Ами, большего испытания, чем придумывает для себя сам человек, не в силах придумать никто. Даже я. Ай, хоть ты и дурак Бен-Ами, но я тебе так скажу. Иди и вдыхай любовь полной грудью, так, как если бы ты вдыхал ароматы цветов. Все Бен-Ами, не мешай мне. — Он махнул рукой и Бен-Ами проснулся.

Бен-Ами проснулся в таком расположении духа, в каком застаёт человека, огромное счастье. Пронизывая насквозь, как пронизывает солнце прозрачное стекло, щекоча человека по утрам.

Бен-Ами позавтракал, привёл себя в порядок, купил большой букет цветов, каким можно осыпать всю городскую площадь, и отправился к той, что так взволновала его кровь.

Подойдя к каменному дому, Бен-Ами почувствовал, как намокает его достойная лысина. Мелкая дрожь охватывает все его тело, ладони потеют, а ноги топчутся на месте, как будто их околдовали. Мысли, позорные мысли об отступлении закопошились в его голове. Они сковали его своим сомнением, и он как мальчик остановился под окнами её дома. — А что это вы тут стоите как рекламный щит? — Услышал он прекрасный голос той, чья тень для него была подобна солнцу. — И кому вы несёте эту прекрасную клумбу утыканную такими удивительными цветами. — Она рассмеялась над его головой, и смех её зазвенел как весенняя капель.

— Если вы позволите представиться, Бен-Ами. Человек, которого поразила ваша красота. — Начал Бен-Ами. — Уверен, что нет в мире цветка более, прекрасного, и благородного, чем вы. А этот скромный букет, я осмелюсь преподнести вам за вашу красоту. — Он выдохнул, волнение отступило, и Бен-Ами почувствовал прилив сил. Если вы будите столь, снисходительны, к несчастному влюблённому, и согласитесь с ним прогуляться по цветущим аллеям нашего парка. То сердце его воспарит как птица благодаря вашей милости. — Она снова рассмеялась, и Бен-Ами принял это как знак её расположения к нему. Вы меня спросите, почему он так подумал? А я вам отвечу так. Откуда я знаю, может быть потому, что влюблённые не способны рассуждать. Они непосредственны как дети, и охотнее верят в то, во, что бы им хотелось верить. Так, так или иначе, а Бен-Ами был счастлив и уже строил планы их совместной жизни. Тем временем красавица подумала, что до вечера ещё далеко, а делать ей все равно нечего. И почему бы ей не прогуляться вдоль набережной и не подышать цветущими каштанами. Как вы понимаете, красавица согласилась.

Утро было ясным, море синим, а Бен- Ами счастливым. Они шли по набережной, люди оглядывались на них, а Бен-Ами шёл рядом с прекраснейшей из женщин и чувствовал, как его ноги перестают касаться земли. Даже чайки глядели на них, забыв о кильке, что плавала под их крыльями.

Они сели на старом причале и стали смотреть туда, где море сливается с небом, и мир строгих понятий перестаёт существовать. И только мелкий мусор на поверхности лазурных волн качается у старых, ржавых труб.

— Скажите мне Бен-Ами, что есть жизнь? — Спросила она.

— Жизнь это любовь.

— А что есть любовь?

— Любовь это и есть жизнь.

— Как вы удивительно выражаете свои мысли. — Она в волнении взяла его за руку. Горячая, маленькая, хрупкая ручка, наполненная нежностью, закружила Бен-Ами.

Надо сказать, что счастье, наконец, то улыбнулось ему. Или, по крайней мере, так ему хотелось думать. А почему бы и нет? Каждый человек должен, во что то верить. Особенно когда жизнь, ваша как старая телега, так скрипит к исходу дня, своими несмазанными колёсами, что хочется чего-то такого, что освежит, и отсрочит, неумолимое наступление ночи. И если кантор с утра отправляется в синагогу, то Бен-Ами отправлялся петь осанну своей любви. Нет, надо вам сказать, не все было так гладко, как того бы хотелось. Она была очень резвой особой и не любила сидеть на месте. А Бен-Ами как раз таки любил тишину и покой. И порой ему приходилось туго. Сердце жгло изнутри, солнце пекло с наружи, а ноги путались так, будто совсем разучились ходить. Конечно, Бен-Ами лучше было бы встречаться вечером, когда солнце не так печёт, и можно просто посидеть, и послушать, как поют цикады. Но вечером, у прекраснейшей из женщин, были неотложные дела. И как только солнце начинало катиться к морю, она исчезала, оставляя Бен-Ами наедине со своими мечтами.

Надо вам немного рассказать о той самой особе, что так взволновала Бен-Ами. Она была немного красивой, немного умной и немного обаятельной. В прочем не будем перечислять все её достоинства. Остановимся лишь на том, что она имела в себе всё то, что может свести мужчину с ума. К тому же она была девушкой вполне современных взглядов. А что такое современные взгляды не мне вам объяснять. Это немного юности, помноженной на здоровый рационализм, рождающий в итоге точный расчёт. Что очень важно для тех, кто хочет устроить свою жизнь, так как это и полагается у нормальных людей. Она прекрасно понимала, что юность это не навсегда, и что пока она цветёт нужно успеть составить себе достойную партию. Чтобы не кусать потом локти, когда придёт время, и цветы весны уступят место зрелым плодам. И поэтому по вечерам она назначала свидания тем, кто по её мнению мог оправдать её надежды на будущее. А надежды у неё были большие. Поскольку сходить замуж, это вам не погулять по набережной, то и подхода требовало серьёзного.

Что касается Бен-Ами, то он для неё был той самой сотой долей романтизма, которая не входила, в её расчёты. Поскольку романтизм это как ветрянка, которым лучше переболеть в детстве. Что бы ни устраивать себе проблемы в том возрасте, в котором надо делать серьёзные дела. Бен-Ами был тем романом, который можно было, просто перелистывать по настроению, останавливаясь на тех страницах, которые привлекали её внимание. Что бы, в конце концов, ощутить свою причастность ко всему возвышенному, что так прекрасно в своей идеальной форме, и так не практично в обычной жизни.

Для Бен-Ами же, она стала олицетворением всего прекрасного. Не смотря, на её расчётливость, что проступала порой, как проступают мокрые пятна на потолке. Когда соседи сверху, забывают закрыть кран.

Несмотря не на это, Бен-Ами был счастлив как никогда. Он был как облако, что несло ветром любви по большому и синему небу. Туда где постепенно сгущались тучи. Наливаясь грозой, как наливается соком спелый плод. Его несло туда, где тьму разрезают вспышки молнии, заставляя дрожать, окутанную плотной пеленой дождя, землю.

Все закончилось так же быстро как началось. Она вдруг изменилась к Бен-Ами. Его ухаживания стали её раздражать. Свидания стали редки. И были больше похожи на холодную осень, что заносит листвой и неуютно качает голыми ветвями. Напоминая, что зима уже стоит на пороге их странных отношений. Тем не мение Бен-Ами не хотел верить в наступление холодов. Как все влюблённые он находил всему оправдания и тешил себя иллюзией. Сладкий вымысел, стал для него реальностью. И грел его лучше, чем холодное серое утро. Бен-Ами не хотел просыпаться. Он предпочитал оставаться слепым, но счастливым. Он не хотел открывать свои глаза. — Ах ты, глупый Бен-Ами — говорил с неба Бог, качая головой. Но Бен-Ами знал только одно божество. Он создал его из своих, иллюзий. Наделил своими мечтами. И любовался им не чувствуя той пропасти, что возникла между ним и его идеалом.

Но всему в этом мире приходит конец. Весна становиться летом. Лето умирает, опадая жёлтыми листьями. А осень преклоняет свои колени перед холодным саваном зимы.

Нет, конечно, вы скажите, что за зимой снова придёт весна. И я с вами соглашусь. Но ведь сначала нужно пережить зиму. И если вы не успели улететь на юг. С последним караваном перелётных птиц. То поверьте, мне зима вас застанет так же внезапно, как и застала Бен-Ами. Она застала его белой фатой на той, что была для него единственной, и неповторимой. Той с кем Бен-Ами связывал самые светлые надежды на совместную жизнь. Что, по его мнению, должна была наступить со дня на день. И она наступила, но не для Бен-Ами. А для того кого она сочла более подходящим для своей дальнейшей жизни. Время романтизма прошло, и она сделала свой, правильный выбор. Не будем её осуждать за это. Каждый имеет право на своё хоть и маленькое, но счастье в такой непростой, но очень нужной всем нам жизни.

Очнувшись от иллюзий, Бен-Ами почувствовал себя посреди огромной безжизненной пустыни. И не было у него ни сил, ни желания, что бы встать и пойти туда, где возможно есть жизнь. Где чистый родник бьёт из-под земли, неся свои прохладные воды, всем кто умирает от жажды. Умирал от неё и Бен-Ами. Но встать и пойти туда, где можно утолить свою жажду он не хотел. Отчаяние упругими прутьями схватило его за горло. И Бен-Ами хотел только одного. Что бы Бог избавил его от дальнейших мучений. Но Бог думал иначе.

Он выглянул из-за облаков и спросил — Что Бен-Ами, тебе плохо?

— Зачем спрашиваешь? Ты же видишь что я как парус, лишённый ветра. Как растение, от которого отвернулось солнце. За, что ты так наказал меня?

— Что ты Бен-Ами. Я никогда никого не наказываю. Я ведь добрый. Ты сам себя наказал.

— А разве не ты сказал мне иди и люби.

— Да я сказал тебе это. Но я сказал, иди и люби её. Но не себя. Зачем ты позволил своим фантазиям построить мир, в котором было хорошо только тебе? Почему ты не подумал о той, которую полюбил?

— А раз не о ней я думал все это время?

— Нет, Бен-Ами, ты думал о себе и своём мире, который построил для себя. Ты так увлёкся своей фантазией, что перестал видеть ту, что была рядом с тобой. Ты видел только то, что нужно тебе, а не той, что была рядом с тобой. И теперь, когда твой мир рушится, столкнувшись с действительностью, ты обвиняешь меня?

— Да, бог, ты как всегда прав.

— А как же мне теперь жить?

— Ай, Бен-Ами, Бен-Ами. Живи, так, как будто это последний день в твоей жизни. Люби мир, сочиняй свои истории, и постарайся быть хоть чуточку счастливым.

Так Бен-Ами и стал жить. Его и сейчас можно встретить на улицах нашего города. Где он расскажет вам множество удивительных историй. И если вы спросите Бен-Ами — Отчего люди бывают, несчастны в своей любви — То он вам ответит — Потому что каждый заботится только о своём счастье — И тут с ним невозможно не согласиться.

Не состоявшийся роман

Двери открылись, и он, вошёл в кабинку лифта. Нажал кнопку, лифт, вздрогнул и медленно поплыл наверх. Но на втором этаже лифт, встал, и скрепя дверями впустил девушку. Она была наполнена таким обаянием, такой красотой, что он почувствовал, как в нём пробуждается, то светлое чувство, какое принято называть любовью. То чувство, которое заставляет мужчину бросаться в огонь в воду, жить и гибнуть ради той, что поразила его своей красотой прямо в сердце.

Она вошла, посмотрела на него своими бесконечными, бирюзовыми глазами и замерла, обнимая руками горшок с зелёным, колючим кактусом.

М-н-н, запел лифт свою серенаду. Сердце забилось и понеслось, куда-то вверх, девушка, кактус, кабинка лифта, всё это закружилось вокруг него. Нежный аромат, какой источало это небесное создание с кактусом в руках, подхватил его, и понёс прямо к её бирюзовым глазам. — Сейчас, или никогда, подумал он, не отрывая глаз от той, что стала для него божеством. — Ветер любви закружил его, наполнил, смелостью и, он потянулся к ней губами. Её губы, были так близко от его губ, что он уже почувствовал их

теплоту, как вдруг что-то острое впилось в его губы тысячью жгучих, жалящих лицо колючек. — Маньяк — Закричала она, и несколько раз ударила его кактусом по лицу. Лифт стал, двери открылись, и она выбежала из него. — Простите, я не хотел — Прошептал он, шевеля колючками, торчащими из опухших губ.

Двери закрылись, и лифт медленно продолжил своё движение.

Рефлексы

— Хорошее сегодня море, ласковое нежное. Как сама любовь — Она вышла из воды. Сверкая на солнце жемчужными каплями — Есть в нём, что то завораживающие, вы не находите?

— Возможно. Я предпочитаю принимать окружающее таким, каким оно является. И не украшать его фантазиями — Он лениво повернулся, подставляя солнцу выпуклый живот.

— А откуда вы знаете, каким оно является.

— Я доверяю своим глазам. И не впадаю в эйфорию при виде бабочки или красного заката над побережьем.

— Так вы значит серьёзный мужчина.

— Нормальный.

— И вы не верите в иную реальность?

— Я верю в то, что вижу перед своими глазами.

— А, что вы видите, когда смотрите на меня?

Он посмотрел на тонкие нити купальника, подчёркивающие все её достоинства, и сказал.

— Я вижу Наяду, с вьющимися волосами. И с нежной кожей покрытой мелкой ракушкой.

— А говорите, не верите в иную реальность.

— Ну, это так образное выражение.

— Кто знает, может я действительно вышла из морской пены, что бы увлечь вас в пучину и погубить.

— Это навряд ли.

— Не будьте так самоуверенны. Вы себе даже представить не можете на, что способна богиня вод.

— Будьте осторожны со своей фантазией. Она может привести вас к разочарованию.

— Ох уж это мужское упрямство. Оно только подстёгивает женское самолюбие. Воистину, мужчина камень, а женщина вода. Сколько сил и времени нам нужно, что бы превратить кусок мрамора в произведение искусства.

— Не прячетесь за своими фантазиями. Вы всего лишь женщина, которая живёт в мире иллюзий.

— А вы упрямый бычок, которого ещё предстоит приручить.

— Что вы имеете в виду?

— Этого вам никогда не понять.

— Хотите сказать, что женщины умнее мужчин?

— Я хочу сказать, что мужчина подобен собаке Павлова.

Реагирует на внешние раздражители и хорошо поддаётся дрессировке.

— Очередная ваша фантазия. — Сказал он.

Она надела платье.

— Помогите мне с молнией.

Он встал, подошёл к ней и потянул замок, молния защемила ткань и остановилась. Он пытался сдвинуть её с места. Её волосы пахли, морем, солнцем и чем-то ещё обволакивающим и волнующем, чем то, что заставило его сердце биться сильнее — Ну что вы там возитесь?

— Сейчас, она зацепилась — Близость её кожи, хрупкая шея и круглые плечи всё это захватывало и уводило его сознание от здравого смысла. А её голос, её нежный грудной голос укачивал его, как укачивает люлька плачущего младенца — Как всё-таки хорошо, что она зацепилась — Думал он. — Так бы всю, жизнь стоял бы и возился с нею. — Ну, вот молния поддалась и заскользила, скрывая от его глаз часть спины и маленькую коричневую родинку на плече — Если вы не против, я вас провожу? — Сказал он, глядя как она собирает свои волосы в пучок.

— Я даже не знаю, впрочем, возьмите зонтик, покрывало, и мою пляжную сумку.

Нагруженный, но счастливый он шёл рядом с ней, махая хвостом.

Всё ради любви

Сладкоголосые купидоны пели над кроватью небольшого номера, придорожного мотеля, со звучным названием «Для двоих» Они лежали на свежих, но уже изрядно измятых простынях. Он лежал, раскинув руки, испытывая приятную утомлённость, пуская кольца дыма в потолок. Она, положив свою красивую головку ему на плечо, о чём то мечтала. Её хрупкие пальчики тонули в волосах на его груди. Кто-то хлопнул дверью, в соседнем номере и кровать вздрогнула.

— Котик я так тебя люблю — Она прижалась к нему.

— И я тебя рыбка моя, жить без тебя не могу.

— Если б мы только могли не расставаться никогда. Как бы это было хорошо, правда?

— Да. Я вообще не понимаю, почему два любящих сердца должны скрывать свою любовь?

— Да это не выносимо. Наше положение ужасно.

— В конце концов, если так случилось, что мы полюбили друг друга, почему мы должны страдать. Почему мы должны врать и изворачиваться. Когда могли бы жить свободно, не скрывая свою любовь? — Он посмотрел на неё. Она отвела свои глаза.

— Я не могу. Он будет страдать.

— А то, что страдаю я. Страдаешь ты. Страдаем мы оба. Это как?

— Но, что же я могу сделать? Я не могу просто прийти и сказать ему, что ухожу к тебе. Как я буду выглядеть? Что скажут про меня окружающие?

— Да, но все вокруг уже начинают понимать, что между нами происходит. Рано или поздно дойдёт и до него. Что будет, когда все узнают, что ты обманываешь его?

— Я обманываю? Да я никогда бы себе этого не позволила, если бы он сам не подтолкнул меня к этому. Да. А что я могла? Я всего лишь слабая женщина. А он устраивал мне сцены из ничего. Он истязает меня своими подозрениями. Он не даёт мне жить. Он держит меня в постоянном страхе. Да он просто вынуждает меня на это. Восемь лет наш брак держится на шантаже с его стороны. Эти восемь лет, были ужасны. Сколько раз я пыталась бежать от него.

В первый раз это было с отставным капитаном, но уже через три месяца, я была вынуждена вернуться к нему. Потому, что он, видите ли, не выносимо страдал. Я пожалела его.

Второй раз это был честнейший, в своём роде человек, он готов был взять меня такой, какая я есть. Мы тайно встречались с ним месяц и уже думали о том, когда я брошу мужа, и мы сможем быть, наконец, счастливы. Но случилось несчастье. Я забеременела. И он как честный человек сказал, что я должна вернуться к мужу. Что ребёнок должен оставаться с отцом.

Потом, я встретила её. Да, я современная, толерантная женщина. И я влюбилась в неё, как только может влюбиться чистое и наивное сердце. Я готова была бросить всё и бежать за ней на край света. Но она, она не оценила моей жертвы.

А теперь ты. Видит бог, я сделаю всё, что бы наше счастье ни пострадало от его тирании.

Она была так решительна. Её красивые глазки гневно сверкали. Все её жесты выражали уверенность и непоколебимость. Вечером всё было кончено. О как она была прекрасна в образе обвинителя. Её тон, её речь была бесподобна, она чеканила каждое слово, как чеканят золотые монеты. Она привела такие доводы, с какими не смог бы поспорить даже прожжённый адвокат. Вскоре всё было кончено. Она вышла с той битвы полным победителем. Тиран был повержен. Справедливость восторжествовала. Свобода и любовь вот две птицы, что пели тогда в её душе.

Но уже через год, в том же мотели, и возможно на тех же простынях. Она лежала уже с другим. И говорила ему о том, как устала от пошлой и мещанской жизни. От жизни с человеком, который не любит, и никогда не любил её. В то время как она положила на карту всю свою жизнь ради любви к нему.

Первый

Я люблю театр, люблю гулять, смотреть на воду, стихи — Она шла чуть впереди меня, и я любовался её фигурой. — И ещё я люблю переплетение каналов. Они словно артерии пронизывают город и несут его кровь по всему его телу. Правда? — Она убрала волосы с лица, полные доверия глаза смотрели на меня как две чистых капли воды.

— Да это красиво — Мы познакомились в парке. У неё был жёлтый венок из одуванчиков и белый едва заметный пушок над верхней губой.

— А ты знаешь, что этот мост называют поцелуев мост?

— Да.

— А знаешь почему?

— Потому что… — Она не дала мне договорить.

— Потому, что тут все целуются. Вон смотри и сейчас — Пара стояла на середине моста и не обращала ни на кого внимания. — А моя бабушка говорила, что до свадьбы нельзя.

— Она у тебя была строгая.

— Нет, просто так была воспитана — Она оперлась спиной о перила, её блузка натянулась, и в просвете между пуговицами, я увидел маленькую белую грудь. Она была аккуратно уложена в чашечку кружевного лифчика.

— Может быть, она была права — Я отвёл глаза и стал смотреть на проплывающий кораблик с туристами.

— А знаешь, когда стоишь на мосту, и под ним проплывает кораблик, то надо загадать желание.

— Загадала?

— Да.

— Это хорошо.

— А как ты думаешь, что я загадала?

— Не знаю.

— А хочешь знать?

— Нет.

— Почему?

— Не сбудется.

— Тогда не скажу.

Экскурсовод, на корабле процитировал стихи. Они вылетели из громкоговорителя и утонули в тёмной воде канала.

— А какие ты любишь стихи? — Спросил я её, стараясь не думать о пуговке едва сдерживающую её блузку.

— Я сама пишу.

— Прочти что-нибудь.

— Вот такое

Днём, не приметна, и скромна

Но ночь наступит и тогда,

Бутон раскрыт, а в нём росса

Бесстыдства, влажная краса

И одинокий светлячок

Розы ночной глотает сок.

— Интересное…

— Тебе нравиться?

— Да.

— А ты пишешь стихи?

— Нет, я не умею. Но я люблю стихи. А твоё, мне очень понравилось. Правда. Ты красиво пишешь.

— Спасибо — Она остановилась и повернулась ко-мне — А ты знаешь, что ночные розы это цветы, с загадкой.

— Нет.

— Днём их бутоны невзрачны и не привлекают внимания, а ночью они распускаются и на их аромат слетаются светлячки. Представь себе ночь, бутон розы, а внутри неё светиться светлячок.

— Красиво — Она стояла так близко, что было видно, как от её дыхания колышется, маленький, белый пушок, над верхней губой.

— А ты женат?

— Нет. А ты замужем?

— Нет.

— А парень есть?

— Был, давно.

— Как давно?

— Очень давно — Она махнула рукой.

— И как?

— Я не готова отвечать на такие вопросы.

— Прости.

— Нечего.

— Пойдём.

— Пойдём.

Мы шли вдоль каналов. Витые ограды текли, переплетаясь между собой. Её каштановые волосы падали на открытые плечи и рассыпались по спине. Лёгкое платье стягивало линии её тела. И они текли подобно воде замкнутой в тесных каменных каналах. Казалось, что ещё чуть-чуть, вода выйдет из берегов, и зальёт всё вокруг своей страстью.

— А ты часто встречаешься с девушками? — Она покраснела и отвернулась.

— Нет, но иногда бывает.

— А у тебя не было девушек, которым уже лет, двадцать шесть, а они ни разу не были с мужчиной?

— Нет.

— А как ты думаешь, это нормально?

— Я не знаю. Но я думаю, что в этом нет ничего страшного.

— Да, но ведь это может быть больно.

— Не так, как кажется. Не стоит бояться.

— Просто ты мужчина и ничего не понимаешь.

Потом мы шли молча. Было слышно, как стучат её каблучки. Она о чём то думала.

— Знаешь, мне с тобой легко. Как будто знаю тебя очень давно — Она наклонилась и перестегнула серебряную застёжку на маленькой летней туфельке. М платье оголило её колено.

— Устала?

— Немного.

— Хочешь чаю?

— Да.

— Я живу недалеко. Зайдём?

— К тебе? — Она посмотрела на меня.

— Да, но ты можешь не волноваться. — Я поспешил её успокоить. — Мы просто попьём чай, поболтаем и я провожу тебя до метро.

— Хорошо.

Парадная, со старой лестницей казалась ей зловещей. Она была настороженна. Шла, тихо, осматриваясь, и готовясь в любой момент броситься бежать.

— Всё в порядке. Это просто старый фонд. Эти дома таят в себе много жизней и событий. Их не надо бояться. Нужно довериться им и они расскажут тебе много интересного.

— А что они могут рассказать?

— Смотри, видишь эти старые перила? Им больше ста лет. Нужно положить на них руку, закрыть глаза и представить того кто касался их сто лет назад. Попробуй.

— Я боюсь одна.

— Давай вместе — Я взял её руку и положил на перила. Рука была мягкая и тёплая. Её лицо было похоже на лицо спящего ребёнка. Ресницы дрожали. Рот был слегка приоткрыт, казалось, что она спит глубоким сном. Я ощущал её горячее дыхание и дрожь во всём теле.

— Нет, я не могу — Она убрала руку — Их было так много. И сколько ещё будет, даже страшно подумать.

— А ты представь того кто был первым.

— Я не могу.

— Хорошо. Пришли — Я открыл дверь, и мы вошли.

— Ты здесь живёшь?

— Да.

— Похоже на берлогу.

— А я дикий медведь, сейчас съем тебя.

— Не говори так, я очень пугливая.

— Я заметил. Здесь тебе нечего бояться. Садись.

— Куда?

— На кровать. Стул сломан.

— Удобная. — Она осмотрелась. — Знаешь, такие кожаные диванчики в Икеа?

— Да, есть такие диваны — Я сел рядом.

— Так вот мы как то дурачились там с мальчишками и подруга нас фоткала. И получилась фотография, где я на диване, одна с мальчишками. Бабушка, когда увидела, ругалась очень. Сказала, что так себя ведут только непристойные женщины.

— Ох уж эта бабушка, никак не оставляет нас в покое — Я обнял её.

— Да, она так была воспитана. А я долгое время жила с ней.

— Почему ты дрожишь? Ты заболела?

— Нет. Просто у меня никогда этого не было.

— Не бойся. Это не страшно. Иди ко-мне — Я обнял её и поцеловал чуть ниже мочки уха. Туда где качался каштановый завиток волос. Она вздрогнула — Если не хочешь, я не буду ничего делать.

— Нет, я не знаю — сказала она — продолжай.

Ветер раскачивал тонкую берёзку за окном. Листья её дрожали, и качались в такт ветру. Её волосы были рассыпаны по подушке. А глаза широко раскрыты.

— Знаешь, это было, как будто я оттолкнулась от земной тверди и воспарила в небо. Если бы я была одна, я бы непременно испугалась. Я ужасная трусиха. Но я чувствовала тебя рядом со мной. Я чувствовала тебя внутри меня. Это удивительное чувство. Как будто ты часть меня. Моё продолжение. Мой ребёночек, понимаешь. Знаешь, что я загадала там, на мосту? Я загадала, что бы всё было, понимаешь. Чтобы это случилось. И теперь мы с тобой единое целое. Мы неразрывны. Правда, здорово?

— Да, малыш. И мы как-нибудь обязательно это повторим. А сейчас пора заканчивать. Я провожу тебя до метро.

— У тебя дела? Тебе наверно нужно идти? А хочешь, я пойду с тобой. Я тебя подожду. А потом мы вернёмся, и я что-нибудь приготовлю, и мы с тобой поужинаем.

— Нет. Видишь ли. То, что произошло, это просто, как тебе это сказать.… Это просто секс. Мы просто были полезны друг другу, какое то время. И это не должно связывать нас. Понимаешь?

— Да, понимаю. Я думала, что больно бывает во время этого, а, оказывается, больно бывает после.

Она ушла. Больше я её никогда не видел.

Рыбка

Красный бакен плавно покачивался на воде. В точности повторяя контуры, отражённые в воде.

Чайка описав круг, с размаху ударилась о воду. И блеснув серебряной полоской в клюве, поднялась вверх и ушла к берегу.

— Честная добыча.

— Честная? — Спросил я. Она надела наживку на крючок и снова забросила его в воду.

— Да. Честная. Я обманываю рыбу. Я использую наживку, и она заглатывает мой крючок. Когда она перестаёт клевать, я меняю наживку, и ловлю на неё пока она верит мне. Чайка же ловит свою рыбу честно. Увернулась от клюва её счастье. Не увернулась не судьба.

— Странная у вас философия?

— Да нет, нормальная, самая что ни на есть, жизненная. — Поплавок дёрнулся. Леска разрезала воздух, и на крючке задрожал серебряный осколок моря. Она сняла его с крючка и бросила в воду. Рыбка плеснула хвостом и ушла в глубину. Поплавок снова застыл на гладкой как стекло воде.

— Я была влюблена в него как дура. Готова была бросить ради него мужа семью. Врала, изворачивалась. Бегала к нему на тайные свидания. А он уверял меня, что скоро все измениться и мы будем вместе.

Потом исчезал. И я подолгу ждала от него вестей. Пока не понимала что это элементарный развод. И я говорила себе больше никогда. Но он появлялся, и все начиналось сначала. Его обещания пестрили новизной. От них веяло надеждой, и я как дура велась на его уговоры. Когда он исчез в очередной раз. Я сказала себе, хватит. У меня муж семья дети. А я бегу к нему как собачка по первому свисту. Он знал, что я люблю его и пользовался этим — понимаете. Через месяц он появился опять. И я сказала ему. Либо наши отношения переходят в стадию серьёзных, либо мы расстаёмся. — Поплавок дёрнулся и замер.

— И… — Спросил я.

— Он сказал, что любит меня и что тоже думает о развитии наших отношений и собирается покупать квартиру для нас. И я снова клюнула. — Она вынула из воды крючок, сменила наживку. И забросила в воду. Снасть исчезла в темной воде, а поплавок замер отражаясь в гладкой как стекло воде.

— А потом я заболела. Серьёзно и надолго, а он исчез. Ну, вы понимаете, больная я ему оказалась не нужна. И вот тогда я окончательно все поняла. Больше он не проявлялся — Поплавок дёрнулся и резко ушёл под воду. Леска натянулась, и маленькая рыбка забилась у неё в руке.

— Глупышка. Опять попалась — Она показала мне рыбку. Её нижняя губа хранила на себе несколько шрамов от крючка. Она бросила рыбку в воду. И та, сверкнув на солнце, исчезла в синеве.

Зазвонил телефон. Она сняла трубку, и я по лицу понял, кто звонил. Когда разговор был закончен и телефон пропал в кармане. Сияя от счастья, она сказала — Представляете, год от него не было вестей. А сейчас звонит и говорит, что любит и хочет, что бы мы были вместе.

— И что вы? — Она собрала снасти.

— Я к нему.

Она ушла. А маленькая серебристая рыбёшка ещё долго плавала на поверхности в ожидании новой наживки.

Безысходность

Мы встретились с ней зимним вечером на мосту. Шёл крупный снег. Большие хлопья падали ей на ресницы накрывая белым полотном черные длинные нити. Она улыбалась. И на красных от мороза щеках, сверкали капельки, талого снега.

— Чет? Нечет? — Она протянула мне, два маленьких, хрупких кулака.

— Нечет. — Она разжала кулак. На ладони, лежала одна бусина.

— Я загадала, если ты угадаешь, то пусть все будет.

— А если нет?

— Тогда нет.

— Может, переиграем? — Она втянула шею, в воротник пальто.

— Нет пойдём.

Мы шли по пустынной заснеженной улице. Она шла, позади меня, и все время оглядывалась.

— Боишься встретить знакомых?

— Нет. — Она поравнялась со мной, и мы пошли, рядом оставляя следы на заснеженном тротуаре. Мы вошли в подъезд. Поднялись на мой этаж. Я открыл дверь.

— Входи. — Она замерла. — Ты войдёшь? — Она вздрогнула как ото сна и вошла в квартиру. Я потянулся к выключателю,

— Не включай свет.

— Хорошо.

Она сняла пальто, сапоги и мы прошли в спальню.

— Выпьешь, что ни будь?

— А что у тебя есть — Я заглянул в бар.

— Увы, только водка.

— Налей. — Я налил, мы выпили. Я понял, что она не пьёт, от слова совсем. — А ты часто так встречаешься?

— Как так?

— По объявлению?

— Нет. А ты?

— Я в первый раз.

— Не волнуйся, иди сюда.

— Нет, сначала отвернись, я разденусь — Я отвернулся, она сняла блузку, юбку. Я видел её в отражении зеркала. Маленькая, худая в одном белье она чувствовала себя беззащитной в чужой комнате. Стянув с ног чулки, она бесшумно нырнула под одеяло.

— Все можно — Я разделся и лёг к ней под одеяло. У неё были холодные ноги, и она вся дрожала. Я обнял её, она прижалась ко мне, как ребёнок.

— Я… ну, ты понимаешь, у меня давно этого не было — Я обнял её ещё крепче, и она потянулась ко мне.

Потом, когда она молча лежала на мятой простыне, я спросил — А как же твой муж? Он не бывает с тобой

— Он много работает и потом у него кто то есть. Он не спит со мной уже полгода и почти не разговаривает. Я пыталась, одевала эротическое белье, но он и слышать не хочет, говорит что устаёт.

— Почему ты просто не уйдёшь от него.

— Я люблю его. И потом дети… Ты не подумай я не… Просто последнее время на стену лезу, так этого хочется.

— Я сварю тебе кофе.

— Нет, не надо, я сейчас уйду. Мне нужно забрать детей от подруги. Отвернись, пожалуйста. — Я отвернулся, она оделась.

— Может тебя отвезти.

— Нет, я на метро — Она накинула пальто, надела сапоги, и исчезла за дверью лифта, на ходу застёгивая пуговицы пальто.

Больше она не звонила.

Через месяц я увидел её на улице. Она была, с мужем и детьми и мне показалось, она была счастлива. Может у них все наладилось.

Скука

Вечер тянулся серым небом за окном, запахом пива и длинным футбольным матчем по телевизору. Он сидел на диване, выставив ноги на стул, и смотрел, на лениво ходивших, по полю футболистов. Из-редко, кто-то из игроков попадал по мячу. И он вслед за комментатором кричал — Ну, ну, давай, э-эх… — протягивал разочарованно он.

Она в лёгкой кружевной сорочке сидела рядом.

— Скучно — Протянула она. Он не обратил на неё внимания. Тогда она запустила свою руку ему под рубашку и утонула в густых шёлковых волосах.

— Не мешай. Видишь, я же смотрю.

— Скучно — Повторила она. И с обидой, поджала губы.

Вечер тянулся медленно. Она смотрела на бессмысленное мелькание на экране. На ноги, лежавшие, на стуле и на маленькую дырку, над большим пальцем.

— Скучно — Снова протянула она. И с мужем скучно и с тобой скучно. А вот возьму и брошу к чёрту эту скуку. Да разгуляюсь. Так разгуляюсь, что чертям тошно станет. И кто меня тогда гулящую девку остановить сможет? А? Никто. Потому, что я сама себе хозяйка. И никто мне не указ. Вот — Она посмотрела не него. Приспустив бретельку с белого круглого плечика. Он по-прежнему смотрел на экран, из-редко потягивая пиво.

А, если я ему всё расскажу? Мужу? — Мяч снова попал под ноги нападающему. Он закричал — Ну, давай…

— А если я уже рассказала? Да, всё и про то, как ты меня соблазнил. И как врал ему, когда говорил, что везёшь меня на дачу к своей жене. Потому, что ей там одной скучно, а тебе развлекать её не когда — Бутылка опустела, и он попросил — Малыш дай ещё бутылочку.

— А если я всё расскажу твоей жене. Да, да, вот сейчас позвоню ей и всё скажу — Она взяла телефон.

— Зачем? — Он повернулся к ней и глаза его стали как два гимнастических обруча.

— Да. Вот сейчас наберу и всё ей скажу.

— Ты, что белены объелась?

— А, что, по-твоему, обманывать бедную женщину это хорошо? Она верит тебе, доверяет, а ты ей изменяешь, подлец. Ненавижу таких как ты.

— Но, я…

— Что я? Пристроился паразит. Женщина тебя кормит, обстирывает, а ты? Кобелина ты, не благодарное животное. Таких кабелей как ты нужно кастрировать. Без всякой апелляции. Да, вот сейчас и позвоню.

— Ну, ты это чего. Я же ни где-нибудь. Я же ни с кем попало. Я же с тобой — Он обнял её. Вторая бретелька соскользнула с плеча. И она как снежинка, растаяла в его руках.

Томка

Она шла по пустым улицам, под тусклыми фонарями, застывшими в темных, холодных лужах. Ветер пробирался под платье, ноги на высоких каблуках качались как брошенная лодка в волнах. Иногда она останавливалась и, закинув голову, пила тёмное, липкое пиво. Одноглазый фонарь глядел на неё с, верху. Ветер срывал пожелтевшие листья и, наигравшись, бросал их стыть в темных осенних лужах.

— Томка, давай жги, сегодня гуляем. — Он подхватил её и закружил по комнате. Низы ударили барабанами по Томке. Кровь вскипела, шампанское полилось по скатерти, что то внутри хлопнуло и заискрилось миллионами ярких огней. Потом все смолкло. Они выпили, и из колонок потекла песня о двух влюблённых друг, в друга голубей. Он обнял её крепко, крепко, и они задвигались в такт голубиной истории, истории о вечной любви. Он колол её подбородком, и шептал самые нежные слова. Его горячее дыхание согревало её, так как не греет и южное солнце. И она растворялась в нем, впитывая в себя счастье, что выпало на её долю этим холодным, осенним вечером.

Он был красивым, и высоким. Любая баба мечтает о таком. И Томка не исключение. Она год ходила к нему. Но не чего кроме постельного романа не выходило. А Томка старалась, из-за всех сил старалась. Что только она не делала, как только не обхаживала, все мимо. Вот и сегодня получив свою порцию маленького счастья, она шла по пустым холодным улицам домой. Одна.

Ветер качал фонари. Тени метались по стенам облезлых домов. Брошенная листва мокла под моросящим дождём. Светофор вспыхнул красным. Она остановилась. Ночь замерла.

— Добрый вечер — Сказал мужчина лет сорока. Он словно вырос из-под земли, и заговорил с ней.

— Добрый. — Ответила она, вглядываясь в его лицо.

— Гуляете?

— Да.

— И я представьте, дома не сидится. А вас как звать?

— А вас?

— Алексей.

— Алексей, Алёша. Как моего сына.

— У вас есть сын?

— Да, восемь лет. Он у меня на олимпиадах всегда первый.

— Так это же, здорово. Так как, все, таки вас зовут.

— Тамара.

— Тома. Какое красивое имя.

— Женат?

— Нет, я свободен как птица.

— Что так? Убеждённый холостяк?

— Нет, как то не сложилось. А вы замужем?

— Нет, тоже не сложилось.

— Одна с сыном, тяжело?

— А как вы думаете? Ничего, у нас пол страны, таких как я. Не хотят мужчины ответственности.

— Да они такие.

— А вы?

— Что, я?

— Тоже боитесь ответственности?

— Я, нет. Не боюсь.

— А я вам нравлюсь?

— У вас глаза красивые.

— Только глаза?

— Нет, щеки и губы, и все остальное. И вообще вы хорошая.

— А замуж меня возьмёте?

— А пойдёшь?

— А пойду. Обними меня — Он обнял её. Светофор вспыхнул зелёным. Зелёный человечек зашагал на электронном табло. Томка стояла на перекрёстке, прижимаясь к светофору. Рядом не было ни кого.

Алыча

Они сидели на берегу моря под старым алычовым деревом. Красные ягоды, падая на покрывало, томно глядели на них. Море было мягким, солнце катилось к закату. Купальщиков сменяли, целующиеся, по кустам парочки.

Они пили вино, и закусывали спелой алычой. Он шутил, разливая вино в пластиковые стаканы. Она, как и положено смеялась, восхищаясь его искромётным юмором. И широтой его души. Он смотрел, на её загорелую кожу, на две упругие, округлости, выпирающие из-под лёгкого, летнего сарафана, и на овал бёдер, сужающийся к низу. Там где не длинные, но стройные ноги, заманчиво глядели на него, смуглыми коленями.

— Для меня, Галина, жизнь это поэзия. Я не терплю прозы жизни. Я все предпочитаю обращать в поэзию. Вот, например, вы Галина, как… — он замялся, в эту минуту к его ногам, упала спелая ягода. — Как эта ягода алычи.

— Я что такая же красная?

— Нет, Галина вы такая же сочная и сладкая как она. Вы есть вкус, вы шарм этого лета.

— Рома, вы поэт.

— Да, но, увы, не все это понимают. — Он съел ягоду и сплюнул косточку в траву. — А знаете, что Галина… Я сейчас чувствую такую силу в себе, что готов написать поэму. А, что? Давайте напишем её вместе. И назовём её Алыча.

— Ну почему Алыча?

— Потому, что именно под этим деревом мы с вами встретились. Вы только вдумайтесь. Удивительный случай, люди проходят мимо друг друга, теряясь в житейском море.

— Роман, в море тонут…

— Где тонут?

— В море тонут, а в жизни теряются.

— Ну да, сколько людей тонут в житейском море, а мы с вами, остановились под плодами этого библейского древа, и вкусили его плоды. Не смотря ни на какие запреты. Мы свободны в своём выборе и любви. Мы вольны любить, кого хотим и когда захотим. И никто не в праве нам помешать. Это наше святое и не пока белимое, не кобелимое, нет… — Он замялся.

— Ромочка, не-по-ко — ли — би-мо-е.

— Именно. — Он обнял её, она обмякла в его руках. Звезды загорелись на небе. Тёмная южная ночь скрыла их от посторонних глаз.

Потом когда пели цикады, и они лежали под алычой. Она сказала — Как жаль, что мы так поздно с тобой встретились. Завтра мне нужно садиться в поезд и возвращаться в Питер.

— А мне лететь в Сургут. Сегодня звонили, предприятие встало, ничего без меня не могут.

Они молча плелись по аллее. От выпитого вина, болела голова. От алычи набило оскомину. Хотелось спать. Они попрощались у ворот, и каждый пошёл в свой корпус.

Утром она села в поезд и поехала к семье. Он вернулся в Сургут к жене, детям и своей бухгалтерской должности.

Время стёрло былое. Они окунулись в свою повседневность. Единственное, что объединяло их, это оскомина при виде алычи.

Плетёные кресла

— Киса, я хочу есть. — Простонал он, когда они проходили мимо ресторана Икеа.

— Потерпи котик, ещё чуть, чуть и я тебя покормлю.

— А сколько терпеть?

— Сейчас заскочу ещё в один магазин и все.

— Сколько можно?

— Сколько нужно. Все равно пока негде.

— Ну, вот же, ресторан.

— Котик, мы же договорились об экономии нашего бюджета.

— Ну, здесь не дорого.

— Хорошо. Держи сумки. Сейчас я вернусь и покормлю тебя. — Она вручила ему пакеты и скрылась среди цветных платьев, нарочно развешенных у входа, что бы ни одна женщина не смогла пройти мимо. Он сел напротив ресторана, и глотал слюни, глядя как какой — то толстяк, уплетает ароматные фрикадельки. Через пол — часа она вышла ещё с одним пакетом. Потом они зашли ещё в пару мест, и пакетов стало больше. Потом ещё, и ещё, пока котик не завыл так, как будто ему прищемили хвост. Он бросил пакеты на пол. Сел в, плетёное кресло, услужливо выставленное для таких случаев магазином Икеа, и заявил. — Либо мы идём в ресторан, либо я не сдвинусь с места. — Она устало опустилось в соседнее кресло. Кресло было плетённым словно большая корзина для грибов. Она смотрела на него и думала, как же хорошо будут смотреться эти два кресла на даче, под новой беседкой, что они соорудили весной. Она посмотрела на ценник. Кресло из ротанга, плетённые четыре с половиной тысячи рублей.

— Знаешь, что котик, ты посиди, а я быстро сбегаю в одно место. А когда вернусь, то обещаю такой обед, что ты пальчики оближешь. Она вернулась через пол — часа. — Устал?

— Да.

— Ты мой хороший, ты мой милый.

— Пойдём?

— Куда?

— В ресторан.

— Да, что там тот ресторан, я тебе дома такие фрикадельки сделаю… — Котик покраснел, веко задёргалась, волосы стали подниматься дыбом. — А, что я могла сделать? Ты сам закатил мне сцену. Плюхнулся в эти кресла, я бы никогда даже и не подумала об этом. Но тебя же все не устраивает. Ты все время с претензиями. Ты не мог чуточку потерпеть? Нет, ты мне закатил такой скандал. Ты просто носом ткнул меня в эти кресла. Что мне оставалось делать. Я была вынуждена реагировать. В конце концов, ты ведь сам любишь посидеть в удобном кресле. А если это кресло будет стоять на даче, в нашей беседке. Ты так же будешь возмущаться, как и теперь? — Котик смотрел на неё, хлопая ресницами. — Или может, ты считаешь, что они не стоят денег, которые я за них отвалила? Нет, конечно, если тебе наплевать на меня, на мою больную спину, и ты считаешь, что я могу прекрасно посидеть на старой табуретке. Тогда бери чек, и иди, возвращай деньги. Я это переживу ради твоей тарелки фрикаделек. — Она плюхнулась в плетёное кресло, и горько зарыдала. Котик бросился её успокаивать. В конце концов, придя к согласию. Они съели в Ашане по чебуреку и довольные покупками поехали домой, встречать доставку двух плетёных кресел.

Чипсы

Он носился с мальчишками по двору. А она стояла в стороне, и тихо вздыхала. Он был шебутной, прекрасно сложен для своих двенадцати с половиной лет. Не оставлял равнодушной, ни одну девочку во дворе. Она же была напротив не очень яркой и тихой. Про таких девчонок говорят совершенно домашняя девочка. В общем, шансов на то, что он обратит на неё внимания, у неё было ноль, и ноль десятых.

Не надеясь на своё счастье, она достала пакет чипсов и захрустела. Наслаждаясь вкусом, жареного картофеля с грибами, она тихо предавалась своим мечтам. В этот самый момент когда она дошла до того как принц преодолев все препятствия, очутился под окнами её замка, она вдруг услышала его голос.

— Танька. Танька. — Она открыла глаза и увидела его. Он стоял рядом, во всей своей красе, и обращался к ней. — Тань, ты что, оглохла.

— Нет, прости, я задумалась.

— Странная ты. А чего ты, тут, стоишь?

— Вот, ем. — И она, извиняясь, показала на чипсы.

— Ух ты, с грибами.

— Да хочешь? — И она протянула ему пачку.

— Давай.

Они сели на качели и захрустели тонкими, ароматными хлопьями. Никогда больше в своей жизни она не ела, более вкусных чипсов. Эта были, те самые, выпадающие раз в жизни, самые вкусные чипсы.

Они ели, качели мерно качались, он сидел рядом, и она слышала, как он хрустит, тонкими ломтиками, это было как музыка. Это был тот момент истины, когда женщина выполняет свою мировую задачу. Она кормила своего единственного мужчину. Мужчину, который вернулся с долгой охоты. Мужчину, который погибал на далёкой войне. И теперь, усталый и измученный он восстанавливал свои силы, в её объятиях. Их руки сомкнулись в пустом пакете, когда она доставала последнюю картофельную дольку.

— Хочешь? — Она протянула её ему.

— Давай. — Он взял её, закинул в рот, и, прохрустев ею, сказал. — Здорово, но мало. — Она вздохнула.

— Да.

— Сашка. — Крикнул соседский мальчишка. Давай в футбол погоняем. — Сашка отряхнул руки от чипсов и рванул. Качели закачались, постепенно теряя первоначальный порыв. Пока совсем не затихли. А Танька снова погрузилась в свои мечты.

Тамада

Тамада это тот, кто не даёт никому ничего сказать.

Друзья мои. Мы собрались сегодня ради великого события. Событие, которое происходит в жизни только один раз. Впрочем, это кому как повезёт… так вот событие, которое собрало нас всех здесь, это соединение двух любящих сердец.

— Простите, я бы хотел добавить… — вмешался изрядно захмелевший гость.

— Дорогой мой потом добавишь. — Сказал он с грузинским акцентом. — Не мешай работать. Женщина … Да, я к вам обращаюсь. Добавьте этому гражданину в тарелку или в рюмку пусть не отвлекается. Спасибо.

Так вот друзья мои. В этот знаменательный день. Когда два любящих сердца … да, а где сами сердца? Что-то, я их не вижу.

— Они будут попозже.

Что ж друзья мои пока любящие сердца мчатся навстречу своей судьбе, на тройке со звучными именами Вера, Верность и Любовь…

— Простите … — снова вмешался захмелевший гость — Вера, Надежда и Любовь.

— Да что ж вы все время лезете… дамочка… дайте вы ему уже, что ни будь закусить. Пусть займётся делом.

Так вот друзья мои я не ошибся Вера, Верность и любовь. Ибо одно без другого. Не имеет ни какого смысла. Потому что если нет верности, нет веры, то какая тут к черту может быть любовь… Это одно истязание друг друга. Садомазохизм, простите за выражение.

— Садомазохизм это сексуальные отклонения. — Снова влез захмелевший гость.

— Любезнейший Может он вам и нравиться, но мне то нет. Прекратите меня истязать. Закусывайте вон лучше.

Друзья мои пока брачующиеся … господи слово то какое … сразу представляются голуби на площади под памятником классику. Вот они там ходят и брачуются с утра до ночи.

Так вот друзья пока наши новобрачные в пути давайте поздравим людей которые так сказать смогли прожить вместе столько лет доказав всем нам что это возможно.

И так родители жениха, и родители невесты. Буря аплодисментов, море оваций. Давайте воздадим дань этим людям, которые смогли доказать, что брак это не вымысел. А реальность, с которой нужно мириться. — Гражданин, который все время мешал, пытается что то, сказать тамаде — Послушайте, если вы опять сейчас влезете, я натолкаю вас салатом по самую глотку. — Дамочка, что сидит рядом. — Простите, он хочет сказать, что приехали новобрачные.

Друзья мои. А вот и кунаки со своим женихом… простите жених со своими кунаками… кунаки держите же жениха, а то он сейчас упадёт. А жених у нас хорош не жених, а голубь. А вот и его голубка со своими подружками. Она, укрытая белой вуалью, дабы сберечь свою чистоту для любимого. Кротко шагает к своему избраннику, что бы стать ему верной подругой и вертеть им направо и налево, так как жена есть шея, а муж голова и куда шея не повернётся туда и голова и ни каких тебе вариантов.

Дорогие мои новобранцы. Да, да я не оговорился именно новобранцы. Новобранцы, вступающие в армию любви. Где один является генералом, а другой думает, что он маршал. Но, тем не менее, он счастлив, по крайней мере, пока он так думает. Пока однажды не поймёт, что в их семье после генерала звание полковника имеет только кошка, а он всего лишь рядовой. Держите же жениха, что он у вас все время падает.

Да трудно рядовому на передовой. Когда вместо похода с друзьями на футбол ему приходиться весь вечер смотреть сериалы. Но это ещё не все. Теперь он должен отчитываться за каждую заработанную им копейку. И за каждую минуту, потраченную в отсутствии своей новоиспечённой супруги. Потому что теперь они семья и все твоё теперь не твоё и чем раньше ты это поймёшь, тем скорее разведёшься. Да что вы меня дёргаете. Держите лучше жениха, а то сбежит. Я бы на его месте так бы и поступил. Впрочем, судя по его состоянию, он уже сбежал. А вы мама вообще не лезьте. Я бы на вашем месте занялся своей жизнью, а не лез в чужую. Всякий раз, когда вы хотите облагодетельствовать молодую семью, она превращается в кипящее жерло вулкана. А вы дорогая невеста постарайтесь не давить на своего новоиспечённого супруга. Больше чем он может, он вам дать не сможет. А то ведь так и по стене размазать не долго.

— Это я то давлю? — Возмутилась невеста. — Это я то, тебя бедного по стеночки мажу? А кто мне устроил битву при Ватерлоо прямо в салоне красоты.

— Да потому что милая этот салон содрал с меня больше чем банк процентов за пятнадцать лет ипотеки.

— А кто пропадал до ночи со своими дружками и возвращался под утро пьяный и счастливый, а я ждала его как дура, гадая, что же с ним могло случиться?

— А как ты вернулась с корпоротива, распевая на весь подъезд: «Цвет настроения синий внутри мартини, а в руках…» Да, кстате, что у тебя там, в руках было, не помнишь?

— Идиот.

Жених. — Простите, пожалуйста. А что собственно происходит? Тамада и невеста. Отталкивают жениха. Оба жениху. — Да отстань ты — Жених падает — Не роняйте меня. Меня от этого тошнит.

— Вот это твой идеал?

— Да. По крайней мере, он меня любит.

— Что ты говоришь, он тебе справку предоставил?

— Он меня так любит без всякой справки.

— А я значит, нет?

— Нет.

— Что ж ты замуж за меня пошла, если я тебя не любил?

— Дура была вот и пошла.

— А теперь поумнела?

— Да.

— Вот бери своё сокровище в охапку и проваливай отсюда.

— Это я проваливай? Пришёл ко мне на свадьбу. Испоганил её, а теперь я ещё и проваливай? Вот тебе — Бьёт его свадебным букетом. — За мою свадьбу, за испорченную жизнь. За все — Он прижимает её к себе — Горько — раздаётся голос подвыпившего гражданина. И они сливаются в долгом свадебном поцелуе.

Случай

Небо было ещё тёмным, только тонкая полоска света пробивалась из-за горизонта,

когда, я, надавил на педали. И велосипед, подпрыгивая по кочкам, покатился, по пустым улицам.

Дребезжа, плохо прикрученным, крылом, и позвякивая, серебряным звонком, я проехал мимо спящих дворов, и выкатил, на просёлочную дорогу.

Дорога, серой лентой, струилась между, бескрайних, полей, седого ковыля. И пропадала, где то, за горизонтом. Утопая, в разливающемся, красном море, надвигающегося дня.

Тьма таяла, на глазах, небо становилось молочным, и степь сбрасывала с себя остатки сна, умываясь, свежей росой.

Справа от меня, захлопали крылья, и в небо взвился жаворонок. Он поднялся высоко в небо, и залил степь, чистой, переливчатой трелью.

Трель рассыпалась в воздухе, делая его прозрачным. Я остановился, мой железный конь, смолк, лёжа, на серой потрескавшейся земле. А я стоял и смотрел туда, где сквозь прозрачный воздух, текли, волны красного моря. Они появлялись из-за горизонта, и разливались, окрашивая ковыль красным.

Трелей становилось всё больше. Они звучали уже по всей степи, призывая новых, певцов. И те поднимались в воздух, один за другим, запевая свой гимн, славя рождение нового дня. Начало новой жизни.

Всё живое, стремиться к свету. — Думал я, глядя на зарю, пережив тьму, и холод ночи, жизнь, подобно ростку, упрямо тянется к свету. Веруя в его неизбежность, и не теряя надежды, на его скорое наступление.

Любая ночь, когда-то заканчивается. И тогда наступает долгожданное утро. Потом день уносит нас своими заботами, и за ними, мы не замечаем, как вечер, окутывает нас своим туманом, готовя к неминуемому наступлению, холодной, ночи. К забвению, в котором, мы подобно упавшему в землю семечку, готовимся к новому рождению. И так по спирали, до тех пор, пока, наша жизнь, не обретёт непрерывность.

Так я думал, стоя у поля седого ковыля, глядя на восходящее солнце, окрашивающее, ковыль красным. Я невольно сделал шаг навстречу к солнцу, и вдруг, почувствовал, под ногой, чьё-то упругое, продолговатое тело. Я инстинктивно соскочил с него, и почувствовал, укол, в щиколотку, тонкий, и острый как медицинская игла. Страх, окотил меня от головы до ног, ещё до того, как я посмотрел вниз, и увидел не большую, змею, беззвучно исчезающую, в зарослях качающегося ковыля.

Холодный пот выступил у меня на спине. Губы пересохли, конечности дрожали. Мысли путались в голове, и рассыпались как бильярдные шары. Унося, с собой частицы, здравого смысла. Я не мог собраться, страх овладел мной. И тогда я закричал, но звук, не вышел из моего горла. Скованное страхом, оно не повиновалось мне. Да и, что толку кричать в поле, где на три, четыре километра, нет ни одной живой души.

Слабость в ногах заставила меня опуститься на землю. В глазах потемнело. — Яд, — подумал я, — яд начинает своё действие. — В висках застучало, и я почувствовал, как взмокли, мои ладони. Ледяной ветерок пробежал по моему позвоночнику.

Тьма окружила меня.

Ярко красные всполохи, подожгли сухой ковыль. Багровые языки пламени, заплясали вокруг меня. Я ловил воздух сухими губами, и чувствовал, как жизнь покидает меня. — Семя упадает в землю, что бы умереть там для новой жизни. — Зазвучало в моей голове. — Смерть есть рождение. А рождение есть смерть. Ни хочу! — Закричал я, и голос мой сорвался с губ как срывается с земли потревоженный жаворонок. Он взвился высоко в небо, и полетел, звеня над багровым, пылающим ковылём. Неся на своих крыльях крик отчаяния. Гибнущего в степи животного.

Клубок пыли, поднялся от земли, когда возле меня, затормозила, старая нива. — Что случилось, спросил голос, из окна машины.

— Змея, простонал я, указывая на ногу.

— Змея!? Удивился водитель, выходя из машины, осматривая мою ногу.

— Змея, подтвердил я.

— Странно, сказал он и помог мне сесть в машину.

Машина заурчала и помчалась, подскакивая на кочках, качаясь из стороны в сторону.

Врач, местной амбулатории, очень удивился, услышав, про укус змеи. Он осмотрел место укуса. Обработал его, и сказал — Ничего страшного, обыкновенный полоз, у нас змей уже лет десять никто не видел.

— А как же моё самочувствие? Разве это не действие яда?

— Это действие вашего страха. Панические атаки, когда ни-будь были?

— Нет.

— Теперь можете смело говорить, что были.

Доктор дал мне успокоительное, и уже к утру следующего дня, я был в порядке.

Я проснулся с первыми лучами солнца, и долго смотрел в окно, где тонкая свеча, одинокого тополя окрашивалась, алой зарёй новой жизни.

Ксения

Земля была влажная и мягкая. Она набухала как почка. Готовясь к своему новому рождению. Бесчисленное число ростков, заручась её поддержкой, готовы были вырваться навстречу солнцу. И задвигаться в танце жизни, наслаждаясь каждым её мигом.

Резиновые сапоги погружались в сырую мякоть и уносили её с собой. С каждым шагом становясь тяжелее.

Она не чувствовала тяжести. Она несла в себе сердце, парящее на высоте, на которой может парить только любовь. Ветер развивал её волосы. А в широко, раскрытых глазах отражалось ожидание встречи.

Вот река, вот берёза, склонившаяся над водой, а вот, и она оказалась в его объятиях. Она почувствовала его горячее дыхание на своих губах. Потом на подбородке, шее, — Постой, пойдём туда. — У самого берега стояла лодка. Она стояла, уткнувшись носом в песок. А на самом дне лежали сети пропахшие тиной. Он внёс её туда на руках и уложил на постель, сплетённую из тонких жемчужных нитей. Лодка качнулась и отошла от берега, едва они скрылись на её дне.

Тёмная вода несла лодку сквозь большие и малые созвездия. Разрезая их деревянным изгибом. Они, покачиваясь, проплывали, мимо тая в ночном тумане. Земная твердь больше не существовала для них. Она осталась, где то далеко затерявшись среди звёзд. ¬

Терпкий вкус на губах. Сплетённые, между собой пальцы, стали зарождением новой вселенной. Слившись воедино, она засияла так, как сияет на небе новая звезда. Ещё не открытая, ни одним живым существом.

Когда лодка наткнулась на берег, солнце уже разогнало утренний туман. И щекотало сложенные ресницы.

— Ой, Вы гляньте они тут… паскудники такие. — Кричала баба, заглянувшая в лодку. — Вот же шалюка, а.… Одного ей мужика мало, она второго завела. — К лодке со всех сторон стягивались люди.

— А этот тоже кабель, бесстыжий, а туда же, ни стыда, ни совести. Ещё учитель.

Он приехал в село год назад. Учить местных ребятишек. Был он человек тихий и скромный. А с ней он познакомился в июне, когда она с женской бригадой маляров красила его класс.

Её звали Ксения. У неё были светлые волосы, веснушечное лицо и застывшие голубые глаза.

Они пробились сквозь столпившихся баб, и она побежала, не разбирая дороги, он за ней.

— Беги, беги. Там тебе Колька задаст.

С Колькой она три года, но до свадьбы дело так и не дошло. Он хотел, да она все оттягивала. Мужик он хороший, работящий, в меру пьющий. Все ладно, да только на сердце он у неё не лежал. Жалела она его, что ли.

Колька, в тот вечер взял литр самогона, выпил. Оставшийся самогон запер пробкой в бутылке и убрал в карман. Снял со стены ружье и пошёл к учителю.

Учитель сидел напротив окна в свете настольной лампы. Колька долго смотрел на блестящие круглые очки, поглаживая ружье. Потом толкнул дверь и вошёл в дом.

Учитель встал. Он отшатнулся к стене, не сводя глаз с чёрного, холодного дула ружья.

— Что жить хочется? — Спросил Колька.

— Хочется.

— Значит договоримся. — Он положил ружье на стол. Достал самогон. — Стаканы есть?

— Да сейчас. — Два стакана стали рядом с бутылкой. Белая, мутная жидкость с резким запахом заполнила стаканы до краёв.

— Пей.

— Я не…

— Я сказал, пей. — Он подвинул ружье. И опрокинув стакан выпил. — Учитель, пил медленно глотая мутную, пахнущую патокой жидкость. Допив до конца, он сел на стул. Пространство вокруг закачалось, ноги стали ватными, а ружье уже не казалось таким холодным как в начале.

— Ты сейчас собираешь вещи, и завтра первым же автобусом уезжаешь отсюда. И больше я о тебе не вспоминаю. Понял?

— А если я не уеду.

— Тогда тебя отсюда увезут. — Он подвинул ружье к себе.

— Вы не понимаете, так нельзя, она не любит вас.

— Вот эту вот чушь, что б я от тебя больше не слышал — Он налил ещё по стакану. — Пей. — Они выпили. — Любит, не любит, это пусть девки на ромашках гадают. А мне эту хрень гнать не надо. Она баба нормальная и эти твои выкрутасы ей как цирк шапито. Сегодня интересно, а завтра цирк уедет, и она вернётся к нормальной жизни. Без этих твоих высших материй. Пока ты тут не нарисовался, у нас все в порядке было. Поэтому давай без лишней демагогии собираешься и пока, мой мальчик, пока.

— Вы поймите. Если я уеду, это не решит вашей проблемы.

— Послушай, учитель здесь тебе не школа, а я не ученик. И десять раз повторять не буду.

— А если все-таки не уеду?

— Смерти не боишься?

— Боюсь.

— Тогда, что кобенишься?

— Знаете, она не подходит вам. Ей с вами будет плохо. И вам с ней будет нехорошо. Хотите, я скажу, что вас ждёт?

— Ну, валяй Нострадамус.

— Вы поженитесь, но очень скоро вы поймёте, что она не такая как вам бы хотелось. Вы начнёте злиться, пить, бить её. В конце концов, заведёте себе другую, а она будет страдать. Она будет все терпеть и вида не покажет. Она ведь все в себе держит. Слова лишнего не скажет. И все это время она была с вами потому, что боялась за вас. Боялась причинить вам боль.

— Вот, что Нострадамус, сказал ты больше чем положено. Значит, не уедешь?

— Нет.

— Ну, тогда молись.

Учитель снял очки и отошёл к двери. Чёрное, холодное око смотрело ему в сердце.

Сапоги вязли в грязи, становясь все тяжелее и тяжелее. Она скинула их и побежала босиком, погружая ноги в вязкую чёрную жижу. Дождь хлестал по лицу, стекая острыми каплями по щекам. Она бежала напрямую сквозь терновые кусты, сдирая в кровь кожу. Вот знакомый двор. Свет в окне, куст смородины у двери, обвешенный красными, спелыми гроздями. Она рванула дверь и влетела в комнату как влетает птица в тревоге за своих птенцов. Раздался выстрел, куст смородины вздрогнул и осыпался ярко красными каплями. Одинокая утка взлетела с реки, захлопав крыльями.

Её схоронили в день блаженной Ксении. Говорят тех, кого хоронят в святой день, ждёт божье прощение.

Выстрел

Лодка, разрезав воду винтом, взволновала речную гладь. Камыш зашелестел в такт набегавшей волне. Утка захлопав крыльями, взлетела с гнезда. Раздался выстрел. Капли крови, кругами разошлись по воде.

— Точно в цель. Как вы догадались, что она там?

— Я когда то охотился в этих местах. Немного знаю их.

Белые нежные кувшинки покачивались на темной воде. В котле кипел бульон. Ветерок сдувал с берега, серые пёрышки. Река подхватывала, и уносила их в белую пелену тумана.

— Не догонишь.

— Догоню.

— А ну… Я на хуторе, лучше мальчишек плаваю.

— Ну, держись.

Руки захлопали по воде, разрезая её, и разбрызгивая в разные стороны. Она плыла, быстро. Приподнимаясь на вдохе, и отталкиваясь от воды так, будто хотела взлететь. Коротко стриженная с русыми волосами она была похожа на мальчишку. И если бы не ямочки на щеках, которые появлялись всякий раз, когда она улыбалась, то отличить её от купающихся в воде мальчишек было бы не возможно.

Он скользил за ней как большая рыба, сверкая телом на солнце. Вырываясь из глубины, разбрасывая брызгами радугу над головой и вновь погружаясь в пучину оставляя над собой всклоченную белую пену. Он нагнал её возле самого берега в тихой заводи покрытой белыми кувшинками.

— Ну?

— Не нукай. Не запряг.

— Догнал.

— И …

— Приз.

— Какой тебе приз?

Поцелуй. Он потянулся к ней — Какой быстрый. — Она оттолкнула его и скрылась в зарослях плавней. Потеряв равновесие, он упал, взволновав белые кувшинки на темной воде.

Лошади фыркали, втягивая большими ноздрями густой туман, наполненный запахами степных трав. Угли трещали, лопаясь в пламени костра, разбрызгивая искры. Мальчишки сидели вокруг костра, когда он вышел из темноты.

— Вечер добрый.

— И вам не хворать.

— Можно присесть к костру?

— Присаживайтесь. Как охота?

— С переменным успехом.

— А вы на дальней рогатке попробуйте. Там уток много. — Рогаткой называлось место, где река окружённая плавнями расходилась на два русла.

— А он там уже попробовал. Всю тину со дна поднял. — Она рассмеялась, и он узнал её по ямочкам на щеках.

— А я смотрю, вы не только плаваете лучше всех, но и ещё и в ночную ходите?

— А Надька у нас на все мастер. Может и наподдать рука у неё крепкая.

— То, то, Колян, я смотрю у тебя фингал под глазом. — Они заржали.

— Ладно, хватит вам — Сказала она. — Вы не слушайте их. Их хлебом не корми, дай поржать. А фингал Кольке Роза поставила. Он к ней сзаду подошёл, а она этого не любит. Вот и лягнула слегка. Она у нас с норовом.

— Что ж ты Колян, к кобыле сразу под хвост, надо было для начала хоть цветок подарить. — Сказал один из мальчишек и они опять заржали, а Колька махнул рукой.

— Ладно — Она встала — Я лошадей смотреть кто со мной?

— А можно мне? — Он встал.

— Пойдём.

— Смотри охотник. Сзади-то сразу не заходи. — Смех снова покатился по лугу.

Они шли по направлению к реке. Степь шуршала под ногами мягким зелёным ковром. Запахи окутывали их разнотравьем, смешивая, и дополняя друг друга. Она шла чуть впереди, показывая дорогу. Маленькая тонкая, но упругая как пружина. Короткие светлые волосы приподнимались, открывая тонкую шею. Она пахла дымом, травами, и молоком.

— Вот смотри это Роза. Не бойся, со мной она тебя не тронет. — Он подошёл. Роза у нас с норовом, но очень верная если полюбит кого, то навсегда. — Роза потянулась к нему. — Смотри, ты ей понравился. Погладь не бойся.

— А я и не боюсь. — Он провёл ладонью по длинной лошадиной шее. Она была гладкой и тёплой. Местами под кожей, он чувствовал, как пульсирует кровь. В многочисленных венах, оплетающих шею.

— Это бьётся её сердце. Смотри, она приняла тебя. Теперь ты в ответе за неё. И ты теперь, должен навещать её, а то она затоскует.

— Хорошо я буду у неё бывать каждый день.

— Никогда не обещай того чего не сможешь выполнить. Достаточно приходить иногда. Когда будет возможность. Здесь у нас Стрела она любит поесть. Там Туман, видишь какой у него окрас, в белой дымке он как плотное облако тумана. У самой воды Мира с жеребёнком мы назвали его Черныш. Вот и все наше хозяйство. А вы к нам надолго приехали?

— Пока охочусь, хочу закончить одну работу. — Он взял её за руку — Но, сейчас мне совсем не хочется уезжать.

— Слышишь? На реке.

— Рыба плещется.

— Рыба? А ты веришь в русалок? Говорят они выходят по ночам и заманивают в сети одиноких путников.

— Думаю, что я уже попал в эти сети.

— Айда купаться?

— Ночью?

— Что испугался? — Она сбросила платье и, разбрасывая белую воду, захлопала по ней руками как утка, хлопает крыльями, взлетая с воды. Боишься.

— Я никогда.

Охапки свежего душистого сена, подхваченные с земли вилами, взлетали высоко в небо и осыпались на сенник. Пахло лошадьми и навозом.

— Ага, пришёл. А Роза тебя давно почуяла. — Роза перегородила ему дорогу и большими тёплыми губами потянулась к его рукам.

— Принёс я тебе, принёс — Он достал из кармана сухарь — Роза подобрала с ладони сухарь и захрустела, прикрывая от удовольствия глаза.

— Ой, смотри, разбалуешь мне лошадку, не захочет со мной жить, придётся тебе её с собой брать.

— А что и возьму. А ты поедешь со мной?

— Ой, какой ты быстрый. Ну-ка бери вилы, посмотрим, на что ты годишься — Он взял вилы, и они засверкали на солнце, разбрасывая сено по старым, почерневшим от времени доскам сенника.

— Здесь раньше была колхозная конюшня, а потом отец взял её в аренду. И ещё вон ту ферму на горе — Она показала в сторону небольшой постройки из белого кирпича, окружённую серыми досками — А потом, отец заболел и умер — Она подхватила последнюю охапку и забросила её наверх — А я с двумя братишками занялись хозяйством. Да вон ещё соседские мальчишки помогают.

— А мама?

— А у мамы была онкология.

— Прости.

— Ну, а ты значит охотник?

— Да. И журналист по совместительству. Собираю материал, пишу очерки. Хочешь, о тебе напишу. Как о предпринимателе.

— Я для тебя тоже очерк?

— Ты для меня роман, длинною в жизнь. Который ещё предстоит написать.

— Красиво говоришь. Заслушаешься.

— Я так думаю. И хотел бы остаться с тобой на всю жизнь.

— У тебя трава в волосах…

— А ты пахнешь молоком…

— Колючий какой…

— У тебя очень нежная кожа…

Налетел ветерок и степь закачалась зелёными волнами. Одинокая птица вспорхнула из гнезда и поднялась высоко в небо. Мир вздрогнул и закрутился вокруг неё. Ароматы цветов смешались с запахом парного молока, и каким то, новым, ещё не известным, терпким запахом. Врывающимся, в её спокойную, и размеренную жизнь.

Они провели вместе месяц. За этот месяц, его жизнь приобрела какой то новый смысл. Никогда ни до ни после он уже не испытывал ничего подобного. Но время шло, и командировка подходила к концу. Пришла пора, уезжать.

— Я обязательно вернусь. Закончу все дела и вернусь к тебе. Буду работать в местной газете, и помогать тебе с хозяйством.

— Хорошо только возвращайся скорей. Я буду ждать тебя.

Он не вернулся. Новая командировка, новые встречи, а потом, потом уже было поздно. По крайней мере, он так думал.

— Интересно где она? Что с ней? Наверно уже замужем.

— Да не, не замужем она.

— Что знаете её?

— А то. Сирота. Конюшня у ней, и ферма от отца была. А замуж она не вышла. Тот охотник у ней один и был. А как уехал, она ждать стала на станцию ходила. А потом в конюшне пожар случился. Она лошадей бросилась выводить, да сама и погорела.

— Вот ваша утка. Ребята из воды достали. Хороший выстрел. Прямо в сердце.

— Да прямо в сердце.

Вахта

Он был большой, угловатый, словно вырубленный топором. Губы его были сомкнуты, а брови, всегда сдвинуты к переносице. Вид у него был суровый, и неприступный. Он сидел посреди комнаты и смотрел на дорожную сумку, уложенную вещами. Она, стояла, рядом с сумкой. Она была маленькой, покладистой, и мягкой. Она заглядывала в его глаза, как заглядывает, маленькая собачонка, в надежде перехватить нежный взгляд своего хозяина. Но черты его лица, были сложены так, что казалось, были не способны ни к улыбке, ни к выражению нежности. Она слушала его дыхание, считая каждый вздох, и выдох. Наконец, она решилась, и заговорила.

— Значит, едешь?

— Да.

— Твёрдо решил?

— Твёрже не бывает.

— Может, передумаешь?

— Я же сказал нет.

— Да конечно, я так, ты только не волнуйся.

— Я не волнуюсь.

— И хорошо. А я тебе пирожков напекла.

— Зачем?

— Покушаешь в дороге.

— Я в вагоне ресторане поем.

— Ну, там дорого всё, и потом как там кормят, а тут всё своё, домашнее.

— Ничего, деньги есть. А готовят там, на высшем уровне.

— Да конечно.

— Ладно, пора.

— А можно я тебя провожу.

— Не надо, не люблю я всего этого.

— А чего этого?

— Слёз, там, всхлипываний.

— А я не буду, я тихонько. Просто постою, посмотрю, как поезд уйдёт и всё.

— Зачем?

— Не знаю.

— Нет.

— А я сумку твою могу нести.

— Не надо, сам донесу.

— Конечно. А вдруг, что понадобиться, а я тут рядом, сбегаю, принесу.

— Дура какая, ну, что мне может понадобиться, всё здесь уже. — Он похлопал по сумке.

— А вдруг забыл, что?

— Что? — Он посмотрел на сумку.

— Не знаю.

— Тьфу, ты дура-баба, ну что ты мелишь, только с толку сбиваешь. Всё пошёл. — Он встал, взял сумку и вышел с хаты. Она вышла за ним. — Куда ты?

— Я до калитки доведу.

— Ладно. — Калитка скрипнула, и он вышел на дорогу. Она смотрела, как он уходит по пыльной дороге. Сердце вдруг сжалось, замерло, и выпорхнуло как птица из кустов. Она побежала за ним. — Ну, куда тебя понесло?

— А мне муки купить надо, всю на пирожки извела.

— В сельмаге купи.

— А там плохая, я на станции возьму. — Он нахмурился и пошёл дальше. Она шла за ним, укладывая три своих шага в один его.

— Что, Иваныч, на вахту поехал? — Спросил сосед, когда они проходили мимо сельмага.

— Да, — Он остановился. Она наскочила на него. — Ну, что у тебя глаз нету, куда летишь?

— Прости Коленька, загляделась.

— Шла бы домой, ей богу.

— А мука как же? Не могу.

— Ну, давай удачи тебе. — Сказал сосед.

— Спасибо. — И он снова зашагал по дороге. Они шли молча, мимо куцых тополей, уснувших у дороги. Мимо синего пруда, поросшего камышом. Солнце сияло ярко, небо было голубым и ясным. Пели жаворонки, и стрекотали кузницы. Солнце припекало, до станции было ещё километра три. Он посмотрел на часы, и прибавил шагу. Она стала заметно отставать.

— Шла бы ты домой. — Он повернулся к ней. Она остановилась.

— Не могу я домой, муки взять надо.

— Да какой к чёрту муки?! А? Ну, что ты увязалась за мной? Я что без тебя и шагу ступить не могу? Что тебе нужно от меня? Глаза её стали большими и чистыми, как небо. Она посмотрела на него. И спросила — Коля, скажи, а ты меня любишь? — Господи, мы что дети, что бы на ромашках гадать, любишь, не любишь. А ну марш домой, кому сказал. Он повернулся и быстро зашагал к станции. Она пошла за ним. Она спешила, прихрамывая на правую ногу. Хромота становилась больше и больше, пока она не стала отставать. Потом вдруг остановилась и села. Он остановился и посмотрел на неё.

— Что случилось?

— Ногу натёрла. — Он подошёл.

— Ну-ка, покажи. — Она сняла туфлю, пятка была разбита в кровь. — Идти сможешь?

— Нет.

— Вот, ё-п-р-с-т. — Она виновато посмотрела на него.

— Ты Колечка иди, а я посижу, да назад пойду.

— Куда ты пойдёшь? С такой ногой — то. Пойдёт она. — Он посмотрел в сторону станции. Потом перекинул сумку через плечо. Взял её на руки. И зашагал назад.

— Куда, ты, Коля, А как же вахта?

— Да какая теперь вахта. — Он нёс её мимо пруда, и куцых тополей. В полях стрекотали кузнецы, а в синем, небе пели жаворонки.

Чуткая натура

«Мое! — сказал Евгений грозно,

И шайка вся сокрылась вдруг;

Осталася во тьме морозной

Младая дева с ним сам-друг;

Онегин тихо увлекает

Татьяну в угол и слагает

Ее на шаткую скамью

И клонит голову свою

К ней на плечо; вдруг Ольга входит,

За нею Ленский; свет блеснул;

Онегин руку замахнул,

И дико он очами бродит,

И незваных гостей бранит;

Татьяна чуть жива лежит.

Спор громче, громче; вдруг Евгений

Хватает длинный нож, и вмиг

Повержен Ленский; страшно тени

Сгустились; нестерпимый крик

Раздался…

Анна Петровна замолчала. Её острые плечи приподнялись. Голубые глаза наполнились слезами, и глухое рыдание прокатилось по классу — Анна Петровна — Окликнула её Оля, первая ученица в классе — Что с вами? — Но Анна Петровна не слышала. Плечи её вздрагивали, из груди вырывались клокочущие всхлипывания. И даже когда прозвенел звонок, и все разошлись, Анна Петровна ещё долго утирала нос платком и всхлипывала.

Анна Петровна молодая учительница. Окончив пединститут, сразу пришла работать в школу, учителем литературы. Была она тонкая, хрупкая и очень чувствительная. Нервная организация Анны Петровны не могла спокойно выносить тяжёлые судьбы героев классиков русской литературы. Она живо ощущала весь ужас, который охватывал страдающих героев, коих так много в русской литературе. Она настолько проникалась каждым из них, что не могла сдержать волны чувств, что накатывались на неё не давая закончить чтение того или иного произведения. Таким образом, сорвав очередной урок, Анна Петровна была вызвана на ковёр к директору школы.

В кабинете директора на красном ковре стоял большой стол. С чёрным кожаным стулом на маленьких колёсиках. Увидев Анну Петровну, директор встала, стул отъехал к стене, на которой висела картина. Анна Петровна стала, уставившись на картину.

— Репин, Иван грозный убивает своего сына. Люблю живопись. Садитесь — Анна Петровна отвлеклась от картины и села.

— Анна Петровна, дорогая моя. Вы у нас первый год. Я всё понимаю, первый опыт, так сказать. Адаптация и прочее. Но нервы, нервы надо держать в кулаке. Вот тут видите — И она сжала кулак перед носом Анны Петровны. Нельзя себя так распускать. Это школа заведение жёсткое. Здесь слабость не прощают. Один раз ошибёшься и всё, на карьере учителя можно ставить крест. Вы меня понимаете?

— Да конечно, я всё понимаю. Я виновата. Я постараюсь…

— Анна Петровна. Нужно не стараться, а держать свои нервы в кулаке.

— Я понимаю.

— Может быть у вас, что то с нервной системой не в порядке? Может вам нужно сходить к специалисту? Попить успокоительные.

— Я схожу, я попью, обещаю.

— Анна Петровна, дорогая моя я вас не наказывать сюда пригласила. Я хочу помочь вам. Может быть, мы вместе найдём с вами какой-нибудь выход из сложившейся ситуации.

— Да, конечно я готова, я буду стараться.

— Вот скажите, что с вами происходит.

— Не знаю, я, когда читаю, как кто-нибудь из героев страдает, я не знаю, что со мной начинает происходить. Мне их становиться так жалко, так жалко. Что сдержать себя не могу — Анна Петровна замолчала и стала смотреть на картину.

— Хорошо. Может быть, вам оставить пока литературу, так сказать, пока не опсовеете. Не наберётесь опыта. У нас ушёл учитель по рисованию может быть вам пока вести уроки по рисованию… Анна Петровна? Анна Петровна? Вы меня слышите?

Анна Петровна смотрела на струйки крови, сочившиеся сквозь пальцы Ивана Грозного, глаза её быстро наполнились слезами. Плечи вздрогнули как крылья раненной птицы и затряслись в такт глубоким всхлипываниям.

— Анна Петровна, дорогая моя не смотрите туда — Она развернула стул с Анной Петровной и дала ей валерьяновых капель — Вы вот, что ну, его это рисование, давайте ка вы пока будете вести математику. Согласны?

Анна Петровна кивнула головой и вышла из кабинета. Весь последующий месяц Анна Петровна благополучно вела математику. Пока однажды школу вновь не сотрясли всхлипывания Анны Петровны. Когда директор вошла в класс по математике. Анна Петровна всхлипывая острыми плечами говорила.

— Архимед, Архимед…

— Что с Архимедом, Анна Петровна?

— Великий Архимед был зверски убит при осаде города Римлянами.

Дело житейское

Жизнь кончина. Подумал Нефедов, прочитав эсэмэску, посланную ему женой.

— Прощай Николай. Я устала от такой жизни. Я ухожу к Алексею. Он любит меня и не устраивает мне сцен по пустякам. С ним я буду счастлива. А ты найдёшь себе, кого-нибудь кто будет устраивать тебя во всех отношениях. Прошу тебя только об одном. Не вини его в этом, он твой друг и очень страдает по такому стечению обстоятельств. Прощай и не пытайся вернуть меня. Это не возможно.

Нефёдов издал не человеческий крик. Ком обиды подкатил к самому горлу. В голове, что то натянулось и лопнуло, длинным эхом разнося звон по всей голове. Долгое время он сидел без движения. Потом встал, полез на антресоль, достал верёвку, скрутил из неё петлю и привязал к люстре.

Телефон завибрировал. Снова эсэмэска от жены

— Дорогой. Зная твой характер, я оставила тебе на кухне, бутылочку коньяка. Воспользуйся им. Помогает. Прощай и не делай глупости. Дело житейское.

Нефёдов пошёл на кухню. Открыл бутылку, налил стакан, и одним махом выпил. Коньяк разошёлся по всему телу, разворачивая ход мыслей в противоположную сторону

— А чёрт с ней — Думал Нефёдов, наполняя второй стакан — В конце концов, что на ней свет клином сошёлся? Вон Машка с соседнего дома, давно на меня заглядывается. Так у неё грудь супротив жены в три раза больше. Да и всё остальное на месте. Нет, но Алексей, тоже мне, друг. Пригрел змею на груди. Вот же сволочь — Нефёдов махнул второй стакан. И будущее ясным солнечным днём развернулось перед ним — А что? Я теперь человек свободный, и что хочу, как говорится, то и ворочу. Захочу снова женюсь, захочу вольным казаком буду. Что мне эти бабы? Одно расстройство от них. И болезни. Лучше когда сам себе хозяин — И он налил ещё стакан.

Телефон снова завибрировал. Эсэмэска от жены

— Представляешь, Алексей устроил мне сцену прямо в магазине. Мне, видите ли, не к чему такое дорогое платье. Ну, я ему устрою. Я займусь его воспитанием.

— Пожалуй, с женитьбой я повременю. Зачем мне эта морока. Пусть вон теперь другие отдуваются, а я своё отмучился. И теперь имею право пожить в своё удовольствие. Главное это то, что я теперь СВОБОДЕН. — Он взял забытую помаду жены и написал это священное слово крупными буквами на зеркале.

Телефон снова завибрировал. Эсэмэска от жены

— Я не могу больше так. Он совершенно не управляем. Только теперь я понимаю, насколько ты был лучше его. Твоя бедная птичка.

— Ну, уж нет никаких птичек теперь. Я теперь знаю, что стоит за этими фразами. Твоя птичка. Мой огурчик. Никаких тебе больше огурцов. К чёрту весь этот зверинец. И огород с его экзотическими фруктами. — И Нефёдов махнул ещё стакан.

Телефон снова завибрировал. Эсэмэска от жены

— Дорогой я понимаю, что ты не подарок. И что с тобой не каждый сможет жить. И это меня очень беспокоит. Я волнуюсь за твою судьбу. Потому, что чувствую ответственность за тебя. Ибо жена для мужа, это как мать для неразумного дитя. И потому я готова простить тебя и вернуться, если ты дашь мне обещание не устраивать больше мне сцен. Твоя пташка.

— Чёрта с два! — Написал Нефедов в ответ и отправил эсэмэс. Он потянулся к бутылке, она оказалась пустой. Мысли тяжёлые мысли, снова полезли одна за другой в голову Нефедова. Опустошённый шкаф, навевал какую то жгучую тоску. Разбросанные носки, пустой холодильник и гора немытой посуды удручающе действовали на него. Нефёдов, мутным взглядом оглядел комнату. Тоска, крепкой петлёй сдавила ему горло.

Телефон завибрировал. Эсэмэска от Алексея

— Нефёдов. Друг. Спаси меня. Я знаю, я поступил как последняя свинья. Но видит бог, это была не моя идея. Она одурманила меня. Завлекла и я не смог ей сопротивляться. Ибо, человек слаб. Как ты тогда. Помнишь, когда соблазнил жену Василевского? Кстати, я ей об это ни гу- гу. Прости меня и спаси от неё. Нет больше моих сил. Друг выручай.

Нефёдов жене — Возвращайся.

Моя Дашка

Дашка влетела на кухню и пошла по кастрюлям.

— Ты, что, потеряла что?

— Голодная как собака.

— Есть картошка — Я кивнул на сковороду — Положить?

— Не, я так — И Дашка схватила картошку рукой.

— Горячая же, вилку возьми — Я протянул ей вилку.

— Спасибо — Она взяла вилку, и стала, быстро есть.

— Не спеши, успеешь — Но Дашка не слышала меня. Она клала картошку в рот едва успевая пережёвывать её. Я сел напротив и стал смотреть на Дашку. — Ты, что?

— Ничего.

— А что так смотришь?

— Просто. Нравится, как ты ешь.

— Что значит, нравится?

— Не знаю, просто нравится и всё.

— Странный ты, какой то.

— Есть немного.

Дашка была жёсткая и упругая. Но при этом в ней было, что-то гибкое и нежное. Она была похожа на кошку всегда готовую к прыжку, но понять, что последует за прыжком, можно было только в последние секунды перед броском. Если глаза становились тёплыми, то, скорее всего, вас ждёт мощный поток нежности, а если они становились холодными, и расчётливыми, то быть беде. Разбираться потом кто прав, кто виноват было бессмысленно. Дашка всегда считала всё произошедшее, единственно верным решением.

Дашка схватила слишком большую картошку, и подавилась. Она закашлялась, а я стал усиленно стучать её по спине. — Я же предупреждал.

— Пре-ду-пре-ждал — Протянула она. Откашлявшись — Зануда. А подавиться я могла, и медленно пережёвывая, каждый кусочек. По-нял. — Она нарочно ставила ударение на последнем слоге, и растягивала его, округляя гласную так, как это делают пятнадцатилетние пацаны, где ни-будь на районе. — Ладно, — прощала она меня — собирайся, поедем в зоопарк.

— Куда?!

— В зоопарк, посмотрим на своих сородичей.

— На кого?

— Ку-да-а-а, ко-го-о — Передразнила она — Ты что глухой? Или русского языка не понимаешь. В зоопарк, место такое есть в городе, где животных держат, что бы люди на них могли смотреть, а животные на людей. Там сегодня вольер с шимпанзе открыли.

— А зачем нам шимпанзе?

— Так, ещё пара вопросов и я убью тебя.

— Хорошо, понял, поехали.

Дашка была не терпелива, в своих устремлениях. Если она, что задумала, то тут не стой у неё на пути. Сметёт как товарняк дворнягу.

Мы с ней познакомились, в метро. Я сидел в вагоне, было поздно, и вагон был пустым. Дашка вошла, осмотрелась и села напротив меня. Она уткнулась в телефон, а я в овал её лица, с прямыми, умными глазами, и волевым подбородком. Волосы пучком были стянуты назад, губы собраны как у спортсмена перед выполнением своей задачи. Я засмотрелся, потеряв всякую осторожность.

— Что? — Спросила она. Прямо посмотрев на меня.

— Ничего.

— У меня на лбу рог?

— Нет.

— Тогда, что?

— Ничего — Промямлил я.

— Так, в чём дело?

— Ни в чём — Я попытался спрятать от неё свой взгляд, но она не отпустила меня.

— Я что, тебе нравлюсь?

— Да — Сказал я утвердительно. Не знаю, что заставило меня тогда сказать ей это. Думаю, это была её особенность, заставить человека сказать то, что он думает.

— Тогда пошли.

— Куда?

— Проводишь меня, не идти же девушке одной по тёмным улицам. — Поезд замедлил ход, свет отбил остановку. Она встала, я последовал за ней.

Так я познакомился с Дашкой. Вернее она познакомила меня с собой. Впрочем, я об этом не жалею. Сам бы я не решился к ней подойти.

В зоопарке, Дашка сразу пошла к приматам. У вольера она остановилась, и стала внимательно наблюдать за обезьянами. Казалось, ничего в мире не интересовало её так, как эти человекообразные. В клетке их было трое. По всей видимости, это была семья. Мама шимпанзе, сидела в углу, и вычёсывала малыша. Малыш молча сидел между её ног, и смотрел на Дашку большими, любопытными глазами. А папа, лежал на гамаке и почёсывал себе живот.

— Всё как в жизни — Заключила Дашка.

— Что? — Спросил я.

— Мать работает, а отец брюхо чешет.

— Может он устал — Во мне взыграла мужская солидарность — Может он не спал всю ночь.

— Ага, в шахте пахал, в третью смену.

В это время шимпанзе принесли фрукты. Папа примат, быстро соскочил с гамака, и, растолкав подошедших приматов к кормушке, стал разбирать фрукты. — Вот, тут мы первые, лишь бы пожрать — Сказала Дашка, кивнув на примата. — Он отобрал фрукты и дал их самке, с детёнышем, а сам взял себе пару бананов и снова ушёл на гамак.

— Смотри — Сказал я — Он распределил корм. Зря ты его так.

— Это ещё ничего не подтверждает, может, он просто не голоден.

— По-моему ты предвзято относишься к мужской половине. — Говорил я, когда мы шли домой.

— Нет, просто я реально смотрю на вещи.

— По-твоему все мужики паразиты, которые сидят на женских шеях? Да?

— Практически да. Это закон природы. Мужики ленивы, и мало приспособлены к жизни. Вся их функция, только и заключена, что в осеменении самок. К чему они всё время и стремятся. Правда, и то делают кое-как.

— А как же мужчина добытчик? Пока он бегает за мамонтами, женщина бережёт семейный очаг.

— Господи, за кем там он бегает? Ты посмотри, на него — Она кивнула на парня в узких джинсах и с феничками на руках.

— Это просто мода и ничего больше.

— Да, мода, которая кастрировала мужское начало.

— А что если бы он был заросший, в шкуре, накинутой на мускулистое тело, и при этом вонял, то с мужским началом у него было бы в порядке.

— Дело не во внешности.

— А в чём.

— В способности принимать волевые решения. И вот этого мужская часть практически уже лишена.

— По-твоему и я безвольное, аморфное существо?!

— Нет, ты совсем другое дело. Ты ещё ребёнок.

— Я ребёнок?!

— Да. Но со временем я выращу из тебя настоящего мужчину. Подержи — Она сунула мне сумку, облокотилась на моё плечо и поправила кроссовок — Жмёт зараза, пятку уже натёрла. Главное слушай меня и делай, что я говорю. И всё у нас получиться — Мы пошли дальше.

— Послушай, — Не унимался я — Если я всё время буду тебя слушать, откуда тогда у меня возьмётся способность к волевым решениям?

— Я её в тебе воспитаю.

— Как же ты её воспитаешь, если я без твоих распоряжений шагу не смогу ступить?

— Не спорь со мной — Она села на скамейку — Садись.

— Я не спорю, просто…

— Сядь! Я сказала не спорить, а это значит соглашаться и делать, что говорят.

— А если я не хочу!

— Что не хочу?

— Соглашаться не хочу.

— Тогда вызови мне такси, и проваливай, на все четыре стороны.

— Зачем такси, тут осталось совсем ничего.

— Я ногу натёрла, идти не могу.

— Тогда я, принимаю волевое решение.

— Что ты делаешь?!

— Я беру тебя на руки, ты ведь не можешь идти.

— Ты с ума сошёл?! Отпусти меня сейчас же.

— Если я тебя отпущу, ты упадёшь.

— Ты мне ещё угрожаешь.

— Я не угрожаю, я констатирую факт. И вообще не дёргайся, лучше держись крепче — Последнюю фразу я произнёс так, что Дашка притихла, и обняла меня за шею.

День подходил к концу. Деревья темнели на фоне лилового неба. Улицы пустели от машин. Загорались фонари, а по не остывшему, асфальту стучали каблуки. Тёплый майский вечер вступал в свои права. Он окутывал город, запахом сирени и тёплым, воздухом наполненным влагой медленно текущей реки. Изредка окно вздрагивало, и по комнате, звеня посудой, проносился трамвай, он с грохотом пролетал мимо кровати, и терялся в углу комнаты, рассыпая, искры, по тёмному, как озеро, зеркалу.

Дашка, совершенно голая, лежала на мятой простыне. Скинув на пол одеяло, она смотрела на окно, широко раскрытыми глазами. Цветочный аромат входил в комнату и окутывал её тело. В сумраке ночи, она была словно белая, распустившаяся лилия, на тёмной воде. Я остановился у дверного косяка и замер, чувствуя плечом шляпку торчащего из облицовки самореза.

— Слышишь? — Сказала она, когда трамвай отгремел и скрылся в темноте зеркала.

— Что? — Спросил я.

— Какая тишина. Словно нет ничего. Только ты и я.

— А комната? — Возразил я.

— И её нет. Она нам только кажется. Всё это не существует. Есть только ты и я, и вот ещё это окно, с небом и с вспыхивающими на нём звёздами. Как в самом начале зарождения жизни во вселенной, когда были только мужчина и женщина.

— Ну, там ещё много чего было, райский сад, животные.

— Ты не понимаешь. Рай и всё остальное, тогда находилось внутри них. Вокруг не было ничего. Они сами были сутью всего. Началом всего, что мы сейчас видим вокруг. Только мужчина и женщина, и звёздное небо вокруг. Понимаешь.

— Да. — Сказал я. — И ещё шляпка самореза.

— Какого самореза?

— Которым прикрутили облицовку к косяку.

— Ой, дурак какой. — Дашка бросила в меня подушку. Я увернулся и поцарапал плечо.

— Чёрт.

— Что?

— Поцарапался.

— Покажи.

— Ерунда. — Я подошёл и сел рядом. — Для мужчины это пустяк. Тем более перед сотворением мира. — Я обнял её. Но Дашка освободилась от моих объятий.

— Я тебе дам пустяк. Показывай. — Дашка включила ночник, и стала исследовать моё ранение. — Сейчас обработаю. — Она достала йод из аптечки.

— Не надо.

— Почему?

— Щипать будет.

— Ты мужчина, потерпишь.

— Ага, потерпишь. — Дашка коснулась, плеча ватой смоченной в йоде.

— Блин.

— Не блинкай, терпи, тебе ещё миры создавать. — Я сжался как в детстве, когда мама, мазала мои ссадины зелёнкой. Дашка молча промокала царапину ваткой, Она касалась моего плеча подушками своих пальцев, и я чувствовал, как нежность вливается в меня через них. Наполняя теплом, и покоем. Как когда то давно, когда я был ещё маленьким.

— Вот и всё, а ты боялся. — Она убрала йод. И поставила аптечку в шкаф.

Я смотрел на Дашку, на тёмные волосы, рассыпанные по голым плечам, на белые линии её тела, и думал о том времени, когда ещё не было ничего, а был только он, она, и звёздное небо, в открытом окне. Окно при этом висело в пустом пространстве, а на её плечах, покоились большие и малые созвездия. Она подошла ко-мне, и я почувствовал жар, зарождающийся жизни на её губах. Зеркальное озеро вздрогнуло. Комната качнулась, и поплыла туда, где потом рассыпалась множеством новых миров.

Дашка работала в больнице. Я пришёл немного раньше, запланированного и ждал её в коридоре приёмного покоя. Коридор был заполнен людьми. Они сидели на скамейках, стояли у стен. Лежали на каталках, в ожидании своей очереди на рентген, или в смотровую. Многие были в бинтах, полураздетые, рядом с ними находились врачи скорой помощи. Слышался голос дежурного диспетчера. — Сергеев Алексей Михайлович семьдесят восьмого года рождения, — перелом таза. — Голосу вторили кнопки клавиатуры, и снова голос. — Семёнова Екатерина Валерьевна шестьдесят третьего года рождения — инсульт. — И снова кнопки прыгали в такт словам. Врачи скорой помощи, сдав больного, выстраивались в очередь к кофейному аппарату. Лица были уставшими, и сосредоточенными. Только сделав несколько глотков кофе, и встретившись взглядом со знакомыми врачами, они улыбались и перебрасывались короткими фразами. Это было похоже на минуты затишья между боями. Но вот кофе выпито, поступает сообщение о новом вызове, и они снова спешат к своим боевым колесницам, разлетаясь, на них, по всему городу.

В минуты затишья, коридор наполняется непривычной тишиной. Больные не разговаривают. Каждый находится наедине со своей болезнью. Слышно как трещат лампы дневного света. Свет падает, сверкая многочисленными царапинами оставленными каталками, на металлических отбойниках. Пульсация жизни становится более ровной, без запредельных всплесков. Слышны только отдельные шорохи, больных, и тихие одиночные стоны. Иногда где-то раздаётся телефонный звонок, и далёкий голос уводит внимание больных от своих болезней. Но вот он замолкает, и болезни возвращаются, напоминая о себе болью, которая и привела их всех сюда.

Вдруг раздаётся грохот, двери раскрываются и каталка, стуча колёсами, катится по коридору. Вокруг неё врачи скорой помощи. Снова раздаётся голос диспетчера, и стук клавиатуры. А потом снова каталка, за ней другая, и так до бесконечности, словно весь город охватила эпидемия инсультов, переломов, и инфарктов. Они прибывают и прибывают, заполняя собой всё пространство. И я начинаю чувствовать, что занимаю тут чужое место. Мне становится неудобно, и я пытаюсь выбраться из этого царства телесных недугов. Я встаю и начинаю протискиваться к выходу. — Я здесь. — Слышу Дашкин голос и вижу Дашку, она в конце коридора, с белой каталкой. — Иди ко-мне. — Машет она. Я разворачиваюсь и подхожу к ней. На каталке, что-то не понятное, замотанное в простыню. Я приглядываюсь и вижу старушку. Она маленькая, словно высохшая гроздь винограда. Голова седая, и потому сливается с простынёй. Тонкая, жёлтая рука безжизненно лежит на простыне. — Постой здесь, посмотри за ней я сейчас. — Она исчезает так быстро, что я не успеваю возразить. Я смотрю на старушку и не знаю, что делать. — А что если ей станет плохо? Что мне делать? А если она вообще умрёт, что тогда? — В коридоре много врачей скорой помощи, но я понимаю, что им не до моих страхов. Я беру себя в руки и смотрю на старушку. Вдруг она поворачивается ко-мне, и из-под седых волос на меня смотрят два впалых, потерявшихся, где-то в глубине черепа глаза. Я отшатываюсь от неё, но чувствую как её тонкие, сухие пальцы цепляются за мою руку. Она что-то шепчет, но я не понимаю, что. Я только слышу шелест, её усталых губ. — Я смотрю в её глаза и понимаю, что мне нужно наклониться. Я наклоняюсь как можно ближе, и начинаю различать слова.

— Где я?

— В больнице. — Отвечаю я ей.

— Я умерла?

— Нет.

— Почему?

— Я не знаю…

— Я обязательно должна умереть.

— Не обязательно. — Возражаю я.

— Я устала.

— Ничего, вы тут полежите, и отдохнёте.

— Нет, я устала жить. — Она закрывает глаза, но продолжает держать мою руку. Я пытаюсь освободиться, но она сильнее сжимает пальцы. — Я давно уже тут, — Говорит она. — Я хочу домой.

— Вы поправитесь и поедете домой.

— Нет, я хочу туда, откуда пришла сюда. — Она смотрит на потолок и протягивает руку к верху. Я чувствую, что должен, что то сказать ей, но не знаю что? Она снова поворачивается ком-не. — Вы врач. Вы должны меня понять. Я устала. Я больше не хочу, ничего.

— Я не врач.

— Больной?

— Нет.

— Кто вы? Зачем вы тут?

— Я, не знаю, как сказать… я здесь из-за женщины.

— Вы любите?

— Да.

— Это прекрасно. Это, то, ради чего стоит жить. То ради чего стоит прийти в мир. И то ради чего стоит умереть. — Дашка показалась в начале коридора. Я помахал ей. — Это она? — Она посмотрела на приближающуюся Дашку.

— Да.

— Вам повезло. Не потеряйте свою любовь.

Дашка подошла с санитаром.

— Вот, — Сказала она ему. — Нужно отвезти её на второе отделение. — Он кивнул и покатил каталку, к дверям.

— Пошли. — Сказала Дашка.

Мы прошли сквозь наполненный коридор, вышли на улицу, и пошли за жёлтыми фонарями, оставляя позади, здание наполненное болью и страданиями. И чем дальше мы отходили от больницы, тем тише и спокойнее становился вечер. Мы шли медленно, нога за ногу, по улице насыщенной ароматом цветущих яблонь. Дашка смотрела себе под ноги, и казалось, не видела ничего, кроме мокрого асфальта, на котором местами блестели лужи. Я шёл рядом и думал о той старушке, что встретил в больнице. Я хотел, расспросить Дашку о ней, но не знал, как начать. Дашка не любила говорить о работе. И сейчас, когда она отрешилась от своих служебных обязанностей, и как мне показалось, думала о чём-то постороннем, я не мог завести этот разговор. Но Дашка сама, завела его.

— Как тебе наш приёмный покой?

— Покой, это, пожалуй, не про него.

— Да, покой там редкий гость. — Сказала она, потом подумала и спросила. — Не страшно было?

— Немного. Особенно, когда ты меня оставила одного со старушкой. Почему её везла ты? Разве это входит в твои обязанности?

— Людей не хватает. Не идти же ей самой.

— Да, думаю, это для неё было бы невыполнимой задачей. Кстати, а что с ней?

— Ничего.

— Как ничего, она еле жива.

— В том, то и дело.

— Неизвестная болезнь?

— Болезнь, как раз таки известная. Только вот лечения от неё пока не придумали.

— Что ж это за болезнь такая?

— Старость. Есть такое заболевание. Неизлечимо, и неминуемо. — Дашка задумалась, потом спросила. — Что она тебе рассказывала. Вы так активно беседовали.

— Не знаю, что-то о любви, о возвращении домой. О смерти. Я не совсем понял.

— Их трудно понять.

— Кого?

— Тех, кто стоит на пороге. Они всегда говорят о чём-то очень, важном, вот только понять нам их трудно. Мы с ними, находимся по разные стороны границы. Они уже почти там, а мы ещё здесь. Мы слышим запахи цветущих яблонь, а они слышат, что-то иное, что нашему восприятию, пока неподвластно. — Подул ветерок, и белые лепестки медленно полетели вниз. — Ну, вот и прошла пара цветения. — Грустно сказала Дашка. — Как быстро летит время. Скоро появятся плоды, потом они созреют, и осень стрясёт их с ветвей. Не успеешь оглянуться, а за порогом уже зима. — Дашка замолчала, и снова задумалась. На её лбу появились две маленькие морщинки. Когда она успела так повзрослеть? — Думал я глядя на неё. — Ещё утром, она была совсем другой. А сейчас передо мной совсем иная Дашка. Не Дашка, а Дарья Михайловна. — Усмехнулся я. Интересно, а я, остался прежним? — Я заглянул в лужу, под ногами. Из лужи смотрел всё тот же я, с взъерошенными волосами, и с небритым лицом, только глаза были не мои, они были серьёзными, и кажется, о чём то думали. Я попытался понять, о чём они думают. Они посмотрели на Дашку. На белые яблочные лепестки, украсившие Дашкины волосы, и я понял, что вот она моя Дашка, сейчас стоит передо мной. А завтра? Где она будет завтра? А я, где буду я? И что нужно сделать, что бы она всегда была рядом? Вдруг небо вспыхнуло, и раскатистый гром рассыпался по всему небу. Я схватил Дашку за руку, и крепко сжал её.

— Ты чего? — Спросила она.

— Выходи за меня. — Снова вспышка, и гром.

— Ты серьёзно?

— Да! — Прокричал я сквозь небесную канонаду.

— Хорошо. Я подумаю. — Листья над нами зашелестели, и первые крупные капли стали падать, разбиваясь об асфальт. — Бежим. — Крикнула Дашка, и мы побежали, выплёскивая фонари из луж.

Время, интересное явление. Сначала, кажется, что его много, а потом его не хватает. При этом эти два события, на первый взгляд, совершенно не связанны между собой. Но это только на первый взгляд. Связь начинаешь замечать, только когда определённый жизненный этап пройден, и ты понимаешь, что эта страница перевёрнута. Сдана в архив памяти. И никогда больше не вернётся для того, что бы, что то изменить в ней. Но это будет потом. А пока, мы с Дашкой, уже год как живём вместе. Впрочем, мы и раньше жили вместе, но это было не постоянно, так сказать от случая к случаю. Теперь же у нас всё серьёзно. Теперь мы всё время вместе. Расстаёмся только когда уходим на работу. А работаем мы в разных местах. Ну, или иногда когда Дашка уходит к подругам, а я к друзьям. Правда сейчас это случается гораздо реже, чем раньше. В конце концов, мы всё равно возвращаемся домой, друг к другу. У нас общий бюджет и общие проблемы. Радости у нас, кстати, тоже общие. Свободное время, мы проводим вместе. Ходим куда ни-будь, или проводим вечер дома, занимаясь каждый своим делом. Это — называется семья.

Я, когда мы дома, особо ничем не занимаюсь. А у Дашки, важная миссия. Она занимается моим воспитанием. Правда, я отношусь к этому скептически. Я говорю Дашке так. — Что выросло, то выросло. И ничего с этим уже не поделаешь. Но Дашка упорная, её не переубедишь. Потому, на этой почве у нас иногда возникают противоречия. Например, ей не нравиться, что я всё время разбрасываю свои вещи. — Это не порядок. — Говорит она. — Безалаберность. — Слово то, какое выдумала. А я считаю, что разбросанные вещи это и есть проявление порядка, только в иной форме. Вселенная говорю я ей, разнообразна. И нужно принимать её такой, какая она есть. А не пытаться подстричь её как кусты в парке. Она этого не потерпит, и жестоко отомстит. Но Дашка считает иначе. И упорно стремиться меня переделать. И это Дашкино стремление к наведению порядка во всём, меня ужасно раздражает. В конце концов, я вышел из того возраста, когда мной можно понукать. Я не хочу складывать вещи аккуратно. Мне нравиться бросать их там, где я их снял. И я не понимаю, зачем нужно бежать и мыть яблоко, перед тем как его съесть?! Меня вполне устраивает не мытое яблоко. Я считаю, что это свободный выбор каждого человека. Я ведь, не заставляю её, есть грязное яблоко. Если она хочет мытое яблоко, пусть моет себе на здоровье. Зачем же меня форматировать?! Зачем заставлять меня делать то, что я не хочу?! Иногда возникает такое ощущение, что люди вступают в брак, что бы терроризировать друг друга. Я часто думаю об этом, когда сижу под окнами на детской площадке, под ярко-красным, с жёлтым горошком грибком. Я сижу под ним после очередной баталии, с Дашкой. Я сижу, и жду, когда Дашка погасит свет, и ляжет спать. Я не возвращаюсь раньше, что бы Дашка, осознала как она не права. Ведь всякий раз, когда я ухожу, я ухожу насовсем. И потому, по возвращении, тихо радуюсь, когда Дашка, изображая недовольство, сонным голосом отправляет меня в ванну. Я начинаю лазить в полутьме по комнате в поисках своего халата. Естественно я его не нахожу ни на кресле, ни за кроватью, ни даже на ручке холодильника. Потеряв надежду найти его самостоятельно, я ползу к Дашке. — Д-а-а-а-ш. — Говорю я, растягивая гласные. — Ты не видела мой халат? — Он там, где ему место. — Я иду к шкафу, и достаю халат. Поразительно как это просто. Взять и достать халат из шкафа. И никаких тебе получасовых поисков, по всей квартире. Что-то в Дашкиных устоях есть. — Думаю я, забираясь к Дашке под одеяло. А всё-таки брак, не плохая штука, рассуждаю я, утыкаясь носом в Дашкину грудь. Ну, а разногласия, это не слишком большая цена, за то, что бы заснуть, в свитом Дашкой гнезде.

Да, я начал со времени, так вот, время удивительная штука. Раньше, когда я был один, я его не замечал. Оно для меня, практически, не существовало. С появлением Дашки в моей жизни, время впервые, проявилось в моём сознании. Теперь жизнь стала делиться на периоды когда я с Дашкой и когда без. Впрочем, период, когда я без Дашки относителен, так как всё равно, мысленно она всегда была со мной. Но теперь, появилась чёткая граница, это час, к которому, как сказал классик, я готовил своё сердце, это был час встречи с Дашкой, переход одного периода в другой. Я не могу сказать, что период, без Дашки, был плохим, но я могу с уверенностью сказать, что период с Дашкой, намного лучше. Из этого, я заключаю, что жизнь поступательна в своём развитии. И каждая новая ступень, выше предыдущий, а это обнадёживает, особенно, когда пытаешься смотреть в будущее. А будущее казалось мне безоблачным.

Зимний вечер. За окном воет метель. Мы сидим дома. Дашка, что то вяжет, мерно постукивая спицами. На неё, как она сама говорит, иногда находит. Тогда она достаёт из шкафа, клубки шерсти, спицы, и садиться под торшером, подогнув под себя ноги. Дашка сидит в кресле, у меня за спиной, но я не поворачиваюсь к ней. Я вижу её в отражении зеркала. Иногда, оторвавшись от монитора, мой взгляд скользит по комнате и застывает на тёмном стекле. Там в свете ночника сидит женщина. Сверкая спицами, она смотрит сквозь стёкла очков, на маленький только что связанный лоскут. Губы у неё собраны, и, кажется, что медленно двигаются, словно она бурчит, что-то себе под нос.

— Что ты делаешь? — Спрашиваю я, отрываясь от компа.

— Что? — Спрашивает Дашка, продолжая произносить заклинания над своим лоскутом.

— Я говорю, ты там как старушка, со спицами. Что там вяжет моя бабуля?

— Носочки.

— Носочки?! — Я смотрю на удивительно маленький размер лоскута и делаю заключение. — Это для котёнка?

— Нет. — Говорит Дашка, не отрываясь от работы. — Для малыша.

— Какого малыша? — Я чувствую, как сжимаются и холодеют мои внутренности.

— Для нашего малыша. — Что-то вспыхнуло, лопнуло, и погасло в моей голове.

— Ты, что беременна?!

— Нет.

— Фу, — выдохнул я.

— А, что?

— Ничего.

— Испугался?

— Нет.

— А что тогда?

— Просто неожиданно как то.

— Самые ожидаемые события, всегда происходят неожиданно.

— Ну, знаешь. К таким событиям нужно готовиться заранее.

— Вот я и готовлюсь.

— А с чего ты решила, что уже пора?

— Вот где расходится мужское и женское мышление. Я же тебе только, что сказала, что к таким событиям готовятся заранее.

— Подожди, ты, что, решила забеременеть?!

— Нет.

— Тогда к чему всё это?

— Какой же ты тяжёлый.

— Я тяжёлый!? Это ты тяжёлая. Что-то решила сама себе, а меня даже не поставила в известность.

— Я ничего не решила, я же говорю тебе, рано или поздно, подобное событие происходит в жизни мужчины и женщины, и нужно быть к нему готовым.

— Готовым, это когда всё происходит постепенно, по нарастающей, а не когда уже ставят перед фактом.

— Каким фактом?! Что ты несёшь!

— Вот! — Я, ткнул пальцем, в недовязанный Дашкой лоскут.

— Господи! Да, что ты привязался к носку.

— Потому, что это улика.

— Какая улика?

— Улика, что ты всё давно решила без меня.

— Да, ты прав, с тобой нужно было начать этот разговор, ещё до того как мы начали встречаться. Может быть, тогда ты был бы, более готов к подобному разговору. Хотя, не думаю, и знаешь почему? Потому, что ты боишься! Боишься этого события как огня. И бежишь от него, как можно дальше, прячась за тем, что тебя, дескать, не предупредили! Тогда прячься и дальше. Это говорит лишь о твоей незрелости. А я пока подумаю, стоит ли мне связываться с человеком, который не как не может повзрослеть!

В тот вечер, Дашка больше со мной не разговаривала. А уже через год, в роддоме, я держал Дашку за руку, когда появился на свет наш малыш.

Пейзаж

Тонкие ветви берёз дрожали в прозрачном воздухе. Небо отражалось в ледяных лужах. Аллея извиваясь, уходила вдаль, теряясь среди серых талых сугробов.

— Как то бездвижно у тебя тут, на картине не хватает движения.

— Это апрель. Он не подвижен. Он есть ожидание, нового. Начала, понимаешь?

— Ну не знаю. Хоть бы собачка какая, тут бежала б, или белка. Что ни будь, что выведет пейзаж из статики.

— Слушай, ты кто?

— Никто, прохожий.

— Ну, так и проходи, не мешай работать.

— Ой. Как мы не любим критики.

— Слушай критик, возьми кисть, краски и рисуй себе собачек, кошечек, а в чужую работу не лезь.

— Да, пожалуйста — И он сел на скамейку. Она обмакнула кисть в краску и застыла. Работа не шла — Вот же паразит. Весь настрой сбил — Она посмотрела на него. Он сидел и смотрел, как ворона важно шагает по аллеи. Он достал из рюкзака булку и кинул её ей. Одним движением она расправилась с ней. Он кинул ещё, но уже поближе к себе. Ворона справилась и с ним. Последний кусок он положил возле своих ног. Ворона покосилась на него и подошла к булке. Он бросился к ней, она взлетела, оставив перо в его руке.

— Господи, дитя малое. Ворон он пугает.

— Да уж, куда нам до ваших высоких материй.

— Это не высокие материи, это жизнь. Вот смотри, видишь берёза?

— Ну.

— Она замерла. Она не движется, она готовиться к рождению новых листочков. Это как ты когда замер перед прыжком на ворону. Вот, что происходило внутри тебя? Там глубоко в тебе, что? Не было никакого движения?

— Нет, у меня там все колотилось так, что я думал, ворона меня услышит.

— И конечно она тебя услышала. Ведь птицы очень чутки. Они чувствуют то, что ещё только готовиться, понимаешь?

— Это как предчувствие?

— Да. Как предчувствие. Так и мой пейзаж, это предчувствие чего то, что ещё только должно произойти.

— А, что должно произойти?

— Не, знаю. Это загадка, которую ещё предстоит разгадать, а пока я хочу написать это ощущение ожидания. И возможно понять, что должно произойти, понимаешь.

— А как можно написать ожидание?

— Видишь ли, всегда есть предпосылки, какие то вестники грядущего. И если быть очень внимательным, то можно их уловить. Понимаешь?

— Нет.

— Ну, вот смотри на моё лицо, только очень внимательно. Я не буду двигаться, но ты обязательно, что ни-будь увидишь. Потому что в человеке всегда, что то происходит. Сядь ближе, смотри только внимательно — Он рассматривает её лицо — Ну что? Видишь?

— У тебя глаза красивые.

— Не отвлекайся. Внутри меня происходят процессы и они обязательно должны отражаться на лице. Ну… — Он смотрит на неё, потом целует — Ты что? Ты зачем это?

— Прости, я не удержался. Ты очень красивая.

— Я тебя, что просила сделать?

— Ой, вижу, ты покраснела.

— Я покраснела? Дурак — Она отвернулась.

— А тебе не понравилось?

— А ты считаешь, что мне это должно нравиться?

— Нет, просто я подумал…

— Думал бы ты меньше. Впрочем, если хочешь, можешь повторить.

Тонкие ветви берёз дрожали в прозрачном воздухе. Небо отражалось в ледяных лужах. Двое держась за руки, и шли по аллее, растворяясь в предчувствии весны.

Лили, и её мечта

У неё аккуратный носик, мелированная чёлка, маленький ротик, сложенный из двух розовых лепестков, дрожащие ресницы, и задумчивый, мечтательный взгляд.

Она работает в офисе, с девяти, до семнадцати. Обедает в столовой напротив, или обходиться салатиком, захваченным по пути на работу, запивая его морковным соком.

В рабочее время она стучит пальцами по клавиатуре, делая перерывы на кофе. Иногда она отрывает взгляд от монитора, и смотрит куда-то вдаль, тогда пальцы её перестают стучать, и в кабинете наступает тишина. Слышно как шумит вентилятор системного блока. И розовая дымка, её мечтаний, призрачным облаком, плывёт над её головой.

— Со следующей зарплаты — думает она — пойду, и куплю то белое платье с оборками, и плевать мне на то, сколько оно стоит! — Заключает она, гордо приподнимая кончик своего носа. — Я имею право на хорошее платье. К тому же оно идеально подойдёт к тем босоножкам, что достались мне на распродаже. Когда я разбогатею, я не стану даже интересоваться, сколько стоит понравившаяся мне вещь. В конце концов, это унизительно. Думать о том, сколько стоит вещь. Достаточно того, что она стоит того, чтобы её купить. Вот. — Заключила она, и, вздохнув, посмотрела на монитор. Цифры чужих счетов, пестрили нулями. — Ах, если б мне хоть половину таких доходов — думала она глядя на цифры — я бы сумела распорядиться ими как следует. Во-первых, купила бы к тому платью серьги. Те, в виде сердечек, что видела вчера в ювелирном. Потом, купила бы себе квартиру, или нет, — она вспомнила свою маленькую квартирку, которую снимала, отдавая за неё треть своего заработка, нет, лучше дом. Большой дом, за городом, с камином, садом, и с бассейном, это обязательно. Потом, отправилась бы, в путешествие. Куда ни-будь на острова, с песчаными пляжами, томными пальмами, и бамбуковыми пабами. Там, мне, непременно встретиться он. Он увидит меня с борта своей яхты, когда я буду стоять в белом платье, на берегу, и смотреть на океан. Это будет любовь с первого взгляда. В этот же день он бросит всё к моим ногам, и мы отправимся с ним на нашей яхте, в свадебное путешествие. — Она вздохнула, и вновь увидела, сквозь розовую пелену, чужие счета на мониторе компьютера. Пальцы сухо застучали по клавиатуре, И яхта потонула в треске пластиковых кнопок.

Мир должен быть справедливее к честной девушке, которая сама зарабатывает себе на жизнь. — Думала она, идя по улице. — В конце концов, это не так-то просто — она остановилась перед витриной кондитерской. На витрине, стояло блюдо, с пирожными — не так-то просто удержаться, тем более, когда тебя не кому остановить. — Она толкнула дверь, колокольчик зазвенел, и Лили вошла в кондитерскую. — Кофе и два пирожных. — Сказала Лили продавщице. — Мир состоит из обязанностей и удовольствий. Обязанностей, к сожалению больше чем удовольствий, и потому не стоит себя сдерживать, когда выпадает особый случай. В конце концов, что мне будет с двух не больших пирожных, тем более что я всю неделю сидела на одних салатах. И теперь могу позволить себе несколько больше. — Лили медленно ела пирожные, наслаждаясь, взбитыми сливками, и воздушным бисквитом. Она запивала его кофеем, тихо мурлыкая от удовольствия. — Чашка кофе, и пара пирожных, могут сделать мир намного лучше. — Сказала она, себе выходя из кондитерской. Колокольчик вздрогнул и зазвенел. — Только не говори мне, по ком звонит колокол, он звонит по двум скоропостижно почившим пирожным.

Теперь я точно не влезу в это платье. Впрочем, что мне мешает это проверить. Сейчас пойду в магазин и примерю платье, в конце концов, за примерку денег не берут.

Платье оказалось как раз по размеру. — Ну, вот я же говорила, что пара пирожных, фигуры не испортят. Как же я в нём всё-таки хороша. — Думала она, кружась перед зеркалом. А до зарплаты ещё три недели.

— Вы будете брать это платье — За спиной стояла хмурая продавщица.

— Я ещё думаю.

— Это очень дорогое платье.

— Я вас не спрашиваю, сколько оно стоит. Упакуйте его мне. Деньги для меня не имеют значения. — И она победно прошла мимо открывший рот продавщицы.

Что я наделала? — Думала она, идя домой, с новым платьем в пакете. — Как я проживу эти три недели? А ещё нужно, заплатить за квартиру. Но с другой стороны, я должна была поставить на место эту выскочку. Она думает, что если торгует дорогими вещами, то может разговаривать со мной таким тоном? Пусть сначала сама попробует купить себе такое платье. А потом будет расфуфыривать свои перья.

Сегодня же вечером надену его, и пойду в кино. Марк звал меня туда, ещё месяц назад. — Она достала телефон и набрала Марка.

Марк, был длинен как железнодорожная рельса. Белобрысый хохолок упрямо торчал на голове, никогда не знавшей расчёски. Уши топорщились, предавая голове, видимость самовара, с двумя медными ручками по бокам. Вечно виноватая улыбка блуждала по его, краснеющему по всякому пустяку, лицу. А глаза лишённые хитрости, предавали ему выражение, наделавшего лужу щенка.

— Привет Марк — Сказала она, когда Марк снял трубку.

— Привет Лили. — Ответил Марк.

— Я согласна пойти с тобой в кино.

— В кино? — Марк замялся, припоминая, когда он приглашал Лили в кино, а Лили почувствовала, как лицо Марка становится пунцовым.

— Значит сегодня в девять возле кинотеатра. И не опаздывай. — Она повесила трубку, а Марк, ещё долго думал, что бы это значило. В конце концов, он подпрыгнул, крикнул — Ес! — И заказал два билета, на сдвоенное кресло, в последнем ряду.

В полдевятого, Лили всё ещё стояла перед зеркалом, в своём белом платье, и не могла отвести от себя глаз. — В таком платье — думала она — да идти в кино с Марком, нет, это платье заслуживает если не принца, то, по крайней мере, миллионера. Впрочем, за неимением большего, можно, пока, согласиться и на меньшее, в конце концов, не держать же это платье в шкафу, до тех пор, пока судьба не подкинет мне, более подходящий вариант. Нельзя лишать мир возможности увидеть меня в этом платье, только потому, что Марк его не достоин.

Тем временем Марк, топтался у входа в кинотеатр, глядя на часы, и нервно кусая губу. Его нежная кожа лица, несколько раз уже краснела и приходила в исходное состояние, когда ему казалось, что в толпе появлялась Лили.

— Эти женщины! — Думал Марк — Никогда не могут прийти вовремя! Что неужели это так трудно! Выйти по раньше, рассчитать всё заранее! Ведь это кинотеатр! Начнётся сеанс, и нас не пустят в зал! А нужно ещё купить колу и поп корн. Вот не пустят и пропадут билеты. А ведь я за них заплатил, и денег мне никто не вернёт. Как буд-то я Ротшильд, какой-то, что бы так разбрасываться деньгами.

Марк не был Ротшильдом, он занимался обслуживанием торговых автоматов, и со временем вполне мог дослужиться до начальника отдела. А пока он был тех-служащим, соответствующим окладом, третья часть которого уходила на съём квартиры студии, на окраине города.

Лили появилась в самый последний момент. Она плыла по улице, в роскошном белом платье, словно в замедленной съёмке, ну или, по крайней мере, так показалось Марку.

— Я не опоздала. — Выдернула она из оцепенения Марка.

— Нет, в самый раз. — Сказал Марк, восхищённо глядя на Лили. Она взяла его под руку, Марк покраснел, и виновато улыбнувшись, прошёл с Лили в зал.

Когда свет погас и на экране стали разворачиваться, драматические картины, Марк поставил свою колу на сиденье и захрустел попкорном. А Лили подумала — как жаль, что тут так темно, и совсем не видно моего чудесного платья. — Она осмотрела полупустой зал, и обнаружила, что никто даже и не смотрит в её сторону. — Ладно — вздохнула Лили, в конце концов, есть ещё Марк, моё платье произвело на него впечатление. Наверняка, он сидит и не сводит с меня глаз. Сейчас повернусь и поймаю его взгляд. — Лили обернулась, Марк жевал попкорн и смотрел кино. — Вот же бревно неотёсанное! Пригласил девушку в кино, и пялится, на экран! Ну, я ему сейчас такой сюжет заверчу, что он и про попкорн забудет.

На экране сгустились сумерки, одинокая девушка шла по пустым улицам, а за ней, сжимая в руках нож, шёл потрошитель.

Лили всхлипнула, и прижалась к Марку. Марк, вспыхнул, тело его налилось свинцом, а сердце бешено заколотилось, выскакивая из груди.

— Хоть бы пошевелился — подумала Лили — истукан! — Что же мне всё самой делать?! — Она прижалась к нему сильнее, и зашептала на ухо. — Мне страшно, обними меня. — Марк качнулся, и протянул к Лили свою полусогнутую руку. В темноте он опрокинул на Лили стакан с колой. — Моё платье! — Закричала Лили, вскакивая и стряхивая колу с платья. Но тёмное пятно, упрямо расползлось по белой ткани.

Всю ночь Лили пыталась отстирать платье, но, увы, всё было тщетно, платье было безвозвратно испорчено. Под утро, обессилив, она упала на кровать, и, промочив, слезами подушку, уснула. Утром её разбудил телефонный звонок. Звонил начальник Лили. — Лили — начал шеф — вы не вышли сегодня на работу, надеюсь у вас уважительная причина? Потому, что если вы проспали, то я должен буду удержать часть вашего заработка.

— Можно было бы всё объяснить, извиниться, но Лили вспомнила испорченное платье, в груди у неё закипело, и Лили закричала в трубку. — Да, я проспала, а если вам не нравиться, то идите ко всем чертям! — Она бросила трубку и завыла, как воет раненная волчица.

Потом позвонила хозяйка, и дала ей сутки на оплату квартиры. В противном случае, Лили должны была убраться вон.

Мир рушился вокруг Лили. Он складывался подобно, карточному домику, не оставляя ни малейшей надежды, на восстановление. А в самом центре трагедии лежало погибшее белое платье.

К вечеру пришёл Марк, он хотел извиниться, и предложить отвести платье в химчистку. Но застал Лили, когда она собирала вещи.

— Что случилось? — Спросил Марк

— Что случилось?! — Набросилась на него Лили. — Он ещё спрашивает! Разбил! Уничтожил всю мою жизнь, а теперь спрашивает, что случилось!?

— Если это из-за платья, то я готов отвести его в химчистку за свой счёт.

— Отвези туда лучше свою голову, может её удастся очистить от той глупости, которой она забита по самую макушку.

— Зачем же ты меня оскорбляешь, ведь я извинился и хотел помочь. Если ты скажешь, куда переезжаешь, то я помогу перевезти вещи.

— В ночлежку. — Бросила Лили Марку.

— Ночлежку?!

— Да, ночлежку, потому, что только там я смогу получить, тарелку, благотворительной похлёбки, и спальное место до утра.

— Но почему?

— Потому, что из-за чьих-то косолапых клешней, я осталась без работы, жилья, и денег. — Лили села на чемодан, и зарыдала.

— Если хочешь, то можешь пока пожить у меня. — Предложил Марк, и щёки его вспыхнули, красным пламенем. — Правда, у меня квартирка маленькая, всего одна комната, но если поставить ширму, вполне можно будет жить.

— К тебе? — Лили подняла заплаканные глаза, на Марка.

— Ко мне. — Обрадовался Марк.

— Хорошо. — Сказала Лили. — Можешь взять мои вещи. Но на мою половину комнаты, ты не будешь совать свой нос, понял?

— Понял. — Сказал Марк, и взял вещи Лили.

Вот уж месяц как Лили живёт в квартире Марка. За этот месяц многое поменялось в жизни Марка. Он, например, узнал, что вредно питаться, одними чипсами. Что стульчак на унитазе, нужно поднимать, прежде чем… и что носки, даже если они чистые, должны оказаться в нужном для них месте. И много ещё того, что, несомненно, внесло в жизнь Марка ряд неудобств, но, тем не менее, должно было совершаться в соответствии со строго определёнными правилами. Не говоря уже о дезодоранте, который Лили купила Марку в первый же день, их совместного проживания.

Мужчина, а Марк, несомненно, относился к этой категории существ, подобен вьючному животному. Если нагружать постепенно, то очень скоро он привыкает к поклаже, и уже просто не представляет свою жизнь без неё. Надо отдать должное Лили, она делала это искусно, и прошло не так много времени, как Марк, превратился, в добродушного, покладистого мула, а если он иногда и взбрыкивал, то Лили, всегда имела при себе аппетитную морковку.

Вечерами, когда Марк возвращался с работы, и жадно уплетал Лилину стряпню, Лили, с нежностью смотрела на его торчащий белобрысый хохолок, на качающиеся в такт челюстям уши, и думала, что не так плохо поработала над ним. И если приложить ещё немного усилий, то из него, пожалуй, выйдет толк. — Да, — думала Лили — на миллионера он не тянет, но начальником отдела, вполне может, со временем, стать, а пока, хорошо бы ему найти вторую работу. Не ютиться же нам до конца дней в такой маленькой квартирке.

Вскоре Марк, нашёл вторую работу, и они с Лили сняли квартиру побольше. Через три года, Лили родила девочку. Марк, стал начальником отдела, и они взяли ипотеку.

На днях Лили перебирала свои вещи, и наткнулась на своё белое платье. Оно не казалось уже таким роскошным как раньше, оно потускнело, сжалось, как и мечта Лили, о миллионере, и собственной яхте.

Лили сфотографировала его и продала за бесценок на интернет-сайте. Девушка, которая купила его, долго крутилась возле зеркала, любуясь платьем. — Против этого платья — говорила она — не устоит даже принц.

— Да — соглашалась Лили, провожая счастливую обладательницу платья до дверей.

Ей некогда было поддерживать беседу о принцах, пора было кормить малышку.

Инициация

Старый форд подкатил к тротуару и остановился. В салоне сидели трое молодых парней.

— Вон она, у рекламного щита, видишь? — Сказал тот, что за рулём.

— Ни чё так. — Ответил тот, что сидел на переднем сидении.

— Зачётная сука. И берёт не дорого. — Ответил водитель. — Слышишь, Роби. — Водитель повернулся к Роби. Роби сидел на заднем сидении. — Нравиться? — На лице Роби вспыхнул румянец.

— Да ничего так — Ответил Роби.

— Ни-че-го та-а-ак — протянул Водитель. — Лучшая на районе, сам проверял. Короче, она, это наш тебе подарок на днюху — он протянул Роби деньги. — Иди, и сделай её. — Давай, пора становиться мужчиной. Через часик будем ждать тебя здесь же.

Роби вышел, машина сорвалась с места, и исчезла. Девушка у рекламного щита проводила её глазами. Роби сунул руки в карманы, и, приподняв плечи, подошёл к девушке. Она посмотрела на него и улыбнулась. — Что малыш, заблудился. — Роби сплюнул, и процедил, сквозь зубы. — Я тебя покупаю. — Она рассмеялась.

— А денег хватит?

— Хватит. Вот. — Он вынул из кармана деньги и показал ей.

— Ух ты, что копилку расколотил, или на мороженном сэкономил?

— Короче, идёшь или нет?

— С тобой?

— Нет, блин, с папой Римским.

— Ну, с папой может, и пойду, а вот с детьми я не хожу, извини.

— Ты что, с какими детьми, со мной.

— Тебе сколько лет, буратино.

— Восемнадцать.

— Сколько?

— Восемнадцать, сегодня исполнилось.

— Не похоже.

— Вот, — он достал паспорт. — Видишь.

— Теперь вижу. — Она задумалась. — Такой чистенький, свеженький, значит, решил сразу окунуться во взрослую жизнь?

— Ну, что, идёшь?

— Иду, мой король, иду мой повелитель.

— Так у тебя сегодня дебют — сказала она, пропуская Роби в квартиру.

— Чего?

— Неважно. В конце концов, когда то нужно начинать. Давай в душ, я сейчас.

Роби принял душ и вошёл в спальню. Двух спальная кровать стояла посреди комнаты. Роби остановился, и стал смотреть на кровать. Цветочный аромат, исходивший от кровати, не давал ему соображать. Голова кружилась, а сердце стучало так сильно, что казалось его слышно в соседней комнате.

— А ты чего не разделся? — Спросила она, войдя в спальню.

— Сначала ты. — Прохрипел Роби.

— Хорошо. — Она скинула халат. В горле у Роби пересохло. — Ну? — Роби открыл, было, рот, хотел, что то сказать, но звук не последовал. — Понятно. — Сказала она. — Хочешь выпить? — Роби кивнул. — Вот — она достала вино и налила по бокалу. Роби залпом осушил бокал. — Однако — сказала она — тебя как звать?

— Роби.

— А меня Мери. Но это не настоящее имя.

— А какое настоящее? — Спросил Роби.

— А тебе, что это не нравиться?

— Нравиться.

— Вот и хорошо.

— Можно ещё. — Роби потянулся за бутылкой.

— Ты бы не увлекался. — Мери кивнула на бутылку. — А то забудешь, зачем пришёл.

— Не забуду. — Роби выпил. Поставил бокал, и накинулся на Мери.

— Постой, не спеши, да подожди ты — она оттолкнула его от себя.

— Чего? — испуганно промычал Роби.

— Не так надо. Аккуратнее, ты, когда ни будь, держал цветок в руках?

— Ну…

— Так девушка, тот же цветок, только гораздо нежнее, одно неверное движение, и помнёшь. Иди сюда, коснись меня, только легонько, что чувствуешь?

— Тепло.

— А ещё?

— Кожа, она очень нежная.

— Умница. Продолжай, ощущай её, только не спеши.

Постепенно, шаг за шагом, Роби проходил каждый миллиметр, до тех пор, пока дрожь, прокатившаяся по всему его телу, не выплеснулась, протяжным хрипом, и не застыла, разметав его тело на смятой простыне.

— Четыре чёрненьких, чумазеньких чертёнка… — прошептала Мери.

— Что?

— Ничего, песенка такая есть, чертили чёрными чернилами чертёж.

— А…

— Устал?

— Нет.

— Тебе хорошо?

— Да. Я люблю тебя.

— Дурачок. Не говори глупости.

— Почему глупости, я, правда, люблю тебя.

— Ты не можешь меня любить.

— Почему?

— Ты ещё не знаешь, что такое любить. Тебе ещё многое, многое нужно узнать.

— Нет! Я люблю тебя, я знаю это наверняка.

— Тише. Не шуми, ты ещё ничего, ничего не знаешь.

— Я всё знаю!

— Хорошо, только не кричи так. Сейчас ты отдохнёшь, оденешься и пойдёшь домой.

— Я приду ещё.

— Хорошо. Только сперва, позвони мне.

— Зачем? Что бы, не столкнуться тут с кем ни будь ещё?

— Не хами.

— Я убью их всех. Всех кто к тебе приходит.

— Так, давай ка выпьем — наливает ему полный бокал — пей. — Роби пьёт. Бросается к Мери.

— Никто, слышишь, никто больше не посмеет к тебе прийти.

— Хорошо, только успокойся. — Обнимает и гладит его по голове. Роби засыпает. Звонит телефон.

— Привет, где Роби, мы ждём его внизу.

— Он ушёл.

— Всё получилось?

— Да, Роби был на высоте.

— Ладно, до встречи, зайду, как ни будь.

Мелкий дождь сыпал с ночного неба, пробираясь под воротник. Мери жалась к неоновому щиту, прячась от ветра. Старый форд подкатил к тротуару.

— Роби — сказал водитель — без денег она тебе не даст.

— Отвали.

— Не будь идиотом, она просто шлюха.

— Пошёл ты. — Роби хлопнул дверью. Форд сорвался с места и растаял в городских окраинах.

— Мери. — Роби подошёл к Мери.

— Роби, зачем ты здесь? Иди домой.

— Нет. Я не хочу, что бы ты тут стояла.

— Роби, это моя работа, я живу на эти деньги. Понимаешь?

— Найди другую работу.

— Не учи меня, что мне делать. Уходи от сюда, ты мне мешаешь.

— Я не уйду. — К ним подкатила тoyota. Из машины выглянул мужик.

— Красавица, свободна.

— Занята. — Крикнул Роби.

— Свободна, — Мери подошла к авто. — Для вас я всегда свободна.

— Тогда садись, покатаемся.

— Мери. Нет! — Роби схватил её за руку.

— Отвали Роби! — Она выдернула руку и села в авто.

— Мери.

— Иди домой Роби.

Машина тронулась, Роби схватил камень, и бросил в заднее стекло. Стекло треснуло, водитель затормозил и выскочил из авто. Он схватил Роби, и врезал ему, в нос. — Не надо — Мери подбежала к Роби — оставьте его, это мой младший брат, у него не все дома. –

— Оставить? Ты знаешь, сколько стоит заднее стекло?!

— Я заплачу, успокойтесь, скажите, сколько и дайте номер я переведу.

— Двадцатка, сюда. — Крикнул водитель.

— Хорошо, всё перевожу, ушли.

— Счастливо оставаться, семейка Адамс. — Он хлопнул дверью, и уехал.

— Ну, зачем ты это сделал?

— Захотел и сделал.

— Дурак, какой, господи. Ну, ка покажись, нос целый? Возьми платок.

— Пошли домой.

— Куда, домой? К тебе? Вот родители обрадуются.

— Пошли к тебе.

— Ко мне?! Я вот сейчас, половину квартплаты, отдала за стекло, которое тебе, вдруг, захотелось разбить. И чем мне завтра платить за квартиру? Правильно, не чем, а что это значит? Что я окажусь на улице, и всё по тому, что кому то просто захотелось разбить стекло.

— Я найду завтра деньги, и мы будем жить вместе.

— Ах, вместе, а на что мы будем жить? Ты не подумал об этом?

— Я устроюсь на работу, я буду зарабатывать, а ты больше не будешь никого принимать.

— Ну, вот ты сначала, найди работу, принеси деньги, а уж потом мы поговорим. Всё. А сейчас оставь меня в покое, я не могу тебя больше видеть.

— Хорошо. Но ты иди домой.

— Он ещё условия мне будет ставить. Иди отсюда.

— Только если ты пойдёшь домой.

— Ладно, пойду домой, всё равно ловить тут уже нечего.

Вечером следующего дня, Роби летел по улице, сжимая в руке деньги.

Старый форд нагнал Мери у самого подъезда.

— Привет Мери. — Из форда вышли двое. — Говорят вас с Роби можно поздравить?

— Даже не знаю, что сказать. Роби нашёл работу, достал деньги, он очень серьёзно настроен.

— А ты?

— А что я, он очень хороший, заботливый.

— Тогда нужно выпить за новую ячейку общества. У нас и вино и шампанское. Приглашай.

— Пойдёмте, Роби сейчас подойдёт.

— Вот вместе и отпразднуем. — Входят в квартиру. — Здесь будете жить?

— Пока да, Роби нашёл работу, я тоже ищу, думаю, через месяц съедем.

— Значит, с прежней работой решила завязать?

— Конечно, я же теперь с Роби.

— Роби, это хорошо, но и старых друзей, не нужно забывать. — Обнимает её.

— Не надо, не шути так.

— Даже не думал, семья семьёй, а друзей помнить нужно, да и лишняя денежка семье не помеха. — Достаёт деньги. — Или ты теперь как честная женщина, денег брать не будешь? — Расстёгивает блузку, на Мери.

— Прекрати, я не могу так, не буду…

— Хорош ломаться — рвёт на ней блузку — не могу, не буду. Будешь! И столько сколько нужно, поняла! Ты шлюха, и всегда будешь шлюхой. И будешь давать, тогда когда скажут, поняла. А будешь кочевряжиться, по кругу пустим. Так что, давай, по хорошему, и тебе и мне и Роби, всем будет хорошо.

В конце концов, я ведь не враг вашему счастью, думаешь, кто Роби деньги одолжил? А так ведь могу и на счётчик поставить. Так, что давай не ерепенься, пошли в спальню.

— Сейчас прийдёт Роби.

— Ничего, прийдёт, подождёт за дверью. Пошли.

— Только Роби не слова.

— За кого ты меня принимаешь.

— За урода. — В дверях стоял Роби. — Убью шлюха. — Роби бросился к Мери.

— Держи его. — Парни сбили Роби с ног и скрутили.

— Убью, сука, тварь, шлюха. — Роби бился в руках парней как рыба в сети.

— Давай вали от сюда, пока мы его держим. — Мери выскочила из квартиры. — Вот теперь Роби, ты стал настоящим мужиком, молоток. Теперь ты понимаешь, что она просто шлюха, и должна знать своё место. Что успокоился, давай вставай, пошли, выпьем. Трое мужчин вышли на улицу, сели в старый форд и поехали в бар.

Кошачье племя

Я был студентом творческого вуза. А в творческих вузах всегда дают задания на лето. Тем летом, нам дали задание подсмотреть в жизни яркие характеры, интересные типы людей, с которых, потом, нужно будет делать зарисовки. А где искать такие характеры, как не в глубинке. И я воспользовался давним приглашением одного моего однокурсника. Он был родом из небольшой, затерянной в предгорье Кубани, станицы. Я решил провести там пару недель.

Солнце уже садилось, когда автобус взобрался на очередной холм, покрытый зелёной травой и небольшими, одиноко-растущими деревьями.

Автобус стал, кто-то вышел и пошёл по грунтовой дороге, уходящей от трассы в зелёные круглые холмы. Автобус тронулся, и пошёл дальше.

Таких остановок было много. И всякий раз люди уходили в сторону от трассы и терялись в бесконечных холмах покрытых зелёными коврами. Когда, в очередной раз, люди вышли там, где не видно было никакого жилья, я подумал, куда идут. И тогда мой, друг ответил на мой вопрос.

— Видишь ли, в прошлом, каждая станица имела предназначение пограничного отряда, и все они строились на определённом расстоянии друг от друга. Как правило, это расстояние определялось десятком километров, именно такое расстояние мог быстро преодолеть конный отряд.

А так как местность холмистая, то, как правило, сама станица располагается в низине между холмов. Там она скрыта от ветров, и есть река, вдоль которой и строились хаты.

Автобус снова поднялся на холм, и стал спускаться в долину. В глубине между двух холмов, лежала укрытая, в тёмной зелени станица. Она тянулась вдоль синей реки, извивающейся, как змея. И пестрила прямоугольными формами огородов, утыкавшихся в усыпанный белыми камнями берег.

Автобус скатился в долину и стал в тени тутового дерева.

Мы вышли, нас встречали. Огромное количество родни, обступили нас со всех сторон. Моего друга передавали из рук в руки. Когда крепкие объятия мужчин и поцелуи женщин, смешанные со слезами, закончились, нас и наши сумки подхватили и доставили домой. Это был большой кирпичный дом с синим забором и голубыми ставнями. Площадка перед домом была залита бетоном, а над этой площадке висели гроздья спелого чёрного винограда.

Слева от дома был домик с маленькими окнами и белыми стенами. Как я потом узнал, это была мазанка. Так называют старые дома. Они строились их глины. Впрочем, об этом стоит рассказать.

Так как природа Кубани не богата строительными лесами, то казаки строили дома из того, чего было много под рукой. А под рукой было много глины и соломы. Они брали глину и солому, добавляли воду и смешивали это всё между собой. Вообще на заготовку самана, так называлась смесь глины, соломы, песка и кизяка, собиралась вся родня. Всё эту смесь замешивали верхом на лошадях. А то и босиком покалено закатав штаны и подняв подолы платьев. После эту смесь заливали в специальные формы и сушили на солнце. Так получались кирпичи. Из них и складывали хату. Обмазывали её, глиной с лошадиным навозом и белили мелом или известью. Крышу делали из соломы, пол мазали глиной смешанной с кизяком. Такая хата имела печь, на которой готовили еду. Летом в хате всегда было прохладно, а зимой тепло. Сегодня же она служила кухней для семьи моего друга. А жили они в новом кирпичном доме. Нас устроили за домом на сеновале.

Было очень хорошо, лежать на свежем сене, укрывшись старым тулупом. И слушать, как рядом квохчут куры, возятся поросята и жуёт свою, жвачку корова. Впрочем я увлёкся и отошёл от того о чём хотел вам рассказать.

После ужина, я решил пройтись по станице. Я шёл по узким кривым улицам, в сторону реки. Возле небольшого двора, на потемневшей от времени, деревянной скамье, сидел молодой армянин. Он был большой с красивыми чёрными глазами, и вьющимися волосами. Сильные руки, свободно лежали на тренировочных штанах. Про таких говорят, первый парень на селе. Он свистнул мне. Я остановился.

— Поди, сюда — Я подошёл — ты кто?

— Кирилл.

— Кирюха, значит. А я Армен. Ты откуда?

— Из Москвы.

— Из Москвы-ы — Он протянул окончание так буд то я с марса — А до кого приехал?

— К Чемирисовым…

— А, до Чемириса… ну садись — Он подвинулся, и я сел — Отдыхать, значит. Ну как там в Москве?

— Хорошо.

— Ну, это хорошо, что хорошо. Кого из звёзд видел?

— Да никого.

— Как никого? А что ты там делаешь?

— Учусь

— На кого?

— На филолога.

— Это, что за зверь?

— Ну, это, тот, кто занимается словом, литературой различных культур и народностей.

— Учитель литературы, что ли?

— Можно и так.

— Уважаю, значит, учителем будешь.

— Да.

— Это хорошо — Он разговаривал со мной как-то, между прочем, без особого интереса. Только потому, что ему скучно.

— А ты, что тут?

— Бабу жду. Сейчас муж её на работу уйдёт, так она и прибежит.

— Прям так, и прибежит?

— Прибежит. Что б ко мне и не прибежала. Ко мне тут все бабы бегают. Достали уже. Кошачье племя.

— А ты скажи, что б ни ходили — Он посмотрел на меня и усмехнулся.

— Молод ты ещё. Небось, и бабы не пробовал? — Он рассмеялся. Раскатисто и свободно, так как гремит весенний гром — Сейчас прийдёт, посмотришь на неё. Бабы они как кошки. Ни стыда, ни совести. Только свадьбу отгуляла, а уже бежит, по земле стелиться. Глаза шалые, бесстыжие, всё отдаст за ласку. Как буд-то магнитом их ко мне тянет.

— А как же мужья? Ведь побить могут? — Он улыбнулся, — вот видишь? — И сжал перед моим носом огромный кулак.

— Уже пробовали, а я им тогда сказал. Что хорошая баба, от хорошего мужика не побежит. А если бегает, значит сами на себя, пусть пеняют.

— Неужели все такие?

— Почти все. Баба ради утоления своей кошачьей страсти на всё готова. Не веришь? Сейчас прийдёт докажу.

Она появилась из темноты, большая, полногрудая, и пышущая жаром. От неё пахло чем-то волнующим и тревожным. Увидев меня, она стала как вкопанная.

— Ну, чё стоишь? Кирюха это, братан мой. Садись — Она села и обвила его руками.

— А ты не говорил, что у тебя брат есть — Она всё ещё с подозрением посматривала на меня.

— Теперь говорю. Студент, с Москвы приехал, отдыхать.

— А он не болтливый?

— Скажу, не будет болтать. А скажу, будет. — Она испуганно посмотрела на него. — Ладно, не бойся. Не скажу. Что запыхалась, бежала?

— Да, он поздно ушёл. Боялась, не дождёшься.

— Ну, и не дождался бы, и чё? Что своего мужика мало?

— Да, ну, его, не видеть бы его совсем.

— Чё ж, не уйдёшь от него, коли так?

— А семья, дом, дети?

— Вот дура баба. А ко мне, зачем бегаешь.

— А то ты не знаешь?

— Вот, он не знает, скажи — Она посмотрела на меня и сказала.

— Известное дело, за любовью.

— А что больше и мужиков в станице нет, кроме меня?

— Есть, да такой как ты один на всю станицу. Ну, что ты меня всё пытаешь? Пойдём в хату, он ненадолго уехал, скоро вернётся.

— А, что не терпится? Что, мокрая уже вся? — И он сунул руку ей под платье — она закатила глаза и задрожала мелкой дрожью.

— Ну, что ты меня мучаешь? Пойдём в хату.

— А, что здесь не дашь?

— Ну, не при мальчике же?

— А чего при нём нет?

— Хватит, куражишься? Пойдём в хату.

— Только с Кирюхой.

— Ну, ты что он же ещё, небось, не целованный.

— Вот и поцелуешь, научишь всему, а?

— Арменчик, милый, ну хватит — Он убрал руку.

— Либо идём в хату втроём, либо уходишь, совсем — Она закусила губу и испуганно посмотрела на него. В надежде, что он шутит — Ну чё, будем губки кусать или делом займёмся. Я тут с тобой время тратить не буду. Мне вон только свистнуть, так со всей станицы бабы ко мне сбегутся.

— Хорошо, давай втроём.

— Ну, чё Кирюха, пойдём.

— Нет, я не пойду.

— Чего, брезгуешь?

— Нет, у меня в Москве девушка осталась.

— Красивая?

— Мне нравиться.

— Ладно, уважаю. Ну, что — Он встал — Пошли кошка блудливая, получишь свою порцию счастья.

Они ушли, а я ещё долго не мог прийти в себя от всего, что здесь случилось.

Прошло несколько лет, с тех пор как я стал свидетелем этой сцены. Я закончил учёбу, стал работать. Мой однокурсник уехал к себе на Кубань. Мы с ним не виделись, несколько лет. Но недавно судьба снова свела нас. Сидя у меня, мы выпивали, разговаривали, и я, вспомнив эту историю, и спросил — А как там поживает Армен?

— А это тот, за которым бабы бегали?

— Да.

— А нет его. Зарезали.

— Кто, как?

— Девка одна. Он гулял с ней, потом бросил, а она обиды ему не простила, пришла к нему, и ножом прямо в сердце.

— Что, ж он такой здоровый с девкой не справился.

— Слишком самоуверен был. Даже подумать не мог, что такое может случиться.

Мы помянули его, и легли спать.

Витка-польза

У неё была длинная русая коса. Большие, открытые глаза, и слегка оттопыренное правое ухо, за которое она складывала, свою длинную чёлку. Она села на стул, на который ей указал Сашка, положила пакет к ногам, и стала осматривать комнату.

— Привет. — Сказал Сашка. — Как твоё ничего?

— Ничего. — Ответил Стас. — Сашка сунулся в холодильник.

— У-у-у, как всё запущено. Ты вообще, чем питаешься?

— Ничем, у меня сессия на носу.

— Понятно. Хочешь, продуктов подкину.

— Давай. А то совсем зашиваюсь некогда до магазина дойти.

— Сейчас принесу. — И он скрылся за дверью. Она по-прежнему рассматривала комнату. Она сидела, скрестив ноги. И положив на них руки, смотрела на пожелтевшие обои, и на двухъярусную кровать, с разворошённой на ней постелью. — Вошёл Сашка и стал выкладывать на столь продукты. Колбаса, яйца, тушёнка, хлеб, макароны. И вот ещё сгущёнка.

— Откуда такое богатство? Ларёк обнёс?

— Посылка с дома пришла. Гуляем. Да, кстати, не познакомились ещё? Нет? Бобыль он и есть бобыль. Перед ним такая девушка сидит, а он, и глазом не ведёт. Знакомься, это Витка-Польза. Не девушка, а мечта. Витка, это Стас. Добрейшей души человек. — Она кивнула

— А почему польза?

— О, у нас проснулся интерес. Потому, что от неё одна польза. — Он подсел к Стасу, и перешёл на заговорческий тон. — Слушай, у неё сейчас проблемы с жильём. А ко мне завтра Маринка приезжает. Пусть у тебя поживёт. Приготовит, постирает, да и ночью не оставит, без внимания. Я бы у себя оставил, но не могу.

— У меня сессия. — Отрезал Стас.

— Она тихая, и не заметная. Ты сейчас один. Не на улицу же её гнать? Кстати, когда Жека приезжает?

— На две недели уехал.

— Вот, и пользуйся. Пока комната свободна. А я тебе завтра ещё продуктов подкину. Всё давай. Витка, я обещал, я сделал. Пока.

— Постой — Но он исчез за дверью. Витка, ещё какое то время сидела тихо. Рассматривая меня. Потом сползла со стула и медленно подошла ко мне. Она села на кровать и закинув чёлку за ухо, спросила.

— Учишься? — она произнесла это лениво, растягивая слога.

— Учусь.

— Трудно?

— Что трудно?

— Учиться?

— Трудно.

— А Сашке всё легко, он даже на занятия не ходит. Так сдаёт. И родители ему всё время продукты передают. И деньги.

— Мне не передают.

— Почему?

— У меня родители далеко живут.

— У-у-у, понятно.

— А у тебя родители, где живут?

— Посёлок Речной.

— Это где?

— Красноярский край.

— Ишь, как тебя занесло. Поступать ехала?

— Да.

— И чего? Мимо?

— Мимо.

— А домой, что не вернулась?

— Скучно там.

— А тут, что весело?

— Здесь веселей.

— Что думаешь делать?

— На следующий год поступать буду, или замуж выйду.

— Есть предложения?

— Нет. Но варианты встречаются.

— Какие?

— Был один, к Сашке приходил. Весь упакованный.

— И…

— Три дня на машинке катал, потом назад привёз. Женатый оказался.

— Бывает.

— А ты не волнуйся, я не привередливая и потом, польза от меня тебе будет.

— Какая?

— Я убирать могу, стирать, готовить буду. Я у Сашки всё делала. Я и массаж могу, и вообще… — Она коснулась моего плеча.

— У Сашки давно живёшь?

— Два месяца, а до этого у Мишки жила в 320-м.

— И что, тоже всё делала?

— Нет, только то, что просил.

— А что просил?

— Разное.

— Понятно. Ещё где жила.

— Много где. Я с июля здесь. И в пятом и в седьмом корпусе. И в гостевом, месяц жила.

— А там с кем?

— С комендантом. Он меня потом в пятый корпус пристроил, к четверокурсникам. Я полезная, все были довольны.

— Что, ж ты с места на места переходишь, если такая полезная?

— По-разному. К Сашке вон, девушка приезжает. К кому то мама. Мишка меня Сашке за долг уступил. Он мне тогда так и сказал. — Если б не долг, никогда бы с тобой не расстался. — А в пятом корпусе я с Семёном жила, так он на мне жениться хотел.

— Что ж не женился?

— Не успел.

— Что значит, не успел?

— Он меня в карты проиграл.

— Как это проиграл?

— Так, играли они на деньги. Он всё проиграл, а когда денег не осталось, он меня на кон поставил, ну, ты понимаешь, он отыграться хотел.

— И…

— Не вышло. Так я попала в седьмой корпус. Ну а там я ещё в восьми комнатах жила.

— Да биография у тебя, обзавидуешься. Одного не могу понять, как это можно было тебя, на кон поставить? Ты что лошадь, что ли.

— Нет, не лошадь, просто Семён порядочный очень, и карточный долг для него это святое.

— Даже не знаю, что мне с тобой делать?

— А, что хочешь то и делай. Хочешь я массаж, тебе сделаю. Я умею, всем нравиться. Раздевайся, ложись я сейчас. Свет погашу…

— Постой!

— Что?

— Есть хочешь?

— Хочу.

— Посмотри, что там Сашка принёс.

— Хорошо. — Она подошла к столу. — Тут макароны, я приготовлю макароны с тушёнкой на двоих?

— Давай.

Она ушла на кухню, а Стас попробовал сосредоточиться на билетах. Но ничего в голову не шло. В голове только и мелькала Витка-Польза, как переходящий вымпел, от одной комнаты к другой.

Через полчаса, гремя кастрюлей, она вошла в комнату. — Готово. Прошу к столу. — Стас встал и подошёл к столу.

— Какой запах! Обалдеть!

— Я тушёнку с зелёным луком в сковородке припустила, а потом ещё сметанки добавила, получилось как с грибами, пробуй. — Я попробовал.

— Божественно. А где ты зелёный лук со сметаной достала?

— Лук мне Витька дал с 202, я у него три недели жила. А Сметану у Лёшки.

— А что у Лёшки? Тоже жила?

— Нет, я ему тексты набирала.

— Что делала?

— Я печатаю быстро, а ему рефераты нужно было набрать. Вот я и набирала. А он мне, вот — Она вынула из пакета коробку. — Набор косметики подарил.

— А ты действительно полезная.

— Я же тебе говорила, что от меня всегда польза. Меня так и прозвали. Витка — Польза.

— Повезло мне с тобой.

— Ещё как повезло. Это ещё не всё, что я могу.

— А что ты ещё можешь?

— Много чего. Я даже один раз, вместо Витьки на лекцию ходила.

— Куда ходила!?

— На лекцию. Там, какая-то лекция важная была, а Витька, всю ночь в клубе проскакал. Вот он меня и отправил. Дал пропуск свой, я и пошла. Так я ему всю лекцию на телефон записала. Вот! Так, что ты меня держись, И я тебе сгожусь.

— Ладно, буду держаться. Давай спать.

— А ты как любишь?

— Чего люблю?

— Ну, с чего предпочитаешь начать?

— С душа.

— Хорошо, ты иди в душ, а я пока постель приготовлю.

Когда Стас вернулся, постель моя была аккуратно расстелена. Рядом с его подушкой появилась ещё одна. Стас взял подушку переложил её на кровать второго яруса, выключил свет, и лёг на нижнюю. Витка тихо вошла в комнату.

— Ты спишь?

— Нет.

— А почему ты убрал подушку?

— Наверху будешь спать.

— Почему? Я что тебе совсем не нравлюсь? — Она села на кровать и приспустила рубашку с плеча.

— Нравишься. Только ложись наверх.

— Может тебе массаж сделать? Или пятки почесать?

— Что почесать?

— Ну, пятки щёткой почесать. Многим нравиться.

— Нет.

— Что нет? — Она приблизилась к нему, так близко, что Стас почувствовал её горячее дыхание.

— Мне не нравиться. Ложись спать. — Последнюю фразу Стас сказал со злостью. И Витка испугавшись, полезла наверх. Скоро стало тихо. Казалось буд-то, её и нет вовсе. Стас повернулся на бок и закрыл глаза.

— Ты только не гони меня. — Сказала Витка. — Может, я тебе ещё понравлюсь. Так бывает, сначала девушка не нравиться, а потом наоборот.

— Что наоборот?

— Нравиться. Просто ты пока ещё не попробовал. Так что ты не спеши меня гнать.

— Да, что ты заладила. Гнать, да гнать. Ты что думать больше ни о чём не можешь.

— А о чём мне ещё думать. Когда я вижу, что тебе от меня ничего не надо. Ещё и раздражаешься. А мне, между прочим, идти некуда. И если я тебе буду не нужна, ты меня выгонишь. И куда я денусь?

— Ну, нельзя же жить только ради койко-места. Ещё и предлагать себя за него. Извини, но это похоже на… — Стас не договорил. Возникла пауза, потом говорить, стала она, быстро перебирая слова. С обидой в голосе.

— Ничего не похоже! Я не делаю это за деньги. И не сплю, с кем попало. Просто я приношу пользу, тому, кто приносит пользу мне. Это совсем другое. Это взаимовыручка. Без которой не прожить, а ты просто эгоист, который не хочет ни от кого принимать пользу. Этим самым ты ставишь человека в зависимое от тебя положение. Ты не хочешь равновесия. Такого равновесия, когда каждый получает от-другого то, что ему нужно. И никто никому не должен.

— Я эгоист?! — Возмутился Стас. — Я ставлю людей в зависимое положение?! А те, что пользуются тобой, а потом меняют на долг, или проигрывают в карты. Или просто передают с рук на руки, они значит альтруисты?!

— По крайней мере, они не заставляют человека чувствовать себя должником. — Она застонала.

— Что случилось?

— Ничего, так, сейчас пройдёт. Дай мне, пожалуйста, таблетки. Они в пакете, в косметичке. — Я встал, нашёл таблетки, налил воды и подал ей.

— Что с тобой? — Она выпила.

— Полежи со мной?

— Опять?!

— Нет, просто полежи, мне страшно. Чуть, чуть, пока не пройдёт. — Стас лёг рядом с ней. Она прижалась к нему, как прижимается к ногам бездомный котёнок. В поиске защиты. — Знаешь, я неделю назад, чуть не умерла.

— Как?

— Я когда у Сашки жила, забеременела. Сашка сказал аборт делать. А у меня не прописки не денег. В общем, решила сама избавиться. Посмотрела в интернете как, и напилась какой-то дряни. Мне так плохо стало, что Сашка испугался и вызвал скорую. Теперь меня иногда прихватывает, тут внизу живота. Но доктор сказал это пройдёт.

— А ребёнок?

— Нет больше ребёнка, и не будет никогда. Она замолчала, и я почувствовал горячие капли у себя на плече. Ночь смяла наш разговор. Разорвала его на куски и, смешав их между собой, яркими лоскутами пустила в мои сны.

Витка разбудила меня утром.

— Вставай соня, завтрак проспишь. — Я встал, она накрывала на стол. — Иди, умывайся и за стол. — Стас пошёл в умывальник. Когда он вернулся Сашка сидел за столом. Витки не было.

— Привет дорогой.

— Привет.

— Садись. Ешь. — Он намазал сгущёнку на булку и сунул в рот. — Ты чего это девушку обижаешь? — Я удивлённо посмотрел на него. — Жалуется она на тебя.

— Что такое?

— Говорит, ты её игнорируешь.

— А что я, по-твоему, должен наброситься на неё как мартовский кот.

— Ну, зачем же бросаться. Просто немного уделить внимания. Она старается ради тебя, из кожи вон лезет. Дай ей почувствовать себя нужной. Услуга за услугу понимаешь? И тебе и ей хорошо. Или может она тебе не нравиться, как женщина? Я пойму, ты только скажи товарищу. Я её кому-нибудь другому перекину.

— Пустишь её дальше по рукам?

— А что лучше выгнать её на улицу? И куда она попадёт там? Как ты думаешь? А! Молчишь! А я тебе скажу ей там прямая дорога на панель. Так, что лучше с нами в тепле, среди своих, понимающих её друзей. Так, что ты давай, не обижай девушку, а то я её назад заберу.

— Я тебе заберу! Встал, и пошёл отсюда. Сутенёр! — Сказал Стас.

— У-у-у, как всё запущенно. Ладно, пойду, Маринка скоро приезжает. — Он встал, дожёвывая бутерброд. — А девушку не обижай. Всё, давай, зайду как ни-будь. — Он ушёл. Вошла, Витка.

— Что это Сашка вышел от тебя такой взвинченный?

— Ещё раз прийдёт, развинчу.

— Чего ты такой?

— Какой?

— С людьми не ладишь. Сашка о тебе беспокоится, продукты вон принёс, а ты его выгнал.

— Простите. Не умею я приносить пользу. Эгоист я.

— Нет, ты не эгоист, просто не понимаешь многого.

— Конечно! Куда мне, до ваших взаимовыгодных отношений. Я тебе койку, а ты со мной в койку.

— А это уже зло и не умно. А если я тебе не нравлюсь, так и скажи. Мне, правда, сейчас не куда идти.

— Опять! Я что гоню тебя?

— Нет. Не гонишь. Странный ты какой-то.

— Какой есть.

— Да, какой есть. Я пойду, помою посуду, а ты занимайся. Я буду смотреть за тем, что б тебе никто не мешал.

— Хорошо. Спасибо.

Тонкая шерстяная нить, сматывалась с клубка, и, попав на спицу, сплеталась в махровое полотно. Она сидела в углу и тихо накидывая петли. Губы беззвучно двигались в такт нити, блестя своей наготой.

— Что ты вяжешь?

— Шарф.

— Здорово у тебя получается.

— Я люблю вязать. Ещё с детства мама пристрастила. Теперь всегда, что-нибудь вяжу. Отвлекает и нервы успокаивает. А ты чем нервы успокаиваешь?

— Я люблю на дождь смотреть, как он бежит по стеклу. А ещё на луну, когда она большая жёлтая, и весит так низко, что, кажется, протяни руку и дотронешься.

— Я тоже люблю на луну смотреть. Мне нравиться, когда она тонким, серпиком висит в небе. А вокруг неё звёзды, много-много, как маленькие овечки на лугу. И так хорошо на душе делается, что петь хочется. Вот так бы всю жизнь, только на звёзды и смотрела, но нет, нужно возвращаться к земной жизни, полной забот, тревог, и неопределённости. Двадцать четвёртый.

— Что?

— Двадцать четвёртый ряд. Теперь нужно вплести жёлтую нить. А ты, правда, сказал Сашке — Пошёл вон — сутенёр.

— Да.

— Так и сказал?

— Так и сказал.

— Выходит ты меня защищал?

— Выходит так.

— Значит, ты ко мне не равнодушен?

— Тоже скажешь, просто так получилось.

— Нет, не просто. Так поступают только влюблённые. Или рыцари. Ты рыцарь?

— Думаю да.

— А может ты влюблённый рыцарь?

— Ты меня хочешь задеть?

— Я тебя уже задела. Ты покраснел весь. Красный как рак. И даже уши кра-а-с-ны-е.

— Прекрати, а то я…

— Что?

— За себя не ручаюсь.

— Ой, как страшно. Красный, влюблённый рак.

— Ну, держись, сама напросилась. — Стас бросился за ней. Она маневрировала вокруг стола, пока он не схватил её и не прижал к стене.

— И что дальше? — Витка посмотрела ему в глаза.

— Обзываться ещё будешь? — Спросил Стас.

— А если да, то, что?

— Зарэжу.

— Ой, какой горячий. Не обжечься бы. — И она посмотрела Стасу в глаза. Стас коснулся её губ. Комната качнулась, и поплыла над землёй.

— Какие у тебя руки, большие и крепкие. Таким рукам, можно доверять. Они удержат, если, что.

— Что значит, если, что?

— Ну, мало ли, что. Мне сейчас так хорошо с тобой. Я даже не представляла, что так бывает. Эти две недели полностью перевернули всю мою жизнь. Мне кажется, что это уже не я, а кто-то другой.

— Так, кто у нас тут?

— Подожди. Я серьёзно. Две недели назад, ты ещё казался мне колючим, и неприступным. Я не знала, как к тебе подойти. Ты всё время сердился. А теперь ты для меня самый лучший и самый добрый. Как удивительно всё меняется.

— Ничего не стоит на месте. Иди ко-мне.

— Подожди. Я не договорила.

— Так, теперь ты у нас слишком рассудительная.

— Нет, я просто немного боюсь.

— Чего?

— Когда всё так хорошо, потом вдруг случается, что-то такое, что лучше бы не случалось ни когда.

— Ничего не бойся. Смотри, какие у меня крепкие руки, они не отпустят тебя. — Входит Сашка.

— О, я смотрю, у нас тут полная идиллия. Поздравляю. Витка, Сходи, свари кофейку, а мужики пока о своём поговорят.

— Хорошо. — Берёт кофе, турку, и уходит на кухню.

— Жека звонил, приезжает. — Сашка сунул в рот печенье.

— И что?

— Ничего, жить, как будите, втроём?

— Что ни-будь придумаем.

— Что? Снимешь апартаменты? Или попросишь Жеку пожить в коридоре?

— Снять, я сейчас ничего не могу.

— Вот и я о том же, вот, что у меня сейчас есть возможность, Витку пристроить.

— Куда?

— Никита сейчас один в комнате. И не будет против Витки.

— Ты, что больной?!

— Спокойно. Вы сможете встречаться.

— Что б я Витку под Никиту подложил?

— Что за выражения? Просто дашь ей возможность не остаться на улице. Она тебя ещё благодарить будет.

— Пошёл ты знаешь куда!

— Ну, начинается. Вот она плата за добрые дела. Слушай, я не пойму, ты, что влюбился что-ли?

— Не твоё дело.

— У- у- у, как всё запущено. Тогда женись. А чего Витка баба полезная, на всё сгодиться. Тут тебе каждый скажет.

— Заткнись.

— Ладно, не злись. Понимаю. Любовь, как говориться зла… Да, так уж и быть, помогу вам. Что только не сделаешь для друга. Поговорю с комендантом, он за небольшое вознаграждение организует вам отдельную комнату. Всё, давай, до вечера. — Входит Витка.

— Уходишь?

— Да, дела.

— А кофе?

— В другой раз. Пойду, организую гнездо, для новой ячейки общества. Пока.

— Слушай, а что это он про ячейку общества говорил? — Спросила Витка.

— Жека завтра приезжает.

— И что?

— Так ничего.

— Совсем ничего?

— Поговорит, с комендантом, тогда ясно будет.

— Что ясно будет?

— Либо будет у нас отдельная комната, либо…

— Что?

— Сашка хочет тебя к Никите поселить.

— А ты чего хочешь?

— А что я могу хотеть?

— Что?

— Конечно, я хочу отдельную комнату.

— Вот и хорошо. Значит, будет у нас отдельная комната. И никак по-другому!

Вечер. За окном луна. Она огромная и висит так низко, что, кажется, протяни руку и коснёшься её. Витка сидит на подоконнике, смотрит на луну и говорит по телефону.

— Ты скоро?

— Я уже рядом. Скоро буду.

— А где?

— Еду в трамвае, смотрю в окно. А ты, что делаешь? Вяжешь?

— Нет, я довязала. Сижу на подоконнике смотрю на луну.

— И я сейчас смотрю на луну. Она большая и круглая.

— Как ты любишь. Удивительно, мы сейчас далеко друг от друга, но всё равно вместе.

— Это луна. Она как связующий элемент, между тобой и мной.

— Извини, кто то пришёл. Я перезвоню. — Витка повесила трубку.

Входит комендант.

— Здравствуй Виточка. Как дела? Говорят, нашла себе нового друга. Хорошо. Но и старых друзей не нужно забывать. Я ведь, можно сказать тебя в жизнь впустил. Теперь вот с комнатой могу помочь. Да и кто знает, как ещё могу пригодиться. Жизнь, штука не предсказуемая. Вот. А ведь мне за это ничего не нужно. Так, немного ласки, любви иногда. А? И будет не жизнь у нас, а сказка. Как ты думаешь?

— Я, Николай Львович, теперь несколько в ином положении. И не смогу, как раньше.

— Да брось ты. Мы все в одном положении. И все зависим друг от друга. И если не будем помогать друг другу, то, что ж с нами будет тогда?

— Я, Николай Львович, готова, но, как ни-будь, по-другому.

— Дурочка, ну, как, по-другому? — Обнимает её. — Что у тебя есть? Чем ты ещё можешь мне помочь?

— Я не знаю. — Освобождается от объятий. — Но я так больше не смогу.

— Ну, что ж. Смотри, девочка взрослая, тебе решать. А комнаты у меня пока свободной нет. Да, ещё у нас проверки скоро будут. На предмет посторонних в общежитии. Так, что сама понимаешь. Мне проблемы тут не нужны. Так, что думай. — Уходит.

Когда Стас вернулся, Витка сидела на подоконнике. Она смотрела в темноту ночи. Луна скрылась за тучами, чернота затянула всё вокруг. И только одинокий фонарь, качался, где-то далеко, далеко, рассеивая тьму вокруг себя.

— Ты чего к окну прилипла?

— Здесь тепло, светло, и хорошо. А там темно, холодно и неуютно.

Да ещё там не известность. А тут неопределённость.

— Ну, какая тут неопределённость? Будет у нас своя комната, будем жить.

— Не будет у нас комнаты.

— Что значит, не будет?

— Комендант заходил, сказал нет у него свободных комнат.

— Что значит, нет? Подожди, может ты не так поняла?

— Всё я так поняла, а комнату он нам не даст.

— Подожди, я сам схожу.

— Сходи, конечно.

— Ты куда полетел? — Вошёл Сашка.

— Сейчас вернусь.

— Куда это он? — Спросил Сашка Витку.

— К коменданту.

— А, когда переезжаете?

— Никогда.

— Что значит никогда.

— Не даст он нам комнату.

— Как это не даст? Я с ним сегодня разговаривал, сказал — сделает.

— Передумал, значит.

— То-есть как передумал? Что он тебе сказал?

— Сказал, что хочет любви и ласки. И что мы должны помогать друг-другу.

— Здесь, я его могу понять. Как мужчина. Ты девушка красивая, сексуальная, тут сложно удержаться. Ну а потом, помогая тебе, он рискует своим местом. Понимать надо. Он старается для тебя, постарайся и ты для него.

— Я не могу.

— Раньше могла, а сейчас что?

— Теперь я со Стасиком.

— Ну, и что? А я с Маринкой. Но когда она уезжала, мне было одиноко. Мне был нужен кто-то. И тебе тогда был кто-то нужен. Мы были нужны друг другу. И мы помогли друг другу.

— А как же Стасик?

— А вот ему об этом вовсе не нужно знать. Меньше будет знать, крепче будет спать.

— Но, я то буду знать.

— И что?

— Вот ты, знаешь, что было между нами, пока Маринки не было, и что? — Витка посмотрела на Сашку.

— Что?

— И как тебе это?

— Нормально. Всё у нас хорошо, и живём на зависть другим.

— Знаешь, сейчас между мной и Стасиком есть луна.

— Что есть?

— Луна.

— Ага, понятно, и что?

— Она нас связывает, где бы мы ни были. Потому, что она между нами. А вот если между мной и Стасиком появиться комендант. Как ты думаешь, это будет меня со Стасиком связывать?

— Что-то ты мать, мудрёно рассуждать стала.

— А Стасика со мной, когда он узнает.

— С какого перепугу, он узнает?

— А он обязательно узнает. А если не узнает, так я сама ему об этом скажу.

— Зачем?

— Затем, что за комендантом, мне невидно будет больше луны.

— Это ты перемудрила, мать. А вот и Стас. Что комендант?

— Нет у него комнаты.

— И что делать? — Спросила Витка.

— Не знаю.

— Ничего, как-нибудь образуется, да Витка? — Сказал Сашка.

— Как-нибудь? — Переспросила Витка.

— Может он денег больше хочет?

— Нет, Стасик, денег он не хочет. — Сказала Витка.

— А что тогда? — Спросил Стас.

— Любви и ласки. — Ответила Витка.

— Чего? — Спросил Стас.

— Ласки ему хочется. — Ответила Витка.

— Вот сука. — Сказал Стас.

— А что? Вполне естественное желание. — Вставил Сашка.

— Кастрировать надо за такие желания. — Ответил Стас.

— Ну, дорогой, если всех кастрировать за такие желания, то желаний больше таких ни у кого не будет. — Ответил Сашка.

— А может оно и лучше так.

— А как же размножаться будем? Да и от удовольствия я бы не стал отказываться. — Ответил Сашка.

— Что же делать? — Стас заходил по комнате.

— А может это, того, не кочевряжиться? Уступить разок? — Подмигнул Сашка.

— Чего? Что ты несёшь? — Ответил Стас.

— А что? Дело житейское. Чего комплексовать, все тут взрослые. Как ты на это смотришь? Витка? — Сашка подмигнул Витке.

— Ты дурак? — Обиделась Витка.

— Ну как хочешь. Тогда один вариант, поживёшь у Никитки. Он парень не плохой. Вы сможете встречаться. А со временем всё образуется.

— Как образуется? — Спросил Стас.

— Как? Пройдёт время, проблема сама собой рассосётся. Может комендант передумает, а может… Чёрт его знает, что ещё может случиться. Главное верить и не унывать. Как вам такой вариант.

— Неужели больше ничего нельзя сделать? Стасик, придумай, что ни-будь. — Витка посмотрела на Стаса.

— А что я могу! Не на улицу же нам с тобой идти!? Может Сашка и прав. Поживёшь немного у Никиты. Я уверен, это временная мера. Будем встречаться. Пока всё не образуется. А что?!

— Ничего. — Витка замолчала. Губы её вздрогнули, руки потянулись к пакету. — Вот. — Она вынула из пакета связанный её шарф. — Это тебе. Скоро похолодает. Заматывай шею, когда идёшь на улицу. — Потом повернулась к Сашке. — Пошли, к Никите.

Они вышли, а Стас долго смотрел в окно. Черные тучи сгустились на небе, и луна скрылась за ними. Ветер срывал листву с деревьев, и она неслась, неведома куда, скрываясь в темноте. А когда дождь застучал по окну, Стас словно очнулся от какого-то тяжёлого сна. Пробуждение было резким и болезненным. Словно тысячи тонких игл, впились в его голову, и жалили её засев глубоко внутри. — Витка — Закричал Стас. Он понял причину своей боли. Стас сорвался с места и побежал к Никите. Витки там не было. Он прибежал к Сашке.

— Где Витка?

— Не знаю. — Сказал Сашка.

— Что значит, не знаю.

— То значит, что и не знаю.

— Ты же её к Никите повёл?

— Не пошла она к Никите. Не захотела.

— Как не захотела?! А куда захотела?

— Туда. — Сашка показал на улицу за окном. Стас выбежал на улицу, но там был только ветер и мокрые улицы, занесённые жёлтой листвой.

Случай в мотеле

Это был придорожный мотель, с сонным портье. С маленькими грязными номерами, отгороженными друг от друга тонкими перегородками, из-за которых то и дело доносился пьяный хохот, ругань и скрип кроватей.

Всё здесь начиная от портье, и кончая застиранными простынями, было, похоже, дешёвый бордель.

Он и она вошли в номер. Он зажёг свет.

— Ты хочешь сделать это здесь? — Она с ужасом посмотрела на номер.

— Тебе не нравится?

— Как тебе сказать? Я думала о чём-то более подходящем.

— Да это не совсем то место, какого бы хотелось, но здесь у нас меньше шансов встретить кого-нибудь из знакомых. А это знаешь очень важно в нашем случае. И потом цена номера тоже о многом говорит. Снимать в центре хороший номер, так часто, как нам бы хотелось, я не в состоянии.

— Всё-таки, как то тут не уютно.

— Ничего, сейчас выпьем шампанского — Открывает бутылку, наливает. — И это место не будет казаться нам таким неуютным. Давай, за то, что мы вместе. — Выпивают. — Иди ко-мне.

— Слышишь?

— Что?

— Там за стеной. Голос.

— Да, здесь тонкие перегородки. Расслабься, ты ведь хочешь этого, также сильно, как и я?

— Да, хочу. Только мне тут неуютно. И потом этот голос. Мне кажется, я его где-то слышала.

— Ты просто перенапряглась. Давай выпьем ещё. — Они выпивают. — Я сниму с тебя блузку.

— Поцелуй меня. Только обними крепче, я хочу чувствовать себя в безопасности. — Обнимает, её.

— Не бойся, со мной тебе нечего не угрожает.

Блузка сползла с плеч, затрещав статическим электричеством. — Погаси свет. — Он погасил свет, и стало темно.

— Тише, не так быстро.

— Прости, я соскучился.

— Это не повод рвать меня в клочки. Наставишь синяков, что я скажу мужу?

— Я аккуратно. — Кровать скрипнула, закачалась, и она утонула, в простыне.

Мерный стук кровати о стенку слышался с соседнего номера. Он нарастал, переходя в гул, падающего самолёта. И вдруг оборвался.

Он больно сжал её руки и застонал. Потом наступила тишина. Как будто весь мир исчез. Вдруг она произнесла — Слышишь?

— Что?

— Там за стеной. Опять этот голос. — Сигареты, кончились, я схожу куплю, никуда не уходи. — Сказал голос за стеной. Дверь хлопнула, и кто-то прошагал по коридору.

— Да, теперь слышу. Не обращай внимания. Тебе хорошо?

— Да.

— Отдохнём и продолжим.

— Конечно.

— Есть хочу. Я схожу, что ни будь куплю.

— Возьми фруктов.

— Хорошо. — Он оделся и вышел.

А здесь довольно уютно, думала она, оглядывая номер. Чего я так испугалась. Дурочка. — Дверь в соседнем номере снова хлопнула, тонкие каблуки процокали по коридору, и остановились у двери их номера. Снизу по лестнице застучали тяжёлые каблуки. Дверь открылась и в номер вошла женщина. Она закрыла за собой дверь, провернув замок до конца.

— Простите, но это наш номер. — Сказала она незваной гостье.

— Я прошу вас тише. А то он убьёт меня. Сейчас он уйдёт, и я уйду, обещаю. — Сука! — Закричал мужчина в соседнем номере, и бросился по коридору к лестнице.

Она села на кровать и потянулась к ночнику.

— Пожалуйста — Зашептала гостья. — Не включайте. Если он увидит свет, то сломает дверь.

— Кто, он?

— Козёл!

— Вы что, проститутка?

— Ну, зачем же так грубо.

— А кто?

— Жрица любви. А вы кто?

— Я бухгалтер.

— И что делает бухгалтер в номере придорожного мотеля, с мужчиной? Подбивает баланс?

— Нет. Я здесь с любимым человеком.

— А, а я думала с мужем. Или муж дома остался?

— Я не должна перед вами отчитываться.

— Надо же, а я значит должна! А почему? Потому что я проститутка, а вы белая и пушистая? Ненавижу таких чистоплюек. Бегают с мужиками по мотелям. А потом возвращаются домой, к семье, чистыми, и не порочными. Прям пример для подражания. Я уж, по крайней мере, не вру никому.

— Прекратите хамить. Вы зарабатываете этим делом деньги. А это грязно.

— А каким делом зарабатываете вы, когда приходите от любовника, и ложитесь к мужу в постель?

— В жизни бывают разные ситуации.

— Ну, да, конечно, только почему ваша ситуация достойна оправдания, а моя нет.

— Я не хочу больше с вами разговаривать. Думаю, он уже ушёл?

— Ага, как же, поджидает меня внизу. Этот жлоб не откажется так просто от своих денег.

— Хорошо, оставайтесь. Только прекратите этот разговор.

— Его начали вы.

Какое то время они сидели в тишине, потом она спросила.

— Как вы стали, ну, этой, жрицей…

— Что очень интересно?

— Да, всегда хотела понять, что толкает женщин на этот путь.

— Видите ли, я родилась в трущобах. Моя мать, была воровкой. Отца я не знала вовсе, слышала, что он получил пожизненное за какое-то страшное убийство. В двенадцать лет я осталась одна. Мать погорела на краже. Пришлось зарабатывать на жизнь самой. А чем я ещё могла заработать в таком квартале, как наш? Только проституцией.

— Вы занимаетесь этим с двенадцати лет?

— Если быть точнее то с десяти, в первый раз это сделал со мной мой дядя.

— Дядя? Господи, бедная девочка.

— Что, вам стало меня, жаль?

— Конечно, вам сломали жизнь. Ведь вы могли учиться, любить, жить, как живут все нормальные люди.

— И бегать с любовником, по придорожным мотелям?

— Зачем вы так, мне действительно, искренне жаль вас.

— Приятно осознавать себя жертвой. Смотрите, у вас изменилось ко мне отношение. Теперь вы меня не презираете как прежде. А что случилось? Вам рассказали сопливую историю, и вы готовы оправдать, ту, которую ещё недавно, хотели забросать камнями.

— Вы, что ж всё это выдумали? Зачем?

— А вы как думаете?

— Что бы оправдать себя? Но ведь это глупо. Ведь эта ложь не отменяет тот путь, на который вы стали.

— А какая ложь, оправдывает ваше присутствие здесь?

— Никакая, я здесь из-за любви.

— Позвольте я угадаю. Ваш муж, мерзавец и подлец, он обманул вас. Вы вышли за него по любви. Бросили к его ногам всё самое лучшее, что в вас было, а он растоптал все ваши чувства. И вот появился тот, который любит вас по настоящему, тот, кто понимает вас, так как никто другой. Но вы закованы в цепи злым тираном, и вынуждены скрывать свою любовь. Так?

— Ваш сарказм в моём случае не уместен. Моя история не имеет ничего общего с тем бульварным романом, который вы тут сочинили. Да, я действительно вышла по любви. Да я верила, что и он любит меня. Но он оказался эгоистом. Он любит, только себя. А я для него просто обслуга. Он совершенно не интересуется мной. Ему наплевать на то, чем я интересуюсь, что люблю, чего хочу от жизни, он просто использует меня, когда ему это нужно. А в другое время, называет меня дурой, которой лучше помолчать.

— Да, действительно, вы заслуживаете сочувствия. Я только не могу понять, чем ваша история отличается от бульварного романа, который сочинила я.

— Прекратите немедленно, или я вас вытолкаю в коридор.

— Тогда он убьёт нас обоих.

Некоторое время они молчат. Слышно только как в соседних комнатах разговаривают, смеются, где-то звенит посуда, из коридора, долетает разговор. — Что ты делаешь, нас могут увидеть.

— Плевать, я хочу тебя прямо здесь.

— Отпусти меня и открой дверь.

— Сейчас, ещё чуть, чуть.

— Я не хочу здесь.

— Хорошо открываю.

Дверь хлопнула и голоса стихли.

— Мы здесь как в застрявшем лифте. — Сказала гостья.

— Да. Где же он, черт возьми. — Берёт телефон. Набирает. Ждёт. — Он вне сети.

— Кому вы звоните? Своему Ромео?

— Да.

— Наверняка торчит в баре напротив.

— Он не такой. Он никогда не бросит меня.

— Ну конечно. Вы знаете, я повидала столько мужчин, что вам и представить будет сложно. И могу сказать, что ещё не встречала того, кого можно назвать мужчиной во всех смыслах этого слова. Они только внешне ведут себя как настоящие мужики, а при ближайшем рассмотрении, оказываются простыми козлами.

— Просто настоящие мужчины не пользуются услугами женщин лёгкого поведения.

— Ага, они водят в мотели приличных женщин, и, причём на халяву.

— Прекратите.

— Вот чем мы с вами отличаемся друг от друга? Вы пришли сюда заниматься тем же чем и я, только я за это получаю деньги, а вы восполняете свою сексуальную неудовлетворённость.

— Вы отвратительно воспитаны.

— Зато я говорю правду, а вы всё время лжёте.

— Я никогда не лгу.

— Да, а почему вы не уходите от мужа?

— Потому, что…

— Потому, что у него хорошая квартира и много денег, да?

— Нет, потому, что у нас дети.

— Дети?! Вы бросили своих малюток одних, ради того, что бы прийти в этот мотель.

— Я их не бросила, а оставила с няней. В конце концов, я женщина, и тоже хочу любви.

— Понимаю, и долго вы собираетесь лгать себе, мужу, и детям, претворяясь, что любите их отца?

— Это не ваше собачье дело. Вас пустили сюда, так ведите себя прилично.

— Я вас зацепила? Правда, она горька. А видимые приличия лживы.

— Да, что вы лезете со своей правдой. Если вы такая правдолюбка, так скажите, что вас заставило заниматься этим?

— Деньги. В отличие от вас у меня нет постоянного клиента, который бы меня содержал. Мне за всё приходиться платить самой. И за квартиру и за тряпки, и за всё остальное. Потому я здесь.

— А пойти работать, как все нормальные люди, вы не думали?

— Что бы горбатиться за гроши! Нет уж, увольте, я не такая дура, что бы пахать с утра до ночи и еле, сводить концы с концами. Я хочу жить в хорошей квартире. Покупать хорошую одежду, и питаться, нормальными продуктами.

— Иными словами вы предпочитаете раздвигать ноги перед тем, кто больше заплатит?!

— Вы хотите меня задеть?

— Нет, я просто называю вещи своими именами. Ведь вы это любите?!

— Я не люблю откровенного хамства.

— Ну, конечно, я только не понимаю, чем моё хамство, отличается от вашего?

— Тем, что вас судьба, выдержала в парном молоке. Вы живёте на всём готовом. Вам надоело пить, хорошее вино из хрустального бокала, и вы хотите теперь, низкопробного пойла, из пластикового стакана, в дешёвом мотеле, так?!

— У вас опять разыгралась фантазия.

— Да моя фантазия ни что рядом с вашей, которая вырвалась из серых, семейных будней, и выплеснулась, грязным потоком в придорожный мотель, где за каплю острых ощущений, вы раздвигаете свои ноги. Восполняя свою сексуальную, неудовлетворённость.

— Просто вам не доплатили, за ваши услуги, и теперь ваша желчь брызжет раскалёнными каплями, сжигая всё вокруг.

— Я не из тех, кому можно не доплатить. А вот вами, кажется, попользовались, и бросили здесь. Как бросают использованный презерватив.

— Я убью вас. — Бросается на неё, хватает за волосы. Раздаётся звонок. Она оставляет обидчицу и берёт трубку. — Пришла смс от него

— Здесь твой муж. Он выследил нас, и сейчас поджидает в фойе. Он не в себя. Мне лучше уехать пока он меня не видел. А ты не выходи из номера. Подожди пока он уедет. Люблю, целую.

— Скотина! Он меня бросил. Ненавижу! Трус! — Дыхание сбилось, горло перехватил спазм, и слёзы покатились по щекам. Она села на кровать, и её плечи задрожали как два сломанных крыла. Гостья села рядом.

— Да ладно вам. Не убивайтесь, так, не стоят они того, что бы мы портили себе из-за них нервную систему. В конце концов, если мы будем так трепетно, относится к ним, они растопчут нас, как топчут всё, к чему уже охладели.

— Почему они так с нами?

— Я думаю потому, что нам хочется верить в то, чего нам не хватает. Вот мы и придумываем себе романтических любовников, несуществующих рыцарей, в надежде, что они придут и перевернут всю нашу жизнь. А мы отдадим им за это самое дорогое, что у нас есть. А в результате, оказываемся в кровати дешёвого мотеля.

— Вы опять издеваетесь?

— Нет, просто, я тоже, мечтала встретить своего принца на белом коне. Бросить к его ногам всю свою жизнь. А встретила скота, который прикинулся влюблённым, снял мне квартиру, а потом предложил мне заняться проституцией, что бы оплачивать эту квартиру. А куда мне было деваться? Без специальности. Одна в чужом городе. Не мыть же полы, за гроши, снимая комнату на окраине, и отдаваясь шефу за премиальные. Был у меня и такой вариант. Стала работать проституткой. Думала, подработаю денег, и брошу. Да куда там? Ну, и потом, всегда хочется верить в сказку. Ведь столько красивых историй, где проститутка встречает молодого миллионера, который до безумия влюбляется в неё, и бросает всё к её ногам. А вместо этого, я препиралась с клиентами, из-за каждой сотни. Терпела такие унижения, какие вам и не снились. И выхода из всего этого я уже не вижу. Куда не глянь, всюду, одно и тоже. Как говориться, вся наша жизнь, один, большой мотель. И все мы в нём проститутки. И вот что я поняла для себя. Главное в этом мотели, не оказаться снизу, а взять верх. А для этого нужно отказаться от иллюзий. Смотрите на своего сбежавшего Ромео, как на клиента, которому удалось улизнуть не заплатив. Обидно, зато в другой раз будете внимательнее. И не позволите себя обобрать. А если повезёт, снимите со следующего клиента, двойной тариф.

— Я не проститутка!

— Я тоже. Я просто женщина, которая хочет выжить в этом безумном мире.

— Как грустно всё это звучит.

— Слушайте, а давайте выпьем. Закажем пиццы, вина, и посидим с вами как следует, и ну их всех к чёрту.

— Есть шампанское.

— Прекрасно тогда с меня пицца. — Достаёт из сумки бумажник. — Зажгите свет.

— А как же ваш клиент.

— Думаю, он будет торчать в фойе, пока не примириться со своей потерей. — Она включает ночник. — Сейчас посмотрим, что тут у него.

— Вы что ж украли его бумажник?

— Не украла, а взяла, то, что мне причитается.

— Но ведь там может быть больше.

— А остальное, это штрафные санкции, за отказ в выплате единовременного пособия. Не нужно быть жлобом. О, этот козёл ещё и женат. — Вынимает семейное фото из бумажника.

— Можно. — Берёт фотографию. Смотрит. — Скотина!

— Что такое? — Смотрит на фото, узнаёт свою собеседницу.

— Это вы?!

— Вот же козлина. Я убью его. — Бросается к двери.

— Постойте. — Останавливает её. — Не стоит портить себе жизнь из-за этого козла.

— Прекратите мне указывать! Вы дешёвая проститутка, таскающая по номерам, семейных мужчин! Разрушающая крепкие семьи, вы… вы… я ненавижу таких как вы! Верните мне бумажник!

— Только после того как заберу то, что я, заработала, честным трудом. — Берёт свои деньги и возвращает бумажник. — Когда вашему муженьку, снова наскучит его супруга, он всегда сможет найти то, что ищет, в этом мотеле.

— Шлюха!

— А вот я сейчас спущусь и расскажу ему, чем занималась тут, его благоверная супруга.

— Только попробуйте, я выцарапаю вам, ваши бесстыжие глаза. — Хлопает дверью и бежит вниз. Внизу начинается скандал. У жрицы любви звонит телефон

— Алё, да, это Снежана, для вас три тысячи часик. Жду вас в 32 номере придорожного мотеля.

На тёмной стороне луны

Ни о чём.

Прозрачное ноябрьское утро, смотрело сквозь, сухие, ветви одинокого дерева. Первый морозец пробирался за подкладку серого, заношенного пальто. Хозяин пальто, мужчина восьмидесяти лет, хрустя замёрзшими листьями, прошёл по аллеи, и сел на голые рёбра изогнутой скамейки. — Привет дорогая. — Сказал он, и погладил рёбра скамьи. — Как спалось? Не очень? И я пролежал до рассвета. — Он закашлялся. — Да. В нашем возрасте сон противопоказан. После него, чувствуешь себя ещё хуже, чем до него. Ты со мною согласна? Раньше когда не было столько свободного времени, постоянно хотелось спать. Теперь наоборот. Как думаешь, в этом есть смысл? Нет? Ты знаешь, я всё больше прихожу к тому, что смысла нет ни в чём. Это только, кажется, что он есть. Или нам просто очень хочется, что бы он был. И мы стремимся к нему, ищем его, а если не находим, то придумываем его себе. И только теперь, когда необходимость в нём отпадает, мы понимаем, что его нет. И никогда не было. И ты прекрасно обходишься без него. Как ты считаешь? Я знаю, что жизнь хороша сама собой. Как это дерево, которое никогда больше не зацветёт. Не пустит больше зелёных листьев, а будет торчать тут как призрак, пока хороший ветер не свалит его. И не нужно искать в этом, никакой смысл. Потому, что любое явление, удивительно само по себе. Даже смерть, и её нужно принимать такой, какая она есть. А не пытаться облачить её, в какой то глубокий смысл. Это всё равно, что натянуть детские штанишки на великана. И при, этом думать, что постиг одну из величайших тайн. Чушь всё это. Нет ни какого смысла. Есть только скамья, и одинокий старик, да вот ещё это дерево пронизанное смертью — Какой тут может быть смысл? Ни какого! Потому как, сама смерть-явление удивительное, и самодостаточное. Она всегда с нами. Даже, когда мы только появляемся на свет, она уже стоит, рядом с повитухой и протягивает к нам свои иссохшие кисти, на случай если мы пролетим мимо рук акушерки. И тогда она обязательно подхватит нас. Можете не сомневаться. А кому не повезло, попасть в её руки, пусть не беспокоятся. Она как любящая мать, всю нашу жизнь будет следовать за нами тенью, что бы вовремя подать нам руку. Пожалуй, она из тех немногих, кто никогда не бросит нас. А ведь это очень важно, знать, что рядом есть тот, кто всегда тебя подхватит. Что скажешь? Я знаю, ты не любишь, когда я говорю о смерти. Но, что делать, я нахожусь в таком возрасте, когда только о ней и думаешь. Раньше она мне представлялась чем-то далёким и туманным. Сейчас же её черты очень ясно проступают из глубины моего сознания. Так ясно, что порой жутко становиться. Нет, ты не подумай, я не боюсь её, но сама, эта мысль, засевшая в моей голове. Заставляет меня смотреть на всё сквозь призму её восприятий. Преломляя моё сознание, и разрушая, сложившийся уклад. А это знаешь ли можно сравнить с ураганом, разворотившим человеческий улей.

Ладно, давай сменим тему. Сегодня хорошая погода. Солнце яркое, хотя и не греет, словно колючие пузырьки в ледяной минералке. Они шипят и приятно покалывают в носу. Нет, честное слово, мне нравиться это утро, даже твоя потрескавшаяся кожа, радует мои ладони. А ведь мои ладони уже стали забывать вкус тактильных ощущений. Они потеряли восприимчивость. Утратили, всё то, что делало их живыми. Они теперь больше напоминают, покрывшиеся ракушечником, клещи старого краба. Да и тебе наверно не очень приятны карябающие кожу клешни старого краба?! — Смеётся. — Шучу. Я знаю, что ты мне ответишь. Ты скажешь, — видишь ли, и моя кожа со временем пообносилась — И будешь тысячу раз права. За это я тебя и люблю. Что делать Ники, извини, я знаю, что тебе не нравиться когда я тебя так называю, но будь снисходительна. В конце, концов, в моём возрасте можно и подурить. Тем более что немного осталось. Да. Кажется я опять о том, же. Ну, прости меня, я сейчас исправлюсь.

Знаешь, а мне нравится, Честное слово, мне нравится эта свежесть. Она бодрит, бодрит каждую клетку моего головного мозга. Я начинаю чувствовать себя живым, понимаешь? Меня тянет к действию, к свершениям, ко всему тому, что делает человека живым. Даёт ему право судить. И быть судимым, а ведь это тоже важный процесс дающий человеку ощущение жизни. Потому, что после того как вас осудили, вы переходите в разряд осуждённых. А осуждённые никому не интересны. О них забывают. И вот вы становитесь живым мертвецом. Гниющим где то на задворках, раздражая окружающих своим, липким, прогорклым запахом. Ну, вот, начал за здравие, а окончил опять за упокой. Ладно, попробую ещё раз.

Как давно мы знакомы? Не помнишь? И я уже не помню, когда в первый раз пришёл сюда. Помню только, что день был, такой же ясный, только тогда кажется, была весна!? Ну, конечно, черёмуха сыпала, как сумасшедшая. Ты вся была в её лепестках. Как невеста, а я в чёрном костюме, и галстуке, а в руках цветы. Сколько я тогда прождал тут? Долго? Сорок, или пятьдесят лет? А может и все триста, впрочем, какое теперь это имеет значение. Всё сложилось, так, как должно было сложиться. Время взяло своё.

Ты чувствуешь шероховатость моих ладоней, а я твоих. Разве не это главное? Впрочем, кто знает, что в жизни главное?

Жизнь она как движение. Ты всё время двигаешься. Неважно куда, просто двигаешься и всё. А тут, вдруг раз и остановка. И ты словно оказываешься один на полустанке. Поезд, пошёл дальше, унося своих пассажиров. А ты остался стоять, на пустом перроне, не понимая, кто ты и зачем?

В первый раз это произошло со мной в двадцать семь. Я хорошо помню тот полустанок. Это была маленькая точка, на карте, занесённая снегом. Я покинул тогда тёплый вагон, и оказался в белой пустыне. Ничего вокруг, только белая пустота. Я долго стоял, вслушиваясь в завывания ветра, пока метель не стала заносить меня снегом. Я вздрогнул, и посмотрел вокруг. Я был подобен поезду, который покинул тогда. Снаружи я весь обледенел, а вот внутри ещё теплилась жизнь.

Я понимал, что нужно идти, вот только куда? И я просто пошёл туда, куда глядели мои глаза.

Пробираясь сквозь заснеженное поле, я наткнулся на кладбище. Кресты как заснеженные мертвецы тянули ко мне свои руки. Я остановился возле одного из них, и смахнул снег с металлической таблички. На ней я прочёл своё имя, вот только дату мне не удалось разглядеть. Буквы были стёрты временем.

Там меня нашёл сторож. Он вышел из белого мрака, с жёлтым фонарём. Он вынул меня из царства мёртвых, и вернул в мир живых.

Сколько воды утекло с тех пор. А я всё помню, как будто это было вчера. Да. Что ты сказала? Ничего? И я ничего, так осколки разбитой памяти.

Уходящая луна

Глаза слезятся, ноги совсем не слушаются, точно не мои. Точно это не ноги, а две старые, разбитые культяпки. Руки трясутся как после трёхдневного запоя. В голове такой тарарам, что иной раз не понимаю, где я, и кто я? Зачем это всё? Почему человек должен так мучиться? Почему люди живут так долго? Почему разваливаясь на части, они всё-таки хотят жить? Зачем так цепляться за жизнь. Что в ней такого, за, что нужно держаться? Раньше, когда луна только росла, тело было полно жизнью. Оно излучало жизнь, оно само было жизнью. Сколько дорог оно способно было пройти?! Сколько морей переплыть?! А теперь, оно еле доходит до сортира. И способно утонуть в собственных испражнениях. Черт побери, какого рожна я ещё жив? Зачем я лежу тут, и смотрю на эту паршивую луну!? Ненавижу её.

Хорошо тем, кто уже там. И горе тем, кто ещё тут. Потому, что они обречены на долгие муки, ради нескольких дополнительных дней, и ночей жизни. А может быть даже месяцев.

Такие как я, напоминают мне земноводных, что ёрзают перед ним на брюхе, выпрашивая ещё один рассвет. Ещё один закат, а если повезёт, то ещё и ночь. Что бы лежать и смотреть на издыхающую за окном луну. Она знает, что обречена, и всё равно гниёт на наших глазах. Распространяя вокруг себя зловоние своих страхов. Превращая жизнь окружающих её в ад. Ненавижу луну. Она была хороша, только тогда, когда ещё только росла. Была тонка и изящна. Стройна как берёзка, и гибкая как лоза. Она волновала меня тогда, я буквально сходил с ума, слушая её вибрации. А как она умела возбуждать. Упругая, как налитое яблоко. Ароматная как спелая дыня, сочная, и нежная, как раскрытый тропический плод. Какие только поступки я не совершал под её воздействием. Сколько прекрасных глупостей я сделал под её влиянием. Честное слово мне не стыдно не за одну из них. И если бы время повернулось вспять, то клянусь, я сделал бы их ещё больше. Ах, какие желания возбуждала она во мне, я готов был переплыть море, свернуть горы, и повернуть реки вспять. А теперь, что я могу теперь? С трудом дойти до сортира?! Единственное желание, которое я теперь испытываю, это желание помочиться. И то мне не всегда это удаётся.

Господи… впрочем, я не верю в него. Я всегда верил только в луну. В её бесстыжие, голые ляжки. В её волнующий свет. А теперь я верю в её догнивающее тело на грязном, загаженном звёздами небе. К чёрту её.

Впрочем, если бы я верил в бога, может быть, мне было бы легче. Ведь есть же такие чудаки, что верят в то, что где то там есть он. И он ждёт их там, с распростёртыми объятиями. Они умирают не так как я. Они ждут встречи с ним. Они даже иногда бывают счастливы. И страдания их не ощущаются также как мои. Да, им есть для чего умирать. И не важно, что это всего лишь иллюзия. В конце концов, обезболивающие которое, нам вкачивают врачи перед операцией, тоже иллюзия. Однако она позволяет нам переносить терзания нашей плоти, скальпелем, безболезненно. Почему бы и мне не попробовать это средство?! Что я теряю? В моём положении было бы глупо бояться, что либо, потерять.

Да, почему бы, не попробовать. Только как? Что они обычно делают для этого. Кажется, молятся. Говорят, какие то слова, связанные с ним. Господи… помилуй… аллилуйя… нет, это полная чушь, даже она смеётся надо мной. Трясёт своими иссыхающими чреслами, как гниющий заживо прокажённый. Заткнись! — Кричит он луне. — Я не хочу больше слышать тебя. Я устал от тебя. Я хочу просто умереть. И что бы, никто не мешал мне. Неужели я не заслужил это право!? — Луна стала багрово-красной. Горлом пошла кровь. Старик закашлялся. — Больно как, будто мои лёгкие рвутся на тысячи мелких лоскутов.

Да, что ж это? Господи, прости меня, прости за всё зло, содеянное мной. Знаю, что не заслуживаю прощения, ибо убийц нельзя прощать, а я убийца, убийца погубивший её. — Показывает на луну. — Она была юной, и чистой, когда я ворвался в её жизнь. Ворвался, как врывается душегубец с ножом. И безжалостно, её уничтожил. Истоптал, изгадил, посмотри, во что я её превратил. Прежде, цветущая, незнающая печали, теперь же она превратилась, в пересохший родник. В безжизненную пустыню, в потрескавшуюся почву не способную больше родить. Это я сделал её такой. И нет мне прощения ни здесь, ни там. Знаю это, и поэтому не прошу милости твоей, а прошу казни для себя, долгой и мучительной, что бы вечная боль жгла меня изнутри, до тех пор, пока не выжжет, меня всего до головёшки. Вот тогда, может я, и вздохну с облегчением, но помня всё то зло, что я совершил. Больше мне нечего у тебя просить. Аминь. — Луна, бледнея, тает в темноте. Звёзды гаснут, становится темно.

Голос в темноте.

Удивительно, он совсем не такой, каким его изображают. Он есть сущность, находящаяся во всём. Во всём, что нас окружает. Он везде, даже во мне, в каждой моей клетке. В больной и измученной моей душе. Я чувствую его. Нет! Я просто знаю, что он во мне. И мне для этого не нужно никаких математических доказательств. Да я знаю, я кажусь вам выжившим из ума стариком. Пусть, пусть будет так. Но теперь, когда я узнал его, а я узнал его, я узнал его так, как младенцы узнают свою мать. И теперь я чувствую лёгкость, во всём, словно я пушинка, которая поднимается вверх, увлекаемая тёплым потоком воздуха. Она поднимается выше и выше, над землёй. И вот она уже парит окружённая звёздным жемчугом. Пронизанная, его светом. Сама, становясь светом. Светом одинокой в небе звезды.

Наш мир наполнен материей, тёмной и беспросветной. А мы являемся частью её. Чёрной жижею чавкаем мы, и пузыримся в густой, болотной слизи. И каждого кто делает хоть один неверный шаг, мы увлекаем на самое дно, своей трясины. Радуясь, что ни одни мы гибнем в этом болоте.

Но даже там, в чёрной и беспросветной тьме, есть его свет. Он пронизывает, каждого из нас. Он протягивает нам луч надежды, и нужно только схватиться за него. Довериться ему. И тогда мы сможем стать частью его.

Но что бы стать его частью, нужно преодолеть себя. Освободиться от той грязи, что пропитывает чистую каплю родниковой воды, превращая её в болото. Нужно преодолеть болото в себе и позволить свету заполнить каждую клетку нашей души, и тогда она вздохнёт легко и свободно, уносясь в такую высь, а какой можно только мечтать.

* * *

Жёлтые, вспученные глаза, смотрят в пустоту улицы. Кожа, покрытая липкой, бурой шерстью, вздрагивает, и пульсирует, в такт ноющей глубокой боли. Она сочится сзади, омывая раздавленный, шиной автомобиля крестец. Безжизненно лежащий, в тёмной, парящей луже.

Ноги, пахнущие кожей, и ещё чем то, брезгливо обходят то, что ещё теплиться, на сером асфальте. Оно тянется за ногами, оставляя бурый след на камнях, но ноги торопливо уходят прочь.

Потом идёт снег. Он медленно падает, большими крупными хлопьями, на застывшую шерсть. Мир кружится вокруг, унося сознание, куда-то очень, и очень далеко. Оставляя позади боль и раздавленный крестец.

А снег всё идёт и идёт, пока всё вокруг не становится белым.

Старик

На жёстком, каменистом плато сидит старик. Синие вены проступают сквозь его бледную, обескровленную кожу.

Он сидит бездвижно, глядя на большую жёлтую луну. Она висит прямо перед ним. Огромная, и круглая как мяч, брошенный, когда то, но застывший в воздухе, так и не долетев до места своего падения. Ветер шевелит седые волосы на его голове. Глаза слезятся, наполняясь солёной влагой, как наполняются солончаки каплями утренней россы. Разбухая, и желтея, они становятся такими же большими и жёлтыми, как застывшая перед ними луна.

Он сидит так уже давно. Люди приходят и уходят. Одни царства сменяют другие. Поколения за поколением проходят мимо него. А он сидит и ждёт. Глядя на остановившийся жёлтый мяч.

От луны, отделилась тень, и к старику подошёл мальчишка. Он сел рядом, и посмотрел на луну.

— Что, ждёшь? — Старик не ответил ему. — Она никогда не упадёт. Сколько ты тут? Триста? Четыреста, пятьсот лет? И что, она хоть на сантиметр, сдвинулась? Нет! Ты слышишь меня? Я знаю, что слышишь. Только не показываешь виду. Ты хитрый старик. Но я упорный, я всё равно докажу тебе, что она никогда не упадёт. Смотри — Он поднял камень и подбросил его вверх. Камень описал дугу и упал, подняв пыль — Вот, видишь? Всё, что должно упасть обязательно упадёт. Это закон. Она же — Он показал на луну — Не должна падать, сколько не жди. Нет, ты, конечно, можешь прождать ещё триста четыреста лет, но она всё равно останется на месте. Так, что ты зря тратишь время. Что говоришь? — Он смотрит на старика, тот молчит. — Да я знаю, я слышал от тебя эту историю тысячу раз. Я сам могу её пересказать тебе. Это было давно, так давно, что ты уже и не помнишь когда. Было тебе тогда столько же лет, сколько и мне. И вот однажды тебе подарили мяч. Мяч был большой и красивый. Вы играли с мальчишками, пока ты не ударил по нему ногой. И тогда он взлетел, так высоко, что скрылся из виду. А потом начал падать, пока вдруг не застыл. И вот ты с тех пор сидишь, тут и ждёшь, когда он упадёт. Только ты всё путаешь. Это было не здесь и не так. А тот мяч, который я, слышишь, я запустил в небо, давно упал, и истлел где ни-будь, в кустах. Понял!? Что нет? Молчишь. Хорошо. Пусть будет по-твоему. Это ты запустил его туда. Я могу, с этим согласится, но скажи мне, как давно это было? И сколько времени он падал, до тех пор, пока не замер? А? Сто, двести, или триста лет? Где ты был всё это время? Чем занимался? Ты тогда учился, или работал? Ты был женат? У тебя были дети? А может быть ты тогда только полюбил? Расскажи, как это было? Наверно, вы были как две молодые лани, что встретились, под зелёной листвой? Да? Представляю себе, сколько в вас было жизни, и желания. Вы дрожали от страсти, чувствуя губами, жемчужные капли, выступающие из недр, ваших влюблённых душ. Вы неслись по бескрайней саванне, потеряв страх самосохранения. Весь мир тогда принадлежал только вам. Так? А она — Он показал на луну — Где тогда была она? Могу поспорить, она тогда только набирала свою высоту. Она летела, запущенная ударом ноги, дворового мальчишки, туда — Он показал на небо — на самый верх, да? — Старик вздрогнул — А потом, что было потом? Ты расскажешь мне? Хорошо, я сам. Ты ведь столько раз рассказывал мне это, что я выучил всё наизусть. Потом вы стали как два дерева, что растут рядом. Ваши листья потемнели, а корни пустили молодые побеги, так? Ты был тогда счастлив? — Старик улыбнулся — Да, ты был тогда счастлив также как и я. Помнишь, её? Она шла по улице, замотанная, в такой серый, земляной платок. Она была словно картофелина с маленькими синими глазками. А на ресницах у неё лежали снежинки. Помнишь? Я знаю, что ты помнишь. Ты можешь делать вид, что ничего не помнишь, но я знаю, что это не так, ты всё помнишь, и прекрасно слышишь меня. Ты заговорил с ней, что она ответила? Ну?! Она сказала — Какой вы трогательный и смешной — А ты помнишь её улыбку? Она слегка приподнимала уголки губ вверх, и словно солнце освещало твою душу. А тепло её рук? Вкус губ, запах её горячего тела. Ты помнишь всё это! Я знаю! Помнишь, так же как и я. Ну, же ответь мне, ну… — Старик молчит — Упрямый, вредный старик. — Тишина — Знаешь, почему волки воют на луну? Потому, что им страшно, и одиноко в этом мире. Потому, что они пожрали своих детёнышей, и теперь не могут заполнить пустоту внутри себя. И только её бледный свет волнует их и манит к себе. А когда она погаснет, станет совсем темно и страшно. Понял?! — Старик не шелохнулся. Только зрачки его стали шире. — Ладно, давай поедим. Когда ты ел в последний раз? Не помнишь? Это было, когда я приносил тебе фасоль. Ты ведь любишь фасоль, я знаю. Помнишь, какую фасоль готовила она. Согласись, это была лучшая фасоль в твоей жизни. Кто ни-будь мог её приготовить так же как она. Ну, ка ответь мне, была ли в твоей жизни ещё такая женщина, которая умела так готовить фасоль? Нет! То-то, настоящее в жизни даётся один раз. Всё остальное пустышка. Свет иллюзии, так сказать. Ладно, сегодня я принёс сыр, лаваш, и оливы. А запивать будем молодым вином. Ты ведь ещё помнишь его вкус? Оно и на вино ещё не похоже. Так слегка потерявший голову виноградный сок. Игристый, но коварный, если выпить его много. — Раскладывает хлеб, сыр, оливы, наливает вино — Да, главное не увлекаться. За твоё здоровье — Пьёт, старик не двигается — А ведь ты был увлекающейся натурой. А?! Разве не так? Ведь ты пускался во все тяжкие, когда представлялся случай. Будь то вино, женщины, или карты. Тебя было тогда не остановить. Сколько боли ты приносил окружающим, когда окунался в свои страсти. Впрочем, и в семью ты тоже погружался с головой. Семья для тебя была, как оливковое дерево, которое ты посадил, и вырастил, ухаживая за ним. Ты вложил в него всего себя. А сколько оно потом дало олив. Ты помнишь эти ветви с тёмной листвой усеянные зелёными, сочными ягодами. Как ты ими тогда любовался. Ты гордился каждой ягодой, выросшей на твоём дереве. Где они сейчас? Не знаешь. Почему они не тут, рядом с тобой? Почему ты сидишь сейчас на камнях, посреди бескрайней пустыни, и смотришь на эту паршивую луну?! Ты слышишь меня?! Ответь же мне?! Ну! — Бьёт его по щекам. Я ненавижу тебя. — Молчат — Впрочем, не важно. Они сейчас, наверно, выращивают свои деревья, и им не до тебя. И правильно. Живым нет места среди мёртвых. Ты ведь мёртвый, старик. Просто ты застрял в промежутке, между там, и тут. Так? Я сам знаю, что так. Я только не знаю на сколько, и зачем. Ладно, не будем. Как тебе вино, сыр? Ты не ешь, но я вижу, что тебе нравиться. Ведь тебе достаточно аромата, что бы воскресить в себе прошлое. И оно как навязчивый сон, не даёт тебе покоя. Ведь так? Ты поэтому не никогда не спишь? Воспоминания мучают тебя и во сне? Да? Но ведь, это часть тебя. И тебе никуда от них не деться. Они будут с тобой везде, даже там — Он показал наверх — Понимаешь? Хочешь, поговорим об этом. Жизнь твоя, как хорошо замешенное тесто, поднималась, как на дрожжах. Росла, как растёт тонкий росток. Что же заставило тесто скиснуть? Почему любовно уложенная в стог солома, стала гнить? Отчего, крепкий рослый тополь, рухнул на дорогу, без видимой на то причины. Что-то подточило его изнутри. Что-то не видимое, и не понятное. Но что? Оно появилось в нём внезапно, или жило давно? Оно есть в каждом из нас, с самого начала нашего существования. Оно приходит вместе с нами в этот мир, что бы разрушать нас. Как жизнь и смерть, понимаешь? Жизнь строит, а смерть разрушает. Эта вечная, и непримиримая борьба. Но благодаря ей вселенная движется. Как единый связанный между собой организм. Начиная от небесных тел и заканчивая последней клеткой, жаждущей только одного — жизни. И потому весь этот организм, как в целом, так и по отдельности. Находиться в постоянной борьбе, вырабатывая колоссальную энергию, в результате, этой борьбы. Которая вырывается наружу, мощным потоком света, когда одна из его клеток гибнет, гибнет под натиском разрушающих её сил. Что же разрушило тебя, старик? Ответь мне. Что превратило твоё здоровое насыщенное влагой тело, в безжизненную пустыню Гоби? Стёрло в кровь твои дёсны. И высушило твои глаза? А ум, твой острый, ум. Куда убежал, искрящий свежей чистотой, холодный его, ручей? Храм света, исполненный высоким лбом, нынче наполнен тьмой. Где тот исполин, что внушал страх и уважение. Теперь он пробуждает только жалость. Как старый, слепой пёс, потерявший свой нюх, исхудавший от голода, и немилости своего хозяина. Он покорно сидит на заброшенном пустыре, в ожидании, той, что избавит его от мук. Но она не идёт к нему. Обнажая пустыню его души. Белым остовом, лежащим на холодном, мёртвом песке. Только одинокий ветер ласкает твои волосы, и солнце дубит твою сухую, потрескавшуюся кожу старик. — Мальчик замолчал. Старик не двигался. Он смотрел на луну, пустыми, выцветшими глазами, точно она вычерпала их без остатка. Казалось ещё чуть, чуть, и она выпьет его всего до конца. Оставив только прозрачную оболочку, какую оставляют змеи, сбрасывая с себя старую кожу. — Знаешь, мне не хватает тебя. Я смотрю на тебя, и понимаю, что разговариваю с тенью. Голос мой звенит как в пустом, полуразрушенном доме. В нём давно уже никто не живёт. Здесь обитает только эхо. Гулкое и раскатистое, рождённое каплями воды, падающими с потолка на холодные каменные плиты. Я словно в склепе, среди плесени и сырости, пронизывающей мой позвоночник, и пробегающий мелкой дрожью по спине. Здесь больше нет тебя. Я понимаю это и покидаю, старое кладбище. Кладбище, на котором ты сам похоронил себя. Но почему я всё ещё чувствую твоё присутствие? Почему мне иногда кажется, что я слышу твой голос, звучащий, где то далеко? Почему глядя на твои останки, я всё ещё разговариваю с тобой? Как сумасшедший, что спрятал в доме покойника и продолжает жить с ним как с живым. Каждый день, я мою, и наряжаю мёртвое тело. Я требую, что бы оно вело себя как живое. И очень злюсь, когда оно, не следует законам, жизни. Я бьюсь, как бьётся о стекло муха, не понимая, что пространство разделено непреодолимой невидимой стеной, сквозь которую невозможно проникнуть, телу насыщенному жизнью. И так продолжается уже несколько столетий. Я смотрю на старика, сидящего на каменистом плато, на мяч застывший на тёмном небе, и думаю только о том, что бы он навсегда пропал в ночной тьме.

Прости его, Господи.

Снег идёт тихо

Снег идёт тихо.

Если дождь шумит, как роща на ветру, то снег идёт тихо.

Если град отчаянно колотит по крыше, сбивая в кровь свои кулаки. То снег идёт тихо.

Он идёт, ступая подушками кошачьих лап, по ковру, словно, просочившийся в реальность, сон расколотого сознания.

Он завораживает тонкими, эфирными узорами, и отпугивает реальностью нитей, сплетённых в прочную сеть.

Он лёгок на губах, и тяжёл на языке.

Он снег, а снег идёт тихо.

Ступая мягкими подушками лап, по жёлтому как её глаза песку.

Вздрагивая золотыми боками, при каждом шаге, словно, маленькие песчинки, слишком грубы, для её нежных лап, она движется в пространстве, оставляя без движения воздух вокруг себя.

Она сильна, молода, и красива.

Она смотрит на него жёлтыми, глазами, и счастье снова течёт по его застывшим венам.

Он тянется к ней губами, и шепчет — Дорогая моя, любимая.

Ветер колышет волосы, и обдувает его кожу. Окутывает его весенней саванной, и приносит её запах. Он жадно втягивает его загорелыми ноздрями, и снова шепчет — дорогая моя, любимая.

Она подходит к нему так близко, что он чувствует её дыхание.

Он растворяется в её жёлто-песочных глазах, рассыпаясь на множество своих, Я.

Они тонут в жёлтом море её зрачков.

Им становится страшно, и они начинают кричать, но их не слышно.

Звук становится белым, и он падает большими белыми хлопьями, на её изогнутую спину.

Раздаётся хлопок.

Он щёлкает затвором.

Львица вздрагивает.

Снег осыпается с её спины.

Она сжимается и распрямляется уже в прыжке.

Он нажимает на курок.

И львица исчезает.

Он открывает глаза.

И снова чувствует земное притяжение.

А за окном, тихо идёт снег.

* * *

Вечер скис, и над ним закружилась мошкара. Жёлтый кусок сыра выплыл из молочной сыворотки, и замер над большим, круглым чаном, в котором качалось, его отражение.

Морское братство

Белоснежный, двухмачтовый красавец, стоял у причала. Он был как рыба меч только с крыльями. Они хлопали на ветру. Треугольниками парусов. Канаты скрипели, натягиваясь при каждом вздохе синей воды, и фрегат гордо покачивался, привлекая к себе внимание окружающих.

Чёрный мерс подкатил и остановился у серых канатов связывающих судно с землёй. Парень в футболке и джинсах вышел из авто и пошёл к трапу.

— Вахтенный — Позвал он. Вахтенный, совсем мальчишка с веснушчатым лицом повернулся к нему.

— Что?

— Кто из старших на судне?

— Помощник капитана.

— Позови. Поговорить надо.

— Сейчас — Парень в джинсах сел на кнехт.

Канаты скрипели, судно качалось и ветер трепал его волосы.

Это было много лет назад, когда он был ещё кадетом. Он стоял в строю перед белоснежным парусником. Это был сон, который стал явью, только поверить в неё он до сих пор не мог. Торжественная часть закончилась, и он ступил на палубу настоящего парусного судна. Ветер надул паруса и корабль, разрезая волну, полетел не встречу испытаниям. Бури и шторма ждали его в пути, но как говорил капитан, морское братство не сломит ни один шторм.

— Я помощник капитана. Что хотел? — Он посмотрел на парня и улыбнулся сквозь седые усы.

— Слушай, хочу девушке корабль показать, разреши подняться на борт. Я заплачу, не обижу.

— Не обидишь — Он вздохнул — Ладно, давай веди свою девушку.

Они поднялись на борт. Она с интересом смотрела на странные приспособления. А он носился по шхуне как четырнадцатилетний мальчишка и с восторгом рассказывал ей о назначении каждой детали. Когда все закончилось, и они стояли у траппа, его лицо сияло от счастья.

— Спасибо капитан — Он достал бумажник.

— Уберите деньги — Кадет Семенов — Морское братство деньгами не мерят. Что не узнал?

— Парень внимательно посмотрел на моряка.

— А я вас всех помню. Помню, как вы первый раз ступили на палубу судна. Как горели тогда ваши глаза, ведь самое ценное для вас тогда было это то, что вы здесь. Что деньги? Брызги, по сравнению с тем, что ты сейчас чувствовал, бегая по судну. Я ведь видел сейчас опять того мальчишку, что отдаст всё, за то, что бы вновь ощутить ветер на своём лице. А ты мне деньги.

— Виноват.

— Вот то, то. Исправляйтесь кадет Семенов.

— Есть исправляться. Разрешите идти?

— Идите.

Он сел в мерс, и уехал. Уехал в свой мир. Мир, сотканный из финансовых отчётов, кредитов и выгодных инвестиций. Но я думаю, он обязательно вернётся. Ведь память о парусах и морском братстве, Не даст ему спокойно спать в мире финансовых пирамид.

Море

Я встретил его на берегу моря. Возле старого баркаса. Баркас был старый, чёрный от смолы, а он сидел рядом и смотрел туда, где волны пенились, огибая острые рифы. Глаза его слезились от солёного ветра. Руки, изрезанные морщинами распутывали капроновую сеть. Он был так погружен в свою работу, что казалось, не видел ничего вокруг. Я подошёл и тихо и сел на белый песок.

— Когда я был мальчишкой — сказал он мне, не отрываясь от сети — я помогал отцу нести парус, а он говорил мне, что когда придёт время, он возьмёт меня с собой в море. И я ждал, когда наступит этот день. И он настал, это был самый важный день в моей жизни. Он определил всю мою дальнейшую жизнь. Он связал меня с морем как связывают узы брака мужчину и женщину. С того самого дня вся моя жизнь стала подчинена морю. Я ходил на этом баркасе под парусом. Ловил рыбу, и продавал её перекупщикам. Здесь у моря я встретил женщину, которая стала моей женой. Здесь родились и выросли мои дети. Нет, они не стали рыбаками как я. Они уехали в большой город и стали заниматься всеми теми делами, что приносят деньги. И я не осуждаю их. У каждого свой путь. И если они выбрали его сами, если он нравиться им, то я рад за них. Мой же путь это море. Ты спросишь меня, что такое для меня море? Я отвечу тебе — море это философия. Это ответы на самые важные вопросы. Вопросы, которые волнуют каждого живущего на земле. Кто я? Откуда? И зачем. Это лишь малая часть тех вопросов, на которые люди ищут ответы всю свою жизнь. Я же знаю точно — я есть море. Я его часть, я его волна, его дыхание, его приливы и отливы. Я его рыба, что рассекает плавниками голубую волну. Соль, что сверкает на высохших телах. Я питаюсь реками и питаю всех живущих на этой земле. Я нужен окружающим, так же как они нужны мне. Я могу быть тихим и покладистым, а могу разнести все в клочья и потопить не одно судно. Я такой же, как море. Не плохой и не хороший. Я живой, а это самое главное.

Видишь сеть? Я плету её, что бы ловить рыбу. Она попадает в неё и путается в тонких и прочных нитях. Но так же и море. Оно сплетает сети, в которые мы попадаем. Как рыба мы путаемся в тонких и крепких нитях. И выбраться из этих сетей, с возрастом становиться все труднее и труднее. Но я не жалею об этом. Для каждого в этой жизни есть своя сеть. Если взять моих детей, то они тоже плетут свою сеть. Они тоже качаются на волнах своего моря. Только их море состоит из финансовых бумаг. Из колебаний биржевых волн, способных, как поднять на поверхность, так и опустить на самое дно. И кто знает, чьё море лучше? Я знаю лишь одно, хуже всего остаться в стороне. От штормов, что воспитывают нас. Делая нас стойкими и понимающими. От штилей, которые дают нам возможность осознать, правильной ли дорогой мы идём. От всего того, что даёт нам ощущение жизни. И наполняет нас, как ветер наполняет небесный парус.

Он положил сеть в лодку, столкнул её в воду, поставил парус и направил баркас туда, где чувствует себя по настоящему живым человеком.

Мечта рыбака

Сегодня тебе обязательно повезёт. Ты поймаешь самую большую рыбу. Какая только бывает в море. Будь аккуратен. И не сиди до солнцепёка.

— Хорошо мама.

— Возвращайся скорее. Мы будем ждать тебя.

— Хорошо мама. — Он взял удочку, сачок. И пошёл к морю. Серая пыль, поднималась из-под его сандалий. Тёмные кусты полыни дрожали в утреннем воздухе. А где-то над головой, жаворонок пел песню нового дня. Море, огромное, синее, лежало перед ним как упавшее на землю небо. Белые чайки скользили над ним. Ныряя и выныривая из воды. Они выхватывали из синевы моря, серебряные полоски и уносили их к берегу. Тонкой ниточкой пирс уходил в море. И обрывался в его синеве. Там, где начинался другой мир. Мир загадочный, и влекущий к себе своей тайной. В этом мире среди больших и малых рыб, плавала в синей воде его рыба. Рыба, которая предназначалась только для него. Должно быть, она также как и он, всю свою жизнь ждала этой встречи. Она уходила на глубину. Поднималась на поверхность. Охотилась на мелководье. Вся её жизнь, была ради этой встречи. И не важно, что она не осознавала этого. Где то в глубине своего подсознания, она предчувствовала эту встречу. И возможно по этому. Она сегодня поднялась из тёмной глубины моря. И направилась к берегу. Туда где возле покрытых густыми зелёными водорослями, свай, резвились полупрозрачные креветки.

Он подошёл к краю вселенной. И заглянул вглубь неё. Она всегда привлекала его. Манила к себе. Какой то тайной. Спрятанной в тёмной синеве волн. Она звала его, ещё тогда когда он не умел плавать. Тогда он подолгу мог смотреть в её глубину. Пока однажды не поддался искушению и не шагнул к самому краю. Тогда он соскользнул по мокрым водорослям, в её синеву. И она сомкнулась над ним. Круг солнца, какое то время сиял над ним. Пока не погас. И мир, окружавший его, погрузился во тьму. В тот день он очнулся на берегу. Его трясли, а изо рта, текла горькая вода.

Он опустил сачок в воду. И провёл им по тёмным водорослям, обвившим ржавые сваи. Сеть раскрылась и потянулась за сачком. Она плыла как большая зелёная медуза, становясь тяжелее с каждым сантиметром. Зачерпнув солнце с поверхности моря, он поднял сачок на пирс, и вытряхнул из него зеленоватых скачущих креветок. Они были словно маленькие, волшебные лошадки. Он взял одну в руки, и посмотрел через неё на солнце. Она была прозрачная, с зелёными прожилками. Он бросил её в воду и она, сделав несколько скачков, скрылась в зелёных водорослях.

Пора. — Подумал он, посмотрев на море. — Где то там плывёт моя рыба. И я должен поймать её сегодня. — Он очистил креветку от панциря, и надел прозрачную мякоть на крючок. — Теперь нужно только подождать. — Он бросил крючок в воду. Круги разошлись, и тонкое красное перо поднялось из воды. Море переливалось на солнце. Чайки ныряли в воду, а он сидел и смотрел туда, где небо сходилось с морем. И уже невозможно было отличить, где небо, а где море. Где то там, думал он, живёт моя рыба. Она плавает на глубине. Охотиться на креветок. И думает. А о чём она думает? И думает ли она вообще? Может быть, она думает, только когда голодна? И она думает о том, где найти пищу? Или она просто плывёт, пока не встретит рачка? Но ведь рыбы, всегда знают, где нужно охотиться. И они точно плывут к тому месту, где обитают рачки! Значит, они умеют думать. Значит и моя рыба умеет думать. И может быть сейчас, она думает о том месте, где я её жду. Ну, же, рыба. Думай точнее. Ты должна приплыть именно сюда. Где я жду тебя. Поплавок дёрнулся, и запрыгал на воде. Он сдёрнул его с места, и стайка мелких серебристых рыбёшек, рассыпалась в разные стороны. Глупые мальки. Бросаются на всё, что попадётся. Даже не понимая, что не смогут заглотить такую добычу. Поплавок замер и стало тихо. Даже чайки оставили свою охоту, и мирно покачивались на воде. Казалось, что они спят. Или просто дремлют, отдыхая после охоты. Интересно, моя рыба когда-нибудь спит? Если да, то, что она видит во сне? Других рыб? Или слюдянистых медуз, качающихся в тёмной воде? А может ей снился я? А почему нет? Ведь она снилась мне. И не один раз. Впрочем, она наверно видит во сне, как преследует свою добычу. Или ей сниться, как она поднимается на поверхность, и плывёт в жёлтой лунной реке, сверкая своей серебряной спиной. А может быть, она не видит снов, а просто погружается в темноту. Как я тогда, когда упал в воду. Нет. Это было бы очень грустно, если б так было. Она наверняка видит сны. Только наверно это, какие то особенные сны. Сны, которые видят только рыбы. Вот бы хоть разок заглянуть в её сны. Может быть, тогда я стал бы лучше понимать её. А если бы она смогла заглянуть в мои сны, то мы наверняка бы стали друзьями. А я бы очень хотел подружиться с ней. Поговорить, у меня к ней столько вопросов. В конце концов, мы могли бы играть вместе. Если бы стали друзьями. Ты слышишь меня, рыба. Как бы это было бы здорово. Ты согласна со мной?

Тонкая, длинная стрекоза села на поплавок. — Что устала? Здесь кругом вода и негде тебе отдохнуть. Ну, сиди. Я не буду сгонять тебя. А когда клюнет моя рыба, ты почувствуешь и сама улетишь отсюда. Это будет для меня сигналом. Она у меня сильная. И ты обязательно почувствуешь её. А пока оставайся. С тобой не так одиноко. — Он посмотрел на прозрачные крылья, пронизанные тёмными полосками, и подумал. — А моя рыба сейчас, где то там в море. Одна, плывёт в синей воде. И ей должно быть очень одиноко. Если б только она знала, что я здесь. И я жду её. Так как только может ждать настоящий рыбак. А ведь я настоящий рыбак. Я рыбачу с семи лет. Я ловил разную рыбу. И каждую я помню. Так же я запомню и тебя на всю свою жизнь. Правда. Потому, что ты будешь самой лучшей рыбой, которую я когда-либо ловил. Я понимаю, ты бы не хотела попадать на крючок. Не хотела бы болтаться на леске. Но ведь это часть рыбалки. И ты должна понять меня. Я вовсе ни хочу причинить тебе вред. Но мир так устроен. Ты рыба, а я рыбак. И между тобой и мной всегда будет противостояние. Борьба, в которой один из нас станет победителем, а другой побеждённым. И мы не сможем по-другому. Это как у тебя с твоей добычей. Ты выслеживаешь её, а она прячется от тебя. Ты догоняешь, а она убегает. И в этом вся ваша жизнь. Благодаря ей ты становишься сильной и умной. А она учиться быть незаметной и ловкой. Если бы тебе не нужно было охотиться, ты бы стала толстой и ленивой рыбой. А твоя добыча, перестала бы прятаться и потеряла бы свою ловкость. Вы нужны друг другу. Вы не смогли бы жить друг без друга. Ты понимаешь меня?! Так и мы с тобой. Охотясь за тобой, я узнаю тебя. Я понимаю, какая ты ловкая и умная рыба. И я начинаю уважать и любить тебя. Как самого близкого друга. А ты?! Ты становишься хитрой и ловкой рыбой. И может быть, ты снимешь наживку с крючка, не попав на него. И тогда ты победишь меня. Слышишь меня, рыба. Ты уйдёшь в своё море победителем. А я? Я снова буду ждать тебя. Забрасывать свою снасть. Следить за поплавком, пока однажды не выну тебя из воды. И так будет всегда. Пока есть на свете рыба, и рыбак.

Поплавок дёрнулся и замер. Стрекоза взлетела и ушла к берегу. — Ну же рыба давай. — Но поплавок не двигался. Солнце поднималось всё выше и выше. Пока не стало припекать. — Теперь всё. — Думал он. — Время вышло. Теперь до вечера не клюнет даже малёк. Нужно было собираться. Он посмотрел на поплавок. На чайку, и на тёмно-зелёные водоросли, качающиеся, в синей воде. — Всё пора. — Он потянулся к удочке. Вдруг поплавок вздрогнул, качнулся, и стрелой ушёл в сторону, исчезая под водой. Удилище выгнулось. И он почувствовал, что то большое и тяжёлое. Оно с силой тянуло леску в глубину. Он дёрнул удочку на себя. Рыба вздрогнула, леска задрожала, и натянулось сильнее. — Ну, же рыба. Успокойся. А то порвёшь себе губу. И это будет не очень хорошо. Как для тебя, так и для меня. — Он стал крутить барабан, выводя рыбу к пирсу. — Она снова дёрнулась и потянула леску в море. — Пожалуйста, успокойся. Не рвись так. Я тоже волнуюсь. Если б ты могла почувствовать, как сейчас дрожат мои руки. Ты бы поняла это. Ведь мы сейчас с тобой единое целое. Ты продолжение меня. А я продолжение тебя. — Он выбирал леску до тех пор, пока она не появилась на поверхности воды. Ах, что это была за рыба. Она была сантиметров пятьдесят в длину. Вся серебряная. С большой приплюснутой головой. Тёмно- зелёной спиной и круглыми чёрными глазами. Я сейчас, только ты не рвись, пожалуйста. — Он взял сачок и подвёл его под рыбу. Сачок натянулся, и рыба забилась в сетке. — Теперь тебе не уйти. Теперь ты моя. — Он поднял сачок и положил на пирс. Почувствовав точку опоры, рыба изогнулась и выпрыгнула из сачка. — Нет, только не к краю. — Он хотел остановить её. Но она была такая сильная. Что он не посмел подойти к ней. Он стоял и смотрел, как она борется за свою жизнь. Как она взлетает вверх и падает, ударяясь о пирс, теряя свою чешую.

Она билась о землю, хватая воздух ртом. Она вдыхала, вздрагивая жабрами. Но кислород, не насыщал её жизнью. Солнце жгло кожу, высушивая её. Она смотрела чёрными круглыми глазами на мир, который медленно убивал её. Она задыхалась, наполненная, чуждой ей жизнью. Она била хвостом, пока не устала сопротивляться. И тогда она замерла и просто лежала на раскалённой земле, не способная больше сдвинуть своё тело. Где то глубоко, внутри неё, проплывали косяки рыб. Они резвились в синей воде. Вдыхая, её, насыщая свои жабры кислородом. Они были быстры и свободны. Они неслись, не встречая сопротивления. Они были счастливы. Они были живы. Она смотрела им в след, а в её чёрных круглых глазах, большими, белыми слезами, отражались плывущие по небу облака.

Он вздрогнул, точно проснулся ото сна. Рыба. Его рыба, которую он видел во сне. Рыба, о которой он мечтал всю свою рыбацкую жизнь. Рыба, может быть самая умная, сильная, и красивая на свете. Сейчас здесь, у его ног. И она умирает. — Нет. Рыба. Слышишь. Ты не умрёшь. Потому, что я не дам тебе умереть. Ты должна жить. Слышишь меня, рыба. Ты должна плавать в море. И пока ты будешь плавать. Я буду приходить сюда, снова и снова, забрасывая свою снасть. В надежде на встречу с тобой. — Он подошёл к ней и столкнул её в море. Она вдохнула жабрами. Качнулась, махнула хвостом, и ушла на глубину. Туда где живёт мечта настоящего рыбака.

Место в жизни

Говорят хорошо там, где нас нет. А мне хорошо там, где я слышу ветер в парусах и чувствую качку под ногами. Там где океан сливается с небом, и белые барашки бегут по нему как облака плывут по небу. Там и только там настоящая жизнь для тех, кто не может жить без моря.

Ветер наполнял парусину. Она хлопала прошитыми краями о воздух. Мачта скрипела под её напором, и лодка скользила по волнам, сверкая на солнце белым полотном паруса.

Что не говори, а люди ещё не придумали ничего лучше паруса. Все эти пароходы катера кажутся мне очень уродливыми по сравнению с таким совершенным способом передвижения по морю как под парусом. Только идя под парусом можно понять и ощутить все полноту морского путешествия. Представьте: океан и ветер, две стихии. А между ними парус. Он наполняется одной стихией и несёт лодку по другой. А иногда эти две стихии входят в противоречие друг с другом. И тогда туго приходится и парусу и лодке, и тому, кто управляет ею. Но именно это и даёт ощущение жизни. Именно подобное сочетание даёт единение человека, лодки, паруса и двух стихий. Нет, большие лайнеры красивы, они хорошо смотрятся в бескрайней сини океана. Но все-таки они уродливы. Уродливы по своей сути. Этакий огромный монстр лязгающий железом. Разве он позволит вам слышать море? Ощутить дыхание ветра в трепете белой парусины? Нет. Вы даже не почувствуете волнения моря под ним. А запах океана? Его вам будет портить вонь грязной солярки. Нет, никогда я не сменю своей деревянной лодки, на самый быстроходный катер. Мне даже по ночам сниться, как я иду под парусом, и пена летит мне в лицо, оставляя капли соли на моих губах. О, этот вкус, этот аромат свежей морской волны. Лучше поцелуя самой красивой женщины. Я люблю свою лодку. Именно здесь слушая море и свою лодку. Я становлюсь философом. Мысли текут внутри меня, выходя одна из другой. Связывая в единую нить, все то, что может родиться только здесь, в океане. Там на берегу нет ничего. Только сны и воспоминания, о том, что мы пережили с моей лодкой, обходя острые как бритва, и скрытые под водой рифы. Эти рифы являются убийцами любой лодки. Затаившись, прикрывшись голубой водой, они ждут свою жертву. И если не быть внимательным они вонзают свой острый нож прямо в брюхо вашего судна и вспарывают его, как вспарывают тунца, перед тем как приготовить. Да мало ли какие ещё опасности таит в себе океан. Однако это не остановит того кто действительно любит и не может жить без него. Говорят в океане опасно. Можно погибнуть. Да можно… Но ведь и на земле лёжа в своей постели тоже можно случайно умереть. Что же касается меня, то я предпочёл бы уйти на дно вместе со своей лодкой, чем умереть в мягкой постели. Нет, если вы любитель понежиться на мягкой кровати, то море не для вас. Не стоит, и соваться туда. Идите вон купите билет на один из этих плавучих гостиниц и забудьте о море. И знаете, что я вам скажу. У таких людей даже мысли размягчённые и рыхлые как их простыни. На которых они валяются до обеда. Разве они смогут выйти в море до рассвета и увидеть, как солнце выкатывается из-за синих волн. Они будут пить кофе, закутавшись в одеяло, и есть булочки с корицей. Они никогда не ощутят вкус только что в пойманной рыбы, чуть взбрызнутой лимоном и щепоткой соли. Тающей во рту оставляя небольшой металлический привкус. Да у меня не такие нежные руки как у этих господ, что предпочитают комфортное передвижение по воде на больших океанских лайнерах. Встречному ветру и опасностям что подстерегают мореплавателя на каждом шагу. Зато мои руки знают каждое биение паруса. Они без всякого компаса смогут провести лодку к цели даже в самую плохую погоду. Да мои глаза слезятся от солёного ветра и напряжения. Когда подолгу приходиться всматриваться в голубую даль в поисках рыбы. Но они безотказно смогут разглядеть даже небольшую чайку, ныряющую за своей добычей. Моя кожа грубая и сухая. На вкус она такая, что можно макать в неё кусочки рыбы, так как если бы вы макали их в солонку на своих лайнерах. Она потемнела на солнце и огрубела от ветра и морской воды. Временами она шелушиться и тогда я точно покрытый маленькими ракушками. В такие дни я похож на старого морского краба. Многие на берегу так и зовут меня. Но я не обижаюсь. Я не вижу ничего плохого в этих существах. Они очень полезны. Они, так как и я могут жить на суше, но всегда возвращаются в море. И если так подумать, то такие люди как я живут только в море. А вынужденное присутствие на берегу является только подготовкой к выходу в океан. Ожиданием подходящей погоды, продумыванием маршрута. И не важно, выходишь ли ты на рыбную ловлю или катать туристов, или просто, потому что на берегу тебе одиноко. Но всегда ты выходишь в море с чувством, что возвращаешься домой. И твои мысли снова обретают ясность, стройность и понимание твоего настоящего места в этой жизни.

Счастье моряка

Он сидел на причале. Я подошёл и сел рядом. Прямо перед нами прижавшись к пирсу, стояла подводная лодка. Она уже давно перестала быть военным судном и перешла в разряд морских музеев. Волны уже не качали её. Крепко, она стояла, схваченная железными руками, прикованными к земле. Но по-прежнему она внушала уважение, всем кто смотрел на неё.

— Хороша.

— Да.

— Она просто красавица. Если бы ты видел её в деле. Это была не лодка. Это была поэзия. Скорость, манёвренность, скрытность, а какая живучесть. Потопить такую лодку дело не из лёгких. Я проходил на ней большую часть своей жизни. А сейчас мы с ней на заслуженном отдыхе. Водим экскурсии, рассказываем о нашей прежней жизни. А нам есть, что рассказать.

Было ещё темно, когда я проснулся. Впрочем, сказать, что я спал, значит слукавить. Я долго не мог уснуть. Мысли о первом моем походе, на самой современной подводной лодке не давали мне уснуть. Ещё в училище мы ребятами мечтали о том, как начнётся наша служба, но одно дело мечтать, другое дело, когда до неё остаются считанные часы.

Часам к двум я всё-таки уснул. Если это можно назвать сном. Я словно провалился на глубину и долго не мог понять, где сон, а где реальность. Но будильник расставил все на свои места.

Я привёл себя в порядок, выпил кофе, и, скрипнув дверью, двинулся навстречу своей судьбе. Ночь, свежая ночь пробирала меня насквозь. Военный городок, укутанный тьмой, не спал. От небольших домов к стоящему автобусу шли офицеры. Они шли в молчании как буд-то несли в себе какую то тайну. Тайну, которую не понять тем, кто в неё не посвящён. А я был один из тех, избранных кому доверили эту тайну. Я чувствовал свою причастность к чему то великому. К чему то, что делает жизнь миллионов людей счастливой и спокойной. Именно благодаря таинству, которое свершается в эти минуты, они могут спокойно спать в своих домах. Любить, растить своих детей и не задумываться о том важном событии, что свершается, пока они мирно спят в своих домах.

Потом, когда мы ехали в автобусе. Я всматривался в лица тех, кто ехал рядом со мной. Тех, кто создавал мир на нашей хрупкой земле. Именно благодаря им, равновесие между двумя полюсами, держалось на нулевой отметке. Не сползая ни в ту, ни в другую сторону. И что удивительно, люди, которые держали мир на своих ладонях, не были гигантскими исполинами. Они не отличались ни чем особенным. Встретив их, где то на улице вы и не подумали бы о том кто они. И какую роль они играют в вашей жизни. Они сидели в автобусе, думали о чем то своём. Изредка переговариваясь очень тихо и просто. Не сотрясая воздух, и не привлекая к себе внимания. Но было в них, что то настоящее. Что то, что внушает доверие к ним и даёт ощущение надёжности.

Автобус въехал в ворота. Небо уже светлело, и на белой воде я увидел её. Она была прекрасна своей строгостью и чёткими, округлыми линиями. Ты знаешь, я полюбил её именно, в то утро. Полюбил, так как наверно могут любить только любимых женщин. Я и сейчас люблю её также. Только сейчас к той первой любви, добавилась ещё и жизнь прожитая вместе. Многое связывает нас неразрывно. Мы с ней словно единое целое. И отделить нас друг от друга невозможно.

Он замолчал. И ушёл. Ушёл глубоко в себя. На глубину, где может ходить только его лодка. Туда где он был по-настоящему счастлив.

Война где-то рядом

Мир это тонкое равновесие противоречий. И стоит только нарушить его, как на его место приходит война. Пожирающая и уничтожающая всё на своём пути. Она не останавливается, пока есть пища для неё. А пища это мы.

Война шла с юга. Она катилась телевизионными роликами по экранам наших телевизоров. Чистое голубое небо вспыхивало белыми вспышками. Где-то, что то загоралось, и тогда чёрный дым струился к облакам. Танки словно в компьютерной игре, катились по вспаханному полю. Разрушенные дома, плачущие женщины и дети. Смазанные окровавленные тела, скрытые от наших нервов размытой картинкой. Бедные люди. Мы сочувствуем им и переключаем телевизор. В комнату льётся лёгкая музыка, мы наливаем кофе и через десять минут забываем о том, что видели. До следующих новостей.

Последний раз мы виделись с тобой в парке. Была весна, природа пробуждалась несмотря ни на что. Птицы пели осанну, рождению новой жизни. Мы шли по аллее, ты тогда остановился и сказал.

— Я уезжаю.

— Куда?

— На войну.

— Постой, ты, что? Зачем тебе это?

— Нужно.

— Делать тебе нечего. Без тебя разберутся.

— А если не разберутся?

Ты посмотрел так, что я понял, отговаривать бесполезно. Я пожал плечами, и мы пошли дальше. Мы простились с тобой в метро. Ты сел в поезд и больше я тебя не видел.

Я не понимал, зачем тебе это? Зачем нужно все бросать и ехать туда, где смерть. Мчаться в чужую страну, охваченную, бессмысленным пожаром. Но ты уехал, несмотря на все разумные доводы близких тебе людей. Через три месяца ты мне позвонил. Твой голос был, совсем другим. Он как будто повзрослел, он звучал так, будто ты узнал, что то такое, что недоступно тем, кто остался здесь. Но, тем не менее, он оставался таким же простым и открытым.

— Привет, как дела? — Спросил ты.

— В порядке. А ты как?

— Нормально.

— Как там?

— Здесь сущий ад.

— Возвращайся пока не поздно.

— Нет. Я нужен здесь.

— Кому?

— Людям.

Связь оборвалась. А через месяц я узнал, что ты погиб. По телевизору, все так же гремела война. Вот только в сводках о потерях, я теперь слышал твоё имя. Они уже не звучали где — то там, они были внутри меня. Они звенели так, как звенит колокол, во время беды. И их не спрятать размытой картинкой. Ты как то сказал мне — Война, она как пожар, если вовремя не потушить дом соседа, то очень скоро огонь перекинется на твой дом. Скоро я понял, о чем ты говорил.

Это случилось в метро. Я ехал на работу. Когда в соседнем вагоне, что то хлопнуло. Полетели стекла, и меня отбросило в сторону. Все заволокло дымом. Поезд ещё некоторое время проехал, и стал. Двери соседнего вагона были искорёжены. Из вагона доносились стоны и крики о помощи. Кровь, боль и едкий дым все это было настоящее. И происходило здесь и сейчас. Сознание отказывалось верить в подлинность событий. Казалось, что сейчас картинку размоют, скрыв от глаз, все самое страшное. И можно будет переключить на другой канал. Но, увы, это было не возможно. Все происходило здесь и сейчас. И страх, и смятение чувств, и запах гари и солоноватый вкус в горле. Все было настоящим. И не куда было скрыться от этого. Война уже не казалась где-то там, она была здесь среди нас, кровавая и слепая в своей беспощадности. Она жила и дышала с нами одним воздухом, Она улыбалась нам, держа за спиной смертоносный груз. А мы смотрели ей в глаза не подозревая, что уже обречены, ещё не чувствуя как она сжимает нас в своих крепких объятиях.

Знаешь, только теперь я понял, почему ты поехал туда. Ты поехал туда, что бы она, не пришла сюда. Но ты был один, и не смог удержать её. А я был слишком занят собою, что бы помочь тебе. Но теперь я знаю, что мне делать. И я верю, что число подобных тебе людей будет расти. Они уже встают и смотрят туда, где полыхает земля. Они уже знают, что делать. Потому, что если они не остановят её, то не остановит никто.

Друг за другом…

— Горше горчичного зерна, горе-то, бывает, понял, аль нет? — Спросил Минька, Саньку, и посмотрел на спелую рожь. — Иной раз счастье то соберёшь в ладони, а оно, словно вода сквозь пальцы, утечёт, и ничего не останется. А горе, то, долго не отстаёт от человека, оно завсегда за счастьем идёт, или перед, это как сложиться, но то, что они друг за другом ходят, так это истинная правда. Тут, уж никуда ни денешься, одно другое сменяет. И ничего с этим не поделаешь.

Минька, лёг на траву и закрыл глаза. — Я вздремну, маленько, а ты пока поиграй. Или вон, птиц послушай, слышь, щегол как старается.

— Дядя Миня — Спросил Санька — А счастье, оно какое?

— Счастье — переспросил Минька, зевая — вон, видишь, бабочка над цветком?

— Ага.

— Так вот, счастье, оно как бабочка, Порхает, себе, и глаз радует, а как в руки возьмёшь, так и пропадёт.

— А что значит пропадёт?

— А то и значит, что пыльца с крыльев осыплется, и нет её. — Минька замолчал, а Санька стал смотреть на бабочку. Бабочка взмахнула крыльями, и, кружась, подлетела к Саньке. Санька замер, чтобы не спугнуть своё счастье, а бабочка, покружившись над Санькой, тихо опустилась, и села ему на руку.

Санька смотрел на расписные крылья, и был счастлив, счастлив, так, как тогда, когда отец, впервые, посадил его на своего коня.

Санька улыбнулся, бабочка взмахнула крыльями, и улетела.

Когда Санька с Минькой вернулись домой, Санька узнал, что на отца, пришла похоронка.

Борьба менталитетов

После объявления о частичной мобилизации, на автобусной остановке, появился листок с отпечатанным текстом — Лучше три года тюрьмы, чем смерть. — А внизу текста кто-то приписал от руки. — Лучше смерть, чем всю жизнь простоять раком.

По раскалённой трассе, М-4 Дон, движется колонна, военной техники. Мимо, обходя колонну, проносятся легковые автомобили, спешащие к морскому побережью. Из проносящихся мимо авто, люди с любопытством, глядят на военную технику. Взрослые молча провожают её глазами, а дети, высовываются из окон, и с жадностью, осматривают, идущую по трассе колонну.

Вот колонна уходит с трассы и останавливается на обочине. Из окна Урала высовывается вихрастая голова. Карие глаза всматриваются, в синеву неба.

К Уралу, подкатывает пассат, из окна выглядывает девчонка. Она машет вихрастому парню, он смотрит в её сторону.

— Нет войне! — Кричит она ему.

— Нет. — Соглашается он.

— Бросай всё, поехали к морю. — Говорит она ему.

— Не могу, — отвечает он — Если я всё брошу, то кто тогда скажет войне, нет?

Подсолнух

Огромный, жёлтый подсолнух, склонившись тяжёлой головой, смотрел на Ванюшку. Он висел над самым забором, аппетитно чернея своими крупными семенами. Ванюшка сидел на куче песка и смотрел на подсолнух. Золотые волосы как жёлтые листья подсолнуха окаймляли его лицо. А большое количество веснушек, словно семечки темнели на его лице.

— Мама, а, правда, подсолнух похож на солнце?

— Да, сынок, подсолнух он как солнце, только маленькое.

— А когда он вырастит, он станет как солнце?

— Нет, но он даст людям вкусные семена, а люди из него сделают масло.

— Это то масло, которое заливают в танки, что бы они стреляли?

— Нет, сынок, это то масло, на котором жарят вкусные пирожки.

— А на чем будут работать танки?

— Не знаю, сынок… Лучше бы они не на чем не работали.

— А если они не будут работать, они не смогут стрелять?

— Не смогут…

— А зачем они стреляют?

— Потому, что дураки, вот и стреляют.

— А сегодня тоже будут стрелять.

— Нет, сынок, не будут у тебя же сегодня день рождения.

— Мама, а почему ты плачешь?

— Это так, сейчас пройдёт. Ты помнишь, что нужно делать, если услышишь взрыв?

— Да мама, нужно лечь на землю, и закрыть голову руками. И открыть рот. Вот так, правильно?

— Все правильно. Хорошо. За двор не выходи, я пойду, поставлю тесто. А то, придут гости, а у нас ничего не готово.

Мама ушла, а Ванюшка стал смотреть на подсолнух. Он переливался на солнце жёлтыми лепестками, и Ванюше чудилось, как из него льётся чистое и свежее масло.

— Давай, давай братуха, лей, шо краёв не видишь? — Чистая как слеза, она наполняла стаканы, и туманила головы трём нац-гвардейцам. Они сидели на ящиках из-под снарядов. Черным, пустым оком, смотрел в небо миномёт. — Слухай сюда, мы тут, как форпост, как эта бл… последний оплот цивилизации. А короче давай за матерей, жен, сестер, в общем, за всех тех, кого мы здесь защищаем от сепаров.

— За мир.

— Вот правильно. За мир без колорадов.

— Травить бл… жуков, что б картошку нашу не жрали.

— Ес, уважуха.

— Слушай, я уже две недели здесь, а ещё не одного ватника не завалил.

— Братуха, сегодня завалишь, это будет тебе мой подарок на днюху.

— Колян, давай с биноклем на пост, как увидишь движуху маякни. Ты пойми, вот они там, за нами кто? Нули. А ты вернёшься героем. Нет, ты понял, да? Настоящим героем, мужиком. И будешь там иметь право на все. Потому, что вся жизнь там, только благодаря тебе. Ты понял, да? Вот. Давай разливай, не томи тару.

Подсолнух качался над самым забором. Ванюшка подкатил бочку к забору, взобрался на неё и потянулся к подсолнуху.

— Сема, движение, но правому краю.

— Так, братуха твой звёздный час, заряжай. — Темно зелёный, снаряд с небольшим оперением исчез в бессмысленной трубе миномёта. Она напряглась, хлопнула, и снаряд со свистом ушёл в небо.

Ванюшка уже почти дотянулся до подсолнуха. Когда, что, то просвистело и хлопнуло недалеко от забора. Срезанный осколком подсолнух упал на землю. Ванюшка свалился с бочки на кучу песка. Во двор выбежала мать.

— Ваня…

— Мама, где ручка? Где моя ручка? — Кричал Ванюшка, глядя на окровавленный обрубок.

Кисть руки была срезана осколком, и лежала не далеко от подсолнуха. Нестерпимая боль, красными кругами заволокла все вокруг Ванюшки. Она впивалась, не давая ему найти места. Он бился на руках матери, пока совсем не обессилил и не потерял сознание.

В поисках мира

Они как срезанные цветы, разбросанные по дороге. Как листья, что сорвал с дерева ветер и несёт неизвестно куда. Их было много, но они были одиноки в своей беде. И не к чему им было прислониться и не на что положить голову. Они двигались в направлении, но не имели конечной цели. Они искали мира, но мира не было внутри них.

Разом они потеряли все, что имели. Работу, учёбу, дом, вещи, домашнюю утварь и живность. Многие потеряли, близких им людей, огонь войны не щадил никого. Он гнал их с насиженных мест, и они шли. Шли вперёд, потеряв прошлое и не имея будущего. Они просто шли, надеясь уйти подальше от бессмысленной кровавой бойни.

Они шли пешком, передвигались на транспорте, сидели на обочине, ожидая своей очереди. Они были измотаны, но сосредоточенны. Каждый из них был целой книгой, со своей не похожей на другие, историей. И лишь одна глава, у них была одна на всех. Ведь у неё был один автор. Это он свёл их всех вместе и погнал по дороге. Это он оторвал их от насиженных мест, и покатил, как ветер катит кусты, лишив их связи с родной землёй.

Они уходили все дальше и дальше, оставляя за спиной, канонаду орудий. И близкие их сердцу, родные места. Места, где они прожили всю жизнь. Места, где не одно поколение сплетало их в единую нить. Как из клочка бесформенной шерсти, сплетают прочную и красивую нить. Они шли до тех пор, пока смерть не выдохлась и не отстала от них. Напоминая о себе только черным дымом горящих домов, оставленных за спиной. Они не знали, что их ждёт дальше. Они дышали первыми минутами покоя вокруг них. Покой же внутри себя, они ещё долго не сумеют обрести. Ещё долго они будут скитальцами на чужой земле. Это протянется сквозь поколения. И даже их внуки выросшие, и впитавшие в себя обычаи и нравы той страны, в которой они родились. Будут чувствовать, разрыв с неведомой им, родной землёй. Это будет течь внутри каждого из них, как течёт сок, по стволу срубленного дерева. Передавая память о прошлом, своим ветвям.

Но сегодня, им посчастливилось уйти от войны. И они пили тишину. Они наслаждались мирным сном, и сном своих детей. Они впитывали в себя первые минуты мира. Осознавая, что нет ничего важнее, чем мир вокруг спящих спокойным сном детей. Ни тонкие стены палаток, не сырость ночи, не беспокоили их. Они были спокойны за жизнь своих детей. Они знали, что не один снаряд не ворвётся и не унесёт ни чьей жизни. Неустроенность быта, неопределённость будущего, сегодня не тревожит их. Они счастливы, первой спокойной ночи, которая выпала им после стольких страшных дней. Она дала им часы забвения. Она одарила их надеждой на будущее. Многое из этих надежд не оправдается. Многое сложится, не так как хотелось. Но сегодня, вдали от смерти, вдали от их разрушенных и оставленных домов. Они впервые за все дни войны смогли почувствовать себя людьми. Людьми, у которых появилась надежда. Надежда на жизнь.

Война

Чёрная птица, пропахшая гарью, с ослепляющими вспышками, грохотом, хлопающих разрывами снарядов. Она смотрела в синее небо темными, трубами, готовыми в любой миг разорвать тишину пронзительным свистом. И обрушить на землю тысячи маленьких, сверкающих на солнце металлических капель, окропляя её горячим дождём. Слепая и бессмысленная она сеяла смерть железными осколками, пожиная свои плоды, и орошая кровью свои поля. Подкошенные колосья появлялись после каждого её прикосновения. Они не имели ни пола, ни возраста, они для неё все были на одно лицо. Они лежали с разорванными гимнастёрками, багровея на чёрной земле. Они были в цветных платьях изрезанные осколками. Они были как разбросанные цветы, с запёкшими от пороха губами, и маленькими истерзанными телами, алеющими на белом снегу.

Она царила над людьми, накрывая их своими черными крылами. Но она всего лишь тень. Отражение мыслей приведённых в действие. Чьей то твёрдой волей. А мы находящиеся по одну и другую сторону фронта, всего лишь исполнители. Которые потом станут её пищей. Мы суетимся возле орудий, отправляя смертоносные снаряды, туда, где может быть, в этот самый час, возвестил мир о своём рождении новый человек. Многое ли он успеет познать за, то время пока летит снаряд. Но мы не думаем об этом. Мы просто выполняем свою работу. Мы солдаты и смерть для нас понятие отстранённое. Её так много вокруг нас, что мы уже не чувствуем ничего, видя распростёртые тела. И только когда мы узнаем, что снаряд упал на наш дом, похоронив под руинами всех близких нам людей. Мы остро чувствуем свою потерю. Мы переживаем не просто смерть близких нам людей, мы переживаем потерю связей, мы переживаем потерю всего, что нас наполняло, что давало нам смысл нашего существования. Мы оплакиваем пустоту, которая образовалась в результате смерти. Мы становимся скитальцами, не имеющими ничего, к чему можно было бы стремиться. То ради чего стоило бы жить. Мы становимся выжженной изнутри плотью. А война несётся дальше, превращая живых в мёртвых. Она проносится как вихрь, оставляя позади себя покалеченных телесно, и душевно. Они больше не интересуют её. Они словно призраки, оторванные от мира и разбросанные всюду. Они как осколки, разлетевшиеся в стороны. Но, они ещё долго будут жить с нею, Чувствуя, как она жжёт их изнутри. Увеличивая пустоту в их душах.

Рояль

Они бежали от войны, по нашпигованным минами дорогам, пока одна из них не разорвалась, и не повредила колесо.

— Нам нужна помощь, вы не могли бы помочь нам с починкой нашего колеса. — Спросил Том, старика, сидящего, у дома с вывеской ремонт авто.

— Мина? — Спросил старик, осматривая повреждённое колесо.

— Да. — Ответил Том.

— Это вам ещё повезло, могло быть совсем худо.

— Согласен, так вы могли бы исправить колесо. — Снова спросил Том.

— Нет, ничего не возможного. — Сказал старик.

— Сколько вы хотите за починку, моего колеса?

— Смотря, что вы можете за него предложить.

— Я могу предложить вам деньги.

— Мне не нужны деньги.

— Что значит, не нужны деньги?

— Это значит, сер, что мне не нужны деньги.

— Хорошо, что вам нужно?

— Вы умеете играть на музыкальных инструментах?

— Что?

— Видите ли, у меня на заднем дворе есть рояль, настоящий, большой, с белыми, и чёрными клавишами. Но я не умею на нём играть.

— И…

— Если бы вы смогли сыграть на нём, я бы починил ваше колесо.

— Зачем вам это?

— Кругом, война, сер… разруха, люди озверели, готовы убить, за галлон бензина. А тут этот рояль, я нашёл его в десяти милях отсюда. Представляете, город разрушен, одни камни кругом, а он, стоит посреди развалин, целёхонек, только немного запылён. Как он уцелел, я не знаю, но я погрузил его на свой грузовик, и привёз сюда. Это очень хороший рояль, поверьте мне, но я не умею играть… пойдёмте, я покажу. — Идут на задний двор. — Вот, видите… — снимает с рояля брезент. — Посмотрите на него, и скажите, что он не красавец.

— Да, он действительно красив. — Проводит рукой по крышке рояля.

— Ну, так, что, вы сыграете мне на нём?

— Нет.

— Почему?

— Я не умею играть.

— А ваша спутница?

— Не знаю, не уверен…

— Может, стоит спросить?

— Хорошо. Я позову её. Лиза… Лиза…

— Что?

— Иди сюда. — Лиза входит во двор.

Лиза. Господи, какое чудо, откуда он здесь?

Старик. Я нашёл его в разрушенном городе.

Лиза. Он прекрасен.

Старик. Я тоже так подумал, когда в первый раз увидел его.

Том. Ты умеешь играть на рояле?

Лиза. Нет, то есть, я не знаю… я, когда то училась в музыкальной школе, но это было ещё задолго до войны. У нас в школе было обычное фортепиано, а тут…

Том. Разве это не одно, и тоже?

Лиза. Нет, то есть… дело не в инструменте, дело в навыке, а у меня всего семь лет музыкальной школы.

Том. Если ты сыграешь на нём, нам починят колесо, и мы уедем отсюда, до того, как нас обнаружит военный патруль.

Лиза. Я попробую. Садиться за рояль, поднимает крышку, смотрит на клавиши.

Том. Ну…

Лиза. Сейчас… не торопи меня. Я уже не помню, как это делать. — Кладёт пальцы на клавиши. Медленно, нота за нотой, звуки выходят из-под её пальцев. Сначала они бессвязны, и тонут в воздухе, но вот пальцы, словно почувствовав свободу, понеслись по клавишам, рождая, новые звуки, они как первые жаворонки, взлетали один за другим, в утреннее небо, и начинали там свою божественную литургию. Они поднимались всё выше и выше, кружа над обугленной землёй. Над разрушенными городами, над опустошёнными душами, над каждой живой клеткой, измученной, долгой, и мучительной войной. До тех пор, пока пальцы, не замедлили своего бега, и не застыли, как две уставшие птицы, сложившие свои крылья.

— Клянусь богом, я словно побывал на небесах — Сказал старик, утирая слёзы.

— Нужно уходить, — сказал Том, показывая на бронемашину, несущуюся к дому — это патруль, скоро они будут здесь.

— Возьмите мой грузовик, сразу за домом кукурузное поле, за ним лес, за лесом дорога. Поспешите.

— Поехали с нами. — Сказала Лиза.

— Нет, я не оставлю рояль. — Сказал старик.

— Уходим, Лиза… — Том взял её за руку, и посадил в грузовик.

Когда приехал патруль, старик смотрел на чёрно-белые клавиши, и улыбался. Пламя, выпущенное с огнемёта, охватило клавиши рояля, и старика.

Старик горел как церковная свеча. Он горел, и слышал, как звуки льются из-под пылающих клавиш.

Семён

Звёзд не было видно. Небо было чёрным.

— Тьма така, що не видно руки. — Думал Семён, пытаясь разглядеть свою ладонь.

Семён лежал на дне окопа, вырытого, в свежем, сыром чернозёме. И смотрел в темноту. Ночная сырость, ознобом пробиралась под одежду, и мелкой дрожью, рассыпалась по всему телу. — Холодно, замёрзну тут до утра — думал Семён, стуча зубами — лишь бы дождь не пошёл — Он посмотрел на небо, но ничего не увидел. — Знать бы ще, де мы. — Думал Семён.

Его и ещё с десяток новобранцев привезли на позиции ночью, выгрузили и сказали держать оборону.

— Петро — кликнул Семён.

— Шо — зевнул Петро.

— Где мы?

— А я Шо, бачу? Расцветёт, тогда узнаем. Спи.

— Ага, спи, если москали придуть?

— Да куды они придуть, тот, шо нас привёз, говорив, шо, тут кругом, минные поля.

— А може, того, до хати?

— Ага, ззади пулемёти тебе проводять до самой хати.

— А де москали?

— Там. — Махнул рукой в темноту Петро. — Не мешай спать.

Петро уснул, и Семён снова остался один. Дождь, мелкими каплями, стал сыпать на него. Семён втянул шею и закрыл глаза. Ему представился тёплый, шерстяной свитер, который связала ему жена. Он был серый, крупной вязки, и пах лавандой, жена любила, эти духи. Семён вспомнил жену, и она представилась ему такой же, какой он видел её, когда его забрали. Растерянную, с испуганным глазами. Она стояла в проходе комнаты, и держалась за круглый живот.

— Петро. Петро…

— Шо?

— А у меня жинка вот, вот родить должна.

— И шо?

— А як же, вона там, а я тут?

— А ты её тут от москалей защищаешь.

— А шо москали, зроблят, если придуть?

— Убьють усих, жинку изнасилуют, а младенца из живота вырежуть.

— Брешешь.

— Може и брешу, так по телевизору говорили.

— А хто говорив?

— Не знаю, генерал якийсь.

— Генерал … ну може и не брешуть…

— Може и не брешуть — сказал Петро, прячась в воротник.

— И шо надо этим москалям? — Думал Семён, вглядываясь в темноту. — И шо, нежити в своей хати? Нужно обязательно воевати? — Дождь стал сыпать сильнее — Як можно воевати в таку погоду? В таку погоду нужно быть дома, под боком у жинки, а не торчать посеред поля як… — Семён, не договорил, он укутался в мокрую куртку, и задремал.

Ему приснилась его хата, аккуратно прибранная жинкой.

В хате тепло и сухо. Семён, даёт жинки гроши, заработанные в зоне проведения АТО, садится за стол, жинка наливает ему борща и подаёт стаканчик горилки. На столе лежат пироги, сало, кровяная колбаска, и солёные огурчики. Семён берёт стаканчик, и собирается его осушить, как вдруг, в хату, вваливаются озверелые москали, в ватниках, валенках, и с косматыми бородами. Они хватают жену, и начинают рубить её топорами. Семён кричит, москаль берёт Семёна и трясёт, Семён просыпается. Над ним нависает Петро и трясёт его.

— Шо ты орёшь, як резанна порося? — Семён протёр глаза.

— Кошмар приснився.

— Тьфу, на тебе, перепугал мене. — Петро лёг на своё место.

— Петро?

— Шо тебе?

— А гроши, когда дадуть?

— Сказали, когда родину защитим, тоди и дадуть.

— Лишь бы не обдурили.

— То так. — Сказал Петро.

— А шо, можуть не дати?

— Можуть, якщо пропав без вести, або тикал, або в полон попал. Або еще, шо, вони знайдуть причину. — Петро уткнулся в воротник и захрапел.

— Як же так — Сказал Семён в темноту — мои гроши та и не дати? — Подул ветер и холодные капли посекли лицо Семёна. Семён свернулся калачом, закрыл глаза, и задремал. Но и во сне он продолжал бормотать. — Гроши нельзя не дати, мене зараз без грошей никак не можна. Жинка вото ось народить, хозяйство поднимати потребно, не, мене без грошей никак не можна. — Вскоре он уснул, и ему приснился большой красный петух. Петух расхаживал, перед Семёном, красуясь своими перьями. Семён глядел на него и думал — Ось так птица, всим птицам, птица. Таку бы птицу, да в хозяйство, славные были бы цыплята. — Семён огляделся, нет ли кого рядом, и, убедившись, что он с птицей тут один, стал ловить петуха. Но петух был проворен, и всякий раз уворачивался от Семёна. А когда Семёну всё-таки удалось схватить его за хвост, петух вдруг взмыл в небо, да со всего размаху упал на землю. Раздался протяжный свист, прогремел гром, земля вздрогнула, и ярко-красные перья разлетелись вокруг Семёна.

Семён проснулся, развороченная взрывом земля горела перед ним. Петро, что-то кричал ему, но он не понимал его. Потом опять свист и снова взрыв, кто-то выскочил из окопа, и побежал в темноту. Спина его горела, и пламя какое-то время раскачивалось в темноте, пока тот не упал. — Що сидиш, дурень, тикать треба — Заорал на него Петро.

— Що, це?

— Москали.

— Тикать требо.

— Куды тикать?

— Туды. — Петро показал в сторону своих.

— Там же пулемёти?

— А… — Петро махнул рукой и скрылся в темноте.

Семён вышел из оцепенения, и хотел было бежать за Петром, но пулемётная очередь остановила его.

Снова свист, и снова взрыв, комья земли осыпали Семёна. Он выскочил из окопа, и побежал в сторону, откуда летели снаряды. Он бежал по раскисшей земле, поминая Богородицу, и «Отче наш» Он бежал до тех пор, пока что-то не щёлкнуло под ногой, и хлопком его не отбросило в сторону. Семён упал в мокрую траву, и потерял сознание.

Он очнулся, когда его несли, на себе, москали. Он хотел встать, но тот, что шёл рядом сказал — лежи спокойно.

— Куды вы мене?

— В лазарет. И считай, что тебе повезло, для тебя война окончена.

— Да, вы шо, мене не можна в лазарет… — запричитал Семён — мене же гроши не дадуть. Поверните мене назад.

— Какие гроши, у тебя нога раздроблена, молись, что б ногу сохранили.

— Не можно мене в лазорет, мене же гроши не дадуть. — Стонал Семён — У мене жинка народить должна, мене без грошей не можно. — Семён плакал и просил вернуть его назад, пока не потерял сознание.

Огненный осьминог

На небе вспыхнула звезда. Потом ещё, и ещё, до тех пор, пока небо не стало похоже на решето. Словно кто то, просеивает сквозь него, солнечную муку. И она сыплется тонкими серебряными струйками, осыпая, тёмные кусты, забор, и блестящую в темноте реку.

Ромашка, тянет руки, к тонким нитям, и его ладошки, серебрятся в темноте. Уголки губ расходятся, и Ромашка начинает смеяться. — Кто тут у нас не спит? — Слышит Ромашка, голос, и чувствует как, что то большое и тёплое, накрывает его своими крылами. Он хватается ручками за птицу, и она поднимает его высоко в небо. Туда откуда сыплется на землю солнечная мука.

Вдруг на небе вспыхивает большая, яркая звезда. Она трещит, и сыпет тонкими, белыми нитями. Нити, падая, расходятся от звезды в разные стороны, и звезда становиться похожа, на огромного, небесного осьминога. — Бу! — Кричит Ромашка и тянет ручки к звезде. Но птица, вынимает его из неба, и укрывает своими крылами. Ромашка слышит, как сильно стучит сердце птицы, и ему становиться страшно.

Звезда роняет свои лучи на землю, и она загорается, земля горит, вместе с деревьями, и домами, птица несёт Ромашку, сквозь пламя и Ромашка чувствует как сердце птицы, колотится о грудную клетку. Пока не разбивает её, и не падает на обугленную землю, Ромашка падает в траву, пламя охватывает птицу. Дым не даёт кричать, зрачки, становятся огромными, и в них отражается огненный осьминог.

Руки. Крепкие руки подхватывают Ромашку, и выносят из огня.

Холод и боль, смешиваются с бинтами, и Ромашка, обессилив, проваливается в темноту. Несколько часов, он проспит спокойно.

Между

Хлопок, облако дыма, и лязгая гусеницами, танк, скрывается в лесополосе. Мотор глохнет, и наступает тишина.

Где то, там за рекой, снаряд разрывается, выбрасывая клочья земли, обломки строений, и части человеческих тел.

А здесь, в тени, зелёной листвы, нет, ни смерти, ни боли, ни отчаяния. Ничего, кроме мирного шелеста листьев, и стрекотания, зелёных кузнечиков. И только металлический уродец, разворотивший, землю своими гусеницами, не вписывается в эту картину. Правда, с выключенным двигателем, он больше похож на уснувшего монстра, будить которого совсем не хочется.

Люк открывается, и оттуда высовывается голова. Волосы прилипли ко лбу, глаза пытливо ощупывают пространство.

Бабочка, порхая яркими крыльями, садиться на толстую броню. Глаза замечают бабочку, и становятся тёплыми. От них расходятся лучики, и освещают пространство вокруг уснувшей машины. — Бу — выстреливают воздухом губы, и бабочка, хлопая крыльями, поднимается вверх. — Бу. — Грохочет орудие за рекой. — Бу. — Вздрагивает машина, и окутывается чёрным дымом.

Туман

Старый уазик, скатился с дороги, и уткнулся капотом в туман.

— Это здесь? — Спросил Сергей, выбираясь из машины. Его трясло от озноба.

— Да, аккуратно. — Сказал Стас, но Сергей не устоял, ноги поехали по раскисшей грязи, Сергей ухватился за дверь. — Будь осторожней, здесь кругом глина. — Сказал Стас.

— Теперь вижу. Сколько нам идти?

— Три километра.

— Три километра по раскисшей глине.

— Маршрут сложный, зато можно быть уверенным, что тут мы ни на кого не наткнёмся.

— А дальше?

— Дальше, по старой железке, на дрезине.

— Откуда ты знаешь про этот маршрут?

— Знакомый напел, занимался контрабандой в своё время. Возил её по этому маршруту. — Стас достал рюкзак из машины. Вынул оттуда пистолет, и положил в карман.

— У тебя пистолет?

— Да.

— Зачем?

— Пригодиться. Замёрз?

— Нет, это нервное.

— Выпьешь? — Протягивает Сергею флягу.

— Нет.

— А я выпью. — Пьёт.

— Какой густой туман. — Сергей протягивает, руку, и ладонь исчезает в тумане.

— Да, тут часов до восьми, туман, а после… после, лучше нам отсюда убраться. Когда туман рассеется, мы будем здесь как на ладони. Пошли.

Стас взял рюкзак, и они двинулись вперёд. Глина чавкала под подошвами, ноги разъезжались, тела качались, и тонули в тумане.

— Как думаешь — спросили Сергей — Война надолго?

— Кто её знает? В любом случае, нужно держаться от неё подальше.

— Это так.

— Спасибо знакомцу, за этот маршрут. Представляешь, какая, сейчас давка на погранпереходе? А ведь и не выпустили бы, да ещё и с нашими деньгами — Стас похлопал по рюкзаку — Загребли б, прям на переходе, Родину защищать. — Смеётся.

— Да. — Смотрит на руку. — Всё-таки странно всё это.

— Что?

— Да, вот это, есть ладонь — отводит руку от себя. Ладонь исчезает в тумане — и вот уже и нет ничего, будто и не было. Ни руки, ни человека, пустота.

— Экзистенциональная тоска. Смотри на мир проще. Рыба ищет, где глубже, а человек где лучше, слыхал такую поговорку. Человек, тоже животное, выщипал всю травку на пастбище…

— Что? — Сергей оторвался от руки.

— Ты слушаешь меня?

— Да, извини.

— Я говорю, опустошил пастбище, ну или всех зайцев съел, и перешёл на новое место. Уловил?

— Уловил. А если и там зайцы кончатся?

— Ну, тогда перешёл в другой лес. Мало ли на земле лесов.

— А если нигде ничего не останется?

— Что значит не останется?

— Если всё время, только опустошать, то однажды ни одного зайца не останется.

— Я не понимаю, ты, что хочешь сказать?

— Да, так…

— В чём дело?

— Не знаю, просто, мне кажется, что, мы растворяемся в этом тумане. Ещё немного и от нас не останется ничего.

— Когда кажется, креститься надо. Вот — хлопает ладонью по рюкзаку — вот наша реальность. С такой реальностью, нам ни какой туман не страшен.

— А если это — показывает на рюкзак — тоже туман?

— Что-то не нравишься ты мне.

— Я сам себе не нравлюсь последнее время.

— Что случилось?

— Не знаю, но с каждым шагом я исчезаю.

— Чего?

— Исчезаю. Со мной такое было уже, лет десять назад. Шёл поздно вечером по тёмной, улице, и в одной из подворотен увидел двух мужчин, и женщину. Они прижали её к стене, один держал, а другой, рылся в её сумочке. Она увидела меня, и закричала… — Сергей замолчал, и посмотрел на ладонь.

— И что?

— Я сделал вид, что не услышал, повернул на другую улицу, и быстро зашагал в обратную сторону. — Сергей снова погрузил ладонь в туман. — С тех пор я как будто исчез.

— Муки совести. Глупости. Всё, что происходит, предначертано свыше. Да, и что ты мог сделать один против двух? Ничего. Ну, а женщина, что? Подрезали кошелёк и отпустили. Сама виновата, нечего по ночам, шляться.

— Её на утро нашли мёртвой.

— У каждого своя судьба.

— Да, своя, скажи, что там впереди.

— Перевал, там мы перейдём границу.

— А что сзади?

— Ничего. Хаос, и смерть, а если короче, то война.

— Война.

— Да, победят одни или другие. Или никто не победит, перебьют друг друга. Но нас это не касается.

— Почему?

— Потому, что это не наша война.

— А чья?

— Тех, кто остался. — Стас посмотрел на часы. — Странно, по времени мы уже должны подойти к железке. — Он остановился, снял с плеч рюкзак. — Да и туман должен уже начать рассеиваться. А он стал ещё гуще. Сергей. — Сергей не откликнулся. Стас оглянулся, Сергея не было. — Серёга. Серёга!

— Что?

— Ты где?

— Тут. — Сергей появился из тумана. — Никогда не видел такого тумана, шаг в сторону и пропал.

— Не пропадай так больше, а то я чуть в штаны не наложил.

— Я стараюсь, изо всех сил стараюсь, всё равно, исчезаю.

— Давай завязывай со своей тоской.

— Это не тоска. Я понять хочу.

— Что ты хочешь понять?

— Что со мной происходит?

— Хрень с тобой происходит. Стресс на фоне всех этих событий.

— Каких событий?

— Война, мобилизация, закрытые границы, поверь мне, я тоже чуть не свихнулся. Но мы с тобой справились, почти справились. Мы продали фирму, вывезли деньги, обошли кордоны, осталось совсем немного и мы на той стороне. И никто, слышишь, никто нас не потащит на эту чёртову войну.

— Ты боишься смерти?

— Что?

— Ты боишься смерти?

— Нет. Но я против бессмысленной смерти.

— А что значит бессмысленная смерть?

— Это когда тебя ведут на убой, за чужие интересы.

— А как их различить?

— Кого?

— Интересы. Где свои, где чужие, всё так переплетено.

— Вот, видишь — Стас показал на рюкзак с деньгами — Это наши с тобой интересы. Мы их заработали, и наш интерес преумножить, заработанное, а война, разрушила наш интерес. Разнесла его в пух, и прах. Потому, что ей плевать на наши с тобой интересы. Ей вообще на всё плевать. И тем, кто её начал, плевать. Им важны, только их интересы. А я за их интересы в пекло не полезу, и ты тоже, потому, мы здесь.

— А если там не только, их интересы?

— А чьи ещё?

— Тех, кто попал в жерло всех этих интересов, и каждое минуту, гибнет там, как им быть?

— Откуда я знаю? Я не Иисус и не Будда. Я не должен заботиться о спасении человечества.

— Это так. Скажи. Ты, когда, поздно вечером возвращался, откуда, ни будь, домой. Ты выбирал, пустую, тёмную улицу, или шёл там, где есть фонари, и много людей?

— Естественно, как и все нормальные люди, я выбирал многолюдную и освещённую улицу.

— А почему?

— Ясно почему, на многолюдной улице, меньше вероятности подвергнуться нападению.

— Я так и думал.

— Что ты думал?

— Ты выбирал многолюдную улицу, потому что понимал, что в случае, чего, кто ни будь, обязательно поможет тебе. Ты сознательно опирался на помощь людей.

— И что?

— Ничего. Я думаю это потому, что в людях, где то глубоко внутри, там — Сергей постучал себя по груди — заложено тяготение к своему этносу, или лучше сказать к душе своего народа. Потому, что только там они чувствуют себя в безопасности. Это как ребёнок, который успокаивается, попав в поле своих родителей.

— Это философия.

— Нет, душа, пронизывает и связывает воедино, определённый народ, образуя единый организм, пропитанный полем этой души. И потому, когда кому то угрожает опасность, срабатывает защита, этого поля, и любой, кто оказывается рядом, приходит на помощь.

— Что-то в твоём случае, эта защита не сработала.

— Не в этом дело.

— А в чём?

— Человек, это сложная биоконструкция, кроме души, эта конструкция пронизана, более низкими проявлениями, такими как желания, страхи.

— Страхи?

— Да, страхи… и самый жуткий страх, это страх смерти. Инстинкт самосохранения, он срабатывает на животном уровне, и человек становиться глух к зову души, и тогда он стремиться спасти своё тело. Но спасая тело, удаляется от души, обрывает нити, связывающие его с ней, как бы исчезает для неё. Нечто подобное и произошло со мной. Потому я исчезаю, исчезаю с каждым шагом…

— Тебе нужно прийти в себя, а для этого ты должен опираться не на философию, а на что-то более реальное. — Он похлопал по рюкзаку. — Я уверен, выберемся от сюда, всё станет на свои места.

— Нет, не станет. Ты не понимаешь, кто мы теперь? Беглые каторжане, прячущие свои лица от людей? Сухие кусты, оторванные от земли, и гонимые ветром? Кому мы нужны там, куда мы бежим? Кто мы для них? Что мы несём им, горстку своих воспоминаний? Они не нужны там никому. Длинными, унылыми ночами, мы будем тешить друг друга, этими воспоминаниями, напиваясь до беспамятства? Орать песни, о своей потерянной родине, и проклинать, всех и вся, оправдывая, свой побег. Или ты скажешь, что я не прав? Вспомни колонну автомобилей, что растянулись вдоль маленьких горных селений, ожидая своей очереди на погранпереходе. Вспомни, что нам кричали, местные женщины, и их дети. Они кричали, — вы не мужчины, вы трусы. В вашем доме пожар, а вы бежите от него, как трусливые зайцы. — Они плевали нам в след, ты помнишь это?

Мы никогда, и нигде, не найдём себе места. Мы станем вечными скитальцами, потерянными, в лабиринтах своих собственных страхов, и иллюзий.

Ни один народ не примет нас, потому, что, таким как мы нельзя доверять. И мы будем скитаться, до тех пор, пока не умрём, на чужих задворках, как умирают безродные бродяги.

— Глупости, когда всё закончиться, мы вернёмся.

Ты надеешься на возвращение? Но нам некуда будет вернуться. Когда пожар утихнет, и на пепелище взойдут новые всходы, мы поймём, что это чужие ростки, потому, что мы не сделали ничего, что помогло бы им взойти. Ты не думал об этом?

— Ты заболел.

— Нет, я выздоровел.

— Вставай, пошли.

— Я не пойду. Я устал всё время бежать, бежать, повинуясь страху, покорно подставляя спину его кнуту.

— Тебе не терпеться сдохнуть, на поле боя? Тогда, пожалуйста, только кому, и что, ты этим докажешь?

— Себе, я докажу себе, что я существую, что я не кажусь себе, и что страх больше не управляет мной. Потому, что я есмь. И кто знает, если бы, я тогда, в переулке, не покорился страху, то возможно, та женщина, была бы жива. А ты, ты можешь бежать дальше, не пытаясь, даже разобраться, в том, что гонит тебя? Вцепившись в рюкзак, набитый зелёными банкнотами, как дурак в писаную торбу, и думать, что ты свободен! Что ты обманул своего внутреннего врага! Но нет! Он погоняет тобой, твоею, собственною страстью, страстью к этим зелёным фантикам. — Вынимает из рюкзака деньги, и разбрасывает их.

— Прекрати!

— Зачем! Давай посмотрим, на что ты способен ради этого божка. — Разбрасывает банкноты, они разлетаются и тают в тумане. — Признайся, что ради него, ты полез бы в самую, жестокую мясорубку, лишь бы получить, ещё несколько заветных бумажек.

— Ты рехнулся! Отдай рюкзак! — Пытается отобрать рюкзак, но Сергей отталкивает его. Стас падает, нащупывает в кармане пистолет, раздаётся выстрел. Сергей, роняет рюкзак. Стас ползает по земле, собирая банкноты, потом, берёт рюкзак и бежит к границе.

Просека, имени Петрика

Солнце нежилось в голубом небе. В траве стрекотали кузнечики. Ни выстрелов, ни запаха гари, ни развороченной земли. — Буд-то, и войны нет. — Думал Петрик, шагая через просеку. Рядовой Петрик, только месяц назад прибыл в зону боевых действий. Он не был на первой линии обороны, его оставили в тылу, в, роте связи, и сегодня его отправили на блок пост, для проверки связи. — Вот так бы идти и идти всю свою жизнь. И ничего больше не нужно. — Петрик шёл, раскачивая желтоглазые одуванчики, и улыбаясь, щурился на солнце. В голове крутилась фраза — вместе весело шагать по просторам, по просторам — Дальше Петрик не помнил и мысленно повторял эту фразу снова и снова, пока под ногой, что-то не щёлкнуло. — Мина! — Проскочило в сознании Петрика. Он стал, и закрыл глаза. — Сейчас рванёт. — Думал Петрик — Рванёт, и всё, и ничего больше, не неба, не ромашек, ни травы. — Он ждал, в висках стучало, капли холодного пота сочились, сквозь застывшие от ужаса поры. — Один, два, три — отсчитывал Петрик, но взрыва не последовало. Так же грело солнце, и стрекотали кузнечики. Только под ногой, он чувствовал, упругую пружинку, стремящуюся, вырваться на свободу. — Не сработала, или сработает, когда уберу ногу? — Подумал Петрик. И сильнее надавил подошвой, на пружинку. Нужно стоять, стоять не двигаясь — думал Петрик. Если б он только мог увидеть себя сейчас со стороны, то не узнал бы своего лица. Белое, как лист бумаги, оно, беспомощно глядело в пространство, испуганными глазами. А в голове, навязчиво кружилось — вместе весело шагать, по просторам… — Просека, ромашки, голубое небо, солнце, всё это отодвинулось от Петрика, и стало в стороне от него. А в центре, под ногой, сжатой пружиной сконцентрировалась смерть, чёрная, рваная, и безобразная, по своей сущности. Она, упрямо давила ступню, стремясь вырваться на свободу, и изменить мир по своему образу и подобию. Как это делала не однократно, превращая зелёный луга в грязные, вывернутые комья земли. Синеву неба в клубы едкого дыма. А красивые города в руины, смешивая разбитые камни с частью человеческих тел. И сейчас, она готова была поступить с миром, так же, как поступала всегда, если бы не нога Петрика, прижавшая её к земле, как прижимают голову ядовитой змеи. И Петрик давил эту голову, не давая ей подняться. Давил, не позволяя смерти покинуть своё логово. Сконцентрировав все свои усилия на ступне. Петрик стоял, не двигаясь, глядя как солнце, описав круг, медленно скрывалось за лесом. Нога отекла, и казалось, стала чужой, и только ледяное покалывание, ещё давало ощущение, того, что это его нога. Петрик стоял, вдавливая пружину глубоко в землю.

Вскоре солнце село, и ночная сырость стала пробираться под одежду. Озноб проникал глубоко в мышцы, судороги сводили их, и острая боль, словно бритва, рассекала мышцы поперёк. В голове был туман, в ушах шум. Во рту сухость и привкус свинца. Разноцветные круги плыли перед глазами. Петрик покачивался, словно одиноко стоящий одуванчик. Мысли были бессвязными, и рваными, яркими, разобщёнными образами, они то и дело, вспыхивали в голове, так например Петрик, вспомнил свой выпускной. Он почему-то возник перед ним, большим белым бантом, который раскачивался на, чёрной, как смоль косичке, Лизы, она просидела с Петриком за одной партой пять лет, а на выпускной пришла с двумя, большими, белыми бантами.

Потом, перед Петриком, загорелась, рябина, ярко-красными гроздьями. Она алела на снегу, словно капли собачьей крови, которые высыпались, из разодранной, волком, шкуры, дворового пса Васьки. Петрик знал Ваську, с детства, когда он ещё был коричневым, округлым щенком, с большими, висящими ушами. Потом был жар, Петрик лежал, укутанный в одеяло, а мама, смачивала ему, пересохшие губы, лимонным соком. Потом всё смешалось, и перед Петриком снова возникла просека, живая, подвижная, тянущаяся, к солнцу, и качающая своими зелёными макушками. В ветвях щебетали птицы, в траве стрекотали кузнечики, а над желтоглазыми ромашками, порхали бабочки, вдруг всё разлетелось, в одно мгновение, землю вывернуло наизнанку, а небо заволокло чёрным, едким дымом. И просека превратилась в горящую пустыню.

Петрик стоял в самом центре огня, и смотрел, как смерть проникает во всё, что ещё только минуту назад, было наполнено жизнью. Во всё, что казалось ему, верхом совершенства, что пробуждало в нём всё самое лучшее, что в нём было, и теперь это, превращалось в пепел, В пепел, кружащий вокруг Петрика.

Полоска белого тумана заполнила просеку, когда видения схлынули, и Петрик, почувствовал как утренняя дрожь, пробирается по спине. Нога отекла, и Петрик уже не ощущал её. В голове было пусто и темно. Усталость победила страх смерти, и Петрик, думал только о том, что бы лечь в густую траву, и заснуть. Заснуть, что бы больше никогда не просыпаться. Он качнулся и стал медленно оседать. Упругая пружина, почувствовав слабину, толкнула Петрика в ступню. Онемевшая нога, загудела, как гудят натянутые провода, передавая уставшему мозгу, сигнал предостережение. Образы пылающей просеки, снова вспыхнули перед Петриком — Нет! — закричал Петрик, осипшим голосом, и сильнее вдавил пружину в землю. — Я не позволю бессмысленному куску железа набитому тротилом, уничтожить просеку наполненную жизнью. Миллионы лет потребовалось, что бы создать мир, пронизанный шелестом травы и щебетанием птиц, и всего лишь мгновение, что бы уродливая, глупая машина, уничтожила всё вокруг. Я буду стоять тут до тех пор, пока у меня хватит сил, а когда я обессилю, то упаду на тебя, слышишь меня, мина? Я не позволю тебе, уничтожить, эту просеку. — Петрик крикнул это так громко, что бы мина услышала его, и что бы смерть, затаившаяся в ней, поняла, что ей не победить жизнь.

— Петрик. — Хрустнула ветка, и на просеку вышли два бойца.

— Мина — прохрипел Петрик, указывая себе на ноги.

— Не двигайся, я сейчас. — Боец подошёл к Петрику, и осмотрел мину. — Давно ты здесь?

— Со вчерашнего дня.

— Вставай с неё, тихо.

— Я не могу, она разнесёт тут всё.

— Не разнесёт, если сразу не взорвалась, то уже не сработает. Вставай.

Петрик медленно оторвал ногу от пружины, та щёлкнула, и застыла. Петрик сделал несколько шагов, и повалился в траву. Тонкие, стебли щекотали ему лицо, запах цветов, наполнял ноздри, а зелёные кузнецы пели ему осанну.

Уже потом, в роте, когда Петрик рассказывал, как стоял на мине, и как твёрдо решил, что не позволит мине, сжечь просеку. Бойцы смеялись, и говорили — ай да, Петрик, заговорил мину. Надо бы его, Петрика определит в роту сапёров. Он бы тогда все мины заговорил. — Петрик улыбался, и думал, о том, что хорошо, что всё так закончилось. А просеку, с тех пор стали называть, просекой, имени Петрика.

Тахир, что значит чистый, непорочный

Огромная жёлтая дыня висела прямо над его домом. Старое абрикосовое дерево, раскинув ветви, роняло свои плоды. Они летели сверху в низ, и разбивались о крышу, разлетаясь оранжевыми брызгами по тёсаным доскам веранды. Круглый, пузатый тандыр, глядел своим единственным глазом, на расстеленное ковром небо. Утыканное, бесчисленным множеством, маленьких и больших звёзд. Пахло ночной свежестью спустившейся с гор, и печёными лепёшками завёрнутыми мамой в полотенца.

Возня и блеянье баранов не давали ему уснуть. Он лежал и смотрел в огромное небо, усеянное звёздами, и думал. Есть ли там, в большом звёздном мире другая жизнь и насколько она отличается от жизни в их маленьком пропахшем лепёшками и айраном кишлаке. Звезды мерцали, и казалось, отвечали ему, пока, наконец, не смешивались и не растворялись, в уходящем в страну снов, сознании.

Рашидов Тахир угыл Юсуфович 2000 года рождения. Место рождения: Узбекистан, Посёлок Тахмач Каракульского района Бухарской области. Приехал в город. Санкт- Петербург 13 января 2018 года. С целью устройства на работу. Клавиши клавиатуры мерно постукивали в такт ровной и текущей где то в стороне речи следователя. На оконном стекле в квадратах металлической решётки переплетались между собой ледяные узоры, протянутые тонкими морозными нитями.

Нити, сплетаясь между собой, образовывали цветной узор. Если нить обрывалась, мама вплетала её снова. Она сидела под деревом за старым бабушкиным станком. И пела тихо и задумчиво, словно надтреснутая дудка из камыша. Узоры сплетались один за другим, иногда мама останавливалась и о чём-то думала.

— Тахир — Позвала она. Тахир иди ко мне.

— Что мама?

— Ты знаешь, что означает твоё имя?

— Нет, мама.

— Оно означает — чистый, не порочный. Постарайся, держать себя в чистоте не марай своё имя.

— Хорошо мама, я обещаю.

— Ну, беги, играй.

В ночь 18 февраля 2018 года. Гражданин Узбекистана Рашидов Тахир угыл Юсуфович совершил разбойное нападение на гражданку Соловьеву Ольгу Александровну. Последние слова следователя прогрохотали по клавиатуре как товарный состав поезда.

— Старый грузовик, летевший по горной дороге, гремел своими бортами, подпрыгивая на кочках. Тахир с мамой сидели в кузове на больших тряпочных тюках. Они ехали в Бухару на базар. Мама соткала за зиму несколько ковров, и они везли их на продажу. Грузовик нёсся сквозь весну пропитанную запахами разбуженной земли. За собой, в облаке пыли, он оставлял все тяготы долгой, и холодной зимы.

— Ударив гражданку Соловьеву О. А. Рашидов, Тахир угыл Юсуфович похитил у гражданки Соловьевой О. А. Мобильный телефон и Пятнадцать тысяч рублей. Следователь облокотился на стол. Стол качнулся и ручка, упав со стола, покатилась к ногам Тахира.

Огромное красное яблоко, слетев с прилавка, устремилось вниз. Тахир, подхватил его у самой земли.

— Ах ты, мерзавец — Его схватил за руку огромный продавец яблок. Он больно сжал его кисть и потянул к себе — Ах ты мелкий воришка. Ты приехал в Бухару, что бы красть. Люди смотрите на этого мерзавца. Как земля только носит таких людей. Я хотел бы посмотреть в глаза его родителям, которые воспитали такое чудовище.

— Отпусти моего сына. Мой сын не вор. И никогда им не был. Вот тебе деньги за твоё яблоко. И она бросила в продавца все вырученные за проданные ковры деньги.

Тахир протянул руку, к катившейся к нему ручке, но следователь остановил его — Сидеть — Он подошёл к ручке и оттолкнул её ногой от Тахира. Подняв с пола ручку, следователь продолжил. — Похищенные, гражданином Рашидовым Т. Ю. у гражданки Соловьевой О. А. мобильный телефон и пятнадцать тысяч рублей при обыске гражданина Рашидова не обнаружены. Но гражданка Соловьева О. А. опознала в гражданине Рашидове нападавшего

— Меня не был там. — Сказал Тахир. Клавиши перестали стучать. Следователь посмотрел на Тахира.

Грузовик трясло на горных ухабах. Тахир молчал. Ветер трепал его волосы.

— Мама я не крал яблоко. Оно упало. Я хотел поднять, и вернуть на место.

— Я верю сынок.

— Тогда зачем ты отдала ему все деньги?

— Честное имя стоит, дорожи всех денег сынок.

— Они сидели, обнявшись в кузове старого грузовика. А грузовик мчался, подпрыгивая на кочках, и заносил пылью все нехорошее, что оставалось позади.

— Вы признаете свою вину? — Следователь посмотрел на Тахира.

— Нет. — Ответил Тахир.

— Не советую вам упорствовать — Потерпевшая вас опознала. Ваша вина доказана.

— Меня не был там. — Увидите. Половица скрипнула, и тёмный затылок Тахира исчез за дверью.

— А может, его действительно там не было? Может она ошиблась? Они ведь все на одно лицо? — Секретарь посмотрел на следователя.

Тахир смотрел на стену длинного зелёного коридора. Отсюда не было, выхода и Тахир это понимал. Конвоир возился с замком.

Мама сидела во дворе под абрикосовым деревом. Она разламывала спелый сочный абрикос, косточку клала в таз, а мякоть аккуратно выкладывала на большое покрывало.

— Вот видишь это хороший абрикос, а этот она показала, Тахиру, другой червивый. Он не на что не годиться. — И мама бросила его в ведро. — Так и с человеком Хороший человек принесёт много пользы, а плохой ничего кроме разрушения.

— Мама, а продавец яблок плохой человек?

— Хороший. Только он заблуждается. Червь не добрался до него.

— А, что нужно делать, что бы червь ни забрался в человека?

— Держи себя в чистоте. Твоё имя обязывает тебя.

— Мама я не был там.

— Я знаю сынок.

— Что — Спросил конвоир — что ты там несёшь, иди, давай.

— Может, и не было. Но опознание потерпевшей серьёзное доказательство того что он там был. А мы должны верить фактам, а не гадать на кофейной гуще.

— Разрешите? — Вошёл дежурный.

— Входи.

— У нас чп. Рашидов убит. При попытки к бегству.

— Твою мать… Что ж…теперь дело можно считать закрытым.

Али

«Во имя Аллаха, Всемилостивого, Милосердного!

Хвала Аллаху, Господу миров!

Всемилостив и милосерден (Он Один),

Дня Судного Один Он властелин.

Мы предаёмся лишь Тебе

И лишь к Тебе о помощи взываем:

Направь прямой стезёю нас,

Стезёю тех,

Кто милостью Твоею одарён,

А не стезёю тех, на ком Твой гнев,

И не стезей заблудших»

Небо было большое, глубокое и усыпанное маленькими блестящими точками. Оно нависало над волнистыми барханами, и крошечные песчинки песка отражали небесный свет. Они переливались в такт с мерцанием звёзд, и казалось, что пустыня поёт. Вытягивая в длинную ровную нить согласные и гласные звуки. Заставляя их звучать, так как звучит главная молитва. Али любил эти ночи, проведённые с отцом в пустыне. Он любил слушать треск горящего кустарника. Любил смотреть на огонь. Казалось, что сам Всевышний разговаривает с ним, мерцая ярким пламенем освещая темноту вокруг себя.

Потом пришли люди с оружием. Они убили отца и мать, а сестру изнасиловали и зарезали. Али дали оружие и сказали, что если он не встанет на защиту Аллаха, то с ним поступят также как и с его семьёй. Али не хотел воевать. Он не понимал, зачем Всевышнему нужна была его защита, если Всевышний велик и сам является защитой для всех. Но эти люди не слушали его. Они убивали детей, насиловали женщин, грабили честных мусульман и называли это священным джихадом.

Али повезло, он сбежал от них. Потом была ночь, мокрая и холодная. Старая лодка, наполненная такими же беженцами, как и он. Лодка перевернулась. Али оказался в воде сквозь черноту ночи и шум волн до него доносились крики женщин и детей. Потом все смолкло, и только волны бросали в темноте кусок пенопласта, за который держался Али, повторяя про себя молитву, которой научил его отец.

Окружённый железной сеткой и сотканный из разноцветных палаток лагерь был переполнен людьми разных национальностей и религиозных взглядов. Здесь были старики и женщины с детьми, богатые и бедные, и просто откровенные бандиты готовые зарезать за пачку сигарет. Здесь можно было купить выпивку и гуманитарную помощь, наркотики и девятилетнюю девочку сделав её своей рабыней, а потом выгодно перепродать. Здесь были собраны все пороки, какими пронизано человечество с момента своего грехопадения. Были здесь и те, кто под видом беженцев нёс в европейские страны священный джихад. Не раз они предлагали Али стать под знамёна нового ислама, но Али не хотел нести смерть и разрушения даже ради Всевышнего. Часто по вечерам он сидел у костра и смотрел на звезды. Здесь они были не такие как в детстве, когда он с отцом проводил ночи, в пустыни слушая шорохи ночи и ворчание верблюдов. Здесь они были гораздо мельче, как будто смазаны, как на фотографии где отсутствует резкость. И все здесь было не так как дома. Дома было все ясно, здесь же все имело, какой то двойной смысл. Здешние люди вели себя странно. Порой чёрное они называли белым, а белое черным. Их понятия не укладывались в сознание Али. Но он хотел выбраться из лагеря и начать новую жизнь.

Однажды ему повезло. Вместе с группой беженцев он попал в одну из европейских стран. Многие его соотечественники не могли найти себе место в новом мире. И они занимались тем, что приносило им доход. Они занимались проституцией, грабежом, наркотиками. Али повезло. Всевышний не оставлял его. Али взял к себе в закусочную арабской кухни Ахмед. Он приехал сюда несколько лет назад в поисках заработка. Открыл свой ресторан и старался помочь своим соотечественникам. Сначала Али убирал, зал помогал на кухне, а потом Ахмед научил его готовить. Али не плохо, зарабатывал, снял себе небольшую, но хорошую квартиру. Часто по вечерам он смотрел на звёздное небо и вспоминал свою жизнь до того дня когда защитники Всевышнего разрушили её.

Старая, наполненная покоем жизнь, осталась в прошлом. А новая жизнь, была сложной и не понятной. Али не мог отличить добро от зла. Все, что в его мире считалось, пороком тут выступало в одеждах добродетели и невинности. Это не укладывалось в его голове. Это было выше его понимания. У женщин здесь было множество мужчин, а многие мужчины одевались и красились как женщины. И часто все это происходило с согласия и тех и других. Многие из его соотечественников пользовались этим. Белые развращённые дамочки любили смуглых молодых парней с востока и заводили себе по несколько таких жеребцов. Они вели, себя непристойно прямо на улице не обращая внимания на окружающих. Многие белые мужчины поощряли такие встречи. И сами участвовали в них вместе с жёнами. Эти люди думал Али, живут в богатой стране, имеют хорошие дома, машины одежду, компьютеры, лучшую еду им не приходиться столько трудиться, как его отцу, они не знают, что такое война они живут на всем готовом и им становиться скучно. И от этого, они погружаются во все мерзкое и непристойное. Забывая свою принадлежность к Всевышнему. Таким образом, оскорбляя его. Вот те, кому действительно необходим очистительный огонь священной войны. Многие прибывшие вместе с ним сбивались в стаи. Они грабили и насиловали прямо на улицах, И смеялись над неспособностью этих рыхлых, безвольных людей защищать своих жён и дочерей. Но Али не хотел никому причинять боль. Он просто хотел жить. И не думать о тех, кто забыл своего истинного отца.

Однажды поздно вечером, возвращаясь, домой, в пустом вагоне метро он смотрел, как разноцветные огни реклам мелькали за темным стеклом вагона предлагая купить все, от БМВ до презервативов. Двери открылись, и в вагон вошла пара, они были пьяны. Женщина была сильна накрашена. Юбка была такой длинны, что когда она села было видно, что она не носит белья. Али отвернулся. Он не терпел пьяных женщин. Он не понимал, как может так пасть та кто является колыбелью жизни для всех детей Всевышнего. Пара не обращая внимания на Али, стала заниматься непристойностями. Али попросил их прекратить. Он попросил иметь уважение если не, к друг другу, то хотя бы к нему. Мужчина сказал, что бы он убирался туда от, куда приехал и не указывал ему как ему вести себя в своей стране. Окровавленная пасть гиены и красное бьющееся сердце, выпавшее, из разорванной груди антилопы промелькнуло перед глазами Али. Ярко- красные нити, свисающие с клыков гиены и её дикие глаза, он видел перед собой, когда бил мужчину кулаками сбивая их в кровь. Он чувствовал, как его кулаки погружались в мягкое и податливое тело. Он бил до тех пор, пока оно не обмякло и перестало сопротивляться. Женщина забилась в угол вагона и закрылась руками. Обессиленный Али сел рядом с телом. Он молча смотрел на свои руки и на свисающие с них ярко-красные нити.

Он просидел так до приезда полиции. Он не оказывал сопротивления. Не отвечал на вопросы, казалось, будто он где то далеко. Там где звезды касаются барханов, а луна огромным шаром висит над пустыней. Отражая в себе бесшумно несущихся по жёлтым пескам джейранов. Маленькую серебристую змейку, подстерегающую тушканчика. Она отражала все кроме небольшого одинокого костра бьющегося как сердце всевышнего посреди огромного затерянного среди звёзд мира. Три дня Али находился в мире покоя и блаженства. Пока голос на знакомом наречии не вернул его назад.

— Али. Сынок. Ты меня слышишь? — Он очнулся в маленькой комнате с решётками на, окнах. Напротив сидел пожилой араб. — Али. Ты слышишь меня?

— Да.

— Молодец. Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо.

— Скажи Али, ты помнишь, что случилось в вагоне метро?

— Да. Я не хотел его трогать…

— Я верю тебе. Просто скажи, зачем ты это сделал?

— Он оскорбил Всевышнего.

— Хорошо Али. Отдыхай я приду к тебе завтра.

В камере было темно. Уличный фонарь, за окном раскачивался, отбрасывая на стену тень от железных прутьев. Они качались в такт с фонарём. Становясь, то больше, то меньше, то вдруг исчезали совсем. И тогда тьма заполняла собой всю комнату.

— Вот смотри. — Сказал отец. — Огонь это свет Всевышнего. А тени это слуги шайтана. Посмотри, как они повторяют все его движения. Они хотят, что бы, люди не могли отличить их от него. И многие люди верят им. Тогда люди сбиваются с пути и тьма поглощает их. И не могут они найти дорогу к свету. Будь всегда внимателен в выборе пути.

— А как же их отличить от Всевышнего, если они так хитры?

— Всевышний есть свет. А шайтан тьма. Помни об этом.

Старый араб пришёл, как обещал. Он сел.

— Али. Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо.

— Молодец. Я постараюсь сделать все, что бы ты не, в чем не нуждался.

— Спасибо.

— Я считаю, что мы должны помогать дуг другу. Особенно когда вокруг столько не справедливости. Ты знаешь, я не виню тебя. Я бы тоже не смог сдержать себя при виде такой мерзости. Воистину такие люди достойны наказания. И то, что произошло, было волей Всевышнего. Но что самое страшное таких людей очень много. Они заполонили весь мир. Они пришли на нашу землю. И творят свои мерзости. Оскорбляя, его. Ты понимаешь о ком я. Им нужна наша нефть и наши женщины. Что бы утолять свои низкие потребности. Они хотят, что бы мы забыли Всевышнего и поверили в их Макдональдс. Нет, мы не настолько глупы. Как они думают. Мы возьмём у них только их оружие и обернём его против них. Когда придёт время. Надеюсь, ты понимаешь меня.

— Да.

— Есть люди, которым не безразлична судьба мира. Есть те, которые не могут спокойно смотреть на то, что твориться. Они избранные. Они воины света. Они пришли в мир, чтобы восстановить справедливость. И я думаю, ты один из них Али. Не спеши. Подумай хорошо, о том, что я тебе сказал. И если решишь, быть с нами скажи что хочешь меня видеть. Здесь меня зовут Мусаддак.

Али закрыл глаза. И снова погрузился во тьму. Постепенно тьма рассеялась. И Али почувствовал свежий ветер океана. Он ласкал его волосы. И наполнял запахом моря. Али любил этот запах. Любил сидеть на берегу и слушать как волны, с шумом, накатываются на берег. Как они, расползаясь белой пеной, откатываются назад. Оставляя на влажном песке маленьких рачков, скачущих и зарывающихся глубже в песок. Он любил смотреть на чаек оседлавших ветер и скользящих по нему как лодка по волнам. На рыбу, которая выпрыгивала из воды и снова ныряла в синею волну, оставляя след исчезающей пены на голубой поверхности воды. Али всегда восхищался глядя на мир созданный Всевышним. Али видел детей, которые играли, возле старых рыбацких лодок бросая в песок бараньи кости. А также Али видел, как приезжали люди с большими деньгами. Они покупали все что хотели. Женщин, детей, земли. Они вывозили все что могли, оставляя после себя выжженную пустыню. И земля больше, не могла родить ничего кроме зловония и страшных болезней, от которых умирали его соотечественники. А самое, страшное, что они убивали веру, которая передавалась с молоком матери, подменяя её властью денег, на которые можно было купить все кроме веры. Поэтому они так её ненавидели. И многие из его соотечественников поверили в силу красивых бумажек. Многие из правителей поддавшись искушению превратили свои страны в подобие шлюх ложившихся под того кто больше заплатит. И страшно было подумать, что может стать с его народом, если не остановить это насилие над миром.

Замок трижды щёлкнул. Али открыл глаза.

— Ужин — Услышал он.

— Мне, нужен Мусаддак.

Мусаддак, пришёл с белым мужчиной.

— Здравствуй Али. Это Джек он поможет тебе выбраться отсюда и переправит к нашим, братьям. Там ты должен будешь многому научиться. Ты готов?

— Да

— Молодец. Я не сомневался в тебе.

Ночью Али уже был в самолёте. А утром его везли по пыльной горной дороге в полевой лагерь.

В жизни мы не принимаем истину таковой, какой она является. Мы предпочитаем истине вымысел. И чем красивее вымысел, тем больше он нас притягивает. Потому истину часто облекают в вымысел, что бы мы могли добраться до истины самостоятельно. Но порой в красивую обёртку заворачивают, что-то другое. И никогда не знаешь, что там пока не развернёшь.

Лагерь располагался высоко в горах. На воротах из колючей проволоки был натянут, чёрный флаг с надписью НЕТ БОГА КРОМЕ АЛЛАХА. Воистину так ибо АЛЛАХ ВЕЛИК.

Здесь Али многому научился. Стрелять, делать и закладывать взрывчатку. Выживать в трудных условиях, и быть готовым отдать жизнь за Всевышнего. Здесь он в первый раз сознательно лишил человека жизни.

Один из братьев бежал. Его догнали и вернули в лагерь. Утром перед всеми братьями его вывели, поставили на колени. Али выпало наказать предателя. Али дали нож. Он подошёл к нему, взял его за волосы, запрокинул голову, и провёл ножом, по горлу слегка надавив лезвием на шею. Это оказалось не сложнее чем перерезать горло барану.

Ветер трепал чёрный стяг. Тело унесли и сбросили со скалы. Песок давно впитал в себя кровь. Солнце зашло, и на небе проступили первые звезды. Али давно не видел неба. С тех пор как попал в лагерь, он был занят изучениям борьбы с неверными, ему некогда было смотреть на небо. Но сегодня оно окутывало его своим звёздным плащом, и он падал в него как когда то в детстве. Он проваливался в него все глубже и глубже пока не оказался затерянным, посреди звёздной пустыни. Только теперь звезды не говорили с ним как раньше. Холодно и одиноко было Али среди звёзд. И не видел он дороги среди сияющих, разбросанных по всему небу вселенных. Только маленький огонёк костра, где то в дали, мерцал, то появляясь, то исчезая в темноте.

Все, что происходило, с Али дальше было похоже на сон. Сон, очнуться от которого было невозможно. Война захватывает человека полностью без остатка. Она не отбирает людей ни по полу, ни по возрасту. Она уничтожает всех на своём пути. Разрастаясь и требуя новые жертвы. В детстве Али видел, как акула с выпущенными кишками пожирала сама себя. Так и война, когда ей не хватает, внешних ресурсов начинает поглощать сама себя. Многие кто был по слабее, погибали впервые же дни или сходили сумма. Другие поддерживали огонь войны своими делами. Таким был Али. Али был хорошим воином. Он стал командиром своего звена. Они сражались с правительственными войсками. Совершали диверсии. Захватывали и налаживали поставку нефти. Организовывали доставку человеческих органов. Торговлю людьми, наркотиками. Они делали все, что приносило деньги. Война очень прибыльное дело. И Али очень быстро это понял. У него, уже, было несколько счетов в разных странах мира. За два года войны он стал богатым человеком. Однажды, думал Али, я выберусь отсюда и налажу свой бизнес в этой большой войне. И буду руководить, им из какой ни будь удобной мне страны. Но по, другому думала война. Она не любила терять преданных ей людей.

Это случилось ночью. В пустыне. Али со своим отрядом уходил от правительственных войск. Было темно, они сбились с пути. Вдруг в темноте Али увидел свет. Свет небольшого костра мерцающего в темноте. Как маяк он вспыхивал и пропадал на ветру.

Они пошли на свет. Это была стоянка семьи кочевника. У костра сидел мальчик. Али подошёл к нему и сел напротив него. Что- то в нем было знакомое. Али не мог понять что. Но это ещё больше притягивало его к нему. Мальчик смотрел на него и Али видел, как языки огня отражаются в чистых и ясных глазах.

— Скажи — Спросил мальчик — Зачем твои люди убили моего отца, мою мать и сестру?

— Видишь ли.… идёт война, и они могли сказать правительству, сколько нас и куда мы пошли.

— Ты думаешь, что сможешь уйти от наказания?

— Ещё никто не смог найти Али. Я знаю эту пустыню как свои пять пальцев.

— Ты думаешь, что сможешь скрыться от него?

— От кого?

— От него. Мальчик показал на звезды.

— Кто ты?

— Тот, кто должен тебе напомнить кто ты.

— Ты не можешь быть им.

— Нет, Али это ты не можешь, больше быть собой раз не узнаешь себя. Сходи, посмотри, что сделали твои люди с твоей семьёй. — Али встал и пошёл к своим людям. На земле с перерезанным горлом лежал его отец не далеко от него мать Али, а ещё дальше сестра.

— Что вы сделали. — Али повернулся к своим людям.

— То, что и положено. Насчёт девчонки не беспокойся, мы доставили ей удовольствие, прежде чем отправить к Всевышнему.

— Где мальчик?

— Какой мальчик? Здесь не было мальчика.

— Тут у костра.

— Нет, Али здесь не было мальчика. Только мужчина, женщина и девчонка. Мы все проверили. Никого.

Али подошёл к костру. Там не было никого только кустарник, трещал, сгорая в огне.

— Нет, Али это ты не можешь, больше быть собой раз не узнаешь себя. — Снова донеслось до Али. Так ясно как шумит родник, стекая по камням.

— Да, ты прав я забыл, зачем я здесь. Я пришёл, чтобы совершить свой джихад. И я совершу его.

Али убил своих людей. Потом наполнил бутылки из-под воды песком. Обвязал их вокруг своего пояса. И утром раскинув руки, в стороны пошёл на правительственные позиции.

Его расстреляли на подходе к позиции.

Марта и Ян

Ян работал в компании по продажи канцелярских товаров, а Марта, работала в сети модной одежды. У них был свой домик с зелёным газоном, в пригороде, и небольшие сбережения в банке. После работы они ужинали в ресторане, Ян любил жареные колбаски с тушёной капустой, а Марта предпочитала фрикадельки в сливочно-белом соусе с каперсами. После они ехали домой или в кино, на ночной сеанс. По выходным встречались с друзьями, в кегель баре, катали шары, пили пиво, болтали о пустяках. Или же ездили за покупками, в гипермаркет. Узор жизни, складывался, как складываются узоры в калейдоскопе, пока однажды… впрочем, это однажды, случилось не сразу, а подобно тому, как образуются природные явления. Сначала налетело маленькое облачко, потом тучка, потом всё небо затянуло тёмно-синей набухшей массой, а уж потом грянул гром. Впрочем, давайте по порядку.

День стоял ясный, и тёплый, не предвещающий никаких катаклизмов. Ян закончил работу, купил продукты, и поехал за Мартой. Она работала в двух кварталах, от конторы Яна.

Машины медленно ползли по заполненным дорогам. Ян зевал глядя в окно, радио трещало о чрезвычайном положении в странах восточного мира. Об инфляции, подорожании нефти, и наплыве беженцев с ближнего востока. И о скором прибытии, их в город.

Марта ждала Яна на автобусной остановке. Ян подкатил к Марте, она села на переднее кресло, и сразу же сделала радио громче.

— В ресторан? — Спросил Ян.

— Нет, ты, что, радио не слушаешь? Сегодня в город привезут первых беженцев. Бедные люди, ты представь, сколько им пришлось пережить. Мы должны поехать на площадь, встретить их. Поддержать. Ты купил продукты?

— Да.

— Отлично. Отдадим их беженцам. Нужно помочь им. Поехали, там сегодня будет много тех, кто не равнодушен к несчастью этих людей. Мы должны быть среди них.

Площадь была заполнена людьми, когда подошли первые автобусы с беженцами. Многие, из местных, принесли с собой еду, одежду, кто-то просто стоял с транспарантом, на котором, было написано, на арабском языке: «Добро пожаловать» Люди были счастливы, возможности помочь, тем, кто нуждался в помощи. Люди приветствовали прибывших, и старались сделать для них, всё, что в их силах.

Вскоре город наполнился беженцами. Они прибывали каждый день. Их привозили большими автобусами, и расселяли, в специально отстроенные лагеря. Марта, как и многие из местных жителей, была воодушевлена возможностью помочь, людям. — Сейчас заедем на склад — говорила Марта — мы отобрали кое, какую одежду, для беженцев, отвезём её в красный крест. Что ты такой хмурый, не выспался?

— Нет, просто вся эта история с беженцами…

— Что не так?

— Их всё больше и больше.

— И что?

— Они не работают, слоняются весь день, по городу… ночью, говорят, в районе лагеря, находиться не безопасно.

— Глупости, они такие же, как и мы, только несчастные.

— Я не спорю,… есть семьи с маленькими детьми, которые действительно нуждаются в помощи, но есть и те, которые ведут себя не как пострадавшие.

— Что ты имеешь виду?

— Вчера у соседей украли велосипед.

— Прекрати. Это просто велосипед, и ничего больше, ну, взяли дети покататься, что с того? Может быть, у них никогда не было велосипеда.

— Может и, не было.

— Приехали. Открой багажник. — Марта вышла из машины, достала пакеты из багажника. — Ты, что возишь с собой биту?

— Да.

— Зачем?

— Говорят, участились случаи грабежей.

— Ты, хочешь сказать, что это для того, что бы…

— На всякий случай. — Ян, достал биту из багажника, прихватил её с собой.

— Брось, Ян, ты не сможешь ударить человека, кто бы он ни был.

— Не смогу.

— Тогда зачем это?

— С этим мне спокойнее.

— Ты слишком много смотришь полицейской хроники. Бери пакеты пошли.

Однажды, вечером, вернувшись, домой, они обнаружили на газоне своего дома группу отдыхающих, мигрантов. Они курили кальян, и жарили мясо.

Ян застыл глядя, как мигранты хозяйничают на его дворе.

— Ты видишь это? Они валяются на нашем газоне, жарят мясо на нашем гриле.

— Что с того, что они приготовят себе еду на нашем гриле? Да и с газоном ничего не случиться. Пусть отдыхают. Пошли в дом, не будем им мешать.

— Мне кажется, ты слишком, лояльно относишься к происходящему. — Сказал Ян, когда они вошли в дом.

— Нет, это ты слишком нетерпим, к этим бедным людям. — Во дворе, что то разбилось, Ян выглянул в окно. — Что там?

— Они разбили пивную бутылку.

— Ничего, всякое бывает. Не стоит из всего делать трагедию.

Я не делаю трагедию, я просто хочу понять, есть ли граница между дозволенностью, и вседозволенностью?

— Нет, Ян, это ты сейчас переходишь все границы. В конце концов, люди устали, им тоже нужно отдохнуть.

— Устали!? Устали от чего, весь день слоняться по городу? Тратить пособие на пиво и наркотики?

— Хватит!

— Что, хватит?! Между прочим, это пособие правительство, вынимает из наших карманов. Они пьют сейчас, за мой счёт, топчут мой газон, и бьют стёкла на моём дворе.

— Всё! Ты невыносим! Нужно быть животным, что бы не чувствовать хоть каплю сострадания к этим несчастным людям.

— Животным!? Животные сейчас там, на нашем газоне, смотри — Ян показал на окно. За окном, мигрант мочиться на забор — Ты видишь!?

— Oh mein Gott, нужно показать им, где у нас туалет.

— Что!? Ты хочешь впустить их в дом!?

— На первом этаже, сразу у входа, есть туалет, мы редко им пользуемся, почему бы их не пустить туда?

— Потому, что это мой дом, Марта…

— Этот дом, по контракту, принадлежит нам обоим. И если ты отказываешься пустить их в свою половину дома, то я пущу их в свою. — Марта спускается вниз, выходит во двор. Что-то говорит, показывая на вход в дом. Несколько молодых людей идут в её сторону.

— Аnormale, — Кричит Ян, и отходит от окна. На первом этаже начинается, какая то возня, что-то падает, слышен голос Марты. Ян спускается вниз, двое мужчин, повалили Марту на диван, и срывают с неё одежду. — Нет! — Кричит Ян — Прекратите. Я вызову полицию! Вы слышите!? — Один из них оттолкнул Яна. Ян упал — Он лежал и смотрел, как один из мигрантов держал Марту за руки, а другой из них лежал на Марте, спиной к Яну. Его смуглый затылок, напоминал Яну, большую жареную, сосиску, с каплями проступающего, жира, на шее. Ян почувствовал твёрдую рукоятку бейсбольной биты под рукой. Он крепко сжал её в руках, и, поднявшись со всей силы, ударил её по смуглому затылку. Второй мигрант, бросился бежать. Затылок попытался подняться, но Ян ударил его битой по голове. А потом ещё, и ещё… Марта закричала, и капли крови осыпали её лицо. А Ян бил, и бил, по его по голове, пока не потерял силы. Тогда он выронил биту и устало опустился на пол. Марта выбралась из-под мигранта, и отползла к стене. Губы её тряслись, она сидела, обняв колени, и повторяла — ты животное, животное… — Ян потянулся к Марте — Нет! — Закричала она. — Не подходи! Ты животное, Ян. Животное.

Ян провёл несколько лет в тюрьме, а Марта в психиатрической лечебнице.

Клеменс Майер

Клеменс Майер, уроженец Баварии выпускник философского факультета, спортсмен, неоднократный победитель, по стрельбе из винтовки, солдат удачи, воевал в Сирии, Ираке, Украине.

Она вышла из подвала. И замаячила, в прицеле снайперской винтовки, прижимая к груди небольшой свёрток. Указательный палец, коснулся холодного металла. — Тише, Клеменс, не спеши, посмотри, что она держит на руках? — Она обернулась, обходя лежащего мужчину, с ровным, аккуратным отверстием в затылке. — Что это? — Снова услышал Клеменс свой голос. — Ну, конечно, как я сразу не догадался, так заворачивают, только младенцев. — Женщина отвернулась от Клеменса, и её спина, закачалась в прицеле. — Спокойно, Клеменс, прямо между лопаток, чуть ниже, вот так… как говорят русские, одним выстрелом двух зайцев. Клеменс вдохнул, и замер, курок плавно утонул под пальцем, винтовка щёлкнула, и толкнула Клеменса в плечо. Женщина вздрогнула, качнулась, и медленно осела, прижимая к груди алеющий свёрток. — Отлично, Клеменс, а теперь домой.

Школа. Двое ВСУшников, играют в карты.

— Бей.

— Отвали…

— Тогда забирай…

— Пошёл ты.

Клеменс, тихо вошёл в класс, положил винтовку на стол.

— Чёрт, Клеменс, как ты так тихо двигаешься?

— Профессиональная привычка. — Он сел за учительский стол.

— Ты хоть стучи в следующий раз, а то, ведь я и пальнуть могу не глядя.

— Не успеешь. — Сказал Клеменс, и достал из-под стола, свой рюкзак.

— Как охота?

— Нормально.

— Сколько сегодня?

— Шесть с половиной.

— Что за половина?

— Шестая, женщина с младенцем.

— Семерых одним ударом. Прям как портняжка из сказки.

— Да. — Сказал Клеменс, занося в блокнот, цифру шесть с половиной.

— В следующий раз, возьми меня с собой, я тоже хочу поохотиться.

— Обязательно.

— Да! Заходили Британцы, приглашали тебя к себе, у них там сегодня попойка.

— Я не пью с Британскими свиньями.

— Отчего так? Не любишь Британцев?

— Нет.

— Брось, они такие же, как и ты, солдаты удачи. Разве вы не в одной лодке?

— Нет.

— Почему?

— Они убивают ради забавы.

— А ты?

— Ради идеи.

— Может тогда, выпьешь с нами? Мы тоже тут ради идеи.

— Вы тут, потому, что вас пригнали сюда, как скот, на убой.

— Слухай сюда… — Он потянулся за автоматом.

— Не нужно. — Сказал Клеменс, направив винтовку на ВСУшника. — Хочешь попасть в мой блокнот?

— Ладно. Всё. Не хочешь пить, не надо. — К напарнику. — Давай сдавай. — Берёт карты. — Козырей, сука, как х…м бей. — Клеменс кладёт винтовку. Убирает блокнот. — Странный, ты, какой, то. Клеменс — протянул ВСУшник — всё время один, молчишь, и имя у тебя непонятное.

— Обычное. — Сказал Клеменс.

— Оно, хоть, как то переводиться?

— Оно переводиться как милосердный.

— Классное имя для снайпера. Может ты, ещё скажешь, к кому ты тут проявляешь милосердие?

— Я проявляю милосердие к людям. — ВСУшники смеются.

— Насмешил. Ты тут, как и твои Британцы, ради денег. Мы же здесь, что бы спасти свою страну.

— Вы поэтому, грабите, и убиваете, свой народ?

— Ты бы следил за словами.

— Я, слежу за вашими мыслями. И могу сказать, что вы просто кучка грязных уголовников. Я же проявляю к людям милосердие. Я очищаю их от скверны, и отправляю к богу. Знаешь, что означает эта надпись — показывает на бляху ремня — «Gott mit uns» Она означает: «С нами бог» Такую же надпись, носил мой дед. Его звали Эрих, что означает правитель. Эрих Майер, в сорок третьем, он воевал в этих местах. Он, как и я нёс божественный свет, очищая эти земли от скверны. Но ему не повезло, он погиб. Он похоронен, где то здесь, и я найду его могилу, чего бы мне это не стоило.

— Почему ты решил, что он похоронен здесь?

— Чувствую. Я чувствую это стопами своих ног. Чувствую, что иду по его следам. Я ощущаю, что он, где-то рядом.

— Значит, ты приехал сюда ради могилы своего деда?

— Нет, я приехал, сюда, что бы закончить начатое, моим дедом дело. И когда я закончу его, когда я очищу от скверны, эту землю, и близлежащие земли, я построю тут дом, и привезу сюда своего сына.

— У тебя есть сын?

— Да, Ганс, он родился три месяца назад. И я должен позаботиться о том, что бы он занял, достойное место на этой земле.

— Что ж, это благородная идея, давай выпьем за неё, надеюсь, наши дома будут стоять рядом.

— Нет. Завтра у меня сложная работа.

— Что за работа?

— С их стороны появился снайпер, он объявил охоту на меня, я должен его опередить.

— Тогда я выпью за твою удачу. Русский снайпер, хорош, только когда сквозь дырку в его голове, можно увидеть, свою мечту.

Клеменс лёг на кровать, пружины скрипнули под ним, веки сошлись, пропуская тусклый свет, мерцавшей в табачном дыму лампы. — Этот русский снайпер, не так то, прост — думал Клеменс, прокручивая в голове прошедший день. — Где он может ждать меня завтра? На старом кладбище? У разрушенной церкви, или… или… чёрт знает, где ещё. Я должен выманить его. Мне понадобиться этот идиот, из ВСУ. Дам ему завтра винтовку, и положу его на самом видном месте, и тогда второй выстрел будет за мной. Веки потяжелели, и лампа погасла. Густая тьма окутала его. Она проникала всюду, пока, вдруг, откуда то изнутри, Клеменса, не стал литься странный свет, он выходил из груди, образуя, небольшое облако, облако, дрожало зеленоватым цветом, пока в нём не появилось лицо Ганса. Марта, жена Клеменса, прижимала Ганса к своей груди. Ганс надувая щёки, причмокивал, прижимаясь к груди Марты. Молоко брызгало, и лилось по счастливому лицу Ганса. Вдруг лицо Ганса и грудь Марты пропали, а на их месте, Клеменс увидел разрушенную церковь, черты её стали угрожающи, меняться, пока, наконец, церковь не превратилась в русского снайпера. Клеменс почувствовал под пальцем упругость спускового крючка. — Спокойно — услышал Клеменс свой голос — первый выстрел всегда за покойником. Второй за победителем. Нет! К чёрту! — Крикнул Клеменс. — Там Марта, с Гансом. — Церковь застыла, в прицеле Клеменса, Клеменс набрал в лёгкие воздуха, и замер, курок, утонул, под пальцем, винтовка вздрогнула, и из груди Марты, потекла кровь. Она залила Ганса, и он стал тонуть в ней.

Клеменс вскочил с кровати, тяжело дыша. В классе все спали. Пьяный ВСУшник, плакал, и звал во сне свою мать. Клеменс, снова лёг и закрыл глаза. Ветер прошелестел, листвой старого дуба. Жёлудь сорвался с ветки и полетел на землю. Он упал, на землю и пустил росток, скоро росток стал деревом, вдруг дерево стало сохнуть и превратилось в старика с распростёртыми объятиями. Старик стоял и смотрел на Клеменса, глазами маленького Ганса. Он был похож на тот железный крест, что хранился в бабушкиной шкатулке, как единственная память, оставшаяся от дедушки. — Дедушка — Сказал Клеменс — я нашёл тебя. — Дедушка, раскрыл свои руки для объятий, Клеменс обнял его, но подул ветер, и дедушка обратился в прах, разлетающийся, по земле.

Клеменс. Проснулся. На часах было четыре утра. Он встал и толкнул ВСУшника.

— Вставай.

— Куды?

— Возьму тебя с собой на охоту. Сделаю из тебя классного снайпера. Мне давно нужен был надёжный напарник.

ВСУшник встал, они собрались и вышли в предрассветную муть.

Клеменс шёл тихо, и ровно. ВСУшник дрожал от холода и похмелья. Он уже не был похож на вчерашнего, вояку, хмель сошёл с него, и теперь он больше смахивал, на бездомную, продрогшую скотину, которая медленно плетётся, не осознавая ещё, что её ведут на убой. Клеменсу, стало противно, он шёл молча, поодаль, стараясь не запачкаться об это подобие человека.

На место пришли ещё до рассвета. Клеменс определил лёжку ВСУшнику. — Здесь твоё место. Будешь контролировать дорогу к церкви. Бей каждого, кто появиться в зоне твоего выстрела. Я буду у церкви, удачной охоты — Клеменс, не пошёл к церкви, он занял позицию, с которой просматривалось всё пространство в районе церкви, кладбища и ВСУшника. — Клеменс, лёг и прикусил зубами, тонкий зелёный стебелёк, сок брызнул Клеменсу, на язык. — Чудная трава, — подумал Клеменс — эта земля стоит, того, что бы положить в неё тысячи, таких как этот ВСУшник, она от этого будет только плодородней. — Солнце медленно поднималось из-за горизонта, освещая обгорелые стены разрушенной церкви. Оно прошлось лучами, по серебряному кресту, накренившемуся от взрыва. Осветило спину ВСУшника, перебралось через овраг, И высветило на окраине старого кладбища, чёрный железный крест. — Где же ты — думал Клеменс, всматриваясь в обгорелые стены, церкви. Может быть, ты не пришёл? Нет, ты здесь, я чувствую тебя. Я знаю, что ты тут. Просто ты ждёшь, ждёшь, когда устану ждать я. Но у меня много терпения, я долго ждал этого часа. Я ждал его с сорок третьего года, и я знаю, что последний выстрел будет за мной.

Солнце поднялось над церковью и застыло, словно затаило дыхание пред выстрелом. Листья на деревьях потемнели, ВСУшника разморило, он лежал в густой траве, лениво отгоняя от себя жужжащую у носа муху. Вдруг, в тишине полуденного дня, звякнул колокольчик. ВСУшник отмахнулся от мухи и посмотрел на дорогу. Колокольчик снова звякнул, и на дорогу, из лесу, медленно вышла корова. Она остановилась, и оглянулась, потом качнулась, и снова, прозвенев колокольчиком, пошла по дороге. ВСУшник поймал её в прицел, и нажал на курок. Корова промычала и завалилась на бок. ВСУшник поднял большой палец над травой, но пуля, вылетевшая из-за обугленной стены церкви, уложила ВСУшниика в траву. — Вот он — вспыхнуло в сознании Клеменса. Он нажал на курок, винтовка вздрогнула, облако пыли поднялось над стеной церкви. — Есть! — Выдохнул Клеменс. Вдруг, с другой стороны, пуля ударила Клеменся в бок. Она ударила с такой силой, что его откинуло, и он скатился в овраг. — Двое! — Застонал Клеменс — oh mein gott. Их двое! Двое!

Клеменс лежал на дне оврага, в густой, сочной траве, а прямо над ним, в солнечных лучах сверкал чёрный железный крест. Клеменс смотрел на него, пока крест не превратился в дедушку. — Дедушка. — Прохрипел Клеменс, и пополз к нему. Он цеплялся за зелёные ростки, за коричневые корни, проступавшие из земли, Клеменс тянулся к стоящему на самом краю оврага, кресту, пока не добрался до него.

Чёрный, железный крест, с небольшой стальной табличкой

Лейтенант третьего стрелкового взвода

Эрих Майер 1922–1943 г.

Сознание Клеменса, вспыхнуло, и погрузилось во тьму.

Агония

Повелитель.

Верный слуга.

Супруга повелителя.

Военачальник.

Эскулап.

Начальник тайной канцелярии. — Человек без лица.

Правитель стоит у окна, своего дворца. Он стар. Внизу, в долине раскинулся огромный город, за окном ночь, но улицы города освещены, и заполнены народом. Правитель, не отрываясь от окна говорит.

Повелитель. Что там внизу? Почему они не спят. — Верный слуга, склоняя голову, отвечает.

Верный слуга. Они чувствуют слабость, мой повелитель.

Повелитель. Слабость?

Верный слуга. Да мой повелитель. Они думают, что сила не способна больше управлять миром.

Повелитель. Они так думают?

Верный слуга. Да мой повелитель.

Повелитель. И ты говоришь мне это в лицо, значит, ты тоже так думаешь?

Верный слуга. Нет, мой повелитель. Я всего лишь, продолжение ваших глаз и ушей. А разве глаза и уши могут лгать своему господину?

Повелитель. Могут. Если старость накрывает их своей пеленой.

Верный слуга. Тогда прикажите своим воинам, бросить глаза и уши стервятникам, пусть они послужат пищей, голодным птицам.

Повелитель. Я верю тебе, ты единственный кому я могу тут доверять. Говори, говори всё, что думает мой народ.

Верный слуга. О, великий правитель, люди больше не верят в твоё могущество. Они думают, что ты обманываешь их. Они не считают тебя больше бога избранным.

Повелитель. Много таких?

Верный слуга. Да, мой повелитель. Базары переполнены скверными слухами о тебе. Люди шепчутся всюду, где встречаются. А некоторые даже говорят это вслух, не боясь наказания.

Повелитель. А что говорят мои верные сторожевые псы?

Верный слуга. Среди них, тоже разброд и шатание. Они считают, что ты, не так силён как раньше. Они больше не чувствуют силу твоей десницы. Они начинают грызться между собой, пытаясь отхватить лакомый кусок.

Повелитель. Это результат продажности моих вассалов. Они забыли, кто их хозяин. Но я напомню, им это. Я смогу… — он замолчал, глядя на разноцветные огни внизу.

Верный слуга. Да мой повелитель.

Повелитель. Кто здесь? — Он стал осматриваться, словно не видит никого вокруг.

Верный слуга. Я мой повелитель, ваш верный слуга.

Повелитель. Хорошо. Скажи, остались ли ещё те, кто верит в моё могущество.

Верный слуга. Да, но их единицы.

Повелитель. Собери всех. — Даёт ему порошок. — Ночью, пусть добавят это в колодцы на площадях. А на базарах пустят слух, что боги разгневались на народ, и послали им своё наказание. Они будут умирать, до тех пор, пока снова не поклоняться своему правителю.

Верный слуга. Я сделаю, всё как вы сказали. — Принимает порошок.

Повелитель. Позови ко мне, начальника тайной канцелярии.

Верный слуга. Слушаюсь, мой повелитель. — Уходит.

Правитель, всматривается в огни города. В углу сидит старуха, и плетёт сеть.

Правитель. Я потратил на них всю свою жизнь. И что получаю, взамен, упрёки, ненависть, обвинения во всех смертных грехах. Они забыли, с чьей руки кормились, все эти годы. Кто наполнял их кошельки золотом, а их гаремы наложницами. Кто приводил, для них рабов, с чужеземных стран. Кто являлся основой миропорядка, благодаря которому росло их благосостояние. Кто? — Он смотрит на старуху. — Старуха качает головой. — Никто не смеет так обращаться со своим повелителем. Я накажу их. Я посею вражду между ними. Они будут рвать друг друга на куски, я…

Входит начальник тайной канцелярии.

Начальник тайной канцелярии. Разрешите, мой повелитель?

Правитель. Кто, здесь?

Начальник тайной канцелярии. — Повелитель всматривается в начальника тайной канцелярии.

Правитель. Где твоё лицо?

Начальник тайной канцелярии. Мне не положено иметь своё лицо.

Правитель. Говори, я слушаю тебя.

Начальник тайной канцелярии. Ваши вассалы, мой повелитель, считают, что вы не можете больше управлять страной. Некоторые поговаривают, о мятеже.

Повелитель. Тебе известны имена?

Начальник тайной канцелярии. Да, мой повелитель.

Повелитель. Список. — Ему подают список. Он смотрит. Потом отдаёт его назад. — Мне нужно, что бы они рвали друг друга на куски.

Начальник тайной канцелярии. Сегодня ночью, вырежут их женщин и детей, а улики будут говорить о вине и тех и других.

Повелитель. Прекрасно. Сделай всё как сказал, и моя милость не обойдёт тебя стороной.

Начальник тайной канцелярии уходит. Повелитель поворачивается к старухе. Сеть, которую она плетёт становиться больше.

Повелитель. Я должен наказать их, они забыли кто их повелитель. — Старуха молчит. — Или ты считаешь иначе? Если так, убирайся, а не то я прикажу выпустить твои кишки, и украсить ими, городскую площадь. — Старуха смотрит на повелителя, и плетёт сеть.

Входит супруга повелителя.

Супруга. Что ты кричишь? Что случилось? Ты не здоров?

Повелитель. И ты туда же, я прекрасно себя чувствую. Я полон сил, и энергии. Я готов весь мир, бросить к своим ногам.

Супруга. Ты вечно на коне, тебя никому ещё не удавалось выбить из седла. Однако, уже, время пить наше лекарство.

Повелитель. К чёрту лекарство, оно мне больше не нужно. Отдай его старой перечнице. — Указывает на старуху.

Супруга. Кому?

Повелитель. Старухе, вон она в углу. — Она смотрит в пустой угол.

Супруга. Хорошо, мой повелитель. Я сделаю, как вы сказали. — Идёт в угол и оставляет там лекарство. — Позвольте пригласить вашего доктора, он давно уже ждёт аудиенции.

Повелитель. Он надоел, со своими микстурами. Всё, что он может, это набивать свои карманы моим золотом. Вот возьму, и прикажу залить в его глотку, всё то золото, что он заработал, на мне, за последние десять лет.

Супруга. Дорогой, если ты так щедро будешь платить эскулапам, то в нашем государстве очень скоро не останется ни одного лекаря.

Повелитель. Мне не нужны больше эти шарлатаны. Я великий правитель, а великие правители, не подвержены никаким заболеваниям.

Супруга. Да, мой король, и всё-таки, позволь, ему войти, его беседа позабавит тебя, отвлечёт от тяжёлых мыслей.

Повелитель. Хорошо. Пусть войдёт, но если мне с ним станет скучно, я щедро заплачу ему за этот визит.

Супруга уходит. Входит эскулап.

Эскулап. Да здравствует мой повелитель. — Кланяется.

Повелитель. Твой повелитель всегда здравствует. И не нуждается в твоих услугах.

Эскулап. Я счастлив, что мой повелитель не нуждается в моих услугах.

Повелитель. Не лги мне, ты не любишь здоровых людей. Они лишают тебя денег. И если в мире не будет болезней, ты умрёшь от голода.

Эскулап. Мир не останется без недугов, мой повелитель, поскольку сам мир является недугом. Но в случае с моим повелителем, я готов умереть от голода, только бы вы всегда здравствовали.

Повелитель. Какая тонкая лесть. Хорошо. Попробуй исцелить её? — Показывает на старуху. Лекарь смотрит в пустой угол.

Эскулап. Простите, я плохо вижу в темноте, кого мне нужно там исцелить?

Повелитель. Старуху, она сидит в углу. Подойди поближе. — Подходит.

Эскулап. Да, действительно, старуха… и, по всей видимости, очень стара.

Повелитель. Думаю, она намного старше этого мира.

Эскулап. Простите. — Обращается к старухе. — Разрешите вас осмотреть. — Осматривает старуху, потом возвращается к повелителю. — Увы, мой повелитель, её болезнь не поддаётся лечению.

Повелитель. Что это за болезнь.

Эскулап. Старость, мой повелитель.

Повелитель. Старость. Ненавижу, старость. Убирайся, я не хочу тебя больше видеть.

Эскулап уходит. Повелитель смотрит на город, в городе начинаются пожары, дома вспыхивают один за другим. Толпы людей спасаются бегством, но их настигают всадники в чёрном, и поражают саблями.

Входит военачальник.

Военачальник. Мой повелитель. В городе резня. Ваши вассалы сцепились друг с другом, если не остановить их сейчас, они все погибнут.

Повелитель. Окружите город, и не дайте никому вмешаться в эту резню.

Военачальник. Это всё, что мой повелитель велит мне исполнить?

Повелитель. Да. — Военачальник уходит. — Постой, зажгите, побольше зданий, пусть осветят город как днём, я хочу видеть всё своими глазами.

Военачальник. Да будет так, мой повелитель. — Уходит.

Повелитель. Вот так. — К старухе. — Теперь нам будет хорошо видно как мятежники, рвут друг другу глотки. — Старуха молчит. — Я знаю. Что ты думаешь, обо всём этом, но это мой долг. Долг правителя. Эти люди, там внизу, слишком алчны, что бы понять, насколько хрупок порядок, установленный, нашими предками. Их интересует только нажива, и за неё они готовы всё разрушить.

Если не привести их в чувства, не показать, в чьей руке, находятся их жизни, они растопчут всё, на чём держится наш мир.

Да в таком деле не обойтись без крови. Но кровопускание, как говорит мой эскулап, вынужденная мера. Благодаря ей организм очиститься от всего наносного, и задышит полной, и здоровой грудью. — Старуха смотрит на повелителя, и продолжает плести сеть. Город пылает сильнее. — К утру, всё будет кончено.

Повелитель смотрит на город. Входит его супруга, эскулап, верный слуга, военачальник, и начальник тайной канцелярии. Шепчутся.

Эскулап. В городе бушует неизвестная болезнь. Люди мрут как насекомые. Она не щадит ни чернь, ни господ, перед ней все едины.

Супруга. Неужели мы все обречены?

Эскулап. Боюсь, что так.

Супруга. И даже я?

Эскулап. Все.

Военачальник. Вассалы убивают друг друга на улицах города. А он — показывает на повелителя — приказал не вмешиваться в бойню.

Супруга. Всё рушится, складывается как карточный дом, а он, стоит и смотрит в окно. Почему, почему он ничего не предпринимает?! Быть может вы — обращается к начальнику тайной канцелярии — прольёте свет?

Начальник тайной канцелярии. Таков приказ.

Супруга. Таков приказ?! И это всё?

Начальник тайной канцелярии. Я большего сказать вам не могу.

Супруга. — К верному слуге. — А вы, вы знаете его так близко, как даже я не смею подходить. Он другом называл вас…

Военачальник. Если только дружба, ему известна…

Верный слуга. Он напуган.

Все. Напуган?!

Верный слуга. Как дерево отжившее свой срок, теряет силу, истощая ветви, так он один стоит в пустыни, и чувствует корнями, как жизнь водой, уходит вглубь земли. Не оставляя влаги для него. И все вокруг теряют страх свой перед ним. От лесоруба, с острым топором, до мелкого ничтожного термита, что норовит, сточить его упрямый ствол. Он защищается, неся погибель миру, он жизнь свою пытается продлить.

Супруга. Продлить…

Верный слуга. Он дал мне порошок, что смерть несёт через болезни, его я высыпал в колодцы. Вода отравлена, и там и тут, земля сосудами своими, отраву разогнала по земле. Мы все обречены.

Супруга. Не верю я тебе. То боги наказали безрассудных, а праведные выживут, и будут царствовать, вовеки.

Эскулап. Нам, нужно, что-то делать, он безумен, он с ведьмой говорит, в своём воображении. — Смотрят на повелителя. Он разговаривает с пустым местом.

Военачальник. Пусть ласка женская послужит нам на благо. — К супруге. — Вы женщина, и верная жена, своею лаской, нежным словом вернуть его вы сможете, всегда. Он вас послушает, размякнет, и даст приказ нам, кровь остановить.

Супруга. Что ж я попробую, когда-то я сумела увлечь его в расставленные сети, и продержать в них, много долгих лет.

Идёт к повелителю. Остальные скрываются в темноте.

Она двигается как кошка. Говорит, растягивая слова.

Супруга повелителя. Мой повелитель, слышишь, бьётся сердце, наполненное нежностью, моей. Горит огонь внутри неутолённый, и ищет ласк твоих мой гибкий стан.

Повелитель. Что может течь в лозе, давно отцветшей, на ней нет листьев, ягоды иссохли, нет сока в них, нет боле ничего, что к сладости любви взывать способно. К чему сухие стебли льнут к скале, в ней влаги нет, в ней лишь холодный камень, незнающий ни ласки не любви.

Супруга. Но так ли это?

Повелитель. Так, не сомневайся, и ласки свои брось, продрогшей осени они не украшают, одежды пёстрые осыпались давно. Лишь серый дождь унылый за окном, удел твой, до зимы, крепись.

Супруга. А если сердцу хочется любви.

Повелитель. То похоть, не любовь тебя тревожит, и если не уймёшься, то клянусь, клеймом железным выжгу я её. — Супруга уходит.

Супруга. Всё слышали, прогнили мои сети, теперь и пескаря со дна не зачерпнуть. — Уходит. И бросается со стены замка, в ров.

Военачальник. Я сам пойду к нему, я всё скажу как есть. — Идёт к повелителю. — Мой повелитель, осмелюсь доложить, что страшная зараза, косит твоих солдат. Ещё немного, от армии твоей не будет и следа.

Повелитель. Солдат, на то солдат, что б честно умереть. И ты иди, и выполни приказ, не то тебя как дезертира вздёрну, на собственных кишках, под барабанный бой.

Военачальник. Да будет так, я выполню приказ. — Уходит.

Эскулап. Желчный старик. Что ж я пойду, общаться с сумасшедшим, умею я, и дело поверну, как только с ним поговорю. — Идёт к повелителю. — Мой повелитель…

Повелитель. Разве звал тебя я?

Эскулап. Я врач ваш, долг мой перед вашим здоровьем, быть вечно на чеку, вся жизнь моя настроена на это.

Повелитель. Похвально рвение такое, награды царской требует оно. Стража. — Зовёт стражу, входит стража. — Возьмите лекаря сего, расплавьте золота по боле, наполните его, до подбородка. — Стража уводит эскулапа, за дверью слышны крики.

Верный слуга. Пойду к нему, ведь он совсем один. — Идёт к повелителю. — Мой повелитель.

Повелитель. — Кто там?

Верный слуга. Ваш верный раб.

Повелитель. Ты сделал, всё как я просил тебя?

Верный слуга. Я сделал всё, как надо.

Повелитель. Что думаешь, об этом. — Показывает на пылающий город.

Верный слуга. Мне жаль вас, мой король. Вам страшно умирать, агонию свою, продлить пытаетесь смертями.

Повелитель. Ты никогда не лжёшь, и в том твоё несчастье. — Вынимает нож, и вонзает его в верного слугу. — Не страшен, тот, кто лжёт, а страшен, тот, кто говорит вам правду.

Начальник тайной канцелярии. Что ж мой черёд, я знаю, что сказать, недаром я начальник тайной канцелярии. — К Повелителю. — Мой повелитель.

Повелитель. Где твоё лицо?

Начальник тайной канцелярии. Мне не положено по службе, иметь лицо.

Повелитель. Что ж, говори. Я слушаю тебя.

Начальник тайной канцелярии. Я выполнил приказ. Город, горит, мятежники мертвы. А вам я, вот, принёс воды с колодца. Выпейте её.

Повелитель. С базарной площади?

Начальник тайной канцелярии. Оттуда.

Повелитель. Стража.

Начальник тайной канцелярии. Нет больше никого. Есть только вы, и я. И славная вода. — Достаёт нож. — Я помогу, вам страх преодолеть, и получу в награду, лицо, и царство.

Повелитель пятится задом к углу. Старуха встаёт и накидывает на него сеть. Повелитель хватается за сердце и падает замертво.

Трава

Дорога свернула к оврагу, прошла вдоль клеверного поля, и пропала в густой зелёной траве.

— Дальше дороги нет. — Сказал Андрей, вылезая из машины.

— И что теперь делать? — Спросила Лара глядя на бесконечное море зелёной травы.

— Не знаю. Заночуем здесь. На обратную дорогу нам всё равно не хватит горючки. А завтра попробуем разобраться. Может появиться сеть. — Он посмотрел на телефон.

— А если нет?

— На этот случай у нас есть карта. — Сказал Андрей, разворачивая, исчерченный лоскут бумаги. — Вот только дорога, которая есть на карте, отсутствует на земле.

— А мы не можем поехать по полю?

— Куда? Ты, где ни-будь, видишь его конец?

— Нет.

— Вот и я о том же, такое ощущение, что оно бесконечно.

— Оно словно бескрайней океан. Разве бывают такие поля?

— Чего только не бывает.

— У меня странное предчувствие, — сказала Лара, вглядываясь в тёмно-зелёный океан. — А если мир технологий, с его, пространством, заполненным пластиком и железобетоном, тут заканчивается?

— Придержи свою фантазию.

— Нет, правда, смотри. Вот тут дорога есть, а здесь уже нет. Как обрезали.

— Ерунда. — Сказал Андрей и бросил на траву два спальника — Разворачивай.

— Сколько мы с тобой, уже, вместе?

— Семь или восемь лет, а что?

— Ничего. Девять лет, и за девять лет я настолько тебе надоела, что ты перестал меня слышать.

— Я слышу тебя, просто сейчас я готовлю наш ночлег, и мне не до твоих рассуждений.

— Да, тебе всегда было не до моих рассуждений.

— Только не начинай.

— Хорошо, я не буду. — Она расстелила спальники и отвернулась от него.

— Если завтра не найдём дорогу, то… — Он посмотрел на Лару. — Ты слышишь меня?

— Слышу.

— Не похоже.

— На что?

— На то, что ты вообще слушаешь, что я говорю.

— Ты сказал: «Если завтра не найдём дорогу, то…»

— И что ты думаешь по этому поводу?

— Ничего.

— Тебе наплевать?

— Нет.

— Тогда почему ты так реагируешь?

— Как?

— Безразлично.

— А что я должна, выразить бурную эмоцию, по этому поводу?

— Нет, но…

— Я реагирую, так как реагирую, если тебе не нравиться, то… Она замолчала и посмотрела на траву.

— Что, то?

— Ничего. — Она погладила траву рукой. — Странная трава.

— В смысле?

— Когда мы только подъехали, она была далеко от автомобиля.

— А теперь?

— Теперь она прямо у колёс. — Андрей посмотрел на траву, и автомобиль.

— Нет, тебе просто показалось. Трава не может так быстро расти.

— Не может, а эта растёт.

— Опять ты со своими фантазиями.

— Может быть и с фантазиями. В любом случае, это лучше чем, твёрдая уверенность в том, о чём не имеешь ни малейшего представления.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего.

— Намекаешь на то, что я ни в чём не разбираюсь?

— Давай спать.

— Нет, уж, начала разговор, давай его закончим.

— Я его уже закончила.

— Ты закончила, где тебе удобно, а я хочу закончить там, где он должен закончиться.

— А где он должен закончиться?

— Не знаю, но не здесь.

— Я хочу спать.

— Удобный повод закончить разговор. — Лара молчит. — Хорошо, давай спать.

Какое то время лежат молча. Потом Лара заговаривает.

— Всё-таки странная трава. Такое ощущение, будто она двигается.

— Это ветерок, колышет её.

— Нет никакого ветерка, тишина стоит.

— Значит это трава, тянет свои страшные щупальца, к нашим сердцам.

— Давай уедем отсюда.

— Куда?

— Вернёмся назад.

— У нас нет бензина на обратную дорогу.

— Тогда будем ехать, пока не кончится бензин, а там разберёмся.

— Давай спать, а то с твоими страхами, я завтра буду как сомнамбула.

— Я не могу спать.

— Иди ко мне. — Она подвигается к нему, он обнимает её, и они засыпают.

На небе появляется луна. Она освещает спящих людей, жёлтым, бледноватым светом. Трава качается и тянет свои ростки, к холодным, лунным лучам.

Зелёные стебельки устремляются к спящим. Они опутывают, их, проникают в нос, рот, заполняют тела, разрастаясь внутри, проникают в голову, превращая их в растения.

Хватаясь за ускользающее сознание, Лара, пытается освободиться от упругих стеблей. Она рвётся, из зелёного плена, но стебли крепко стягивают её тело. Тогда Лара начинает кричать. Андрей бьёт её по щекам, она просыпается, сбрасывая с себя траву.

— Что с тобой? — Андрей смотрит на Лару. — Плохой сон?

Лара приходит в себя, молочное небо разливается над пробуждающейся степью. Тонкие стебли травы, тихо качаются на свежем, утреннем, ветерке. — Всё в порядке? Проснулась?

— Да. Дурной сон.

— Ты меня напугала.

— Который теперь час?

— Шестой.

— Холодно.

— Выйдет солнце будет жарко.

— У нас осталось кофе?

— Сейчас принесу термос. — Андрей встаёт и идёт к автомобилю. — Что за чёрт?

— Что случилось?

— Трава, она повсюду. — Лара встаёт и смотрит вокруг.

— А где дорога?

— Её нет.

— Как нет?!

— Так, нет.

— И что теперь делать?

— Не знаю. — Смотрит телефон. — Сети тоже нет.

— Мы погибнем?

— Нет! Собирай спальники, поедем по полю.

— Куда?

— Туда. Или туда, какая теперь разница.

Они собрались, двигатель застрекотал, машина задрожала мелкой дрожью, и покатилась по кочкам, притаившимися, под зелёным ковром.

Я хочу думать

Жёлтые колосья, качались на ветру. Они словно золотые волны, бежали по полю и разбивались, о чёрную вспаханную землю.

— Добрый урожай. — Сказал Старик, освобождая зёрна от шелухи, и кладя их себе в рот. — Добрый, очень добрый урожай.

— Сколько здесь? — Спросил мальчишка.

— Много.

— Они всё заберут?

— Всё.

— Зачем им столько?

— Они делают из него, топливо, для своих машин.

— А зачем им машины?

— Что бы делать оружие, много оружия.

— Зачем им много оружия?

— Что бы убивать.

— Они любят убивать?

— Они живут ради того, что бы убивать.

— Они всех убивают?

— Всех, кто не может больше обслуживать их машины.

— А тебя, тебя тоже убьют?

— Да, когда я не смогу больше растить зерно, для их машин.

— А меня?

— Пока ты будешь растить зерно, для их машин, тебя не тронут.

— А потом?

— Думай о том, что бы растить зерно, как можно дольше.

— Но я не хочу думать об этом. Я хочу думать о том, как лишить их машины топлива.

— Выбрось это из головы, не то…

— Не то, что?

— Лучше тебе об этом не думать.

— Я хочу думать.

— Ты ещё молод, и не ценишь жизнь.

— Что такое жизнь?

— Жизнь, это бесценный дар. Дар, который нужно беречь.

— Как?

— Растить зерно как можно дольше.

— Я не хочу.

— Ложись спать, хватит молоть ерунду.

Старик уснул. Ночью его разбудил жар и треск, идущий от поля. Старик открыл глаза. Всё поле полыхало огнём. Мальчишки рядом не было.

* * *

Словно семена растения, людей разносило по вселенной, в блестящих металлических коконах. Одни из них падали на мёртвые камни астероидов, и разрушались там. Другие превращались в вечные спутники, а некоторые добирались до планеты пригодной для человеческого существования.

Тогда коконы раскрывались, и люди выходили из них. Первое время им было страшно, и грустно на новой планете. Но вскоре потребность, в обустройстве отвлекала их от тоски. И тогда жизнь закипала, вокруг.

Сколько их высадилось на эту планету, никто не знал. Коконы разбросало по всей планете. И связи между ними не было. Один из коконов упал на каменистое плато. Люк открылся. И оттуда вышли люди. Они с тоской смотрели на безжизненное плато, и задавали только один вопрос — Что теперь с нами будет?

Ночь они провели, у кокона, а утром когда плато осветили утренние лучи, люди увидели, что плато представляет собой высокую отвесную скалу, одиноко торчащую, среди множества других таких же скал, находящихся далеко друг от друга. Внизу, тянулись тонкие нити рек, зелёные луга, и леса. Всё это благолепие было не досягаемо для людей.

— Мы здесь как боги на олимпе — грустно сказал пожилой мужчина и бросил вниз камень. Камень понёсся птицей сложившей крылья, и исчез в облаках.

— На какое то время нам хватит воды и еды — сказал другой мужчина — а потом… — он не договорил.

— Потом, мы умрём? — Спросил молодой парень.

— Потом, что ни будь, образуется — ответил пожилой мужчина

— Что образуется?! — Сказал мужчина. — Приди в себя!

— Мы не разбились, а это, что-то да значит. — Ответил пожилой мужчина.

— Это значит, что мы умрём мучительной смертью. — Сказал другой мужчина.

— Не говори глупостей. — Ответил пожилой мужчина.

— Прекратите этот глупый спор. Просто скажите мне, мы не умрём? — Спросила женщина с ребёнком. — Вы, мужчины, вы должны сказать мне, что мы будем жить.

— Будем, но не долго. — Ответил мужчина.

— Этот ответ меня не устраивает. Мне нужно знать наверняка.

— Займись завтраком, накорми ребёнка, и не думай о смерти. — Сказал пожилой мужчина.

— Зачем ты врёшь ей? Лучше горькая, правда, чем сладкая ложь. — Сказал другой мужчина.

— А какой правде и лжи ты говоришь? Правда в том, что её ребёнок голоден, и она должна позаботиться о его завтраке. Лож, то, что мы скоро умрём. Ведь никто из нас не знает, день и час нашей смерти. А потому, давайте займёмся делом. Посмотрим, что у нас есть. Осмотрите капсулу, я хочу знать, что мы можем сделать. — Сказал пожилой мужчина.

— Парашют капсулы почти целый. — Отозвался молодой человек. — Я могу соорудить из него нечто вроде летающего крыла. На земле я занимался этим.

— Прекрасно. Делай то, что считаешь нужным. Мы все в твоём распоряжении.

К вечеру крыло было готово.

— Утром молодой человек спустил их всех вниз.

Выбор

Вывеска над входом в бар.

Это место предназначено, только для людей.

Вход инопланетянам, воспрещён!

Бар был наполнен людьми. В основной своей массе это были мужчины, местные фермеры, городские служащие, и рабочие. Все они были вооружены, металлическими прутами. У некоторых было огнестрельное оружие.

Разгорячённые алкоголем, они жарко спорили. Атмосфера была, накалена и пропитана ненавистью. Слово взял Той бывший полицейский, крупный мужчина, с бородой и винтовкой. Он подошёл к стойке, и, повернувшись к людям, поднял руку. Гул смолк.

— Я буду говорить. — Сказал Той, и окинул взглядом публику. — Вы все меня хорошо знаете. — В зале одобрительно загудели. — И не дадите соврать. А если я совру вам, пусть любой из вас тут же спустит курок. — Зал снова одобрительно загудел.

Все мы хорошо знаем, что с тех пор как в нашем округе, появился инопланетный анклав, этот рассадник преступности, не излечимых заболеваний и прочей мерзости. Мы перестали спокойно спать по ночам. Мы боимся отпускать наших детей на улицу. Чуть ли не каждый месяц, в отношении наших с вами братьев и сестёр совершаются страшные преступления. И сегодня случилось одно из них. Четверо из наших братьев, были зверски убиты. Мы все с вами знаем, кто это сделал. — Знаем. — Загудела толпа. — И потому я обращаюсь к вам. Братья, настало время покончить с этим. — Разве полиция не занимается этим? — Спросили из толпы.

— Занимается, но что это даст? Они арестуют одного двоих. А завтра на их место придут другие, и мы снова начнём терять своих близких. Я считаю, что пора положить этому конец. — Пора. — Согласилась толпа. — Но как?

— Мы должны ударить по их семени. Женщины и дети станут нашей законной целью. Мы войдём в анклав, пока их мужчины заняты на работах, и вырежем всех женщин и детей, а так же тех, кто окажет сопротивление. Мы пробьём брешь в их самопроизводстве. Остальное дело времени.

Полиция не может этого сделать, но мы граждане своего округа, можем положить этому конец. И так, кто со мной — он передёрнул затвор на своей винтовке — поднимите своё оружие. — Лес винтовок и железных прутьев вырос вокруг него. — А ты учитель — он обратился к человеку в очках — почему не поднял оружие?

— У меня его нет.

— Пошли с нами, я дам тебе винтовку.

— Нет.

— Почему?

— Я не считаю женщин и детей, виновными в совершённых преступлениях.

— Ты хочешь сказать, что я лгу?!

— Нет.

— Я вот этими руками, собирал по частям семью Рода, разорванную в клочки, инопланетными выродками, а ты не считаешь их виновными?!

— Я не считаю виновными женщин и детей.

— Я понимаю, что ты работаешь в анклаве, и учишь их выблюдков. Но не стоит обманываться на их счёт. Сегодня, они слушают твои нравоучения, а завтра вырежут твоё сердце, и зажарят на огне, поверь мне, это так и будет.

— Это так будет, только если мы, не перестанем сами уничтожать их. Мы загнали их в резервацию, и делаем всё, что бы их жизнь была невыносимой.

— По-твоему, это моя вина в том, что они сделали с семьёй Рода?!

— Нет, Той, я не виню в этом тебя. Я просто хочу обратить ваше внимание на нашу историю. Если вы найдёте в себе смелость, и загляните в наше прошлое, то вы увидите там много того, что перевернёт ваше сознание.

— Что ты хочешь нам рассказать? То как они прибыли на нашу планету и попросили убежища? Мы благосклонно приняли их, а они расплодились и стали расползаться? Захватывая наши территории?

— Нет, Той, я хочу рассказать, как мы загнали их в пустыню, огородили высоким забором, и стали ждать пока они не умрут там, от нищеты, в которую мы их завели.

— По-твоему, это мы виноваты в том, что они живут как животные?!

— Если кто ни будь, Той, огородит твой дом высоким забором, и не позволит тебе выходить за его пределы, то, как ты думаешь во что превратиться жизнь твоей семьи, через пару месяцев, я уже не говорю о годах.

— Сдаётся мне, что кто-то тут, хочет гибели нашего народа, ради спасения горстки инопланетных выродков.

— Я хочу лишь справедливого отношения к ним.

— Самое справедливое отношение, которого они заслуживают, это полное и безоговорочное уничтожение, их мерзкого семени. И кто не с нами, то против нас.

Выбирай. И клянусь своим домом, что если ты останешься с ними, я сам пушу тебе пулю в лоб.

Настала тишина. Той ждал, а вместе с ним, ждали три десятка, захмелевших от его речи мужчин.

— Хорошо — сказал учитель — я пойду с вами.

— Я рад, что ты сделал правильный выбор. Пойдёшь со мной, я буду приглядывать за тобой.

Небо над анклавом покрылось чёрным дымом. Выстрелы, и лязг металла смешались с криками. Реки крови потекли от каждого дома. Когда обезумевшая, толпа вошла в инопланетный анклав.

Иди за мной — крикнул Той учителю и выбил ногой дверь. Он вошёл в дом, и начал стрелять, в каждого кто попадался на его пути.

В одной из комнат, Той, увидел прячущийся, за кроватью, фиолетовый комок.

— Вот, он, инопланетный выблюдок — крикнул Той и бросил ребёнка к ногам учителя.

Перепуганный малыш, узнал учителя, и обнял его за ноги.

— Давай его сюда, я вышибу ему мозги.

— Постой, позволь сделать это мне.

— Что, вошёл во вкус? Пролитая кровь пьянит, похлеще виски. Держи. — Той бросил винтовку учителю. — Давай, учитель, возвращайся к своим.

Учитель щёлкнул затвором, и выстрелил, в Тоя. Той охнул и повалился на пол. Учитель подхватил малыша, и бросился бежать.

Анклав полыхал огнём.

Жребий

— Вечер был чудным — диктовал записной книжке Винт

— Какого чёрта, ты несёшь эту чушь. — Выругался Бос, вглядываясь в небольшой экран на своём рукаве.

— Вечер был чудным, несмотря на скверный характер Боса точка. — Закончил Винт. — Когда ни-будь, люди прочтут эту чушь, и поставят мне памятник.

— Памятник глупости, если только они вообще, когда ни-будь прочтут твою чушь.

— Ты злишься от растерянности.

— А ты чудишь от глупости.

— Всё равно я люблю тебя.

— А я тебя ненавижу. Ненавижу, с того самого момента как согласился лететь с тобой на эту планету.

— Всё-таки она удивительна, согласись со мной.

— Мне больше по душе старушка земля, а тут ничего нет, она словно огромный отполированный, бильярдный шар. Стоило лететь, чёрт знает куда, что бы оказаться на бильярдном шаре.

— Я бы согласился лететь ещё дальше, если бы мне сказали, что меня ждёт такая чудесная планета, а зачем ты согласился лететь сюда?

— Деньги, никогда бы, не оторвал свою задницу от земли, если б не круглая сумма, что мне предложили за этот полёт. — Он посмотрел на небо. — Плакали теперь мои денежки. Одно успокаивает, когда я буду подыхать на этой планете, я буду знать, что подыхаю миллионером.

— Я никогда не поверю, что ты полетел сюда, только, из-за денег.

— Это потому, что ты чудик, я не говорю, идиот, только потому, что ни хочу злить тебя. Впрочем, назови я тебя идиотом, ты бы всё равно, не разозлился.

— Да, в лучшем случае меня бы это позабавило, в худшем я бы взгрустнул, но ненадолго.

Бос всмотрелся в экран.

— Есть сигнал.

— Что там? — Спросил Винт.

— Спасательная капсула б-332.

— 332? Но ведь она одноместная.

— Что делать, она единственная уцелела после взрыва. Она будет тут через полчаса.

— Полчаса. А потом, один из нас, улетит на землю, а другой должен будет остаться тут навсегда.

— Да, Боливар не вынесет двоих. — Бос посмотрел на Винта и сжал рукоятку пистолета в своём кармане.

Они замолчали. Звёзды чужой галактики холодно мерцали над ними.

— Только теперь — снова начал диктовать Винт — я ощутил ту пропасть, что пролегла между нами, и землёй. Только теперь…

— Заткнись! Надоел.

— Хорошо, не злись.

— Я не злюсь, просто мне надоело слушать весь этот бред.

— Как скажешь, но мне нужно закончить свою мысль.

— Твои мысли, просто, чёртово дерьмо.

— Я отойду подальше, что бы, не раздражать тебя.

— Только не надо тыкать в меня своим великодушием — Винт, молча отходит от Боса — можешь не возвращаться сюда.

— Если я не вернусь, тебе будет одиноко.

Бос не ответил, он пнул ногой круглый камень, и выругался. — Чёрт меня понёс на эту планету. Да ещё с таким идиотом как, Винт. Ей богу, лучше б я остался дома, и узнал бы о пропавшей экспедиции из новостей. Так нет, же эта поганая жажда наживы, схватила меня за горло, вытянула из тёплого кресла, и закинула, на эту трижды проклятую планету.

— Эта поганая, жажда наживы, вынула тебя из кокона, и подарила тебе крылья.

— Какие крылья!? Она обрекла меня на мучительную смерть на голых, как задница мёртвой шлюхи, камнях. Но я не сдамся просто так, я вцеплюсь смерти, в самую глотку, я вырву её глаз, выбью зубы, и переломаю конечности, прежде чем она, одолеет меня.

— Мне всегда нравилась твоя жажда жизни. Она не позволяет мне падать духом, даже в самых безвыходных ситуациях.

— Что ты можешь понимать в жажде к жизни? Ты живёшь иллюзиями. Ты не способен адекватно оценить обстановку. Я до сих пор не понимаю, зачем со мной отправили такого идиота как ты. И почему я, всё время, должен нянчиться с тобой?!

— Не волнуйся, Бос, я уже сам хожу на горшок, и мне не нужно подвязывать салфетку во время обеда.

— Да?! А покидая гибнущий корабль, ты догадался захватить с собой оружие? — Бос, снова сжал рукоятку пистолета в своём кармане.

— Нет, мне нужно было успеть заскочить в лабораторию.

— В лабораторию?! Зачем?

— Вот — Винт, полез в карман.

— Руки! — Сказал Бос, и направил дуло пистолета, на Винта.

— Это просто пакет. — Винт медленно достал из кармана маленький пакет.

— Что это за дрянь?

— Рlanta celeriter crescens — быстро развивающееся растение. Мы вывили его специально для освоения новых планет. Оно способно — Винт высыпал на ладонь десятка два маленьких семян — дать росток, и вырасти до поры цветения за двадцать четыре часа. Притом, даже на камнях. Только представь себе, во что превратиться эта планета, через несколько месяцев. А что здесь будет, когда сюда прилетит следующая экспедиция?! — Винт аккуратно разложил семена в каменистые трещины планеты, и полил их из фляги. — Их достаточно, просто полить, и они начинают пробуждаться к жизни. А знаешь, почему это происходит? Потому, что когда умирает тело зерна, освобождается его дух, и рождает новую жизнь. И этот процесс бесконечен. Вот возьми, это семя, я хочу, что бы ты сам дал ему жизнь.

— К чёрту, твои семена — Бос, толкнул руку Винта, и семя упало на холодный камень — сейчас прилетит капсула, и я уберусь отсюда, навсегда. А ты можешь оставаться тут и сажать свои растения сколько угодно.

Над головой вспыхнул свет, и капсула медленно опустилась рядом с людьми.

— Послушай меня — Винт двинулся к босу.

— Стоять! Или я пристрелю тебя.

— Я понимаю, что тебе страшно. И что тебе, во что бы то ни стало, хочется выжить, и я не препятствую тебе. Напротив, я хочу, что бы ты выжил. Я хочу, что бы ты добрался до земли. Я прошу тебя только об одном, доставь на землю мою записную книжку — он снял с руки браслет — здесь записи, наблюдения, мои научные изыскания, и немного литературных упражнений. Я понимаю, что они тебя раздражают, но доставь их на землю, считай это моей последней просьбой. — Винт протянул браслет. Бос взял его.

— А если я выброшу его?

— Нет, ты не сделаешь этого. Ты не такой плохой, каким хочешь казаться. Просто сейчас тебе страшно, и хочется выжить любой ценой. Но потом, когда ты окажешься в безопасности, ты по-другому оценишь то, что произошло с тобой. И кто знает, может быть тебе тогда будет страшнее, чем теперь.

— Я ничего не боюсь. Понял! — Бос ударил кулаком по обшивки капсулы, и сел на камень. — Хочешь заманить меня, в капкан совести, выбраться из которого я уже никогда не смогу. Нет. — Бос покачал головой. — Я не хочу заливать ромом свою совесть, так, что полезай ка ты в капсулу, а я останусь тут.

— Нет, Бос, там тебя ждут твои честно заработанные деньги, а всё моё находиться здесь, потому лети ты, а я останусь.

— В таком случае, пусть жребий решит, кто из нас заберётся в эту капсулу, и отправиться на землю. — Бос достал две зубочистки — Кому достанется короткая, тот и летит домой. Так будет справедливо.

— Идёт. — Винт, взялся за одну из зубочисток и потянул её на себя. — Короткая.

— Это судьба. — Сказал Бос, и спрятал свою зубочистку в карман. — Полезай в капсулу, и не забудь свою записную книжку. — Бос посадил его в капсулу, сунул ему записную книжку, и закрыл люк. — Капсула плавно оторвалась от поверхности планеты, и стремительно ушла в небо. Скоро она затерялась среди звёзд. Бос, поднял обронённое Винтом зерно, положил его в расщелину, полил водой, и стал ждать. Зерно набухло, вздрогнуло, точно проснулось ото сна, и пустило росток. Росток распрямился и потянулся ввысь. Бос огляделся, десятки ростков вокруг него тянули свои стебельки к небу.

— Винт — закричал в небо, Бос — они растут! Чёрт бы, тебя побрал. Растут. — Бос, достал из кармана свою зубочистку, она была тоже короткая. Бос, бросил её и рассмеялся. Он смеялся, и смех его поднимался всё выше и выше, пока не достиг звёзд.

Возвращение

Десятки космических кораблей стартовали, с земли, и направились, к недавно открытой, астрономами, планете. Эта планета, скрытая до недавнего времени, от людей, оказалась, по сведениям, посланных к ней исследовательских аппаратов, пригодна для жизни. Более того, она представляла собой, некогда обитаемую планету, с полуразрушенными городами, удивительными сооружениями, и прочей рукотворной инфраструктурой. Она напоминала огромный музей, свидетельствующий, о существовании на ней, когда то, великой цивилизации.

Планета требовала более детального изучения, но обстоятельства сложившиеся на земле к тому времени, были таковы, что тянуть с её исследованиями было нельзя. Война за ресурсы, шла уже несколько десятков лет. Земля, была разделена, на несколько, частей, каждая из которых принадлежала, одному из объединений, независимых государств. И каждая из них, угрожала другой, применить, самое разрушительное оружие во всей истории, человеческого развития.

И тогда было решено, отправить, на новую планету, группы людей, из каждого объединения, включающих в себя, специалистов во всех областях. Они должны были разделить планету, и её ресурсы, настолько же частей, сколько и на земле. Построить там новые колонии, и подготовить, планету для переселения на неё людей. На это время на земле было заключено перемирие.

И вот сотни специалистов, различных областей, разделённые борьбой за существования летят вместе, объединённые, общей идеей, идеей новой жизни. Нового пути для всего человечества.

После продолжительного полёта, их корабли сели на поверхность новой планеты. То, что открылось глазам исследователей, было грандиозно. Огромные города, заброшенные, и полуразрушенные, свидетельствовали о великой цивилизации, построивших их. Везде, куда только они не бросали взгляд, находились новые артефакты свидетельствующие, о высоком развитии исчезнувшей цивилизации.

Историки тут же взялись за работу, с утра до вечера они копались, в старых городах, изучая древние письмена оставленные, предыдущими, жителями этой планеты, в поисках причины, по которой, прекрасные, города опустели.

Строители, возводили, поселенческие городки.

Учёные исследовали, планету.

Геологи разрабатывали месторождения полезных ископаемых. Коих, оказалось такое количество, что вести за них войны, было бы глупым занятием.

Каждую неделю с земли приходили грузовые корабли, и доставляли всё необходимое, на новую планету. Которая была в несколько раз больше земли. И, имела в себе, столько необходимого для жизни, что хватило бы на миллиарды лет, постоянного потребления.

Всё шло хорошо, пока однажды, с земли не пришло сообщение: «В спорах за обладание ресурсами новой планеты, возникли разногласия, между, противоборствующими сторонами. В результате, перемирие, было нарушено. И в новом витке войны, было применено, оружие разрушительной силы. Землю окутала, тьма, она стала остывать, человечество обречено»

Работа по освоению новой планеты остановилась. Тоска, по утраченному дому, сковала волю колонистов. Техника смолкла, всё вокруг замерло. Люди как тени, бесцельно бродили среди, руин чужой цивилизации. И только по вечерам, они по прежнему собирались все вместе, садясь, друг к другу по ближе, чувствуя единый корень, объединяющий их. Корень, который был лишён, земли, оторван, от неё и выброшен на чужую планету, вращающуюся вокруг, чужого солнца.

Эта маленькая горстка людей, навсегда потерявшая свой дом, вынуждена была до конца своих дней оставаться на этой планете. И эта мысль, давила каждого как тяжёлая, бетонная плита, рухнувшего перекрытия. — Лучше было бы, сгореть при посадке, — говорили они — чем до конца своих дней, оставаться на чужой планете, без какой либо надежды на возвращение.

Так продолжалось пока, одному из археологов не удалось расшифровать, послание, выбитое на чёрной, мраморной плите. Вот, что оно гласило.

Мы, люди, великой земли. Сыны цивилизации, достигшей, таких высот, о которых нельзя было и мечтать. Мы построили великие города. Покорили горы, и океаны. Мы научились путешествовать, во вселенной. Мы… мы могли бы продолжить список своих побед, если бы не одно, но, мы не смогли победить самих себя. Своих внутренних врагов, и они завладели нами. Призывая нас уничтожать, друг друга, превращать в пыль, всё, что мы построили на нашей прекрасной планете. Что мы и сделали. Теперь, когда наши великие города разрушены, а наша прекрасная планета гибнет, окутанная тьмой, мы хотим оставить это послание, в назидании тем, кто однажды ступит на нашу планету, и построит на ней новые города, ещё более величественные, чем наши. Мы обращаемся к вам, будущим, жителям, этой планеты. Берегите её, и она навсегда станет вашим домом.

Мы гибнем, но часть из нас, небольшая горстка, колонистов, была отправлена, на недавно открытую, нашими астрономами планету. Это, четвёртая планета солнечной системы, мы назвали её в честь нашей земли, она оказалась пригодной для жизни, и мы отправили туда, наших людей. Для её дальнейшего освоения. Мы надеялись со временем заселить её, но война, внесла свои коррективы. Мы умираем, но надеемся, что та небольшая горстка, отправленная на новую землю, выживет, и построит там новую цивилизацию. Да поможет им бог.

Наступило молчание. Люди, сидели молча, и думали, о только, что услышанном. Пока один из них, не сказал — Друзья! С возвращением, домой. Давайте сделаем эту планету, цветущим садом, и постараемся, никогда больше, не покидать её.

Отпуск мечты

— Чёрт, тебя побери! Ты упустил вторую сделку. — Кричал в трубку, бос.

— Извини, я виноват…

— Виноват!? Нет, ты не виноват, ты облажался! Облажался по полной, и если так пойдёт дальше, я ничего не смогу для тебя сделать, когда станет вопрос о твоём увольнении.

— Я всё исправлю, дай мне время.

— Конечно, исправишь, но не теперь. Эту сделку поручили другому. А ты уходишь в отпуск, понял.

— Но…

— Никаких но, ты устал, и тебе нужно отдохнуть, переключиться на что ни-будь. Когда ты последний раз был в отпуске?

— Не помню.

— И я не помню, так что, иди, отдыхай, а когда вернёшься, покажешь, всем этим крысам из управления, на что ты способен. Всё давай.

Носов повесил трубку — за окном вспыхнула надпись

«Отпуск твоей мечты»

Что ж в отпуск, так в отпуск.

— Мы можем предложить вам отпуск в соответствии с вашими личными запросами. — Ворковала девица, заглядывая в глаза Носову менеджеру среднего звена.

— А что значит отпуск в соответствии с моими интересами? — Спросил Носов.

— Это значит, что всё, начиная от внешнего антуража, и заканчивая его внутренним наполнением, будет зависеть от ваших желаний, от движения вашей мысли. Ваш личный помощник, будет сопровождать вас, на протяжении всего отпуска, внимательно улавливая вибрации ваших самых сокровенных желаний, и встраивать их в ваш отдых. Таким образом, вы получите самый полноценный отдых, какой только пожелает, ваше внутреннее естество.

— Так,… а этот помощник, он кто?

— Это тоже зависит от ваших предпочтений, он будет тем, кого ваше сознание предпочтёт видеть рядом с вами.

— И сколько будет стоить, такой отпуск? — Робко спросил Носов.

— Одна тысяча за десять дней. — Ответила девица.

— По сто за день? — Недоверчиво спросил Носов.

— Совершенно верно. — Ответила девица. — Мы заключаем с вами контракт, вы оплачиваете десятидневный срок, и отправляетесь на отдых. Мы считаем, что этого вполне достаточно, для того, что бы популяризовать этот вид отдыха. Ну, и кроме того, есть дополнительные услуги, за отдельную плату, если конечно вы пожелаете ими воспользоваться.

— Давайте контракт. — Заключил Носов.

— Мы рады, что вы выбрали наше агентство, для своего отпуска — сказала девица, подавая Носову контракт — завтра утром, за вами заедет ваш помощник. Советую вам, подумать о том, каким вы видите свой отпуск.

Носов, подписал контракт, облегчённо вздохнул, и вышел на улицу. Интересно, каким я хочу видеть свой отпуск?

Долго Носов фантазировал на тему будущего отдыха, лёжа в кровати. А когда уснул, ему приснился остров, пальмы, белый песок и голубая лагуна.

Утром, едва Носов проснулся, как услышал, голос — Доброе утро. Как вам спалось?

Носов открыл глаза, и обнаружил себя в гамаке под двумя склонившимися над ним пальмами. Носов дёрнулся, и чуть не вывалился из гамака. Он привстал и увидел полоску белого песка, а за ним синий безграничный океан. Волны медленно накатывали на берег, и с шумом откатывались назад.

— Ох, ты, Трёшкин кот! — Воскликнул Носов, протирая глаза. — Это, что же?

— Ваш отпуск на острове, вашей мечты. — Ответил человек.

— Мой… остров… — промычал Носов осознавая, произошедшее с ним, потом, вскочил, и понёсся босиком по песку. Он прыгал и кувыркался, как щенок, спущенный с поводка. — И это всё моё?! За одну тысячу?!

— Абсолютно верно, весь этот остров и всё, что на нём находиться ваше, если конечно вы не захотите, что ни будь добавить к своему отдыху.

— К чёрту, у меня есть всё, о чём я мечтал.

— Хотите завтракать?

— Да, я голоден как стая акул! — Носов увидел накрытый стол, под бамбуковым зонтом, плетёное кресло, и официанта. — Он сел за стол. — Какая красота, что это?

— Кокода Фиджи. Прошу вас.

— М-м-м… божественный вкус. — А что любезный, каковы тут пляжи?

— Прямо перед вами, хорошее место для сёрфинга.

Восточная сторона прекрасно подойдёт для подводной охоты, южная для любителя поплавать.

— Великолепно, это то, что мне нужно. А скажи мне…

— Том.

— Том… я был уверен, что тебя именно так зовут. Мне с детства нравиться это имя. — Том, улыбнулся и поклонился.

— Благодарю вас сер.

— А скажи мне Том, где я буду жить?

Ваш дом находиться там — Том указал на вершину острова, покрытую зеленью — в центре острова. Дом выполнен в стиле жилища Робинзона Крузо.

— Моя любимая книга. В детстве я только и, мечтал, оказаться на его острове. Браво! Браво агентству мечты! Я обязательно упомяну тебя в отзыве, Том.

— Благодарю вас сер. — Том снова поклонился.

— А как…

— Добраться до южной стороны, вы сможете на квадроцикле, всё, что вам понадобиться уже там.

— Это превзошло все мои ожидания. Я люблю тебя Том.

— Всегда рад быть вам полезным, сер.

После купания, растянувшись на лежаке, Носов блаженно потягивал тропический коктейль, и смотрел, как волны одна за другой накатывались на песок. Солнце приятно припекало, он закрыл глаза, и ему припомнилось, как двадцать лет назад отдыхая на море, он встретил девушку — Наденька — прошептал Носов, так её звали. Она жила в домике у самого моря, и сдавала комнату.

Страсть вспыхнула, между ними, как молния, и унесла их бурным потоком в страну любви.

Но через неделю он уехал, уехал, что бы закончить свои дела, и вернуться, к Наде, как и обещал ей. Да, так и не вернулся. Дела затянули Носова в пучину выгодных сделок, и Наденька пропала в глубине его подсознания.

— Интересно, где она сейчас? — Думал он, начиная дремать.

— Опять, ты спишь на солнце. — Услышал он голос Нади. — Надя. — Носов хотел встать.

— Лежи, я намажу тебя, красный как рак. — Она села и стала растирать крем по спине Носова.

— Надя.

— Что?

— Это Ты?

— Нет, это не я. — Она засмеялась. Он хотел повернуться, обнять её.

— Не вертись.

— Хорошо.

— Молодец.

— Ты знаешь, я всё время думал о тебе.

— Мне это льстит.

— Я ужасно соскучился.

— Это пока я ходила за кремом, ты успел так соскучиться?

— Нет,… то есть да… я не могу поверить, что это ты?

— Ты точно перегрелся. Я это… я… вот рука, потрогай.

— Наденька, милая моя, родная. — Носов уткнулся в Надину ладонь.

— Ну, что ты мой хороший, что случилось?

— Ничего, я счастлив, я очень, очень счастлив.

— Телёнок, ей богу, телёнок, уткнулся в мамку, и мычит.

— Прости, не буду больше.

— Вот и хорошо.

— Скажи, что ты делала всё это время?

— Я не понимаю, о чём ты?

— С того вечера, как мы расстались.

— Ты задаёшь странные вопросы.

— Извини, не буду больше. Просто мне кажется, что я не видел тебя, целую вечность. И что ты должна вот, вот, исчезнуть.

— Дурачок ты мой. Иди ко мне. — Целует его.

— Хорошо, когда ты рядом.

— Я буду рядом, пока ты этого хочешь.

— Я всегда буду хотеть этого.

Дом, спальня, Надя встаёт с постели, и подходит к окну во всю стену, Носов смотрит на неё.

— Сегодня, сильный ветер. — Она раздвинула шторы.

— Прекрасно, покатаемся на сёрфинге. Иди ко мне. — Носов протянул к ней руку.

— Когда ты уезжаешь?

— Куда? — оторопел Носов.

— Домой.

— Почему ты решила, что я должен уехать?

— Не знаю, просто такое чувство.

— Я не куда не поеду.

— А как же твоя работа?

— Я позвоню, и скажу, что бросаю её к чёртовой матери.

— Хорошо. Тогда я в душ, и идём завтракать. — Надя уходит.

Входит Том.

— Доброе утро сер.

— Доброе Том, ты даже не представляешь насколько оно доброе.

— Завтрак прикажете подать в постель, или накрыть стол на веранде?

— На веранде Том, только на веранде. И подай, что ни будь, особенное. Я хочу, что бы она была счастлива.

— Понимаю. — Том поклонился. — Должен вас спросить сер, вы будете продлевать?

— Что, продлевать?

— Свидание с Надеждой.

— Что?!

— Видите ли, Надежда не входит в условия контракта. Она поднялась из глубины вашего подсознания, и мы не могли её проигнорировать. Но если вы хотите её видеть…

— Где она? Надя! — Бросается в ванную комнату. — Надя! Где она?

— Там, откуда мы её и достали. И если вы хотите продолжить свидание, мы должны внести дополнение в наш контракт.

— Давай сюда свой контракт!

— Должен вас предупредить это будет не дешёвое удовольствие.

— К чёрту деньги. — Подписывает контракт. — Можете взять столько, сколько потребуется. Но что бы она была здесь, сейчас, сию минуту.

— Как скажите сер, завтрак на две персоны ждёт вас на веранде. — Уходит.

Надя входит в комнату.

— Ты, что так раскричался? — Носов бросается к Наде. — Ну, что опять случилось? — Обнимает его.

— Не знаю, я испугался, что не увижу тебя больше.

— Глупости, ты просто устал, тебе нужен отдых и хорошее питание. Пошли завтракать.

После завтрака, пошёл дождь, и они остались на веранде. Надя вязала, а Носов сидел на полу, обняв её ноги.

— Помнишь, наш последний вечер? — Спросил Носов.

— Почему, последний?

— Ну, хорошо не последний, а тот когда мы сидели на веранде, шёл дождь, я собирал вещи, а ты вязала.

— Дождь?

— Дождь он шёл всю ночь, барабаня по крыше.

— Подожди — она оторвалась от спиц, дождь…

— Да. Помнишь?

Надя посмотрела в окно.

— Небо затянуло, и по крыше веранды застучали капли, — сказала она — как странно… я помню, как ты собирал вещи, а у меня было плохое предчувствие, куда ты собирался?

— Неважно, теперь это уже не важно. Главное, что я… главное, что мы оба тут, и теперь нас ничто уже не разлучит.

— Я не понимаю тебя. О какой разлуке, ты говоришь?

— Забудь об этом.

— Ты напомнил мне, теперь, меня не оставляет тревожное чувство. Почему?

— Просто страхи, глупые детские страхи.

— Нет,… ты хочешь меня покинуть? И не знаешь, как мне об этом сказать?

— Ничего подобного, напротив я хочу сказать, что никогда тебя больше не покину.

— Больше? Почему, ты говоришь, больше? Ты, хочешь сказать, что уже покидал меня?

— Нет,… я не покидал тебя… я… просто уехал, что бы закончить свои дела и вернуться к тебе. Но, всё так сложилось,… в общем, мне предложили новую работу, новые контракты… я завертелся… и…

— Что ты говоришь? Я перестаю понимать тебя. Если ты покидал меня, почему я не помню этого? Если не покидал, то зачем ты мне говоришь это?

— Прости, я не должен был начинать этот разговор.

— Нет, продолжай, я хочу понять тебя.

— Хорошо. Я не знаю, зачем я заговорил об этом. И зачем продолжаю говорить. Может быть, я просто хочу понять, почему я тогда не вернулся?!

— Говори, я слушаю тебя.

— В тот вечер, дождь отчаянно лупил по крыше, казалось ему, не будет конца.

— Какой беспросветный дождь. — Надя накинула шерстяную петлю на спицу. — Когда ты едешь?

— Сегодня, в ночь.

— Ты обязательно должен ехать? — Надя оторвалась от вязания.

— Да, мне нужно закончит кое, какие дела.

— А нельзя это сделать по телефону?

— Нет, мне нужно ехать.

— У меня плохое предчувствие.

— Не волнуйся, я скоро вернусь.

— Я боюсь, мне кажется, что я тебя никогда больше не увижу.

— Глупости. Я вернусь, как только разделаюсь с работой.

— Я не отпущу тебя.

— Прекрати…

— Ты меня совсем не любишь.

— Не говори так.

— Ты думаешь только о себе.

— Хорошо! Я останусь! Если ты так настаиваешь, то я никуда не поеду, и пусть всё летит к чёрту!

— Нет, глупости. Прости меня, я просто истеричка. Поезжай, я буду ждать тебя, столько, сколько нужно.

— Ты уехал?

— Да. Я был уверен, что вернусь. И даже когда уехал, я всё время думал об этом. Но потом… потом была новая работа, командировка, понимаешь, всё так навалилось, я замотался, а когда спустя год… в общем, я подумал, что уже поздно, к чему-либо возвращаться.

— А что она?

— Кто она?

— Та девушка, которую ты бросил.

— Я никого не бросал, пойми, это случилось само собой. Я хотел вернуться, я думал вернуться, и потом, и после, но пойми, время уже было упущено.

— Она ждала тебя, и может быть ждёт до сих пор, а ты говоришь время упущено!?

— Послушай меня, теперь, когда ты рядом это всё уже не имеет смысла.

— Что?! Не имеет смысла?! А если ты также поступишь со мной?! Если ты завтра соберёшь вещи и уедешь?! А я буду ждать тебя?! Год два, а может быть до конца своих дней. А для тебя это не будет иметь никакого смысла?!

— Нет, всё не так как ты думаешь? Тогда и теперь это разные события. Теперь, не так как тогда, теперь я не совершу этой ошибки. Я не могу объяснить всего этого, просто поверь мне.

— Не знаю, я не могу понять этого. — Надя отложила вязание. — Дождь кончился. Сейчас снова будет сиять солнце, как буд-то ничего не было, ни серого неба, ни потоков воды, падающих с неба, ничего…

— Всё меняется.

— Да, или почти всё…

— О чём ты?

— Я всё время думаю, о той девушке, которую ты бросил, тогда. Кто она? -

— Она… ей было столько же сколько тебе.

— Она была красивая?

— Она была похожа на тебя.

— Ты любил её?

— Думаю да.

— И всё равно бросил её?

— Не надо об этом.

— Надо, надо, что бы понять…

— Что понять?

— Всё, или, хотя бы малую часть всего…

— Нечего тут понимать. Мне предложили хорошую работу, нужно было ехать в командировку, или отказаться и вернуться к тебе. Я выбрал работу. Вот и всё.

— Ты был счастлив всё это время?

— Не знаю. Иногда мне казалось, что да, а иногда нет. Впрочем, по-настоящему счастлив, я был только когда ты, мне снилась.

— А потом?

— Потом, я мучился, мучился по нескольку дней. Я даже пытался искать тебя, но, не находил, или не хотел найти.

После, я успокаивался и продолжал жить дальше.

— Бедный, мальчик — Надя обнимает его — Ты должен найти её.

— Нет.

— Да, ты должен обязательно найти её, и всё ей рассказать.

— Я не могу.

— Это нужно сделать. Нельзя всё время прятаться.

— Я не смогу оставить тебя.

— Кто я?

— Ты, это она, понимаешь? Ты это всё, что у меня, осталось от неё.

— От неё… кто же тогда я?

— Моя память о ней.

— Её отражение,… кажется, я начинаю тебя понимать. Твоя память наделила меня её лучшими чертами. И ты полюбил этот образ. Но она другая, совсем другая, понимаешь? Она настоящая.

— Этого-то я и боюсь.

— Ни это страшно, страшно всю жизнь жить со своей фантазией. Ты должен найти её.

— А если ей это не нужно?

— Это нужно тебе.

— Нет.

— Я прошу тебя, сделай это ради меня, если б ты знал, как тяжело, осознавать себя, чьим то отражением.

— Хорошо, как только закончится отпуск, я найду её.

— Поезжай сейчас.

— Ты слишком категорична, для моей фантазии.

— Потому, что я и есть ты, вернее та часть, которую ты не хотел слушать двадцать лет. — Уходит.

— Нет, не уходи, ещё чуть, чуть,… пожалуйста,… ведь я даже не знаю, ждут ли меня там…

— Том.

— Да сер.

— Я должен уехать, Том.

— Я вас понимаю. Маленький курортный городок, вечер, за окном дождь, на веранде двое…

— Когда ты приехал?

— Час назад.

— Почему не позвонил, я бы тебя встретила?

— Ни хотел тебя беспокоить.

— Глупости. Ты разобрался с работой?

— Да.

— Почему так долго?

— Были причины.

— Главное, что ты вернулся.

— Я ненадолго.

— Ты опять уезжаешь?

— Да.

— Почему?

— Мне предложили новую работу.

— А как же я?

— Я приехал за тобой.

— Когда нужно ехать?

— Сегодня.

— Я не могу.

— Почему?

— Потому что, ты пропал на двадцать лет, а теперь приехал и говоришь, поехали со мной. А ты спросил меня, хочу ли я этого? Ну, что же ты не спрашиваешь?

— Боюсь.

— Чего?

— Твоего ответа.

— А какой ответ ты хотел бы услышать?

— Не знаю. Мне кажется, я боюсь обоих.

— Тогда я промолчу. Попробуй сам ответить на свой вопрос.

Носов встал и вышел из дома.

Поезд уносил Носова прочь. Темноту купе разрезали проносившиеся мимо фонари. Редкие далёкие огоньки, вспыхивали в темноте, проплывали мимо, и безвозвратно тонули, в темноте. Дверь мягко зашелестела.

— Разрешите? — В тусклом проёме показался проводник. — Я принёс ваш чай, и коньяк, как заказывали.

— Спасибо, поставьте на стол. — Проводник ставит поднос на стол. — Извините, ваше лицо, кажется, я его уже, где то видел.

— Всё возможно, я уже двадцать лет работаю на этом маршруте.

— Должно быть это очень скучно, двадцать лет колесить по одному и тому же маршруту.

— Всё бывает — проводник присаживается — тут дело в привычке. Это как в браке, сначала восторг, эйфория, а потом… потом, всё входит в привычную колею.

— Не возникает желания бросить всё и уйти?

— Возникает, но когда не на маршруте, начинаешь чувствовать себя не в своей тарелке, маешься, ждёшь начала смены, что бы поскорей вернуться к этим вагонам, пейзажам, полустанкам, к подносам. — Он кивнул на поднос и усмехнулся.

— Привычка?

— Нет, скорее нечто большее, в этом вся моя жизнь. Ладно, засиделся я с вами, мне ещё в двенадцатый нужно чай доставить. — Он встал и направился к выходу.

— Как вас звать?

— Том.

— Спасибо Том.

Коньяк был выпит, ложка мерно постукивала о пустой стакан. Тени, вспыхивали на стене, мгновенно вырастали до угрожающих размеров, и, раскрыв свои чёрные объятия, исчезали в темноте.

— Куда ты, куда ты — стучали колёса.

— Вернись, вернись — пела ложка в стакане.

Тени набрасывались на него, фонари вырывали его из их объятий. Ночь неслась за окном, закусивши удила. Вдруг где то далеко, в кромешной тьме вспыхнул маленький огонёк. Он застыл посреди окна и Носов узнал в нём домик, с верандой. Носов вскочил и выбежал в коридор.

Вскоре колёса завыли, вещи полетели с полок, и вагоны, наталкиваясь друг на друга, стали. Проводник пробежал по коридору.

— Что случилось? — из купе стали выходить заспанные пассажиры.

— Кто-то разбил стекло и выбросился из вагона.

— Жив?

— Какой там, на такой скорости его размазало по полотну на несколько километров.

— Прошу прошения — вошёл Том — но на вашем счёте больше нет средств. Вы можете продолжить свой отпуск, но без дополнительных услуг.

— К чёрту, отпуск, я возвращаюсь домой.

Носов взял телефон и набрал номер, гудки потянулись один за другим, как стая летящих уток. За окном вспыхнула надпись.

«Отпуск вашей мечты. Мы можем отправить вас в любую точку вашей души»

Гудки оборвались, и надпись исчезла.

— Рад тебя слышать, дружище. Как отдохнул?

— Я…

— Верю что, хорошо.

— Послушай меня…

— Подожди, сначала я, руководство компании, даёт тебе шанс. Тебе предлагают новую должность, но взамен, ты должен заключить одну очень важную сделку.

— Я хочу сказать…

— Подожди, не перебивай, я понимаю, новая должность, совсем другой уровень, но я пока ещё твой бос. И так, билет я выслал тебе на почту. Вылет через три часа, тебя встретят. И учти, ты должен заключить эту сделку. У руководства компании на тебя большие планы. Всё. Ты что-то хотел сказать?

— Я не могу взяться за эту работу.

— Ты что рехнулся?

— У меня изменились обстоятельства.

— Какие, ещё обстоятельства? Нашёл себе новую девчонку?

— Да.

— Брось, девчонок ещё будет много, а такая работа выпадает раз в жизни. И потом, какая девчонка будет любить неудачника? А вот сделаешь дело, получишь деньги, накупишь ей кучу подарков, и помяни моё слово, она от тебя не отцепиться. Так, что давай, собирайся и в аэропорт.

— Хорошо.

Иордань

Мороз, жгучий, ядрёный, пробирался под одежду. Щипал в носу, и гонял ворон с места, на место. Стёпка, стоял, прислонившись щекой к берёзе. И смотрел как тонкие ветви, чернея, растворялись в морозном воздухе. Справа от Стёпки тянулась белая полоса, это река. Казалось, она уснула, укрывшись льдом. И нечто не нарушало её сна. Слева сидели по пояс в снегу хаты. Они чернели своими трубами, пахли дымом, сеном и животиной, спрятанной в нагретых, их телами базах. На пригорке, над хатами, стояла церковь. Крест на ней был новый и сверкал на солнце как пламя свечи. Стёпка стоял, вдыхая в себя воздух. Чувствуя, как всё, что, вокруг, заполняет его. Так, что он сам становиться хатой застрявшей в сугробе. Рекой, уснувшей подо льдом. Вороной, переваливающейся с боку набок. Крестом сияющим, над всем этим миром, миром который он знает с детства.

Вдруг, тишина треснула, и на пригорок, треща как сорока, выкатился трактор. Он, вздрогнул, будто спотыкнулся и стал.

— Стёпка, ты чего к берёзе присох? Пьяный, что ли? — Высунулся из трактора Сенька.

— Не — Повернулся к нему Стёпка. — Так задумался.

— О чём задумался?

— Так, ни о чём.

— В бригаду ходил?

— Ходил.

— Что бригадир сказал?

— Сказал, что близко меня к трактору не подпустит.

— Ну, да. Такой трактор утопить. Это ты ещё легко отделался.

— Да.

— Ты на ферму иди, там руки нужны.

— Коровам хвосты крутить? Не… я себя уважать перестану.

— Работать то надо.

— Разберусь.

— Ну, смотри. — Трактор качнулся и покатил дальше, оглушая морозную тишину.

Стёпка отпустил берёзу и пошёл туда, где чернели у старой хаты смородиновые кусты. Кочан, старый дворовый пёс почуял его издали. Когда Стёпка подошёл к калитке, кочан, уже ощупывал воздух мокрым, чёрным носом. Он просунул его в щель между забором и калиткой, и казалось, хотел втянуть в себя всего Стёпку.

— Кочанчик, ты моя зверюга. — Стёпка вошёл, и сел на корточки, обнимая пса. — Кочан мотал головой и норовил лизнуть Стёпку в нос.

— Явился. — Во двор выглянула мать Стёпки. — Ну что, был в бригаде?

— Был.

— И что?

— Ничего. Сказал, не даст трактор.

— И что теперь?

— Не знаю.

— Вот, не путёвый, ладно, давай за стол.

— Сейчас. — Стёпка хотел встать, но судорога схватила ногу. Он качнулся и сел в снег.

— Что такое?

— Судорога.

— Ох, господи, этого ещё не хватало. Иглой надо уколоть, сейчас принесу.

— Не надо, пройдёт. Это от холода.

— Что задницу морозишь? — В калитку сунулся сосед, Колька.

— Так, судорога.

— Ну, это надо пересидеть.

— Да всё отпустила. — Стёпка встал.

— Что в бригаде?

— Глухо.

— Надо переждать, глядишь перемелется.

— Да.

— Пойдём ко мне, у меня это — Колька стукнул пальцем по шее.

— Пошли.

— Куда ты? А обедать? — Окликнула мать.

— Не хочу.

В хате было тепло, и уютно. Пахло тестом и борщом. Колька нарезал сала, хлеба и положил капусты. Сало было белое с розовой прослойкой, капуста янтарная, сочная, приправленная растительным маслом. Колька налил по пятьдесят,

— Ну, давай. — Выпили не чокаясь.

— А твои, где? — Спросил Стёпка.

— К тёще ушли. Давай по второй, вдогонку.

— Давай. — Выпили. Свет стал ярче, и сознание прояснилось.

— Главное не отставать. — Сказал Колька. Выпили по третей. — Закусили. — Теперь можно и поговорить. Я тебе так скажу. История вышла не приятная, скажем так, аховая. В бригаду тебя навряд ли вернут. Но трактор, ты красиво утопил.

— Да иди ты.

— Нет, ты мне скажи, тебя чего на лёд понесло?

— Срезать хотел. До моста пять километров вкруговую. Я и подумал чего крутиться, пошёл через реку, да на майну наскочил.

— Ну, хоть сам жив, остался, а то мог и потонуть.

— Лучше б потонул. — Стёпка протянул последнюю фразу, смотря в окно, на сидящего в сугробе, воробья. Он сидел взъерошенный, и одинокий.

— Жениться тебе надо.

— Ага.

— Что ага? Сразу всё на место станет.

— Я смотрю у тебя встало.

— Встало.

— Вон, твои возвращаются. — Стёпка кивнул на окно.

— Где? — Колька кинулся прятать бутылку.

— Да шучу я, нет никого. Посмотреть хотел на твоё «Встало»

— А ты не шути, порядок никто не отменял. А если шалишь, то потихоньку, что б никому от этого плохо не было.

— А я так не могу. У меня всё наружу просится.

— Ты поэтому на Наташку с кулаками полез? Хорошо мужики рядом были, а то убил бы.

— А, что она, с рыжим шляется?

— А, что она тебе, жена, что бы отчёты давать?

— Жена не жена, а если со мной, так, и нечего на сторону смотреть.

— А может она и не смотрела никуда.

— Не смотрела бы, не шлялась. Или, по-твоему, потихоньку можно, главное, чтоб не заметно было, так? Ты бы, своей, позволил?

— Дурак ты.

— Так лучше дураком быть, чем так как… — Стёпка встал.

— Куда ты?

— Хватит, пойду.

— К Натахе то сходи, извинись.

— Щас, разбежался. Пусть радуется, что не досталось ей от меня.

Стёпка вышел на улицу. Морозный воздух, прогнал дурман из головы, и вернул его в окружающую действительность. А действительность катила мимо него серыми дворами. Покосившимися заборами, кустами торчащими, из сугробов, и тянущими к нему, свои, кривые ветви. Стёпка сплюнул и пошёл туда, где в небе, над церковью, горел крест. Он вышел на перекрёсток и сел на торчащий из снега пень. Круглый автобус подкатил к перекрёстку и остановился. Двери открылись и из автобуса вышли люди. Стёпка увидел среди них Наташку. Она посмотрела на него и пошла рядом с матерью.

— Наташ. — Крикнул Стёпка. Наташка смерила его взглядом и прошла мимо.

— Иди своей дорогой, не чего к людям приставать. — Сказала ему мать Наташи. Стёпка втянул голову в плечи, и уставился на храм. Люди ушли, автобус покатил дальше, а над крестом, повисло, серое небо. Оно висело так низко, что казалось ещё чуть, чуть и серая мешковина, зацепившись за крест, порвётся, и оттуда просыплется белая мука.

— Чёрт. — Крикнул, Стёпка, так громко, что ворона встрепенулась и, захлопав крыльями, слетела с берёзы.

— Что ворон пугаешь? — Перед Стёпкой стоял отец Алексей.

— Извините, это я так, нашло.

— Бывает. На меня бывает тоже, найдёт, так я пою.

— Что?

— Пою.

— Хорошо поёте?

— Да где там, просто душа просит. Так оно, вот тут вот, и легче становиться.

— А что и вам бывает плохо?

— А, что я не человек? — Он замолчал, подумал и сказал. — Все мы люди. И всем нам свойственно ошибаться. Ты вот трактор утопил, а я может, пол своей жизни на дно пустил. До сих пор аукается.

— Да, ну, вы?

— Я. Я ведь не всегда священником был. И жизнь моя как стёганое одеяло, вся из лоскутов сшита. Лоскут чёрный, лоскут белый, а между ними вообще, цвета непонятных оттенков. Толи серые, толи белые, толи просто грязь. Молодость у меня бурной была, как река горная. Пил, гулял, дрался, деньги заламывал у валютных обменников. Потом попался, но обошлось, отпустили. Это для меня звоночком послужило. Решил за ум взяться. В институт поступил. Отучился, вышел молодым специалистом, пошёл работать. Вот тут то и случилось самое постыдное в моей жизни. — Он замолчал. Смотря на чёрные пятна на берёзе.

— Что?

— Был у нас на работе, один человек, Николай его звали. Был он тихий спокойный, в разговорах больше слушал, чем говорил. Верующий был, бывало, идём мимо храма, а он станет и креститься. Я его тогда всё поддеть пытался, мол, ты молись, да смотри, лоб не разбей. Весёлым мне это тогда казалось. Да… я тогда шумный был, неспокойный. Мог работать, до седьмого пота, а мог бросить всё и загулять. И тогда никто со мной ничего сделать не мог. И уж тем более указывать мне на то, что можно, а что нельзя.

И вот как то, после загульной ночи, пришёл я на работу, голова трещит, глаза слипаются, а мне отчёт делать надо. Сижу ничего не понимаю. Цифры, так перед глазами и скачут. Дай думаю, такую штуку выкину. Попрошу Николая помочь, он никогда не отказывал, если, что нужно всегда помогал. Подошёл к нему, так, мол, и так. Болен, сил нет, а отчёт сдать надо, помоги. Посмотрел он на меня, сказал хорошо и сел за отчёт. А я сходил в кафе, пообедал, пивка выпил, полегчало мне. И настроение моё поднялось до нужного уровня. Вернулся, отчёт готов. Я значит вместо, того, что б просто поблагодарить. Решил покрасоваться перед коллегами. Подошёл к нему положил руку ему на плечо, и сказал — Спасибо тебе мой верный Лепорелло. Лепорелло это слуга Дон-Жуана. Все рассмеялись, а он протянул мне отчёт, и сказал. — Мне не нравиться, что от вас всё время спиртным пахнет. Жизнь вы ведёте очень безответственную. Но вы мне симпатичны как человек. Вы молоды, и вам свойственно ошибаться, но я верю, что в вас есть искра божья. И однажды она разгорится. И потому я взялся помочь вам с отчётом. А пока постарайтесь по внимательнее присмотреться к окружающим. Быть может, вы найдёте, что ни-будь полезное для себя. — Он сел и продолжил работать, а я взял отчёт и вышел в коридор. Во мне боролись два чувства, чувство стыда и чувство возмущения. Меня задели его слова, я готов был возмутиться, и даже оскорбить обидчика, но с другой стороны мне было стыдно, я чувствовал свою неправоту.

Стал я после этого случая, задевать его, высмеивать при каждом удобном случаи, а он не отвечал, а только грустнее делался. И так я его допёк, что он перевёлся в другой отдел. А мне сказал на прощанье, что делает это ради меня, что бы ни вводить меня в ещё большее искушение. И ушёл.

Прошло время, я уже стал забывать о нём, пока однажды, это было на пасху, я шёл мимо храма. Людей там было много, атмосфера была радостная, светлая. Я остановился посмотреть, и тут меня окликнул Николай.

— Христос воскрес.

— И вас с праздником. — Сказал я, не знал я тогда ещё смысла этой фразы и ответил ему как мог.

— Пойдёмте в храм. — Пригласил он.

— Да, нет, я… — Я не хотел идти, но он настоял.

— Пойдёмте, сегодня большой праздник.

И я пошёл. Мы провели хороший день. Я помню его до сих пор. И ты знаешь, он перевернул всю мою жизнь. Не сразу конечно, постепенно, моя жизнь стала меняться. Пока я не стал на путь, по которому теперь иду. И я благодарю бога за это. А ты говоришь трактор.

— Да не в тракторе дело. Мне ж теперь, никакой техники не доверят. Я теперь только навоз за коровами могу выгребать.

— Ну, что ж навоз тоже дело полезное. А насчёт техники… Прорубь на реке в виде креста нужно выпилить, Иордань называется, справишься?

— Справлюсь.

— Ну, тогда пошли, дам тебе мотопилу, и за дело. А с бригадиром твоим я поговорю. Мы с ним в хороших отношениях.

Солнце ушло за тучи, когда Стёпка закончил делать иордань. Иордань получилась красивой, в форме креста. Стёпка стоял, любуясь своей работой, мотопила лежала у края проруби, когда он сделал неосторожное движение. Мотопила скользнула по льду, и исчезла под водой. Стёпка бросился в воду. Он нырнул за ней, и с первого раза вынул её. — Может и воды не успела набрать — Думал он, кладя её на лёд. Вода была холодной и жгучей, будто его всего исхлестали крапивой. Одежда намокла и не давала выбраться из проруби. Руки скользили по льду. Стёпка напрягся, вдруг всё тело сковала острая боль. — Судорога. — Мелькнуло в голове. Руки потеряли точку опоры, и Стёпка стал погружаться в воду. Течение закручивало его и уносило под лёд. Он ещё пытался ухватиться за край, но боль не давала ему развернуться. Вода хлынула, заполняя его, когда, кто, то схватил его за одежду и потащил на лёд.

— Наташка — Закашлял он. — Когда она вытащила его на лёд, как вытаскивают из воды лодку. — Ты здесь как?

— Отец Алексей сказал, что ты иордань делаешь. Вот и пришла, тебя же на минуту оставить одного нельзя. Давай вставай и бегом домой.

Стёпка встал, и побежал. Они бежали по белому полотну. Стёпка прижимал к себе мотопилу, а Наташка подгоняла его. Уже потом, когда Стёпку парили в бане, а Наташка собирала на стол. Небо, зацепившись за крест лопнуло. И на землю просыпались крупные, белые хлопья.

Письмо

Славик взял у бабушки лист бумаги, карандаш, и сел за стол. Сначала он сидел и глядел на белый лист, морща, свой лоб, и кусая карандаш. Потом неровным почерком начал писать.

Мама родила братика, и сестричку, потом мама заболела, и умерла, а папа, запил, и пропал. Нас забрала к себе бабушка. У бабушки очень маленькая пенсия, и нам не хватает на еду. Бабушка часто плачет, и я стараюсь, есть поменьше, что бы хватало братику и сестричке. Ещё у меня худые ботинки, и я всё время болею, потому, что ноги постоянно мокрые. Вчера бабушка разбила свои очки, а без очков она очень плохо видит.

Когда я вырасту, я пойду работать, заработаю много денег, накормлю братика с сестричкой, и куплю бабушке новые очки. А пока я ещё маленький, и меня никуда не берут. Поэтому, господи, помоги нам. Говорят, что в рождество, ты ходишь по земле, и всем помогаешь. Пожалуйста, не забудь, про нас. Мы живём на улице Берёзовой, 6 квартира 4. Бабушка говорила, что если оставить письмо с желанием под ёлкой, то ты найдёшь его там, и исполнишь всё, о чём тебя попросят. Найди, пожалуйста, моё письмо. Твой Славик.

Славик закончил писать. Положил карандаш. Сложил лист пополам. Оделся, вышел на улицу. Положил письмо под, ёлку вернулся домой и стал ждать рождества.

Егорка и Ангел

Одинокий жёлтый фонарь, тускло глядел в темноту. Белые хлопья залетали под фонарь, и тихо кружились в свете фонаря.

Егорка, мальчик девяти с половиной лет, стоял под фонарём и глядел, на кружащие снежинки. Они казались ему ангелами, спустившимися с неба. Егорка стоял, и заворожённо смотрел, на волшебный танец. Мороз пробирался ему в ботинки, и Егорка начинал пританцовывать в такт божественному кружению. Это продолжалось до тех пор, пока Егорка, не почувствовал как его плеча коснулась чья-то рука. Егорка обернулся, и увидел перед собой запорошённого снегом ангела. Ангел смотрел на Егорку, и виновато улыбался.

— Прости, что отрываю тебя, но не мог бы ты мне помочь? — Егорка кивнул головой, не отрывая глаз от ангела. — Почему ты на меня так смотришь? — Спросил его ангел.

— Потому, что я раньше никогда не видел ангелов.

— А почему, ты решил, что я ангел? — Сказал ангел, и сильнее надвинул шапку на глаза.

— Потому, что вы и есть ангел.

— Но какой же я ангел, у меня даже крыльев нет. — Сказал ангел, и отряхнул снег со своих плеч.

— А они вам и не нужны.

— То есть как это не нужны? — Удивился ангел. — А как я, по-твоему, буду перемещаться.

— Так же как и все — сказал Егорка — на ногах.

— Ну, знаешь, а как же я, попаду на небо?

— А вы оставайтесь тут, на земле. Здесь вы очень нужны.

— Кому? — Спросил ангел.

— Людям. — Ответил Егорка.

— А зачем я им?

— Что бы помогать.

— Ну, если только помогать — сказал Ангел — тогда да — ангел посмотрел по сторонам — может, подскажешь, где тут Славина 30 корпус 2

— А это тут рядом, вон тот дом, видите, с коричневым орнаментом.

— Вижу, спасибо — сказал ангел, и исчез.

Рождественский рассказ.

Саше было шесть лет. Он родился, когда война уже шла, и мама ещё была жива. Папу Саша не знал. Говорили, что он ушёл на фронт, и погиб там. Бабушка долго плакала, а мама, всё время молчала, и смотрела куда-то в сторону. У неё были тёмные печальные глаза, и узкое, бледное лицо, словно тонкий месяц, выглянувший из-за тучки. Она мало говорила, но часто обнимала Сашу, прижимая к себе. Саша слушал, как стучит мамино сердце, и сжимал в кулачке маленький серебряный крестик, что всегда был на маминой шее. Сашка любил этот крестик.

У Сашки была самая, большая коллекция гильз и осколков, от самых разных снарядов. Иногда Сашка выставляет гильзы, и играет в войну. Он представляет, что это солдаты, которые идут в атаку. Бабушка смотрит на Сашкину игру, и, качая головой, говорит, что в мирное время у детей были совсем другие игрушки. Сашка часто слышит от бабушки про мирное время, но, что это означает, он не знает. Оно всегда представляется ему, чем то необыкновенным, и удивительным.

Потом прилетел снаряд, и убил маму. Мама была на кухне, и пекла пирожки, когда снаряд ударил в дом. На маму упала крыша, а Сашка с бабушкой были в комнате, там только вылетели стёкла, и обсыпалась штукатурка с потолка. Больше Сашка не видел маму. Бабушка сказала, что маму забрал к себе бог. Сашка ни как не мог представить себе этого бога. И не понимал, зачем ему понадобилась его мама. — Разве у бога нет своей мамы? — Спрашивал бабушку Сашка. Но бабушка только качала головой и говорила, что все мы дети бога, и должны к нему возвращаться.

— Куда? — Не унимался Сашка.

— На небо. — Отвечала бабушка.

— А бог живёт на небе. — Допытывался Сашка.

— На небе — отвечала бабушка — вместе, со своими ангелами.

— А ангелы это кто?

— Это помощники божьи, они спускаются на землю, и следят за всем, что происходит на земле.

— А их можно увидеть? — Спрашивал Сашка.

— Только в канун рождества. — Отвечала бабушка. — В канун рождества ангелы иногда становятся видимыми. И тот, кто увидит ангела, сможет попросить его, выполнить одно желание.

— И он выполнит? — восхищался Сашка.

— Выполнит — отвечала бабушка — спи, закрывай глазки.

Сашка засыпал и ему снился ангел, большой и добрый, с серебряными крыльями, и военной форме. Он махал Сашке, рукой, а с неба сыпались белые пушистые снежинки. Они щекотали ему лицо, и качались на ресницах.

Однажды утром, бабушка вернулась с рынка, с полной сумкой, продуктов, и сказала, что завтра они будут встречать рождество. Сашка при этих словах вскочил и помчался на двор.

— Куда ты? Крикнула бабушка.

— Ангела смотреть. — Ответил Сашка, и исчез за дверью.

Он выскочил во двор, и стал смотреть по сторонам. Вывернутая взрывом земля, чернела, рваной раной под надломленным тополем. Покосившаяся соседская хата, глядела на него, пустыми, тёмными глазницами. Сашка обошёл двор, заглянул в его самые укромные уголки, но ангела нигде не было. Только высоко в небе, над расстрелянными стенами, обугленного храма, сверкал на солнце чудом уцелевший крест. Сашка ещё раз оглядел двор и вернулся в хату.

— Ну, что, видел кого?

— Не-е — протянул Сашка — Не пришёл ещё, видать.

— Придёт — ответила бабушка. — Ты главное жди. — И Сашка ждал. Весь день он выходил на улицу, осматривал двор, но не находя никого возвращался домой.

Вечером, когда Сашка уже лежал в кровати, бабушка спросила его.

— Ну, что не видел ангела?

— Нет, ещё, может завтра.

— Может и завтра. А может и ночью, будешь спать, а он тебе под ёлку подарок положит.

— А какой подарок? — Спросил Сашка.

— Да мало ли какой, машину, например. Хочешь машину?

— Нет, ни хочу.

— А что, хочешь? — растерялась бабушка. Сашка задумался, и сказал.

— Маму хочу.

Бабушка, вздохнула и погладила Сашку по голове. Рука была тёплая и мягкая как у мамы. Сашка закрыл глаза, и стал падать куда-то в низ. Он пытался удержаться за одеяло, но соскользнул с кровати, и проснулся. Бабушки не было. За окном висел серебряный месяц. Сашка встал и подошёл к окну. Он прислонил лицо к холодному, стеклу, и стал вглядываться в темноту. С начало ничего не было видно, но потом, из темноты, стали появляться фигуры. Они шли парами друг за другом, слегка покачиваясь из стороны в сторону, снежинки, падали им на спины, и покрывали их серебром. А они шли, не останавливаясь, и не оглядываясь, покачивая в тишине серебряными крыльями.

— Ангелы — пронзила Сашку ясная мысль — Ангелы! — Закричал Сашка, и стал стучать по стеклу. — Подождите! Я хочу загадать желание. — Но Ангелы не слышали его. Они проходили мимо, и исчезали, также тихо как, и появлялись. Мысль о том, что они сейчас исчезнут, и может быть навсегда, так напугала Сашку, что он, набрал полную грудь воздуха, и закричал — Ангел, ну пожалуйста, я прошу тебя, вернись. — И Ангел услышал его. Он остановился, обернулся, и посмотрел на Сашку. — Маму. — Тихо сказал Сашка. — Я хочу увидеть маму! — Ангел, улыбнулся, помахал Сашке рукой, и исчез.

А Сашка лёг в кровать, закрыл глаза и снова стал падать. Он проваливался в пустое, тёмное пространство, до тех пор, пока, чьи то руки не подхватили его, и не вынесли из темноты. Сашка поднял голову, и увидел над собой лицо мамы. Оно было такое же тонкое и бледное, только, теперь оно лучилось светом. Свет был тёплым и мягким. Сашка потянулся к нему, и мамины руки, прижали его к груди.

Маленький серебряный крестик, качнулся на маминой шее. Сашка крепко сжал его в своём кулачке, и закрыл глаза. Впервые за долгое время ему было хорошо. Сашка сладко зевнул и уснул.

Он проспал до самого утра, а утром его разбудила бабушка. — Маму — сказал Сашка — я видел маму.

— Тебе снилась мама? — Спросила бабушка.

— Нет. Не снилась, она приходила сюда, ко мне, правда!

— Ну, хорошо, хорошо, успокойся.

— Ты не веришь мне? Вот смотри! — Сашка разжал свой кулачок. На ладони лежал мамин, серебряный крестик.

Майкл Стенли

Тюремный блок для осуждённых на смертную казнь. В блоке двое. Гари Уокер и Майкл Стенли. Майкл читает библию.

— И прийдёт господь на землю, и явит великое чудо.

— Что ты там несёшь?

— Читаю о чуде.

— Брось эту чушь. Человека судит человек, и никаким, чудесам тут нет места. А есть только выдуманная, справедливость, которой прикрывается, простая жажда мести.

Когда ни-будь люди поймут, что приговаривать человека к смертной казни, и сажать его на электрический стул без его на то воли, не гуманно, и противоестественно. Даже если он совершил самое страшное преступление против человечества. Но это будет только после того, когда человечество избавиться от чувства, с острым названием — месть.

— Я не согласен с тобой, в мире есть место чуду. И оно может произойти в любой момент. Нужно только молиться.

— Молиться надо было, перед тем как ты вырезал всю семью, в Оклахоме. Человека, судит человек, а человек, это самое жестокое животное на земле.

— Нет, божье проведение, пронизывает человека. Ведь известны случаи, когда казнь отменяли в самый последний момент. Или случалось, что ни-будь из ряда вон выходящее.

— Например?

— Однажды во время казни, не сработала система подачи тока. Три раза подряд, и тогда казнь отменили. Или ты скажешь, что это не чудо? Не божий промысел?

— Это байки, которые выдумывают сами приговорённые, что бы иметь хоть какую-то надежду на жизнь. Слабость, человеческая слабость нуждается в таких фантазиях, что бы спрятаться от страха, жуткого страха смерти. Потому, что, ничего так не боится человек, как смерти.

— А ты сам не боишься смерти?

— Я её презираю, так же как и тех, кто меня приговорил. Потому, что я вижу страх смерти в их собственных глазах. Приговаривая меня, они приговаривают себя, к долгому, и мучительному страху, страху заключённому в ожидании неизбежной смерти.

— Ты просто очень озлоблен, и не чувствуешь, что Христос среди нас. Он между тобой и мной, как тогда на кресте, помнишь? И пока он между нами в мире есть место чуду. А если ты не веришь мне, то поройся в своих воспоминаниях, и ты наверняка найдёшь там хоть какое ни-будь, хоть маленькое, но чудо.

— Ты идиот, который надышался библейским фимиамом. Завтра ты сдохнешь, на электрическом стуле, и твоё вонючее тело зароют на тюремном кладбище, под порядковым номером, очередного маньяка, убийцы. И чудо будет состоять в том, что пользу твоя прежняя жизнь принесёт, только земляным червям.

— Нет! Я не хочу тебя слушать! — Начинает читать молитву.

— Давай залезай под одеяло, своих молитв, всё равно, они не спасут тебя от электрического стула.

Чудо! Чудо заключается в том — сказал он, ложась на кровать. — Что наши камеры разделены стеной, и я не могу тебя отделать так, что бы ты ползал на коленях, и умолял меня оставить тебе пару зубов во рту, что бы ты мог цедить сквозь них свои молитвы. — Он выдохнул раздражение вместе с последней фразой, и почувствовал как лёгкие наполняются покоем. В голове приятно зазвенело, он закрыл глаза и стал падать. Он падал медленно, кружась, как слетевший с дерева лист, до тех пор пока не почувствовал траву под собой. Упругие зелёные стебельки, щекотали ему лицо, рядом, сверкая спицами, крутилось велосипедное колесо.

— Гари. — Услышал он, голос мамы. — Гари, ты не ушибся?

— Нет. Мама. — Крикнул Гари, отрывая лицо от земли.

— Давай бери велосипед и домой, надвигается гроза.

— Хорошо мама. — Гари сел и посмотрел на небо. Тёмно- лиловая туча ползла по небу, накрывая землю. Она уже накрыла дом, зелёный луг, и приближалась к огромному, одиноко-стоящему дубу. Гари любил этот дуб, там в его широких ветвях был спрятан, его домик, домик на ветках, который он соорудил вместе с отцом. Туча нависла над Гари, пронёсся ветер, загремел гром, сверкнула молния и первые капли ударились о землю. Гари испугался и застыл, как застывают перед неизвестной опасностью. По небу пронеслась колесница, огненные искры осветили Гари, и дождь хлынул огромным потоком, заливая всё вокруг. Гари испугался, вскочил и побежал к дубу. — Нет, Гари — кричала мать, только не к дубу, домой, беги домой. — Но Гари не слышал, Страх гнал его, как гонят волки отбившееся от стада животное. Он бежал туда, где под зелёными ветвями, сильного дерева, находил покой и уединение. Он бежал, увязая в раскисшей земле, не слыша голоса матери, он бежал пока, не под скользнулся и не упал в грязь. Молния рассекла, небо пополам, и ударила в дуб. Дуб вспыхнул, жалобно заскрипел, и рухнул, погребая под собой его домик. Гари упал и прижался к земле.

Лязгнул железный замок, и до Гари долетел голос — Майкл Стенли на выход. — Гари открыл глаза. Замок снова лязгнул, и по коридору гулко чеканя шаг, прошли трое, четвёртый шёл неуверенно, шаркая ногами. — Ну, и где твоё чудо Майкл — подумал Гари, когда входная дверь закрылась и шаги стихли. — Чудом будет, если ты сдохнешь, в ту же секунду когда пустят ток, а не будешь трястись, пока твои глаза не вылезут из орбит.

Гари встал и прошёлся по камере. — Нет, меня им так не напугать, завтра, когда настанет мой час, я плюну смерти прямо в лицо. Она ещё пожалеет, что связалась со мной.

Следующую ночь, Гари спал плохо, он постоянно просыпался, и прислушивался к тишине тюремного блока. Ему казалось, что в камере Майкла, кто-то тихо читает молитву. А когда он в очередной раз попытался уснуть, то почувствовал, как кто-то коснулся рукой его лба. Гари открыл глаза, и похолодел от ужаса. Прямо перед ним сидел Майкл.

— Какого чёрта, Майкл — Вскочил Гари.

— Я пришёл, что бы помочь тебе.

— Пошёл прочь, я не хочу болтать с таким идиотом как ты.

— Я не могу, Гари, я должен показать тебе, что в тебе тоже есть место чуду.

— Ты достал меня со своим чудом ещё, когда был жив. Постой! Ты ведь мёртв. Ты сдох! Сдох на электрическом стуле, а теперь снишься мне! Убирайся, я не хочу тратить свой последний сон, на болтовню с религиозным фанатиком.

— Да Гари, я умер, и я рад, что ты, в этом уверен. Следовательно, меня тут не должно быть. Но ведь, ты признаёшь, что я тут. Значит, ты веришь в чудо.

— Чёрта с два! Я сплю, и ты всего лишь сон, и больше ничего. Сейчас я проснусь, и тебя не будет. — Гари щипает себя за руку.

— Прекрати, Гари, если это сон, то и твои щипки не реальны. Лучше просто выслушай меня.

— Валяй, но мне наплевать на всё, что ты скажешь.

— Ты прав, я умер, или сдох на электрическом стуле, как ты выражаешься. Но, тогда с кем ты разговариваешь?

— С чёртовым сновидением.

— А что такое сновидение, Гари?

— Фантазия. Плод воображения, и больше ничего.

— Да, Гари, а чья фантазия? Твоя? Или моя?

— Какая разница.

— Ну, если я умер, значит, эта твоя фантазия. То есть твоё сознание говорит со своим подсознанием. А как ты думаешь, Гари, почему твоё подсознание приняло облик, Майкла Стенли?

— Потому, что этот кретин втемяшился мне в башку.

— Нет, Гари, Майкл Стенли ассоциируется в твоём сознании, с верой в чудо. А в глубине твоего подсознания живёт эта вера. Она живёт в каждом из нас. Но не каждый из нас признаёт её в себе. И тогда ей приходиться, пробивать себе дорогу, подобно маленькому, зелёному ростку. Ты наверняка видел, как крохотный стебелёк сворачивает, целые глыбы, прочно уложенного асфальта. Как думаешь, у тебя есть шансы, помешать ему?

— Если я даже и болтаю сам с собой, то это ни о чём не говорит.

— Тогда чего ты так боишься?

— Я ничего не боюсь.

— Конечно Гари, именно по этому, в последнюю ночь перед казнью, ты ищешь во сне, то, отчего отказываешься наяву.

— Если я, что то и ищу, то только не твоё паршивое чудо

— Не лги себе, посмотри на меня, я твоё подсознание, я пребываю в тебе от самого начала, и буду с тобой, до самого конца. Мне известны, самые, отдалённые уголки твоей души. Я помню, как ты прижимался к земле, когда горел твой дуб. Я видел, как ты расстреливал прохожих на улице в Огайо. И я знаю, как ты мечешься теперь, в надежде на чудо, как и многие, что провели свои последние дни в этом блоке.

Чёрта с два, я не мечтаю о чудесном спасении, я хочу прямо взглянуть смерти в лицо.

— Нет, Гари, ты ищешь, чудесного искупления через смерть, но ты его не получишь. Ты не умрёшь, ни завтра, ни послезавтра, ты проживёшь очень долгую жизнь, и будешь благодарен, за неё. — Гари смеётся.

— Я понял, я всё понял, ты прав, я пытаюсь выстроить через своё подсознание, надежду, на чудесное спасение, и долгую жизнь. Как и многие из тех бедолаг, что придумывали для себя различные истории с отменой казни. Но, ты плохо знаешь Гари. Скоро за мной придут, и ты увидишь, как я рассмеюсь в лицо смерти.

Лязгнул замок, и в коридор вошли трое.

— Давно не было такой грозы.

— Да, словно преисподняя спустилась на землю.

— Самое подходящее время для казни.

— Посмотри на Гари, он болтает с самим собой.

— Совсем рехнулся.

— А поначалу казался крепким орешком.

— Они все кончают одинаково. Открывай.

— Гари Уокер на выход.

— Держите его под руки.

— Чёрт, он не может идти сам, давайте коляску.

Когда всё было готово к казни, молния ударила в трансформаторную подстанцию. Вся тюрьма погрузилась во тьму. Гари вернули в камеру, а через три дня, смертную казнь для осуждённого Гари Уокера заменили, на пожизненное заключение.

Гари провёл за решёткой сорок лет, тридцать из них, он был помощником, тюремного капеллана. На восьмидесятом году жизни его помиловали, и Гари прожил ещё пять лет в штате Колорадо, где и скончался от сердечного приступа.

Звезда

Площадь у вокзала. Вечер.

Варя. Купите фенички.

Герман. Нет, спасибо.

Варя. Посмотрите на них. Это ручная работа.

Герман. Сама плела?

Варя. Да.

Герман. Красиво.

Герман. А зачем продаёшь?

Варя. Денег нет.

Герман. Что ж ты сюда без денег приехала?

Варя. С деньгами. Но у меня кошелёк украли, а там карта была, документы, всё.

Герман. А полиция, что?

Варя. Заявление написала. Сказали, будут искать.

Герман. А к кому хоть ехала?

Варя. Не к кому.

Герман. Как не к кому?

Варя. Так.

Герман. А чего ехала?

Варя. Звезда позвала.

Герман. Какая звезда?

Варя. Смотри, там высоко, на небе, горит звезда. Видишь?

Герман. Да.

Варя. Знаешь, почему она такая яркая?

Герман. Нет.

Варя. Потому, что она моя.

Герман. Твоя?

Варя. Ты мне не веришь?

Герман. Верю.

Варя. Нет, ты не веришь мне.

Герман. Хорошо, почему ты решила, что она твоя?

Варя. Потому, что мы с ней одно целое.

Герман. Как ты это поняла?

Варя. Почувствовала.

Герман. Почувствовала? Как?

Варя. Закрой глаза.

Герман. Зачем?

Варя. Не спрашивай, просто закрой.

Герман. Хорошо.

Варя. Что ты сейчас чувствуешь?

Герман. Тепло твоих рук.

Варя. Теперь понимаешь, как?

Герман. Хорошо. А почему именно эта, а не та?

Варя. Потому, что та не моя.

Герман. А чья?

Варя. Не знаю. Может твоя?

Герман. Может, только я этого не чувствую.

Варя. Пока.

Герман. Что пока?

Варя. Пока не чувствуешь. Но скоро ты найдёшь её в себе. Обязательно найдёшь.

Герман. Хорошо. Есть хочешь?

Варя. Хочу. Очень.

Герман. Пойдём.

Квартира.

Герман. Заходи. Чувствуй себя как дома.

Варя. Ты здесь живёшь?

Герман. Да.

Варя. Один?

Герман. Нет, ещё два товарища. Мы её снимаем.

Варя. Хорошо тут.

Герман. Мой руки, и на кухню. Пельмени ешь?

Варя. Ем, только немного.

Герман. Следишь за фигурой?

Варя. Что за ней следить, она от меня никуда ни денется.

Герман. И то верно. Тебя как звать?

Варя. Варя.

Герман. Варя? Редкое имя, но красивое. Мне нравиться.

Варя. А тебя?

Герман. Герман.

Варя. Герман?

Герман. Да.

Варя. Какое оно у тебя серьёзное.

Герман. Папа с мамой постарались, они у меня серьёзные.

Варя. А кто они?

Герман. Папа, доктор наук, а мама академик.

Варя. Ух ты? А ты наверно тоже по их стопам пошёл?

Герман. Математический факультет.

Варя. Здорово. Нравится?

Герман. Это их выбор.

Варя. А скрипка чья?

Герман. Моя.

Варя. Играешь?

Герман. Восемь лет музыкальной школы. А теперь хобби, понимаешь?

Варя. Ага.

Герман. А ты откуда?

Варя. Посёлок Отдалённый.

Герман. Это где?

Варя. В Сибири.

Герман. Не близко. А к нам зачем?

Варя. Не знаю ещё.

Герман. Как это?

Варя. Так, не решила пока.

Герман. Это я не одобряю. Не серьёзно. Взять и сорваться ни с того ни с сего это знаешь, не правильно.

Варя. А ты всё делаешь правильно?

Герман. Нет. Впрочем, знать бы ещё, что правильно, а что нет?

Входит Тоша.

Тоша. Всем привет. О, у нас гости. И как зовут нашу прекрасную незнакомку?

Варя. Варя.

Тоша. Варя, Варечка, Варюшка, я целую тебя в ушко.

Герман. Ничего умнее придумать не мог.

Тоша. Простите я не поэт, я только учусь. Позвольте представиться Антоний. Тот самый.

Варя. Тот самый это…

Тоша. Как вы не знаете? Милая девочка, как вы отстали от жизни.

Герман. Прекрати балаган. Варя, это Антон, один из нашей компании квартиросъёмщиков. А по совместительству…

Тоша. Не надо, я сам. Видите ли, Варенька, Герман не может простить мне моего таланта. Его просто съедает зависть к тому, что я снимаюсь в кино, а он сидит и слагает цифры в душной аудитории.

Варя. А вы артист?

Герман. Студент театрального он, но, похоже, ненадолго он там.

Тоша. Вы видите, в какой жуткой атмосфере мне приходиться жить. А ведь, у артистов, Варенька, тонкая душа. И она не терпит насилия, от грубых математических сухарей.

Герман. Ты лучше про, свою, фильмографию расскажи.

Тоша. Да, благодарю. Вы смотрели картину под названием «Смерть под мостом»

Варя. Нет.

Тоша. Так вот, картина начинается с того, что под мостом находят труп, и всё вокруг него закручивается. Очень лихой сюжет, очень. Так вот труп там играл ваш покорный слуга.

Герман. Садись за стол, труп.

Тоша. Пожалуй, это единственная его, положительная черта. А выпить у нас есть?

Герман. Нет.

Варя. Ой, у меня бальзам есть. Сибирский. Я его из дома везу.

Тоша. Надеюсь это не бальзам для волос? У меня после таких напитков обычно изжога.

Варя. Нет, это бальзам на кедровых шишках. Я сейчас.

Тоша. Ты где её откопал?

Герман. На вокзале.

Тоша. Где? На вокзале? А зачем ты её притащил к нам в дом?

Герман. У неё есть звезда.

Тоша. Что есть?

Герман. Звезда.

Тоша. Она, что больная?

Герман. Нет. Вот скажи, у тебя есть звезда?

Тоша. Ты издеваешься?

Герман. А-а, а у неё есть.

Варя. Мужчины открывайте.

Тоша. Господи, какой аромат, мама не горюй. Да в этом бутыле вся тайга. Ну, за знакомство. — Выпивают — Какая штука. Это ж просто в каждой клетке организма, чувствуется сила Сибири.

Герман. Закусывай, словоблуд.

Тоша. Нет, ну ни минуты покоя. И учит, и учит, невозможный человек. А вы Варенька к нам надолго?

Варя. Не знаю, ещё не решила.

Тоша. Я надеюсь, у нас будет время, познакомиться поближе. Я могу показать вам город, ввести вас в круг людей составляющих культурную элиту нашего города. Я открою вам такие горизонты, о которых можно только мечтать. А если…

Герман. Так…

Тоша. Хорошо, сменим тему. Варенька, а вы приехали работать, или учиться?

Варя. Не знаю. Как сложиться.

Тоша. Варя вы счастливый человек. Жить сегодняшним днём, не думая о завтрашнем дне, это ведь, не каждый может себе позволить. Нет, мне определённо нравиться ваша позиция. Ведь самое главное это получать от жизни удовольствие. Ловить моменты, быть на волне. Ощущать мир во всём его многообразии, отдаваться потоку, а там хоть трава не расти. Правильно я говорю.

Герман. Нет.

Тоша. Герман, дорогой вы мой. Я ведь не вас спрашиваю.

Герман. А я вам отвечаю. Жить как пух, который несёт ветром непонятно куда, это безответственно. Да и просто глупо.

Варя. Мальчики, не ссорьтесь. Мне кажется вы оба, по-своему правы. Я думаю, во всём должна быть разумная середина. И тогда человек достигнет гармонии.

Тоша. Вот, а я про, что? Гармония это то, чего нам всем здесь не хватает. Особенно мне. И если б вы Варя помогли мне в её, так сказать достижении.

Герман. Тоша, можно вас на минуту.

Тоша. Тоша, вас — К Варе — Это значит у нас крайняя степень раздражения. Возможно, даже будет бить. Не беспокойтесь, я владею всеми приёмами восточных единоборств.

Герман. Тоша.

Тоша. Всё иду.

Герман. Что ты разошёлся?

Тоша. А, что такое?

Герман. Ничего.

Тоша. Она тебе, нравиться?

Герман. Нет.

Тоша. Тогда в чём дело. Не хочешь сам, отдай товарищу.

Герман. Да ты посмотри на неё.

Тоша. Что, по-моему, у неё всё на месте.

Герман. Я не об этом.

Тоша. А о чём?

Герман. Понимаешь, она особенная.

Тоша. Слушай, а может ты влюбился в неё, а?

Герман. Совсем дурак. Посмотри ты на неё, она ж блаженная.

Тоша. Ой, как всё запущенно. Притащил в дом юродивую, и скачет вокруг неё, дурак, как вокруг Рождественкой ёлки. Ладно, пойду спать. Варенька, спокойной ночи мне пора спать. Приятно было познакомиться.

Варя. Хороших снов. Весёлый он.

Герман. Даже слишком.

Варя. Сыграй мне, что-нибудь.

Герман. Что-нибудь…

Играет.

Варя. Здорово. Это чьё?

Герман. Ни чьё, так импровизация на тему.

Варя. Это, что твоё?

Герман. Неважно. А ты чего не спишь?

Тоша. Он ещё спрашивает. Знаете, Варенька, когда я его люблю? Это когда он берёт в руки скрипку. Потому, что когда он складывает цифры у себя в голове, атмосфера вокруг становиться угнетающей.

Варя. Сыграй ещё.

Герман. Хватит, давайте спать.

Тоша. Начальство сказало спать, значит спать.

Герман. Варя ляжет в моей комнате, а я в комнате Михаила. Всё. Всем спокойной ночи.

Ночь. Все спят. Приходит Миша. Раздевается, не включая света, ложиться.

Миша. Блин, что за фигня?

Герман. Смотри куда ложишься.

Миша. Герман, ты, что комнаты попутал?

Герман. А ты, что не видишь, что здесь человек лежит.

Миша. Так, блин темно же…

Тоша. Эй, голубки, можно по тише, люди спят.

Варя. Герман иди к себе, я на полу лягу.

Тоша. Варя давайте лучше я к вам, а Герман у меня ляжет.

Герман. Не надо, мы тут с Мишей разместимся.

Миша. Что значит, с Мишей разместимся? И что вообще происходит?

Тоша. Миша, Герман привёл домой девушку, а что делать дальше не знает, вот и лёг в твоей комнате.

Миша. А я тут причём, я не хочу спать с Германом. Он храпит во сне.

Варя. Герман, иди к себе, я лягу на полу, а храпа я не боюсь.

Тоша. Варенька, а может всё-таки я к вам?

Герман. Всё решено. Варя я иду к тебе. Только на полу лягу я.

Варя. Договорились.

Новый день.

Тоша. А я Варя с детства не люблю рутины. Я за жизнь бурную, полную неожиданностей и свершений. Вот Герман, где он сейчас? Чем занят этот вечный искатель?

Варя. Герман человек серьёзный, и положительный.

Тоша. О, и все так думают. И всё-таки, где он сейчас? А я скажу, ходит под дождём, мокнет и решает извечный вопрос: «Быть или не быть»

Варя. Разве плохо, когда человек задумывается, о смысле своего существования?

Тоша. Конечно, нет. Только в случае с Германом, этот вопрос не будет иметь своего решения.

Варя. Почему ты так думаешь?

Тоша. Да потому, что человек в сознании Германа, должен следовать строгим правилам. А когда ты идёшь по отведённому тебе коридору, о каком выборе может идти речь?

Входит Миша.

Миша. Доброе утро.

Варя. Доброе утро, Миша.

Миша. Я займу ванну?

Варя. Конечно.

Тоша. Вот человек, действительно, положительный во всех отношениях. У него мать и три сестрёнки. Он приехал сюда, что бы вкалывать и отсылать им деньги. Достоин уважения? Бесспорно. Но есть ли у него выбор? Нет. У него есть чувство долга, и он как ослик будет вынужден тащить свою поклажу до конца своих дней.

Варя. А что есть у тебя?

Тоша. Свобода. Свобода выбора. Быть вечно чему-то обязанным, или пускаться в путь по воле ветра. Не связывая себя не с чем. Не становиться рабом обстоятельств. Быть парусом ищущим ветер.

Варя. Но ведь и у паруса есть своя обязанность. Это судно, которое он должен двигать. Это его долг.

Входит Герман

Герман. Что Тоша, припечатали тебя к стене?

Тоша. Ничего подобного, ты лучше расскажи, где и зачем ты так долго мок?

Герман. Бродил по пустым улицам, в поисках утраченного.

Тоша. Что же ты утратил?

Герман. Если б я ещё знал, что?

Тоша. Вот, пожалуйста, я же вам говорил. Пошёл туда, не знаю куда, искать то, не знаю, что. Ну, и как? Нашёл?

Герман. Нет.

Тоша. Что и требовалось доказать.

Герман. Что же ты хотел доказать?

Тоша. Бесполезность твоих мыслительных потуг. Что можно выжать из разума. Мыслеформы которого воспитаны, по правилам, не понятно кем, когда, и зачем установленными.

Герман. А по-твоему, разрушь всё. Развали, сбрось с себя так сказать многовековые оковы, и живи свободно?

Тоша. Именно.

Герман. Так ведь это не свобода, это хаос. А любой хаос, в конечном итоге, ведёт к рождению новых законов. Законов формирующих правила, по которым будет проходить свой путь развития личность, ввергнутая тобой в этот хаос. И вопрос только в том, куда она прийдёт в итоге новых правил? Каких целей она достигнет? Вот вопрос!

Миша. Доброе утро.

Герман. Привет Миша.

Миша. О чём спорите?

Тоша. Скажи Миша, что лучше, быть свободным от всего, что связывает нас, или быть рабом правил, обязанностей…

Миша. Не знаю, я человек простой, философствовать не умею.

Тоша. Хорошо, вот скажи мне, твоя жизнь приносит тебе счастье?

Миша. Мне вчера премию дали, я смог отправить домой немного больше денег, чем обычно. Это значит, сестрёнки получат подарки к новому году. И я счастлив, этим.

Тоша. Да, как мало тебе нужно. Одним словом, о-с-ли-к. Помашите ему морковкой перед носом, и он побежит, радостно закидывая ноги.

Герман. А может это и правильно? Может так и нужно.

Тоша. Что нужно?

Герман. Быть кому-то нужным.

Тоша. Ну, знаете, человек должен быть нужен, прежде всего, самому себе, а потом уже всё остальное.

Варя. Дождь какой.

Миша. Да, три дня до нового года, а у нас дождь, грозы только не хватает.

Тоша. Всё меняется. Глобальное потепление. Скоро все вымрем как мамонты. Так, что спешите жить. Всё до вечера.

Герман. Если придёт Кристина, что сказать?

Тоша. Скажите, уехал.

Герман. Куда.

Тоша. В Голливуд. По личному приглашению Тарантино.

Герман. Поскакал. Ни забот, ни обязанностей, как ветер в поле.

Миша. Ничего, встретит женщину, полюбит, появятся и заботы и обязанности.

Герман. Сколько ж можно уже встречать. Сейчас, небось, к очередной пассии полетел.

Миша. Остепениться. Ладно, всем до вечера.

Варя. До вечера Миша.

Герман. И я пойду. Варя, я ключи оставлю. Может, куда пойдёшь. Сам буду к шести. Пока.

Варя. Я поняла.

Вечер. Квартира. Приходит Кристина.

Кристина. Здравствуйте.

Варя. Здравствуйте.

Кристина. У вас дверь открыта.

Варя. А это я не закрыла, сейчас, ключи на кухне.

Кристина. Хорошо.

Варя. А вы к кому.

Кристина. Я, а вы?

Варя. Я здесь живу.

Кристина. А с кем?

Варя. Что значит с кем?

Кристина. А то и значит, что с кем?

Варя. А вы собственно кто?

Кристина. Конь в пальто. То, что вы не с Мишей и не с Германом это я уже поняла. Что на киноартиста клюнули?

Варя. Что?

Кристина. Да, ладно, он всех на это ловит. На большее фантазии не хватает. Так вот, что я вам скажу. Тоша больше трёх дней не с кем не путается. Так, что вы вещи то держите в чемодане.

Варя. Я, кажется, поняла, вы Кристина.

Кристина. Уже, разболтал?

Варя. Так это он от вас в Голливуд сбежал, к этому, как его? Тарантино.

Кристина. Что?

Варя. То.

Кристина. А вы не очень то, это не он от меня, а я от него ушла. Понятно. Так ему и передайте.

Уходит.

Варя. Постойте. Да подождите вы. Ну, простите меня. Я повела себя как дура, честное слово. Я не к Тоше пришла.

Кристина. А к кому?

Варя. К Герману.

Кристина. К Герману?

Варя. Видите ли. У меня на вокзале кошелёк, украли, документы, всё.

Кристина. Как украли?

Варя. Не знаю, я не заметила. А там банковская карта была.

Кристина. А к кому вы ехали?

Варя. Ни к кому.

Кристина. Как?

Варя. Так.

Кристина. То-есть совсем ни к кому?

Варя. Меня звезда позвала.

Кристина. Кто вас позвал?

Варя. Звезда, понимаете, у каждого человека на небе, есть своя звезда.

Кристина. У каждого?

Варя. Да. И у вас есть. Просто вы, по-видимому, её ещё не нашли. Вот. А Герман когда узнал, что со мной случилось, позвал к себе.

Кристина. Ну, что ж это похоже на Германа.

Варя. Да вы заходите. Давайте мы с вами чаю попьём.

Кухня.

Кристина. А откуда вы?

Варя. Из Сибири.

Кристина. Так значит, вы поехали из Сибири, за своей звездой?

Варя. Да.

Кристина. И приехали сюда. И тут у вас украли кошелёк?

Варя. Точно.

Кристина. Вы остались на вокзале в чужом городе без средств. И ваш нашёл Герман?

Варя. Так и было.

Кристина. Вы везучая.

Варя. Это не я. Это меня звезда привела.

Кристина. А зачем?

Варя. Этого я пока не знаю. А вы с Тошей, вместе?

Кристина. Если бы.

Варя. Как?

Кристина. Так, обычная история, погулял да бросил. А я теперь за ним бегаю как собачонка. Что, скажете гордости нет?

Варя. Не скажу.

Кристина. А я сама скажу, нет. Но только не могу я теперь без него, хоть режьте меня. Вот тут он у меня засел и ни вынуть уже. Он для меня как ребёночек, маленький, понимаете?

Варя. Думаю, да.

Кристина. Вы уж простите, я вам так сразу с ходу. Я обычно очень закрытая, а с вами как то легко. Захотелось душу выложить. Я больше не буду.

Варя. Нет, всё хорошо.

Кристина. А знаете, я ему слоника купила, вот, смотрите, у него глаза как у Тоши, такие же хорошие. Как вы думаете ему понравиться? Он ещё и счастье приносит.

Варя. Понравиться. Просто не может не понравиться.

Приходит Тоша.

Тоша. Варечка, хорошая моя, как же я соскучился… ой, простите, у вас гости. Зайду другим разом.

Варя.

— Ничего, Тоша, иди чаю попьём.

Тоша. Интересный будет у нас чай.

Кристина. Здравствуй Тоша.

Тоша. Здравствуйте, давно не виделись. За каким делом, вас занесло в наши края?

Кристина. Я тебе слоника купила.

Тоша. Какой чудесный, слоник. Это как раз то чего мне не хватало. Спасибо. Что ни-будь ещё?

Кристина. Давай в киношку сходим?

Тоша. Не могу, некогда.

Кристина. У тебя пуговица оторвалась, давай я пришью.

Тоша. Не сейчас. Убегаю. Сьёмки у меня.

Кристина. А хочешь, я тебя провожу?

Тоша. Не хочу. Ничего я больше не хочу. Так, что давай забирай своего слоника. И не ходи сюда больше. Поняла?

Кристина. Поняла. — Встаёт, идёт к дверям, оборачивается. — А я тебе на новый год подарок приготовила, я занесу тебе завтра? Хорошо?

Тоша. Не хорошо. Не завтра, не послезавтра, всё, пока. — Кристина уходит.

Варя. Кристина. — Бросается за ней. — Подождите. А вы приходите, завтра ко мне, поболтаем. А то мне одной скучно.

Кристина. Хорошо. Приду.

Варя возвращается на кухню.

Варя. Зачем ты так?

Тоша. Как?

Варя. Она любит тебя.

Тоша. А я тут причём?

Варя. Тоша,

Тоша. Что Тоша!? Двадцать лет уже как Тоша. И не в чьих советах не нуждаюсь. Поняла!?

Варя. Поняла.

Тоша. Всё. Закрыли тему.

Варя. Как скажите, Антоний. Пейте чай.

Тоша мешает сахар в чашке. Слышно как стучит ложка о стакан.

Варя. Тоша, а у тебя родители есть?

Тоша. А что я на Лунтика похож? Конечно, есть.

Варя. А мама у тебя, какая?

Тоша. Мама, самая лучшая.

Варя. Ты её любишь?

Тоша. Конечно. Это же мама.

Варя. А ты представь, что Кристина, тоже, когда то станет, чьей то мамой.

Тоша. Она, что залетела.

Варя. А ты бы этого не хотел?

Тоша. Ясен перец, что нет. Этого мне ещё не хватало.

Варя. А представь, если бы твой папа несколько лет назад так же рассуждал. Как ты думаешь, ты бы появился на свет?

Тоша. Ну, ты сравнила, то родители, а то…

Варя. Что? В чём разница. Между отношениями твоих родителей и ваших с Кристиной?

Тоша. У моих родителей, любовь была.

Варя. А у вас с Кристиной?

Тоша. Что у нас с Кристиной?!

Варя. Любви не было? Зачесалось и вперёд?! Да!?

Тоша. Почему не было? Сначала было, а потом понял, что нет.

Варя. А когда ты это понял, до или после.

Тоша. После.

Варя. Получил своё и понял, да!

Тоша. Да! И что!?

Варя. А то, что не было никакой любви. Так попользовал девочку, и выбросил.

Тоша. А ты, что Махатма — Ганди, что ли? Кто ты вообще такая? Что бы судить.

Варя. Никто. Мне просто интересно. Ты, прежде чем удовольствие получить, не думал, что от этого дети бывают?

Тоша. Ты к чему клонишь? Если знаешь чего, говори, а то водишь меня как козла на поводке.

Варя. А что ты так заволновался?

Тоша. Ничего, я не заволновался. А если знаешь что, говори.

Варя. А не скажу я тебе ничего. Сам думай. И учти, в этом деле, одно неверное решение, и всю жизнь будешь себе локти кусать. Всё. Разговор окончен.

Тоша. Но…

Варя. Чай попил?!

Тоша. Да.

Варя. Вали отсюда. Мне посуду мыть нужно.

Тоша уходит. Приходит Миша.

Миша. О как вкусно пахнет. Что это?

Варя. Кочу. Мясной суп с перловой крупой. Мой руки и садись.

Миша. Хорошо. Сейчас отмоем. Меня сегодня на новый участок перебросили. Там работы мама не горюй.

Варя. Трудно.

Миша. Нормально. А что работы много, так ведь, больше работы, больше заработок.

Варя. Миш. А ты семью давно видел?

Миша. Полгода как уехал. Нам часто и нельзя. Работать надо.

Варя. Большая семья?

Миша. Мама, и три сестрёнки.

Варя. А папа?

Миша. Разбился. Авария. Вот. Работы там нет, мама на пособии. А на него не выжить. А здесь работа есть и платят не плохо.

Варя. А ты сюда не думал их забрать?

Миша. Куда я их заберу?

Варя. Мама кем работала?

Миша. Технологом на предприятии. Потом предприятие закрыли, и она осталась без работы.

Варя. Вот. Технолог это же одна из востребованных профессий. Снимите квартиру. Будете работать вместе. Денег хватит. У нас пол страны так живёт. А потом, если понравиться здесь маме. Продадите там квартиру. Возьмёте тут ипотеку, и будете жить.

Миша. Заманчиво, не знаю даже.

Варя. Подумай.

Миша. Пожалуй, это интересно. Нужно подумать.

Варя. Думай, я уверенна у тебя всё получиться.

Миша. Спасибо. Пойду, позвоню маме. Поговорю с ней. Уходит. Входит Герман.

Герман. Добрый вечер.

Варя. Здравствуй. Садись за стол. — Герман моет руки. — Как дела в универе?

Герман. Всё хорошо.

Варя. А чего так грустно?

Герман. На улице дождь. В университете математика. И нужно складывать эту жизнь как падающие без конца геометрические фигуры. Этакий тетрис в натуральную величину.

Варя. А кому нужно?

Герман. Не знаю. Преподавателям. Родителям. Мне, наверно.

Варя. Сам не знаешь. А может это никому и не нужно? Не думал об этом?

Герман. Что ты?! Это путь и по нему нужно идти.

Варя. Куда идти? Туда куда тебя кто то, когда то направил? А тебе самому туда нужно?!

Герман. Родителя всегда хотели, что бы их сын стал математиком.

Варя. Родители!? У родителей своя жизнь. Причём тут ты?

Герман. Я их сын.

Варя. И что? Ты должен жить, так как они хотят? Это твоя жизнь. И тебе решать, как распоряжаться ею. А не родителям. У них своя жизнь.

Герман. Они прожили жизнь, и знают больше меня.

Варя. Не спорю. Но скажи мне, как ты думаешь? С тебя выйдет хороший математик?

Герман. Не думаю.

Варя. Вот, а скрипач из тебя мог бы получиться отменный. Ты ведь любишь скрипку больше чем математику.

Герман. Да люблю, но из этого вовсе ничего не следует выводить.

Варя. Почему? Чего ты испугался?

Герман. Я ничего не испугался. Просто считаю, что бросать математический и идти в консерваторию, это безответственно.

Варя. А разве я предлагала тебе это?

Герман. Ты говорила мне именно об этом.

Варя. Нет, я не говорила тебе об этом. Ты сам давно думаешь об этом. Только боишься признаться себе в этом.

Герман. Нет.

Варя. Да.

Герман. Как бы там ни было, это было бы безответственным решением.

Варя. Безответственно, следовать чужим решениям, отказываясь от своего пути.

Герман. Ты рассуждаешь как Тоша.

Варя. Может быть. Но в данном случае, я считаю, что он прав.

Герман. Я не хочу тебя больше слушать. Спасибо за ужин.

Уходит. Тоша поёт.

Тучкою серой спустивши штаны

Дождик домой возвращался с войны.

Влаге небесной — навстречу стеля

Чудо колосья рождала земля

Землю зелёным укутав ковром

Сотканный плыл из колосьев паром.

В небе раскинув свои паруса

Звёзд удивлённых глядели глаза.

Плыли по небу, качаясь, мосты

Маем опившись, орали коты.

Где то в кустах пел и плакал рояль

Краской на холст, разливая печаль.

Жизни моей не затейливый круг

Нежно украшен цветами подруг

Вдруг загорелась на небе звезда

Может быть, та, что навеки моя.

Утро. Варя убирает со стола. Все разошлись. Входит Герман. Садиться за стол.

Варя. Доброе утро.

Герман. Доброе.

Варя. Ты сегодня не учишься?

Герман. Нет, решил прогулять.

Варя. Ты, и прогулять?! С чего это вдруг?

Герман. Так.

Варя. Ты не заболел? — Подходит к Герману. Трогает его лоб.

Герман. Нет. Просто решил воспользоваться твоим советом. — Закрывает глаза.

Варя. Я что советовала тебе прогуливать занятия?

Герман. Нет, я решил остановиться. Посмотреть туда ли я иду.

Варя. А… Дело хорошее. Главное не задерживаться. А то можно застрять.

Герман. Постараюсь не застрять. Скажи, а ты действительно считаешь, что из меня может получиться хороший скрипач?

Варя. Не знаю. Но я верю в тебя. Верю в твою звезду.

Герман. В мою, звезду? Знать бы, где она? И есть ли она вообще.

Варя. Есть. Нужно только её найти.

Герман. Ты мне поможешь её найти?

Варя. Постараюсь. Может, я здесь именно для этого.

Герман. Подержи меня за лоб. У тебя очень нежные ладони.

Варя. А у тебя красивый греческий лоб. — Прижимает его к себе, гладит по голове. — Затемнение.

Вечер. Квартира. Варя, Кристина.

Кристина. Ой, боюсь я, сейчас прийдёт так прогонит.

Варя. Ничего не прогонит. Ты ко мне пришла, а не к нему.

Кристина. А как же подарок?

Варя. Не заслужил ещё. Потом отдашь, когда ценить тебя начнёт. И вообще, за мужиками бегать нельзя. Они от этого раздуваются как пузыри. И купаются в своей самости. А прекрати обращать на него внимание, так он сразу сдуется и как щенок за тобой следом побежит.

Кристина. А как не побежит?

Варя. Побежит. Тут главное терпение. Как на рыбалке. Либо ты его, либо он тебя.

Кристина. Ой, не смогу я…

Варя. Сможешь. А если, что беги в туалет. Я сама всё сделаю.

Входит Тоша.

Тоша. Привет Кристин

Кристина. Привет, а я, это…

Варя. Она не к тебе пришла. Она ко мне пришла. Ах, Кристя, как я тебе завидую. Такой мужчина. Цветы, ресторан, поездка на острова. Так и до свадьбы не далеко. Кстати когда едете?

Кристина. Едем?

Варя (Делает ей знаки) Я приду проводить.

Кристина. Проводить?… Мне в туалет нужно. — Выбегает.

Варя. Бедняжка, совсем ей плохо.

Тоша. Что с ней?

Варя. А ты как думаешь. Кобель.

Тоша идёт к туалету. Становиться у дверей.

Тоша. Кристина. Кристина.

Кристина. Что?

Тоша. Тебе плохо?

Кристина. Мне хорошо. Отстань.

Тоша. Может тебе, чем ни-будь помочь.

Кристина. Чем?

Тоша. Ну, не знаю? Я могу, как то поучаствовать.

Кристина. В чём?

Тоша. Во всём.

Кристина. Ты, что совсем уже. Подержать меня, что ли хочешь?

Тоша. Ну, если нужно… — Дверь открывается. Кристина выходит.

Кристина. Не нужно. Сама справляюсь. Отстань.

Тоша. Хорошо. Я просто подумал…

Кристина. Думал бы меньше. — Уходит на кухню.

Варя. Ну что?

Кристина. Кажется, зацепило.

Варя. Теперь главное. Ни какого интереса к нему. Пусть помучается. — Входит Тоша. — Тоша, тебе чего.

Тоша. А я это, чаю хочу.

Варя. Ага. Ну, наливай. — Наливает. — Чего ещё?

Тоша. Я попью с вами?

Варя. Вообще-то, мы разговариваем.

Тоша. Хорошо, не буду мешать. — Уходит.

Варя. Тоша, чай возьми.

Тоша. Да. — Берёт чашку уходит.

Варя. И дверь закрой поплотнее.

Входит Миша. С пакетами. Он в хорошем настроении.

Миша. Кристина, Варя. С наступающим. — Обнимает их.

Варя. И тебя Миша.

Миша. Варя, звонил маме. Рассказал ей о твоей идеи. Перевести их сюда. Мама в восторге. Завтра еду смотреть квартиру. Если всё сложиться приедут после нового года.

Варя. Миша, ты молодец. Я горжусь тобой.

Миша. У меня тут шампанское, конфеты, давайте отметим.

Варя. Кристина, доставай бокалы.

Входит Герман. В руках ёлка.

Герман.

Герман. А вот, как говорится гвоздь программы.

Варя. Какая красавица.

Герман. Это ещё не всё. Внимание. Я бросил математический.

Варя. Что?

Миша. То-есть как это бросил?

Герман. Так. Начинаю новую жизнь. К чёрту математику. Буду поступать в консерваторию.

Варя. Это же отлично.

Входит Тоша.

Тоша. А можно мне с вами.

Герман. Входи собрат по искусству. Я теперь буду придерживаться твоей свободной концепции жизни.

Тоша. А я думаю от неё отойти.

Герман. Прекрасно. Давайте выпьем за свободу выбора.

Варя. Все к столу.

Тоша. Кристина, можно я с тобой сяду.

Кристина. Пьём за свободу выбора. Каждый сам выбирает, где ему сесть.

Тоша. Тогда я сяду рядом с тобой?

Кристина. Как хочешь.

Тоша. Кристина, у тебя всё в порядке?

Кристина. Да.

Тоша. Может тебе, что ни-будь нужно?

Кристина. Тоша, мне нужно, что бы ко мне не лезли с глупыми вопросами.

Тоша. Как скажешь, я не буду больше.

Кристина. Вот и хорошо.

Тоша. Кристина.

Кристина. Что-о-о…

Тоша. Если хочешь, я всегда буду рядом.

Кристина. Не хочу. Я хочу хотя бы в туалет ходить одна.

Тоша. Я не об этом.

Кристина. А о чём?

Тоша. Я тут подумал, и хотел бы, когда прийдёт время…

Кристина. Тоша, какое время? Куда прийдёт? Что ты несёшь?

Тоша. Ну, то самое, ты меня понимаешь?

Кристина. Тоша ты не заболел?

Тоша. Нет. Просто я хотел бы быть рядом, когда появиться малыш.

Кристина. Тоша, какой малыш?

Тоша. Наш с тобой.

Кристина. Наш с тобой!?

Тоша. Да.

Кристина. А с чего ты взял, что у нас с тобой, когда ни-будь появиться малыш?

Тоша. Ну, это… ты ведь в положении.

Кристина. Я!?

Тоша. Да.

Кристина. А почему ты решил, что я в положении.

Тоша. Ну, это… твоё самочувствие и походы в туалет…

Кристина. Тоша, самочувствие моё отличное. А в туалет женщина ходит, не только когда беременна. И переменна твоя ко мне, тоже теперь понятна. Думал, что я залетела. Так вот, я не залетела, понял? И ты теперь абсолютно свободен. Гуляй на все четыре стороны.

Тоша. Кристина.

Кристина. Что-о?

Тоша. Я так не могу.

Кристина. Что ты не можешь?

Тоша. Гулять.

Кристина. Но не гуляй. Что тебе нужно?

Тоша. Я тут подумал…

Кристина. Опять?!

Тоша. Когда думал, что ты в положении…

Кристина. Тоша, тебе нельзя много думать. Что ты там ещё себе надумал?

Тоша. Я подумал, то есть я не подумал. Я понял, что жить без тебя не могу.

Кристина. Что не можешь?

Тоша. Жить.

Кристина. Без меня?

Тоша. Без тебя.

Кристина. Совсем-совсем, не можешь?

Тоша. Совсем-совсем не могу.

Кристина. Ты мой зайчик. Иди ко мне.

Герман. Друзья, два часа до нового года. А у нас ёлка не наряжена.

Миша. Давайте нарядем, только у нас игрушек нет.

Кристина. Я могу сделать, нужны бумага и ножницы.

Герман. Бумаги у меня хоть завались. Вот стопка лекций по математики.

Тоша. Ура, у нас будет математическая ёлка.

Герман. Варя, я… знаешь, я так счастлив. — Берёт её за руки. — Я никогда так счастлив не был.

Варя. Будет ещё лучше, ты только верь.

Герман. Я люблю тебя. — Она обнимает его. — Звонок в дверь.

Варя. Я открою. — Открывает дверь. На пороге разносчик пиццы.

Разносчик. Варя?

Варя. Тёма? А ты, что здесь?

Тёма. Пиццу принёс. Заказывали?

Варя. Нет.

Тёма. Неужели ошибся? — Смотрит адрес. — Вот же Первомайская 8 квартира34. Постой, а ты здесь как?

Варя. Я здесь живу. Только это 8а кв34.

Тёма. Значит ошибся.

Варя. Ошибся.

Тёма. Пойду. А то придётся, есть её самому. — Уходит. Останавливается. — А ты почему ушла?

Варя. Звезда позвала.

Тёма. Врёшь ты всё.

Варя. Почему вру?

Тёма. Нет никакой звезды. Ты её выдумала.

Варя. Зачем?

Тёма. Что бы оправдывать свои поступки.

Варя. С чего мне оправдываться. Это не я от него ушла, а он от нас с мамой ушёл, когда я была ещё маленькая. И за всё это время ни разу не приехал ко мне. Не поинтересовался. А теперь от него ушли. И пусть почувствует, что значит быть не нужным. Всё в жизни возвращается.

Тёма. Да, возвращается. Только, знаешь, когда ты приехала, он радовался как ребёнок. А потом, когда ты сбежала, он сидел у окна, и долго смотрел в темноту. Он думал, что ты вернёшься, понимаешь?

Варя. А я тут причём? Ты тоже его сын. В отличие от меня, он вырастил тебя. Иди к нему.

Тёма. Ему нужна ты.

Варя. Зачем.

Тёма. Не знаю. Может быть, он хочет, что бы ты простила его. Я думаю, ему бы хотелось знать, что где то рядом живёт его дочь. И она любит его. И то, что, он ей нужен.

Варя. Зачем ты всё мне это говоришь?! И зачем ты вообще здесь?!

Тёма. Может быть, меня привела сюда звезда?

Входят Тоша и Герман.

Тоша. О, пицца. Кто заказал?

Тёма. Не важно. Теперь уже её не возьмут. Хотите, оставьте себе.

Тоша. Ну, брат спасибо. Ты вернул мне веру в деда мороза. — Берёт пиццу уходит на кухню.

Тёма. Ладно, с наступающим вас. — Идёт к двери.

Варя. Куда ты?

Тёма. Домой. Мама ждёт. Это был мой последний заказ. Да, вот ещё, достаёт из рюкзака документы. — Это твоё.

Варя. Откуда?

Тёма. Когда ты ушла, он переживал. Я искал тебя. Нашёл на вокзале. Ты спала. Я вынул документы из твоего рюкзака. Думал, что это вернёт тебя. Прости. — Уходит.

Герман. Кто это?

Варя. Мой брат.

Герман. Почему он ушёл?

Варя. Его мама ждёт. А где то там, горит свет, в одиноком окне.

Герман. Свет…

Варя. Да, свет… знаешь, кажется, меня там очень ждут.

Герман. Ждут… где?

Варя. Мне нужно ехать.

Герман. Что, опять звезда?

Варя. Да.

Герман. Куда на этот раз?

Варя. Здесь не далеко.

Герман. Я с тобой.

Варя. Вызови такси.

Они вышли на улицу. Снег, крупными хлопьями падал на землю. Делая её белой и чистой, не оставляя ни одного тёмного пятнышка.

До последнего зрителя

— Пришёл, кто ни будь? — Спросил, большой, упитанный артист Тестов, играющий благородного отца, в белом кружевном чепчике.

— Нет. — Ответил маленький, вертлявый, артист Шнурков, играющий в спектакле, недотёпу. Он, согнувшись, смотрел в маленькую щель, бархатного занавеса.

— Сколько до начала? — Спросила тонкая девочка с голубыми глазами, она играла дочь Тестова.

— Десять минут. — Проворчал артист Ворчунов, играющий в спектакле сердитого старика.

— Ещё есть время. — Сказала артистка Коровина, играющая в спектакле кормилицу девочки с голубыми глазами.

— Господа, да не толпитесь же здесь. — Сказал режиссёр пробираясь к отверстию. — Есть, кто ни будь?

— Нет. — Сказал Тестов.

— Есть. — Закричал Шнурков. — Один, мужчина.

— Господи. — Артистка Коровина подняла к небу глаза.

— Ну, с, поиграем, — потёр ладоши довольный режиссёр.

— Уйдёт с полспектакля. — Проворчал Ворчунов.

— Не каркайте. — Зло сжала губки девочка с голубыми глазами.

— А если всё-таки уйдёт? — Спросил Шнурков. Отходя от отверстия.

— Не уйдёт. — Сказал режиссёр. Заглядывая в щель. — Не должен уйти.

— Может это — спросила артистка Коровина, приподняв платье выше колен.

— Не надо — поморщился режиссёр — талантом брать будем. — Сказал он и расстегнул пару пуговиц на груди девицы с голубыми глазами.

— Тихо — крикнул Шнурков.

— Что — напряглись все.

— Не садиться, сомневается. — Сказал Шнурков глядя в отверстие.

— Может у него геморрой? — Спросил Ворчунов.

— Нет — при геморрое себя так не ведут. — Сказал Тестов.

— А как ведут? — Спросила Коровина.

— Нервно. — Ответил Тестов.

— А этот нервно себя ведёт — Спросил режиссёр.

— Да, не сказал бы, — ответил Шнурков — так оглядывается и губы себе кусает.

— Это он правильно делает, что кусает, а вот если останется на спектакль, то и локти себе кусать станет. — Проворчал Ворчунов.

— Да хватит вам, может он просто в туалет хочет. — Сказала Коровина.

— Может и хочет, на лбу у него не написано — сказал Шнурков.

— Ты вот, что Шнурков — сказал режиссёр — держи его в поле зрения, а я пойду, скажу администратору, что бы он его посадил, и дверь наглухо закрыл.

— Стойте! — Крикнул Шнурков.

— Что? — Все.

— Уходит. — Сказал Шнурков.

— Как уходит? — Спросил режиссёр — Мы же ещё и не начали.

— Так уходит — сказал Шнурков.

— Нельзя! Задержать! Остановить! Не выпускать! — Закричал режиссёр.

— Ушёл — растерянно протянул Шнурков.

— Пошлите, кого ни будь в фойе — приказал режиссёр — пусть посмотрят куда ушёл.

— Может он всё-таки в туалет пошёл — сказала Коровина.

— Ну, какой туалет, пять минут до начала — прошипел режиссёр.

— А что я, когда играла фею, меня так прихватило, что я… — сказала Коровина.

— В кафе пошёл — Сказал влетевший администратор — кофе пьёт.

— Ну, слава богу, наш зритель, подождём — сказал режиссёр.

— Когда я служил в Крыковском драмтеатре, у нас там зрители, тоже любили кофе перед представлением попить — Сказал Тестов.

— И… — Все

— Так вот их потом после этого кофея, по домам на руках разносили. — Сказал Тестов.

— То есть, как на руках… — спросил режиссёр.

— А так, они кофей любили с ликёром пить. И так, порой наликёривались, что им уже не до представления было.

— Не давать! — Закричал режиссёр.

— Не беспокойтесь, у нас в кафе ликёр ещё вчера кончился, его господин Тестов, со Шнурковым, выпили, после, представления — сказал администратор.

— А что имеем полное, законное право… — сказал Шнурков.

— Да, я вам, голубчики за это благодарность выпишу. — Сказал режисёр.

— Возвращается! — Закричал Шнурков — Сел!

— Ну, родные, ну голубчики мои, наш зритель в зале, покажем ему, на что мы способны. По местам! Начали!

Заиграла музыка. Занавес взмыл под потолок, и спектакль начался. Первое время, единственный зритель сидел и смотрел на сцену, потом стал ёрзать и посматривать на дверь. Но так как в зале никого кроме него не было, то он не решился встать и выйти, к тому же, у дверей стоял хмурый администратор. В конце концов, зритель смирился, досидел до конца спектакля, и впоследствии, уже больше никогда не посещал театра.

Порок

Артисты «А» и «В», сидели за столом, и отмечали бенефис артиста «И», сколько тёплых слов было сказано артистами «А», и «В», в адрес артиста «И» Пока артист «И», не вышел. И вот тут то, артист «И», мог бы услышать много не лестного о себе, если бы имел уши, которые могли бы слышать сквозь стены. Когда же артист «И», вернулся, а вышел артист «А», то и артист «А», мог бы многое услышать не лестного о себе, если бы конечно стал под дверью, и приложил ухо к замочной скважине.

Ну, а когда вышел артист «В», и вернулся артист «А», то я думаю, вы сами сможете догадаться, сколько не лестного услышать мог бы о себе артист «В», если бы мог слышать на расстоянии.

Бенефициант

— Послушайте… ну, что же вы меня не слушаете,…я же к вам обращаюсь… — Говорил артист Лопухин, своим приятелям, коллегам по цеху. Коллеги, отмечавшие бенефис Лопухина, уже изрядно выпили, и не слушали бенефицианта. Они горячо спорили, говорили громко, вели себя шумно, и совершенно забыли о Лопухине. Лопухин тоже был пьян. Он начал отмечать свой бенефис сразу после того, как занавес опустился, и не многочисленные зрители разошлись по домам. Сначала бенефициант, принял поздравление, от своих товарищей, бывших в зале, и зашедших после спектакля к нему за кулисы, принеся с собой бутылку армянского коньяка. Потом, его горячо поздравила команда монтировщиков, и Лопухин выпил с ними беленькой. Потом, он снова пил коньяк, но уже с режиссёром в гримёрке. После… после он плохо помнит, помнит он только, начало банкета, где его сердечно поздравляли, коллеги по цеху. Они бесконечно говорили тосты, и называли его гордостью театрального искусства. Клялись в вечной дружбе, любви, и пили за его здоровье. Потом… потом стало темно, и артист Лопухин, на время выпал из общего торжества, посвящённого его персоне. Когда же он вернулся, картина, которая предстала перед его осоловевшим взглядом, напомнило ему разруху оставленную, пролетевшим, по столу торнадо. Полупустые блюда, с торчащими из них окурками. Валяющиеся, опорожнённые бутылки. Перевёрнутые фужеры, запах винегрета, смешенного запахом пролитого на скатерть вина, красные, и ошалелые, рожи, его коллег по цеху.

Они о чём то, спорили, ругались и совершенно не замечали виновника торжества. Лопухин вспомнил, как его чествовали товарищи, и ему захотелось, сказать им, что то очень, и очень приятное. — Друзья мои… — обратился к ним Лопухин. Но его никто не услышал. — Послушайте же меня. — Повторил Лопухин. Его не слышали, друзья по цеху продолжали спорить, перекрикивая друг друга, не обращая на него внимания. Когда же Лопухин встал и подошёл к ним, то его оттолкнули, да так, что он упал под стол. Падая, Лопухин схватился за скатерть, и потянул её за собой. И всё, что было на столе, вместе со скатертью полетело вниз, на самого Лопухина.

Ну, и свинья же ты Лопухин. — Услышал Лопухин, лёжа в луже красного вина, с винегретом на голове, посреди осколков битой посуды.

Мир перевернулся для Лопухина, с ног наголову. Прямо перед его глазами были новые, кожаные ботинки, Козлова, артиста, играющего любовников, и авантюристов. Ещё полгода, назад занявшим у Лопухина денег, и до сих пор не вернувшим их ему. Слева от Лопухина, были ноги, режиссёра. Они степенно лежали на туфлях с длинными носами, напоминающие Венецианские гондолы. Ноги режиссёра были облечены в красные, махровые носки с дыркой на левом, большом пальце. Пальцы периодически то сжимались, то распрямлялись, обдавая Лопухина запахом плесневелого сыра. Слева от режиссёра сидела актриса Куницына, первая красавица, и прима театра, играющая юных возлюбленных. Её правая ножка, гладила ступню режиссёра, отчего та, подрагивала от удовольствия. Другая же ножка примы, ласкала серые мокасины, артиста Орлова. Орлов был крепок, по-мужски красив, и уверен, в своей непогрешимости. Артист Орлов переиграл десятки людей, ищущих правду, и теперь, когда ножка актрисы Куницыной тёрлась о его мокасины, он чувствовал, что заслужил по праву это внимание, и в тайне придавался ему с таким наслаждением, с каким обычно, получают награду за честно выполненную работу. Недалеко от Орлова, Лопухин, увидел штаны. Штаны эти были неизвестного происхождения, и в театре раньше никогда не попадались на глаза Лопухину. Возможно Лопухин, и не обратил бы на них внимания, если бы не одно обстоятельство. На правой штанине, вернее на том месте, где находилась коленка, лежала рука Артиста Козлова. Она поглаживала штаны ладонью, обхватывая коленку всей своей пятернёй, с кольцом на безымянном пальце, по которому Лопухин и узнал руку Козлова. — Тьфу, какая гадость… — подумал Лопухин и отвернулся от неизвестных штанин.

— Вы только подумайте, какая свинья, этот Лопухин — услышал Лопухин голос Козлова — мало того, что заставил нас скучать на своём бенефисе, так ещё и вечер испортил.

— Ни говорите — отозвался Орлов — стерпеть такой ужасный бенефис, и не получить за это хорошего банкета, это просто неслыханное хамство. Я бы за такое гнал взашей из театра.

— Согласна — пропела артистка Куницына — и выпила шампанского.

— Ох, этот Лопухин моя головная боль. — Сказал, медленно разжёвывая сыр, режиссёр. — Давно бы уже послал бы его ко всем чертям. Искусство от этого бы не пострадало, а так сказать вздохнуло бы с облегчением. Да не могу… этот Лопухин пришёл в театр ещё при прежнем режиссёре, так сказать сторожил театра, нельзя, седины нужно уважать, вот и приходиться терпеть.

— А ведь он каналья — сказал Орлов — лежит себе там под столом, и в ус не дует. Измучил нас своим бенефисом, испортил банкет, а сам назюзюкался и почивает теперь в блаженстве и спокойствии.

— Где он там — заглянул режиссёр под стол.

— Да вон он — пнул Лопухина в бок ботинком Козлов.

Если бы в этот момент, Лопухин, мог встать, то он бы высказал всё, что о них думает, но встать он не мог, и потому презирал своих коллег молча.

— Не помер он там? — Спросил режиссёр.

— Жив, вон он, морда счастливая, как у нажравшейся свиньи. — Сказал Козлов и снова пнул Лопухина ботинком.

— Надо бы господа, его домой отправить, не дело его тут под столом на ночь оставлять — сказал режиссёр.

— Надо. — Согласился Орлов — А то он тут весь театр заблюёт.

— Козонька моя, хлопнул режиссёр, артистку Куницыну, пониже спины — вызови ка такси.

— Давайте вытащим его от туда — сказал Орлов, и полез под стол.

Они дружно подхватили Лопухина под руки, и повели к выходу.

— Аккуратнее дорогой вы наш. — Говорил режиссёр. — Не ушибитесь, вы нам ещё нужны.

— Да — Подхватил Орлов — Талантище. Звезда так сказать мирового масштаба.

— А какой бенефис закатил, это ж надо… — Запел тенором артист Козлов — я плакал вот такими слезами. Какая искренность! Какая мощь!

— Талант вы наш. Талант! — Говорил режиссёр, похлопывая Лопухина по плечу, провожая его до двери.

Лопухин улыбался, глаза его были наполнены любовью ко всему, что его окружало. Он смотрел по сторонам, и ему было стыдно за те чувства, что он испытал к своим товарищам по искусству, лёжа там, под столом. Ему захотелось сказать своим коллегам, что то очень приятное, но комок подкатил к горлу, слёзы навернулись ему на глаза, и он зарыдал, уткнувшись в плечо артиста Козлова.

Герой любовник

В гримёрку артиста Кобелева, без стука, вошёл, режиссёр театра.

— Дорогой мой, дайте же мне сыграть, Дон Жуана? — Кинулся к нему Кобелев, не давая пройти.

— Что вы, голубчик, не могу я этого вам позволить. — Сказал ему режиссёр, осматривая гримёрку.

— Ну почему? — Не унимался Кобелев.

— Да потому, голубчик, что это не ваша роль.

— Да, как же не моя, когда я чувствую, что моя. — Наседал на режиссёра артист Кобелев. — Оттесняя его к двери.

— А я говорю не ваша. — Сопротивлялся режиссёр, пытаясь протиснуться, к ширме.

— Моя, дорогой мой, моя. Всей душой чувствую, что моя. — Говорил Кобелев, продолжал оттеснять режиссёра к двери.

— А я говорю, не ваша. — Упорствовал режиссёр.

— Моя! — Говорил Кобелев.

— Ну, вы посудите сами — сдался режиссёр и сел на стул у двери — ну, какой вы герой любовник.

— Самый натуральный. — Говорил Кобелев, закрывая ширму своей широкой спиной.

— Ой, и не убеждайте меня. — Выглядывал из-за спины режиссёр — Ваши роли, это благородные папаши, растяпы, ну, в крайнем случае, обманутые мужья, но герой любовники это совсем не ваша стезя. — Режиссёр попытался встать со стула, но Кобелев посадил его обратно.

— Минутку, то есть как это не моя стезя?

— А вот так, не ваша.

— А я докажу, что моя.

— Но как вы докажете? — Снова попытался встать со стула режиссёр.

— А я, выучу роль, и докажу вам своё умение на сцене. — Посадил его на стул Кобелев.

— Да над вами все смеяться будут.

— А вот и не будут.

— Будут. — За ширмой, что то упало. — У вас там, что то упало.

— Вам показалось.

— Нет, я очень отчётливо слышал грохот.

— А я не слышал грохот.

— А давайте посмотрим, если там ничего не упало, сразу будет видно. — Режиссёр встаёт и пытается пройти к ширме.

— А я не могу вам позволить, заглянуть за ширму. — Перекрывает дорогу Кобелев своим торсом.

— А почему, вы не можете позволить. — Спрашивает режиссёр, и пытается обойти Кобелева.

— А потому, что у меня за ширмой дама.

— Дама…так может, вы меня познакомите со своей дамой.

— Не могу я вас познакомить со своей дамой.

— А почему вы не можете меня познакомить со своей дамой?

— А потому, что это не моя дама.

— А чья дама?

— Ну, какая разница?

— Большая разница.

— Не разыгрывайте из себя герой любовника. Я вам всё равно не верю. Представьте меня своей даме. — Протискивается к ширме.

— Не могу. — Удерживает его Кобелев.

— Почему? — Напирает режиссёр.

— Она не одета.

— Что вы говорите. — Говорит режиссёр и бросается к ширме. Начинается борьба. Ширма падает. За ширмой, на кушетке сидит полураздетая жена режиссёра.

Подлинное искусство

— Ну, как я сегодня? — Спросил артист Кукуев, своего товарища по сцене, зайдя за кулисы.

— Великолепно! Феерично! Гениально! Только, знаешь, дорогой мой, с букетом ты это, зря…

— Что, зря…

— Переиграл, нужно было просто вручить, а ты стал на колено, разыграл всё это как какой-то дешёвый водевиль, ей богу, а тут чем проще, тем лучше…

— Да… ты прав… это я сам почувствовал… ну, а в остальном как?

— Вот дальше всё как, по нотам, только брат, ты не серчай, вот эта твоя фраза: «Умер Франческо, нет больше его на этом свете» Ну, ты понимаешь…

— Что?

— Мало…

— Экспрессии?

— Нет… жизни в ней мало… понимаешь меня? А жизнь в этой фразе, самое главное.

— Да, брат, теперь я сам вижу, что мало…ну, а как тебе, объяснение, в любви… пламя было?

— Было! Всё было… вот только любви, не было.

— Как не было… ведь я…

— Но не любишь ты её дорогой, вот между нами говоря, признайся, что не любишь.

— Не люблю, твоя правда… да и как её любить можно, когда она уже месяц как со Шмякиным таскается,…а на меня ей наплевать. Да, я, её, заразу, за это придушить готов.

— А вот эта сцена у тебя хорошо получилась, как в жизни, я бы даже сказал натурально.

— Ещё бы… говорят её, полчаса, после этой сцены откачивали.

— Да, вот только, пластика твоя была не убедительна.

— Что значит… не убедительна?

— Да вот то и значит, не убедительно… было ощущение, что ты не изменницу душишь, а угря из воды выуживаешь.

— Да, она ж, гадина, хуже любого угря, извивалась, так, что не удержать было.

— А что она, по-твоему, должна была спокойно лежать, когда ты ей подушкой лицо давил?

— А зачем она кусалась…

— А что она должна была тебе руки целовать?

— Нет. Но и на Шмякина меня менять не нужно было.

— Может, и не надо было, но и до натурализма доводить сцену не стоило.

— Да, это я теперь и сам понимаю. Только поздно уже. Выходит, провалил спектакль.

— Ну, почему же провалил,… ушёл ты со сцены эффектно, прямо так скажем художественно, и в тоже время натурально, как в жизни.

Когда ты брат в оркестровую яму шагнул, у меня аж мурашки по спине поползли, как грешник в преисподнюю. Вот оно думаю, подлинное искусство. Мгновение, ради которого стоило прийти в театр, и умереть в нём.

Гений ты человеческий, дай я тебя расцелую.

— Да, ладно, то я не специально, то я оступился просто…

Вдохновение

Красный как рак, от возмущения. Потрясённый до глубины души, той низостью, на которую может опуститься человек искусства. Фёдор Фомич ходил по комнате, и выговаривал своему товарищу по театру Лисовскому, всё, что накопилось в его душе, относительно игры артиста Лисовского. Он ходил от стены к стене, останавливаясь, и встряхивая головой, точно хотел избавиться от обуревавших его мыслей. Потом замирал, устремлял негодующий взор на затихшего, Лисовского и, взвизгивая голосом, поднимал ввысь своё категоричное — НЕТ! Ты не можешь так говорить! — Обрушивался он сверху, на товарища, гремя словами, как падающими с горы камнями. Лисовский втягивал голову в плечи, подобно черепахе, ищущей защиты под твёрдым панцирем. А Фёдор Фомич продолжал. — Так унизить высокое искусство. Я бы мог понять, если б это сделал пигмей, какой ни будь, писака из захудалой газетёнки, или, в конце концов, чиновник, носорог с толстой, непробиваемой шкурой, но ты!? Ты, человек, тонкий, рождённый для искусства! Освещённый дланью самой Мельпомены, ты уничтожил, растоптал, наплевал, на самое дорогое, что у тебя было — Искусство. — Он остановился, выпил воды, вытер пот со лба, и продолжил. — Такое предательство, не прощается, Мельпомена накажет тебя, она уже наказывает тебя, то, как ты провёл последнюю сцену, можно сравнить только с падением Рима. С Вавилонской блудницей, восседающей на семи смертных грехах! С… — он замер ловя ртом воздух в поисках нужной фразы. Пользуясь возникшей паузой, Лисовский предпринял попытку оправдаться. — Но, я… — Протянул Лисовский. — Молчать! — обрушился на него Фёдор Фомич. — Ты не смеешь этого. Ты потерял всякое моральное право пользоваться словом. Великим словом, словом каким пользовались такие мастодонты, как Козлановский, Сатанеев, и… — он снова потерял нить. Прошёлся по комнате, и, тряхнув головой, зарычал — такие имена, про которые ты и не слышал никогда, по причине своей необразованности. Узости мышления, и не дальновидности понимания. — Он вытер пот и выпил воды. Возникла пауза. Лисовский замер в ожидании продолжения, Фёдор Фомич снова прошёлся по комнате, промычал, что-то себе под нос, попробовал голос на низкой октаве, потом выдохнул и сел рядом с Лисовским. — Ну, почему, — сказал он тихо и задумчиво — когда не нужно, голос, энергия, прёт из тебя как фонтан, бьющий из недр земных, а как на сцену выходишь… язык, словно к нёбу прилип. — Он посмотрел на Лисовского. Лисовский пожал плечами. — Пойдём, брат выпьем. — Сказал Фёдор Фомич. И обнявшись, они отправились в буфет.

Арнольд Арнольдович Розен

Розен Арнольд Арнольдович всю свою актёрскую жизнь провёл в театре. Ещё, будучи студентом театрального института, он уже выходил на сцену в небольших эпизодах. Он был из тех артистов, которых в театрах называют долгожителями.

Арнольд Арнольдович действительно был долгожителем сцены. Многих он переиграл, многих пережил, много знал, а ещё больше помнил. Помнил он и как первый раз выходил на сцену. И как первый раз получил зрительское признание.

И провалы, и взлёты, и зависть коллег, и звон аплодисментов. И суточные, и гастроли, и дешёвые гостиницы с клопами, заселённые рабочими из бывших союзных республик.

Все было в его жизни, и мечты, и надежды, и друзья, и жена с детьми, не примерившаяся с кочевой жизнью артиста. А в итоге осталась, только комната в коммуналке, семнадцать с половиной квадратов, с серыми стенами, напоминавшая ему могильный ров. Последний приют бедняка.

Играл он в театре последнее время мало. Да, собственно говоря, только одну роль. Да и то из жалости руководства к почтенному возрасту и заслугам, что пылятся на стенах его комнаты, в виде пожелтевших от времени грамот и афиш. Где ещё можно разглядеть на выцветших фотографиях молодого перспективного артиста, Арнольд Арнольдовича Розена.

В театр Арнольд Арнольдович приходил рано, так как был воспитан в старой школе. И знал, что бы настроиться на роль нужно несколько часов. Коллеги, встречая его картинно раскланивались. Горячо жали руку и поставленными, фальшивыми голосами приветствовали его — Многоуважаемому Арнольд Арнольдовичу, величайшему из артистов всех времён и народов, наши лучшие пожелания. — И смеялись, не скрывая, когда он отходил от них.

Приходя в гримёрку, он садился за стол, и долго смотрел на своё лицо. Измученное чужими страстями, оно было как старая, бездарно сработанная маска, забытая кем-то на его лице. Потом приходил гримёр, и маска приобретала вид трагичный, но неестественный.

Арнольд переодевался и шёл на сцену, где за кулисами стояло для него кресло. Он садился в него, закрывал глаза, и настраивал свой тонкий, актёрский организм, пропуская через себя своего героя. А героем его был Фирс из пьесы Чехова «Вишнёвый сад» Последняя сцена была для него лебединой песней. Он медленно выходил, шаркая ногами на середину сцены, оглядывался и говорил в зал трагичным голосом: «Заперто. Уехали.… Про меня забыли. Ничего, я тут посижу. А, Леонид Андреич Небойсь и шубы не надел, в пальто поехал… Я-то не поглядел… Молодо-зелено! Жизнь-то прошла, словно и нежил… Я полежу… Силушки то у тебя нету, ничего не осталось, ничего… Эх ты недотёпа!..» И шаркая ногами, уходил под шквал аплодисментов. Нравился зрителям этот трагизм — Пережал — Говорили коллеги, провожая его глазами. А, в общем, ничего, достойно. Потом были поклоны, гримёрка, шумная компания в соседней комнате. Вахтер, уткнувшийся в телевизор. И, дорога домой в холодном пустом троллейбусе.

Дома, он долго сидел в ванне, и смотрел, как из крана капала вода. Насчитав, сто семьдесят капель, он надевал халат. И шёл на кухню.

Выпив сто грамм дешёвого коньяку и закусив его куском краковской колбасы, он ложился в постель. Включал телевизор и долго смотрел на потолок, вспоминая когда, он его красил. До ухода жены или уже после. Потом он засыпал под гул работающего телевизора.

Ночью он спал плохо. Снилось ему, что он умирает. Сердце его сжималось, оно становилось похожим на мокрого воробья, что не может летать. Отчего он тут же просыпался в холодном поту. Пил воду и долго лежал со страхом глядя в темноту. Нет, он не боялся смерти. Он боялся, умереть в одиночестве. Забытый всеми как его Фирс.

К утру он засыпал.

Утро проходило более энергично, чем вечер. Он вставал, приводил себя в порядок и ехал в театр на репетицию. Во время его сцены, режиссёр добивался от Арнольда большей трагичности и естественности — Ну, дорогой вы мой, ну вы же можете, поддайте здесь, что б зал зарыдал — После шестого или восьмого дубля, режиссёр махал рукой и до вечера Арнольд был свободен.

Он без цели бродил по городу, смотрел на проходящих людей, на витрины с пластиковыми манекенами, и пытался, что-то вспомнить, что-то очень и очень важное. Но, что он не знал.

В тот вечер, Арнольд Арнольдович, как обычно, пришёл в театр, за пару часов до спектакля. Вахтер смотрел телевизор. Арнольд Арнольдович остановился и стал смотреть на вахтера. Но, тот не обращал на Арнольда никакого внимания. Арнольду Арнольдовичу даже показалось, что это не вахтер, а пластиковый манекен.

Он махнул на вахтёра рукой, и прошёл в коридор. Коллеги картинно раскланялись и фальшиво поприветствовали его. Арнольду стало противно — В каждой букве фальшь, и наигрыш — подумал он, и прошёл, не ответив на приветствие. В гримёрке он долго смотрел на своё лицо, а лицо, смотрело на него. Потом, пришёл гримёр, и Арнольд Арнольдович, попросил гримёра не гримировать его слишком сильно, сославшись на раздражение на коже.

После он пришёл за кулисы, и сел в своё кресло. Первые его сцены, прошли как обычно, но когда пришла последняя сцена — случилось странное.

Он прошёл к авансцене, открыл рот, но вместо трагизма, он вдруг, заговорил, просто и тихо. В зале зашелестело и смолкло. Арнольд Арнольдович, проговорил свой текст, едва шевеля губами без должной трагичности и эффекта. Потом медленно согнувшись, как под тяжёлой ношей, ушёл за кулисы. Сел в своё кресло и умер.

Зрители в молчании проводили Фирса, и только когда он скрылся за кулисами, раздались оглушительные аплодисменты.

Потом был звон топора рубившего вишнёвый сад, аплодисменты, поклоны артистов, снова аплодисменты, до тех пор, пока занавес не опустился, и зрители не разошлись по домам.

Про Арнольда Арнольдовича, вспомнили, только, когда монтировщики пришли убрать его кресло.

Все мы — люди

Они молодые, не унывающие ребята. Они шутят, смеются, у них простые, открытые лица. Они не похожи на супергероев, из комиксов. Они похожи на людей, которые пришли в мир, что бы полюбить, родить детей и вырастить их. Им ещё многое нужно сделать, много успеть, и потому они счастливы. Даже сейчас, когда, страх и паника охватили всю планету, они живут, трудятся, и любят несмотря не на, что. Они протягивают руку помощи, тем, кто не может себе помочь. Тем, кто находиться на карантине и самоизоляции. Тем, для кого простой выход из своей квартиры может стать роковым. Тем, кому помочь могут только они. Потому они здесь.

Штаб волонтёрского движения. Новичок, только, что получивший аккредитацию, спрашивает у тех, кто уже прошёл не один адрес.

— Простите, я в первый раз, не подскажите, какая экипировка, и средства защиты положены волонтёрам? — Новичок немного нервничает. Он впервые среди тех, кто имеет за плечами десятки пройденных адресов. Парень, осмотрев новоиспечённого волонтёра, подмигнул остальным, и сказал — Блокиратор вирусов, аденоиды и амулет.

— А где можно получить?

— Пройдите к девушке, за вторым столиком. — Новичок подходит к столу.

— Простите, я в первый раз, мне сказали у вас можно получить экипировку и средства защиты волонтёра.

— Да.

— Мне блокиратор вирусов, аденоиды и амулет.

— Вот вам блокиратор. — Даёт три маски.

— Это блокиратор?

— Да.

— А почему он похож на маску?

— Что бы вирус ни догадался.

— А почему только три?

— Больше пока, дать не можем. Экспериментальная разработка.

— А аденоиды?

— Аденоиды, это к лору. А амулет, вот. — Она протянула ему пузырёк.

— Что это?

— Жидкость для дезинфекции рук.

Весь штаб рухнул от смеха. Я смотрел на них, и думал. — Удивительно, они ещё находят в себе силы, смеяться. Они не потеряли восприимчивость к юмору. А это значит, что они смогут победить любой вирус.

Первое задание.

Спросите любого волонтёра, помнит ли он своё первое задание? И он вам, в мельчайших подробностях опишет его. Он может не помнить своё второе задание, тридцать второе, но первое… Оно как первая любовь, на всю оставшуюся жизнь.

Это был мой первый адрес. Я ехал туда, где страшный, коварный враг, взял в заложники одинокую старушку. Он удерживал её, угрожая ей расправой. И я был той единственной ниточкой, благодаря которой, она могла связаться с внешним миром. Я вёз лекарства, туда, где они сейчас были нужнее всего. Туда где без них, возможно в эту самую минуту, умирает старушка. И только от моей расторопности зависит её жизнь. Я так же помнил о тех незыблемых правилах, которые обеспечивали безопасность не только мою, но и того кому я помогаю. Первое работать только в маске и перчатках. Второе не подходить к человеку ближе полутора, двух метров. Не входить в квартиру, не при каких обстоятельствах. И самое главное, не брать ничего в качестве благодарности.

Я шёл по пустым улицам, как герой фильма «Я легенда» Слышно было только, как гулко стучат мои каблуки в тишине двора. — Когда то — Думал я. — Здесь кипела жизнь. Этот двор был наполнен детьми и их родителями, а сейчас здесь тихо как на кладбище. — Я поправил маску и позвонил в домофон.

— Добрый день. Я волонтёр, я принёс вам лекарства.

— Входите. — Я вошёл в парадную. Я думал только о том, что бы у моей старушки хватило сил дойти до двери. Дверь открылась. На пороге стояла женщина слегка за шестьдесят. Сказать, что она была крупная, значит, ничего не сказать. Она была килограмм за сто, крепкая как канадский клён, и к тому же с двумя огромными румянцами на щеках. В руках она держала, тарелку со свежи-жаренными беляшами.

— Господи, худющий то какой. Да ка же ты такой добрался то до меня?

— Вот, — Я поставил пакет с лекарством на пол. И собрался уходить.

— Постой, я ж тебе беляшеков свеженьких нажарила.

— Нам нельзя.

— Да как же нельзя?

— Да вот так совсем нельзя.

— Я тебя умоляю, ты тут покушай, а там мы никому не скажем. — Она шагнула ко мне с тарелкой беляшей, сокращая положенную дистанцию.

— Не подходите ко мне. — Закричал я.

— Ты что? Это же просто беляши. Попробуй. Они же вкусненькие.

— Мне не надо.

— Да как же не надо, надо. Доходяга ты мой. Не стесняйся. — Она протянула мне тарелку. Я сделал шаг назад, оступился, и чуть было не полетел с лестницы. Она подхватила меня, и посадила на подоконник.

— Да ты ж на ногах уже не держишься. Ешь. — И она всунула мне в рот беляш. — Вкусно?

— Да. — Промычал я набитым ртом.

— Сейчас, я тебе с собой положу. — Она скрылась за дверью, а я рванул вниз по лестнице, на ходу дожёвывая злополучный беляш.

Будни волонтёра

— Заявка 101234 продукты.

— Моя.

— 101344, доставка лекарств.

— Беру.

— 123177, продукты, срочно.

— Взял.

Наряды один за другим появляются на экранах мониторов. Их тут же перехватывают, десятки готовых к их выполнению волонтёров. Они спешат, не смотря на погоду, на чувство самосохранения, которое вполне рационально объясняет бессмысленность и опасность этой затеи. Но они как безумцы, пренебрегают собственным благополучием и упрямо идут туда, где их ждут, где без их помощи и поддержки не обойтись.

— 203516, на Парашютной нужен парацетамол, здесь нигде нет. Кто ни-будь видел его в аптеках?

— Нет, его смели ещё две недели назад.

— Предлагали замену?

— Да, но нужен именно парацетамол.

— Есть, нашёл в аптеке на школьной. Через час буду. — И вот уже лекарство летит, сквозь, тьму подземки. Несётся сквозь мокрый апрельский снег, пока не попадает туда куда нужно. Цель достигнута, задание выполнено. Краткая передышка, и новая заявка, новая цель, напоминающая нам, о том, что мы люди.

— 132453, бабуля без денег, я купила ей продукты, так. Нужно сообщить о ней, в «ГИРЦ» Сама она не сможет. Требуется постоянная поддержка.

— Принято. Спасибо.

— 215632, у Семашко, дедуля, хочет куриный фарш, но непременно к 9-30, после он ему и даром не нужен. Кто ни-будь сможет помочь?

— Но магазины работают с девяти, а ещё нужно доскакать до дедули.

— Объясняли, он стоит на своём.

— Я живу рядом, давайте попробую.

— Внимание! 215463, требуют бады для потенции!!!

— Во даёт дедуля.

— Никаких бадов, сигарет и алкоголя. Доставляем только предметы первой необходимости и продукты.

— У меня бабулька, в списке продуктов сигареты.

— Отказать.

— А может она мужу.

— Ага, или любовнику.

— Это тому деду с бадами? Вот всё и проясняется.

Снова на мониторах появляются цифры заявок, а это значит, что где то нужна помощь волонтёров. И они разлетаются по разным концам города. Десятки, сотни, тысячи волонтёров, а если смотреть в масштабе планета земля, то их миллионы. И на юге и на севере, на западе и на востоке. Они говорят на разных языках, носят разную одежду, у них разные обычаи и взгляды. Но их объединяет одно — стремление помочь ближнему. Они та часть земного населения, для которого такие понятия как добро и милосердие, не просто слова, а жизненная необходимость. Необходимость, заключённая в действии. Потому они всегда там, где нужнее всего.

Галина студентка первого курса медицинского. Она приехала в город из глубинки. Приехала, что бы стать врачом. — Да, я с детства мечтала быть врачом. Всегда хотела лечить людей. И сейчас, когда весь мир охвачен вирусом, а врачи всех стран сражаются на передовой, я не могу оставаться в стороне. Я не умею пока лечить людей, но я могу быть полезна здесь, как волонтёр. Я могу помочь тем, кто нуждается в моей помощи. А их поверьте мне, очень много. Мы делаем всё, что в наших силах с утра до вечера, а ночью я занимаюсь. Ведь скоро сессия, а сессию не отменит даже вирус. — Она рассмеялась, и у её глаз засветились маленькие лучики.

— Алексей. Можно просто Лёша. У меня свой не большой бизнес. Но сейчас он заглох. Из-за вируса пришлось всё свернуть. Но сидеть в бездействии это не моё. У меня Ларгус, я развожу на нём продукты и лекарства. И знаете, что я понял. Только когда ты делаешь, что то не ради денег, а по велению сердца, начинаешь осознавать, что все мы люди. Люди, которые нуждаются друг в друге. Даже если ты сильный и у тебя всё есть, тебе всё равно будет не хватать самого главного. Простых человеческих отношений. А их не купишь ни за какие деньги. Люди, которым я помогаю, не знакомы мне. Я вижу их в первый раз в своей жизни. И возможно больше никогда не встречусь с ними. Но те минуты, что я провёл с ними. То тепло, что я получил от них взамен моей помощи, дороже всех тех денег, что я заработал за свою карьеру бизнесмена.

Он уехал на своём ларгусе, туда, где его ждут. А я подумал о том, что мы всего лишь, люди, живущие на маленькой планете под названием земля. Нас много и все мы разные. Видим, чувствуем, мыслим, и воспринимаем по-разному.

Вирус, как невидимый призрак бродит вокруг нас. Он двигается так незаметно, что, кажется его, нет вовсе. Что он всего лишь плод чей-то фантазии, навязанный нам, извне. А мы просто опутаны иллюзией. Но вот кто-то из нас падает замертво. И мы охваченные животным ужасом, бросаемся в разные стороны. Сбивая с ног, и давя друг друга ногами. А он, унеся несколько жизней. Опять исчезает, и становиться так тихо, что слышно как стучат наши переполненные страхом сердца.

Это охота, в которой мы, лёгкая добыча. Добыча, которая беспомощно прячется по углам, в надежде на то, что останется там не замеченной. Но он снова проявляется, и находит нас. Унося с собой тысячи жизней.

Вирус идёт по миру. Он не разбирает людей не поцвету кожи, не по статусу, не по возрасту. Она берёт каждого, кто попадается у него на пути. А мы? Мы всего лишь люди. Мы только внешне выглядим сильными. Мы можем повернуть реки. Полететь в космос. Построить самую смертоносную бомбу, но мы совершенно беззащитны, перед маленькой, невидимой глазу микроскопической частичкой, способной уничтожить нас в считанные часы. Она невидима, и потому она везде. И мы в ужасе, смотрим, друг на друга, в надежде, что нас она обойдёт. Впрочем, мы разные. И реагируем на опасность по-разному.

Магазин. Они вцепились в последнюю упаковку туалетной бумаги. Их лица пропитаны ненавистью. Глаза, налиты кровью, губы трясутся, они рвут упаковку на себя. Она не выдерживает, и белые рулоны, разлетаются по магазину. Они бросаются собирать их. Они ползают по полу, прижимая к груди рулоны туалетной бумаги.

Касса. Бабушка, выкладывает на ленту продукты. Мыло, греча, масло, хлеб, тушёнка. Кассир пробивает, на тушёнку не хватает денег. И она откладывает её. Мужчина, стоявший за ней. Берёт тушёнку, оплачивает, и незаметно подкладывает в сумку бабушке.

Улица. Ему лет восемьдесят. Он идёт по пустым улицам города. Он шагает по ним спокойно. Не опасаясь за свою жизнь.

— Простите. — Его останавливает молодая девчонка. Она в куртке волонтёра. — Разве вы не знаете, что находиться на улице, опасно.

— Я уже не в том возрасте, когда должен бояться. Я видел много всего. Я пил свою жизнь честно. Я черпал её полными пригоршнями. У меня уже нечего отнять, и нечего добавить. Моя душа полна жизнью, и мне уже не страшно умирать. Спасибо вам за заботу, и берегите себя. Вам ещё многое нужно сделать. — Девчонка остаётся, а он идёт дальше, медленно, шагая по серому асфальту.

— Скажи, зачем тебе это? — Я кивнул на куртку волонтёра.

— Я хочу помогать людям. Я хочу быть нужной тем, кто не в силах помочь себе сам.

— Да это всё верно. Ты говоришь правильные вещи, но всё-таки, какая сила, тебя толкнула на это? Ведь это опасно!?

— Я сначала, как и все, сидела дома, прячась от вируса. А потом, я просто устала прятаться. Я поняла, что сидеть и прятаться это не моё. Я полна сил и энергии, и могу принести пользу. Ведь там сейчас идёт бой. И может быть сейчас, в эту минуту, кому то нужна моя помощь. Да это опасно, но ведь сидя глубоко в норе, я, тоже, не застрахована, от проникновения в неё вируса.

— Да, это так.

— Тогда зачем сидеть и ждать, когда можно просто быть кому то нужной.

Она ушла, туда, где сейчас гремел бой. Снег мелкой крупкой выбелил, пустую улицу. Я смотрел в пустоту и думал, сколько их таких, отказавшихся от уютного угла, и ставших живою стеной, между нами и вирусом. И я понимаю, что пока такие люди стоят на защите наших рубежей, мы можем чувствовать себя в безопасности.

— 117635 — Нужны продукты, и лекарства.

— Беру.

— 124532 — Лекарства. Срочно.

— Я беру, я ей уже возила. Она ждёт меня.

— 124637 — Продукты. Внимание! Люди на карантине. Нужен опытный волонтёр.

— Я возьму.

— Друзья, нужен стационарный телефон, лучше трубку, у меня бабушка одна, еле до неё дозвонилась, телефон на последнем издыхании. Есть у кого?

— А давайте скинемся и купим бабуле.

— Я за.

— Согласен.

— За.

— И я.

— Меня возьмите в долю.

— Ну, с таким количеством ей и на автомобиль можем насобирать. — К вечеру у бабушки был новый телефон. А волонтёры уже готовились к новым заявкам, прокладывали новые маршруты. Туда где их ждут. Туда где они сейчас нужнее всего. Они разлетались по незнакомым адресам, неся частичку своей души, каждому, кто нуждается в ней.

Лестница в небо

Это были две верёвки с привязанными к ним поперёк перекладинами. Они тянулись с неба до самой земли. В том самом месте, где дорога, делает крутой поворот, и утопает в цвету синих, лучистых цветов. Возле них сидел человек. Он сидел на раскладной табуретке. Перед ним стояла корзина, наполненная разными продуктами. Здесь было вино, и картошка, сало, и яйца, окорок, и сыр, и чего только не было. Корзина была большая, увесистая, и накрытая вышитым ручником. Человек, сидел перед ней, и ел жареную куру. Кура была жирная, сочная, с золотистой, хорошо прожаренной, корочкой. Он кусал её красивыми крепкими зубами, и медленно разжёвывал каждый кусочек. Выжимая из него весь сок, на своё рыхлое нёбо. Насладившись его вкусом, он глотал белое куриное мясо. Запивая красным вином. Лицо его было довольным, и ровным. Как застывший, в большой круглой миске, холодец.

По дороге, в сторону верёвки идут двое бродяг. Один из них длинный, и хмурый. Он шагает впереди. А другой маленький и худой. С простым, и страдальческим выражением лица. Он плетётся сзади. Хромая, и едва переставляя ноги.

— Сил моих больше нет. — Застонал Малый.

— Не нуди. — Ответил длинный.

— Не могу больше. — Сказал малый. Он сел на дорогу и снял с себя ботинки. Натёртые ноги распухли как два больших, гриба после дождя.

— Да. — Протянул длинный. — Они теперь только на заливное годятся.

— Пошёл ты! Я ж говорил тебе, что ботинки мне малы.

— Малы. — Промычал длинный, и поднял ботинки. — А ботинки неплохие. Попробуем выменять их на какую-нибудь еду. — И он сунул их в сумку.

— Сейчас бы, что ни будь закусить. — Малый посмотрел на свои ноги. — А ты знаешь, какое заливное готовила моя жена.

— У тебя никогда не было жены.

— Врёшь! Это у тебя не было жены, а у меня была.

— Это та шлюха, что пожалела тебя в городе?

— Она не шлюха. И она полюбила меня, как я её!

— Она может любить только за деньги. А тебя она просто, пожалела.

— Скотина! Если бы не мои ноги, я бы убил тебя!

— Да! Вечно нам, что то мешает. — Садиться рядом.

— Ненавижу тебя. Почему ты такой!

— Какой?

— Гадкий! — Он пожимает плечами.

— Ладно. Так какое заливное готовила твоя шлюха.

— Не называй её так!

— Как скажешь. А заливное сейчас было бы кстате. Когда мы последний раз ели?

— Не помню. Может пару дней назад.

— Может и пару. А может и две. До ближайшего города ещё пару дней пути. Вся надежда на твои ботинки. Пошли.

— К чёрту.

— Что к чёрту?

— Всё к чёрту. И тебя и эти ботинки. Я останусь здесь, и буду думать о своей жене.

— Вставай!

— Я больше не могу. Иди один.

— Если ты останешься здесь, то никогда больше не увидишь своей жены.

— Думаешь, она там?

— Конечно. Уже наготовила холодца, и ждёт своего мужа. — Он встаёт, и медленно переставляя ногами, начинает идти.

— Слышишь? — Спросил малый.

— Что?

— Запах?

— Какой?

— Сладкий, нежный, с хрустящей, хорошо, прожаренной корочкой. — Он стал шагать быстрее.

— У тебя галлюцинация.

— Нет! Так может пахнуть только курочка, приготовленная с чесноком и зеленью.

— Ты совсем сбрендил, откуда в поле жареная курочка, с чесноком?! — Малый, не слышит, он почти бежит вперёд. Длинный едва поспевает за ним. Вдруг он стал как вкопанный. Длинный, наскочил на него.

— Что? — Спросил длинный.

— Вон. — Малый показал на человека, сидевшего на складной табуретке, поедающего жареную куру.

— Стой! — Cказал длинный.

— Я не могу.

— Ты спугнёшь его. Предоставь это мне.

— Только не тяни. — Длинный подходит к человеку с курой.

— Мир вам. — Человек посмотрел на него, и продолжил жевать. — Хороший сегодня день. — Человек не ответил ему. Было только слышно, как он чавкает, жирным куском. — В такой день приятно закусить.

— Закусить в любой день приятно. — Сказал человек с курой и откусил ещё кусок.

— Он её сейчас всю съест. — Прошептал малый.

— Тише, не мешай. — Сказал ему длинный. — Хорошо, когда бог, посылает нам кусок хлеба, но ещё лучше, когда он посылаем, нам, тех, с кем можно разделить этот кусок.

— Да. — Сказал человек, поедая куру.

— Ибо, только трапеза, разделённая с близкими людьми, по — настоящему прекрасна.

— Когда тебе понадобиться разделить свою трапезу, позови меня. Я помогу тебе. — Сказал человек, и откусил большой кусок куры.

— Он сейчас съест её всю. — Крикнул малый, и вцепился в курицу.

— Отпусти! — Крикнул длинный малому. Человек с курой, пнул его ногой в живот. Малый отпусти курицу, и, скрутившись, калачиком завыл. — Простите нас. — Длинный шагнул к Человеку с курой. Человек с курой, достал из-за корзины бейсбольную биту, и показал её длинному.

— Ещё выкинете, что ни-будь подобное, проломлю череп.

— Простите нас. Этот человек, голоден, он устал, и у него болят ноги. Не могли бы вы, за пару этих прекрасных ботинок — Он вынул из сумки ботинки и протянул их человеку с курой. — Дать нам какой ни будь еды? — Человек с курой взял ботинки. Осмотрел их, и убрав за корзину. Кинул малому одну редиску. Малый сунул её в рот, и стал с жадностью жевать её. — Простите нас, но эти ботинки стоят намного дороже.

— Тогда верните мне мою редиску. И носите свои ботинки сами.

— Но вы же видите, что мы не можем вернуть вам вашу редиску.

— А я не могу вернуть вам свои ботинки. Всё сделка состоялась.

Наступила тишина. Слышно было только, как он чавкает курой, запивая её вином.

— Пойдём отсюда. — Сказал длинный малому.

— Я останусь здесь. — Сказал малый, не сводя глаз с куры.

— Нам здесь больше нечего делать.

— Когда он съест куру, останутся кости. Я подожду их.

— Он не отдаст их тебе.

— Почём ты знаешь?

— Вижу.

— Что ты видишь?! Ты слепой! И всегда был слепым! Оставь меня!

— Ты хочешь кости? — Спросил малого, Человек с курой.

— Да. Я хочу их.

— Держи. — И он кинул ему кость. Малый схватил её на лету, и стал грызть её остатками своих зубов. — Нравиться?

— Да.

— Если будешь служить мне, я буду каждый день кормить тебя костями. Хочешь. — И он кинул ему ещё кость.

— Да господин. — Сказал малый, и поймал вторую кость на лету.

— Молодец. — Сказал человек с курой. — А теперь танцуй. — Малый встал на ноги сделал движение и упал.

— Он не может, у него ноги болят. — Сказал длинный.

— Тебя не спрашивают, это мой раб. — И он пнул его ногой. — Вставай, скотина. — Малый попробовал встать, но опять упал. Человек с курой стал бить его ногами.

— Отстань от него. — Крикнул длинный и оттолкнул его. — Ты видишь, что он обессилен.

— Слабый раб, плохой раб. — Сказал человек с курой. — Пусть убирается, я не буду содержать больного раба.

Длинный подходит к малому.

— Пойдём. — Пытается поднять его. Малый отталкивает его.

— Отстань. Я никуда не пойду. Ты надоел мне. А мой господин меня любит. И может быть, он простит меня.

— Ты не нужен ему.

— Почему ты так решил!?

— Посмотри на его рожу. Ему никто не нужен.

— Это тебе никто не нужен. Отстань от меня.

— Ты здесь сдохнешь.

— Не твоё дело! Может я, хочу сдохнуть!

— А как же твоя жена?

— Ты врёшь! У меня нет жены! И никогда не было.

— А та, в городе? Что готовила для тебя заливное?!

— Это была портовая шлюха! Ты заплатил ей, чтоб она меня пожалела.

— Зачем бы я стал это делать?

— Не знаю. Может быть, что бы унизить меня. Ты постоянно унижаешь меня. — Он протягивает ему руку.

— Ладно, хватит. Пошли.

— Не прикасайся ко мне. Я ненавижу тебя! Ты понял?! Пошёл к чёрту!

— Тогда я уйду.

— Уходи.

Длинный берёт сумку и уходит. Человек с курой окликает его.

— Постой. — Длинный оборачивается. — Ты сильный, мне нужен такой человек. Оставайся со мной. Будешь служить мне, а я буду тебя кормить.

— Мне не нужны твои кости.

— Зачем кости?! Я буду кормить тебя мясом, вином. Ты любишь хорошее вино? Вижу, что любишь. Иди сюда, иди, садись. — Сажает его рядом с корзиной. Сбрасывает ручник. Бери, что хочешь, кушай. — Длинный смотрит на продукты. Глотает слюну.

— Дай ему. — Длинный показал на малого.

— Конечно. Как скажешь. — Бросает малому кусок курицы. Малый, ловит курицу, и с жадностью, вгрызается в её мякоть. — Ты кушай не стесняйся. Для хорошего человека, ничего не жалко. Давай мы с тобой просто поговорим. Как старые приятели. Пей вино. — Длинный берёт бутылку. — Ты не будешь рабом. Мне нужен партнёр. Равный мне, понимаешь? — Длинный молча жуёт. — Я здесь совсем один. Мне нужен помощник.

— Зачем? — Спросил длинный продолжая, есть.

— Сходить в деревню, принести еды. Позвать сюда людей. Мало ли ещё зачем?!

— Зачем?

— Смотри. — Человек с курой встал и подошёл к верёвке. — Видишь.

— Что это? — Длинный, тоже подошёл к верёвке.

— Лестница.

— Куда?

— Туда. — Человек с курой подмигнул и показал пальцем в небо.

— Туда?! — Длинный подёргал верёвку. — А что там?

— Рай.

— Рай?!

— Райские кущи. Хлебные поля, Стада откормленных животных. Всё то, за что тут нужно гнуть спину, там можно взять так.

— Так?!

— Да, достаточно только протянуть руку. Там нет голодных, нет бедных, нет богатых. Там все имеют всё, что захотят. И за это не нужно никому, ничего платить.

— А почему ты сам туда не хочешь?

— Мне не надо много. Достаточно по одному золотому, с каждого, кто захочет подняться туда. Понимаешь?!

— Понимаю. Пошли отсюда. — Сказал длинный малому.

— Нет, я хочу туда.

— У нас нет золотого.

— Постой. — Сказал человек с курой. — Смотри, что у меня есть. — Он достаёт из кармана золотой. — Если ты останешься он твой. Я буду платить тебе за работу. Ты будешь получать по золотому в месяц. Понимаешь?! У тебя будет много золотых, и ты станешь богатым. И сможешь сам купить себе раба. А?!

— Нет.

— Подожди. Посмотри на него. — Человек с курой ткнул костью в малого. — Он слаб, и он устал. Он не может больше идти. Он скоро умрёт. И он хочет туда. — Человек с курой показал на небо. — Там ему будет хорошо. Он не будет больше страдать. Он будет счастлив. Ты можешь помочь ему. — Протягивает ему золотой. — Ну?!

— Нет. — Собирается уходить. Малому. — Пошли отсюда.

— Куда?!

— В город.

— Зачем.

— Найдём там, какую ни будь еду.

— Или найдём? Или нас опять побьют? И мы пойдём дальше?! А зачем?! Куда?! Я устал всё время идти. Я голоден, у меня болят ноги. Я не хочу больше никуда идти. Я хочу туда!

— Успокойся. — Говорит длинный.

— Ну, послушай меня. Послушай хотя бы раз в жизни. Я всегда делал то, что ты хотел. Сделай хоть раз, то, что хочу я. Возьми этот золотой, подари его мне. Ты заработаешь себе ещё много золотых. Станешь богатым. Будешь иметь свой дом и своих рабов. И тебе больше не нужно будет постоянно идти. Тебя больше не будут гнать от чужих дворов, и швырять в тебя камнями. Ты будешь счастлив.

— Приди в себя. Ты просто обезумил от боли и голода. Ты не понимаешь, что говоришь.

— Это ты! Ты не понимаешь, что говоришь. Это тебе никто не нужен. Потому, что тебе плевать на всех. Тебе и на меня плевать. Ты постоянно издеваешься надо мной. Не даёшь мне слово сказать. А знаешь почему?! Потому что ты эгоист. Тебе важен только ты сам. И никто больше. Тебя никогда не интересовало, что я хочу, о чём думаю, ты только гнал меня всё это время, с одного места на другое, так как гонят скотину, не интересуясь её мнением. И ведь ты тогда, нарочно заплатил этой шлюхе, что бы унизить меня. Я слышал, как вы смеялись надо мной, когда ты предлагал ей, сказать мне, что я ей нравлюсь. Но ты просчитался. Она полюбила меня. Полюбила по-настоящему. Так, как никогда никого не любила. Она сама мне потом это сказала. И сейчас, когда судьба даёт мне шанс, ты отбираешь его у меня. Ты хочешь, что б я сдох посреди дороги, а ты бы посмеялся надо мной. И пошёл бы дальше.

— Помнишь тот билборд на перекрёстке? С яркой картинкой, на которой была изображена нарезка карбоната, на весь билборд? Розовая, с белыми прожилками, с коричневой подкопчённой корочкой. Она тогда казалась нам такой аппетитной, что мы слышали её запах. И целый час стояли, задрав головы к щиту, истекая слюной. Окружающее перестало тогда существовать для нас. Только розовая мякоть, нарезанная тонкими ломтиками, была нашей реальностью.

— И что?!

— А помнишь, что было, когда мы заглянули за щит?

— Отстань.

— Там не было ничего. Серый облезлый щит, уничтожил, нашу иллюзию. Помнишь, как мы потом корчились от боли, с животами, наполненными желудочным соком. Как нас рвало желчью, в серую, дорожную пыль. И как она скрипела у нас на зубах, когда мы выли от досады и злобы, катаясь под щитом?!

— Зачем ты мне это говоришь?!

— Я стараюсь больше не смотреть, на билборды. Я смотрю, только на то, что есть. То, что можно осязать. На эту дорогу. На солнце, палящее сверху. На песок, набившийся в мои ботинки. На этот холодец в человеческом обличии. Который хочет нажиться на этой дороге. А когда я закрываю глаза, я вижу город, где мы сможем найти то, что нам нужно. Еду, ночлег, деньги, новые ботинки для тебя, и может быть, даже женщину, которая успокоит нас. Внесёт тепло и уют, в наши износившиеся души. И пусть даже, это будет, за деньги. Всё равно это реальность. Это существует. Нужно только постараться, и тогда мы обязательно дойдём до города.

— Твой город, это тот же билборд, что засел у тебя в голове. И ты как зачарованный идёшь за своей иллюзией. И так будет до тех пор, пока ты однажды не упадёшь, и не сдохнешь, где-нибудь на дороге. А здесь, и сейчас, мы можем изменить свою жизнь. Послушай меня, давай отправимся туда вместе?!

— У нас нет золотых.

— Давай убьём его. Здесь на дороге никого нет. Никто нам не помешает, а там нас не достанут.

— Нет

— Почему?!

— У него бита, и он сыт и здоров. А мы с тобой, обессилены, дорогой и голодом.

— Только не говори, что ты боишься.

— Нет.

— Почему?

— Я не хочу туда.

— Ты опять думаешь только о себе.

— Ты просто свихнулся. — Уходит. Малый бросается к нему толкает его. Он падает.

— Да, я не нормальный. Больной на всю голову, потому, что хочу жить как человек. А ты сдохнешь на этой дороге. — Бьёт его. Длинный лежит на земле, в крови, закрывается руками.

— Эй! Ты что делаешь?! — К ним бежит человек с битой. — Ты убьёшь его! Оставь, он мне нужен живым. — Малый бросается на человека с битой. Тот падает. Роняет биту. Малый хватает её и начинает бить человека с курой, битой по голове. Человек с курой хрипит, лицо быстро превращается в кровавое месиво.

— Нет. — Кричит длинный, он встаёт и наваливается на малого, малый падает, роняет биту, и они катаются в пыли. Человек с курой поднимает биту, и наотмашь бьёт малого по голове. Тот отпускает длинного. И пытается укрыться от биты. Человек с битой размахивается.

— Стой! — Кричит длинный. — Не бей его.

— Почему?

— Ты убьёшь его.

— Он не нужен нам. Пусть умирает.

— Если ты убьёшь его, я уйду, уйду навсегда. Ты понял?! Ты останешься один. Совсем один.

— А если я не убью его?

— Тогда я возьму твой золотой, Отдам ему. Он уйдёт туда, а я стану твоим рабом.

— Это будет, хорошая будет сделка. Держи золотой. — Человек с битой кидает ему золотой. И отходит от малого. Длинный подходит к малому. Поднимает его.

— Вот, бери золотой и иди туда. — Длинный показывает малому на лестницу. Малый подозрительно смотрит на длинного. Берёт золотой, отдаёт его человеку с битой, и идёт к лестнице. Он осматривает её. Проверяет на прочность. Ставит ногу на перекладину, и начинает восхождение. Он поднимается медленно, смотря вверх. Синие небо, расступается перед ним. Ветер ласкает его усталое тело. Душа наполняется счастьем. Она ликует, освобождаясь от земных цепей. Снизу до него доносятся крики. Он смотрит в низ. На земле, человек с битой бьёт длинного. Длинный подпрыгивает на месте и машет руками. Человек с битой кричит.

— Танцуй. Танцуй скотина. — Он наносит ему удар. Длинный прыгает. — Выше, ещё выше. Отрабатывай свой золотой. — И он снова бьёт его. Длинный падает. Он начинает бить его ногами. Малый разжимает ладони. Небо закрывается перед ним, и он камнем летит вниз. Он падает на человека с битой, сбивая его с ног. Малый подходит к длинному. Поднимает его.

— Вставай, нам нужно идти.

— А как же небо.

— Мы поднимемся туда по другой лестнице. — Показывает на дорогу. — К тому же, у меня в городе жена. Она уже приготовила заливное, и ждёт нас.

Пошли.

Он встаёт и они уходят.

Удивительные истории, моего маленького друга

Он появился с первым лучом солнца и перевернул всю мою жизнь.

Звезда

А ты знаешь — сказал он там наверху тихо и спокойно. Там нет суеты, тревоги, горя и прочих других вещей которые делают жизнь жизнью. Там мне было хорошо. Но здесь мне нравиться. Не смотря, даже на неприятные стороны жизни.

Я бы обязательно хотел сюда вернуться. Мы сидели с ним на берегу гладкого как стекло моря. Ночь была такая тёмная что, звезды отражались в спокойной воде, и не возможно было понять, где небо, а где вода. Мимо нас медленно проплывала большая медведица. Коснувшись береговой линии, она качнулась и растворилась в темноте.

Смотри там вдалеке, что-то светится. Это маленькая звезда. Звезда, медленно кружась, приближалась к нам.

— А знаешь встретить звезду это к счастью

— Почему — спросил я?

— Как ты разве не знаешь звезды, приносят счастье. Тот, кому хоть раз в жизни посчастливилось встретиться со звездой, будет счастлив всю жизнь.

— Скажи — спросил я — а тебе встречалась в жизни звезда?

— Конечно и не один раз.

— Значит ты счастливый человек?

— Да — Ответил он. И грустно посмотрел на звезду — Знаешь, сказал он Тебе тоже, когда ни-будь встретиться твоя звезда. Нужно только верить, и однажды она появиться на твоём небосклоне.

А тем временем наша звезда подплыла совсем близко. Это был маленький морской рачок. Они перемещаются по кругу. И светятся в темноте, освещая путь всем заблудившимся во тьме.

Уйти, что бы вернуться

Иногда он исчезал, и я по долгу, не мог его найти. Так было и в тот вечер. Я нашёл его, спустя час, как он пропал. Он сидел на берегу моря, окружённый чайками. Они стояли как цапли на одной ноге и смотрели туда, где за гребнями волн сиял огромный, раскалённый, красный, шар. Я подошёл тихо, песок съедал шорох шагов. Он спросил меня, не оборачиваясь

— Ты нашёл меня.

— Да, но почему ты не сказал мне куда ушёл? Я волновался?

— Зачем? Ты же все — таки нашёл меня.

— Да, но, зачем ты ушёл, тебе… — Я не договорил, он перебил меня.

— Посмотри туда — И он показал на огромный раскалённый шар — Сейчас солнце исчезнет и станет темно. Но это на время. Потом появиться звезды и луна. Они будут напоминать нам о солнце, так как отражают его свет. А потом, вон там — И он указал на восток — Появиться заря сначала медленно и робко, а потом более уверенно. Она будет шагать все дальше и дальше, растворяя на своём пути тьму. А за ней снова появиться солнце. И последние сумерки, исчезнут в сиянии нового дня. Так и с человеком. Он уходит, что бы однажды вернуться вновь. Тогда, когда наступит для него новый день.

Счастье

Я очень люблю смотреть на воду — сказал он мне. Когда я смотрю на неё, я чувствую себя самым счастливым на земле. А что нужно тебе, что бы почувствовать себя счастливым?

— Ну — ответил я — Мне для счастья этого мало.

— А что нужно человеку для счастья?

— Ну, знаешь, это сложный вопрос.

— А ты знаешь — сказал он — Когда долго смотришь на воду, то отражения в ней приобретают необыкновенные очертания. Смотри и он указал мне на облака, плывущие в темной воде озера. С начала облака были как облака и ничего не обычного я в них не наблюдал. Но потом по воде пробежал маленький ветерок, и вода покрылось мелкой рябью. Облака стали терять свои очертания, превращаясь во что-то не понятное. Я стал всматриваться и увидел солнечные нити, протянутые сквозь листву вековых деревьев, падающие на маленькие белые цветы. Которым довелось вырасти в их тени. Эти цветы купались в маленькой порции солнечного света, доставшегося им, и были счастливы тем.

А высоко над кронами деревьев, парили орлы. Они тоже были счастливы, наслаждаясь своей свободой.

Где-то, внизу, стройная как молодая берёзка, серна кормила своего детёныша. И то же была счастлива. Чувствуя мягкие и тёплые губы на своих сосках. И все, куда бы я ни смотрел, была ли то рыба, плывущая в темной глубине озера. Или белка, скачущая, по веткам. Все, что вокруг меня двигалось, дышало, пело, или росло. Наслаждалось своим маленьким, но таким бесспорным счастьем.

И только человек все усложняя, стремился за каким-то призрачным, и недосягаемым счастьем. Не понимая, что счастье, простое, и ясное, всегда рядом с ним.

Оболочка

— Скажи, почему люди часто делают то, что им не нужно?

— Что значит не нужно?

— Я знал одного человека, он всегда носил очки, хотя не страдал не достатком зрения.

— Ну, видишь ли, люди часто прибегают к различным формам самовыражения. Таким образом, они предают себе солидности. Видно этот человек, одевая очки, чувствовал себя более солидным, более умным, более взрослым.

— А зачем?

— Ну как тебе объяснить? Если человек просто одет. Он просто человек, каких много. А если он, например, идёт в хорошем пальто. С хорошей сумкой, и с хорошими часами на руке. То он, наверняка человек солидный, и важный. А если он ещё и в очках, то он ещё и умный. Имеющий хороший достаток, и положение в обществе.

— А что такое положение в обществе?

— Ну, это когда тебя все знают, уважают, прислушиваются к твоему мнению.

— То есть, если на огородное пугало надеть хорошее пальто. Дорогие часы и очки, оно тоже станет серьёзным и солидным?

— Ну, нет что ты. Пугало не станет солидным. Пугало это пугало, и все знают, что это пугало. И не каким пальто, ты не сделаешь его солидным.

— Тогда в чем разница?

— Я задумался, а действительно в чем разница? Ведь порой за хорошим пальто, за красивыми часами и очками, мы встречаем совершенно пустое, и невзрачное существо. Почему же мы, так верим пальто, очкам, и всему прочему, что как нам кажется, придаёт нам то, чего на самом деле у нас нет? Почему мы привыкли видеть оболочку, а не человека? Мы разучились распознавать людей. Мы живём с костюмами, машинами, квартирами, и не видим людей. Которые, порой не имеют, ни дорогих часов, ни хорошего пальто, но, тем не менее, не перестают быть людьми. Нет, я не пытаюсь делить общество по классовым признакам. Я просто хочу сказать, что порой устремляясь за тем, что как нам кажется, делает нас, более весомыми. Мы теряем самих себя. Постепенно, превращаясь, в ряженых манекенов, пусть даже в дорогих одеждах.

Капли с неба

— Знаешь. — Сказал я ему. — Однажды я обидел очень хорошего человека, и теперь я не нахожу себе места. Я не знаю где он, что с ним, и простил ли он меня. Но когда я вспоминаю, как себя с ним вёл. Я чувствую себя очень гадко. Мне кажется, что хуже меня на свете никого нет. И, нет мне покоя, и вернуть уже не чего нельзя.

— Смотри, начинается дождь — Он подставил ладонь, и туда упало несколько капель.

— Посмотри, какие чистые капли. Они такими падают с неба. Они чистые, и прозрачные как слеза. Но, стоит им коснуться земли, как они становятся мутными. Они тяжелеют, смешиваясь с землёй и вот перед нами серая, и неприятная жижа. Она напоминает, твоё теперешнее состояние.

— Да — Именно так я себя и чувствовал. Как будто, я стоял весь в грязи посреди улицы, и не знал, что мне делать.

— А теперь смотри, те капли, что смешались с землёй, просачиваются под землю. Проходя сквозь мелкие песчинки, они очищаются от всего, что загрязняет их. Они попадают в подземные реки, и озера. Отстоявшись там, и вобрав в себя силу земли, они вновь возвращаются на поверхность. Но уже чистым, и наполненным земной энергией, родником. И каждый, кто будет пить эту воду, или просто умоет ею лицо, почувствует себя чистым и свежим. А когда придёт время, эти капли вновь поднимутся по солнечному лучу в небо. И будут такими же чистыми, как, и до падения, на землю. Так и с человеком. Он приходит на землю и смешивается с ней. И этого не избежать. Но пройдя свой путь до конца, он возвращается назад, чистым, и обновлённым. А то чувство которое ты сей час испытываешь — Тебе во благо. Оно поможет тебе не забыть, твой поступок, и не повторить его вновь.

Дождь кончился. На небе засияло солнце, а мне стало легче. Ведь когда ни-будь, я очищусь, и всё не хорошее, что я сделал, останется позади. И я буду свободно, и легко скользить по солнечному лучу.

Жук

Это был огромный, чёрный жук. Он упал с дерева на спину и не мог перевернуться.

Он беспомощно шевелил ножками в пространстве, пытаясь привести себя в привычное состояние, но только слегка покачивался из стороны в сторону.

Мой маленький друг сидел рядом с ним и наблюдал за происходящим.

— Почему ты просто не поможешь ему? — Спросил я его.

— Что ты. Разве ты не знаешь, что нельзя бездумно вмешиваться в природу. Это может привести к беде.

— Какая же может произойти беда, если ты просто перевернёшь жука на ноги, он скажет тебе спасибо и пойдёт дальше по своим делам.

— А если он опять перевернётся и меня не будет рядом, кто тогда перевернёт его? — Я задумался, что я мог ответить? Я ведь только догадывался, что может произойти тогда — Я думаю, он … — Я не знал как ему, это сказать, но он сделал это за меня.

— А тогда он сложит свои лапки, перестанет бороться за свою жизнь и погибнет

— Да, ты прав. — Согласился я.

А тем временем наш жучок, махая лапками, раскачивался все сильнее и сильнее пока вдруг не перевернулся и стал на ножки. Он осмотрелся и быстро, быстро, как только умеют жуки его склада побежал по своим делам. Вот видишь, он справился без нашей помощи. Нужно быть очень аккуратным предлагая свою помощь, что бы ни нанести вреда.

— Скажи, а как понять, где нужно помогать, а где нет? — Он задумался. Посмотрел в след жуку, и сказал — Об этом надо спрашивать своё сердце.

Рассказ

Я сижу за письменным столом. Передо мною белый лист, а в голове ни одной мысли. Я сижу и не знаю с чего начать. Мой маленький друг, который дарил мне свои истории давно не приходил. И я не мог ни чего написать. Я пытался вспомнить всё, что он говорил, но слова путались, сбивались в кучу как стадо маленьких барашков потерявших своего вожака. Они дрожали, но не двигались с места. Я сидел, как и они совершенно потерянный и беспомощный посреди огромного белого полотна. Не способный положить на него, ни одного мазка.

— Ты знаешь… — Услышал я за спиной его голос. Я ни как не могу привыкнуть к его появлениям. Он всегда приходит неожиданно, появляется и исчезает совершенно внезапно. Вот и сейчас он сидел у меня на подоконнике и болтал ногами.

— Знаешь дело не в том, как выстроить фразу, а в том, чтобы не пытаться делать это.

— Как же это так? — Спросил я — Ведь от грамотно построенной фразы зависит весь рассказ.

— Нет, именно грамотно построенная фраза, разрушает рассказ и делает его не поворотливым и тяжёлым, как гиппопотам, который объелся и не хочет двигаться. — Он рассмеялся, потом сказал.

— Начать можно с любой буквы главное не задумываться. Излишнее раздумье убивает фразу, и она становится похожа на гиппопотама. В прочем гиппопотамы весьма грациозны и ловки. И не советую ни кому встречаться с ними на узкой тропе. Так как убежать от него у вас не будет ни малейшей возможности.

— Однако — Напомнил я ему ты начал с того, что рассказ можно начать с любой буквы.

— Да, но возможны и отступления во время самого рассказа. Главное чтоб они не были очень длинными и всегда возвращались к основной теме. И так гиппопотамы очень быстрые и грациозные животные. Такими должны быть и твои фразы. Смотри — Он указал мне на маленькую серебряную ложку, лежащую у меня на столе — Что первое бросается тебе в глаза?

— Я вижу, как она блестит от падающего на неё солнечного луча.

— Вот с этого и начни, только, пожалуйста, не задумывайся, а то ты испортишь все дело.

— Я посмотрел на ложку, на сверкающие серебро и фраза потекла сама собой, увлекая меня все новыми и новыми подробностями.

Она сверкала как маленькая звёздочка на утреннем небе. Чистая, и одинокая, на огромном светлеющем пространстве. Ещё чуть, чуть, и она исчезнет, уступив место голубому небу, яркому солнцу и белым сказочным облакам. Но пока этого не произошло, она единственная кто сияет в небе, в это серое и не уютное время. Когда тьма уже отступает, а свет ещё не вступил в свои права. Она служит маяком, для всех кто пытается найти свою дорогу, посреди безграничного океана жизни.

— Не спеши — Он перебил меня — Оставь сильную фразу на концовку. Фраза «посреди безграничного океана жизни» Очень громкая, не стоит грохотать раньше времени, а то читатель не поймёт, где конец, а где середина рассказа. Замени её.

Я снова посмотрел на ложку, и фраза заискрилась в моей голове. Она служит маяком, для всех кто пытается найти свою дорогу. Она открывает новые пути, для всех ищущих и жаждущих найти своей путь. Для поэта она как юная дева, сотканная из непорочности и света. Для усталых влюблённых, она мягкий покров. Состоящий из тонкой световой материи, укрывающий их на постели сплетённой из свежей травы и ароматных цветов. Для всех кто потерял себя, и кто отчаялся, она как путеводная нить для мореплавателя. Она единственная дарует надежду в это трудное для нас время. Она единственная кто не даёт нам потеряться посреди безграничного океана жизни.

Я закончил фразу и довольный собой поставил последнюю точку. Солнце зашло за тучку, и ложка стала просто ложкой. Я повернулся, надеясь увидеть своего маленького друга, но его не было. Я сидел один посреди комнаты, опустошённый и одинокий. А передомной на белом листе чернели строчки моего нового рассказа.

Теннисный мяч

Маленький теннисный мяч, целиком помещался в моей ладони. Он был мягкий и тёплый как земной шар, покрытый лесами и травами. Я держал его в своей руке и думал. Что могу убрать его в карман, и он погрузиться во тьму. А могу запустить его, что есть силы и он полетит, разрезая пространство, описывая полукруг, как планета, совершающая свой путь среди звёзд. Я смотрел на него и думал, какие существа населяют его. Как они живут, о чем думают? Берегут ли они свой мир, или, так же как и мы пытаются разрушить его. Не понимая, что другого такого дома для них нет во всей вселенной. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри меня растёт чувство любви к нему. Чувство уважения и восхищения к его обитателям. Они возможно живут своей жизнью и не догадываются о моем существовании. И возможно бывают, счастливы, как и мы на своей планете.

Нет теперь я не стану убирать его в карман. Теперь он лежит на моем столе и на него весь день падает солнечный свет. А когда опускается ночь, я включаю настольную лампу и прежде чем начну писать, смотрю на него и думаю как там его жители? Легли ли они спать, или мечтают под жёлтой луной, моей настольной лампы.

Вам смешно? Конечно, смешно. Взрослый человек, а я без сомнения взрослый, разговаривает с теннисным мячом и его воображаемыми жителями. Но я с вами не соглашусь. Ведь благодаря ему я создал в своём воображении новый мир. И он, растёт и развивается, совершая свои ошибки и делая свои открытия. Любят и ненавидят, так же как и мы. Согласитесь, что это очень похоже на нас. А сколько нового и полезного я беру от-туда, и передаю вам. И надеюсь, читая мои рассказы, вы находите в них, что то нужное для себя. И быть может, мои рассказы так же живут внутри вас и развиваются, как история теннисного мяча во мне.

Впрочем, теннисный мяч это всего лишь отправная точка. Билет на корабль, который отправляется в созданный мной мир. Поспешите занять свои места.

Немного о том, что нам не понятно

Я сидел и смотрел на сочную, зелёную траву. Она поднималась из земли. И тянулась к солнцу. Наливаясь удивительным, ярким и глубоким цветом. Я смотрел на неё и думал. Какая она тонкая, и хрупкая, а с какой силой, с какой настойчивостью пробивает себе дорогу к солнцу. Проходит сквозь, толщу твёрдой земли, сворачивает со своего пути камни и тянется, тянется вверх несмотря не на что.

— А знаешь… — Я обрадовался, услышав его голос. Как всегда он появился неожиданно — А ты знаешь, что всё развитие маленькой травинки, от момента её пробуждения и до того как она снова заснёт. Заложено изначально в маленьком семечке. Каждый её изгиб, каждый росток, даже камень которого пока нет на её пути. Но который она впоследствии обойдёт, пробивая дорогу к солнцу. Все это уже есть в семечке, из которого она прорастёт.

— Ну, знаешь, я могу понять, что генетически многое заложено заранее, я поднял камень и отбросил его, но что бы камень да ещё которого пока нет, это уже перебор.

— Ты не понял генетика тут не причём. Видишь ли, все что мы видим вокруг, с начало появляется там — Он показал наверх

— На небе? — Переспросил я?

— Нет. Смотри ты, сейчас поднял камень и бросил его. А теперь скажи мне, ты сначала его поднял и бросил, здесь — Он показал на руки — Или здесь? — мой друг постучал пальцем по лбу.

— Ну конечно с начала я подумал взять камень и бросить, а потом сделал это.

— Вот, именно это произошло в твоих мыслях. А потом руки выполнили задуманное. Так и тут все, что появляется здесь, с начало задумывается там.

— Да где там?

— Ну, давай назовём это местом всего первоначального. Местом, где рождаются новые мысли формы.

— Хорошо. — Сказал я. — Допустим, я могу предположить, что весь рост этого одуванчика был запрограммирован там. Но как же камень, которого, ещё нет. Ведь он появиться гораздо позже.

— Видишь ли, время, это события расположенные в определённом порядке. Они следуют друг за другом. Например. С начало зерно, потом росток, а потом цветок. Там же события, свободны от последовательности. Они могут развиваться как параллельно, так и друг в друге и притом одновременно в нескольких местах. Это как во сне, когда тебе сниться, что ты падаешь в пропасть, страх будет тебя, и ты просыпаешься, уже на полу. То есть с начала ты падаешь во сне, испытываешь чувство полёта, страха, а потом на яву. Потому камень брошенный тобой сейчас, лишь повторение того события которое произошло там, заложив в зерно вероятность будущей преграды для растения. Понятие отсутствия времени, очень сложная, но интересная штука.

— Так может мне лучше поднять этот камень, пусть растение растёт себе спокойно?

— Думаю это не возможно, Событие произошло, и изменить его не в силах никто. Если только само изменение не заложено там.

— Я все-таки встал и пошёл за камнем. Я поднял его и задумался, куда я могу его бросить, что бы наверняка знать, что он никому в будущем не помешает? И не нашёл ему место на этой поляне. Тогда я просто сунул его в карман. Тут-то он точно не кому не причинит неудобств.

— Прошло время. Я бросил вещи в стиральную машину и поставил её в режим стирки. И сел писать этот рассказ. Вдруг раздался грохот. Я вбежал в ванную комнату. Она вся была залита водой. Камень забытый мной в кармане брюк выскочил и разбил стекло на дверце стиральной машины. Так вот, что за событие было заложено изначально, думал я, вытирая пол. Что ж, по крайней мере, ни одно растение не пострадало.

Вкус свежей лепёшки

Передо мной опять белый лист. В голове пустота, ни одной мысли. А самое главное я не понимаю для чего писать? Для кого? И зачем мне все это нужно. И сколько ещё будет таких пустых листов? Потом они будут заполнены, и я потеряю к ним интерес. Но тем ни менее, не преодолимая сила тянет меня за стол. И я снова, и снова сижу перед чистым листом. Как монах перед святыней в надежде на озарение. Как это бывало раньше.

Я сижу и жду. Хотя знаю, что стоит только начать писать, как потом я не могу остановиться, до тех пор, пока последняя фраза не завершит весь процесс. Вот и сейчас я начал стучать по клавишам, не зная, во что выльется моя сегодняшняя работа. Вокруг ночь. Время постепенно замедляет свой ход. Все вокруг спит. И только я чувствую странное возбуждение, не дающее мне остановиться. Все что за границею моей настольной лампы замерло. Все пришло в покой, и только ровный ритм дыхания напоминает о жизни, которая не умолкает не на минуту.

Но самое интересное происходит в магическом круге моей настольной лампы. Здесь время, замедляя свой ход, останавливается, прекращает своё существование. Возникает некая разряженная атмосфера. В которой предметы окружающие меня могут парить в воздухе, менять свои очертания, превращаясь во что угодно. Только в этом круге передомной выплывают и парят в воздухе комната, улица, далёкая планета, с населяющими её существами. Которые говорят со мной. И открывают мне свои истины. Давно забытые, и томящиеся под слоем вековой пыли.

Вот и сейчас передо мной раскрывается гористая местность. Я вижу на ней высокие горы, не большие низины с зелёной травой и пасущимися на ней животными я вижу аулы с живущими там людьми. Я вижу свежий козий сыр на деревянном дощатом столе. Взрослого мужчину, который ломает лепёшку. Женщину, накрывающую на стол. Мальчика. Перед ним миска, а в ней кусок мяса на большой кости. Он берет её руками и с удовольствием вгрызается в сочную мякоть. Мужчина улыбается и даёт ему лепёшку. Женщина разливает кислое кобылье молоко начинённое травами и мясом. Во дворе ждут своего часа псы они лежат, втягивая носом, запах идущий из дома, облизываются и стригут ушами в сторону дома. Чуть выше над аулом, где низина начинает плавно переходить в горы, растут маки. Красные яркие на тонких зелёных ножках они колышутся в такт, ветру переливаясь на солнце. Коричневая кобыла на стройных ногах, с хрустом отрывает траву. Пережёвывает и заглатывая сочную массу. Она прядёт ушами и отмахивается от надоедливых мух.

Ещё выше в горах живёт старый монах. Он подолгу сидит на камне и смотрит, как заходит и восходит солнце. Его глаза слезятся, лицо изрезанно морщинами, губы сухие и терпеливые, руки… впрочем, на руках стоит остановиться и осмотреть их более внимательно. Они всегда спокойны и излучают достоинство. Вот и сейчас они лежат на коленях подобно двум птицам, которые закончили свой долгий полет и, сложив крылья, покоятся на земле. Все в мелких морщинах слегка желтоватыми ногтями они лежат, не двигаясь, выполнив свой долг. И ни что не потревожит их, пока не закончится его медитация. Потом он встанет и пойдёт в свою пещеру, есть козий сыр и хрустящую лепёшку, которую ему приносит мужчина из деревни. Мужчина знает, что человек, живущий там, монах. И помогает ему, почитая его как мудрого учителя, который может дать, важный, жизненный совет.

А ещё выше там, где всегда снег, ледяные вершины сверкают чистотой. Воздух вокруг, них становиться такой же разряженный, как под моей настольной лампой. И я вижу как передомной, раскрывается новая картина. Я вижу огни большого города, кафе и рестораны, работающие до последнего посетителя. Я вижу мужчин и женщин ищущих развлечений, в томящую и обнажающую все тайные желания ночь. Я чувствую, как дрожь страсти пробегает через все тело, раскрывая горячие и влажные цветы, привлекающие к себе мотыльков. Я вижу тех, кто торгует этими цветами и тех, кто покупает их. Они торгуются, сбавляя и набавляя цену, пока не сойдутся. Я вижу дорогие автомобили, а в них тех перед кем открываются все двери. Они покупают все, что приносит им деньги, не выходя из авто. Они могут влиять на целые страны. Менять правительства, покупать и продавать целые народы. Устраивать войны по своему усмотрению. Делать то, что позволяет им выжимать из страны все до последней капли. А потом бросать народ этой страны, погибать от голода. Они могут всё. Они не могут только одного. Ощутить вкус хрустящей лепёшки, и свежего козьего сыра смешанного с запахом гор. Услышать ржанием коричневой кобылы, и хруст свежей сочной травы. Они не могут ощутить, то, что невозможно купить за деньги. Те самые, минуты счастья, которые остаются с человеком на всю жизнь. Как воспоминания, самого лучшего, что с ним, когда либо, случалось в жизни. И возможно именно это и видит монах, встречая и провожая солнце.

Всё зависит от ветра

Он сидел и смотрел на плывущие в небе облака. Маленький щуплый с оттопыренными ушами. Он сидел высоко подняв голову и очень серьёзно наблюдал за маленьким облаком. Которое оторвало от большого, и несло быстрее всех по бескрайнему синему небу. Я подошёл к нему и спросил — Чем тебя привлекло это облако?

— Оно совсем одно, понимаешь? — Ответил он.

— Думаю да. Тебя это огорчает?

— Видишь ли, ветер оторвал его от родного облака и теперь его несёт неизвестно куда, не известно зачем, и где оно окажется в конце пути?

Меня всегда удивляла эта его способность сопереживать всему, начиная от человека кончая камнем на дороге.

— А знаешь — Сказал я. — Скоро его прибьёт к другому облаку и оно найдётся как потерявшийся котёнок.

— Или потеряет себя совсем. — Возразил он — Ведь это как с человеком. Попав к другим людям, он может найти себя, а может потерять.

— Да это так, с этим не поспоришь. Но лучше всегда думать о хорошем.

— Да лучше, думать о хорошем. Ведь даже если оно и потеряет себя, то у него будет возможность найти себя вновь.

— Эта хорошая мысль.

— И может оно встретит того кто поможет ему в этом. Ведь ты встретил меня, когда совсем потерял дорогу.

— Да это правда. Когда я встретил своего маленького друга, я находился в очень сложном положении. Дело в том, что долгое время я не задумывался кто я и что я на этой планете. Я просто жил как все, плыл по течению, делал то, что другие, стараясь не выделяться. И больше думал о своём благополучии, чем об окружающем меня мире. К моменту, когда я с ним встретился я пришёл к перенасыщению своим эгоизмом. Я понимал, что жить так дальше не могу, а как жить, по-другому не знал. Я находился в тупике, в который сам себя загнал, стремясь только к своему благополучию. Я потерял себя как Данте в своей «Божественной комедии «Земную жизнь, пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу» Я встретил своего маленького друга и благодарен за это своей судьбе. Ведь он открыл мне много простых и давно забытых истин. Без которых, как я теперь понимаю невозможно жить на земле. Он умел довольствоваться малым и получать многое из окружающего его мира. Он относился к миру, как к единому живому организму. Отдавая ему себя целиком и получая от него всё, что нужно для счастья. Он любил и принимал жизнь во всех её проявлениях. Он часами мог смотреть, как тянется к солнцу, простой цветок. И мог вместить в себя всю вселенную. Он смотрел на мир просто и ясно, как только может смотреть ребёнок.

— А знаешь. Может быть, какой ни будь другой ветер, снова оторвёт это облако и оно понесётся навстречу новому ещё не изведанному приключению. И ему уже не будет так грустно ведь оно, став полезным кому-то, стало мудрее

— Да это так, я с тобой согласен. — Согласился я.

— Когда ни-будь и мы с тобой разойдёмся, и каждый пойдёт своей дорогой. Но мы, уже будем не одни. Я буду помнить тебя, и то, как ты слушал меня, держа за руки. А с тобой останутся мои истории. И ты обязательно напечатаешь их, что бы о них узнало как можно больше людей. И кто знает, быть может, кому ни-будь они тоже принесут пользу. Ты обещаешь?

— Я пообещал ему, что сделаю все, что в моих силах, что бы люди узнали о его историях и спросил? Почему ты говоришь об этом? Ты хочешь меня покинуть?

— Нет — Сказал он — Но все зависит от ветра.

Лишнее

Я сидел, обхватив голову руками и закрыв глаза. Он подошёл, положил руку на плечо и спросил: — Ты что заболел?

— Нет, просто не хочу идти на встречу.

— Так не ходи. — Просто сказал он.

— Я не могу. Это люди, с которыми мы всегда встречаемся, проводим вместе время.

— Тогда почему ты не хочешь идти?

— Видишь ли, Мы будем сидеть пить пиво, которое я не люблю. Говорить о вещах, которые мне не интересны. Да и много ещё того что мне не нравиться.

— Тогда зачем ты с ними встречаешься?

— Видишь ли, это часть моей жизни. И без этой части она будет не полной.

— А если сейчас ты пойдёшь туда она наполниться?

— Да, наверно. — Я сказал с не уверенностью, поскольку почувствовал, как сомнение пробежало по мне.

— А чем она наполниться?

— Ну, я… — Он не дал мне договорить.

— Она наполниться тем, что ты не любишь?

— По-видимому, да.

— То есть она наполниться тем от чего ты бы хотел избавиться?

— Да.

— Тогда зачем наполнять жизнь тем, от чего ты хотел бы избавиться?

— Мне нечего было ему ответить. Ведь порой, в угоду модным течениям, мы наполняем жизнь тем, что нам совершенно не нужно.

Присутствие

Знаешь, когда бывает очень трудно, и не найти решения, я заглядываю в себя, и жду. Это может длиться от нескольких минут, до нескольких дней. Пока, наконец, решение не появляется в моем сознании, подобно каравану, который выплывает из жёлтых песков, на встречу умирающему от жажды. Оно омывает меня свежей водой, даруя надежду на спасение. Я встаю, и с новыми силами, иду по дороге, именуемой жизнь. Ветер на лице даёт мне понять, что я жив и иду в верном направлении.

Добрый попутчик делает мой путь легче. Случайная встреча может сгладить моё одиночество у костра. Или даже скорректировать мой путь. Указав мне верную дорогу. Даже то нехорошее, что может встретиться мне, помогает многое понять и простить. Ничто не проходит просто так, все имеет свои последствия. Плохие ли, хорошие ли, дело не в этом. А в том, что бы правильно распорядиться опытом приобретённым нами.

Границы моего сознания расширяются с каждым шагом. И чем больше пыли на моих ботинках, тем чище и прозрачнее становиться моё сознание. Как хорошая хозяйка счищает с лука шелуху, так дорога снимает с меня, слой за слоем. Оставляя только, самую суть. То, что послужит фундаментом моего дальнейшего развития. И потому я благодарен ей.

Сегодня мне опять снилось небо. Тёмное, бескрайнее, усыпанное звёздами, оно мне сниться с детства. Я падаю в него, как падает выпавший из гнезда птенец. Страх охватывает меня. Но постепенно его, сменяет радость полёта. А свет далёких звёзд завораживает меня. И я понимаю, что вырос из родного гнезда. Что пришло время покинуть его и отправиться туда, где нет горизонтов.

Она была тонкая и хрупкая. И считала себя самой красивой на этом лугу. А я был полностью согласен с ней. Потому, что рядом с ней остальные цветы казались мне просто цветами, каких много вокруг. Я любил смотреть на неё, когда она раскрывалась навстречу солнцу. Мне нравилось вдыхать её аромат, слушать, как шуршат её листья в тишине спускающегося вечера. И засыпать рядом с аккуратно собранными лепестками. Но цветы очень не постоянны. Трудно сохранить постоянство, когда ты самая лучшая не только на этом лугу, но и во всем мире. Наверно так и думал мой цветок, когда покинул меня.

И меня снова полюбила дорога. Пожалуй, она единственная кто предан мне. Она единственная кто ждёт и прощает меня. Всякий раз, когда я возвращаюсь к ней.

Когда ночь спускается на нас. Окутывая тишиной и покоем, мы погружаемся в сон. Он уносит нас далеко от того места где мы живём. Он уносит нас в мир, сотканный из лоскутков наших переживаний. Удивительные узоры этого покрывала, создают вокруг нас особое пространство. Пространство, в котором стираются грани реальности и иллюзии. Они смешиваются между собой, как смешиваются краски на палитре художника. Наполняя нас тем, чего не может быть. Но, что существует, и что мы безоговорочно принимаем, как единственно существующую реальность.

Помнишь, ты сказала мне, что у тебя есть пятилетняя дочь? И я безумно обрадовался этому. Я уже представил её себе. Я видел её, так как и тебя. С такими же глазами, и с такими же круглыми щёчками. Она была такая же своенравная как ты. И такая же нежная и ласковая, как ты. Я был счастлив и хотел с ней познакомиться. Но ты сказала, что никакой дочери нет. Что это просто дурацкий розыгрыш. Я долго не мог этому поверить. Я не хотел просыпаться, мне нравился этот сон. Но проснуться все-таки пришлось. И когда я проснулся, я почувствовал буд — то у меня отобрали, что то очень важное.

Удивительно, ты создала иллюзию. И для меня она стала реальностью. Она перевернула внутри меня все. Она заставила меня по-другому взглянуть на мир. Она изменила меня. Простой вымысел в одно мгновенье изменил весь мой внутренний мир. Разве это не удивительно? Разве не то делают писатели, артисты, художники? Они не воспроизводят реальность с точностью фото машины. Они отталкиваются от неё и создают иллюзию. Иллюзию, в которую мы верим. И она меняет нас, давая нам новое направление в жизни.

Мир наполнен жизнью, как кувшин наполнен чистой водой. Мир встаёт во всем своём многообразии, как только солнечные лучи, касаются его. Он поёт на разные голоса, сливаясь в удивительный хор. Под взмахи палочки невидимого дирижёра. Дирижёра, присутствие, которого, ощущается во всем.

Когда то в детстве, я сидел под раскидистым деревом. Я смотрел как маленький муравей, бежит по большой и жёсткой земле. Он был величиной с рисовое зерно, а мир вокруг него, такой большой, что можно было потеряться. Глядя на него, я вдруг почувствовал себя, таким же маленьким и беззащитным, перед целым миром. Я был один на всем белом свете, и не было никого, кто мог бы меня утешить. Отчаяние охватило меня. В эту минуту, листья надо мной зашелестели, и лёгкий ветерок коснулся моих волос. Тёплый и ласковый, он словно гладил мои волосы, успокаивая меня. Ветви прикрывали меня от палящего солнца, словно кто-то обнимал меня за плечи, и земля, покрытая мягкой травой, уже не казалась мне такой жёсткой. Страх прошёл и я почувствовал как внутри меня, что то проснулось, что то очень тонкое и подвижное. Оно тянулось навстречу тому, кто был в ветре, в ветвях, к тому, кто всегда был рядом со мной, где бы я ни был, и что бы со мной не происходило.

Небо

У меня были проблемы на работе. Не было ни заказов, ни денег. Не чем было платить за квартиру. Я был на грани срыва. Постоянная стрессовая обстановка не позволяла сосредоточиться. Я не мог написать ни строчки. Телефон предательски молчал. Казалось весь мир, бросил меня. Оставив погибать в одиночестве. Выхода не было. И я сидел, сжавшись в комок. В ожидании трагической развязки.

— А ты знаешь, — услышал я его голос, когда мне плохо я смотрю, как растёт трава. Как она тянется. Как она стремиться, в огромное голубое небо. Даже не задумываясь о том, что не умеет летать.

— Послушай, какая трава, какое небо? Видишь ли, мне сейчас немного не до тебя, у меня большие проблемы я не могу сейчас заниматься тобой.

— Я понимаю, тебе кажется, что ты один во всей вселенной. И весь мир рушится на тебя. Погребая тебя под своими обломками. Да?

— Да это именно так. Но… — Он опять не дал мне договорить.

— Когда я чувствую приближение таких мыслей, я смотрю туда — И он показал на небо. — Видишь. Какое оно огромное и голубое как безграничный океан с пробегающими по нему белыми барашками. Смотри.

— Я невольно, стал смотреть на густую синеву неба, пронизанную солнечным светом. На проплывающие по нему облака пока не почувствовал что растворяюсь в нем. И вот я ощутил себя в небе, а небо во мне. Огромное глубокое, оно распространялось внутри меня, заполняя собой, и выходя за пределы моего сознания. И вот я уже перестал быть замкнутой оболочкой. А разливался как океан, не имеющий берегов. Ощущение подавленности прошло, и я почувствовал лёгкость. Я уже плыл по небу вместе с облаками и смотрел на землю покрытую покрывалом, сплетённым из трав и цветов.

— Видишь — Сказал он мне. — Тебе стало легче. Когда ты чувствуешь, что твоя грудь сжимается под натиском житейских проблем и тебе становиться трудно, дышать, не закрывайся ещё больше посмотри на небо, океан или на, что ни будь безграничное и тебе станет легче.

— Да. — Согласился я. Но тут же спросил его. — А если небо заволокло тучами, а океана нет поблизости, тогда как? — Он улыбнулся.

— Ну, тогда открой своё сердце навстречу миру, так как только сердце способно вместить в себя весь мир. Посмотри на эту травинку. Она маленькая и хрупкая на твёрдой как камень земле. Но смотри, с каким стремлением с какой силой она пробивает себе дорогу к солнцу. Опираясь только на свои силы, и не жалуясь не кому. Поэтому когда ты почувствуешь себя слабым и одиноким вспомни, как растёт трава и тебе станет стыдно за свою слабость.

Видишь эти одуванчики. Что они тебе напоминают?

— Они напоминают мне детство. Когда я был ребёнком. Я любил играть с ними.

— Вот видишь, ты не один. Тебя есть на что опереться. У тебя тоже есть почва под ногами. У тебя есть родина. Эта родина твоё детство, когда тебе было хорошо, когда для твоего счастья не нужно было так много, как сейчас. А достаточно было простого поля одуванчиков. И это они своими жёлтыми цветами вернули тебе твоё детство. Как эта маленькая травинка, силу и уверенность в себе. А небо? Небо всегда будет дарить тебе простор и свободу. Спасая тебя вновь и вновь от трясины житейских проблем.

Книга

Мы сидели на берегу и смотрели, как солнце медленно приближалось к горизонту.

— Знаешь. Я все время хочу спросить. Там откуда ты пришёл. Там как?

— Там, так же как и здесь, только все более подвижное, более живое. Там все связанно между собой. Животные, птицы, растения, люди. Все представляет собой единый организм, дышащий и развивающийся как единое целое. Мы чувствуем друг друга и видим внутренне, мы воспринимаем не оболочку существа, а его внутреннюю суть.

— Ты хочешь сказать, что вы видите то, о чем думает человек.

— Не совсем, но можно сказать и так. Видишь ли. Все что заложено в существе, его мысли чувства, желания, все, что было есть и будет с ним, находиться как бы вокруг него. И при желании можно это прочесть.

— И вы читаете?

— Да когда хотим. Ведь бывают и такие существа, читать которые совсем не хочется. — Он грустно посмотрел на уходящее солнце. — Знаешь, это как книга бывает интересная, захватывающая, бывает очень мудрая, а встречаются пустые, и даже вредные книги. Вот от таких, лучше держаться подальше.

— А я, какая книга? — Он посмотрел на меня, улыбнулся и сказал.

— Ну, твою книгу нужно ещё написать и я думаю получиться очень интересная и нужная книга.

Солнце зашло, и на небе стали загораться одна за другой маленькие сверкающие искры.

Я смотрел на них и думал. А ведь это правда, каждый человек это отдельная книга. Кто-то небольшой рассказ, кто-то повесть, а встречаются целые романы с прологом и эпилогом. И дело не в том роман ты, или маленький сонет. Дело в том чтобы, твоё содержание было интересным, нужным и приносило пользу окружающим тебя людям.

Одинокая птица в небе

— Посмотри на небо, что ты там видишь? — Я посм отрел.

— Ну что? Что? — Спрашивал он.

— Там небо, чистое голубое небо и больше ничего.

— Нет, смотри там птица. — Не унимался он.

— Нет там никакой птицы — Меня это уже начинало раздражать.

— Давай посмотрим вместе. Ну, давай. — Мы посмотрели, и я действительно увидел маленькую одинокую птицу.

— Ну, теперь ты мне веришь. Всякий раз, когда я смотрю на небо, я вижу птицу.

— Может это совпадение?

— Ну, тогда это довольно частые совпадения.

Я опять посмотрел на небо. Там было пусто. Я решил доказать свою правоту и сказал. Посмотри сейчас. — Он взглянул наверх и закричал

— Смотри вон она опять. — Я посмотрел, Над нами действительно кружила маленькая одинокая птица.

— Ну, знаешь это просто не возможно. — Сказал я. — Почему птица появляется только тогда, когда смотришь ты? И почему именно птица?

— Может потому что птица это символ свободы. Символ, парящий посреди безграничного пространства.

— Ты знаешь — Сказал я — Совершенно одинокая птица в чистом голубом небе это очень красиво, но как то грустно. Тебе не кажется?

— Да это так, но настоящая свобода всегда граничит с одиночеством.

— Но почему?

— Мало кто из птиц поднимается так же высоко как она. Многие птицы предпочитают летать ближе к земле. Там много корма и спокойнее. Зачем подниматься так высоко? Это не практично и не безопасно. И только единицы поднимаются к солнцу ради полёта. Они скользят по восходящим потокам ощущая ветер на своих крыльях и должно быть не чувствуют себя одинокими потому что, в эти минуты они по настоящему счастливы.

Он замолчал и стал смотреть на муравья, который бежал по согнутой травинке как по подвесному мосту. Я снова взглянул на небо, но ничего кроме проплывающих облаков не увидел. — Да. — Подумал я, по-видимому, я из тех птиц, которые прижимаются к земле. — А ты знаешь — Сказал я. — Наступит вечер и она спустится на землю и ей даже не с кем будет поделиться своим счастьем.

— Да это так — Сказал он, а потом добавил — Что делать, ведь за свободу надо платить. Ничего — Он улыбнулся — Наступит утро, и с первыми лучами солнца она снова будет парить в небе. Открывая для себя и других, все новые, и новые горизонты.

Буря

Мы должны были отправиться в небольшое путешествие, на старом паруснике, а я не как не мог найти билеты. Я перерыл все вещи, вывернул карманы, но билетов как будто и не было. Я очень нервничал, а мой маленький друг засыпал меня вопросами. Ему было интересно всё. И предстоящие путешествие и старый матрос, в серой робе возившийся возле канатов. И небо и чайка и скрип чьих-то блестящих ботинок и всё, что попадало ему на глаза. Наконец я не выдержал и сорвался.

— Послушай я не могу найти эти чёртовы билеты, и если ты не оставишь меня в покое со своими дурацкими вопросами, мы вообще никуда не поедем. Ты понял меня. Последнюю фразу я сказал особенно резко. Выплеснув в неё всю, ту раздраженность, которая накопилось во мне за всё это время. Он замолчал. Его глаза будто заполнились двумя горными озёрами, в которых можно было увидеть дно даже в самых глубоких местах. Он отошёл и сел возле старого смоляного каната. Он сидел и смотрел на воду. А я смотрел, на его худую шею, слегка приподнятые плечи, и мне становилось не п. себе. Я подошёл к нему и тихо сел рядом.

Волны бились о тёмный гранит пристани, и стекали с них, оставляя после себя, свисающие нити зелёных водорослей. Натянутые канаты скрипели о борт старого парусника клонившегося под набегавшей волной. Все что не являлось землёй, качалось и двигалось в такт волнам. Даже белая чайка то появлялась, то исчезала в волнах. Как маленький маячок, вспыхивающий и гаснущий в темноте.

— Смотри — Сказал он мне тихо — Как ровно дышит море.

— Да оно как будто вдыхает и выдыхает из себя. Приводя в движение все, что его касается.

— Да — Ответил он — И хорошо пока его дыхание ровное. Потому что если оно начнёт дышать глубже, то трудно придётся тем, кто окажется на его волнах. Так как нет ничего страшнее разбушевавшейся стихии.

— Да. Прости. Тебе сегодня было со мной трудно.

— Ничего. — Его глаза посветлели. — Теперь ты успокоился и мне снова хорошо качаться на твоих волнах. А билеты посмотри за подкладкой твоего кармана. У тебя там давно уже дыра и ты не раз терял там свои важные бумаги.

Я посмотрел за подкладку. И действительно они лежали там, аккуратно сложенные, напополам.

Велосипед

— Ух, ты, что это за штука? — Спросил он.

— Это. Это мой старый велосипед. — Ответил я. Мы разбирали с ним гараж, и он увидел его. Я достал его протёр от пыли — Смотри.

Он со всей серьёзностью подошёл к этому делу. Особенное его внимание привлёк звонок. Круглый блестящий он просто заворожил его. А когда я зазвонил в него, восторгу не было конца.

Странная эта штука велосипед — Последнее слово он произнёс по слогам, вслушиваясь в звучание каждой буквы. — А что ты с ним делаешь?

— Что делаю? — Я совсем забыл, что мой маленький друг никогда не видел велосипедов. Он мог разбираться в самых сложных вопросах. Касаемых вещей, о которых я даже не подозревал, но всегда удивлялся при виде простых, обычных вещей, сделанных человеком. При том, некоторые его удивляли, не которые смешили, а не которые просто вызывали недоумение. — Я на нём катаюсь. Смотри, видишь это сиденье. Вот здесь педали и две звезды, одна большая, другая маленькая. Когда жмёшь на педали, большая звезда приводит в движение цепь. А цепь вращает маленькую звезду. А она движет колесо, вот видишь переднее и заднее. Смотри, какие они красивые, это спицы они позволяют колесу держать свою форму и не гнуться даже под весом взрослого человека.

— А это зачем? — Он с восторгом показал на звонок.

— Ну, это звонок. Когда кто ни будь, из прохожих зазевается на твоём пути, ты просто нажимаешь вот здесь, и он предупредит его об опасности.

— Какая удивительная и важная штука. — Он с уважением посмотрел на звонок.

— А хочешь прокатиться? — Спросил его я.

— Но я никогда не катался на такой штуке.

— Это не сложно садись. Держись руками за руль, поворачивая его ты, сможешь изменять направление своего движения. Вот ставь ноги на педали и жми на них. Я слегка подтолкнул его и он покатился. Колеса завертелись, спицы засверкали, и он полетел, по залитой солнцем улице звеня маленьким блестящим звонком.

Уже потом когда мы сидели под деревом, а велосипед лежал на траве, он сказал — А знаешь, это было похоже на полет птицы. Да, правда. — Он посмотрел на меня, так как будто хотел убедить меня в этом. — Особенно когда летишь с горы. Ветер обдувает тебе лицо. Рубашка пузыриться, хлопая по спине, как будто у тебя выросли крылья.

— Да. А что ты скажешь о своём падении с высоты птичьего полёта?

— Что делать не каждый полет оканчивается хорошо. А несколько ссадин не большая плата за ощущение полёта.

Воспоминание

— Мы сидели с ним возле костра, под раскинутым над нами пологом звёздного неба. Запах степных трав успокаивал нас, обволакивая чем-то давно забытым, но очень родным и близким. Угли мерцали в темноте, то потухая, то разгораясь снова, уводя наше сознание, куда-то далеко, за пределы нашего восприятия. Мы сидели, а пламя костра врывалось в темноту, окружавшую нас. Заставляя плясать наши тени под музыку степного ветра.

— Что ты чувствуешь — Спросил он неожиданно.

— Я чувствую тепло и покой. Как когда-то давно, когда был маленьким. Я сидел у костра. Надо мной было такое же звёздное небо. Я смотрел на костёр ветер шевелил мои волосы и мне было хорошо от тепла который мне дарили раскалённые угли. От запаха трав и даже от дыма, который то и дело попадал мне в глаза.

— Это хорошо. Это хорошее воспоминание. Это воспоминание твоего детства, твоя Родина. А это главное, у каждого человека должна быть родина. Потому что нет печальнее, чем человек без Родины.

— А у тебя есть своя Родина? Свои только тебе близкие воспоминания? — Спросил я. Он задумался, потом сказал.

— Смотри там на небе. Видишь Звёздную дорогу?

— Да — Ответил я — Это называется млечный путь.

— Если пойти по нему-то очень скоро доберёшься до моего дома. Там моя Родина. И когда я смотрю на звёздное небо, я как будто прикасаюсь к своим воспоминаниям. А ведь нет ничего важнее ощущений и воспоминаний. Потому что только их мы сможем забрать с собой.

— С собой? — Спросил я. — Но куда?

— Домой, каждый из нас рано или поздно вернётся к себе домой.

— И я?

— Конечно, и я и ты, мы обязательно вернёмся домой. Ведь если разобраться, то весь наш земной путь, это путь домой. И от нас зависит, вернёмся ли мы с пустыми руками, или принесём с собой наши воспоминания. Хорошие, или не очень, это уже целиком зависит от нас.

Он замолчал. А я смотрел на небо и думал, что я смогу принести с собой кроме воспоминаний моего детства.

— Ты знаешь — Он посмотрел на меня и сказал. — Я унесу с собой ещё одно очень важное воспоминание. И этим воспоминанием будет моя дружба с тобой. А ты унесёшь воспоминание обо мне. И мы всегда будем вместе. До тех пор, пока наши воспоминания будут жить в нашей памяти.

Краски мира

Серый холодный дождь. — Писал я. — Тонкими нитями свисал с набухшего неба. Касаясь земли, он растекался большими, темными лужами. В которых, отражалось мокрое небо. И если стоять и смотреть в лужи, то вскоре перестаёшь понимать, где небо, а где земля. Единственная реальность, которую ни с чем нельзя спутать, это вода. Которая пробирается к вам в ботинки и льётся за воротник, заставляя вас поднимать плечи, и втягивать голову в себя. Как черепаха, которая прячет голову, под панцирь, почувствовав опасность. Так и вы стоите под козырьками крыш. Или бежите, расплёскивая воду из образовавшихся озёр, забрызгивая себе платья, брюки, и ноги, надеясь спастись от неуютного, и холодного дождя. Но он свисает сплошной пеленой, сводя все ваши усилия, на нет. И нет спасения от ледяных и страшных потоков ни кому.

Какая-то безнадёжность сквозит в твоём описании дождя. — Сказал он. — Ты не находишь. — Он опять появился неожиданно. И задал вопрос, который сразу прижал меня к стене

— Ну, знаешь, на улице действительно такая погода. Серая и холодная, что я, по-твоему, должен восторгаться ею. — Оправдался я.

— Нет, но ведь мир не состоит из одних черных красок. В любой погоде есть множество оттенков. А если ты будешь все писать только чёрной краской. Читателю будет тяжело воспринимать твои описания, и он перестанет читать твои рассказы. А то и чего доброго заболеет от твоих новелл

— Хорошо как же мне выбраться из сложившегося положения?

— Попробуй изменить последнюю фразу она не даёт выхода читателю. Дай ему надежду.

— Я посмотрел на последнюю фразу. Она действительно говорила, нет, всем надеждам. Обрекая читателя на безысходность. А что если так — Серый холодный дождь. Тонкими нитями свисал с набухшего неба. Касаясь земли, он растекался большими, темными лужами. В которых отражалось мокрое небо. И если стоять и смотреть в лужи, то вскоре перестаёшь понимать, где небо, а где земля. Единственная реальность, которую ни с чем нельзя спутать это вода. Которая пробирается к вам в ботинки, льётся за воротник заставляя вас поднимать плечи и втягивать голову в себя. Как черепаха, которая прячет голову под панцирь, почувствовав опасность. Так и вы стоите под козырьками крыш. Бежите, расплёскивая воду из образовавшихся озёр забрызгивая себе платья, брюки, ноги, надеясь спастись от неуютного серого и холодного дождя. Но он, свисает сплошной пеленой, и кажется, конца края ему нет — А дальше можно так. — Но между тем, нити становились все короче, и короче, пока совсем не оборвались и последние капли не упали на землю. Ещё мгновенье и из-за туч, выглянуло солнце. Яркими тёплыми лучами, оно пробежало по лужам. И огромной разноцветной дугой засверкала над чистыми и свежими улицами.

— Ну, вот совсем другое дело. — Сказал мой маленький друг. — Теперь твой рассказ, не такой мрачный какой был в начале.

— Да. — Сказал я. — А ведь ты прав. Жизнь многоцветна и было бы не справедливо рисовать её только чёрной краской.

Подлинное

Я очень давно не видел моего маленького друга. За это время я написал несколько рассказов. Они были разные. Одни мне удались другие не очень. Но все это было не то по сравнению с тем, что мне рассказывал мой маленький друг.

Я сидел на берегу залива. Смотрел на гребни волн. Вдыхал свежий морской ветер. И думал где сейчас мой маленький друг? Что он делает. О чем мечтает?

Огромная серая чайка пронеслась надо мной и, ворвавшись в поток ветра, замерла на месте, покачивая крыльями над изуродованными клочьями пены. Ветер давил на неё, но она сопротивлялась, разрезая его крыльями подрагивая от напряжения. Ещё чуть? чуть и ветер сорвёт её с места и с размаху ударит о берег, но она, обогнув поток, соскользнула с него как сёрфингист с волны и ушла к берегу.

— Здорово. — Он, стоял за моей спиной, провожая глазами чайку. — Ты сможешь описать это?

— Полет чайки?

— Да

— Его уже описали до меня. И мне добавить к этому уже нечего.

— Тогда опиши сопротивление ветра, и эту борьбу с ним. Зачем она ей ведь можно жить спокойной, тихой жизнью. Заботясь только о своих нуждах. В тени деревьев, размеренно, и тихо прожить долгую и счастливую жизнь.

— Да. — Согласился я. — И по видимо это и есть счастье, Простое человеческое счастье. Разве не так.

— Так, но почему ты тогда здесь? Почему ты не у себя за столом? Почему ты не пишешь свои рассказы? А здесь на берегу, обдуваемый ветром, зовёшь меня?

— Наверно потому что там без тебя, мои рассказы превращаются во что-то размеренное, и обыденное. Что можно читать только для того, что бы заснуть. Твои истории, они порой не понятны, противоречивы, но в них есть, что-то, что напоминает этот ветер. Его порыв, его свежесть, силу. В них есть все то, что пробуждает во мне какие то новые чувства. Заставляет взглянуть на мир по-другому. То, что может быть, не укладывается в строго выверенную и правильную систему, но побуждает к действию порой безрассудному, но прекрасному. То ради чего я готов бросить размеренную жизнь и … — он не дал мне договорить.

— И скользить на потоках ветра рискуя разбиться.

— Да. — Согласился я.

— И осознавать, что ты жив, только чувствуя как ветер, ласкает твои крылья. Поднимая все выше и выше. Над обыденностью, открывая все новые и новые горизонты.

— Да. — Снова я с ним согласился.

— Я думаю это и есть самое подлинное счастье.

Ограниченность

Маленькие, жёлтые песчинки, просачиваясь сквозь пальцы, стекали тонкими струйками с ладони. Ветер подхватывал их, и нёс дальше. Рассыпая по дороге, и образуя волнообразные барханы, похожие, на застывшее море.

Я нашёл его, за старым смоляным баркасом. Сверкающем на солнечных лучах, с изогнутым, чёрным килем.

— Знаешь, когда я смотрю, как сыпется песок, я вижу, как идёт время. Я как будто держу его в руках. Но оно все равно неумолимо бежит. И вот уже моя ладонь пуста.

Но ты можешь задержать песок и время остановиться — Он рассмеялся.

— Нет, время нельзя остановить. Даже если я соберу весь песок с этого пляжа в мешки. Видишь ли, время очень подвижно. Ему не свойственен покой. Оно никогда не нарушает своего ритма. Оно любит точность. Потому нему можно сверять часы. Что собственно люди и делают. Все что вокруг нас, внутри нас, все подчинено времени. Вот смотри — Он набрал в ладонь песка. — Полная горсть, а сейчас. — Его пальцы разошлись, и песок тонкими нитями потянулся к земле. Ещё несколько мгновений и ладонь опустела. — Ладонь пуста. Что произошло?

— Ну, ты набрал песок, а потом его выпустил.

— Да. Время очень последовательно. Оно никогда не идёт в обратном направлении. Каждое событие, вытекает из другого, и ни как по другому. Это его отличительная особенность. Время оно как отрезок в безграничном пространстве. Который пытается измерить вечность. Заключить её в своих пределах. Не понимая, что является всего лишь песчинкой там, где нет ни начала не конца. Поэтому иногда оно мне кажется смешным.

А ведь так и люди. Они считают, что являются центром вселенной. Они пытаются все измерить своим рассудком. Подвести под свои понятия, то, что гораздо больше, чем они сами. Заключая в формулу, вселенную они думают, что познают её. А на самом деле они просто бегут от неё. Запираясь в своём маленьком мире. Который создаёт, ограниченность их же рассудка.

Так спокойнее

Большая, жёлтая рыба, вынырнула из темной глубины, и тихо поплыла, разрезая плавником чёрную ночь. Она была круглая как луна, что плывёт, не касаясь темной воды. Она была погружена в мысли. Нельзя было понять, о чём она думала. Да и сама она не понимала о чём. Потому что мысли её были так глубоко, что разглядеть их было не возможно. Она плыла в полной темноте, с закрытыми глазами. Казалось, что она спит. И ни, что не беспокоит её.

Так было до тех пор, пока, что-то не коснулось её. Она вздрогнула, и открыла глаза. Маленький, светящийся рачок, кружился перед ней. Он был настолько маленький, что она никогда бы не обратила на него внимания. Если бы не круг света, которым он был окружён. Свет был настолько ярким, что казалось тьма, расступалась вокруг него. Рыба смотрела на него, и мысли отчётливо проступали в её голове. Они были настолько осязаемы, что казалось их можно коснуться плавником. — Удивительно. — Думала она. — Вот какой маленький и такой яркий. А зачем? Вот вопрос. — И она с удивлением посмотрела на него. А он продолжал кружиться перед ней, и свет его разгорался все ярче и ярче. — Ты смотри. — Подумала она, и новая мысль проступила из темноты перед ней. — А ведь он разгорается как ночная звезда. Того и гляди перегорит. Надо бы ему об этом сказать. — И рыба сказала. — Послушай, если ты будешь так ярко гореть, ты перегоришь. — Но рачок не услышал её. Ведь рыбы не умеют говорить. Они могут только думать. И беззвучно шевелить губами. А рачок продолжал разгораться все больше и больше, пока множество скрытых во тьме мыслей не показались на поверхности сознания большой рыбы. Они хлынули, словно огромный поток, шумя и споря, друг с другом. Опровергая и доказывая свою правоту. И рыба много думавшая, но никогда не видавшая ни одной мысли испугалась. — Если он и дальше будет так гореть — подумала рыба — то я, пожалуй, сойду с ума. — И открыв тёмную пасть, она проглотила рачка. И снова все погрузилось во тьму. Она махнула хвостом и ушла в свои мысли. — Что ж так спокойнее. — Подумала она, но не увидела ничего.

Яблоко

Он сидел под яблоней. И разглядывал маленькое красное яблоко. Яблоко было простое садовое ни чем, ни примечательное. Но он смотрел на него, так как будто не яблоко, а весь мир лежал у него на ладони. За это я его и любил. Он всегда находил в чём-то обычном, на что я бы никогда не обратил внимания, что то очень важное и большое. Я подошёл и тихо сел рядом.

— Чувствуешь?

— Что? — Спросил я.

— Как пахнет? — Он протянул мне яблоко. Я вдохнул. Яблоко источало очень сильный аромат. — Не торопись, постарайся уловить каждую нотку.

— Я стал вдыхать медленно. Стараясь расщепить эту волну ароматов.

— Ты чувствуешь?

— Да. — Сладкий, лёгкий, с небольшой кислинкой, он врывался в меня хлопками распускающейся сирени. И медленно опадал тонким ароматом цветущей черёмухи.

— А теперь надкуси его.

— Я надкусил. Аромат усилился. Он уже не тёк, а врывался криком в меня. Заглушая все другие запахи. Холодная кожура, коснувшись моих губ, брызнула кислым бодрящим соком. Плотная сладкая мякоть, смешалась с о вкусом тонкой яблочной кожуры, и рассыпалась ярким вкусом, как радуга рассыпается всеми цветами после дождя.

— Ну что?

— Я с трудом перевёл дух. Знаешь, это было, как фейерверк, в ночном небе.

— А теперь вдохни аромат яблока, которое, весит на своей ветке. Только не срывай его. — Я подошёл к яблоку, висевшему на ветке, и ощутил его запах. Он был не таким ярким. А скорее скромным и незаметным.

— Оно пахнет очень слабо.

— Это потому что яблоку, которое спокойно висит на своей ветке, ничего не угрожает. Оно спокойно висит себе на ветке. Но если яблоко сорвать ему становится страшно и оно начинает кричать. Да оно кричит, но не так как мы. Оно испускает аромат это его способ выразить себя. Понимаешь? И чем ему больнее, тем ярче аромат, который оно испускает.

— Ну, знаешь, после таких объяснений, и яблоки есть перестанешь.

— Я тоже думал об этом. Но яблоки очень нужны нашему организму. Мы не сможем без них. И было бы глупо отказываться от них. Но уважать, понимать их важность для нас. Стараться беречь их не ломать, не рвать без нужды мы должны. Всякий раз, когда мы берём яблоко, мы должны понимать что оно отдаёт нам гораздо больше, чем мы можем ему дать за это. Мы должны быть благодарны ему. В природе все устроено очень мудро. Смотри, черви рыхлят землю, птицы освобождают деревья от паразитов. А деревья дают им приют на своих ветвях. Они же живя на дереве, удобряют его. Насекомые, собирая нектар с цветов яблони, опыляют их. А яблоня в свою очередь кормит всех своими плодами. Каждое существо в этой цепочке не только берет, но и отдаёт, что-то взамен. И только человек высшее существо порой бывает настолько безрассуден, что никому ничего не даёт, а только потребляет. И тогда вокруг него образуется пустыня. И если он будет продолжать так дальше, то очень скоро вся земля превратится в одну большую пустыню. Люди должны понять, что путь потребления это дорога в никуда. Это тупик для всего человечества. Его конец. И единственный выход из этого. Научиться отдавать. Отдавать безвозмездно, не превращая благие поступки в торговлю. И тогда ваша жизнь измениться. И ваше развитие будет идти в нужном направлении. — Он замолчал. Его глаза горели, щеки были красные от возбуждения. А сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди.

— Малыш. — Сказал я ему. — Мы будем стараться. Я тебе обещаю. — Он улыбнулся, взял яблоко и сказал — А яблоки есть можно и нужно. Главное не забывать, что они отдают нам больше, чем мы можем дать им.

Пустота

Я был абсолютно разбит и опустошён. Когда он появился. Он сел рядом со мной, и спросил.

— Тебе трудно?

— Да. Я чувствую себя, как наверно должен чувствовать, выжатый лимон. Я пуст, как треснутый кувшин. Но самое главное не это.

— А что?

— Я столько писал о том, что действительно важно в этой жизни. Что перестал чувствовать это в себе. Я отдал все, что у меня было. И пустота, образовавшаяся внутри, одолела меня.

— Посмотри на землю. Что ты видишь?

— Она высохла, пошла трещинами, и внутри неё образовались пустоты.

— Правильно. Это от того, что она отдала всю свою влагу растениям. Но она не перестала быть землёй. Посмотри на деревья. Они по-прежнему крепко держаться за неё корнями. Потому что, кто как не она напитает их снова? Когда придёт время. Потому что только она способна собирать влагу и отдавать её тем, кто в ней нуждается. Да сейчас ей трудно. Но если она не будет освобождаться от воды, она превратиться в болото. Воды её загниют и станут непригодны для большинства растений. На что тогда будет нужна такая земля?

Так и человек. Иногда солнце должно хорошенько просушить его. И тогда он снова сможет принять в себя небесную влагу. Необходимую каждому живущему на этой планете.

Дар

Последнее время меня одолели заботы. И чем больше я в них погружался, тем больше они меня затягивали. Это как трясина. Я был вымотан и измучен. И конца края не было моим проблемам. И вот однажды когда я уже не надеялся из них выбраться, я вдруг вспомнил своего маленького друга. И он появился, как только я подумал о нем.

— Почему ты не приходил? — Спросил я его.

— Я не нужен был тебе. Ты слишком занят был самим собой. Ты ни разу не посмотрел на небо. Не прислушался к пению птиц. Чем ты был занят?

— Я был занят тем, что называется жизнью.

— А что ты называешь жизнью?

— Дела, работа, личные потребности. Всем тем, что называют рутиной. Но без неё мы не смогли бы жить.

— Смотри. — Он взял палку и сковырнул кусок земли. — Что ты тут видишь? — В земле копошились черви.

— Я вижу червей.

— Что они делают?

— Копаются в земле. Едят, спят. Я не знаю, что они ещё могут делать в этой грязи.

— Они занимаются рутиной. Всем тем без чего их жизнь не возможна. А знаешь, чем они отличаются от людей? Они не имеют возможности поднять голову и посмотреть на небо. Они занимаются всем тем, чем занимаемся и мы. Тем без чего не их ни наша жизнь не возможна. Но для них нет другой жизни. Мы же способны поднять голову к небу. И посмотреть на звезды. Это огромный дар. И он есть только у людей. И если мы не будем пользоваться этим даром, То однажды мы окажемся на ступени ниже, чем они. И постепенно утратим этот дар.

Я посмотрел на червей, и мне стало стыдно. Ведь за все это время я действительно не видел ничего кроме своих потребностей. Я погружался в них все больше и больше. Я уподобился животному, которое ищет только то — что находиться на земле. И не стремился поднять свой взгляд выше горизонта.

Всему своё время

Весенняя степь качалась ярко-алыми маками. Они были маленькие на тонких ножках. С нежными алыми лепестками. Качаясь на ветру, они бежали по поляне красными волнами и терялись у зелёной береговой линии.

Я не удержался и сорвал один из них. Яркие лепестки тут же осыпались, оставив у меня в руках маленькую зелёную головку.

— Они живут, только пока связанны с землёй — Сказал мой маленький друг — А когда связь нарушается, они уходят. Как и все обитатели земли.

— И люди?

— И люди.

— Когда же нарушается эта связь?

— У каждого в своё время.

— И ни как не раньше?

— Нет, каждому определён свой срок.

— Где-то я уже слышал эту теорию.

— Возможно, я не сказал не чего нового.

— А как ты думаешь,… Я обернулся и похолодел от ужаса. Мой маленький друг стоял возле небольшого куста, А прямо перед ним вытянувшись почти во весь его рост стояла огромная змея. Она вытянулась из большого серого кольца и стояла, покачиваясь, не сводя своих черных, холодных глаз с моего маленького друга. А он смотрел ей прямо в глаза и, казалось, не осознавал опасности, которая подстерегала его. Змея ощупывала воздух своим раздвоенным языком, А мой друг стоял от неё на расстоянии вытянутой руки и просто смотрел на неё. Это была гюрза одна из самых сильных и ядовитых змей. Её укус мог убить взрослого за несколько минут, что, могло быть с ребёнком, страшно было даже подумать. Я стоял не двигаясь. Если бы змея почувствовала какое ни будь движение она укусила бы того кто был ближе всего. Я смотрел на своего друга и думал только об одном, что бы он, не шевелился. Ветерок пробежал маковой волной по ногам моего друга и затих за спиной змеи. Она качнулась, опустилась на землю и медленно скрылась в кустах.

Я подбежал к своему маленькому другу и поднял его на руки. Он весь дрожал мелкой дрожью.

— Зачем ты подошёл к этим кустам?

— Там что- то сверкнуло, я хотел посмотреть.

— Это сверкала змеиная кожа на солнце. Ты не должен был подходить.

— Да прости я не смог удержаться. Ты испугался за меня?

— Испугался? Я чуть сума не сошёл. Ты хоть понимаешь, что она могла убить тебя?

— Но ведь ничего не произошло.

— Это счастливая случайность, что она не тронула тебя.

— Я думаю просто ещё не время.

— Какое время? О чем ты говоришь? Я чуть не потерял тебя.

— Знаешь, у неё очень глубокие глаза.

— Ты даже не представляешь насколько они глубокие. В этой глубине можно пропасть навсегда. Нельзя смотреть змеям в глаза.

— И всё-таки они удивительные. Ты знаешь? Она разговаривала со мной глазами. И я понимал все, что она говорит. И она понимала меня. А ещё мы с ней видели то, что ещё не произошло. То, что должно будет ещё произойти. До того самого момента когда…

— Он замолчал. Что когда? — Знаешь — сказал он — Она поняла, что ещё не пришло время, поэтому ушла.

— Ну, знаешь, всё-таки постарайся не отходить от меня.

— Не беспокойся. Все будет хорошо. Теперь я знаю, что ничего страшного со мной не случиться. А цветы не стоит отрывать от земли. Ведь только пока они связанны с землёй, мы можем любоваться их красотой.

— Да тут ты прав. Я посмотрел на сорванный мной цветок и подумал, что змея оказалась мудрее меня.

Потом когда ты уснул, я смотрел на звезды и думал. Что было бы со мной, если бы змея сорвала тебя? Смог бы я жить дальше, так как жил до тебя. И как бы я мог жить без тебя, и твоих удивительных историй. Это было бы очень тяжело. Поэтому, пожалуйста, береги себя.

От пылинки до солнечного луча

Я сидел дома. Смотрел на стену и думал о бессмысленности своего существования. Я думал о том, насколько бестолкова эта череда дней пронизывающая человека от рождения до самой смерти. А если ещё и поверить в то, что мы возвращаемся на землю снова и снова, и проживаем жизнь, за жизнью, то бессмысленность нашего существования разрастается до мировых масштабов. Все это тяготило меня и приводило в состояние безвольности. Я не понимал, зачем все эти повторения? Если они не имеют никакой цели. Я не понимал, зачем я здесь? А завтра я опять буду здесь. Или в каком-нибудь другом месте. Но это опять буду я. Может быть с другой причёской и в другом костюме, но это опять буду я, сидящий, или идущий, или чёрт, знает ещё какой, и зачем? А главное для чего? Я не находил ответа на этот вопрос. Я смотрел на стену. На стол. На сломанный карандаш и на обрывки фраз, что застыли на белом листе, как комья, смёрзшейся земли, чернеющие на поле занесённым белым снегом.

— А знаешь ты прав лишь в том, что всё идёт по кругу — Он появился как всегда без всякого предупреждения. Но его появление обрадовало меня. — Но дело в том, что во всем этом есть огромный смысл.

— И какой же? — Я не мог удержаться от сарказма.

— Мы получаем тело, а это наше орудие. Как плуг для того кто пашет землю. Или как скрипка для музыканта. И это не имеет значение. Для каждого оно становиться тем орудием, благодаря которому он может совершенствоваться.

— И каким же образом мы совершенствуемся?

— Видишь ли, тело находится в таком же мире, из которого оно и соткано. Оно может жить в нем, изменять его и меняться само. Мир это поле для пахаря. Ноты для музыканта. Лаборатория для учёного. А тело это микроскоп, скрипка, плуг, все, что угодно. Смотри, что ты видишь там — Он показал на дом за окном. В нем располагался спортзал. И можно было видеть, как люди качали мышцы на металлических тренажёрах. — Скажи мне, что они там делают?

— Качают мышцы своих тел, только и всего.

— Правильно. Они, при помощи приспособлений развивают физические тела. А теперь представь себе душу. Ведь её тоже нужно развивать. А как? Гантели ей не помогут. И по этому, душа получает тело. Трудясь с помощью тела, душа совершенствуется. Она растёт в своём мире, так же как растёт и развивается в своём тело.

— Хорошо, допустим. Пахарь с помощью плуга пашет землю. Его тело при этом развивает, какие то мышцы. Что же развивает душа?

— Помнишь историю про двух строителей, что строили храм? Так вот, они оба таскали камни для стен будущего храма. Только один носил просто камни, честно выполняя свою работу, а другой носил камни для будущего величия храма. Кто больше приложил душевных усилий?

— Второй.

— Правильно. Первый просто бездумно выполнял физическую нагрузку. А второй строил храм. Он думал о том, какой будет храм, когда носил такие же камни, что и первый. Его душа совершала работу. Она не спала как у первого. Так и с пахарем. Не важно, какую работу ты выполняешь. Важно сколько душевных сил ты в неё вкладываешь.

Но знаешь, не так страшен бездумный физический труд. Потому что даже сам физический труд воздействует на душу. Ведь, что бы поднять камень и просто перенести, тоже нужно затратить душевные силы. Только в очень не больших количествах. Страшнее когда мы идём на поводу своих страстей. Ведь можно написать произведение, которое будет пробуждать души, а можно написать произведение которое будет будить в человеке низменные чувства. И тогда волна разрушения прокатиться по человеческим душам. Потому работа души над страстями самая сложная, но очень важная. А начать её можно с любой мелочи. Например, можно просто сесть закрыть глаза, и представить, как белый свет проникает в тебя, заполняя собой твоё существо, освещая самые тёмные уголки, до тех пор, пока не останется ни одного тёмного пятнышка. Если приучить себя к этой работе и делать её каждый день, то очень скоро вы почувствуете результат. Это называется медитацией. А ведь если разобраться, то вся наша жизнь есть медитация. И не важно, метёте ли вы двор или решаете мировые задачи. Важно то, насколько вы отдаётесь своему делу. А от затраченных вами усилий, зависит то, насколько вы продвинетесь, в своём развитии.

— Да все это удивительно, но что будет потом?

— Когда мы сделаем всю работу в этом мире. Мы оставим физическую оболочку и перейдём в другой мир. Где также будем развивать свою душу, но уже с другим телом. Телом, которое не имеет физическое воплощение. Так мы будем переходить из мира в мир, оставляя более грубые тела и получая более тонкие. До тех пор пока наше пламя не станет ровным и чистым. И не сможет стать центром новых миров, которые, запустят цепь новых воплощений.

Он замолчал, и стал смотреть на маленькую пылинку, что скользила в солнечном луче. А я подумал, сколько ещё нужно сделать, что бы стать солнечным лучом, а не пылинкой бездумно плавающей в нем.

Небо, которое всегда со мной

Когда взойдёт солнце, и первые лучи коснуться земли, я отправлюсь домой. Мир ещё будет спать, и первые птицы проводят меня своим пением. Я пойду по солнечному лучу туда, где никогда не заходит солнце. Мне будет немного страшно, но торжественность самого момента победит страх. Сейчас пока ещё солнце не взошло и ночная прохлада ласкает нас, я хочу тебе кое, что сказать.

Здесь на земле, есть то, чего нет там. Поэтому мы стремимся сюда снова и снова, до тех пор, пока не соберём все, что нам понадобиться там. Это похоже на то, как пчелы собирают нектар на полях, что бы принести его в улей. Мой нектар собран и мне пора, отправляться в улей. Я чувствую, что выполнил свою задачу здесь на земле, но, тем не менее, мне немного грустно. Я не хочу уходить. Ведь там не будет тебя. А я очень люблю тебя. И мне будет тебя не хватать. Но ты знаешь, то, что родилось из наших, отношений я могу взять с собой. Как, например, берут на память фотографию близкого человека. И то, что я возьму, будет согревать меня там, напоминая мне о тебе.

Чувствуешь? Стало, легче дышать, воздух становиться прозрачен, и чист, это утро своей прохладой очищает его. С каждым моим вздохом он проникает в меня. Делая меня тоньше и легче. Это значит, когда я соединюсь с первым солнечным лучом, я буду готов. А пока у нас ещё есть немного времени. И я хочу тебе кое, что рассказать.

Это было, когда я только пришёл сюда. Было также темно и прохладно. Я тогда ещё многого не понимал. Я был как слепой щенок. Я ощупывал окружающие предметы, не понимая, что это и зачем. Но мне было интересно открывать для себя ещё не открытое. Это было как огромный конструктор, который подарили ребёнку.

Не понимая назначение многих деталей, я складывал из них свой мир. Совершая ошибки, я двигался к своей цели. Познавая окружающий меня мир, я развивался вместе с ним. А мир вокруг меня рос и развивался вместе со мной. Это была игра длинною в жизнь. Много было всего. Я прожил наполненную жизнь, но знаешь, оборачиваясь назад, я вижу только, то, ради чего и стоило жить. Это было, в самом начале пути.

После долгого, и изнурительного перехода под палящим солнцем, я наткнулся на небольшой родник. Он был спрятан в тени деревьев. И не что не нарушало его жизнь. Я узнал о нем по тихому, журчанию воды. Я подошёл, стал перед ним на колени и припал сухими губами к чистой и холодной влаге. Он приятно обжигал мои губы, и я жадно пил воду, как может пить только младенец молоко своей матери. Я пил, наслаждаясь каждым глотком. Ничего вкуснее той воды, я не пил больше никогда в своей жизни.

Утолив жажду, я долго сидел в тени деревьев, и смотрел как вода, выходя из земли стремиться в мир, маленьким, но очень стойким ручейком. Ещё бы ведь ей пришлось преодолеть такой огромный путь. Кто знает, сколько препятствий было у неё на пути. И знаешь, я тогда подумал, что только благодаря этим препятствиям она смогла так очиститься от всего, нехорошего, что наполняло её там внизу. И только поэтому она может напоить свежей водой, столько живых существ, сколько нам и не снилось.

Так и мы, проходя свой путь здесь, очищаемся и несём свои чистые воды туда, где в них нуждаются. Разве это не прекрасно? Знаешь, я буду счастлив, если моя вода кому ни-будь будет нужна.

Время течёт незаметно. Вот уже капли россы лежат на зелёных листах. Ты знаешь росса это предвестник утра. Она собирается на траве, камнях, и даже на коже спящих животных. Она собирается везде, где только можно, и терпеливо ждёт появления солнца.

Как только первые лучи рассеют темноту, капли устремятся к нему. Так и я сегодня жду его лучей как миллионы маленьких чистых капель, готовых отправиться в своё великое путешествие. Впрочем, я хотел рассказать тебе о другом.

Это было не задолго, до встречи с тобой. Это был торговец старьём. Я познакомился с ним на базаре. Он торговал всем, чем только можно. У него было очень много интересных вещей. Ты знаешь, он знал историю каждой вещи и с большим интересом рассказывал мне о каждой из них. Он рассказывал так, будто сам являлся частью этих историй. Он любил каждую из них. И каждую вещь, которую у него покупали, он отдавал, так как будто отдавал небольшую частичку себя. Некоторые его вещи, настолько увлекали меня, что мне хотелось забрать их с собой. Но у меня не было денег, что бы заплатить ему. Когда он узнал об этом, он подарил мне небольшую открытку, на ней было изображено звёздное небо. Я всегда ношу её, вот она. Теперь ты можешь оставить её себе. Ведь я смогу унести с собой только воспоминание о ней. А тебе она будет напоминать обо мне.

С тех пор прошло много времени, а я помню с какой любовью, он рассказывал мне обо всех этих вещах. Что лежали у него на прилавке. Потом я узнал, что есть люди, которые торгуют целыми странами. Они продают все, что находится в земле и на её поверхности. Их не встретишь в небольших лавках. Они сидят в высоких зданиях. Они заключают сделки по телефону, не выходя из офиса. И порой даже не имеют представления о том, что продают. Их интересует только то, сколько за это можно выручить денег. Они не думают, о том, как родилась и какой путь прошла нефть, прежде чем подарить людям то, что им нужно. Они не думают о том, что будет потом с землёй, когда они выкачают от туда все до последней капли. Их волнует только, сколько они получат денег за неё. Ты знаешь, когда я думаю о таких людях, мне становиться жаль их. Стремясь за выгодой, они не понимают, что уничтожают мир, в котором живут. Однажды заключив свою последнюю сделку, они даже не поймут, что уничтожили все, что давало им жизнь.

Слышишь? Проснулись птицы. Как красиво, они поют. Удивительно, мы говорим, они поют, но в этом чудесном хоре мы различаем голос каждой птицы в отдельности. И это правильно. Было бы хуже, если б мы не могли различать их. Тогда бы мы воспринимали одну большую серую массу, не способную, на самостоятельное мышление. И это было бы очень печально. А я знал одного человека. Он был большим начальником. Он любил все обобщать. Для него не существовал никто в отдельности, для него существовал только коллектив. Он не способен был рассмотреть каждого в отдельности. Он не понимал, что коллектив это не безликая масса, а каждая, по-своему уникальная личность. И он как большой ребёнок, лепил из этой массы, то, что казалось ему правильным. Отражаясь в безликой массе, он проводил сквозь неё свои заблуждения. Пока однажды люди перестали подчиняться ему. Воистину на все есть мера и свой предел.

Ты знаешь, в своей жизни мы часто отдаём себя тому, кому вовсе не нужна наша жертва. Вот только понимаем мы это слишком поздно. Так было и со мной.

Это была пушистая, дымчатая кошка. Она вошла через открытое окно, и села мне на колени. Это было так бесцеремонно, что я только развёл руками. Пожалуй, её стоило прогнать, но она была так красива, и так нежно мурлыкала, доверчиво тыкаясь головой в мои ладони, что я сразу влюбился в неё. Я стал ухаживать за ней. Я отдавал ей все, что у меня было. Я полюбил её, так как никого никогда ещё не любил. Я готов был посвятить ей всю свою жизнь.

Но однажды она исчезла. Она исчезла также внезапно, как и появилась. Я сбился с ног в поисках её. Я думал, что с ней случилось, что-то ужасное. Я не спал ночами. Я ненавидел себя за то, что оставил открытым окно. Я измучился и был уже совсем без сил, когда она вошла в комнату через окно и привычно села ком не на колени. Я был настолько счастлив, что не стал её ругать за то, что она так внезапно покинула меня. Всё вернулось в свою колею. Я отдавал ей большую часть своего времени, а она нежно мурлыкала у меня на коленях. Пока, однажды она снова не исчезла за открытым окном. Я искал её. Я ждал сидя у окна, но она так и не вернулась ком не.

Однажды гуляя, я увидел, как она привычно входит в чужое окно. Нет, я не возненавидел её за это. Я понял тогда одну простую вещь. Она всего лишь кошка, которая гуляет сама по себе. И не нужно ждать от неё чего то большего. Я отнёсся к ней слишком трепетно. Достаточно было просто гладить, и слушать её мурлыканье. Но тогда я этого ещё не понимал.

Ты чувствуешь, какой аромат? Это пробуждаются утренние цветы. А ты знаешь, некоторые люди подобны цветам. Они также цветут и также медоточат, привлекая к себе внимание окружающих. Они говорят красиво и умно. Они знают, как решить проблемы всего человечества. Они собирают вокруг себя много зевак. И те с восторгом и благоговением внимают им. Они пишут длинные книги. Выступают на радио и телевидении. Но если прислушаться к тому, что они говорят, понимаешь, что они и понятия не имеют о том, что говорят. И им не важно, о чем говорить. Они получают наслаждение от течения своих мыслей. От звука своего голоса, и от того с каким восторгом их слушают окружающие. Знаешь порой в суждении простого и неприметного человека больше смысла, чем в длинных речах этих людей. Это как от простой лекарственной ромашки бывает больше пользы, чем от какого ни-будь георгина.

Смотри, звезды на небе как барашки, пасущиеся на огромном небесном пастбище. Тонкий месяц неусыпно следит за тем, что бы они, не разбрелись. А они спокойно пасутся, жуя густую, сочную траву. Но вот кто-то из барашков срывается, и летит с небесного пастбища, разрезая тьму яркой вспышкой. И тысячи людей на земле, бросая свою рутину, смотрят на вспышку, которая всколыхнула их. Заставила хоть на мгновение оторвать свой взгляд от земли и посмотреть на небо. Это всего лишь мгновение, краткий миг для падающей звезды и человеческой жизни, но это целая вечность для очнувшейся человеческой души.

Он приехал из далёкого аула. Он пересёк пол страны, что бы повидать сына приехавшего сюда на заработки. Я встретил его в коридоре. Он поздоровался со мной. Спросил как моё здоровье, все ли в порядке с моими родителями, не испытываю ли я какую ни-будь нужду. Он рассказал мне кто он, откуда и зачем приехал. Попросил меня обязательно к нему обратиться, если мне, что ни-будь понадобиться. Он смотрел на меня открытыми и ясными глазами. В его стремлении позаботиться обо мне, было столько неподдельной искренности, что я почувствовал, насколько я закрыт для окружающего. Ведь я никогда не думал, кто и как живёт рядом со мной. Он как буд-то осветил меня изнутри. И я ощутил свою чёрствость, эгоизм, заполнявший меня до самых краёв. А ведь я считал себя умным и просвещённым человеком, знающим, что такое, гуманизм. А на поверку я оказался самовлюблённым эгоистом. Он перевернул все мои представления о себе, он заставил меня испытать чувство стыда за себя самого. И я благодарен ему за то, что он освободил меня от иллюзии, в которой я пребывал до встречи с ним.

Ветер зашелестел листвой и стих также внезапно, как и появился. Я стал прислушиваться, но тишина заполняла мои уши. Открывая для меня дверь в мир безмолвия. В мир, где все звуки сливаются в тишину. Оставляя простор для безмолвия. Именно оно рождает то, что является прообразами всех звуков живущих на земле. Именно они приходят к нам во сне из страны звуков. Эти звуки, слышит умирающий, когда его сознание переходит в другое пространство. Звуки в своём чистом виде. Без покрова, который окружает их физическое отражение. Так композитор слышит их, за долго до, того, как услышит их ухо. Именно им вторит новорождённый, пугаясь уродства их земных воплощений. Именно их я услышал в тот предрассветный час.

Это была тонкая едва уловимая нота одинокой флейты. Она зародилась где-то в глубине моей души, и постепенно росла, как растёт цветок в тишине уснувшего сада. Она росла, распуская бутон за бутоном, и вот я услышал голос. Он звучал в пространстве вокруг меня и в глубине моего существа. Слушай и смотри, говорил он мне.

Быстрая река текла передо мной. Шумя и извиваясь по камням. Смотри — Услышал — я это река жизни.

— Ты можешь войти в неё и плыть вместе со всеми. Или остаться на месте.

— Куда она течёт?

— Она возвращается к тому месту, где в неё входят.

— Тогда зачем мне входить в неё? Если я вернусь все равно туда, где вошёл?

— Спроси об этом тех, кто вышел из неё.

Я посмотрел на берег и увидел человека. Он только вышел из реки. Капли воды сверкали на нем как маленькие жемчужины.

Я подошёл к нему и спросил. — Что дала вам эта река и зачем вы вошли в неё. — Он посмотрел на меня и сказал — Я узнал боль, голод, испытал лишения, разлуку, потерю близкого мне человека. Меня предавали. И предавал я сам. Я ненавидел и прощал. Я любил и был любим. Я дышал свежим морским воздухом и слушал биение паруса на ветру господа нашего. Я зарабатывал гроши, оставляя своё здоровье в глубоких рудниках. Я швырял деньгами и не слышал стонов умирающих от голода. Я болел каждой раной ближнего моего и сам наносил увечья людям. Я ходил в рубище, отдавая все ближним своим, и я сам обирал людей оставляя их умирать в нищете. Я распинал господа нашего и сам был распят не однократно. Я испытал все, что вмещает в себя жизнь и вынес из неё самое ценное. Я был таким же колеблющимся, как и ты, когда впервые стоял на берегу этой благословенной реки. До тех пор пока не набрался храбрости и не вступил в её быстрые воды. А сейчас оставь меня. Я хочу отдохнуть, прежде чем вновь войду в эти священные воды.

Он сел у небольшого костра, где сидели такие же, как и он. Они сидели и смотрели на огонь, дающий им тепло и отдых после трудной дороги.

Рассвет приближается быстро и неумолимо. Не что не в силах остановить его. Кому-то он несёт новое рождение, а кому то вечный покой.

Он был приговорён к смерти. Нет, он не был преступником. И не суд вынес ему приговор. Он был приговорён не излечимой болезнью. Она была к нему милосердна. Она не приковала его к постели и не мучила нестерпимыми болями. Он жил, обычной жизнью, постепенно угасая, как гаснет костёр, в который перестали подкладывать ветки. Он чувствовал приближение той, что укрывает нас от того, что мы считаем своей жизнью. Он не чувствовал сожаления. Не пытался цепляться за ту, что покидала его. Он смотрел на происходящее спокойно, как тот которому больше нечего терять. — Знаешь, — говорил он мне — Я многое видел, через многое прошёл. Я имел всё, о чем только может мечтать человек. Нет, я не имел богатств, не был большим босом и не создал ничего великого. Я прожил простую, но наполненную жизнь. Я выпил её всю без остатка. Мне нечего добавить к прожитому мной. И теперь я спокойно смотрю на ту, что накроет меня своим покрывалом. Единственное чего я ещё хочу от жизни это не пропустить свой последний рассвет. Он замолчал и стал смотреть туда, где должно было взойти солнце.

Посмотри на эти два растения. Переплетаясь между собой, они словно опираясь друг о друга уходят, куда-то ввысь. Туда куда их ведёт общая судьба. Смог бы, хоть один из них существовать без другого. Думаю да, но только вдвоём они смогли подняться так высоко.

Я увидел их посреди улицы. Они были как два молодых животных. Они источали свою нежность, и пили друг друга посреди людского потока. Поток огибал их и тёк, дальше, не обращая на них внимания. А они как будто не замечали его. Окружённые невидимой защитой, они нежили друг друга лёгкими прикосновениями рук и губ. Она словно гибкая лань прижималась к нему, а он как раскидистое дерево укрывал её от окружающих своими сильными ветвями. Что-то тонкое и едва уловимое связывало их воедино. Не было ни прошлого, ни настоящего, ни будущего был только миг. Миг, ставший для них вечностью. Пройдёт время, и житейские бури, занесут прежнюю нежность снегами, а морозы обыденности скуют их чувства крепким холодным льдом. И им потребуется много усилий, чтобы пробудить уснувшие чувства. Разбить лёд привычки. И проложить новую тропу к неиссякаемому источнику. И поможет им в этом, тот самый миг, что стал для них вечностью. Тонкой спасительной нитью он протянется сквозь время, соединяя потерявшихся во тьме.

Маленький круглый бутон готовился к своей первой встречей с солнцем. Жёлтые лепестки распрямлялись внутри него. А зелёная скорлупа уже стала трескаться, предчувствуя рождение нового солнца.

Она сидела, подставив под солнечные лучи свой округлый живот. Живот был в форме яйца. Его упругость звенела натянутой до предела кожей. Она сидела, бережно придерживая его руками. Рыжие волосы спадали на открытые плечи. Я подошёл к ней поздоровался, она улыбнулась, и посмотрела на меня, её глаза, были наполнены вечностью. Ещё бы ведь внутри неё зарождалась новая вселенная. Ещё не открытая, и не кем не познанная. Она развивалась, разворачивая свои кольца, устремляясь изнутри наружу освещая мир новым солнцем. И женщина передомной придерживающая её руками была её хранителем. Она несла в себе мир. Мир, наполненный новыми лесами, полями, животными и людьми.

Бесчисленное количество новых миров появиться, когда тот, кого она вынашивает, достигнет своего совершенства. И тогда её назовут Богородицей. А пока она просто сидит на солнце, держа на своих ладонях бесконечность.

Большая зелёная черепаха вынырнула из воды и направилась к берегу. Она вышла на берег и, покачиваясь, побрела по мокрому песку. Молодой охотник схватил её и спрятал в мешок. Пока мы с ним сидели под деревом в ожидании следующей добычи. Он рассказал мне как когда-то давно, людям нечего было есть. Они молили богов, что бы те, послали им, хоть какую то пишу. И тогда из моря вышла огромная зелёная черепаха. Люди возрадовались, они поклонились черепахе и возблагодарили богов за их милость. С тех пор черепаха для нашего племени это особая пища.

Когда мы пришли в деревню, люди собрались вокруг черепах. Они поблагодарили богов и провели особую церемонию и после этого приготовили и накормили всю деревню черепаховым супом. И ты знаешь, я тогда подумал. Мы ловим рыбу, большими траулерами, просто загребая сетями все, что попадётся. Тут же разделываем её, отправляя в большие холодильники. Мы поставили, добычу пиши на поток. И это наверно правильно. Что такое маленькая, затерявшаяся во времени деревня по сравнению с современными странами. Ведь такое количество людей не накормишь несколькими черепахами. Но знаешь, тогда после всех этих церемоний, сидя в тесном кругу открытых друг другу людей, я почувствовал нечто особенное, что не вмещается в наши огромные потребности. Нечто что облагораживает нас, нечто такое, что придаёт пище особый вкус и насыщает нас больше чем сама пища.

Прости, остаётся очень мало времени. Солнце уже окрашивает небо, а я ещё не сказал тебе самого главного. Всякий раз, когда я начинаю рассказывать, мне кажется, что это оно, но потом я понимаю, что самое главное ещё впереди. А знаешь, так бывает в жизни. Всякое новое событие кажется нам основным, но проходит время, и мы понимаем, что это не так. Ведь самое главное это то, что происходит с тобой сейчас. Не до и не после, а именно сейчас. Вот ребёнок. Он может, горько плакать. Из-за сломанной игрушки, а пройдёт время, и он вспомнит об этом с улыбкой. Но ведь в ту самую минуту, когда это произошло, он чувствовал себя самым несчастным человеком в мире. Потому мне всегда больше нравились дети, и влюблённые, они никогда не откладывают жизнь на потом. Они живут здесь и сейчас.

Ветер, ты чувствуешь какой ветер. Он прилетел с побережья. Овеял свежим дыханием и напоил запахом моря. А спроси моряка, что такое ветер? И он ответит тебе. Ветер это наполненный парус. Это движение твоего корабля, это радость для моряка. Но так же он скажет, что ветер это чёрное, всклоченное море. Это несущийся, на встречу, рифам корабль, со сломанными мачтами. Ветер это гибель для моряка. Но, добавит в конце моряк. Без ветра нет жизни. Море бездвижно, паруса свисают как сморщенная кожа. Они не на что, не годны. Ветер нужен. Ведь только когда мы вступаем в соприкосновение с ним. Мы начинаем жить. Паруса наполняются силой, корабль движется, рассекая упрямую волну. Только в этом сочетании, только в этой нескончаемой битве и живёт человек.

Он любил ветер. Я встретил его на берегу моря. В один из дней, когда волны с рёвом накатывались на берег. А пляж не был усыпан отдыхающими. И только чайки врывались в потоки ветра и качались над темными волнами. Он раскладывал по земле свой парашют. Его ещё называют летающее крыло. Я смотрел, с какой любовью, и с какой точностью он раскладывал каждую деталь.

— Вы лётчик?

— Нет. Но когда то я мечтал им стать.

— Что же помешало?

— Здоровье, я не прошёл медицинскую комиссию.

— Жалели?

— Да, но жизнь не стоит на месте. Я поступил в институт, окончил его, нашёл работу, завёл семью.

— А как же ваше крыло?

— О, мечта о небе никогда не оставляла меня. Я понимал, что не стану лётчиком и не смогу управлять самолётом. Часто приезжая с семьёй на море я с завистью смотрел на чаек. Я как бы ощущал их полет. То как они опираются о воздух как скользят по нисходящим потокам. Это был их полет, но внутри меня. Я жил им, а он жил во мне.

Однажды, здесь же, на море я познакомился с интересными людьми, а они познакомили меня с летающим крылом. И тогда я понял, что поднимусь в небо. Весь год я работал, откладывая деньги на покупку снаряжения. А это не, легко. Я не богат, к тому же у меня семья. Но я справился. Смотри, какое оно красивое и изящное. Оно само совершенство. Оно в точности повторяет крыло птицы. И теперь я сам как птица могу подниматься высоко в небо. И скользить по его невидимым волнам. Знаешь там, наверху все по-другому. Время, ощущения, мысли, все подчиняется полёту. А полёт, он безграничен. Ты врываешься в синеву неба и растворяешься в ней. И только ветер возвращает тебя к действительности. Ведь он не прощает ошибок. Нужно постоянно слушать его. Он очень мудр, и многому может научить. Поэтому я стараюсь подружиться с ним. А он за это платит мне неповторимым ощущением полёта.

Он нашёл свой ветер, а ветер нашёл его крыло. И они вместе поднялись высоко в небо. Он парил подобно чайке, а я смотрел и думал. Ему повезло, он обрёл небо, а что ищу я? Тогда я ещё не мог ответить на этот вопрос.

Знаешь, мы все о чем то мечтаем, у каждого есть мечта. Но порой мы не готовы к ней, и жизнь ведёт нас в противоположную сторону. И мечта пропадает за горизонтом. Кто то забывает о ней и приспосабливается к новому, а кто-то не теряет её из виду. Он думает о ней, складывает её из кусочков своего сознания. И бережно хранит возле самого сердца. И вот однажды когда ветер меняется он снова приходит к своей мечте. И тогда он готов к её воплощению. Главное верить в мечту и некогда не отказываться от неё.

Он улетел. А я остался один. Никогда мне не было так одиноко. Я вдруг подумал. У кого, то есть крыло, у кого то семья, а у кого то и то и другое. А что есть у меня? Я оглядывался вокруг и не мог нечего найти. Мне не на кого и не что было опереться в ту минуту, когда серые сумерки спустятся на мой дом.

Я долго шёл по дороге и очень устал. Я уже не чувствовал ног когда пришёл к его дому. Он был похож на старого краба, который прячет свои чувства под толстым слоем панциря. Но, несмотря на это я заметил лучики радости в его глазах. Он пригласил меня войти, и в суровом голосе я услышал нотки счастья. Знаешь, сказал он, я живу один и ко мне давно уже никто не заходил. Я с удовольствием напою тебя горячим чаем, а если ты согласишься, осмелюсь тебе предложить ночлег. И я согласился.

Когда то давно, я жил совсем по другому. У меня была семья. Я работал в школе, учил ребятишек разным премудростям. А теперь все изменилось, я остался один, и от прошлого у меня остались, только, мои воспоминания. — И он показал мне свою стену, увешенную старыми фотографиями. — Здесь вся моя жизнь, моя первая любовь, это мой первый класс, ох, сколько их было потом. Тут мои дети и мои домашние питомцы. Каждое утро, просыпаясь, я, здороваюсь с ними. Журю их за разные шалости. Вот, например Николай с третьего «в». Опять не сделал домашнее задание и болтает во время занятий. А вот Люба она прилежная ученица, но ужасная модница, свою форму она все время превращает в модное платье. А это моя жена, и мои дети… — Он замолчал, потом повернулся ко мне и сказал — Думаешь, я сумасшедший? Конечно да, какой нормальный человек будет разговаривать со своим прошлым. Но это все, что у меня осталось. Это вся моя жизнь. И благодаря им я не чувствую себя одиноким.

Я покинул его утром. Я шёл и думал. Этот человек так любит своё прошлое, что не хочет покидать его. Оно его дом, его крыло, его тихая, заводь. Которую он не за что не променяет на призрачное будущее. Хорошо ли это, я не знаю, но таков его выбор.

Однажды путешествуя, я попал в густой туман. Плотной завесой он окружал все, что ему попадалось на пути. Он был вязкий, липкий и был соткан из обрывков воспоминаний, спутанных фантазий и воспалённого сознания. Странные картины проплывали передо мной. Они формировались у меня на глазах в непонятных и порой ужасных, существ напоминающих людей. Их омывала река красного цвета. Она текла, из большого, винного кувшина. Растекаясь, она превращалась в зловонное болото, покрытое слизью и омерзительными существами. Они глядели на меня, выпуклыми глазами и от их взгляда становилось нехорошо. В нос мне ударил резкий запах, что то зашевелилось, и я увидел человека. Вернее то, что от него осталось. Туман, окутавший все вокруг, выходил из его головы. Осколки чистого сознания тонули в винных парах, он смотрел на меня, мутным взглядом пытаясь, что то вспомнить. Лицо его напряглось, губы зашевелились, глаза стали осмысленны.

— Что? — Спросил я.

— Помоги.

— Руку, дай мне руку… — Крикнул я. Он протянул её, но покрытая слизью она выскользнула. Красная река забурлила. Его глаза снова помутнели, он потерял ко мне интерес, и стал погружаться в своё болото.

Когда я выбрался оттуда солнце светило так ясно, как будто всё, что я видел, не существовало вовсе.

Одинокая виноградная лоза росла там, где, когда то был двор большого дома. А теперь только разбросанные камни, да часть полуразрушенной кладки. Она опиралась на неё, держа на весу, кисти, мелкого винограда. Она смотрела на меня своими темно — зелёными листьями. Я сел рядом, она качнулась, протягивая мне, синею гроздь. Я не смог отказать ей. Ягоды были кислыми, но я съел несколько из них.

Я смотрел на разбросанные камни, на заросший сад и думал. Когда то здесь жили люди. Дом был большим и прочным. А сад, цветущим и благоухающим. А эта виноградная лоза давала сладкий виноград. Потом, что-то случилось. Люди покинули это место. Дом без людей разрушился. Сад погиб под сорной травой. А виноградная лоза постепенно утратила способность родить вкусный виноград.

Так и человек. Потеряв стремление к высокому, перестаёт ощущать ветер на своём лице. Тогда он начинает замыкаться на своих потребностях и страстях. И постепенно перестаёт быть человеком.

Я поднимался в горы, спускался в долины. Видел моря и реки, земля очень большая, и можно потратить много времени, что бы обойти её всю. Но, знаешь, чтобы понять, что то важное, порой достаточно просто протянуть руку. Так случилось и со мной.

Земля была мягкая и тёплая. Она была покрыта зелёным ковром. Трава крепко держалась за почву. Она тянулась к солнцу, сплетаясь между собой, как сплетаются влюблённые. Она стелилась, окутывая землю, и источала удивительный аромат. Она качалась на тоненьких стебельках и щекотала мне щёку. Я лежал, раскинув руки на зелёном ковре, смотрел в чистое небо и чувствовал как маленькие, но упругие травинки, тыкаются мне в ладони. Я прижимал их к земле, и они упирались, в ладонь, как бы говоря мне, — Мы здесь, аккуратнее, пожалуйста. — Я поднимал ладонь, и они устремлялись к небу.

Маленький муравей, неся свою соломинку, перебирался через мою руку. Соломенка была в два раза больше его, но он упорно нёс её, преодолевая неожиданное препятствие. Вдруг он качнулся, соломинка полетела вниз и пропала в густой траве. Осмотревшись, он пошёл за ней. Через некоторое время он снова нёс свою ношу. Вот уж действительно, обладая стремлением к жизни, небольшое зерно способно сдвинуть гору.

Маленький и шустрый. Он выскочил из густой травы и закачался на тоненьком зелёном листочке. Он был изогнут, с большими глазами и с двумя сильными согнутыми, пружинистыми лапками. Он поводил усами, посмотрел на меня и издал стрекочущий звук. В ответ послышался другой. Потом ещё и ещё пока вся поляна не на полнилась зелёной песней. Это они поют осанну жизни, подумал я, как вдруг…

Звон колокольчика оборвал стрекочущее пение. Мой новый друг исчез, а я услышал тихий шелест травы, и глухой хруст упругих стебельков. Такой звук может издавать только животное рвущее зубами траву. Я поднял голову и увидел корову. Она стояла недалеко от меня и жевала траву. Увидев меня, она подошла и потянулась ком не своим мокрым носом. — Куда… — Услышал я его голос. Он вышел на луг и махнул палкой. Корова нехотя отошла в сторону. — Прости её, она у нас разбалована. Дети дают ей хлеб вот она и полезла. — Он сел рядом со мной. Из- за кустов вышли ещё несколько коров. Он сорвал зелёный стебелёк, и положил его в рот, сжав зубами.

— Здесь очень хорошая трава, сочная. А на том холме не очень. Там в основном горькие травы. Зато полезные… — он замолчал.

— Ты разбираешься в травах?

— Я пастух, а пастух должен разбираться в травах. Я должен знать какую траву можно коровам, а какую нет. На какой-то луг лучше выводить коров утром, а на какой вечером. Пастух должен хорошо разбираться в травах. К сожалению не все пастухи также относятся к своему делу. От этого коровы болеют. Вот смотри, как налилось вымя, а до вечера ещё далеко. Надо подоить и тогда к вечеру молока будет ещё больше.

Он доил, а я смотрел как белые, тонкие струйки устремлялись в ведро. Они взбивали пену на молоке, и оно кружевами расходилась по нему. Корова дёрнулась, сгоняя муху. И часть молока попала на зелёный ковёр. Разлетевшись мелкими каплями, оно напоминало млечный путь. — По вкусу молока, можно определить на каком лугу паслась корова, и какие травы на нем преобладали. — Он подал мне ведро. — Пей так, стаканов у меня нет.

Я пил тёплое, пахнущее травами молоко, и думал, оно вмешает в себя целый луг, на котором мы сидим, и муравья со своей ношей, и кузнечика, и всё, что живёт на земле. Потому, что оно кровь и плоть земли. Оно c младенчества связывает нас с землёй. Ведь мы как трава. Корнями уходим в землю, а стебли наши тянуться в небо. Но как бы мы не стремились в небо, как бы мы не любили его, без земли мы не можем. Мы как младенцы на руках своей матери. Тянемся к отцу небесному, но не можем без материнской груди. По крайней мере, пока мы не повзрослеем. И знаешь, что я понял? Как, мало нужно, что бы понять многое.

Помнишь тогда на море. Когда ты потерял меня. Ты звал меня, а я долго не откликался. Я тогда слушал море. И твой голос был от меня очень далеко. Прости, что я заставил тебя волноваться. Но шум волн притягивал меня сильнее. Я не мог оторваться от него. Он был словно напоминание, о чем-то очень важном. О том, что когда то происходило со мной, но не здесь, а там, понимаешь. И то, что обязательно произойдёт снова. Когда я закончу свой круг здесь. Это как наша встреча со змеёй, помнишь? Я тогда не сказал тебе, что она мне показала, потому, что тебе тогда лучше было не знать этого. Она показала мне мой последний рассвет. Первый луч солнца, который унесёт меня туда, где я снова буду слушать прибой. Но там он совсем другой, здешний, только лишь бледное отражение того, что мы услышим там. И сегодня, пожалуйста, не зови меня. Это будет меня отвлекать. Мне будет тяжело уходить, всё время оборачиваясь. И тебе будет легче, если ты просто будешь смотреть на солнце и думать о чём ни будь хорошем. Я знаю это очень трудный момент для нас обоих, но мы должны через это пройти.

Я очень рад, что встретил тебя. Ведь если подумать, то у каждого в жизни, что-то есть. У кого-то летающее крыло, у кого-то забота о ближнем. Даже у муравья есть своя ноша. А что есть у меня? Я всегда задавал себе этот вопрос. И понял очень простую вещь. Важно не то, что у тебя есть, а то, чему ты, по-настоящему предан. То чему ты отдаёшь все свои силы. То, что заставляет тебя чувствовать ветер на своём лице. И не жалеть о времени потраченном на это. Человек с туманом в голове предан своим низким страстям, но они не ведут его к свежему ветру, они затягивают его в болото, лишая воли. А воля это возможность сделать свой выбор. Лишившись воли, мы перестаём быть людьми.

Знаешь, я встречал разных людей. И они отдавали мне частичку себя, рассказывая свои истории. Я помню каждого из них. Они живут внутри меня. Я несу их в себе, вместе с их историями. Это и есть ветер на моем лице. И очень хорошо, что я встретил тебя. Ты тот, кому я должен передать их. А ты сможешь передать их людям. И кто знает, может хоть одна из историй, кому ни-будь, будет полезной. И тогда я буду знать, что не зря потратил своё время.

Солнце взошло быстро. Первый луч, оброненный им, заскользил по синим волнам. Осветил одинокую чайку в небе. Засеребрил ракушки на берегу. Разогнал тени и коснулся моего друга. А когда солнце вышло из-за горизонта, моего маленького друга уже не было рядом. Он был далеко. Он летел по солнечному лучу туда, где берет своё начало всё, что есть на земле.

Домой я возвращался один. Было очень грустно. Но я думал о том, как же много ты мне дал. Я думал о том, как я изменился благодаря тебе, и твоим историям. Передавая их мне, ты передал мне частичку себя. И теперь я просто обязан рассказать о них людям. А ещё у меня осталась твоя открытка, на которой изображено звёздное небо. Ты всегда носил её с собой, никогда с ней не расставаясь. И теперь, я понимаю, почему она тебе была так дорога. Потому, что тот, кто подарил её тебе, передал с ней частичку себя, потому ты с ней не расставался. И теперь, когда я смотрю на картину звёздного неба, я вижу в нем тебя. И потому я берегу её. А когда мне грустно я достаю её и смотрю на небо усыпанное звёздами. Небо, которое всегда со мной.

Свет истины

Знаешь, с тех пор как ты покинул меня, прошло очень много времени. А я помню все так, как будто это было вчера. И когда я смотрю на твою открытку. Мне кажется, что ты рядом. Что вот сейчас, когда мне вдруг, станет трудно, ты снова появишься, всё сразу станет просто и понятно. Но время идёт, а тебя все нет и нет. И тогда я вспоминаю все, что ты мне говорил. И про солнце, что уходит, что бы вернуться. И про облако, что оторвалось и летит по небу неизвестно куда. И я понимаю, что все, что мне нужно, ты оставил мне. Что теперь я справлюсь сам. И что все ответы на мои вопросы находятся во мне самом. Нужно только прислушаться к себе. Довериться тому, что находиться внутри каждого из нас. И тогда мудрость, которая находиться в нас, откроет свои кладовые. Она как чистый родник поднимется из земли. И напоит всех, кто испытывает жажду. Жажду в познании истины. А ведь нет более важного дела на этой планете, как познание истины. Сколько людей, бродит по земле, не зная себя. Они как слепые без поводыря. И нет покоя в их душах. Нет истины, что освещает путь каждого в отдельности, и всего человечества в целом. Идут они, не ведая себя, и некому пробудить их. Некому показать им, что свет, который они потеряли, находится внутри них. Нужно только прислушаться к нему. И тогда слабое, едва заметное пламя замерцает во тьме материи. И тысячи людей, поднимут свои головы к небу. И свет далёких звёзд, засияет в их широко раскрытых глазах. Души их пробудятся и раскроются, навстречу новой заре. Неумолимо, идущей с востока на запад. Пробуждая целые страны. Обьединяя народы под знаменем той, что зовут истиной.

А пока я бережно, складываю в слова все те истории, что ты оставил мне. Я постараюсь передать их людям, как ты передал мне свою открытку. Открытку, на которой сияют подаренные мне тобой звезды.

Первое открытие

Дождь, тягучий и унылый. Лил за окном. Мирка сидел дома. И смотрел, как большие, тяжёлые капли скатывались по стеклу. Они медленно ползли по стеклу, пока не сливались с другими каплями. Тогда они становились такими большими и тяжёлыми, что не могли больше держаться на стекле и быстро скатывались вниз. Мирка наблюдал это явление природы, пока не сделал открытие. — Капли — Говорил он потом, на уроке по окружающему миру. — Скатываясь по стеклу, и наталкиваясь на себе подобных, глотают их. И от этого становятся толстыми и неуклюжими. Что не позволяет им больше держаться на поверхности стекла. Отчего они и падают вниз. (Аплодисменты)

Желание

Мирка сидел под яблоней и смотрел на яблоко. Оно висело прямо над ним, и манило своим румянцем. — Вот бы, я был большим как дядя Миша. — Подумал Мирка. — Тогда бы я легко достал это яблоко. Ну, или хотя бы как мой старший брат. Я бы, тогда как он умел ловко лазать по деревьям. Или я был бы пожарником. Я бы приехал сюда на пожарной машине, поднял лестницу, и достал яблоко. Или у меня были бы крылья, и я умел летать. Я бы тогда точно сорвал это яблоко. А если б мне подарили на день рождение не конструктор, а лук со стрелами, то я вмиг сбил это яблоко с ветки. Жаль, у меня нет ни крыльев, ни лука, ни пожарной машины. — Подул ветер. Ветви закачались, и яблоко упало Мирке под ноги.

Второе открытие

Мирка был дома один. Он сидел у окна, и смотрел, как сумерки окутывают улицу. Сначала всё стало серым, а потом чёрным, деревья, столбы, крыши соседних домов, пропали в темноте.

Мирка прислонялся лбом к холодному стеклу, вглядывался в темноту, но ничего не мог разглядеть. Ничего кроме черноты. — Темно — думал Мирка — Очень темно, интересно, а откуда берётся темнота? — Он отвернулся от окна, и осмотрел комнату. В комнате было светло. Люстра тихо висела под потолком, и из неё лился мягкий жёлтый свет. — Люстра, рождает свет — сказал Мирка, потом посмотрел, на тёмное окно, и сказал — когда свет умирает, рождается темнота. — Мирка почесал затылок, шмыгнул, носом, и остался доволен этим открытием.

Стеснительный Сеня

Сеня сел на скамейку, и она сломалась. Сеня упал на землю, и сильно ушиб копчик. Копчик болел долго, и Сеня не мог нормально сидеть. Учительница заметила, что Сене неудобно сидеть, и она спросила его, почему ему неудобно сидеть. Сеня засмущался и сказал, что ему удобно сидеть, просто он устал и хотел бы постоять. Учительница сказала, что в классе можно стоять только у доски, или в углу, за шкафом. А в остальных случаях положено сидеть. И Сеня решил, что охотно постоит в углу, так как урок он не выучил, и стоять у доски не имеет смысла. Когда он стал в угол, учительница продолжила урок. А Сеня так и простоял в углу, до самого звонка. Когда же прозвенел звонок, Сеня собрал вещи и ушёл домой

Доказательства

Осень, тянулась усыпанной листьями аллеей. Небо, расколотое как цветной витраж, сверкало каплями дождя на солнце. Листья, хрипели под ногами. Он всю дорогу дёргал меня за руку, забегая вперёд. И вытряхивая меня из состояния сна.

— Дважды два четыре. А почему не три? Ни пять? А четыре?

— Тому есть математическое доказательство. — Сказал я и зевнул.

— Не хочу доказательства. Хочу, что б было пять, а трижды три семь. А земля как космический жёлудь, висит на звёздной ветке. И вокруг неё, растут сиреневые облака, и купаются оранжевые кони. А когда наступает ночь. То большая жёлтая тыква скатывается с горы, и падает в реку забвения, расплёскивая её воды. И река медленно течёт, неся на своих волнах расколотую тыкву, из которой выпадают, коричневые семена. Они падают на землю, пуская свои ростки. И вот уже бурая медведица, купается в зелёных ростках. А где-то далеко, на другой стороне земли, протянулись к небу жёлтые пески пустыни. Они двигаются под палящими лучами солнца, качая своими горбами, раскалённое небо. И оно поёт. Поёт свою жёлтую песню, вспенивая волнами, гребешки синих облаков. Ветер подхватывает их, и мягкой кистью наносит на лицо бога. Потом приходит дева, и первыми лучами солнца, сбривает тьму, открывая нам его светлый лик.

Он отпустил мою руку, и понёсся, по тёмным лужам, расплёскивая их как щенок, расплёскивает молоко из миски, жадно хватая его языком. — А ведь ему действительно не нужны, ни какие доказательства. — Подумал я.

Фил

Огромное белое полотно висело посреди двора. Абсолютно белое, не имеющее ни точки, ни чёрточки, ни каких конкретных очертаний. Ни чего за что мог бы зацепиться взгляд. Сознание растворялось в белой пустоте. И Фил никак не мог оторваться от белого полотна.

— А ну отойди от белья. — В окно высунулась баба с вполне конкретными округлыми очертаниями.

— Я ничего не делаю, я только смотрю — Сказал щуплый нескладный мальчик в больших очках с толстыми стёклами.

— Я тебе посмотрю. Сейчас спущусь, и съезжу тебе мокрой тряпкой по шее, будешь знать. А ну пошёл от белья.

Он съёжился, представив мокрую тряпку, и пошёл в другой конец двора.

— Фил — Крикнул ему соседский мальчишка — Давай побегаем.

— Не могу у меня зрение слабое. — Ответил Фил.

— Ну и дурак. Жил да был Слепой Фил

Он штаны надеть забыл.

Мальчишка убежал, а Фил уставился на маленький росток, пробивающий себе дорогу к солнцу. Крошечный, хрупкий он разломал толстый слой асфальта, обогнул бетонный поребрик и устремился в небо, раскрывая ему на встречу свои нежные лепестки.

— Фил. — Это была она всегда прекрасная и не досягаемая. Лёгкая как пух, стремительная как ласточка в полете. Она всегда была для него верхом совершенства. Он наблюдал за ней издалека, но никогда не решался подойти, и заговорить. А сейчас она сама подошла к нему и заговорила своим тонким и нежным голосом — Фи-и-ил ты меня слышишь?

— Да, прости, я задумался.

— Странное у тебя имя.

— Это не моё имя. Меня зовут Филимон. А Филом, мальчишки во дворе прозвали. Что бы короче было.

— Понятно. — Протянула она. — А почему ты не играешь со всеми?

— Не могу у меня зрение слабое.

— Понятно. А что ты тут делаешь

— Вот смотри. — И Фил показал ей маленький росток.

— Ой, какой красивый, можно я возьму его себе — И, не дождавшись ответа, она вырвала его с корнем.

— Катька иди к нам — Крикнул соседский мальчишка.

— Иду. — И она побежала туда, куда Фил пойти не мог.

Он стоял и смотрел, на вывернутую землю и думал, сколько нужно было преодолеть маленькому ростку, чтобы увидеть солнце. И как мало понадобилось, для того, чтобы просто вырвать его с корнем. Он перенёс бы это гораздо легче, если бы это сделал соседский мальчишка. Но это сделала она. Та, что была для него идеалом.

Он шёл по двору погруженный в свои мысли пока опять не наткнулся на белое полотно. Только теперь на нем была чёрная пятерня соседского мальчишки. Фил застыл глядя на черные очертания ладони на белом полотне. Это было как начало чего-то нового. Зарождения новой жизни ещё не изведанной, но уже волнующей своей непредсказуемостью.

В эту самую минуту, когда перед Филом уже разворачивалась картина создания новой вселенной, мокрая тряпка отпечатала свой след на шее и спине Фила. Очки слетели, тряпка продолжала хлестать. А Фил никак не мог понять, что происходит.

— Беги — Услышал он — Беги Фил — Кричала ему Катя.

— Беги дурак — Надрывался соседский мальчишка.

И Фил побежал. Он бежал, не разбирая дороги. Ничего не видя перед собой. Он бежал не чувствуя земли под ногами. Казалось, что он не бежит, а летит как птица. И счастье наполняло его. Как наполняет птенца, когда он впервые поднимается в небо.

Он бежал, пока огромное раскидистое дерево не стало на его пути. Ударившись об него с размаху, он упал, как падает подстреленная птица.

Следующие семь дней Фил провёл в постели. Доктор диагностировал большую гематому на лбу Фила и лёгкое сотрясение. Он лежал и думал о том, что же такое сотрясение и как оно влияет на человека. Он думал бы о нем ещё больше и обязательно пришёл бы к очень важному выводу, если бы не муха с большими лиловыми глазами, что села к нему на одеяло и уставилась прямо на него.

Ванюшкины сны

Север, представлялся Ванюшке, нагромождением, огромных ледяных глыб. И за каждой глыбой прятался белый медведь. Медведь, по мнению Ванюшки, был большим, и белым. Шуба у него была очень тёплая. Такая тёплая, что он мог легко спать на льду, и ему от этого ничего бы не было.

А ещё на севере есть рыбы-птицы, или птицы-рыбы, Ванюшка уже не помнил, но он читал, что они, эти самые рыбы-птицы, ходят по льду как люди, здороваются друг, с другом плавниками, или крыльями, Ванюшка уже точно не помнил. И разговаривают на своём птичьем или рыбьем языке. Вот только, Ванюшка, никак не мог вспомнить, как они называются. Толи Пиннги, толи Пинвинги…

— Мама — крикнул Ванюшка — а как Пинвингав зовут?

— Каких Пинвингав?

— Тех, птиц которые на севере живут, но не летают, а под водой плавают, и танцуют в рекламе возле холодильника.

— А…этих… этих зовут пингвины. Только они не танцуют у холодильника.

— Почему?

— Потому, что на северном полюсе, не нужны холодильники.

Довод о том, что на севере не нужны холодильники, понравился Ванюшке, и очень рассмешил его. — Зачем думал он на севере холодильник, если там и так много льда? — Думал Ванюшка и улыбка растекалась по его мечтательному лицу.

Когда Ванюшка уснул, ему приснился север. Север был похож на огромное, белое поле, с большими резными льдинами. И на каждой льдине, было по пингвину, и белому медведю.

Прошли годы. Ванюшка вырос, и с командой таких же искателей приключений, как и он сам, прибыл на крайний север. Полгода, Ванюшка следил за атмосферой земли, за миграцией животных, видел пингвинов, и белых медведей, любовался северным сиянием. А ночью, когда Ванюшка спал, ему снились зелёные листочки, показавшиеся из коричневых почек, и первая, весенняя гроза, с тёплым проливным дождём.

Не вовремя

Мальчик девяти, десяти лет, стоял на берегу пруда. За его спиной вплотную, прижавшись к его плечу своим подбородком, стояла девочка семи, восьми лет. Лицо её было счастливое, глаза светились, как два янтаря пронизанных солнечным лучом. Мальчик же был серьёзен, и сосредоточен. В руках его была удочка. Он со всей важностью, какая только бывает, присуща детям, когда они занимаются взрослыми делами. Нанизывал на крючок, красного червяка. Червяк извивался и никак не хотел на крючок. Мальчик с упорством настоящего мужчины продолжал своё дело. Наконец червяк сдался и девочка, радостно захлопав в ладоши, чмокнула мальчика в щёку.

Мальчик недовольно посмотрел на неё. Она сделала виноватое лицо, и отступила на полшага назад. Мальчик поплевал на червяка, и забросил снасть в воду. Червяк скрылся под водой, а поплавок встал, покачивая красным пером над синей водой. Наступила напряжённая тишина.

Мальчик пристально смотрел на поплавок, не видя ничего больше вокруг себя. Девочка стояла рядом, поглядывая то на поплавок, то на мальчика. Зелёная стрекоза пролетела над водой и села на поплавок. Девочка обрадовалась, а мальчик нахмурился и спугнул стрекозу. Снова настала тишина.

Вдруг поплавок дёрнулся, мальчик напрягся, а девочка схватила его за локоть. Он одёрнул руку, поплавок прыгнул и ушёл под воду. Мальчик подсёк и потащил снасть из воды. Леска натянулась, выскочила из пруда, и по траве запрыгала маленькая, серебряная рыбка. Девочка захлопала в ладоши, и чмокнула мальчика в щёку. Мальчик строго посмотрел на неё, и гордо положил рыбку в ведёрко. Девочка с признанием посмотрела на него. Он снова насадил на крючок червяка и забросил снасть в воду. Поплавок сразу пошёл на дно, мальчик подсёк и вынул ещё одну серебристую рыбку. Девочка опять захлопала в ладоши, и снова поцеловала мальчика в щёку. Он сердито выдохнул, раздувая ноздри как кузнечные меха, и поджав губы, бросил рыбку в ведро.

Когда следующий червяк занял своё место на крючке, а поплавок на воде. Наступила тишина. Казалось, ничто не может нарушить её. Даже поплавок застыл на глади пруда, словно он завис между небом и землёй. Время остановилось. Мальчик замер вместе с поплавком. Девочке стало скучно. Она стала вертеться, но не найдя себе никакого занятия, положила руку мальчику на плечо. Мальчик дёрнул плечом и зашипел. — Отстань. — Девочка убрала руку, и опустила глаза. Поплавок дрогнул, заплясал на воде и стремительно ушёл под воду. Мальчик потянул, леска натянулась, удочка дугой зависла над прудом. — Щука. — Закричал мальчик. Девочка захлопала в ладоши, и чмокнула мальчика в щёку. Леска зазвенела и лопнула, мальчик, взмахнув в воздухе удочкой упал. Обрывок лески качался на пластиковом удилище. — Вот, — сказал с горечью мальчик, — Возьми с собой бабу на пруд, так она тебе всю рыбалку испортит.

Чудище

Чудище жило под кроватью. Ночью, оно выползало и шевелило занавеску. Иногда оно стучало по крыше или скребло по окну. Но самое страшное было, когда чудище подбиралось к кровати, и заглядывало в лицо Мишутки. Мишутка тогда сильно зажмуривал глаза, и притворялся спящим. Спящих, чудище, почему-то не трогало.

Ночное приключение

Мирка проснулся ночью, и стал смотреть в окно. За окном прямо над забором висела большая жёлтая груша. Она висела так низко, что казалось, протяни руку, и достанешь до неё. Мирка встал и подошёл к окну. Он попытался открыть окно, но окно упиралось, и не хотело, что бы Мирка достал грушу. Тогда Мирка, потянул раму сильнее и окно, жалобно скрипнув, отворилось. Пахнуло чем-то влажным, и липким. Мирка, втянул воздух обеими ноздрями, и залез на подоконник. Он стал на самый край и потянулся рукой к груше. В кустах кто-то за угу-кал, и из темноты, хлопая крыльями, вылетела чёрная птица. Она закрыла крыльями грушу, и стало темно. Нужно было прогнать птицу, и Мирка дрожа от страха слез с подоконника, и утонул в мокрой траве. Над головой запищал комар, Мирка, хлопнул его ладонью, и страх прошёл.

Теперь дрожа от сырости Мирка, пошёл к забору, он знал, что груша там, нужно только отогнать чёрную птицу, и тогда снова станет светло. Мимо пролетел светлячок. Он пролетел над самой травой и погас где то в кустах. — Ещё бы не погаснуть — подумал Мирка, ведь кругом такая сырость. Вдруг в траве, что-то зашуршало. Мирка похолодел от ужаса, что если это змея?! Мирка знал из окружающего мира, что ночью змеи выходят на охоту. Трава качнулась у самых ног Мирки, Мирка застыл как соляной столп. И почувствовал, как что-то мокрое и холодное касается его ноги. Мирка собрался духом и посмотрел вниз. Серый колючий ёж, обнюхивал Миркину ногу. — Ах ты, колючка — сказал Мирка и наклонился к ежу. Он коснулся ладонью его колющей шубки, ёж фыркнул, и побежал к кустам. Мирка встал и посмотрел на забор. До него оставалось шагов пять. Справа темнел сиреневый куст. Он был тёмным и страшным. И если бы от него не пахло цветами сирени, то можно было бы подумать, что это притаившиеся чудовище.

У самого забора трава была такая высокая, что Мирка мог бы в ней утонуть, к тому же кусты крапивы, притаившейся в траве, могли больно покусать Мирку за ноги. Впрочем, даже если бы Мирка и преодолел в себе страх быть обожжённым крапивой, он вряд ли бы дотянулся до груши. Забор был слишком высок. Так бывает всегда, сначала путь кажется тебе коротким, и простым, но это только до тех пор, пока ты не вступишь на него. Мирка посмотрел влево от забора. Там у старого, почерневшего от времени сарая, стояла деревянная бочка. — Если прикатить её сюда — подумал Мирка — то можно встав на неё дотянуться до груши.

Мирка страшился этого сарая. Даже днём в нём всё казалось страшным. Ржавые скрипящие петли ворот. Почерневшие доски, покрытые зеленоватым мхом. Сырость прогнивших половиц. Большие уродливые жабы, жившие под ними. И даже пробивавшееся сквозь щели солнце, придавало ему, какой то зловещий характер. Но бочка стояла возле него, а без неё, Мирке, было бы не добраться до груши. И мирка шагнул к сараю.

Выйдя на дорожку, Мирка пошёл сараю. Маленькие, колючие камешки, то и дело впивались ему в ноги. Мирка вставал на одну ногу, и стряхивал их. Иногда он наступал на сучковатую палку, обронённую старым тополем. И тогда он слегка прихрамывал, пока боль не проходила. Когда Мирка подошёл к сараю, подул ветер, старая покосившаяся от времени дверь качнулась, и пронзительно заскрипела петлями. Мирка вздрогнул, и посмотрел в мрачную пустоту сарая. Где-то там, думал он, скрывается, что-то страшное, и непостижимое, как само зло — думал Мирка, вглядываясь в темноту.

Вдруг что-то странное, и не объяснимое, толкнуло Мирку в Спину, и он шагнул в пустоту сарая. Чёрное, сырое брюхо таинственного монстра, было наполнено, звуками. Они скрипели, шуршали, пищали, а иногда казалось, что кто-то больной и одинокий, стонет где-то там в его пустоте, среди старых и почерневших досок. Мирка толкнул дверь и вышел из мрака, так и не разгадав его загадку.

Он направился к бочке. Теперь шаг его был более уверенным и бесстрашным. Подойдя к бочке, Мирка опрокинул её на землю, и тут же похолодел от ужаса. Чёрная, холодная змея, коснулась его ноги, и зашипела, пытаясь выбраться из-под придавившей ей хвост бочки. Мирка отскочил от бочки, и с ужасом посмотрел на извивающуюся змею. Маленькая, чёрная, с продолговатой головой, она беспомощно вертелась, не имея возможности выбраться из-под бочки. Мирке, стало жаль змею. Он обошёл бочку, и качнул её на себя. Змея выбралась, и заскользила, к сараю по мокрой траве. Только теперь Мирка заметил, что это был уж, с яркими, характерными жёлтыми пятнами, на голове.

Подкатив бочку к забору, Мирка. Поставил её к верху дном, и встал на неё ногами. Теперь осталось только вспугнуть птицу. Мирка взмахнул руками, птица, захлопав крыльями, улетела, и снова стало светло. Большая, жёлтая, груша, висела прямо над Миркой. Мирка протянул к ней руку. И коснулся её. Она была тёплой, и шершавой. Мирка слегка толкнул её рукой, и она медленно поднялась над землёй, освещая всё вокруг, своим мягким, и жёлтым светом.

Проснувшись, утром, Мирка уже не помнил своего ночного путешествия. Перед ним, вставал новый, солнечный день.

Заметка

Маленький, ангел четырёх лет, с круглым румяным личиком, и светлыми кудряшками, стал босыми ступнями на подоконный выступ четвёртого этажа, и начал жестикулировать руками. Вверху, над его головой синело, безграничное небо. А внизу, темнела, узкая полоска асфальта. Прохожие закидывали головы, и ангел застывал в их глазах.

Ангел протягивал к ним руки, и, качаясь на узком выступе, говорил, что-то очень, и очень важное. Голоса слышно не было. Всё происходило в полной тишине. И от этого лицо, и жесты, ангела были по особенному, выразительны.

Люди стояли в низу и боялись пошевелиться. Боялись прервать его речь.

Ангела снял с выступа, молодой парень в форме МЧС. Он обхватил его сзади руками, и снёс в комнату. Всё случилось очень быстро. Но в глаза, бросилось, его сходство с ангелом. Такой же круглолицый, со светлыми кудряшками, и свежим румянцем на щеках.

Страшная ночь

За окном выл ветер, и мела метель. Васька, лежал в кровати, натянув на нос одеяло, и с ужасом вслушивался, как воет ветер, и дребезжит, старый флюгер на крыше.

На улице качался фонарь, и тень, от него, то вытягивалась, то укорачивалась над кроватью. Васька лежал тихо, не спуская с неё глаз, пока вдруг, дом не охнул, и не застонал, под порывами ветра. Он застонал так жалобно, как будто просил ветер, не наваливаться на него всей своей силой, а пожалеть его, и дать передохнуть. Но ветер не слушался. Он дул ещё сильнее, а дом, кряхтел, и качался под ним. Вдруг на чердаке, что-то хлопнуло, зазвенело, и по потолку, затопали, чьи-то ноги. Они, то барабанили дробью. То крались скрепя старыми досками. — Черти ходят — подумал Васька. — Бабушка говорила, что в не погоду, черти вылезают из-под земли, забираются на чердаки старых деревянных домов, и устраивают там, чёртовы свадьбы. И будто бы на эти свадьбы приглашается вся нечисть, какая только может жить на земле и под землёй. И веселится там до того часа пока, ветер не стихнет, и петух не прокукарекает утренний час. Страшно.

Васька лежал тихо, боясь пошевелиться, до тех пор, пока страх настолько не овладел им, что Васька вжался в кровать, и дрожал как мышь, которая прячется от кошки.

Вдруг чёрная тень, сползла со стола, и мягко ступая, по полу, направилась к Ваське. Васька не шевелился, сердце бешено колотилось в груди. Он набрал воздуха и не дышал, что бы чудовище, не услышало его. Но чудовище, тихо приближалось к нему. Сверкая, в темноте, зелёными, злыми глазами. Оно подошло так близко, что Васька почувствовал его горячее дыхание. В какое то мгновение, Васька ощутил, как чудовище напряглось, и прыгнуло Ваське на грудь. Васька вскрикнул, а чудовище уткнулось мягкой своей мордой, ему в щеку, и стало, мурча тереться об неё. — Ласка, Ласка — сказал Васька, прижимая к себе, свою кошку, пушистую, и чёрную как смоль. — Как же ты меня напугала. — Ласка, извиняясь, лизнула Ваську в нос и, замурлыкав, легла рядом. Дом уже не казался таким страшным. А ветер таким завывающим. Вскоре Васька уснул, а рядом с ним уснула его ласка. Утром, когда Васька проснулся, ласка уже была на кухне, и тёрлась о бабушкины ноги, в надежде получить кусочек колбаски.

Вьюга, бушевавшая ночью, стихла, и на ярком, зимнем солнце, искрился мягкий, пушистый снег.

Игроки

В старом запущенном саду. Под, раскинувшей ветви яблоней, сидели дети, и играли в подкидного дурака. Самого старшего звали Фёдор. Фёдору было восемь лет, и он уже пробовал курить. Правда, когда отец Фёдора нашёл свои сигареты у Фёдора в кармане, он так выпорол его, что с тех пор, Фёдор, при случае, всегда рассказывает о вреде курения.

Самому младшему, было шесть, звали его Санькой. В игру его не брали, и от скуки, Санька, всё время ко всем приставал, и мешал играть.

Его брат Колька, ему было семь с половиной, не любил брать с собой на игру брата, но мама настаивала, что бы он, не бросал его одного, во дворе. И Колька, ругая приставучего Саньку, вынужден был таскать его с собой.

Четвёртой была Катя, ей было семь лет и одиннадцать месяцев, но она считала, что ей все двенадцать, так как, по мнению её тёти, девочки взрослеют раньше мальчиков. Потому, Катя руководила игрой, и всегда брала на себя решения всех конфликтных ситуаций.

Следующие игроки, их было двое, двое взъерошенных, веснушчатых мальчишек, Севка, и Славка. Они были похожи друг на друга как два брата, и жили на одной улице. Оба были задиристы, и постоянно устраивали потасовки.

Итак, игроки сидели под деревом, грызли падающие на землю яблоки, и со всей страстью, предавались игре.

Очередь сдавать, карты, выпала Феде. Фёдор долго и старательно тасовал колоду.

Катя тёрла упавшее яблоко платком. Николай сидел напротив Кати и смотрел на её чуть вздёрнутый носик. Он был влюблён в Катю, но вида не подавал. А только смотрел на неё, из-под руки, и в тайне страдал.

Севка и Славка, вертелись на месте, то и дело, подтрунивая над медлительностью Фёдора.

— Ты, что, каждую карту будешь перекладывать? — Подначивал Сева.

— Да за это время можно было бы три партии сыграть. — Подбрасывал в печку дров Славка.

— Успокойтесь — защищала Фёдора Катя — Вот перемешает плохо, и тогда опять у одного будут все тузы, а у другого шестёрки. Сами потом будете не довольны.

Санька в беседе не участвовал. Он выудил из носа, большую козявку, и пристально её разглядывал.

Наконец Фёдор перестал тасовать и протянул Кате колоду. — Сдвигай — сказал он, и Катя потянула половину верхних карт на себя. Фёдор снял, карты сдвинутые Катей. Переложил их под низ колоды, и вытащил нижнюю карту. — Дама червей — Сказал он, и, показав всем козырную карту, и положил её под низ колоды. Потом он аккуратно разложил пять кучек по шесть карт.

Санька видя, что его опять обделили, съел козюльку, и устроил скандал, Колька, зашипел на него, и сунул под нос кулак. Тогда Санька, пообещал, рассказать маме, что Колька играет в карты. Колька хотел бросить карты и уйти, но вмешалась Катя. Она пообещала, дать Саньке первые отбитые карты. Санька успокоился, и игра пошла. Самый маленький козырь оказался у Севки. Севка, потёр пальцами, и зашёл на Катю с семёрки пик. Катя отбила девяткой. Тут же со всех сторон на Катю посыпались семёрки и девятки. Не подбросил только Колька, хотя имел у себя семёрку крестей. Катя отбилась десяткой, вольтом, и королём.

Санька получил свои обещанные карты. Он пытался сложить их веером, как это делали остальные, но карты, не хотели помещаться в маленьких ладонях, и сыпались на траву. Тогда Санька взял в каждую руку по карте, а остальные положил себе под коленки, что бы кто ни-будь не забрал их.

Катя пошла на Фёдора, Фёдор отбился. Потом Фёдор пошёл на Кольку, и игра закипела. Азарт захлестнул игроков. Они спорили, ругались, Санька пытался подбрасывать свои карты отбивающимся, но на него кричали, и грозились отобрать все карты. Когда же Санька полез в колоду за картой, то получил от Кольки по рукам. И потом, долго хныкая, тёр красную руку, грозя, всё рассказать маме. Но Колька, увлечённый игрой, не обращал на него внимания. Славка всё время заглядывал в Колькины карты. За что и получил картами по носу.

Севка пытался смухлевать, и получил за это по затылку от Славки. Началась потасовка, Колька лёг грудью на карты, что бы в сутолоке драки, карты не разлетелись и не смешались. Фёдор полез их разнимать, но сам пострадал от дерущихся. Тогда Катя пригрозила обоих исключить из игры, и Севка, со Славкой, прекратили драку.

Сели снова за игру. Но Фёдор обнаружил пропажу козырной дамы. Подозрения упали на Кольку. Потребовали показать карманы. Колька, обиделся, но карманы показал. Козырной дамы там не обнаружили. Но обратили внимания, на Саньку. Санька всё это время сидел тихо, и прятал одну руку за спиной. Потребовали показать руки. Санька руки не показал. Тогда Колька бросился к Саньке. Санька, выхватил из-за спины руку с козырной дамой, и бросил её в крапиву.

Кусты крапивы, были с Колькин рост. И больно жгли каждого, кто к ним прикасался. Стали решать, кто полезет за картой. Все дружно показали на Саньку. Но Санька расплакался, и сказал, что не полезет в крапиву, а лучше пойдёт домой к маме. В итоге, за картой полез Колька. Вскоре карта заняла своё место, а Колька, почёсывая, красневшие руки и ноги, отбивал, со всех сторон сыпавшиеся на него карты. Наконец, у Кольки остался один козырный валет. Колька ликовал. Ещё одна карта, и он выйдет из игры. Но тут, судьба подкинула ему, неприятность. Катя вынула козырную даму, и подкинула Кольке. И вся куча отбитых карт, моментально перешла к нему. Игроки, один, за другим выходили из игры. В дураках, остался один Колька.

Небо затянуло тучами, подул ветер, карты разлетелись, загремел гром, и потоки воды обрушились на игроков.

Сад опустел в одно мгновенье. И только мокрые, разбросанные карты, напоминали, о страстной игре.

Противостояние

Во время майского пикника, на финском заливе, молодая пара, Миша и Саша, незаметно отделились от общей компании, и спрятались от лишних глаз, за огромным волнорезом.

Они устроились на небольшом, плоском камне, у самой воды. И взявшись за руки, влюблённо, смотрели друг другу в глаза.

В небе резвились чайки. У берега, парами, кружились утки, ласково щипая друг друга плоскими клювами.

Даже серые валуны, небрежно развалившись у берега, и те, казалось, были пронизаны, весной, и любовью.

Миша крепко сжимал руки Саши, всматриваясь в её светлое, и счастливое личико.

Он смотрел на неё до тех пор, пока Сашины губы, не превратились в распускающейся, розовый бутон. Бутон был так прекрасен, что Миша потянулся к нему губами. Как вдруг, из-за камня, появилась рыжая мальчишечья голова. Голова, надула щёки, выпучила на них свои колючие глаза, и сказала — Уходите отсюда.

— Что?! — Переспросил Миша.

— Я говорю, уходите отсюда. — Повторила рыжая голова.

— Что значит, уходите? — Переспросила Саша.

— А то и значит, что я тут буду рыбу удить, А вы мне будете мешать.

— Простите! — Сказал возмущённый Миша. — Но мы первые сюда пришли, и уходить не собираемся. А вы если не уйдёте отсюда сами, то я вам помогу. — И Миша потянул руку к уху рыжей головы.

— Па-па-па. — Позвала голова.

— Что? — Из-за камня, выглянул, здоровый, крепкий детина.

— Я буду тут, рыбу удить. — Сказала голова, вылезая из-за камня.

— Хорошо. — Ответил детина, и скрылся за камнем. Мальчик, устроился на камне рядом с Мишей и Сашей. Размотал удочку и забросил снасть в воду.

— Всё-таки вам лучше отсюда уйти, а то зацеплю крючком ненароком. — Сказал мальчик. Не глядя на них.

— Такой маленький, и такой нахал. — Сказала Саша.

— Тише! — А то рыбу мне распугаете.

Миша с ненавистью посмотрел на мальчика.

Уединение, было нарушено. Нежный розовый бутон, превратился, в плотно сжатые побелевшие губы Саши. В воздухе запахло ненавистью.

— Ну, я ему сейчас устрою рыбалку. — Прошипел Миша Саше на ухо, и, подняв маленький камешек, бросил его к поплавку. Камень описал дугу, и глухо булькнул в воду. Поплавок закачался. Мальчик посмотрел на Мишу. Миша смотрел в другую сторону, и чесал за ухом. Мальчик вынул снасть, проверил наживку, и снова забросил удочку. Но, только поплавок затих, как рядом с ним снова булькнул камень. Мальчик посмотрел на Мишу. Миша смотрел на летящую в небе чайку. Мальчик снова перекинул снасть, и камешек снова булькнул рядом с поплавком.

— Ну, я тебе покажу акулья селезёнка. — Сказал мальчик, и рядом с Мишей и Сашей, плюхнулся, большой камень, обдав парочку водой, с ног до головы.

— Ты, что совсем… — взвизгнула Саша. Мальчик, улыбался щербатым ртом.

— Я тебя сейчас самого в воду закину. — Сказал Миша и двинулся к мальчику.

— Па-па-па. — Закричал мальчик.

— Что? — высунулся из-за камня детина. Миша сел на камень. — Ничего. — Ответил мальчик. — Проверка связи. — Папа исчез за камнем.

— Пойдём отсюда. — Сказала Саша.

— Сначала я этого паразита придушу, потом уйду.

— Не надо так, он же ещё ребёнок, с ним нужно ласково. Мальчик, а мальчик — позвала мальчишку Саша.

— Что? — Спросил он.

— А ты знаешь, что на той стороне — она показала рукой на противоположную сторону пирса. — Водиться золотая рыбка.

— И что? — Спросил он.

— Тому, кто её поймает, она выполнит любое желание. Представляешь?! Любое желание?! Вот ты, что хочешь?

— Что бы вы убрались отсюда, и не выносили мне мозг, своими бреднями.

— Вот же гадёныш! — Прошипела Саша.

— Успокойся. Там его папа. — Сказал Миша.

— Плевать, мне на папу, я ему устрою, он ещё не знает, на что способна разъярённая женщина. — И она больно ущипнула мальчика за плечо. Мальчик взвизгнул.

— Ты, что, совсем дура?! Из-за камня появился папа.

— Что случилось? — Сурово спросил он.

— Ничего. — Сказал мальчик, потирая плечо. — Рыба сорвалась. — Папа исчез. В следующую минуту, мальчик молча смотрел на поплавок, а Миша шептал Саше на ухо.

— Может его в воду спихнуть?

— Ты, что дурак?! Он же утонет. — Покрутила пальцем у виска Саша.

— Тогда удочку в воду бросить. — Не унимался Миша.

— Ага, тебя папочка, потом, заставит нырять за ней.

— Тогда уйдём отсюда, чёрт с ним! — Сдался Миша.

— Хрен ему! — Сказала Саша, снимая туфли. — Я заставлю его убраться отсюда.

— Как? — Спросил Миша.

— Не знаю, но он тут долго не задержится. Я выхожу на тропу войны. — Она поставила туфли на камень, и опустила ноги в воду. Мальчик подозрительно покосился на них. — Саша наклонилась к нему, и злобно зашептала. — Послушай меня, маленький гадёныш. Если ты сейчас же не уберёшься отсюда, я тебе такое устрою, что ты до конца своих дней будешь меня помнить. Понял!? — Она потянулась, что бы ущипнуть его за плечо, но он увернулся, и она задела свои туфли. Туфли слетели с камня, и плюхнулись, в воду.

Когда Саша наклонилась за туфлями, мальчик толкнул её, и Саша полетела вслед за туфлями.

— Ты, что делаешь, паразит! — Закричал Миша, помогая Саше выбраться из воды.

— Купальный сезон открыт. — Рассмеялся мальчик.

— Ну, всё гадёныш, ты дождался, — прохрипела Саша, выбравшись на берег. Она шагнула к нему, мальчик раскрыл широко рот, и заорал — па-па-па! — Саша, скинула с себя платье, и стала целовать, ошалевшего Мишу.

— Уходи оттуда, — сурово сказал папа мальчику.

— Нет! — Ответил мальчишка, я тут ужу рыбу.

— Я сказал, уходи оттуда! — Крепкая, волосатая рука схватила мальчишку за шиворот, и уволокла за камень.

Буря утихла. Утомлённые майским солнцем камни, нежно ласкали волны финского залива.

Преображение

Сутулясь и шаркая ногами четырнадцатилетний, Витька Кошкин, со своим товарищем, Лёшкой Мышкиным, подошёл к пешеходному переходу. Как вдруг увидел на противоположной стороне Сонечку Кукуеву. Девочку с параллельного класса.

Витькино сердце забилось сильнее, он не глядя шагнул с тротуара, и обеими ногами, угодил в глубокую лужу. Загорелся красный сигнал светофора, и холодная вода хлынула в Витькины кроссовки.

Сонечка Кукуева узнала Витьку, и круглые щёчки её, вспыхнули красным.

— Ты, чо, в лужу стал? — Заметил Лёшка Мышкин.

— Нормалёк. — Ответил Витька и выпрямился. Так что к его обычному росту, добавилось ещё сантиметров пятьдесят.

Сонечка глядела на Витьку, Витька твёрдо, стоял в луже, широко расставив ноги. Лёшка смотрел, как вода заливает Витькины кроссовки. А светофор медленно переключался с красного на зелёный. Наконец загорелся зелёный, и Сонечка пошла навстречу мальчишкам. Витька нехотя, шагнул из лужи, и медленно пошёл навстречу Сонечке.

На середине дороге они посмотрели друг на друга, и разошлись.

Едва Сонечка скрылась за углом, как Витька Кошкин ссутулился и быстро зашлёпал мокрыми кроссовками по тротуару.

Урок для будущего финансиста

Лёнька, мальчишка шести лет. Получив от бабушки в подарок тысячу рублей, спрятал её в коробку. И убрал на книжную полку.

— Зачем так далеко? — Спросила мать.

— Что бы, не потратить.

— А что ты с ними будешь делать?

— Копить.

— На что?

— На настоящий мотоцикл.

— Ну, это тебе долго придётся копить. К тому времени твоя тысяча превратиться в один рубль.

— Как это? — Он с удивлением посмотрел на мать.

— Что такое твоя тысяча? Бумажка с рисунками. Она стоит сегодня тысячу рублей потому, что нефть на мировом рынке стоит шесть тысяч рублей за баррель.

— За что?

— Так называется большой пакет, в котором продают нефть.

— Как пакет с молоком.

— Да. Умница. Так вот. Когда пакет с нефтью дорожает, тогда и твоя тысяча дорожает.

— Как это?

— Вот была у тебя сегодня тысяча рублей. А завтра нефть подорожала, и твоя тысяча стала уже не тысяча, а две тысячи.

— Значит завтра, у меня уже будет две тысячи?!

— Нет. Пока твои деньги лежат в чулке…

— Где лежат?

— В коробке. Тысяча не станет двумя тысячами.

— А когда она станет двумя тысячами?

— А вот для этого нужно взять твою тысячу и вложить её в перспективные акции.

— Куда вложить?

— В акции, на фондовой бирже…

— Где?

— В таком магазине, где торгуют разными бумажками, на которых пишут, сколько они стоят. Ты идёшь в такой магазин и покупаешь такую бумажку. И она начинает работать на тебя.

— Как ты на работе?

— Почти. Вот, ты отдаёшь свою тысячу, и тебе дают акцию. Такую красивую бумажку с цифрами и буквами.

— С такими же, как на моей тысяче?

— Да. Почти.

— А зачем я буду менять бумажку на бумажку.

— Что бы заработать на этом.

— На бумажке?

— На разнице. Акция, это такая бумажка, которая стоит столько, сколько стоит нефть. Если нефть стоит мало, то и бумажка стоит мало. А если нефть стоит дорого, то и бумажка стоит дорого.

— А почему, просто не купить нефть?

— Ну, видишь ли, тогда нужно покупать очень много нефти, у нас её просто негде хранить. Поэтому люди придумали акции. Ну, что бы ни возиться с нефтью. Это гораздо удобнее, и не нужно возиться с нефтью, пачкаться. Многие кто занимаются акциями, нефти никогда и в глаза не видели. Они просто играют на бирже и зарабатывают на разнице.

— А играть на бирже это интересно?

— Ещё как, только нужно сначала научиться. А то купишь не те акции, и твоя тысяча станет нулём.

— А как научиться?

— Нужно интересоваться этим. Я тебе сейчас включу один ролик, где всё просто объясняется. А ты сиди и слушай. Хорошо?

— Да.

— Вот и хорошо. — Включает ролик и идёт на кухню. Когда она возвращается, Лёня сидит на полу и играет сложенным, из тысячи рублёвой бумажки, корабликом. — Лёня, а как же биржа, акции? Ты же хотел мотоцикл?!

— Я уже не хочу мотоцикл. У меня теперь есть кораблик.

Василь

Тонкая песчаная полоска уходила от берега, и терялась в синеве озера. Лодка, уткнувшись носом в песок, спала. Из-редка покачиваясь, она скрипела старыми досками, с облупившийся краской. Под старой сосной, положив голову на её корень, лежал мальчик, лет двенадцати. Он смотрел на широкие нависающие над ним ветви сосны, и грыз тягучие янтарные капли смолы. Они прилипали к зубам, но были вкусными и пахли хвоей. — Грызи Василь, грызи — говорил ему дед, смола, штука полезная. От всех болезней помогает.

— А от каких? Деда?

— Ну, от каких? От многих.

— От всех?

— Может и от всех. Ты главное жуй.

И Василь жевал. Он любил эти янтарные капли, застывшие на солнце. Они словно вобрали в себя его тёплые лучи. И теперь делились ими с Василём. А ещё в них был вкус и запах сосны, приводивший, Василя в умиротворение, от которого становилось так хорошо, как было ещё до того как умерла мама.

Мама умерла, когда Василь был ещё маленький. День тогда был тихий и солнечный. Мама лежала на кровати когда Василя подвели к ней. Она взяла его за руку, улыбнулась, и посмотрела на него тёплыми, глазами, такими же, как эти кусочки смолы. Потом поцеловала его сухими, шершавыми губами. И закрыла глаза. Василя увели, сказав, что мама спит. Но Василь чувствовал, что мама ушла. Ушла очень и очень далеко. Внутри Василя, в тот момент, что-то сжалось, потом оборвалось и полетело вниз. Оно упало в низ живота, и стало тянуть, медленно и больно, до тех пор, пока время не взяло часть тяжести на себя. Только изредка, тяжесть давала о себе знать, это случалось, он когда вдруг, вспоминал маму. Тогда он подходил к сосне, и прижимался к ней, как телёнок прижимается к своей мамке.

Василь жил с дедом и бабушкой. Бабушка была доброй и часто баловала Василя. Дед же был строгим и ругал бабушку, за то, что та сюсюкается с Василём. — Смотри, — Говорил он. — Испортишь мне мужика. Дед любил Василя. И Василь чувствовал это. Даже когда дед был сердит.

Дед часто ходил на лодке по реке. И брал с собой Василя. С ним Василь научился ловить рыбу. Плести сети, и коптить омуля. Василь любил рыбалку. Любил реку, запах сетей. Серебро, рассыпанное рыбой по лодке.

Один раз деду попалась большая рыба. Она прыгала, и билась о лодку так, что Василь думал, лодка не выдержит. Он забился на корму лодки, и смотрел как блестящие, серебряные осколки разлетаются вокруг. Дед взял палку и стал бить рыбу по голове. Вскоре она затихла. — Упорная. — Сказал дед. Такая рыба вызывает к себе уважение.

— Почему?

— Потому, что борется до последнего. Не сдаётся. Хорошая, сильная рыба — Сказал дед. И Василь с уважением посмотрел на рыбу.

Сегодня они с дедом стали у места зимней охоты. И дед пошёл проверить лесную избушку. А Василь растянулся под сосной и стал смотреть на солнечные лучи, падающие на него сквозь ветки сосны. Ветви качались и сосна поскрипывала. Василь слушал её, и в его голове рождались, удивительные картины. Они проплывали перед ним, как облака. Иногда он слышал голоса. Это были голоса деда, и бабушки. Мычания коров, идущих, с пастбища. Журчание белых струек молока, падающих из розовых сосков в жестяное ведро.

Василь потянулся губами к ведру, и вдруг услышал голос мамы. — Василь. Василь. Просыпайся. — Голос был таким чистым и ясным, что Василь встал, осматриваясь по сторонам. Солнце уже садилось. Сумерки тянулись от леса к реке. И пахло сыростью. — Деда. — Позвал Василь. — Деда. — Но он не ответил. Вокруг было пусто. Также пусто, как и в душе Василя. И Василю, стало страшно. Он думал о том, что будет, если дед не прийдёт? Солнце садилось, и лес темнел. — Деда — Снова позвал Василь. Но он не ответил. Тогда Василь сжал ладони в кулаки, и шагнул в чащу. Дорогу к избушке он помнил. Но лес за год изменился. И Василь сбился с тропы. Он путался в колючих кустах. Сдирая кожу в кровь. Плутал среди деревьев, но выхода на тропу не было. Солнце уже почти село, когда отчаяние охватило Василя. Он опустился на землю, и заплакал. Он почувствовал себя покинутым, как в тот самый день, когда ушла мама.

Солнце уходило. Лес темнел. Страх и отчаяние сжимали его сердце. Василь уже не плакал, он просто смотрел, как последний луч скользит по светлому сосновому стволу, отражаясь в янтарных каплях застывшей смолы. — Василь. — Услышал он голос мамы. — Василь. Вставай и иди за мной. Луч заскользил от ствола к стволу. Василь встал и пошёл за ним. Вскоре Василь вышел на тропу. А через несколько шагов он увидел деда. Дед лежал рядом с мёртвым кабаном. У деда, ноги были в крови.

— Василь, — Позвал дед. — Поди, в избушку. Возьми волокуши. И неси их сюда.

— Что с тобой деда?

— Секач посёк, вишь как? Крови много ушло, а так, нечего справимся. Ты главное волокуши неси.

Василь принёс волокуши. — Помоги. — Дед опёрся на Василя и взобрался на волокуши. — Тяни, а я буду руками толкать. Трава сейчас мокрая должны пойти.

Василь потянул, дед толкнул землю руками, и сани сдвинулись. Росса смочила траву, и сани пошли.

До реки было не далеко. Василь тащил сани и тогда когда у него были силы, и тогда когда они были на исходе. Иногда он останавливался и отдыхал. Дед засыпал, и Василь говорил с ним.

— Деда. Помнишь ту рыбу, которую ты назвал сильной.

— Это, ту, что чуть лодку не разнесла?

— Да, деда, ту самую. Почему она была такая сильная? Потому, что большая?

— Нет. Размер тут не причём.

— Тогда почему?

— Потому что жизнь любила. Боролась за неё до последнего. Сила, она не в размере, а в стремлении к жизни.

— А тот кабан, что тебя посёк, был сильный.

— Да, раз так боролся за жизнь.

— А мама боролась?

— Да. Боролась, боролась до конца. И со смертью, и с болью. Она сделала всё, что бы ты ни видел её боль.

— Значит, она была сильной.

— Да.

— Но, она всё равно умерла.

— Нет, она победила смерть.

— А знаешь, я часто слышу её.

— Это хорошо. Это значит, что она рядом. — Дед закрыл глаза.

— Деда, ты только не спи. Немного осталось. — Василь, встал, и сани снова двинулись по влажной траве.

Уже потом, когда Василь втащил деда в лодку. И лодка шла на огни посёлка. Василь смотрел на них, и думал, что жизнь стоит того, что бы бороться за неё. Хотя бы ради того, что бы снова увидеть родные огни.

Мечта рыбака

Сегодня тебе обязательно повезёт. Ты поймаешь самую большую рыбу. Какая только бывает в море. Будь аккуратен. И не сиди до солнцепёка.

— Хорошо мама.

— Возвращайся скорее. Мы будем ждать тебя.

— Хорошо мама. — Он взял удочку, сачок. И пошёл к морю. Серая пыль, поднималась из-под его сандалий. Тёмные кусты полыни дрожали в утреннем воздухе. А где-то над головой, жаворонок пел песню нового дня. Море, огромное, синее, лежало перед ним как упавшее на землю небо. Белые чайки скользили над ним. Ныряя и выныривая из воды. Они выхватывали из синевы моря, серебряные полоски и уносили их к берегу. Тонкой ниточкой пирс уходил в море. И обрывался в его синеве. Там, где начинался другой мир. Мир загадочный, и влекущий к себе своей тайной. В этом мире среди больших и малых рыб, плавала в синей воде его рыба. Рыба, которая предназначалась только для него. Должно быть, она также как и он, всю свою жизнь ждала этой встречи. Она уходила на глубину. Поднималась на поверхность. Охотилась на мелководье. Вся её жизнь, была ради этой встречи. И не важно, что она не осознавала этого. Где то в глубине своего подсознания, она предчувствовала эту встречу. И возможно по этому. Она сегодня поднялась из тёмной глубины моря. И направилась к берегу. Туда где возле покрытых густыми зелёными водорослями, свай, резвились полупрозрачные креветки.

Он подошёл к краю вселенной. И заглянул вглубь неё. Она всегда привлекала его. Манила к себе. Какой то тайной. Спрятанной в тёмной синеве волн. Она звала его, ещё тогда когда он не умел плавать. Тогда он подолгу мог смотреть в её глубину. Пока однажды не поддался искушению и не шагнул к самому краю. Тогда он соскользнул по мокрым водорослям, в её синеву. И она сомкнулась над ним. Круг солнца, какое то время сиял над ним. Пока не погас. И мир, окружавший его, погрузился во тьму. В тот день он очнулся на берегу. Его трясли, а изо рта, текла горькая вода.

Он опустил сачок в воду. И провёл им потомным водорослям, обвившим ржавые сваи. Сеть раскрылась и потянулась за сачком. Она плыла как большая зелёная медуза, становясь тяжелее с каждым сантиметром. Зачерпнув солнце с поверхности моря, он поднял сачок на пирс, и вытряхнул из него зеленоватых скачущих креветок. Они были словно маленькие, волшебные лошадки. Он взял одну в руки, и посмотрел через неё на солнце. Она была прозрачная, с зелёными прожилками. Он бросил её в воду и она, сделав несколько скачков, скрылась в зелёных водорослях.

Пора. — Подумал он, посмотрев на море. — Где то там плывёт моя рыба. И я должен поймать её сегодня. — Он очистил креветку от панциря, и надел прозрачную мякоть на крючок. — Теперь нужно только подождать. — Он бросил крючок в воду. Круги разошлись, и тонкое красное перо поднялось из воды. Море переливалось на солнце. Чайки ныряли в воду, а он сидел и смотрел туда, где небо сходилось с морем. И уже невозможно было отличить, где небо, а где море. Где то там, думал он, живёт моя рыба. Она плавает на глубине. Охотиться на креветок. И думает. А о чём она думает? И думает ли она вообще? Может быть, она думает, только когда голодна? И она думает о том, где найти пищу? Или она просто плывёт, пока не встретит рачка? Но ведь рыбы, всегда знают, где нужно охотиться. И они точно плывут к тому месту, где обитают рачки! Значит, они умеют думать. Значит и моя рыба умеет думать. И может быть сейчас, она думает о том месте, где я её жду. Ну, же, рыба. Думай точнее. Ты должна приплыть именно сюда. Где я жду тебя. Поплавок дёрнулся, и запрыгал на воде. Он сдёрнул его с места, и стайка мелких серебристых рыбёшек, рассыпалась в разные стороны. Глупые мальки. Бросаются на всё, что попадётся. Даже не понимая, что не смогут заглотить такую добычу. Поплавок замер и стало тихо. Даже чайки оставили свою охоту, и мирно покачивались на воде. Казалось, что они спят. Или просто дремлют, отдыхая после охоты. Интересно, моя рыба когда-нибудь спит? Если да, то, что она видит во сне? Других рыб? Или слюдянистых медуз, качающихся в тёмной воде? А может ей снился я? А почему нет? Ведь она снилась мне. И не один раз. Впрочем, она наверно видит во сне, как преследует свою добычу. Или ей сниться, как она поднимается на поверхность, и плывёт в жёлтой лунной реке, сверкая своей серебряной спиной. А может быть, она не видит снов, а просто погружается в темноту. Как я тогда, когда упал в воду. Нет. Это было бы очень грустно, если б так было. Она наверняка видит сны. Только наверно это, какие то особенные сны. Сны, которые видят только рыбы. Вот бы хоть разок заглянуть в её сны. Может быть, тогда я стал бы лучше понимать её. А если бы она смогла заглянуть в мои сны, то мы наверняка бы стали друзьями. А я бы очень хотел подружиться с ней. Поговорить, у меня к ней столько вопросов. В конце концов, мы могли бы играть вместе. Если бы стали друзьями. Ты слышишь меня, рыба. Как бы это было бы здорово. Ты согласна со мной?

Тонкая, длинная стрекоза села на поплавок. — Что устала? Здесь кругом вода и негде тебе отдохнуть. Ну, сиди. Я не буду сгонять тебя. А когда клюнет моя рыба, ты почувствуешь и сама улетишь отсюда. Это будет для меня сигналом. Она у меня сильная. И ты обязательно почувствуешь её. А пока оставайся. С тобой не так одиноко. — Он посмотрел на прозрачные крылья, пронизанные тёмными полосками, и подумал. — А моя рыба сейчас, где то там в море. Одна, плывёт в синей воде. И ей должно быть очень одиноко. Если б только она знала, что я здесь. И я жду её. Так как только может ждать настоящий рыбак. А ведь я настоящий рыбак. Я рыбачу с семи лет. Я ловил разную рыбу. И каждую я помню. Так же я запомню и тебя на всю свою жизнь. Правда. Потому, что ты будешь самой лучшей рыбой, которую я когда-либо ловил. Я понимаю, ты бы не хотела попадать на крючок. Не хотела бы болтаться на леске. Но ведь это часть рыбалки. И ты должна понять меня. Я вовсе ни хочу причинить тебе вред. Но мир так устроен. Ты рыба, а я рыбак. И между тобой и мной всегда будет противостояние. Борьба, в которой один из нас станет победителем, а другой побеждённым. И мы не сможем по-другому. Это как у тебя с твоей добычей. Ты выслеживаешь её, а она прячется от тебя. Ты догоняешь, а она убегает. И в этом вся ваша жизнь. Благодаря ей ты становишься сильной и умной. А она учиться быть незаметной и ловкой. Если бы тебе не нужно было охотиться, ты бы стала толстой и ленивой рыбой. А твоя добыча, перестала бы прятаться и потеряла бы свою ловкость. Вы нужны друг другу. Вы не смогли бы жить друг без друга. Ты понимаешь меня?! Так и мы с тобой. Охотясь за тобой, я узнаю тебя. Я понимаю, какая ты ловкая и умная рыба. И я начинаю уважать и любить тебя. Как самого близкого друга. А ты?! Ты становишься хитрой и ловкой рыбой. И может быть, ты снимешь наживку с крючка, не попав на него. И тогда ты победишь меня. Слышишь меня, рыба. Ты уйдёшь в своё море победителем. А я? Я снова буду ждать тебя. Забрасывать свою снасть. Следить за поплавком, пока однажды не выну тебя из воды. И так будет всегда. Пока есть на свете рыба, и рыбак.

Поплавок дёрнулся и замер. Стрекоза взлетела и ушла к берегу. — Ну же рыба давай. — Но поплавок не двигался. Солнце поднималось всё выше и выше. Пока не стало припекать. — Теперь всё. — Думал он. — Время вышло. Теперь до вечера не клюнет даже малёк. Нужно было собираться. Он посмотрел на поплавок. На чайку, и на тёмно-зелёные водоросли, качающиеся, в синей воде. — Всё пора. — Он потянулся к удочке. Вдруг поплавок вздрогнул, качнулся, и стрелой ушёл в сторону, исчезая под водой. Удилище выгнулось. И он почувствовал, что то большое и тяжёлое. Оно с силой тянуло леску в глубину. Он дёрнул удочку на себя. Рыба вздрогнула, леска задрожала, и натянулось сильнее. — Ну, же рыба. Успокойся. А то порвёшь себе губу. И это будет не очень хорошо. Как для тебя, так и для меня. — Он стал крутить барабан, выводя рыбу к пирсу. — Она снова дёрнулась и потянула лесу в море. — Пожалуйста, успокойся. Не рвись так. Я тоже волнуюсь. Если б ты могла почувствовать, как сейчас дрожат мои руки. Ты бы поняла это. Ведь мы сейчас с тобой единое целое. Ты продолжение меня. А я продолжение тебя. — Он выбирал леску до тех пор, пока она не появилась на поверхности воды. Ах, что это была за рыба. Она была сантиметров пятьдесят в длину. Вся серебряная. С большой приплюснутой головой. Тёмно- зелёной спиной и круглыми чёрными глазами. Я сейчас, только ты не рвись, пожалуйста. — Он взял сачок и подвёл его под рыбу. Сачок натянулся, и рыба забилась в сетке. — Теперь тебе не уйти. Теперь ты моя. — Он поднял сачок и положил на пирс. Почувствовав точку опоры, рыба изогнулась и выпрыгнула из сачка. — Нет, только не к краю. — Он хотел остановить её. Но она была такая сильная. Что он не посмел подойти к ней. Он стоял и смотрел, как она борется за свою жизнь. Как она взлетает вверх и падает, ударяясь о пирс, теряя свою чешую.

Она билась о землю, хватая воздух ртом. Она вдыхала, вздрагивая жабрами. Но кислород, не насыщал её жизнью. Солнце жгло кожу, высушивая её. Она смотрела чёрными круглыми глазами на мир, который медленно убивал её. Она задыхалась, наполненная, чуждой ей жизнью. Она била хвостом, пока не устала сопротивляться. И тогда она замерла и просто лежала на раскалённой земле, не способная больше сдвинуть своё тело. Где то глубоко, внутри неё, проплывали косяки рыб. Они резвились в синей воде. Вдыхая, её, насыщая свои жабры кислородом. Они были быстры и свободны. Они неслись, не встречая сопротивления. Они были счастливы. Они были живы. Она смотрела им в след, а в её чёрных круглых глазах, большими, белыми слезами, отражались плывущие по небу облака.

Он вздрогнул, точно проснулся ото сна. Рыба. Его рыба, которую он видел во сне. Рыба, о которой он мечтал всю свою рыбацкую жизнь. Рыба, может быть самая умная, сильная, и красивая на свете. Сейчас здесь, у его ног. И она умирает. — Нет. Рыба. Слышишь. Ты не умрёшь. Потому, что я не дам тебе умереть. Ты должна жить. Слышишь меня, рыба. Ты должна плавать в море. И пока ты будешь плавать. Я буду приходить сюда, снова и снова, забрасывая свою снасть. В надежде на встречу с тобой. — Он подошёл к ней и столкнул её в море. Она вдохнула жабрами. Качнулась, махнула хвостом, и ушла на глубину. Туда где живёт мечта настоящего рыбака.

Звёздные искры

Мальчик и старик, сидели у костра и смотрели на звёзды. Лошади мирно паслись рядом, опустив вниз свои головы. Они тянулись мордами к траве, и с хрустом срезали её зубами.

— Интересно, а сколько на небе звёзд? — Спросил мальчик, сорвал травинку, и прижал её зубами. Сладкий, зелёный сок брызнул ему на язык.

— Это никому не известно. — Ответил старик. И поправил горящую ветку. Огонь затрещал, и искры взлетели в темноту.

— Говорят учёные, уже все звёзды сосчитали. — Ответил мальчик.

— Может и сосчитали, на то они и учёные.

— Я когда вырасту, тоже стану учёным.

— Вот тогда и скажешь мне, сколько на небе звёзд. — Усмехнулся старик.

— Не скажу. — Возразил мальчик.

— Почему? — Удивился старик.

— Ты к тому времени, уже будешь совсем старый, и может быть, даже умрёшь.

— Может и умру. — Согласился старик. — Учиться, на учёного долго. Много лет пройдёт, пока выучишься.

— А когда люди умирают, куда они деваются?

— Тело в землю уходит, а душа на небо.

— На звёзды? — Спросил мальчик.

— Может и на звёзды. — Ответил старик и посмотрел на небо.

— На ту. — Мальчик показал пальцем на самую яркую звезду.

— Может и на ту. — Ответил старик.

— Я когда стану учёным, полечу на ту звезду. А ты уже будешь там?

— Может и буду.

— Обязательно будешь. — Сказал мальчик. Потом подумал и спросил. — А лошади на той звезде есть?

— Должны быть. — Сказал старик, потом подумал и добавил утвердительно. — Есть! Как же без лошадей? Без лошадей на звезде никак нельзя.

— Это хорошо, сказал мальчик — и посмотрел на пасущихся лошадей — без них на звезде и делать будет нечего.

— Это верно. — Согласился старик, и, раскинув старый тулуп, лёг. — Давай спать. Вставать скоро.

— Он закрыл глаза и захрапел. А мальчик ещё долго лежал и глядел на звезду. Пока не увидел звёздных лошадей мчащихся по млечному пути, высекая из него звёздные искры.

Семён

Вечер только начал вступать в свои права, когда Семён, отмахнулся, от назойливого комара, налил себе стакан самогона, громко выдохнул, и залпом осушил стакан. Он поморщился, поднял с земли алычу, и сунул её в рот. Кислый сок алычи сбил вкус сивушных масел, и Семён с наслаждением ощутил, как самогон растекается по всему телу. В голове стало светло и уютно. Мысли обрели ясную, и вполне законченную картину. После второго стакана, мир стал расщепляться, и Семёну захотелось философствовать и рассуждать. После третьего стакана, уже ничего не хотелось. Семён просто смотрел на рассыпанную деревом алычу, и мычал случайно всплывший в памяти мотив. Перед ним воскресали и проплывали картины прошлого.

— Зараза ты Катька. — Говорил он, млея от счастья переполнявшего его.

— Зараза. — Говорила Катька и обнимала его сзади руками. — Такую, и полюбил.

— Такую и полюбил. — Соглашался Степан, выдыхая слова. Чувствуя, как их тяжесть саднит душу. — Только ты бы, аккуратнее была на поворотах.

— А не могу я аккуратнее. Скучно мне. Я жить люблю. Да так, что б, чертям, тошно было. По мне если любить так на всю катушку, а если скучно стало, так уж не обессудь, прошла любовь.

— Так ведь не любовь это.

— А что?

— Инстинкты животные.

— А что ж, по-твоему, любовь? Ритуальные поцелуи? Совместные воскресные обеды? Ровная, наглаженная супружеская постель, и честно исполненные обязанности, раз в неделю? Нет уж, мне страсть нужна. Что бы горело всё внутри, что б жарко было, от наготы. А как остыло, так и к чёрту такое гнездо. Я птица вольная, на одном месте долго не усижу.

— Мешаешь ты всё в кучу без разбора. А ведь любовь она не только страсть, она ещё и терпение, груз не лёгкий, крест, если хочешь. И его нести нужно.

— Кому нужно?

— Тому, кто любит, нужно.

— Тому, кто терпит, нужно. А тому, кто любит, не нужно. Тому лёгкость нужна, а нет её, так и любви нет. Понял?!

— Всё это от того, что дури в тебе много, сладенькое любишь, вот на сливки то, и заришься.

— Зато ты правильный, а через это скучно мне с тобой становиться. Вот уйду я от тебя…

— Не говори глупостей.

— Ах, какого мальчика я сегодня видела, ммм… красив как бог, волосы русые, глаза голубые, руки, руки сильные…

— Прекрати, меня выводить.

— А то, что зарежешь.

— Может и зарежу.

— А ты мог бы?

— Не знаю, лучше не пробовать.

— Нет, не смог бы, слишком рассудительный. Такие как ты на безрассудство не способны. — Она оттолкнула его.

— Куда ты?

— А куда душе угодно, туда и пойду. Тебе, что за дело? Я птица вольная. Куда хочу, туда лечу, где хочу, там и сяду. А если петь стану, то по своей, не по чужой воле.

— Хватит. Выходи за меня — он обнял её.

— В неволю зовёшь. Зачем? Я ведь гнезда не совью. Пусти лучше.

— Не пущу.

— Смотри, жалеть потом будешь, да поздно будет.

— Это ты сейчас дуркуешь, а как, заживём, наладиться всё, по-другому заговоришь.

— Не будет по-другому, только по-моему. Пусти, говорю!

— Нет!

— Ну, что ж, смотри — и она укусила его за руку, кровь брызнула на рубаху.

— Зачем?

— Это, что б ты этот день на всё свою жизнь запомнил, а теперь вяжи, да покрепче, а то не ровен час сбегу.

Семён поднял алычу и потёр е о рукав. Красная кожица алычи вспыхнула огнём.

Жили они вместе уже полгода. Семён работал на двух работах. Дома только ночевал. Катька не работала, но и дома не сидела. Пропадала со своими многочисленными друзьями. Нередко приезжала со всей своей компанией, и гуляла до утра, с музыкой и танцами. Семён увещевал её, после, но Катька, только усмехалась — Сам такую выбрал теперь, терпи.

— Смотри Катька, доиграешься — говорил Семён.

— Что, бить будешь?

— А хоть бы и так. — Отвечал Семён.

— Пальцем тронешь, не увидишь меня больше.

— Замучила ты меня совсем. — Сдавался Семён.

— Ну, прости меня — обнимала его Катька — ну, что ж сделать, если я такая. Сама понимаю, что трудно тебе со мной, но ведь говорила я тебе, что не сахар я. Сам выбрал эту стезю.

— Сам, соглашался Семён. И всё шло тем же чередом.

Однажды, Катька пропала. Три дня её не было. Семён с ног сбился в поисках жены. Наконец узнал, где она. Приехал на чужой двор. И застал там её пляшущую цыганочку. Пьяная компания аплодировала, а Катька, выводила босыми ногами узоры, поднимая, пыль с земли. Семён подошёл к ней и взял за руку.

— Что?! — Катька взглянула на него, как ножом полоснула.

— Пошли домой.

— Пойду, когда сама захочу.

— Пошли. — Настаивал Семён.

— Пусти! — Бросила ему Катька — а то… — Она глянула на его руку.

Семён взял со стола поднос с рюмками, и ударил его о землю. Сотни осколков разлетелись у ног Катьки.

— Танцуй.

Катька усмехнулась, и её ноги дробью заходили по битому стеклу. Семён развернулся и ушёл со двора.

Домой она не вернулась. Первое время Семён надеялся, ждал, а потом запил. Работу бросил, жил, чем придётся. Просил милостыню у храма, не брезговал и мусорными контейнерами.

Однажды когда он сидел на паперти, к нему подошла, хорошо одетая красивая дама.

— Здравствуй Сёмочка — сказала она, разглядывая его мягкими, и тёплыми глазами. — Не узнаёшь меня?

Семён посмотре на неё мутными глазами, и покачал головой.

— Совсем, не признал? — Семён снова покачал головой, и отвернулся.

— Я понимаю, всё понимаю, не буду тебя донимать, ты только прости меня, прости. — Семён молчал. — Вот, возьми — она протянула ему стопку банкнот. — Здесь много, тебе хватит.

— Катя. — Её окликнули — поехали.

Она встала, положила деньги на землю, и ушла. Семён не взял деньги, он оставил их лежать на земле.

Круговорот

Ранним утром. Маленький, худой, как высохший стебель, прихрамывая, и опираясь на трость. Он выходит из дома. В поношенном, но ещё приличном костюме. Всегда чисто выбрит, и обильно сбрызнут одеколоном. Он идёт к магазину, берёт там маленькую, и, пряча её в карман, идёт домой. По прошествии, некоторого времени, он снова хромает, в сторону магазина. Так продолжается до обеда. К обеду он стоит у парадной, в раскоряку, и, качаясь, пытается сделать шаг к двери. Но теряет равновесие, и падает в грязь. Некоторое время барахтается там, пока ему не помогают подняться. К вечеру, весь в грязи, он сидит на скамейке, с пластиковым стаканом в руке, и философствует, в изрядно подпитой компании.

Потом он спит там же на скамье, а к ночи качаясь и держась за перила, поднимается к себе на этаж.

Утром, свежевыбритый, в тщательно вычищенном костюме, он снова направляется к магазину.

День сурка

— Белые розы, белые розы, беззащитны шипы… — растягивал слога бывший оперный певец Васька Шилов.

Шли четвёртые сутки, как он праздновал… что праздновал? Да он уже и сам не помнил, что праздновал, но настроение его было великолепное. Водка лилась рекой, женщины с опухшими лицами, смотрели на него с восхищением. Мужчины, хоть и косили уже глаза на свои носы, но всем своим существом выражали гордость за Ваську. Каждый норовил похлопать его по плечу, и рассказать компании как они с Васькой… на этом рассказ обычно обрывался, рассказчик, мял рубаху на груди и начинал бормотать — талант, талант.

К утру, становилось тише. Тяжёлый запах перегара, тянулся по квартире. Одиночные тени, бесцельно бродили по коридору. Где-то в тёмном углу слышался заплетающийся шёпот.

Васька сидел один за столом, уткнувшись мутным взглядом в пустую бутылку. — Я — говорил он — Я Василий Шилов! Крупным шрифтом, на афише, и фото во весь рост. Поняли?! — Он посмотрел в тёмный угол. — А вы все шмакодявки передо мной! Васька Шилов талант, талантище! — Так про меня говорил великий Антонио. — Ему ещё будет рукоплескать Ла Скала! — Так он говорил. — А вы… вы пыль под ногами таланта. — Васька встал во весь свой богатырский рост, и закричал — Вон! Все вон! — Он схватил бутылку и с размаха разбил её о стену. — И водку свою забирайте, Завтра же начну новую жизнь. Завтра же поступлю на сцену. Вы ещё услышите, про Ваську Шилова. — Он качнулся, и рухнул на пол.

Утром, съёжившись и стуча зубами, он стоял под магазином, возле небольшой компании, и, перебирая струнами виновато улыбался. — Ладно, на — ему протянули стакан с водкой — давай, это, белые розы.

Васька осушил стакан, и затянул — Белые розы, белые розы, беззащитны шипы…

Ночной концерт

Ночь миновала отметку в три часа, и тихо подходила к цифре четыре, самое сладкое время, или как говорят учёные — фаза глубокого сна. В это время, человек расслабляется настолько, что разбудить его в это время, означало бы, совершить, тяжкое преступление.

Итак, ночь, мирным сном, почивает, коммунальная квартира. Всё здесь окутано морфеем, от задремавшей тусклой лампочки в коридоре, до, уснувших, мирным сном обитателей коммунальной квартиры. А было их не много. Старый, глухой дед, мерно посапывающий в первой комнате, семейная пара, муж с женой, спящие во второй комнате, и собственно герой нашего рассказа, не состоявшийся, артист, человек, как говорят люди искусства, фактурный, с громким зычным голосом, и с нерастраченной артистической энергией. Проживающий, в третьей комнате. Но на данный момент, отсутствующий в ней, но причине своей приверженности, к горячительным напиткам.

Были ещё мигранты из средней Азии, но те жили так тихо, и незаметно, что казалось и не жили вовсе. Из редко можно было заметить тёмную плоскую тень, скользящую по стене, и таящую, при появлении в коридоре, кого ни будь более плотного и осязаемого, чем сама тень.

Итак, спали все, за исключением мирно шуршащих, на кухне прусаков.

Ровно в четыре часа, дверь, в коридоре распахнулась, со стены, грохнул велосипед, и жалобно прозвенев звонком, умолк. — Трали, вали, нас не ждали — прокатился по коридору, сильно захмелевший баритон.

Соседи вздрогнули, и проснулись. Дед поперхнулся своим храпом, и зашамкал беззубым ртом. Тени вздрогнули и слились с окружающими предметами. Муж и жена, одновременно открыли глаза, и сильнее натянули на себя одеяло.

— Сейчас начнётся — прошептал муж.

— Может наряд вызвать? — прошептала жена.

— Да, пока приедут, пока им объяснишь, что к чему, пока то, сё, и вставать уже будет нужно. Ну, их, подождём, может он сегодня по укороченной программе.

— Ну, давай подождём — согласилась супруга. — Может, и поспим ещё.

— Смерти моей хотите — Крикнул баритон и пнул упавший велосипед — не дождётесь! — Он скрутил фигу, и показал её, испуганным дверям. — Я вашу мать, тут наведу порядок — заревел баритон — я жизнь свою положил на эту коммуналку, а вы в меня велосипедами кидаетесь, — он ещё раз пнул велосипед — мои ми же! Я вам покажу, Кузькину мать. — И он пнул дверь, за которой дрожали, плоские тени. — Ишь, понаехали, гастер… гастер… граждане союзных республик, навеки сплотила великая Русь — Затянул он — Сла-а-а-вся отечество, наше свободное, дружбы народов, надёжный оплот. Я вам покажу, дружбу народов, надёжный оплот. На плот, и по реке, вниз, спущу, до самого ащхабада.

Я в девяностые, не для этого на баррикадах стоял, что бы в меня моими же велосипедами кидались. Я вас всех, в порошок сотру.

Продали, всё продали, мрази! Ненавижу. — Раздался грохот падающей мебели, в его комнате. — Я всю жизнь потратил на этих уродов, а теперь должен жить в дерьме. Политики грёбанные. Такую страну просрали, уроды-ы-ы — заорал он в открытое окно. — Зазвенела посуда, и фанерные стены содрогнулись от чего-то объёмного.

— Буфет опрокинул — Заметила супруга.

— Да — согласился супруг. Ещё телевизор, дельфин и всё.

— Да. — С надеждой сказала супруга.

— Вы, все, — кричал он в открытое окно — меня ещё узнаете! Я вам ещё покажу! — Кричал он в окно, и материл всех от дворника, до президента далёкой банановой республики. Потом, со словами — видеть больше не могу, эти бл-тские рожи — выбросил в окно телевизор, и запел — Дельфин и русалка, сюжет этой песни, а он ей конечно не пара-а-а. — Несколько раз скрипнул пружинами своей кровати, и захрапел, заставляя своим, храпом, вздрагивать дворового кота, Яшку.

— Всё, кажется, угомонился — Сказала жена.

— Да. — Согласился муж. — Шесть утра — посмотрел он на часы — Опять весь день на работе буду носом клевать. — Сказал он, натягивая на ноги носки.

— Охо-хо-хох — простонала жена. — Пора вставать.

Коммуналка нехотя оживала. Слышно было как дед, стучит зубами о стекло, пытаясь извлечь их из стакана.

Как не выспавшиеся супруги, молча жуют яичницу.

Как тихо скользят по коридору тени, исчезая за входной дверью. И только всласть наоравшийся баритон, сладко посапывал в своей комнате, улыбаясь и пуская слюну.

Клавкина жизнь

Затуманенным взглядом, Клавка, смотрела, на початую бутылку самогона. Сало кусками белого рафинада лежало на тарелке. Молодая картошка, выращенная своими руками, желтела, тонкой неочищенной шкуркой.

— Налей стаканчик, Клавочка, налей, мне похмелиться надо. — Опухшее лицо супруга, смотрело на неё сквозь мутный самогон.

— Пошёл прочь. — Она замахнулась на него.

— Клавочка, милая, я уйду, ты только налей мне стаканчик.

— Вот тебе, а не стаканчик. — Клава скрутила фигу, и поднесла её к бутылке.

— А не нальёшь, я телевизор пропью. — Сказал супруг, и выпучил на неё свои опухшие глаза.

— Ах ты, сука! Жив был, всё с дому тянул, а помер так ещё хуже. Что б тебя, там, черти взяли, да что б ты там сгорел от своей водки. — Она махнула стакан и захрустела крепким зелёным огурцом.

Супруг пропал, а сквозь мутный самогон, на Клаву, стал смотреть сын. — Коленька, сынок мой, как ты там?

— Плохо мамка, совсем плохо. Горю весь изнутри, обуглился уже, помоги мне мамка.

— Давай выпьем сынок, легче станет. — Она налила стакан и выпила.

— Помоги мне мамка.

— Что тебе сынок, что сделать?

— Денег нужно, много нужно, если денег дать меня мучить перестанут.

— Да где ж я их возьму, отец всё вытянул. Сам же знаешь, живу огородом, ничего нет. Одни твои похороны, сколько съели, долгов, до конца дней не рассчитаюсь.

— Достань, мамка, а то я сам возьму, слышишь. — Он сверкнул глазами, и лицо его стало страшным и злым.

— Да, что ж вы меня мучаете с отцом. Всю жизнь на вас горбатилась. А вы только водку жрали, да из дома тянули всё подряд. Уйди, уйди, говорю, а то как… — и она бросила в бутылку стакан. Стекло треснуло, и мутная жидкость полилась на стол. Клава встала, качнулась и упала. Она лежала на полу, и смотрела на потолок, там отец и сын, ругаясь друг с другом, снимали с потолка старую люстру. Вся её жизнь съёжилась до стакана, наполненного мутной сивухой. И потекла через край, заполняя сивушным запахом всю комнату, она лилась, в окна, топя в мутном самогоне, покосившийся сарай, огород, и всю Клавкину жизнь.

Вскоре весь мир, пропал в нём, и стало совсем темно.

Романтик

— Ах какая женщина, какая женщина, мне б такую. — Брынча струнами, и лихо, растягивая ноты, пел Журавкин.

Шёл шестой день запоя.

Женщина с пьяными глазами сидела напротив, и с умилением смотрела на Журавкина.

Струна лопнула, Журавкин картинно откинул гитару, и стал перед ней на калено. — Всё для тебя — заговорил Журавкин, как первый любовник на театре — Прикажи достать луну с неба, достану! Прикажешь в окно броситься, брошусь. Только бы всю жизнь видеть твои глаза.

Женщина ахнула, и кинулась к нему на шею.

Страсть захлестнула обоих. Любовь была столь безмерна, что о ней узнал весь район. Три дня они не расставались. Три дня она бегала в магазин, за водкой. А он кричал в окно, что, наконец то, нашёл свою любовь. И терзал гитару осыпая её романсами.

Но, на четвёртый день, деньги у неё закончились. И она сказала ему, что пора начинать строить новую жизнь. Ах как же опрометчиво она поступила, как опрометчиво.

Услышав такое, он почернел, разбил гитару, и выгнал её вон.

Демоны

Они приходили, когда алкоголь, перебродив в крови, начинал разлагаться, отравляя организм своим, трупным испарением. Тогда взгляд его становился тяжёлым, красные глаза мутнели, как стакан третьесортной сивухи, и глядели в пространство, с безразличием, и отупением. Гортань начинала издавать, не членораздельные звуки, напоминающие, мычание, заблудившегося телёнка. Вскоре звуки приобретали очертания речи, и пространство наполнялось отборной, площадной бранью. — Суки! — Кричал он. — Уроды конченные! — Ненавижу, вас! — Что б вы сдохли все, сволочи! Я… я… — поток иссякал, и он начинал плакать — это не я, это демоны, это они, заставляют меня ненавидеть вас, а я хороший, я… я… — плачь, обрывался и ему на смену приходил рёв — это во мне справедливый человек говорит! И он говорит вам, что все вы подонки, и мрази. Я наведу тут порядок, я всем вам покажу — потом что-то падало, разбивалось, демоны начинали вселяться в предметы, а он бил их, бил всем, что попадало под руку, борясь с нечистой силой, уничтожая её вместе с мебелью, в которой она пыталась прятаться.

И только под утро, обессилив он, проваливался в беспамятство, и находился в нём до самого вечера.

Весёлые ребята

Ветер сдувал с деревьев, остатки листвы. Сгорбленный фонарь, дрожал в сумраке, осенней ночи, когда она проснулась в парке, под голым, сиреневым кустом. Похмелье камнем навалилось, и придавило её сознание. Голова гудела, лицо было похоже на лиловый воздушный шар. Дрожа от озноба, она выбралась из мокрой травы, и, хватаясь за кусты, вышла к аллее. На скамейке сидело трое парней. Они смеялись, разливая водку по стаканам. Увидев её, один из них сказал — вдруг, откуда не возьмись, появился в рот еб…сь — они заржали, а она посмотрела на стакан, наполненный до краёв. Нутро, горело так, что казалось, если она не выпьет сейчас, то немедленно умрёт.

— Что? — Спросил парень, держащий полный стакан. — Выпить хочется? — Она сглотнула слюну и, стыдясь своего желания, прохрипела, хочется.

— Пожалуйста — он протянул ей стакан — только сначала отсоси. — Они снова заржали.

А она вздрогнула, и почувствовала отвращение, к самодовольному, и наглому хаму. Ей захотелось крикнуть, топнут ногой, обругать, назвать его самым гадким словом, какое, она только могла вспомнить. Но пропитанное похмельем сознание, опутало её волю.

— Ну — повторил он, протягивая стакан.

Она подошла, молча опустилась на колени и расстегнула ему штаны.

Потом, когда она сидела с ними на скамейки, а они под гогот раздевали её и мяли грудь, она думала — ничего, хорошие, весёлые ребята.

Чувство…

Она дрожала и куталась в плед. Пальцы нервно теребили серую шерстяную нить, торчащую из вязаного полотна. Под глазами темнели мешки. Тело пахло продуктами распада спиртосодержащих напитков.

— Вы не думайте, я не какая-то там — она сняла ворсинку с пледа и стряхнула её на пол. Я его вытяну. Он у меня уже не так пьёт как раньше. — Она потеряла нить, и стала искать её глазами.

Он нашёл её три дня назад, на детской площадке. Она сидела на маленькой скамейке, в компании завсегдатаев, импровизированной рюмочной. Коричневая жидкость, из бутылки со смазанной надписью коньяк, текла в пластиковые стаканы, под одобрительные голоса. Компания радостно загудела, когда он подошёл к ней, и пропел.

— У неё голубые глаза, и дорожная, серая юбка.

Она протянула ему полный стакан и бутерброд. Он выпил, бросил стакан под ноги и сказал — гусары не закусывают.

Потом вся компания перебралась к нему домой. Она колдовала на кухне. Бегала в магазин за коньяком. Не пропускала ни одного тоста, и не сводила с него своих влюблённых глаз. Пока алкоголь не свалил её с ног, и она не уснула в компании уставших от потребления тел.

Утром он целовал ей ноги, и просил спасти его. Она приготовила завтрак и сбегала за коньяком. Потом она ещё несколько раз бегала за коньяком, а он называл её святой Магдалиной, так она прожила с ним неделю. Через неделю, у неё кончились деньги, и он выгнал её.

— Вы не думайте — она нашла нить на пледе — я нужна ему, он любит меня, и не может без меня. Я спасу его вот увидите.

— Сука! — Закричал он из окна. — Пошла вон отсюда, сука конченная.

Окно захлопнулось. Она потянула нить, и плед стал распускаться. — Я нужна ему, я спасу его. — Повторяла она, свою мантру, глотая коричневую жидкость из бутылки со смазанной надписью коньяк.

В яме

Утро рассыпалось. И заискрилось в каплях россы. Шамиль проснулся и долго лежал в мокрой траве. Соображая где он, и как сюда попал. Голова, расколотая как грецкий орех, была погружена в последствие трёх дневного запоя. Мысли скользили, падая камнем вниз, всякий раз, когда пытались выбраться из тёмной ямы. Солнце, тянуло свои лучи, как когда то мать, протягивала руки к нему в колыбель. Он ухватился за них, и выбрался из ямы.

Старенькая нива неслась по горной дороге, поднимая клубы пыли за собой.

— Шамиль Бекбулатович, — На дорогу выбежала женщина. Шамиль остановил машину.

— Что случилось?

— Скорее, Васька, жену убивает.

— Садись, поехали.

Васька, парень двадцати семи лет. Пьёт постоянно, иногда его клинит, и тогда жене с детьми приходиться прятаться. Сегодня утром со двора Васьки донёсся шум. Что-то падало, и разбивалось. Васька матерился, бил посуду, потом схватил топор и стал рубить дверь в комнату, где от него закрылась жена с детьми.

— Убью, суку, кричал Васька, вгоняя топор в дверь.

— Васька опять пьяный, говорили соседи. Надо бы за доктором послать. — Послали. Доктор приехал быстро. Он вышел из нивы и прошёл в дом.

— Василий. — Позвал доктор.

— Уйди Шамиль.

— Дело есть к тебе.

— Потом Шамиль.

— Не могу потом. Барана режу, помоги. Никто лучше тебя не сделает. Посидим, выпьем, с женой после разберёшься. — Васька вогнал топор в косяк, и сказал. — Пошли. — Васька сел в ниву, а доктор уколол его в руку. Васька, дёрнулся. — Тихо, — Сказал доктор. — Витамины, что б руки не тряслись, а то барану больно будет. — Васька расслабился и уснул.

— Скажите жене пусть выходит. На месяц я его пристрою. — Сказал доктор соседям и уехал.

Дорога от психбольницы, куда доктор определил Ваську, шла по предгорью. Большие зелёные холмы, покрытые низкими деревьями, то возвышались над дорогой, то подхватывали её и поднимали к облакам. Машина, преодолевала подъём, и, пройдя вдоль кукурузных полей, летела вниз. Туда, где между холмами текла, извиваясь, синей полоской река. Река была узкой и мелководной. Она струилась, огибая серые валуны. Воздух возле неё был напоён прохладой. Вода в ней, несмотря на тридцати пяти градусную жару, была ледяной. Нива сошла с дороги, и остановилась в тени тутового дерева. Чёрные сочные ягоды, как тучные гусеницы лежали на зелёной траве, забрызганной тёмной тутовой кровью.

— Здорово Шамиль.

— Здорово Степан. Как рыбалка.

— Две форели за час.

— Хорошо.

— Да где там хорошо. Вот вчера было хорошо. С десяток поймал за полтора часа. Вот таких… и он показал с пол руки.

— Да ты ври, да не завирайся. Форель такого размера в этой реке не поместится.

— Не хочешь не верь.

— Ладно. Верю.

— Куды опять мотался?

— В психбольницу.

— Возил кого?

— Ваську.

— Ему там уже прописаться пора. — Степан достал флягу. — Будешь?

— Нет, не хочу.

— Чего?

— А, ничего. Живём как в яме. Кругом грязь, пьянство, драки, лица опухшие, потерявшие всякий облик. И детей туда же тянем.

— Горбатого могила исправит. — Сказал Степан — Отхлебнул из фляги и закусил тутовой ягодой. — Жену с детьми жалко.

— Гуляла бы меньше.

— А как от такого мужа не гулять.

— Тебя Шамиль послушай, так она ангел.

— Нет, не ангел. Но и смерти от топора не заслужила. Взяла! — Леска натянулась, и Степан вынул из воды рыбу. Округлая пятнистая, с лимонным брюшком, она билась о жёсткую, и неприветливую землю. — Ладно, удачной тебе рыбалки Степан.

— И тебе лёгкого пути. — Мотор заурчал, и нива пошла к дороге, оставляя за собой клубы пыли.

Едва машина подкатила к дому. Как к ней подошла Марина. Марина красивая тридцатилетняя баба. Но красота её беспутная, как говорили соседские старухи. Замужем она не была. Но гулять любила. Не было парня в станице, что б ни прошёл через её двор. Нагуляла она пятерых детей. Жила с двумя сожителями сразу. Оба приезжали сюда на вахту, каждый в свою очередь. Она же не работала. Работать на ферме она не хотела, а другой работы здесь не было. Жила только на то, что давали сожители.

— Шамиль, Бекбулатович, у меня малая заболела, температура высокая.

— Давно?

— С ночи ещё.

— А что только сейчас пришла?

— Да думала, пройдёт.

— Садись в машину. Я сейчас. — Он вошёл в дом.

— Амина. Собери мне корзину. Мяса, сыр, хлеб, молоко, и ещё что там есть.

— Сейчас.

Шамиль взял свой саквояж, и посмотрел на фотографию. С фотографии на него смотрел черноглазый мальчишка двенадцати лет. Он был в черкеске, которую в тот день, ему подарил Шамиль. Шамиль помнил тот день очень отчётливо. Помнил как мальчишка, его сын, радовался черкеске. Потом был фотограф. Потом скачки. Сначала всё шло хорошо. Но вдруг, лошадь Муслима, Муслимом звали его сына, споткнулась, и, Муслим, упал на землю. Лошадь рухнула на него всем своим весом. Шамиль не смог ничего тогда сделать. Муслим, умер у него на руках.

Шамиль как, схоронил сына, ушёл в горы. Месяц о нём ничего не было слышно. Но к концу рамадана вернулся. Ничего не объясняя жене, начал работать. Работал он самозабвенно. Отдаваясь работе полностью, не думая больше не о чём. Амина, жена Шамиля, как и положено жене, вела дом, и хозяйство, о Муслиме они не говорили. Шамиль коснулся фотографии, и вышел.

— Вот, сделала всё, как ты сказал. Ещё мёду положила.

— Хорошо. Сейчас к Марине, потом в амбулаторию. — Он положил корзину в машину. Машина вздрогнула и понеслась по дороге. Дом Марины стоял особняком, у реки, утопая в зелёных ветвях акации. Тёмный забор покосился, и готов был рухнуть в не кошеную траву. Калитка висела на одной петле. Дом был старый, саманный, с потрескавшейся, черепичной крышей. Он словно сморщенный сухой гриб врос в землю и покрылся мхом. По двору были разбросаны, игрушки. Дети ковырялись у сарая, вытаскивая из-под битых кирпичей красных извивающихся червей.

— Мама, — Крикнул мальчишка семи лет, и показал большого толстого червя. — Смотри какой.

— Зачем они вам?!

— На рыбалку пойдём. Будет у нас рыба на ужин.

— Привет ребята. — Сказал Шамиль.

— Здравствуйте дядя Шамиль.

— Пойдёмте, в дом. Она у меня второй день лежит, не встаёт. В доме было грязно. Пол покрыт слоем чернозёма, занесённого сюда с огорода. На столе грязные тарелки, с затушенными в них окурками. Под столом пустые бутылки.

Девочка пяти лет лежала, в маленькой комнате, с пожелтевшими от времени кружевными занавесками.

— Здравствуй. — Как у тебя дела?

— Животик болит. И голова.

— Смотри, что у меня есть. — Шамиль достал из саквояжа градусник, жёлтый, с головой утёнка. — Видишь, кто к нам пришёл.

— Можно я его потрогаю.

— Конечно. — Смотри, какой он.

— Ой, он мягкий.

— Да, и он очень замёрз. Давай его спрячем вот здесь, — Он поставил градусник ей под мышку. — И погреем его. — К Марине. — Нужно всё убрать и вымыть здесь. Поняла?

— Поняла. — Градусник запищал.

— Давай, утёнка, посмотрим, что он нам скажет. Тридцать семь и восемь. Открой ротик. Покажи мне язычок. Вот хорошо. Теперь скажи а. Приподнимись, я послушаю тебя. Вот умница. Давай мы с тобой сейчас выпьем вкусный сироп. А потом я подарю тебе вот такую собачку. — Он достал из саквояжа маленькую пластиковую собаку. К Марине. Вот тебе лекарство. Будешь давать по схеме. Витамины. Если температура будет расти — сироп. И убери здесь всё. Завтра приду, проверю.

— Спасибо Шамиль Бекбулатович. И за лекарства спасибо. Я когда, кто ни-будь из моих мужиков вернётся, вам за лекарства отдам.

— Гнала бы от себя всю эту шушеру. И нашла бы себе нормального мужика.

— Да, кто ж меня возьмёт, с таким приданным. Если только вы?

— Второй женой?

— А я к вам и третьей пойду.

— Не дури. Я с тобой серьёзно. Начни жить по человечески. Работать иди.

— Куда? На ферму? Да меня там наши бабы без соли съедят.

— Полы мыть ко мне в амбулаторию пойдёшь?

— А чего не пойти, если сами зовёте.

— Зову. Только вот со всем этим — Он показал на бутылки. — Завязывай. Начнёшь работать, будешь жить нормально, а там всё дай бог образуется. Вот корзина, здесь продукты. Детей корми. А малой свари бульона куриного и по ложечке. Поняла!

— Поняла.

— Завтра зайду.

Нива пронеслась по станице, и стала у амбулатории. У амбулатории его уже ждали.

— Шамиль Бекбулатович, спасайте. Наташка пропадает.

— Что случилось?

— Сами гляньте. — Наташка сидела на крыльце, прикрыв платком подбородок. Шамиль подошёл к ней.

— Ну, давай покажи, что у тебя там.

— Не покажу.

— Чего так?

— Я не красивая.

— Кто тебе такое сказал?

— Сама знаю.

— С чего это ты знаешь?

— Вот с чего. — Она убрала платок. И разрыдалась.

— Ну, что, ничего страшного. Обыкновенный фурункул.

— Да как же ничего страшного?! У неё свадьба на носу. А на лице такое.

— Свадьба на носу, фурункул на подбородке. Я вам выпишу мазь, возьмёте в аптеке. Будете промывать. Когда вскроется. И таблеточки пропьёте.

— А к свадьбе то пройдёт?

— Будем надеяться.

— Ой, нам надо, чтоб прошло. А то нас жених не возьмёт.

— Возьмёт, такую красавицу, да не взять?!

— Спасибо вам, Шамиль Бекбулатович. Только мы вас теперь на свадьбу ждём.

— Будет время, приду обязательно.

Ветер стряхнул с кудлатых тополей пух, и он, закружившись, полетел вдоль зелёных дворов. Кружась и падая на серую потрескавшуюся от жары дорогу. Словно снегом сыпет — Подумал Шамиль, и вошёл в амбулаторию.

— Добрый день Галина Анатольевна.

— Здравствуйте, Шамиль Бекбулатович.

— Как у нас тут дела?

— Всё спокойно. Звонили из района, сказали, пришли лекарства, нужно получить.

— Получим. Я Марину беру на должность уборщицы. Завтра с ней и съездим в район. Устрою её.

— Это какую Марину?

— Цверкунову.

— Господи. Ой, это ещё та работница.

— Ничего. Втянется.

— Да, уж, она втянется. Приглашаете не весь кого.

— Галина Анатольевна, что у вас за праздник вчера был?

— А что?

— Водкой от вас пахнет.

— Кумовья приезжали, посидели немного. А что? Это возбраняется в выходной день? На работу это не влияет.

— Простите, я не хотел вас обидеть. Просто, последнее время, часто замечаю это.

— А вы за собой замечайте. Я водку в лесу, в одиночестве не пью.

— Простите. Я не знаю, зачем я это сказал.

— Всё вы знаете, чем только я вам не угодила. Весь день в амбулатории, одна, за всех. Пока вы на своей ниве катаетесь.

— Простите, меня. Хотите завтра выходной? К внукам съездите? На рынок?

— Если только вы настаиваете. В знак примирения, то хочу.

— Вот и хорошо. Завтра отдыхайте, а я тут посижу.

— Вы в район завтра едите.

— Да. Ну, послезавтра.

— Хорошо. Я согласна. А можно я сегодня раньше уйду.

— Да, конечно идите, я посижу тут.

Галина ушла. И амбулатория наполнилась тишиной. Наполнилось тишиной и сердце Шамиля. Тишиной не обыкновенной. Белой. Белой и мягкой как пух. Она окружила его, как мать окружает дитя своей любовью. Ни боли, ни тревог. Ничего. Только белый тихий свет вокруг. Он качает его на своих волнах, несёт туда, где под гранатовым деревом, на цветном покрывале мама готовит чай. Отец сидит рядом и что-то рассказывает маме. Она смеётся, подавая ему чай. Отец срывает гранат. И большими, сильными руками разламывает его. Кровь граната брызжет на белое полотенце. Красные ягоды, плотно сидевшие друг возле друга, рассыпаются по покрывалу. Одно из них подкатилось к Шамилю. Он взял его надавил пальцами, и ладонь окрасилась в красный цвет. Чёрная туча накрыла его. Ветер сорвал листву с дерева. Отец с матерью исчезли. Шамиль остался один. А пред ним, лежал Муслим, на забрызганной, алым соком земле.

— Шамиль Бекбулатович, Шамиль Бекбулатович. Помогите. В окошко стучал Мишка, сосед Андрюхи. Андрюха парень двадцати пяти лет. Он был из тех, кого бог наградил огромной энергией. А, что с ней делать не сказал. Вот Андрюха и мотался по жизни, без определённого рода деятельности. Вывалившись из школы после девятого класса. Он кое-как отучился на тракториста. Но карьера не задалась. То пьяным на тракторе попадётся. То вообще по три дня в бригаде не появляется. А в последний раз он в реке трактор утопил. И больше его к трактору не подпускали. А другой работы он не хотел. — Я — Говорил Андрюха. — Настоящего дела хочу. Такого, что б всю жизнь положить на него не жалко было. А дела такого не находилось. Вот он и мотался по станице. Девок портил, самогонку пил, да драки по пьянке устраивал.

— Что случилось?

— Андрюха батю своего забил.

— Как забил, где?

— У Чиркуна. Сидели, отдыхали. Они заспорили. Батя сказал, что Натаха девка умная. И за такого дурака как Андрюха, ни когда бы, ни пошла. Андрюха повалил его, и давай мутузить. Еле растащили. Кровище по всей кухни. Батя его лежит, значит и не двигается.

— Поехали. — Когда они приехали, батя Андрюхи уже сидел за столом и цедил мутный самогон. Лицо его опухло, из головы сочилась кровь. Шамиль обработал рану, и наложил повязку.

— Пошли Андрей, проводишь до машины. — Они прошли сквозь поросший бурьяном двор Чиркуна. И Сели на почерневшую от времени скамейку.

— Зачем старика избил?

— Пусть не лезет, куда не нужно.

— Он отец твой, может своё слово сказать.

— Он ничего не может. Он пробухал свою жизнь. Мать бил, вещи выносил из дома. Он не на что не имеет права.

— А ты?

— Что я?

— Что ты для матери делаешь? Пьёшь. Не работаешь. Мать тебя кормит и одевает.

— А что я могу! Трактор не дают. Что мне на ферму идти?! Всё против меня. И даже он. — Он кивнул в сторону отца.

— Слушай меня, есть одна хорошая мудрость. Прежде, чем кого-то винить, посмотри в зеркало.

— И что?

— Ничего. Сам думай. Завтра убьёшь, кого ни — будь. Пойдёшь в тюрьму. Потом будет не выбраться. Сейчас ещё есть возможность, остановится. Оглядеться. Понял? И пойди матери помоги. Она одна в огороде копается. Спина у неё больная, а ты тут водку пьёшь. И на жизнь мне жалуешься. Я всё сказал. Думай.

Время подобно реке. Течёт, меняя всё вокруг. Крутит колесо. Вертятся мельничные жернова. Зерно, превращая в муку. Так и с людьми. Всё перемелется, мука будет. Говорят старики.

— Галина Анатольевна. Я кабинет и приёмную вымыла. Сейчас протру в прихожей, и всё. Можно, я, когда закончу, домой сбегу? Семейство своё кормить надо.

— Хорошо Марин. Скажи там пусть заходят, кто на перевязку.

— Привет, Анатольевна.

— Привет Семёновна. Как твоё ничего?

— Да ничего. Нога, спасибо доктору проходит. И тебе Анатольевна, благодарность.

— Мне то чего?! — Как чего, кабы не твои перевязки, зачахла бы уже. А так гляди, скоро танцевать буду.

— То доктору спасибо. Другой бы уже в район отправил. А он сам, всё. Золотой человек.

— Ни говори. Андрея вон как пристыдил. Так тот не пьёт, от матери не отходит. Весь огород прополол.

— А Марина? Видела! Никогда б не подумала. Хахалей своих разогнала, работает, вон, всю амбулаторию вычистила. Нормальная баба оказывается.

— Да, чудеса, да и только.

— Всё скачи, не болей.

— Спасибо тебе — Она поставила на стол бутылочку. — Сама варила. Абрикосовая.

— Ой, тоже мне. Прям без этого нельзя. — И Галина Анатольевна убрала бутылочку в стол.

— Доброе утро, Галина Анатольевна.

— И вам доброе. Шамиль Бекбулатович. Что это у вас за короб?

— Спирт вчера в районе получил. — Ставит на пол. Пусть пока тут постоит. Как тут у нас?

— Всё спокойно.

— Как Марина?

— Работает хорошо. У меня к ней претензий нет.

— Это хорошо. Я ей как многодетной маме, бесплатную путёвку в санаторий выбил. На август. Пусть детей свозит.

— Вы прям, как о своих детях печётесь.

— Дети чужими не бывают.

— Мне хоть бы раз бесплатную путёвочку выбили.

— Ладно, не завидуйте.

— Таким людям, нужно дать понять, что они люди. И тогда они изменяться.

— Дай бог. Кажись Андрей.

— Да.

— Здравствуйте Шамиль Бекбулатович.

— Здравствуй Адндрей, что случилось?

— Мама себя плохо чувствует. За вами прислала.

— Сейчас я соберусь и съездим.

— Андрей, ну-ка помоги.

— Что нужно, Галина Анатольевна?

— Коробочку вон ту бери и неси за мной. — Открывает кладовку. — Ставь тут.

— Галина Анатольевна. А где мой саквояж?

— Он там, сейчас — Идёт в кабинет. — Я его убрала. Марина протирала тут всё. Вот он.

— Спасибо Галина Анатольевна. Андрей, поехали.

Мама Андрея всю свою жизнь, тянувшая на себе дом, хозяйство, мужа который никогда не работал, а только пил и крал деньги у жены. Лежала на старом разложенном диване.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте Шамиль Бекбулатович.

— Что у вас случилось?

— Да, не знаю. Всё хорошо было. Картошку сидела, чистила. Потом встала, а меня как качнуло. Голова кругом пошла. Так я как упала, думала, расшибусь. Хорошо Андрейка рядом был. А то бы так и лежала на полу.

— Давайте ка померим давление. Аккуратнее надо уже быть. Беречь себя.

— Да как тут будешь беречь, когда столько дел переделать нужно. Вон один огород, сколько сил высасывает. А ведь без него никуда. Что-то кушать надо. Всю жизнь почтальоном проработала. Всю станицу вдоль и поперёк обходила. А теперь ноги не держат. А, что говорить. Я и лошадь и мужик. Помру, тогда видно отдохну.

— Я вам лекарство выпишу. Пусть Андрей сходит, купит. А про огород пока забудьте. Лежите, отдыхайте. Это сейчас для вас самое главное.

Когда Шамиль Бекбулатович вернулся в амбулаторию. Галина Анатольевна, копалась в кладовой.

— Что вы там ищите, Галина Анатольевна?

— Да, бутылки со спиртом не хватает.

— Как не хватает.

— Да вот так, по накладной девять бутылок. А здесь только восемь. Может вы ошиблись на складе? Когда принимали.

— Нет, было девять. Это я хорошо помню.

— Тогда где она? Андрей. Вот паразит. Я ж его тут одного оставляла, когда вы саквояж искали. Вот же гад, а! Ну, я ему покажу. Небось, выжрал уже. Господи, что ж за сволочь такая. Ему добро делаешь, а он тебе в душу плюёт.

— Успокойтесь. Сейчас съезжу к нему. Разберёмся. Может и не он.

— Да как же.

Дома Андрея не оказалось. У Чиркуна сказали, что он пошёл до Маринки. Когда Шамиль вошёл в дом Марины. Андрей шутил и разливал спирт по стаканам. Марина пьяная сидела на коленях коренастого мужичка.

— Шамиль Бекбулатович. — Сказала Марина. — Проходите, садитесь.

— Некогда мне.

— А меня, вот забирают от вас. — Она потрепала по голове мужика. — Уезжаю от вас. Начинаю новую жизнь.

— А дети как?

— А детей я пока с мамой оставлю. Как у нас всё наладиться, заберу. Так что извините, не буду у вас больше работать. Спасибо вам за добро.

— Как звать то твоего принца?

— А как тебя звать. — Она толкнула уже изрядно подпитого мужика.

— Серё-ж-жа.

— Сёля. Ты мой хороший и она стала трепать его за уши.

— Андрей, выйди, поговорить надо. — Сказал Шамиль.

— Ну, чего? — Спросил Андрей, когда они вышли на крыльцо.

— Ты лекарство матери купил?

— Куплю.

— У тебя мать лежит с давлением. Ей лекарство нужно. А ты тут спирт краденный жрёшь. Мать помрёт, кто тебя кормить будет? — Шамиль ударил его. Андрей качнулся и упал в коридор.

— Э-э, да ты чё сука. Мужик встал из-за стола и пошёл на Шамиля. Шамиль сделал шаг на встречу и ударил его в челюсть. Он отлетел и упал, перевернув стол. Шамиль вышел из дома.

— Ну, что? — Спросила Галина Анатольевна, когда Шамиль вернулся в амбулаторию.

— Ничего.

— Да, вы ж руку себе всю посбивали. Это вы об Андрея так?

— Не сдержался.

— Не покалечили?

— Нет.

— Давайте я вам обработаю.

— Галина Анатольевна. Вы лекарство отвезите маме Андрея.

— Хорошо.

— И ещё, меня не будет. Дня три, присмотрите тут.

— Хорошо. А вы…

— В горы поеду.

Шамиль вернулся домой, когда небо осыпало звёздами. А большая жёлтая луна висела над самой крышей. Амина ждала его у калитки. Шамиль заглушил мотор. Достал из багажника ящик водки. Отнёс в гараж, и сел рядом.

— В горы поедешь.

— Да. Поеду.

— Дядя Рустам звонил. Зовёт нас. Говорит, дом построит. Место в больнице тебе хорошее найдёт.

— Мне здесь хорошо.

— Посмотри на себя. Ты же обрусел тут совсем. И водку уже так же пьёшь.

— Хватит. — Встаёт.

— Куда ты?

— Переоденусь. Нужно на свадьбу идти. Обещал.

Свадьба была на том самом этапе, когда гости разговаривали между собой, уже не слыша друг друга. Динамики не рвали децибелы. А столы, уставленные жареными утками, салатами, и самогонкой. Сваренной специально для этого случая собирали вокруг себя только небольшие тесные компании. Изредка раздавался чей-то выкрик — Горько — И жених с невестой устало целовали друг друга. Во всём чувствовался разброд и шатание. Шамиля посадили рядом с женихом и невестой. За столом оживились. Тамада, работник местного дома культуры, произнёс тост за Шамиля. Застолье снова обрело единство.

— Друзья мои. Я хочу поднять бокал, за человека, которому мы все обязаны самым дорогим, что у нас есть. Здоровьем. Так как здоровье это то, что невозможно ни чем заменить. Ибо как сказал один мудрец — Если людям предложить выбрать деньги или здоровье, то только человек лишённый разума выберет деньги. Так давайте выпьем за человека, который и день и ночь стоит на охране нашего здоровья. За Шамиля Бекбулатовича.

— Шамиль Бекбулатович — со всех сторон к нему посыпались вопросы — я вас умаляю, скажите моей жене, что спиртное полезно для здоровья.

— Конечно, полезно, но только в качестве антисептика.

— Шамиль Бекбулатович, вам не кажется, что медицина и вирусология это две науки, которые должны идти вместе, так сказать рука об руку.

— Кажется.

— А если…

— Подождите, я сейчас. — Шамиль встал, и отошёл от стола. — Танец молодых — Объявил тамада, и молодые вышли танцевать. Пары медленно кружились в такт музыке. Они кружились, как кружится пух сорвавшийся с дерева. Наслаждаясь потоками свежего воздуха. Пока судьба не определит им место, где они проведут свою жизнь.

Андрей появился из темноты улицы. Он вошёл в свет фонарей. Стремительно. Так как входит нож в свою жертву. Он оттолкнул жениха, и взял Наташку за руку.

— Пошли со мной.

— Ты, что, больной. — Сказала Наташка. Жених подскочил, и ударил Андрея. Андрей увернулся от удара и дал жениху под дых. Жених упал.

— Жениха бьют, закричал кто-то из гостей. И пьяная осатанелая от сивухи толпа набросилась на Андрея.

— Прекратите. — Закричал Шамиль. — Оставьте его. — Он расталкивал озверевших не соображающих ничего людей, прорываясь к Андрею. Пока его не ударили. Он упал. Кто-то закричал, убили, и толпа рассыпалась. Шамиль подбежал к Андрею. Андрей уже не дышал.

— Что вы делаете? Люди вы или нет? Неужели водка настолько отуманила вас, что вы не понимаете, что творите? Ладно, на себя вам плевать, но ведь дети ваши смотрят на вас. А потом их дети будут смотреть на них. Неужели это безумие, никогда не прекратиться. Кто-то же должен прервать его?

Было ещё темно. Но утро нового дня уже поднималось раскалённым шаром по склону горы, что бы принести свой свет в каждый дом. Шамиль сидел на крыльце. Амина села рядом.

— Не спишь?

— Нет.

— Думаешь о случившимся?

— Да.

— Не думай. Уже ничего не исправить.

— Да.

— Это их жизнь. Они давно так живут. Тут уже ничего не сделаешь.

— Да. — Он встал. Вынес ящик водки из гаража.

— Едешь в горы?

— Нет. Больше не поеду. А это вылей.

— Хорошо.

— Завтра, сходим к Муслиму?

— Конечно.

— Что ответить дяде Рустаму?

— Скажи пусть приезжает в гости.

— Как скажешь. Дорогой. Пора корову выгонять.

— Да, нужно работать.

Жизнь вспыхивала огнями на дворах и медленно текла стадом проснувшихся коров.

Вадик

Вадик Ленчевский, был дурачком с детства. Никто, никогда с ним не дружил. Потому Вадик всегда был один. Он сам себе придумывал игры, сам в них играл. А когда подрос, то ходил по улицам, и глупо улыбался прохожим, или сидел где ни-будь в углу пуская пузыри.

Люди не обращали на него внимания, и он сторонился их. Пока однажды, в дом, где жил Вадик не переехала Марыся. Марыся приехала из другого города, нашла работу, и сняла квартиру в доме, где жил Вадик. В первый же вечер она познакомилась с Вадиком. Это произошло на остановке, поздно, вечером, когда Марыся возвращалась с работы. На улице уже было пустынно, Марыся сошла с автобуса, автобус зашипел, закрыл двери и отъехал от остановки. Марыся, сделала несколько шагов, и вздрогнула, из-за остановки выскочил, Вадик — прывит — сказал Вадик, и пустил пузырь из слюны.

— Привет… — ответила Марыся, оглядывая Вадика.

— Я тыби, знаю. Ты живишь в маём доми, этажем вишы. — Радостно процедил Вадик.

— Возможно. — Сказала Марыся.

— Ты красывая. — Снова процедил Вадик.

— Спасибо. — Ответила Марыся.

— И добрия. — Улыбнулся вовсю ширь Вадик.

— Спасибо. — Повторила Марыся.

— Я тибе правижу. Пойдим. — Он двинулся вперёд, приглашая Марысю, идти. Марыся, внимательно посмотрела на Вадика и пошла за ним.

— Здись, харашо — говорил Вадик, идя впереди Марыси. — Тилька дрыжить ни с ким.

— Почему? — Спросила Марыся.

— Никта ни хочит, дрыжить. — Сказал Вадик. — Вон тваи акна, — и Вадик показал на два тёмных окна, на третьем этаже.

— Да. — Сказала Марыся. — Спасибо, что проводил.

— А вон маи. — Вадик указал на свои, под Марысиными, окнами.

— А ты один живёшь? — Спросила Марыся.

— Ды-а. — Широко улыбнулся Вадик.

— А что ты кушаешь?

— Мине тётя кармет. Ана ван, там, жевет. — И Вадик указал на дом вдалеке.

— Это хорошо, ну спасибо, спокойной ночи. — Сказала Марыся, и поднялась к себе.

На следующий вечер, едва Марыся сошла с автобуса, как Вадик снова появился из-за остановки.

— Прывит. — Сказал Вадик, и широко улыбнулся.

— Привет, ты, что тут делаешь? — Спросила Марыся.

— Тэбе жду.

— Зачем?

— Праведить, тимна, страшны. — Сказал он и снова улыбнулся.

— Спасибо, а почему, ты за остановкой прячешься?

— Что би мине ни увыдэли, мальчишкы. Оны мине дразныть будыт.

— Понятно. Ну, пошли.

— Пышли. — Сказал Вадик, и пошёл впереди Марыси.

— А родители у тебя есть? — Спросила Марыся.

— Нэт, тильки титя.

— А чем ты днём занимаешься?

— Сутра ди обида, я в дыспансир хажу, а пысли, гулию.

— Гуляешь. — Поправила Марыся.

— Ды гулею. — И он снова улыбнулся.

— Это хорошо. — Сказала Марыся, и подумала, как бы ему сказать, что бы, не встречал больше. Подошли к дому.

— Ну, вэт и прышлы. — Сказал Вадик.

— Пришли. — Согласилась Марыся. — Ты, вот, что… — она замялась, не зная как сказать ему.

— Ты харашая. — Сказал Вадик. — С табий харашо дрыжить. Ты харашый дрыг. — Сказал Вадик, и широко улыбнулся.

— Друг. — Поправила его Марыся. — Ну, всё равно спасибо. Ты тоже хороший друг. — Сказала она, и поднялась к себе.

Вадик ещё долго стоял под подъездом, и счастливо улыбался. А Марыся, смотрела на него из окна, и сердце её щемило от одинокой фигуры, стоящей под окном.

На следующий вечер, выйдя из автобуса, Марыся, с удивлением, обнаружила, что Вадика нет. Она заглянула за остановку, и, пожав плечами, пошла домой. Подходя к дому, она взглянула на окна Вадика. В квартире было темно. — Где же он — подумала Марыся — может у тётки?

Проходя мимо двери Вадика, она задержалась, посмотрела на старую, деревянную дверь, с облупившийся краской, и постучала.

— Кти тым? — Спросил Вадик из-за двери.

— Это я Марыся — Сказала она. Замок щёлкнул и дверь отворилась. — Тебя сегодня не было, я подумала, может, что случилось?

— Я забилель — сказал Вадик. — Плохо сиби чувстваю.

— Что с тобой? — Она потрогала ему лоб. — У тебя жар. Ты пьёшь какие-нибудь лекарства?

— У мини нит ликрств.

— А у тёти?

— Она прихдить раз тре дни.

— Раз, в три дня. Понятно, иди, ложись, я сейчас всё принесу. Марыся провозилась с Вадиком до часу ночи, после, когда он уснул, ушла к себе. В следующие три дня, возвращаясь с работы, она заходила к Вадику. Давала лекарства, кормила, и отпаивала малиной. Вскоре Владик пошёл на поправку. А уже через неделю, едва Марыся сошла с автобуса, как снова услышала — Прывит, я пришыл тыби првадить.

— Спасибо. Как себя чувствуешь?

— Харишо.

— Совсем весна. — Сказала Марыся. — Давай пройдёмся чуть, чуть, не хочется домой.

— Давий. Я тыжи ни хачу дамий.

Тонкие, чёрные ветви пронизывали небо. Лужи блестели в свете склонившихся фонарей. Серые, сугробы, крупнозернистого снега, доживали свои последние дни. Вадик, шёл чуть впереди, и Марыся смотрела на его чуть сгорбленную, одинокую фигуру.

— У тебя, был когда ни-будь, друг. — Спросила она его.

— Быль, но очынь дывно. Когды я ищё быль малынькый.

— Ты помнишь его?

— Дыа памнию.

— Сколько тебе тогда было лет?

— Ни памню, но мины был росст 110 сэнтэметрав

— 110 сантиметров, ты запомнил свой рост?

— Дыа, мыни мамы мерыла.

— А потом, что случилось с мамой?

— Оны улытела.

— Куда?

— На ныбо.

— Давно?

— Тры года нызад.

— Трудно, без мамы?

— Нычыго, я прывик. А ты, у тыбе был дрыг?

— Был. Как иго звыли?

— Николай.

— А гды он?

— Он ушёл, навсегда.

— На ныбо?

— Нет.

— А куде?

— Никуда, он перестал быть другом.

— Он абманыл тибе?

— Да…

— Он плахий дрыг.

— Плахой.

— Я тыбе ни абмыну. Я буды тыби хароший дрыг. — Он пожал её руку двумя руками.

— Спасибо. Я тоже постараюсь быть тебе хорошим другом.

На следующий вечер Марыся сошла с автобуса не одна. Вадик вышел из-за остановки.

— Здравствуй Вадик. — Сказала Марыся.

— Здырвствай. — Сказал Вадик и посмотрел на мужчину, рядом с Марысей.

— Это Николай, познакомься.

— Тыт самий? — Спросил Вадик.

— Да. Только теперь он совсем другой. — К Николаю. — Я рассказывала о тебе, Вадику.

— Интересно. — Сказал Николай, оглядывая Вадика.

— Прывет. — Сказал Вадик, осматривая Николая.

— Привет. Кивнул Николай.

— Вадик, всегда провожает меня, он хороший друг. — Сказала Марыся.

— Ну, теперь, тебя есть, кому проводить, и Вадик может отдохнуть.

— Что ты — Марыся повернулась к Николаю — он ведь ждал меня.

— И что, теперь он пойдёт с нами?

— Почему нет, к тому-же, мы живём в одном доме. — Николай наклонился к Марыси.

— Зачем он нам, он же просто идиот.

— Ты, что нельзя так.

— Я тебя умоляю, он всё равно ничего не понимает. Смотри, сейчас я с ним поговорю, и он будет счастлив, пойти своей дорогой. Вадик, хочешь, шоколадку?

— Тылько ни гарькаю, я ни либлю, гарькую.

— Вот тебе, денюжка, сходи, купи себе, какую захочешь. — Даёт деньги. Вадик берёт их.

— Я питым кыплю, сначалы прывыжу.

— Нет, ты не понял, я тебе дал деньги, что бы ты сейчас пошёл, понимаешь?

— Панымаю, вот — отдаёт деньги назад — я ныхачу, шыкаладку.

— Хорошо, тогда просто пойди, погуляй. Окей?!

— Прекрати, что ты к нему привязался. — Вмешалась Марыся.

— Я не хочу, что бы с нами таскался этот дэбил.

— Не говори так, у него никого нет, ему очень трудно живётся.

— Мне тоже нелегко живётся?! Однако я не таскаюсь ни за кем.

— Ты совсем другое дело, не нужно сравнивать…

— Я и не сравниваю, себя с этим идиотом.

— Не называй его так.

— А как его называть? Если он и есть идиот.

— Всё, хватит! — Она отвернулась.

— Что хватит, может, ты предпочтёшь, что бы я ушёл, а он остался? Так, ты скажи, я пойму.

— Не надо, я прошу тебя. — У Марыси на глазах показались слёзы.

— Ты плыхой дрыг. — Сказал ему Вадик.

— Чего?! Ну, ты ошибка природы, я вот, не посмотрю, на то, что ты блаженный… — он двинулся к Вадику.

— Не нужно, пожалуйста. — Сказала Марыся — Я сама.

— Вадик, не нужно меня больше провожать. Ты видишь, я теперь, не одна, и мне совсем не страшно. Иди домой, и не встречай меня больше, хорошо?

— Харышо. — Сказал Вадик. — Я ни пыйду, но он плахый дрыг. Он тыби сновы обманыт.

Они ушли, а Вадик остался стоять на остановке. Он простоял всю ночь. А утром его забрала скорая, и отвезла в психоневрологический диспансер. Когда Вадик вышел оттуда, в квартире Марыси, жил уже другой человек.

Справедливость

Роджер, огромный детина, с накаченными мышцами, взял за ворот, пьяного скандалиста, тряхнул его как следует, выволок из бара, и выкинул на улицу, к мусорным бакам. Вернувшись в бар, он сел за стойку, и оглядел, посетителей. Всё было тихо и благопристойно.

— С тех пор как ты пришёл к нам работать — бармен поставил перед ним кофе — такие эксцессы, стали редкостью.

— Да Чарли — согласился Роджер — но всё же ещё случаются.

— Ты быстро их купируешь. — Кивнул бармен, и улыбнулся.

— Чья, это? — Роджер кивнул на газету, лежавшую на стойке.

— Того, шызика, что ты выкинул отсюда.

Роджер взял газету. На первой странице, был портрет, Темноволосого, парня, в толстых, роговых очках.

— Странное лицо — Роджер кивнул на портрет.

— Самое обыкновенное — Бросил взгляд на портрет бармен — лицо типичного ботаника

— Такое ощущение, что я его, где то видел.

— Не думаю, что бы ты выдворял его отсюда. — Засмеялся бармен. — Такие, как он сюда не заходят.

— Да, он бы тут и минуты не продержался. Интересно кто он? — Роджер, прочёл заголовок «Шахматная партия, окончилась на восемьдесят втором ходу, блестящей победой белых… — Роджер отбросил газету.

— А дальше — спросил бармен.

— А ну, его, какой-то шахматист, с детства не люблю этих интеллектуалов. Одному такому я с двенадцати лет, два раза в неделю, чистил рыло, когда он шёл на свой долбанный шахматный кружок.

— А потом? — Спросил бармен.

— Потом, он со своей мамашей, уехал из нашего городка.

Ох, как я его ненавидел. Ты представить себе не можешь. Он всегда смотрел сквозь свои очки так, будто знает больше меня. До сих пор зло берёт, так взял бы и съездил по роже, что бы спустился на землю. — Он стукнул кулаком по стойке, чашка опрокинулась.

— Аккуратнее — а то выводить тебя будет не кому. — Засмеялся бармен, вытирая кофе.

— Извини Чарли, но я когда вижу подобных хлюпиков, хочется взять за воротник, и размазать, весь его интеллект по роже.

— Этот интеллект, принёс ему — бармен прищурился, разглядывая текст, статьи — два миллиона евро.

— Что? — Роджер посмотрел на бармена.

— Такую сумму получил победитель. — Сказал бармен — так тут написано.

— Твою мать! Два миллиона за восемьдесят два, долбаных хода, по чёрно-белым клеткам?! Они там, что, совсем с дубу рухнули.

— Да, игра в классики принесла батану, больше денег, чем твоё, щёлканье кулаком по пьяным рожам. — Сказал бармен, читая статью. — Николай Левицкий, уроженец маленького городка Стримпил, на юге страны…

— Что ты сказал? — Роджер посмотрел на бармена.

— Николай Левицкий, уроженец городка Стримпил, а что?

— Ничего, дай сюда газету. — Роджер вырвал газету из рук бармена и впился глазами в худенькое лицо шахматиста. — Сука! Вот дерьмо! — Он смял газету и швырнул её от себя. — Пять лет! Пять лет, я бил ему рожу этому очкарику, а теперь он зарабатывает два миллиона, а я сижу в этом паршивом баре, и вожусь, со всякой пьяной швалью, где справедливость, Чарли!? — Он запустил пивную кружку в стену, потом уронил голову на стойку, и зарыдал.

Огромное, как гора тело, всхлипывало, и вздрагивало, пугая посетителей. Они тихо, обходили его и скрывались за дверью.

Ночной звонок. (Чеховский сюжет)

Оставшись в полном одиночестве, на своей загородной даче, Сукнов, служащий в министерстве путей сообщения, сытно поужинал, приговорил бутылочку красного, и бесцельно пошатавшись по двору, сел в плетёное кресло. Он достал свой телефон, и стал копаться в телефонной книге, думая с кем бы скоротать, час, другой, за пустой и ни к чему необязывающей беседой. Но номера попадались серьёзные, беспокоить которые в столь позднее время, Сукнов не решался. Тогда он стал позёвывать, и уже было хотел забросить телефон, как вдруг, среди важных, и хорошо известных ему номеров, он увидел, старый, давно забытый номер. Номер некого Мылова — кто это — поморщил свой лоб Сукнов — фамилия ещё такая, собаке не пожелаешь, и всё-таки, где то я её уже встречал. Мылов — смылов — пропел Сукнов и просветлел — Да это же Родик Мылов, учились с ним на одном курсе в путяге. Давно я о нём ничего не слышал. Интересно где он, кто он. Лет двадцать, поди, не виделись. — Сукнов набрал номер и стал ждать. Гудки гулко падали в глубокий колодец времени, и исчезали в нём безвозвратно. — Поди, и номер уже сменил — думал Сукнов, слушая тающие гудки. — Пусто — сказал он, и хотел уже, было, повесить трубку, как в самом низу колодца, что-то щёлкнуло, и раздался голос. — Мылов слушает.

— Ну, здравствуй Мылов. — Сказал Сукнов, предвкушая как разыграет, ничего не понимающего Мылова.

— Здравствуйте. — Ответил Мылов.

— Что ж это ты, подлец, и признавать меня не хочешь?

— Простите. — Сконфузился Мылов. — Не признал.

— Ах ты, сукин сын. Забыл, как есть, забыл. Нехорошо, брат, я вот тебя помню, Мылов — Смылов, а ты меня нет.

— Лёшка Сукнов. — Вспомнил Мылов.

— Он самый, только теперь не Лёшка, а Алесей Дмитриевич. Понял. Положение обязывает. Это я тогда был для всех Лёшка, а сейчас, я фигура, государственной важности, понимать надо.

— Главный конструктор? — Спросил Мылов.

— Бери выше — ответил Сукнов — я теперь в министерстве, на должности, понял?

— Понял. — Ответил Мылов.

— Ну, а ты где? — Спросил Сукнов.

— На фабрике, инженером. — Ответил Мылов.

— Главным? — Спросил Сукнов.

— Нет, так, на подхвате. — Ответил Мылов.

— Что ж ты так? — Укоризненно протянул Сукнов.

— Да не сложилось как-то…

— Не сложилось — передразнил Сукнов — как был ты не рыба ни мясо, Смылов, так и остался.

— Мылов — робко подправил его Мылов.

— Да, знаю я, что Мылов, шучу… да, а что не спишь? Мечтаешь?

— Нет, работы много, отчёт составляю, зарплата маленькая, а семейство у меня большое, приходиться на дом брать, вот и корплю.

— Ну, корпи, может, что и выкорпишь, хотя, ты и в институте корпел, да в дамки не вышел… да… — он замолчал, в трубке воцарилась тишина. Мылов не зная, что сказать, поглядывал на незаконченный отчёт и тёр слипающиеся глаза. Сукнов, напротив спать не хотел, а занять себя на пустой даче было не чем. Он крякнул и перешёл на министерский тон — Сколько мы с тобой не виделись, Смылов, лет двадцать, поди?

— Двадцать три — снова поправил его Мылов.

— Что ж это ты, Собака, за двадцать три года, ни разу не позвонил мне?

— Так, ведь и вы мне не звонили. — Робко вставил Мылов.

— Я о тебе думал все эти годы, денно и нощно — зарычал Сукнов — а ты не соизволил мне ни разу позвонить! Или я для тебя так, грязь под ногтями, вычистил и забыл?!

— Я тоже думал, вспоминал… — попытался оправдаться Мылов.

— Вспоминал! — Перебил его Сукнов. — Врёшь ты всё Смылов. Плевать тебе на меня, на нас, товарищей твоих, однокурсников. Только о себе и думаешь, эгоист! Ты всегда таким был, таким и остался. Потому и на подхвате до сих пор… — он замолчал, молчал и Мылов, разговор не клеился. Сукнов почесал щёку и сказал — ну, что молчишь? Расскажи как, что, как живёшь?

— Да, как живу — начал Мылов — живу потихоньку, звёзд с неба не хватаю, корплю над отчётами. Подправляю чужие чертежи, семейство имею, большое, все кушать просят, а при нынешних ценах, поди, накорми всех. Так вот и живём, слава богу.

— Живём потихоньку — передразнил его Сукнов. — Эх ты Смылов, Смылов, я ведь тебя люблю дурака, и всегда любил, а ты этого не чувствуешь. Плюёшь на меня, звонить мне не хочешь, гордым себя считаешь, выше других себя держишь, от того и неприятности твои в жизни случаются, от гордости, от самомнения твоего, понял?! Дурак ты Смылов, как был дураком, так и остался. — В трубке снова воцарилась тишина. — Ну, что молчишь? Отвечай мне, что ни будь, Смылов, ты тут?

— Тут — вздрогнул Смылов, и открыл шире глаза.

— А что молчишь? Сказать, что ли нечего?

— Не знаю… — промямлил Мылов.

— Что не знаешь, Смылов — перебил его Сукнов — что за двадцать лет не придумал, что скажешь своему боевому товарищу?

— За двадцать три — снова подправил его Мылов.

— Я и говорю, за двадцать три года не нашёл, что сказать? Свинья ты Смылов! Свинья с большой буквы! И говорить с тобой не хочется. — Мылов облегчённо вздохнул, и снова посмотрел на часы. — А придётся, потому, что кто ж тебя бестолочь такую, уму разуму научит? Ведь тебя не научи, ты до конца своих дней, так и проживёшь лешим в своём медвежьем углу, правильно говорю?! — Мылов посмотрел на часы, и на недоделанный отчёт. — Правильно — ответил за него Сукнов. Вот и приходиться мне своё свободное время, на тебя дурака тратить, и не получать за это ни какой благодарности. Ну, ка, скажи мне Смылов, что ни будь хорошее, что ни будь такое, что б я прочувствовал, давай. — Сукнов откинулся на спинку кресла, и стал ждать, состояние его пришло к умиротворённости, к горлу подкатил зевотный шарик, в голове приятно зазвенело.

— Вы — начал Мылов робко — удивительно чуткой души человек. Благодаря таким как вы, человек никогда не останется брошенным, он всегда будет чувствовать вашу любовь и заботу. Но прошу вас сейчас уже пятый час, мне в восемь нужно сдавать отчёт, если можно не звоните мне больше.

— Что?! — Возмутился Сукнов. — Не звонить?! Это вместо благодарности?! Ну, ты, и, свинья Смылов, слышать тебя больше ни хочу. — Он бросил трубку. Мылов облегчённо вздохнул. Телефон снова затрещал.

— Да, ответил Мылов.

— Хамло ты Мылов — закричал в трубку Сукнов — Ни в жизнь тебе больше не позвоню, понял! И телефон мой удали, всё!

Сукнов бросил трубку, а Мылов взялся за составление отчёта.

Ошибки нет

Ветер иссушил его лицо. Солнце выпило его глаза. Рот давно уже опустел, и только одинокий язык, болтался в нём, как висельник болтается, в заброшенном доме. Ничего не напоминало в нём тот оазис наполненный жизнью. Бьющий фонтанами голубой и прохладной воды. Теперь, это была выжженная пустыня, с глубокими пересохшими, каньонами, проходившими через всё его лицо. Это была опустевшая хижина, разрушающаяся от не погоды. Она стояла на самом краю бездны, из которой тянуло могильной сыростью.

— Привет Мак. — Сказал Тони, подходя к нему.

— Привет, Тони, — сказал Мак, и каньоны выгнулись на его лице. Старый висельник ожил, и задвигался, по привычки прижимаясь, к побелевшим дёснам.

— Тебе опять не спиться?

— В это время года я подолгу не могу уснуть.

— Я понимаю, но, всё же нужно спать, сон успокаивает нервы, и продлевает жизнь.

— Мне не нужно ничего продлевать.

— Только не говори, что ты хочешь умереть.

— Не хочу.

— Тогда зачем так говоришь?

— Просто, чувствую, что засиделся, я тут.

— Так не бывает. Каждый тут столько, сколько ему положено.

— Знаю, но всё-таки, я задержался.

— Ты просто старый упрямец.

— Возможно.

— Ты даже в этом не хочешь со мной согласиться.

— Не хочу.

— Вот видишь. Я прав.

— Да, ты всегда прав.

— Ты опять споришь.

— Даже не думаю.

— Ладно, чёрт с тобой.

— Он всегда со мной. — Тони посмотрел на небо.

— Как думаешь, какая завтра будет погода?

— Будет тепло.

— Почему так думаешь.

— Посмотри, каждая звезда как на ладони.

— В это время года небо всегда чистое.

— Да, но сегодня оно особенное. Таким же оно было в тот год.

— Ты всё ещё думаешь об этом?

— Нет, это живёт во мне. Я ничего с этим не могу поделать.

— Мак, нельзя жить прошлым, иначе оно засосёт тебя окончательно.

— Да.

— Нужно сопротивляться, Мак.

— Как, Тони, может быть, ты знаешь способ?

— Способ один, нужно жить дальше. Вот, что ты, например, сегодня ел?

— Не помню, кажется, кусок хлеба, и пару олив. Да ещё бутылку вина.

— Нельзя так Мак. Нужно любить себя, баловать.

— Я не пятнадцатилетняя девочка Тони, чтобы любить себя. Я стою на пороге смерти, мне уже не до земных радостей.

— Радоваться жизни, нужно всегда, иначе ты превращаешься в живого мертвеца.

— А может я уже мертвец?! Старый висельник, болтающийся, на чердаке, брошенного дома, которого просто некому снять.

— Мак, я не люблю этих твоих сравнений.

— Ну, извини, это ты начал этот разговор.

— Да, я… скажи Мак, сколько лет мы знаем друг друга.

— Лет пятьдесят.

— Полвека… и всё это время, я видел тебя переполненным жизнью. Ты плескал ею, как водой из ведра. Ты заражал своей жаждой жизни, всех вокруг. Клянусь, я не встречал людей более жизнерадостных, чем ты.

Скажу больше, ты был источником жизни, для всех нас, для всего нашего небольшого городка.

И теперь, когда ты стал таким, мы растерялись, Мак…

Мы не знаем, как нам теперь жить? Где брать ту энергию, ту веру в жизнь, которую мы черпали у тебя.

Ты сейчас, как солнце, которое гаснет у нас на глазах, и мы с ужасом думаем, что будет с нами, когда наше солнце, померкнет. Подумай о нас, Мак.

— Оно уже давно померкло, Тони. Теперь это не солнце, а чёрная дыра, и не о чем говорить.

— Хорошо, только эта дыра, затягивает всех нас в свою бездну.

— Что ты мне предлагаешь? Подняться на чердак, приладить верёвку к балке, и схлопнуть эту дыру?

— Нет, Мак…

— Да! И я уже думал об этом. Ты знаешь меня, я не трус, только я не могу, я должен, что то решить, но что? Я не знаю. Потому и сижу, тут, уставившись, в темноту, я не знаю, что мне делать Тони?

— Это пройдёт, Мак.

— Нет Тони. С тех пор как не стало Лины, я остановился, понимаешь? Как поезд, потерявший контакт с линией электропередач. Просто остановился и застыл… Нет больше ничего, ни тебя, ни меня, ни всей этой бутафории — он показал на звёзды.

— Ты не прав, Мак. Может, нас с тобой и нет, но, небо есть. И звёзды есть, и жизнь вокруг нас тоже есть, а значит, что где то можем быть и мы. Нужно только постараться, поискать, поверить, что мы есть. И Лина есть, там, — он указал на небо, — и тут, — показал на сердце. — Она с нами, понимаешь?

— Нет! Ты не видел, как она умирала! А я видел, Тони. Это была серна, Тони, молодая серна, сбитая с ног, метким выстрелом, охотника. Если б ты видел её глаза, в них, Тони, застыло удивление, понимаешь? Удивление! Она до последней минуты не могла понять, почему, с ней это случилось…

— Мак, это был несчастный случай.

— Нет, Тони, это не было случайностью. Это ружьё я купил на её день рождения, она хотела научиться стрелять по тарелочкам. А ружьё просто выстрелило, само по себе, когда она разглядывала его. Но видит бог, я проверил его, перед тем как дать ружьё моей девочке. Оно было не заряжено. Ты веришь мне, Тони?

— Я верю тебе, успокойся.

— Если б, я знал, что так произойдёт, я бы лучше выкинул его в озеро, но разве я мог знать? Ведь, говорят, что иногда стреляет и палка, а это было ружьё, Тони, настоящее ружьё, я должен был хорошо подумать, прежде чем дать его моей девочке.

— Что случилось, то случилось, не нужно винить себя в этом. На всё воля божья.

— К чёрту, бога и его волю. Если это его воля, то у меня больше нет бога. Я отказываюсь от него. Я проклинаю его.

— Мак, успокойся, не говори так.

— Да, именно так, я ненавижу тебя бесчувственный и не благодарный истукан. Сколько лет я молился тебе, жертвовал на твои дела, а ты?! Ты поступил со мной, как разбойник с большой дороги. Ты ограбил меня, отнял у меня самое дорогое, будь ты проклят во веки веков. Аминь. — Он заплакал, и слёзы потекли по высохшим каньонам, наполняя их солёной влагой.

— Знаешь Мак, я думаю, не стоит никого винить. Этот выстрел, он был сам по себе, он был предопределён, понимаешь? Я думаю, если б ты даже и не купил ей это ружьё, он бы всё равно прогремел.

Есть вещи, которые находятся вне нашего понимания, вне наших действий, какие бы они ни были, плохие или хорошие. Это как врата, через которые мы входим в мир, и выходим из него. Просто для Лины открылись эти врата, только для неё, понимаешь? Потому, что пришло её время. И ружьё тут не причём. Я думаю, если бы не было ружья, то было бы, что то другое. Я не знаю, что, воспаление лёгких, солнечный удар, или, мало ли, что ещё, дело не в этом. Я думаю дело в том, что она подошла к своей черте. К черте, к которой мы все, когда то подойдём, понимаешь?

— Нет! Она не должна была умереть. Это я должен был умереть, а не она.

— Мак, Мак, послушай меня. У каждого свой час, своя дверь, которая открывается только для него. И не для кого больше. У тебя не было шансов. И ни у кого, кроме Лины.

— Я не хочу, слышишь, не хочу! — Плачет. — Это я подвёл её к этой черте.

— Нет, Мак, не вини себя, это не ты.

— Я Тони, помнишь, того долговязого, хлыща, из города? Того, что увивался за Линой, и просто свёл её с ума. Я ещё говорил тебе тогда, что не нравиться он мне. А…

— Да, Мак, я помню, не волнуйся.

— Так вот, дрянь, он, а не человек. Вечерами крутил роман с Линой, а по ночам ездил в город развлекаться с продажными девками.

— Ты уверен?

— Да Тони, Маара говорила мне, она моя старая приятельница, у неё девочки, в баре, койот, он там развлекался, как хотел. Говорят, распускал руки, направо и налево, а одну из девочек, на полном ходу вытолкнул из машины.

— Лина знала?

— Нет, Тони, она же, как ребёнок верила, каждому его слову. Я пытался с ней поговорить, но она и слышать не хотела.

Однажды, Тони, он приехал пьяный, и стал вести себя отвратительно. Лина сделала ему замечание, тогда он ударил её, по щеке.

— Ты побил его?

— Нет, Тони, хотя руки чесались. Я отвёл его в сторону, и поговорил с ним. Я попросил его оставить Лину. Но он только рассмеялся, мне в лицо. Тогда, я предложил ему деньги.

— Он взял их?

— Да Тони.

— Дерьмо.

— Да Тони. Но это определение, слишком, мягкое для него.

— Он ушёл?

— Да, Тони. Неделю о нём ничего не было слышно, к выходным он вернулся, пьяный и наглый, и стал требовать ещё денег.

— Ты дал ему?

— Нет, Тони. Я предложил ему обсудить этот вопрос за бутылочкой виски.

Я напоил его, Тони. Потом посадил его в его же кадиллак, вывез за город, пересадил на водительское кресло, и столкнул машину с обрыва.

— Значит та авария, не была несчастным случаем?

— Нет, Тони, не была, ты меня осуждаешь?

— Нет, Мак, думаю, я бы поступил также, если бы конечно у меня хватило духу, так поступить.

— Так, вот, Тони, я тогда успокоился, а вот Лина, просто сходила с ума. Я не знал, что делать? Как отвлечь её. Что я только не пробовал. И тут мне пришла в голову мысль со стрельбой по тарелочкам. Тони, я до сих пор не могу понять, почему именно это? А не танцы, не рисование, или макраме на худой конец, почему именно стрельба по тарелочкам?! И почему она согласилась, Тони?! Ты бы видел её глаза, как они загорелись, когда я высказал ей эту идею.

Остальное тебе известно.

Скажи мне, Тони, где я ошибся? Что я сделал не так?

— Ты всё сделал так. Ошибки нет. Просто эта дверь была предназначена, только для Лины.

— Тони, я устал, я не могу больше жить. — Плачет.

— Пойдём, Мак, я уложу тебя в кровать. Тебе нужно отдохнуть. За ночь ты выспишься, и утром, всё будет по-другому. — Уводит Мака, в дом.

Подарок

Хочу я вам рассказать историю, которая случилась со мной, в те годы, когда я, не имея никакой специальности, работал курьером. Впрочем, я и сейчас не имею ни какой специальности, и перебиваюсь случайными заработками. Так как не на одной работе меня долго не держат. Уж не знаю, почему так складывается? Может судьба у меня такая, а может просто фарту, я не имею. Впрочем, я не об этом, а о том случае, когда я работал курьером.

Так вот, курьерская работа не пыльная. Сиди себе, ожидай заказа. А как поступит, беги, доставляй. И за всё это получал я от фирмы восемь тысяч в месяц. Деньги не большие, но в то время были для меня хорошим подспорьем.

И так коллектив у нас очень маленький, но разнородный. А потому, и зарплаты у нас тоже не похожи одна на другую. Вот, например если взять меня, то у меня самая маленькая зарплата, так как я нахожусь на самой низшей ступени нашего, человеческого, социума. Потом идёт наш техник Тимофеев. У него зарплата уже по больше моей будет. Так как на нём всё программное обеспечение нашей фирмы. После идёт наш, координатор, Варенька. Она находится на третьей ступени. И всё, то, чем занимается фирма, происходит только благодаря ей. Далее идёт, секретарша Анечка. Кстати, Анечка, это тот человек, через которого можно как поправить своё пошатнувшееся положение в фирме, так и навек его утратить. Так вот, Анечка умеет варить кофе. Красить ногти и наращивать ресницы. И подавать документы на подпись, Константину Сергеевичу, нашему руководителю. Вероятно, по этому, Константин Сергеевич, постоянно премирует Анечку.

Сколько получает Константин Сергеевич, никто не знает. Я думаю, что если сложить все наши зарплаты, то это не составит и десятой доли от зарплаты Константин Сергеевича. Впрочем, об этом можно спросить нашего бухгалтера, но он не скажет. Даже не пытайтесь. Как то у него спрашивали люди, из органов, но он им, по всей видимости, ничего не сказал. Так, как они ушли от него очень расстроенными.

Главный же бухгалтер, или как у нас его величают, главбух, появляется в офисе два раза в месяц, и по долгу, сидит, в кабинете Константин Сергеевича. Я думаю, они там рассчитывают наши зарплаты. Потому, что после таких посиделок, всегда приходит смс из банка, о начислении зарплаты, за вычетом штрафов. А от штрафов никто не застрахован, разве только Анечка, секретарь нашего руководителя. Наверное, у неё, что то вроде каско, так как покрывает все её не запланированные перекуры, опоздания и просто покраску ногтей в рабочее время. Впрочем, не об Анечке пойдёт речь. Я так подробно рассказал вам об уровне наших зарплат не из чувства графоманства, а только для того, что бы вы поняли суть дальнейших событий. Ибо, они связанны между собой.

Итак, всё началось с Анечки. В одно прекрасное утро. Анечка, вошла в офис. Подошла к Вареньке, и нашептала ей, что-то на ушко. После чего Варя встала, и произнесла.

— Дорогие коллеги. Завтра день рождение у нашего многоуважаемого Константин Сергеевича. Я думаю, будет логично, если мы сбросимся на подарок нашему дорогому руководителю.

— Блин. — Сказал Тимофеев.

— Ничего не блин. — Сказала Анечка. — Это наша святая обязанность.

— И во сколько обойдётся нам эта святая обязанность? — Снова спросил Тимофеев.

— Коллектив у нас маленький, потому, я думаю по пять тысяч, будет нормально.

— По пять тысяч? — Свистнул Тимофеев. — А хо-хо, не хо-хо?

— Ничего ни хо-хо. Это наш дорогой руководитель, и ценить мы его должны соответственно. — Сказала Анечка.

— Вот, уж действительно дорогой. — Снова возмутился Тимофеев.

— Я вас не понимаю. — Сказала Анечка. — Вы что, Тимофеев, ни хотите поздравить Константина Сергеевича?

— Хочу, но сдавать не хочу.

— Ну, знаете, быть таким не благодарным. Константин Сергеевич столько делает для нас, своих сотрудников. А вы…

— Что я…

— Вы не хотите сделать для него такую малость.

— Малость? Ничего себе малость. Это с вашей зарплатой и премиальными малость. Так сказать плюнуть и растереть. А с моей зарплатой это совсем ни малость.

— Что вы прибедняетесь? Вы на бильярде больше проигрываете.

— Это совсем другое дело. Это для отдохновения моей души. И вас не касается. Я, между прочим, не считаю, сколько вы тратите на свои салоны красоты.

— Сколько зарабатываю, столько и трачу и не обязана ни перед кем, отчитываться.

— Да, с такой зарплатой можно себе позволить. Хорошая, блин, должность.

— Кто на что учился, как говориться. — Сказала Анечка.

— Интересно на что это вы учились?

— Придурок.

— Так, спокойно. — Вмешалась Варя. — Давайте не будем переходить на личности. У нас есть задача. Эта задача день рождение нашего шефа. Давайте её решать. Нам нужно для достойного решения задачи собрать деньги на подарок. Аня предлагает сумму в пять тысяч. В коллективе четыре человека. Тимофеев против, что скажите вы? — Все посмотрели на меня.

— У меня, зарплата восемь тысяч.

— Шикарно. — Сказал Тимофеев.

— Да. — Сказала Варя.

— Послушайте, а откуда вообще взялась эта цифра? Может, купим букет цветов, и конфеты. — Сказал Тимофеев.

— Жене своей купишь цветы. Константин Сергеевич, мужчина. — Сказала Аня.

— Но, это вам виднее.

— Я бы попросила…

— Тогда коньяка, хороший мужской подарок. — Сказал Тимофеев.

— Ты знаешь, сколько хороший коньяк стоит?

— Пятьсот, пятьдесят рублей, на углу в стекляшке.

— Коньяком за пятьсот пятьдесят рублей, ты будешь дома тараканов травить.

— Хорошо. Что ты предлагаешь?

— Вот, смотрите. — Аня открыла вкладку на телефоне.

— Что это?

— Жан Поль.

— Что?

— Утро с любимой. Так называется эта картина.

— А почему на ней изображён куб и шар?

— Потому ж то куб это мужское начало, а шар это женское.

— А между ними, что?

— Солнечный луч.

— Это пособие по геометрии стоит двадцать тысяч?!

— Это великий Жан Поль. Самый известный экспрессионист нашего времени. Картина идёт с большой скидкой.

— Слушай, а давай я тебе за пятьсот пятьдесят рублей такую же нарисую?

— Что ты там нарисуешь? Это художник с мировым именем.

— А что? Я могу тебе тут такую геометрическую оргию изобразить, что мама не горюй.

— Пошёл ты…

— Тихо. — Снова вмешалась Варенька. — Давайте спокойно. У нас поступило два предложения. Это произведение искусства за двадцать тысяч и коньяк за пятьсот пятьдесят. Но так как тараканов у Константина Сергеевича дома нет, ведь нет? — Она посмотрела на Аню.

— Нет. Жаба у него дома тридцати восьми лет.

— Значит, у нас остался только Жан Поль. Может, у кого ни-будь есть альтернатива «Утру с любимой»

— А может, это, Анечка сама устроит Константину Сергеевичу, «Утро с любимой» а мы потом накроем стол и отметим, как говориться по высшему разряду. И зачем нам этот Жан Поль?

— Хам. Урод. Скотина. Низкий человечишка. Ненавижу. — Анечка бросилась на Тимофеева.

— Прекратите сейчас же.

— Скотина. Я об него ноготь сломала.

— Она мне щеку расцарапала. Ненормальная.

— Господи, на салфетку.

— Урод.

— Хватит, всё. Я прошу вас, возьмите себя в руки. Давайте лучше подумаем, какую альтернативу мы можем придумать этому чёртовому «Утру» Вот например, что он любит? Чем увлекается?

— Баб он любит. — Сказал Тимофеев.

— Тимофеев, всё. — Оборвала Варя. — Анечка, ты его лучше знаешь.

— Что значит лучше, вы, на что намекаете вообще? Ну, баню любит. Шары покатать, в кегель баре.

— Давайте ему банный набор подарим.

— Ты ещё трусы ему подари. Идиот.

— Всё. Трусы никому дарить не будем. — Оборвала Варя. — А сколько стоит абонемент на месяц в его любимом кегель баре?

— Щас, а я потом с ним целый месяц в кегель баре торчать буду?!

— А где ты хочешь торчать? — Спросил Тимофеев.

— Ну, не знаю, на концерт бы сходила.

— Давай ему два билета на концерт подарим.

— Что б он туда со своей жабой пошёл.

— Почему с жабой? — Спросила Варя.

— Потому что на концерты его жаба таскает, а он их, терпеть, не может.

— Хорошо, билеты отменяются.

— Ну, так что? Мы будем брать картину?

— Нет. — Ответил Тимофеев.

— Вам, что наплевать на руководителя?

— Тише, не начинайте. Никому не наплевать на Константина Сергеевича. Лично я готова сдать эти пять тысяч. — Сказала Варя.

— И я! — Сказал Тимофеев. — А вот Козлов. — Козлов это я, простите, что не успел представиться. Но с такой Фамилией, я не очень-то люблю представляться, если конечно к этому не вынуждают обстоятельства. — Козлов — Повторил Тимофеев. — Не может себе позволить раскидываться такими деньгами.

— Да, я действительно не могу себе этого позволить. Но если другого выхода не будет…

— Нет, друг. Ты не можешь оставить своих детей без куска хлеба.

— Но, у меня нет детей.

— Тогда жену.

— И жены нет.

— Что-то же у тебя есть?!

— У меня есть хомяк.

— Вот, видите. Неужели мы оставим бедного хомяка умирать с голоду?!

— Прекрати, Тимофеев. Тоже мне организация объединённых наций. Для твоей зарплаты этот взнос не столь катастрофичен. — Сказала Анечка.

— Возможно! Но я отношусь к той категории людей. Для которых, любое насильственное отторжение капитала является неизгладимой, душевной травмой. Пережить которую, я не в силах. И потому не могу участвовать в этой вакханалии, изымания личных средств у населения.

— Всё, остынь. Константин Сергеевич, тобой последнее время не доволен. — Ответила Анечка.

— А в чём собственно дело?

— Взять, хотя бы твой последний фортель с невыходом на работу без уважительной причины.

— Я был болен.

— Чем? Похмельем?

— Попрошу на меня не клеветать. Я, между прочим, страдал.

— Ага. А тем временем, тут всё программное обеспечение зависло. И если бы не я, ты бы уже искал другую работу. Так, что имей в виду. Я могу, как поспособствовать, что бы ты тут остался, так и попросить Константина Сергеевича, найти тебе замену.

В воздухе повисла напряжённая пауза. Тимофеев сжал кулаки, открыл было рот, хотел сказать, что то хлёсткое, и обидное, но вместо этого произнёс. — А я, что? Я не против, по пять так по пять. Только, что б все скидывались, а не один я. — И он посмотрел на меня. — А то, разные Козловы, норовят увильнуть от общественного дела. Ссылаясь на маленькую зарплату. А у самого семьи нет. Кормить не кого, а хомяк, тот много не ест. Ему и сухаря в неделю достаточно. Вот! — Сказал Тимофеев и сел. Все посмотрели на меня.

— А я, что если другого выхода нет, то я согласен.

— Нет. — Вступилась Варя. — Мы не можем забрать у человека большую часть зарплаты. Я предлагаю. Скинуться ещё по тысяче к пяти. А С Козлова взять две тысячи.

— Ничего себе. Ещё тысяча! А мне скинуться слабо?

— Тимофеев, хватит. Я согласна, — сказала Анечка.

— Значит с нас по шесть, с Козлова две. Скидываемся.

— Я не могу. — Ответил Тимофеев.

— Что ещё?! — Возмутилась Анечка.

— Ничего, у меня только три тысячи.

— Не свисти. Ты вчера зарплату получил.

— Я говорю, что нет. Вот. Он вывернул карманы. — Вот, только три тысячи.

— А на карте?

— А на карте нет ничего.

— А где они?

— А я их снимаю, как только приходят.

— Зачем?

— Не доверяю я всей этой электронике.

— Ты же сам специалист по всем этим делам, как же ты можешь не доверять?

— А вот потому и не доверяю, что специалист.

— Хорошо, куда деньги дел?

— Долги раздал. В бильярд поиграл. Туда, сюда, и вот, всё, что есть.

— Чёрт! Давай я тебе в долг дам.

— Не возьму.

— Почему?

— А я в долг не беру.

— Почему?

— Не отдам.

— Скотина ты, а не человек. Ненавижу тебя. — Анечка заплакала.

— Давайте я внесу эти три тысячи за Тимофеева. — Сказал я.

— Ты?

— Да.

— Зачем?

— Что бы вы смогли купить эту картину.

— Зачем тебе это?

— Вам же это нужно.

— Да, но зачем ты будешь вносить за него деньги? У него их больше чем у тебя. Он же врёт, нагло и беспардонно.

— Кто это врёт! Попрошу выбирать выражения. Я никогда не вру!

— Заткнись. Скотина.

— Так, тише, успокойтесь.

— Но ведь вам нужна эта картина?

— Слушай, а ты не задумал чего? Может, ты, хочешь чего? Ну, не знаю, что б я внимания на тебя обратила? Или перед Константином Сергеевичем, словечко о тебе замолвила? Ты скажи не стесняйся. Я сделаю. Могу уговорить Константина Сергеевича зарплату тебе поднять, хочешь?

— Нет.

— Ну, что престала к человеку. Даёт деньги, бери. Я согласен. Спасибо друг.

— Нет, я понять хочу. Что ему нужно?

— А давайте мы эти деньги на троих раскидаем? — Вмешалась Варя.

— Хватит заниматься благотворительностью. Я за эту скотину, которая тратит деньги на выпивку, и девок, платить не буду. Он у меня внесёт сегодня деньги, или вылетит завтра отсюда как пробка из бутылки.

— Послушайте. Давайте не будем никого увольнять. Вот моя доля, а вот недостающая сумма за Тимофеева. — Я положил деньги на стол.

— Всё. — Сказал Тимофеев. — Инцидент исчерпан. Ну, брат, ты человечище. Дай я тебя обниму.

— Нет уж. Козлов, забери деньги. А с тобой мы ещё не закончили. — Возразила Анечка.

— Слушай, тебе, что картина нужна, или ты меня достать решила?

— А я с тебя не слезу. Пока ты, гадина, всю свою часть не вынешь и не положишь передомной.

— Это что ж за выражения такие в мой адрес. Я ведь за такие выражения и не посмотрю, что ты на шпильках и ногти у тебя крашены. Возьму вон за шкирятник, да так тряхну, что кудряшки по-обсыпаются.

— Пожалуйста, не надо никого трясти. Вот деньги. Я их Тимофееву одалживаю. Давайте уже картину покупать.

— Слушай, ты, что тебе нужно? Что ты суёшься, со своими деньгами? Ведь он же сейчас врёт, врёт, что у него денег нет. Про-халявить хочет. А ты ему потакаешь. Понимаешь, ты это или нет?

— А мне неважно. Есть у него деньги, или нет.

— А что тебе вообще важно?! Нет, мне просто интересно, что для тебя важно?

— Наверно, то, что и всем.

— А что всем важно?

— Что бы мир был на земле.

— Ты идиот. Как же я сразу не поняла. Только идиот, будет работать за восемь тысяч в месяц. Только идиот, станет отдавать последние деньги, за того, кто имеет их больше него. Ведь так?

— Возможно, вы и правы. Я не буду спорить, я только хочу знать. Теперь, когда вы получили ответы, на волнующие вас вопросы, вы возьмёте деньги?

— Нет, теперь я их точно не возьму.

— Почему?

— Потому, что ты идиот.

— Ну, хватит. — Вмешалась Варенька. — Аня прекратите. В конце концов, каждый сам вправе распоряжаться своими деньгами, и не стоит называть людей за это идиотами. Давайте уже решим этот вопрос, и всё будет как прежде.

— Как прежде? Да вы понимаете, что, после всего, что здесь произошло, как прежде, больше никогда уже не будет. — Анечка рыдает. — Козлов подходит к Тимофееву. Что-то шепчет ему. Потом суёт деньги ему в руки.

— Успокойтесь, вот попейте водички. — Варя подала стакан.

— Вы понимаете. — Сказала Анечка, стуча зубами по стакану. — Мне не важны деньги. Я могу сама купить эту чёртову картину. Мне важен принцип. Если мы все сдаём, так значит все, без исключения. А когда мне начинают лгать прямо в лицо, я этого не терплю, вы понимаете меня.

— Конечно. — Подходит Тимофеев.

— Аня, я вот тут покопался в карманах и нашёл совершенно случайно, завалившуюся, за подкладку, не достающую сумму. Вот. — И Тимофеев положил деньги на стол.

— Ну, вот и хорошо. — Сказала Варя. — Смотрите Аня, всё получилось, как вы хотели. Теперь мы можем купить картину.

— Да, теперь можем. — Сказала Анечка, вытирая слёзы. — Зачем было доводить человека до слёз?

— Дурной характер. — Сказал Тимофеев. Уткнувшись в монитор своего ноута.

— Дурной характер исправлять надо. — Ответила она. Оплачивая картину, на сайте.

Вскоре картину привезли, и Анечка торжествующе развернула упаковку. — Смотрите, какой это шедевр. Константин Сергеевич будет в восторге.

— Да, протянул Тимофеев, этот Жан Поль умеет делать деньги из ничего.

— Что-то в ней есть. — Сказала Варя.

— А вы как думаете? — Спросила Меня Анечка.

— А я не разбираюсь в живописи. Я считаю, что главное это то, что она вам нравиться.

— Да, она прекрасна.

Метр появился к обеду. Мы встретили его, выстроившись шеренгой. Стройным хором пропели хеппи бёздей ту ю.

Анечка держала перед собой картину как икону. Шеф принял картину, поблагодарил нас. Потом положил её на стол, попросил Анечку зайти к нему и скрылся в своём кабинете. Через полчаса, Анечка вышла из кабинета и подошла к Варе. Пошептавшись с Аней, Варя встала и сказала. Друзья мои. В связи с сокращением, мы должны отказаться от услуг курьера.

— А как же отправления? — Спросил Тимофеев.

— Отправлений у нас сейчас будет немного. Воспользуемся курьерской службой.

— Вот тебе и Ёшкин кот. — Воскликнул Тимофеев. И посмотрел на меня.

Я собрал вещи, попрощался, взглянул на забытую всеми картину, и ушёл.

Смерть бродяги

Почти детективная история.

Тело бродяги нашли на пустыре, в куче мусора. Видимых причин смерти на теле не обнаружено. Поэтому тело после беглого осмотра полицейским было отправлено в морг. Там его осмотрел врач, установил отравление зимней стеклоочищающей жидкостью, и отправил в холодильник. Через неделю его с остальными бесхозными трупами, отправили на кладбище, где и зарыли в общей могиле под порядковым номером. Собственно всё на этом и должно было и закончиться, если б не одно, но. Именно это но, и не позволило этому делу кануть в лету. Дело в том, что по истечении некоторого времени, в полицию, поступило заявление о пропаже, господина Клячкина, от его любящей жены. Господин Клячкин был человек богатый и преуспевающий, имеющий сеть отелей по всему миру. Так вот Клячкин неделю с лишним назад вышел из дома в вечернее время и не вернулся. С тех пор никто ничего не знал о его, местоположении. А три месяца спустя, в отделение полиции пришла женщина, и принесла вещи своего бывшего постояльца. Который, снимал у неё маленькую квартирку, в старом доме неблагополучного по социальным показателем районе.

Постоялец, по словам хозяйки квартиры, внёс деньги за три месяца вперёд, а потом исчез. Среди вещей были кредитные карты, и документы на имя Клячкина Андрея Михайловича.

Зачем Господину Клячкину нужна была грязная квартирка в неблагополучном районе, и куда мог деться из неё Клячкин, без вещей, документов и кредиток, не известно. Никто из соседей не мог пролить свет на это странную пропажу. Казалось, что на этом, всё могло бы и закончиться, но, опять это но, не только в литературе, но и в жизни, эти две маленькие буквы, порой творят чудеса. Они способны развернуть, любое событие на триста шестьдесят градусов. Теперь вы понимаете, почему многие авторы испытывают к этому, на первый взгляд не заметному, но очень важному союзу, такую горячую приверженность. Испытываю её и я, и потому, сразу перехожу к новому событию, выплывшему из непроглядного мрака, как выплывает потерянное десятки лет назад судно, без команды, но с кипящем на корабельной плите, чайником.

Итак, в одной не большой пивной, некий мусорщик, назовём его Семёном. Так как он просил не публиковать его настоящее имя. Выпив лишнего, стал болтать о том, что видел, как трое бродяг, повалили на землю, своего собрата, такого же бродягу, как и они сами, и залили ему в глотку, какую то жидкость. Бедолага, покорчился, пустил пузыри, и затих. А бродяги вывернули ему карманы, выгребли оттуда всю мелочь и отправились восвояси. Возможно, никто бы не обратил, внимания на пьяные бредни мусорщика, если б не хозяин пивной. Вот уже полгода, трое бродяг каждое утро разгружают пиво, для хозяина пивной, за что он даёт им по бутылке крепкого. А три с лишнем, месяца назад, они принесли ему перстень, хороший перстень, дорогой, хозяин дал им за него шесть литров крепкого. Выслушав рассказ мусорщика, хозяин незаметно снял перстень с пальца и спрятал в карман. На следующее утро, он прижал к стене троих бродяг, и сказал, что всё знает, и что им не следует отпираться, а лучше рассказать ему всё как есть. Бродяги, сказали, что нашли перстень вместе с мелочью в кармане чужака. Так они называли того бродягу, который появился неизвестно откуда, в их районе, и ещё посмел просить там милостыню. Когда же они потребовали с него часть тех денег, что он смог заработать на их территории. Он сказал, что скорее сдохнет, чем отдаст им хоть рубль. Тогда они сами решили забрать у него свои деньги. Но он взял камень и бросил в них, разбив одному из них голову. Бросив камень, он кинулся бежать. — Мы — сказали они — нагнали его на свалке. Повалили на землю, и залили в горло незамерзайку, канистра которой валялась неподалёку. Потом выгребли всё у него из карманов, остальное вам известно. — Хозяин пивной вызвал полицию, бродяг, арестовали, тело эксгумировали. И вот казалось всё ясно, дело можно закрыть, но, опять это но, никак не даёт поставить точку в этом деле. Что ж в таком случае продолжим. За мной мой верный читатель, дочитавший рассказ до этого места. Тебя ждёт продолжение.

И так, перстень лежащий у следователя на столе, ставил перед ним простой, и ясный вопрос. Откуда у бродяги такая дорогая вещь? Ответ напрашивался сам собой, нашёл на дороге. И всё, что ж тут ещё мудрить, не купил же он его, в конце концов. Я думаю, дорогой мой читатель, так рассудил бы каждый из вас, но жизнь полна причуд и неожиданностей. История с убийством бродяги и его эксгумацией, не оставила равнодушной прессу. Уже на следующий день, местная газета красочно описывала, страшное убийство, замешанное на родовом проклятии, коим являлся перстень самого Тамерлана. К статье прилагалась фотография перстня, которую любезно предоставил следователь Мартынов, распутавший сей кровавый клубок. Эта газета попала в руки жены господина Клячкина. Клячкина узнала перстень своего пропавшего супруга. И бросилась к следователю Мартынову. Мартынов привёл супругу Клячкина в морг, где она опознала в покойнике своего пропащего супруга, господина Клячкина.

Вот собственно и всё. Впрочем, вижу, вижу вопрос в ваших глазах, как же так случилось, что господин Клячкин, владелец большой сетью отелей по всему миру, оказался в рубище бродяги, да ещё и на паперти? Но вот тут-то как раз нет ничего удивительного. У каждого, ну или почти у каждого есть своё хобби. Кто то собирает марки, кто то наклейки от бананов. Господин же Клячкин, любил наряжаться бродягой и просить милостыню. Для этого он снял себе маленькую квартирку, где переодевался, так сказать перегримировывался, из богатого в нищего. Да с таким энтузиазмом, что готов был умереть, чем отдать хоть рубль из заработанного им на паперти. За что собственно и поплатился своей жизнью. Историю эту мне рассказал мой старинный приятель следователь Мартынов, в то время проходивший практику, в городе «Н» где и получил своё первое дело, дело о смерти бродяги на городской свалке.

Картина

— Нет, что ни говорите, друзья, а человеческое сознание, предмет ещё далеко не изученный. И будет ли он, когда-либо изучен, большой вопрос. Так как психология, и психиатрия, связывают, различные психические отклонения с физической частью мозга, когда, как мне кажется… было бы разумнее, связывать их с духовной природой нашего существа. Только тогда, я думаю, мы смогли бы приоткрыть завесу, нашего разума.

— Ну, вы ещё скажите, что психологов, и психиатров, должны заменить шаманы, и прочие служители религиозного культа.

— Нет, этого я не скажу, но расскажу вам про один очень интересный случай. Было это давно, когда я, ещё, служил на поприще медицины, и стоял так сказать, на защите, психического здоровья человечества.

Простите меня за столь высокий слог, но именно так, тогда, я, молодой врач, наполненный энергией и верой в свои силы, воспринимал, свою роль в этой области.

Так вот, в те времена, привезли к нам в больницу, одного пациента. Человек этот, был лет тридцати, никогда не имевший психических расстройств, до этого случая. Не употреблявший никаких психотропных средств, но, у него была небольшая особенность, он, был художником. То есть личностью, изначально, скажем так, с нестандартной психикой.

Телосложения он был худощавого, лицо продолговатое, худое, с острыми скулами. Глаза, о глаза могут многое рассказать о своём обладателе, и так глаза у него были карие, тёплые, располагающие к себе, и внушающие, доверие к своей персоне.

В спокойном состоянии они были потухшими, и безучастными ко всему окружающему его миру. Казалось, рухни весь мир вокруг него, погибни люди, животные, вся планета, то это его нисколько бы не потревожило, даже если бы смерть угрожала ему самому. Но стоило пробудиться внутри него, какой то, только ему ведомой мысли, образу, как глаза его оживали, становились подвижными, осмысленными, и наполненными.

В такие минуты, движения его приобретали, нервозность. Он вставал с места, ходил в зад вперёд, потом вдруг внезапно замирал, и смотрел в пустоту, словно перед ним, было, что то конкретное, и осязаемое.

Вы конечно скажите, ничего удивительного. Обычное описание человека страдающего шизофренией. Так думал и я. Пока, по протекции, моего наставника, профессора, и врача, психиатра со стажем, детально не занялся этим случаем.

Поначалу наше общение, не складывалось, но по истечении некоторого времени, всё изменилось, одинаковый возраст, наше общее увлечение искусством, привели нас к темах интересовавшим нас обоих.

Мы сошлись, и вскоре, стали понимать друг друга. Многое рассказал он мне о себе, и о своей жизни.

Общаясь с ним, я бы не сказал, что он страдает психическим расстройством. Напротив, он был очень рассудительным собеседником, и наши беседы доставляли мне, огромное удовольствие. Его кругозор, поражал меня, это был хорошо образованный, и тонко чувствующий человек. От него я узнал много нового.

Он увлечённо говорил на любую тему. И только, пожалуй, одна тема, один случай, приводил его в крайнее возбуждение. Несколько раз он подходил, к тому, что бы рассказать мне, о нём, но охваченный странным беспокойством, прекращал разговор.

Много времени прошло, с тех пор, пока он смог рассказать мне о том случае.

И так, с вашего позволения, я расскажу вам эту историю, по порядку.

Есть разные типы, художников. Для одних из них, искусство, это владение особыми приёмами, при помощи которых, они отражают окружающую их жизнь. И, этим вполне довольны, особенно, если их плоды находят отклик в душах их современников, тогда их карьера считается состоявшейся.

Но есть и другой тип, художников, и этот тип не столь распространён как первый. Их не много, я бы сказал единицы. Как правило, этих художников не устраивает отражение жизни ради отражения. Им нужно что-то большее, вот только что, они сами порой не понимают.

В то время когда их более удачливые соратники по искусству, относящиеся к первому типу, пишут, лепят, высекают из мрамора, один шедевр за другим, они шатаются без дела, терзаются сомнениями, и не находят себе места, в этом заполненном талантами мире.

Если им предоставить колоритную фигуру, в качестве натурщика, такую, что как говориться, только пиши. То они отвернуться от неё, считая её пустой, и бессмысленной. А когда их спросят, чего им в ней не хватает, они, только отмахнуться, и снова потеряются в поиске, несуществующего идеала. Так было и с моим подопечным.

Далее я поведу рассказ от первого лица, так мне будет проще передать вам то, что привело его к нынешнему состоянию.

С детства, я жил в мире грёз. Образы, так тесно переплетались с моей жизнью, что порой я не отличал реальность от мира сновидений. Мне, мог присниться сон, где, я находился в старом, заброшенном доме, полным детских игрушек. Проснувшись, я шёл искать этот дом, и что удивительно, всегда, находил его, в точности, такой же, каким я видел его во сне, только без игрушек.

Подобные плавные переходы из снов в жизнь, а из жизни опять во сны, были для меня абсолютно естественны. И составляли мою внутреннюю жизнь.

Но мир грёз не ограничивался сновидениями, он выходил за рамки снов. Он простирался и на окружающую меня действительность, как бы наслаиваясь на неё. Так, что я и не осознавал, что нахожусь под влиянием его чар.

Я мог разговаривать с человеком, небольшой изгиб носа, которого, внезапно начинал расти, превращая его нос в длинный, загнутый крючок. И все линии его тела, а вслед за ними интонации и даже мысли, менялись вместе с ним. И вот уже передо мной стоял человек созданный, невидимыми силами, силами мира грёз, и он был для меня самой настоящей реальностью.

Сказать, что окружающий меня мир, принимал эти мои особенности, нельзя, он боролся с ними, противопоставляя им свою выпуклую, всегда готовую, но неподвижную действительность. Когда же, я, напротив, во всём видел движение. Но мне говорили: «Цветок состоит из стеблевой части (цветоножки и цветоложа) и листовой части (чашелистиков, лепестков и др.)» И так далее, но все эти фразы не давали мне ясного понимания, строения цветка, они распадались на отдельные образы, совершено не связанные друг с другом, и с самим растением.

Когда же я смотрел на растущий в природе цветок. То я видел движения сил, которые формировали его. Я видел не сам цветок, а ту силу, что давала ему упругость, и стремление, с которым он тянулся к солнцу, разрушая все не мыслимые преграды на своём пути.

Я всегда хотел писать, не натуру, а то, невидимое, что выстраивает каждую молекулу существа, каждую её мысль ещё скрытую от того момента, когда она с шумом преобразуется в речь.

Теперь вы понимаете, почему я не мог примкнуть к своим, товарищам по искусству, благословенным его величеством ремеслом.

Я не мог трудиться вместе с ними, потому, что всегда хотел писать, то, что написать, в принципе не возможно. И это не давало мне покоя.

Сколько времени, сколько сил, я потратил, прежде чем понял, чтобы уйти от ремесла, нужно работать с теми энергиями, которые пронизывают всё существующие на земле.

Я отдал всего себя, что бы хоть немного приблизиться к цели.

Я подолгу обходился, без сна и пищи. Наконец я покинул своих товарищей по искусству, и остался совсем один, как узник, заточённый в сырой темнице.

Иногда мне казалось, что я схожу с ума. Что весь мир отвернулся от меня, но я ошибался.

Мир, мой мир, только зарождался внутри меня. И когда он созрел, он вдруг осветил меня изнутри, внутренним солнцем.

Солнцем, лучи которого пробивались, сквозь меня, и устремлялись в пространство, освещая всё вокруг.

Тогда я снова взялся за кисти. Но все те приёмы, которым учили меня, не годились, они не вмещали в себя того, света, что теперь был во мне, и мне пришлось искать новые пути.

Следовать за теми силами, что пронизывали всё вокруг. Это трудно, но не невозможно.

Представьте себе каплю воды, которая только свисает с каменного свода, но вы, уже видите момент её отрыва, от холодного камня, и стремительное падение, задолго до того мгновения, когда она, только начнёт, своё падение.

И вот это, ещё не видимое, воочию, падение, я стремился писать.

Постепенно этюд, за этюдом, я учился схватывать скрытую суть вещей, и отражать её движение на холсте. Пока моя кисть, не стала следовать за нею. В такие минуты, я был счастлив как никогда.

Простите меня за столь сумбурное объяснение, но поверьте мне, очень сложно описывать вещи, о которых я говорю. Поскольку окружающий нас мир, всего лишь их отражение, и потому говорить о них можно только образно. По этому, не ищите логики в моих словах, поскольку тогда всё сказанное мною, будет больше похоже на бред, а я не хотел бы показаться вам сумасшедшим.

Я верю вам. Верю, что вы не видите во мне только помешенного, и хотите действительно понять меня. И потому, воспринимайте мою речь образно, прошу вас. Ведь только благодаря образу, можно выразить, то, что не имеет, логики в окружающем нас пространстве, но, тем не менее, является его двигателем, вдохновителем, его жизненной силой, пронизывающей всё вокруг.

Когда я ощутил, как эта сила пронизывает меня, я увидел сон. Впрочем, это было больше похоже не на сон, а… какое-то путешествие. На не известную, но в тоже время, близкую мне планету.

Я увидел мир, который не видел никогда, но у меня было ощущение, что я знаком с ним очень, и очень давно.

Яркий, и объёмный, наполненный жизнью, и, удивительной цветовой гаммой, он был снаружи, но в тоже время внутри меня. Я был его частью, а он моей, мы с ним, ощущали происходящее одновременно.

Если бы скажем, кто то сорвал цветок, то я бы почувствовал, тоже, что и сам стебель, оторванный от земли.

Надеюсь, вы понимаете, о чём я? Я стал одним из его многочисленных органов, переплетённых между собой в единый стебель. Я не стану описывать всех существ населявших этот мир, моя цель в другом. И я постараюсь донести её до вас.

И так, я находился в мире, а мир был во мне. Я смотрел в него, пока не услышал, звук, такой, знаете, как будто, перекатываются маленькие морские камешки, гонимые волной. Звук нарастал, и скоро, я ясно различил, в этих звуках, журчание воды. Как только я осознал, что слышу воду, я увидел прямо перед собой родник, бьющий из-под земли. Журчание становилось объёмным, оно расширялось, заполняя собой всё моё сознание, пока я не стал различать в нём, речь. Это был неизвестный мне язык, и в то же время настолько близкий, что я понимал каждое слово, льющееся из него. — Что это? — Этот вопрос возник в моей голове, и одновременно в пространстве вокруг меня. Он звучал, обретая форму, становясь самостоятельным существом. Пока я не услышал ясный ответ на него. — Это твой родной язык. — Голос был таким же объёмным, и звучал также, тихо и ясно, как нечто, что само собой разумеется. Звуки этой удивительной речи, заполняли собой всё пространство.

Я огляделся, и увидел, множество людей вокруг себя. Они разговаривали на разных языках, но, я, пронизанный этим чудесным языком, понимал каждого из окружавших меня людей. Этот язык, растворял в себе все остальные языки, он был их отправной точкой, их прообразом, про-языком. И всё в этом мире, было, прообразами, всего, что существует здесь на земле. Понимаете меня? Каждой клеткой своего существа я ощущал этот мир в себе. Я был его неотъемлемой частью. Счастье, безграничное счастье заполняло меня. До тех пор, пока я не проснулся, или вернее будет сказать, не очнулся от сна.

Вообразите, себе моё самочувствие. Когда я пробудился, от сна. Это было похоже на то, как если бы вы парили в невесомости, а потом, внезапно, ощутили на себе всю тяжесть вашего тела, и рухнули на землю. Я кричал и бился, так как бьются о крышку гроба, заживо погребённые.

И только когда я выбился из сил, я стал приходить в себя. Первое, что я решил, это написать, всё, что видел. Я понимал, что задумал сделать невозможное, но остановиться я уже не мог. В основе картины должно было быть движение. Это сделать было не трудно, я ощущал его в себе. К тому же я приучил свою руку следовать за ним. Основная сложность возникла, в красках. Цвета, которые я видел в своём видении, были глубже, насыщеннее, и ярче земных красок.

Чего только я не перепробовал, что только не мешал в краски, всё было тщетно. Наконец, я осознал, что мне никогда не найти нужные оттенки, в реальности. И тогда я заболел. Я впал в глубокую депрессию, выхода из которой я не видел тогда. По крайней мере, так я думал, пока, однажды ночью, я не почувствовал непреодолимую тягу, писать.

Я встал, зажёг свет, взял кисть, и подошёл к холсту. Картина того самого мира, что я видел во сне, яркими образами предстала передомной. Я был готов, не хватало только одного, нужных красок. Я взял чистую палитру, и стал вводить по ней кистью. И что же вы думаете, под кистью, стали проявляться краски, они появлялись вслед за моей мыслью, стоило мне подумать о каком либо цвете, как он появлялся на палитре.

Я понимаю, вы мне не верите. Я бы сам себе не поверил, если бы не был тому свидетелем. Я думаю здесь дело, в силе энергии, понимаете меня? То есть красок физически возможно и не было, но, то огромное количество энергии, что проходило через меня тогда, преобразовывалось в краску, и я, яркими мазками клал её на холст.

Всё что я видел тогда во сне, и родник, и пение птиц и шум листвы, всё, это всё я написал на холсте.

Как только я закончил работу, я почувствовал такую усталость, что упал на кровать и проспал сутки. Вообразите моё удивление, когда я проснулся, и не обнаружил на холсте ничего. Холст был не тронутым. Я даже подумал, что мне всё это приснилось, но стоя рядом с холстом, я вдруг услышал пение птиц, и увидел, как родник пробивается сквозь землю. Образы мира, который я видел во сне, стали проявляться на картине. Так как будто я снова был в своём сне, и снова видел их перед собой. Это наваждение происходило, всякий раз как я подходил к своей картине, и снимал с неё, ткань.

Но вскоре, я понял, что эта картина затягивает меня, настолько, что я ни хочу возвращаться в реальность. Мир, находящийся за пределами этой картины, стал для меня пустым, и бессмысленным. Я не хотел, и уже не мог осознавать себя в нём. Знаете, я думаю, так должны себя чувствовать наркоманы, которые избавились от физической тяги к наркотикам. Но продолжают чувствовать тягу, эмоциональную.

Так, произошло, и, со мной, мир без допинга, стал для них серым, и бессмысленным. И я, решил бежать от своей картины.

Но картина, не отпускала меня, и вскоре, после неудачного побега, я попал к вам.

Вот и вся история. Он замолчал, глаза погасли, и он ушёл, куда-то очень и очень далеко.

Через неделю он умер, но перед смертью он завещал свою картину мне.

— Вам?

— Да.

— Вы хотите сказать, что эта картина находиться у вас?

— Да.

— В таком случае, вы позволите взглянуть?

— Хорошо. Но я предупреждаю, эта картина, может перевернуть все ваши представления. Вытряхнуть из вас всё, чем наполняли ваше сознание, с самого детства. Я сам, несмотря на её прекрасное содержание, стараюсь не смотреть на неё.

— Но, почему?

— Видите ли, к познанию более высокого, нужно быть готовым внутренне, в противном случае, это может привести к плачевному результату.

Что касается автора картины, он был готов, и потому смог уйти так далеко, вот только вернуться назад он уже не смог.

Для меня же эта картина как предчувствие, в которое лучше пока не заглядывать.

Чем картина станет для вас, неизвестно. Потому, если вы готовы?

— Конечно — Закивали мои гости.

Я внёс картину, поставил её посреди комнаты, и сдёрнул с неё ткань.

— Простите, но это же, просто, пустой холст…

— Присмотритесь к ней внимательнее.

В комнате наступила тишина, И из этой тишины стали рождаться звуки, напоминавшие журчание воды, пение птиц, и шелест необычных растений. Звуки и образы рождались один за другим, наполняя комнату, и пронизывая, всех кто в ней находился.

Вскоре удивление моих гостей сменилось страхом.

Необычные явления, пусть даже и прекрасные вызвали в них животный ужас.

Инстинкт самосохранения, сработал, как захлопнувшаяся крышка в приспособлении для ловли зверьков. И они тут же поспешили покинуть меня.

Я накрыл картину и спрятал на чердаке, что бы больше, никогда не показывать её никому.

Искусство стендапера

«Полдень. Управляющий "Зверинца братьев Пихнау", отставной портупей-юнкер Егор Сюсин, здоровеннейший парень с обрюзглым, испитым лицом, в грязной сорочке и в засаленном фраке, уже пьян. Перед публикой вертится он, как чёрт перед заутреней: бегает, изгибается, хихикает, играет глазами и словно кокетничает своими угловатыми манерами и расстёгнутыми пуговками. Когда его большая стриженая голова бывает, наполнена винными парами, публика любит его. В это время он "объясняет" зверей не просто, а по новому, ему одному только принадлежащему, способу.

— Как объяснять? — спрашивает он публику, подмигивая глазом. — Просто или с психологией и тенденцией?

— С психологией и тенденцией!»

А. П. Чехов «Циник»

Кавер-группа отыграла последнюю композицию, прожектора перешли на центр сцены, прозвучал рингтон, и в свете софитов появился он, простой парень в джинсах, футболке, и лучезарной улыбкой.

— Добрый вечер, добрый. — Говорит он, снимая аплодисменты. — Спасибо… спасибо вам всем… я так рад вас всех видеть…правда… я шёл сюда и ужасно волновался… но как только увидел ваши, лица, страх прошёл…да… к чему собственно, я, это, всё… — Смех в зале… — Ах да… я шёл сюда и думал… что я вам скажу… и знаете… по дороге сюда… встретил женщину… нет… не в этом смысле… — смех в зале — я в другом смысле…впрочем… женщиной её можно назвать с большой натяжкой… — делает паузу, смотрит в зал, в зале тишина, продолжает — с такой… знаете… натяжкой…что если… например… в Москве начать растягивать… то до Владивостока можно дотянуть… легко… — смех в зале — и ещё до Аляски запас останется… — смех в зале. Так вот… я не понимаю… откуда они берутся такие… это же просто ископаемое… — смех в зале — притом это ещё Палеозойская Эра… — смех в зале — нет… ну реально ей лет столько, сколько автомобилю москвич… — смех в зале — нет… не этому… последнего выпуска… а ещё тому… горбатому… — смех в зале — не понятно как она вообще дотянула до наших дней… — смех в зале — так вот… это ископаемое… — смех в зале — этот москвич горбатый… — смех в зале — представили себе… стоит у входа в косухе… — смешок в зале — мини-юбке… — смешок в зале — готовы… да… и в чёрных… сетчатых чулках — смех в зале — нет… я не понимаю… она… что думает… что у неё под сетчатыми чулками варикоза не видно… — смех в зале — это я ещё не всё описал… это я так, снизу начал… что бы вас подготовить… — смешок в зале — что бы ни пугать вас… так сразу… — смешок в зале — нет… я серьёзно… я… когда её увидел… со мной чуть истерика не случилась… — смешок в зале — хорошо, что я Микки-Мауса вспомнил — смешок в зале — я всегда в таких ситуациях Микки-Мауса вспоминаю… мне это мой психоаналитик посоветовал… сказал… ты… когда очередного фрика встречаешь… представляй Микки-Мауса… как он стоит и рукой машет… и всё будет нормально — Смех в зале — я так и сделал… когда увидел её лицо… смех в зале — нет… я серьёзно… знаете… на окнах… такие большие козырьки делают от солнца… так вот… представьте их… только длиннее в сотню раз… представили…вот такие у неё ресницы… — смех в зале — ими можно улицы подметать… — смех в зале — нет… правда… наш город был бы самым чистым на планете… — смех в зале, аплодисменты — не надо было бы тратить столько денег на содержание коммунальщиков… — смешок в зале — и их родственников… — смешок в зале — до седьмого поколения… — смех в зале, аплодисменты — нет… это ещё, не всё… когда я посмотрел на её лицо… у меня холодный пот на спине выступил… — смешок в зале — у вас были, когда ни-будь кошмары… у меня до этой встречи… тоже не было… — смех в зале — я серьёзно… представьте себе лицо… натянутое на уши… так, что рот растягивается как у Гуитплена… человека, который смеётся… — смешок в зале — притом, даже когда спит… — смех в зале — это ж надо… думаю… пластический хирург постарался… — смешок в зале — это ж… какие деньги нужно было отвалить… за такую пластику… — смешок в зале — нет… я серьёзно… я на этот костюм — показывает на свой костюм — год работал… а что бы такую пластику лица сделать… это нужно две, три жизни отпахать… — смешок в зале — нет… серьёзно… на ломовую лошадь она не похожа… — смешок в зале — и тут я посмотрел на её губы… рыбу видели… которую веслом по губам ударили… — смех в зале — представили… как их разнесло… на пол лица… и я всё понял… такие губы…натруженные…можно только…через одно место накачать — смех в зале — я уверен… она ими на пластику и насосала… — смех в зале, аплодисменты — это вы ещё её грудь не видели… представьте себе две дыньки… такие… круглые…колхозницы называются… — смех в зале — только высушенные, которые год в закромах родины пролежали… — смех в зале — забытые на полях… — смешок в зале — Нет… ну… я серьёзно… не понимаю… зачем ей это всё… и что она здесь вообще делает…принца, ждёт… — смех в зале — ей нужно уже правнуков, на детскую площадку водить… а она всё ещё принца ждёт… — смешок в зале — а принц уже с десяток коней загнал… и стоит… где ни-будь на перепутье… и не может вспомнить, кто он и куда скакал всю свою жизнь… — смех в зале.

Нет…ну… меня… всегда поражала эта страна…только тут, и больше нигде… можно встретить таких индивидуумов…я, раз зашёл в одно кафе… а там бабулька… божий одуванчик…хлеб, съела… и крошки… так со стола на ладошку смахнула… и в рот… — смешок в зале — я подошёл… говорю… давайте я вам бабушка хлеба куплю… зачем крошки со стола есть… тут же мусор… — знаете, что она мне ответила… — я блокадница — смех в зале — ёханный бабай…я не понимаю… что… если блокадница, нужно стол облизывать… — смех в зале, аплодисменты — это ещё, что… я тут на девятое мая телевизор включил… — смешок в зале — нет… я девятого не то, что телевизор… на улицу стараюсь не выходить… — смех в зале — что б меня какой ни будь ветеран… за полицая не принял… потому, что я на бэхе езжу… — смех в зале, аплодисменты — так вот… включил я телевизор… а там стоит дед… возле гранитного камня с костром… — Смех в зале — нет… ну реально кусок гранита… и костёр… — в центре города… — смех в зале — вот здесь — говорит дед… а сам от шеи до колен железками обвешен… — смешок в зале — так вот… стоит он… качаясь, под тяжестью всех этих значков… машет в остервенении клюкой…и рассказывает, как он Берлин брал… — смех в зале — нет… я не понимаю, зачем это… он лучше б рассказал, как он в сорок первом от границы до самой Москвы в одних портянках топал… — смех в зале, аплодисменты — нет… я ничего против него не имею… я только не понимаю зачем нужно было обвешивать его железом… от которого у него ноги подкашиваются… и тащить на главную площадь страны… кому это нужно… вам нужно… мне тоже нет… я бл… из за этого орденоносца… девятого мая… должен свою бэху в Южном Бутово бросать, что бы до центра добраться… — аплодисменты в зале

Нет… это страна патриотических идиотов… — смешок в зале — честное слово…они готовы от всего отказаться… от хамона… нормального сыра…пива в конце концов… — смешок в зале — и сидеть в дерьме на газовой трубе… как на… — показывает фак — и кричать… мы русские… — аплодисменты в зале — будем жрать плавленый сырок дружба, но не сдадимся… — смех в зале — а мне вообще интересно… кто такие русские… и что это за национальность… она вообще существует… — смешок в зале — так если на минуту… в историю заглянуть… то Россия жила под татарами триста лет… так что мы тут все с вами монголо-татары, наполовину… — смех в зале — как минимум… нет… вы мне скажите… в зале хоть один русский есть… — осматривает зал — что… есть…кто… ты… — показывает ему фак — в общем… друзья мои… с этим надо, что-то делать…а то потеряем страну… оторвёмся от всего цивилизованного мира и одичаем тут совсем… по деревьям скакать начнём… — смех в зале — я лично без хамона и без своей бэхе жить не могу. — Всё… спасибо… люблю вас. — зал сотрясается от оваций.

«Публика выходит из зверинца злая. Её тошнит, как от проглоченной мухи. Но проходит день-другой, и успокоенных завсегдатаев зверинца начинает потягивать к Сюсину, как к водке или табаку. Им опять хочется его задирательного, дерущего холодом вдоль спины цинизма.»

«Циник» А. П. Чехов.

Воспоминание

Мне было шесть лет, когда ко мне впервые пришло осознание, смысла светлой пасхи. Это случилось в пасхальное утро, утро светлого воскресения. Я крутил педали своего велосипеда, по пешеходной дорожке, мимо синих заборов, и ворот, соседских домов.

Ветер хлестал мне в лицо, широкие шины шуршали, поднимая за собой пыль, я летел, наполненный своим детским счастьем, как моя пузырящаяся на ветру рубаха.

Вдруг на пути моём, стали широко раскрытые, синие ворота. Я нажал на тормоз, и, пройдя юзом, стал, у, увитого виноградной лозой, двора.

Странная тишина, этого двора привлекла моё внимание. Словно весь воздух выкачали из него, и все звуки, и предметы, плавали в нём, как брошенная кем-то взвесь, не выходящая за пределы, этого пространства.

В центре этого пространства стоял стол, на нём, гроб. Самый, настоящий, гроб, обитый чёрной материей, и убранный внутри красным бархатом, он был похож на весенний, распустившийся мак. В гробу лежал покойник, украшенный цветами, он лежал тихо, сложив кисти рук, на своей груди, так, как птица складывает свои крылья после долгого полёта.

Мне было страшно, я боялся одного только слова покойник, а тут передо мною, не слово, а самый настоящий покойник.

Но ощущение, какой то скрытой тайны, во всём этом, влекло меня, несмотря на страх.

— Иди сюда, деточка, — услышал я, чей то голос над собой. Я оглянулся, за моей спиной стояла старушка, в чёрном платье, покрытым тонкими, кружевами, точь в точь как на чёрной материи по краям гроба. Она подтолкнула меня к гробу и сказала — подойди, деточка, попрощайся. Дедушка любил детей. — Она подвела меня к гробу, и я уставился, на жёлтое, восковое лицо, покойника.

Два чувства боролись во мне, страх, и любопытство. Они сходились в схватке друг с другом, увеличиваясь в своих размерах, пока не заполнили меня всего, и не выплеснулись наружу, крупными, горячими слезами, побежавшими по моим щекам.

— Ну, будет тебе — услышал я над собой низкий, слегка рокочущий голос, похожий на урчание голубя. — Пойдём за двор — сказал он, и, я, почувствовал, большую, крепкую руку на своём плече.

Мы вышли, он посадил меня на скамейку, и сел рядом.

— Что, испугался? — Спросил он меня. — Не бойся. Этого не нужно бояться.

— Как же, — сказал я — он ведь мёртвый?!

— Нет, — сказал он и поправил, большой серебряный крест на груди.

— Как же его тогда хоронить будут?

— А его не будут хоронить.

— Как, не будут? — Я уставился на него…

— Смотри, — он оторвал от забора, сухой гусеничный кокон. — Знаешь, что это?

— Мёртвая гусеница.

— Нет. Это колыбель, для бабочки. Гусеница прячется в неё, так же, как душа человека в тело. До тех пор, пока не прийдёт её время. И когда время приходит, из кокона появляется прекрасная бабочка, так и с человеческой душой. Однажды, она покинет свой кокон, что бы воскреснуть для жизни вечной, понимаешь? Кокон, достаётся земле, а душа небу, где же тут смерть? Её нет! Есть только жизнь, вечная, а значит, нужно не скорбеть, а радоваться, великому воскресению. Понимаешь? — он улыбнулся, и тонкие, светлые лучики, выглянули из-под его бороды.

Я снова сел на свой велосипед, нажал на педали, и помчался, сквозь, цветущую весну, сквозь переливы церковных колоколов, навстречу своему светлому воскресению.

По стопам Алисы

Жизнь без края

История, рассказанная мне моим соседом по палате, шестой психиатрической больницы.

Серый, невероятно большой заяц, выскочил на тропинку и, увидев меня, рванул в чащу. Я знаю, что догнать зайца это утопия, но азарт захлестнул меня и я бросился за ним. Я летел за ним, ломая сучья пока заяц, не сделав несколько прыжков из стороны в сторону, исчез. Он исчез также внезапно, как и появился. А я оказался посреди леса, совершенно не зная, куда мне идти. А между тем, вечер надвигался на меня серыми сумерками и сыростью леса. После долгих скитаний я вышел на небольшой зелёный луг, покрытый белой дымкой тумана. Туман стелился по траве, окутывая мои ноги. К запаху цветов примешивался, приторный, конфетный запах. Я прислушался к нему и понял, что это пахнет туман. Удивительно, ведь туман не может так пахнуть. Туман вообще ни чем не пахнет. Скоро я понял, что это за туман. В центре луга, окутанный былым туманом сидел человек одетый в чёрный фрак. Он был маленький, округлый с пухлыми щеками и слегка приплюснутой головой. Маленькие, узкие глаза смотрели прямо перед собой. Он был сосредоточен на стеклянном кальяне. Который был наполнен цветной жидкостью. Он втягивал пар из трубки, и в кальяне начинала булькать жидкость. Щеки его при этом надувались, глаза прикрывались, и пар клубами расползался по всему лугу.

— Простите — Начал я, так как обратиться больше, было не к кому. Он, поднял на меня глаза — Видите ли, я заблудился.

— Заблудился — Последнее окончание он растянул так, буд. то это был не слог, а жевательная резинка, из которой можно раздуть огромный шар.

— Да.

— Что ж это хорошо.

— Что ж хорошего?

— Если бы вы не заблудились, то это не имело бы никакого смысла.

— Простите, что не имело бы смысла?

— Всё — Разговор принимал странные очертания, но выбора у меня не было. Время шло, а ночевать в сыром лесу мне не хотелось.

— Видите ли… — Я не знал с чего начать. Толи усталость сказывалась на моем рассудке, толи этот дым влиял, на моё восприятие. — Видите ли, я бежал за зайцем…

— Весьма странное занятие — Прервал он меня — И не благодарное.

— Почему?

— Потому что догнать зайца, у вас не было ни каких шансов. Об это знают даже дети. А вы, судя по вашей речи вполне взрослый человек.

— А чем отличается речь взрослого от речи ребёнка? — Съязвил я.

— Ребёнок знает, чего хочет и спрашивает прямо, а взрослый пользуется витиеватыми фразами, потому, что сам до конца не знает, что ему нужно.

— А вы сами-то знаете, что вам нужно?

— Мне? Ничего. А вам?

— Так послушайте, мне ничего не нужно, я просто хочу выбраться, из этого чёртова леса.

— Так, что же вам мешает? — Это уже было слишком, и я произнёс по слогам.

— Я за-блу-дил-ся. Я довольно ясно изъясняюсь?

— Ну, вот мы вернулись к началу нашей беседы. Только теперь вы, почему то нервничаете.

— Я нервничаю? Это вы ещё не знаете, как я нервничаю. Потому, что когда я нервничаю… — Он опять перебил меня.

— Так вы заблудились?

— Поразительная догадливость. Именно я заблудился.

— Значит вы на верном пути.

— Как я могу быть на верном пути, если я заблудился.

— Ну, это просто, если бы вы не носились как ненормальный по лесу за зайцами, то были бы давно дома, и спали в тёплой кровати. Вот тогда вы бы действительно заблудились. А, сейчас вы на верном пути.

— Что же верного в том, что человек вместо того, что бы сидеть дома, шляется, без дороги по тёмному лесу?

— А вы слышали историю про одного мудреца?

— Нет.

— Тогда садитесь, я вам её сейчас расскажу.

И так, жил был один мудрец. Он был настолько мудр, что никогда не совершал необдуманных поступков. Всё в его жизни, было строго выверено. Он отгородился от внешних, пагубных влияний толстыми стенами своей строгой и аскетичной мысли. Никто и не что не могло проникнуть в эту крепость без его на то разрешения. Единственно, что его волновало это страх бессмысленной жизни, что увлекал людей, заставляя их совершать безумные поступки. Глупцы думал он глядя на них. Они не понимают, как бездарно расходуют своё время. И он ещё сильнее огораживался от мира. Так он прожил всю жизнь. И вот когда седина обелила его бороду. А ночь неумолимо приближалась к нему со своим тёмным покровом, он вдруг почувствовал, что стерильность его жизни породила в нем бесплодие. Бесплодие разъедало его изнутри. Он был как земля, не имеющая в себе семени. Она была неспособна дать жизнь новому. Тому, что ещё никогда не росло на земле. Как смоковница не могла принести плодов. Так и его душа не могла родить. Всю жизнь, его стремления сводились к правильным поступкам, и, в конце концов, превратили его в одно бессмысленное правило — Ах, если бы я мог всё вернуть — Говорил он потом — Я бы дышал запахом цветов. Бежал по траве, сбивая росу босыми ногами, не думая о последствиях. Я был бы самым счастливым человеком. Я бы все отдал, что бы совершить хоть одну глупость в своей жизни. Что бы почувствовать в минуту раскаянья, путь к истине. Ведь только так душа находит свою дорогу. Но, увы, я разучился жить. Я не умею совершать безумства. Совершая одни правильные поступки — я считал себя мудрецом. И только теперь, глядя как заходит солнце, я понимаю, что был величайшим из глупцов.

— Все это очень интересно, но как это поможет мне найти дорогу?

— Дорогу вы можете найти только внутри себя.

— Да, это безумно интересно, правда. Вся эта ваша метафизика, но уже темнеет и мне бы хотелось понять в какую сторону мне идти.

— В вашем случае это не имеет значения.

— То есть как?

— Не важно, в какую сторону вы пойдёте. Ведь жизнь не имеет края. В конце, концов, вы все равно вернётесь туда, откуда начали свой путь. В этом случае, не важно, куда вы идёте, а важно то, как вы пройдёте выбранный вами путь.

Он снова уткнулся в свою трубку, вода, в сосуде забурлила, и клубы пара поползли по зелёному лугу. А я побрёл, наугад доверясь своей интуиции.

Вскоре я увидел мерцающий тусклый свет в темноте. Я пошёл к нему. Это был двор небольшого дома. Под спелой виноградной лозой стоял накрытый стол. За ним сидели двое. Один маленький с круглыми бегающими глазками и дугой длинный, придурковатый, но добродушный. Маленький, подтрунивал над длинным. Но тот был слишком глуп, чтоб понимать, что над ним смеются. Я подошёл к ним и спросил.

— Простите…

— И не подумаем — Ответил маленький. И они засмеялись.

— Я хотел сказать…

— Молодец, что сказал — Они снова засмеялись.

— Я вас понимаю, это выглядит глупо…

— Ещё как глупо. Прежде чем сказать, надо спросить хотят ли тебя здесь слушать.

— Видите ли…

— Нет, не видим — Они снова засмеялись — Я понял, они все тут смеются над витиеватыми фразами, которыми пользуются в своей речи взрослые. Тогда я сказал на прямую.

— Я заблудился.

— Как? — Спросил длинный — И ты тоже?

— А кто ещё?

— Мы все тут заблудились.

— И вы тоже?

— Мы в первую очередь — Сказал маленький и выпил то, что было налито в его стакане.

— А как же быть?

— Вот — Сказал длинный. Он выдавил сок, с висящей виноградной грозди, в большую кружку и протянул мне — Пей — Я выпил — Ну как? Лучше?

— Да.

— Тебе ещё кажется, что ты заблудился?

— Нет, мне кажется, что я уже пришёл куда нужно.

— Что и требовалось доказать. Истина тут.

— Где?

— На дне. — И малый, пустой кружкой, постучал длинному по лбу.

— Вот только — Сказал длинный, почёсывая ушибленный лоб — Истину нужно всё время доказывать.

— Да, потому у нас на все остальное не хватает времени.

— А разве истина нуждается в доказательствах?

— О-о-о — Протянул маленький. А длинный выдавил мне ещё одну гроздь.

— Вот, выпей, это лучшее средство от ненужных вопросов — Я выпил, свет стал ярче, а мои новые друзья уже не казались мне такими странными.

Малый шутил, а длинный все время улыбался. Мне было хорошо с ними и никуда не надо было идти. Время летело незаметно за доброй кружкой виноградного нектара. А истина всякий раз находилась на дне. Пока длинный, не выжал последнюю гроздь.

— О-о-о… — Выдохнул малый — Теперь до следующего урожая нас ждёт великая сушь.

— Да, сейчас начнётся — Сказал длинный.

— Что начнётся? Спросил я — Но едва я договорил фразу, как в голове моей, что то лопнуло, зазвенело и осыпалось сверкающими осколками. Потом громкий паровозный гудок ударил по моим барабанным перепонкам изнутри и большой грохочущий поезд начал своё движение, стуча по моим мозгам как по стыкам железных рельс.

— У-у-у… тронулся. Сказал длинный, глядя на меня.

— Да — Констатировал малый, рассматривая меня через лупу — Типичная белка сказал он, поправляя на себе белый халат.

В это мгновенье я увидел, как огромная зелёная белка, заглядывает мне прямо в зрачок, проникая в мой измученный нектаром мозг. Она держит мой череп в своих цепких лапах и пытается расколоть его как грецкий орех. Череп сопротивляется, но острые зубы раскалывают его пополам. И все что там было. Включая сны, фантазии, недосказанные истории, искажённые мысли все это огромным потоком вырвалось наружу. Унося и топя все, что попадалось на пути. Когда поток моего сознания иссяк. И уходящая пена, бессознательного, растворилась в песке. Я обнаружил себя под старым, раскидистым деревом. Вернее обнаружил себя не только я, но и некое существо, только отдалённо напоминающее человека. Это было, что-то между человеком и животным, с примесью чего-то более высокого, чем оба ниже названные существа. Оно лежало на ветке прямо надо мной и смотрело на меня своими цепкими глазами. Иногда оно напоминало мне кота. Голова моя гудела, как металлический полый предмет, по которому ударили палкой. Взгляд существа буравил меня, как буравит дно нефтяная платформа, где ни-будь в персидском заливе.

— Простите — Начал я…

— Да, я знаю, ты заблудился. — Ответило существо.

— А откуда вы знаете, что я заблудился?

— Потому, что я нахожусь в твоей голове.

— А как же ветка, на которой я вас вижу?

— Ветка, и я, и всё, что ты видишь вокруг, существует только в твоей голове.

— А с кем же я разговариваю?

— С собой, с кем же ещё.

— Как же это удивительно я говорю с собой и сам же себе отвечаю?

— Да именно так.

— Хорошо если это так, тогда скажи… — Я хотел, спросить что-то, что вывело бы его на чистую воду, но в голову не приходила ни одна мысль.

— А ты не задумывайся. Спроси первое, что придёт в голову.

— Хорошо, кто придумал порох?

— А ты сам то знаешь?

— Я тебя спрашиваю, а не себя.

— Если не знаешь ты. Откуда же могу знать я? — Ведь я это ты, только в твоей голове.

— Логично. Тогда давай спросим, что-нибудь, что должны знать мы оба.

— Давай — Я решил найти, что-нибудь в своём далёком детстве, что-нибудь, что припрёт к стене этого самозванца. Но он прервал мои мысли — Если ты хочешь спросить про пожарную машину, что подарили тебе в твоё пятилетие, то я знаю о ней. А также и о том, что ты её расколотил в этот же вечер. Потому, что тебя отправляли спать. Ты вообще был очень вредным и капризным ребёнком.

— Ну, знаешь, если мы перешли на личности, то не забывай, что ты тоже имеешь ко мне отношение.

— Да с этим трудно примириться, но и невозможно отказаться. В этом и парадокс.

— Парадокс в том, что я вместо того, что бы сидеть дома. Погнался за этим чёртовым зайцем, потом болтал с обкуренным наркоманом, пил всякую дрянь с двумя идиотами, а теперь я стою, и разговариваю сам с собой. О чем это говорит?

— О том, что ты тронулся. Или можно сказать, слетел с катушек, или…

— Хватит. Если ты сейчас не заткнёшься…

— Боюсь, теперь тебе придётся с этим жить.

— Хорошо, только помолчи немного, пока я подумаю, куда мне идти дальше.

— В твоём случае, уже не имеет никакого значения, куда идти.

— Тогда я пойду туда.

— Пошли.

— Я просил помолчать.

— Мы пришли… Вернее, я пришёл к небольшому озеру. Я сел на берегу, свесив ноги. В эту минуту вода в озере забурлила, и огромная рыба вынырнула из воды. Она открыла пасть и поглотила меня. Я оказался во тьме. Здесь было сыро и дурно пахло. Вскоре глаза мои привыкли к темноте. К тому же кожа рыбы просвечивала. И лунный свет сочился сквозь её, мягкие ткани и кровеносные сосуды. Огибая позвоночник и рёбра большой рыбы.

Я осмотрелся и увидел старую книгу. Она лежала прямо у меня под ногами. Я взял её и прочёл первое, что попало мне на глаза. «Съешь меня» Что ж подумал я. Я ведь все равно уже сошёл с ума. А теперь ещё и нахожусь в чреве рыбы, почему бы мне и не съесть эту книгу. И страницу за страницей я проглотил всю книгу. Только я доел последнюю страницу, как загорелись надо мной звезды. И прибрежный ветер зашелестел мне на ухо — Смотри и слушай всё, что здесь услышишь — И услышал я, как один сказал другому.

— Сегодня, какой день?

— А тебе не всё равно.

— Нет, если спрашиваю. Так какой?

— Хороший.

— А вчера?

— И вчера был хороший.

— А…

— Плохой.

— Что плохой?

— Позавчера, говорю, был плохой.

— Так, я, это и не спрашивал, какой был позавчера.

— А.

— Что а?

— Ну, ты спросил, а

— А?! Так это я про завтрашний день.

— А.

Слишком много, А, подумал я и посмотрел наверх. Прямо надомной стояли двое. Они были огромных размеров. Они распороли брюхо моей рыбы и вынимали внутренности из неё.

— Смотри — Один из них заметил меня — Смотри какая рыбка.

— Простите, я не рыбка, я заблудился.

— Смотри она живая.

— Не трогай её. Вдруг она кусается.

— Да, нет. Махонькая моя — Он протянул ко мне свой толстенный палец.

— Не хватай руками всякую дрянь. На вот — Он дал ему палку. Мне протянули палку, я ухватился за неё и был изъят из чрева рыбы.

— Простите — Сказал я — Вы не могли бы опустить меня на землю. Я боюсь высоты.

— Смотри, он говорит что-то. Он как пророк, что появился из чрева кита. Давай возьмём его с собой. Мы построим храм, посадим его в центре и будем молиться на него. Ведь если бы не он мы бы никогда не поймали такую большую рыбу.

Меня принесли в деревню великанов. Именно я не оговорился, жители этой деревни были великанами. Они были большими и добродушными. Они посадили меня в глазницу черепа великого бога. Который торчал на высоком шесте посреди деревни.

— Смотрите — Сказал тот, который нёс меня — Мы нашли его в чреве большой рыбы. Он разговаривает. Слушайте. — Тишина окружила меня. На меня, в ожидании уставились десятки огромных глаз. Когда напряжение стало спадать. Тот, кто меня нёс, обратился ко мне — Ну давай же говори — И ткнул меня палкой.

— Черт, больно же — Сказал я.

— Ой, какой очаровательный уродец — Сказала женщина с тройной грудью — Дайте его мне, я вдова, а святому нужен уход.

— Что ты с ним будешь делать?

— Я найду ему применение.

— Ей мало мужчин нашей деревни — Сказала женщина с пятью детьми на руках.

— Давайте лучше избавимся от него.

— Да, съедим его.

— Нельзя, он святой.

— Он такой же святой, как твоя жена.

— А, что ты имеешь против моей жены?

— Ничего. Кроме того, что по твоим детям, можно составить родословные, каждого мужчины нашей деревни.

— Я убью тебя — Он бросился на обидчика.

— Вот видите, он принёс раздор в наши умы. Давайте сбросим его со скалы.

— Тише. Пусть это решит верховный жрец.

— Да, пусть решит верховный жрец.

Верховный жрец уже давно стоял в стороне и наблюдал за всем, что происходит. Он медленно подошёл ко мне. И стал смотреть на меня своими острыми глазами. Потом повернулся к людям и сказал — Пусть святой сидит в глазнице бога. Ты — Он обратился к вдове — Будешь кормить его и смотреть за ним. Всё.

— Все слышали?

— Да будет так, как сказал верховный жрец.

— Мудрейшее решение.

— А можно мне иногда забирать его к себе в дом — Спросила вдова.

— Святой не должен покидать глазницу бога. Тот, кто нарушит мой указ, будет сброшен со скалы — Сказал жрец.

Так, совершенно неожиданно для себя я стал святым. И жизнь моя потянулась бесконечной вереницей просьб, и молитв со стороны жителей деревни.

Просили о разном, об урожае, и здоровье, о богатстве и благополучии, обо всём том, о чём просим и мы своих святых. Я лишь кивал или отрешённо смотрел мимо просящего. Люди верили в меня и благодарили когда, что, то у них складывалось в жизни. И только вдова ничего не просила у меня. Она приходила, кормила меня и седела рядом со мной, когда люди молились. Однажды я спросил её. — Почему ты не чего не просишь? — Она посмотрела на меня, улыбнулась и сказала. — А у меня уже всё есть. Мне больше ничего не надо — Она любила приходить ко мне. И большую часть своего времени проводила со мной. От неё я много узнал о её народе.

— Заходил ко мне и верховный жрец. Он сидел и молча слушал все, о чём просили сельчане.

— Скажи — Спросил я однажды — Чей это череп, в котором я живу?

— О, это великий пророк. Он предсказал твоё появление.

— Как?

— Однажды он сказал, что родиться из чрева матери рыбы великий святой

— Так может он имел виду не рыбу как рыбу, а что ни-будь другое, например созвездие рыбы?

— Не богохульствуй. Не порочь святость.

— Хорошо, а от чего он умер?

— Ему отрубили голову.

— За что?

— За то, что он пророчил о святом. И о многом другом.

— За его пророчества вы отрубили ему голову?

— Да, а что в этом предосудительного. Мы заблуждались. Все могут заблуждаться. К тому же он тогда не был пророком. А был простым пастухом.

— Пастухом?

— Да, пастухом. До тех пор пока не нашёл в пещере странные книги не стал читать их и не свихнулся совсем. Ты бы слышал, что он нёс. Мы должны были прекратить это. Дабы не смущать умы жителей. Это, что ж будет, если каждый будет объявлять себя пророком. Так никакого порядка ни будет.

— А потом?

— Потом мы осознали свою ошибку. И воздали ему все почести, которых он был лишён при жизни. Теперь его череп занимает центральное место в деревни, а его пророчества запечатлены в умах и книгах нашего народа. Всё справедливо. Ты вот, что… Завтра в деревне день великого жреца. В этот день жрец должен доказать право на свой духовный сан.

— А как это?

— Хороший вопрос. Я хочу провести обряд воссоединения святого с великим богом. Ты должен будешь помочь мне в этом.

— Как?

— Слушай. Завтра здесь возведут большой помост. На нём будет стоять большой короб. Ты должен будешь лечь в него. Его накроют крышкой. Я проведу обряд воссоединения и отпущу тебя.

— Отпустишь?

— Да. Но если ты откажешься, то твой череп займёт центральное место в нашей деревне и в умах нашего народа.

— Я согласен.

Верховный жрец ушёл, а ко мне пришла вдова. Она спросила меня, что сказал верховный жрец. Я сказал, что завтра меня ждёт очень важная церемония, а потом он отпустит меня.

— Нет — Сказала она — Нельзя это допустить.

— Почему нельзя. Я хочу домой. Мне надоело торчать в глазнице вашего пророка. И я не хочу стать новым предметом вашего поклонения.

— Церемония воссоединения, означает сожжение тела святого, дабы его дух смог воссоединиться с великим богом.

— Да, что у вас за порядки, как только заведётся святой, вы тут же его убиваете.

— К сожалению это так. В общине не может быть никого между богом и жрецом. Иначе не будет порядка.

— Но он обещал отпустить меня.

— Он и отпустит только туда… — Она показала на небо.

— Я не хочу туда, мне здесь очень удобно.

— Теперь уже ничего не изменить. Я помогу тебе бежать. Когда стемнеет, я выну тебя из глазницы и отнесу в пещеру, где пророк нашёл книги. Говорят, там есть проход в другой мир.

— А ты пойдёшь со мной?

— Нет. Этой мой дом. Я останусь здесь.

— Но тогда тебя сбросят со скалы.

— Не будем об этом.

— Но почему — Она посадила меня к себе на ладонь и коснулась меня губами — Потому что я так хочу.

Ночью, когда все уснули, она отнесла меня в пещеру и оставила там. Я умолял её пойти со мной ведь жизнь это самое важное, что может быть у человека. Она покачала головой, и сказала — Бывает у человека очень длинная жизнь. Но нет в ней ничего, ради чего стоит жить. А бывает короткая, но наполненная жизнью, как море наполнено рыбой.

— А в твоей жизни было то, ради чего стоило жизнь? — Она посмотрела на меня, улыбнулась и сказала — Да.

Она ушла. А я шагнул в темноту пещеры. Тьма сгущалась вокруг меня. Она проникала внутрь меня. Она захватывала всего меня. Пока я не почувствовал, что сам становлюсь тьмой. Чёрные мысли поползли из меня, сплетаясь между собой и превращаясь в зверя. Зверь этот был страшен собой и кровожаден. И был он с семью головами и семью рогами. И каждый рог его смотрел на меня моим пороком. И когда я хотел бежать от него и прятаться, то головы кричали — Вон он, вон он — И некуда мне не скрыться было от него. И тогда подошёл он ко мне, так близко, что почувствовал я дыхание его смердящее на меня. И огонь жгущий меня изнутри. И говорил зверь мне — Смотри на меня.

— Страшен образ твой, не могу глаз поднять я на тебя.

— Смотри, ибо я есть ты. И горе тому, кто не может посмотреть себе в лицо.

И собрался я духом и посмотрел на него. И закачались рога его и закричали головы его на меня — Виновен — И поглотил зверь меня и попал я во чрево его огненное. И вспыхнуло сияние огненное, на небе северном. И пронизывающий душу холод охватил меня. И много я претерпел от него, пока змей сверкающей, не разрезав небо пополам, не обвил меня и сказал — Смотри в глаза мои — И заглянул я в глаза его холодные и снова оказался во тьме. До тех пор пока небо не стало светлеть, и солнечный свет не полился на меня из-за облаков.

Посмотрел я перед собой и ахнул. Стояла женщина передомной, небесной красоты. Одеяния её были нетканые, а лучащиеся необычным светом. И посмотрела она на меня. И любовь наполнила сердце моё. И от нежности, что исходила от её глаз, затрепетала моя душа. И сказала она мне. — Я есть та, что дарует жизнь вечную. Я та, что топит льды и сплетает венки из разных цветов. Я есть любовь. Когда вернёшься назад, найдёшь меня и узнаешь среди тысяч цветущих и радующихся жизни цветов. — Потом она коснулась меня губами, и я очнулся.

Я очнулся на белой поляне, покрытой пушистыми одуванчиками. Одуванчики отрывались от стебельков и медленно поднимались вверх. Вдруг я почувствовал лёгкость. Что-то натянулось внутри меня, лопнуло, и я закружился, устремляясь вверх. В эту самую минуту, что-то твёрдое больно ударило меня в живот, и я упал на землю.

— Приведите как, его ком не — Услышал я, чей то голос. Меня подхватили и поволокли по скошенной, траве. Меня подвели, я посмотрел, и увидел перед собой огромное рыло. Оно было такое большое и круглое, что казалось необъятным. И если б не маленькие цепкие ручки по бокам, то про него можно было бы сказать, что оно, не имеет границ. Рыло держало в руках деревянную палицу, и тыкало, в меня ею. Так, как любопытные мальчишки, тыкают, палкой в дохлую ворону, норовя выколоть её глаз. — Ты кто?

— Я сам постоянно задаю себе этот вопрос, но никак не могу получить на него ответ.

— То-есть?

— То-есть, я есть то, что есть. А то, что есть, есть я. Кажется так.

— Я вижу, что ты есть. А вот, что у тебя есть?

— Есть? — Я почесал затылок. — Видите ли, ещё с утра у меня был рассудок. А уже к вечеру у меня его не стало.

— То есть…

— Я его, как бы это правильно выразиться утратил.

— При каких обстоятельствах, вы утратили столь ценную вещь? И во сколько вы оцениваете свой рассудок?

— Я бы не сказал что, он дорог, но для меня он был, несомненно, дорог.

— То-есть вещь ценная?

— Да. Хотя тонкий и длинный, не считают это слишком дорогой потерей.

— Так, кто такие эти двое?

— Это…

— Помедленнее, я записываю.

— Это те с кем я пил нектар.

— Случайные, собутыльники. Всё ясно.

— Что, ясно.

— То ясно. Что всё ясно.

— Простите, а что всё-таки ясно.

Рассудок, был как чистый дар

Но замутил его нектар

А тонкий с длинным не зевал

Рассудок, дар богов, украл.

— Простите, украли.

— Что?

— Правильнее будет сказать, украли.

— Не умничай, я знаю, как составлять документы. Подпиши. Дело закрыто.

— А как?

— Что как?

— Подписать?

— Я лицо, утратившие рассудок, подтверждаю, что всё написанное здесь есть, так как и должно быть.

— А как должно быть.

— Так как тут и написано. Дурья твоя башка.

И я так и написал: «Дурья твоя башка»

— Вот тебе твой номер. — Он мне дал жетон. И сказал. — Жди.

— Чего ждать?

— Пока не вызовут.

— Куда. — Но рыло растаяло, будто и не было его вовсе. А я остался один. Но я был один не долго.

— Зри в корень. — Услышал я.

— Куда зрить? — Я осмотрелся, но вокруг никого не было.

— В корень, родной. В корень. Надеюсь тебе не нужно объяснять, что такое корень?

— Нет. Простите, а вы где?

— Я, везде. Я во всём, что тебя окружает и пронизывает.

— А вы кто?

— Как много вопросов. Не люблю.

— Но как с вами разговаривать, я не знаю, к кому и куда мне обращаться.

— Куда угодно. Я же во всём. Вон хоть к тому камню. Или дереву. Или,… в конце концов, реши сам.

— Хорошо, если вы не против, я буду обращаться к тому камню. — Я взял в руки камень.

— Ну, ты прям как Гамлет, с этой каменюкой.

— Нечего смешного, вы сами предложили мне обращаться к камню.

— Всё, молчу, обращайся, ты хоть к Заратустре. Мне это всё равно. Только не приставай с вопросами.

— А вы кто?

— Ну, опять двадцать пять. Сказано, же не люблю вопросов.

— Всё-таки, должно же у вас быть имя?!

— Теперь ещё и имя ему подавай. Называй, как хочешь, моя сущность от этого не измениться.

— А твоя сущность это…

— Всё. Сказано ж тебе зри в корень.

— Да в какой корень?

— Ты кто?

— Вот тебе раз, приехали. Я… — Я задумался. — А кто я? До встречи с зайцем, я твёрдо знал кто я и откуда. А кто я теперь и куда иду не знаю.

— Ну… — Он ждал и я сказал первое, что мне пришло в голову.

— Я святой. У меня в мозгу живёт белка, меня заглотила большая рыба. И ещё, я видел себя на дереве, когда пришла великая сушь. Мой поезд тронулся, и отправился вниз по течению. Пока два милых идиота не вынули меня из чрева рыбы. И не отнесли к верховному жрецу. А ещё там была женщина…

— Что замолчал?

— Она единственная к кому бы я хотел вернуться.

— Поздно, поезд ушёл. Ври дальше.

— Дальше, я лишился рассудка, и мне дали вот это.

— Что это?

— Номер.

— У-у-у Значит скоро.

— Что скоро?

— Вызовут.

— Куда?

— Куда надо.

— А куда надо?

— Ох и надоел ты своими вопросами. Я же сказал, зри в корень.

— А где он мой корень?

— В тебе.

Он исчез. А я снова остался один. Подул ветер, и жёлтые пески вокруг меня пришли в движение. Солнце стало над моей головой, как раскалённый парусник, потерявший ветер. Оно висело над головой, не двигаясь с места. Кожу жгло. Губы слипались, и лопались. Горло было сухим, и язык не мог больше двигаться во рту. Он подкатывался к самому краю, и пытался вывалиться изо рта, как птенец выпадает из гнезда. Ноги глубоко погружались в песок. Они уже практически не двигались. Я продолжал движение только в своём сознании. Пока красный диск не вспыхнул в моих глазах. Заяц пронёсся прямо передо мной. И исчез в раскалённом солнце. Потом появился длинный, он протянул мне кружку, свежего, холодного нектара, я открыл рот, он опрокинул её, и тонкая струйка песка просыпалась на язык. Язык выпал, и стало совсем темно. Я очнулся, когда, что-то холодное коснулось меня. Я открыл глаза. Тело моё лежало на песке. Я попытался сдвинуть его, но оно уже не слушалось меня. Тогда я оставил его.

Я встал и пошёл. Небо надо мной стало тёмным. Огромные чёрные кольца задвигались на нём под звуки тамтама. Кольца двигались ритмично, уводя моё сознание туда, где сияли звёзды. Там в их ровном сиянии я почувствовал себя свободным. Свободным от всего, что заполняло меня. Принося беспокойство. Там я увидел себя маленьким. Я бежал по звёздным лужам, разбрызгивая их. Я бежал навстречу дереву. Большое, оно тянуло ко мне свои цветущие ветви. Я подбежал и обхватил его руками. Ветви сомкнулись на мне, и дерево подняло меня. Цветы превратились в плоды, и я надкусил один из них. Молоко потекло по моим губам. Измученный жаждой, я пил его прохладу, испытывая блаженство от бегущих по подбородку струек сладкого сока. Руки мои стали расти. На них появились почки, потом листья. Ноги вросли в землю, переплетаясь с корнями деревьев. Солнце. Моё солнце позвало меня. И я потянулся к нему, шелестя молодыми листами.

— Раз, два, три, четыре, пять. Вышел зайчик погулять. — Сказал кто-то. — Добрый день. — Я посмотрел вниз.

— Добрый. — Он появился ни откуда. Впрочем, ни откуда, это слишком размытое понятие. Ведь он где то был, до того как появился в моём сознании. Но тогда он ещё не существовал для меня. А значит, существовал для кого-то другого, и в другом месте. Или нет, не вместе. Ведь место это не что-то конкретное, а то, что определяет действующие сознание. — Простите, вы откуда. — Спросил я его.

— Снизу. — Если желаете знать. Я живу под вашими корнями.

— А почему я вас никогда не видел?

— Я редко выхожу на поверхность. Мне спокойнее там, среди ваших корней.

— А чем же вы питаетесь? Ведь там совсем нет солнца!

— Я не питаюсь солнцем. Я питаюсь вашими корнями.

— Так это вы грызёте меня по ночам?

— Да, я. И признаться не лёгкое это занятие.

— А вы бы не могли грызть, какой ни-будь другой корень.

— Какой же вы эгоист. Думаете только о себе.

— Почему?

— Потому. Вам не жалко будет, если я сгрызу корень, какого ни-будь, кустика, и он от этого погибнет.

— Жалко. Но если вы сгрызёте мой корень, то я погибну.

— А если я не сгрызу ваш корень, то тогда, погибну я. Кого, по-вашему, я должен пожалеть.

— Меня.

— Ну, это с вашей точки зрения, а с моей всё выглядит по-другому.

— Вы просто эгоист.

— Ну, знаете, тут мы с вами оба эгоисты.

— Это ещё почему? Я не грызу чужие корни.

— Не грызёте, согласен. А разве вы не закрываете своей листвой солнце от тех, кто только пробивает себе дорогу? Сколько ростков зачахло в вашей тени? Так что тут мы с вами не отличаемся друг от друга. Хорошего вам дня.

— Вы куда?

— Обедать. — Он полез в свою нору. В эту минуту, большая птица слетела с дерева, подхватила его и унесла.

Подул ветер, всё закружилось, и я оказался посреди поля, усеянного странными изваяниями. Они торчали из земли. Весели в воздухе. Плавали в субстанции, вязкой и тягучей, напоминающей, строчки, длинного романа. Или речь, умную, витиеватую, насыщенную, различными терминами, значение которых порой до конца не ясны и самому оратору. Но он, растягивая, и причмокивая жирными, губами, произносит их, так будто они являются сутью всех вещей. Отчего его речь приобретает формы важные, но не понятные. Так как будто вы их слушаете на незнакомом вам языке. И вот уже перед вами проплывает язык, наполненный словами, значение которых навсегда останутся для вас загадкой. Но сам язык, напичканный учёной мудростью, с царственным величием, касается стройных рядов, окруживших его величие, солдат. Безмолвные, и глухие к его мудрости, они служат ему защитой и опорой. Привыкшие к коротким и ясным командам, они не вслушиваются в тот шум, что производит царственная особа. Они живут своей жизнью. И только губы, вторят каждому его звуку, округляя, и делая их плоскими. Сплёвывая их, и пуская, как пускают мыльные пузыри. Они шлёпают как две оркестровые тарелки, обмотанные ватой. Под большим опухшим от насморка носом. Нос сморкается в тряпку, в промежутках между фразами, и краснеет от стыда, за то, что вынужден вторгаться в учёный процесс. Он окрашивает звуки в гнусавое звучание, а лоб при этом хмуриться, парой расплывчатых полос и качает остатками былой шевелюры.

Я подошёл к изваянию.

— Простите.

— Прощаю.

— Что простите?

— Я вам всё прощаю. — И два выпученных рыбьих глаза посмотрели на меня.

— Спасибо.

— Спасибо. — Губы, причмокивая и вытягиваясь, произнесли слово по слогам. — Спа-си-бо — трепетная благодарность, выраженная звуками, мыслеформа заключающая в себе чувство признательности за содеянное одним индивидуумом в отношении другого индивидуума.

— Вы кто?

— Обладатель всех научных степеней. Автор многих научных работ и работ по естествознанию. Почётный член лучших университетов. Магистр ордена великих мировых умов. Мастер ораторского искусства, и риторики построения логических обоснований необоснованных суждений. Построенных на строгих фактах и доказательствах. — Он замолчал и нижняя губа, поджавшись, подпёрла верхнюю. От чего та подняла нос к самому верху. И он задрался так высоко, как только могло позволить ему его положение. А положение позволяло ему многое. И он тянулся, как тянется гриб после дождя. Сверкая своей пятнистой шляпкой, на солнце. — Впрочем, всё это чушь, не имеющая никакого значения. — Сказали губы. — Мусор, засоряющий наше сознание. Так, что вас беспокоит, мой друг? — Последние два слова скрутились в трубочку и пронеслись, как проносится эхо, по длинному и узкому тоннелю. Я очутился в длинном конусообразном кабинете. Он восседал в узком конце комнаты, прямо напротив меня. — Он посмотрел на меня. — Ну-с, что вас беспокоит мой друг? — Повторил он, и разлёгся в кресле.

— За последнее время со мной столько всего произошло, что меня уже ничего не беспокоит.

— Что ж, если вас ничего не беспокоит, то вы либо умерли, либо достигли совершенства. Вы достигли совершенства?

— В том-то и дело, что нет. Я бежал за зайцем, пил нектар, видел белку внутри себя и разговаривал с самим собой сидевшим снаружи, так как я разговариваю с вами. Я был святым, сидел в глазнице черепа, летал с одуванчиками, и много ещё со мной произошло такого, от чего я и утратил самое ценное, что у меня было. Мой рассудок. Он уехал от меня с первым поездом, укатившим в неизвестном направлении.

— Вас это расстраивает? — Он посмотрел на меня,

— Не так, что бы очень, но без него мне как то не по себе.

— Вы чувствуете себя покинутым?

— Да.

— И не кому вам объяснить происходящее вокруг вас?

— Да.

— Цепочки прежнего восприятия распались, и вы потерялись в пространстве заполненном, явлениями, не отвечающими вашему прежнему мировоззрению?

— Да.

— Поздравляю вас. Вы умерли.

— Как?

— Обыкновенно. Смотрите. — Он показал мне туда, где куча земли лежала возле свежевыкопанной ямы. — Там в деревянном ящике покоиться то, что некогда было частью вас. Я бы даже сказал большей вашей частью, пока всё остальное пребывало в спящем положении. На вроде семечка. Или зёрнышка, как вам будет угодно. — Нос высморкался, и покраснел. — Простите у нас аллергия на чернозём. — Так вот, росток пробудился, и потянулся к солнцу. Гусеница превратилась в бабочку. А кокон, или так сказать, рассудок на который вы потратили часть своей жизни, наполняя его чередой бессмысленных логических умозаключений, распался. Умер. Отвалился подобно хвосту ящерицы. Вместе со всеми знаниями, которыми вы его нашпиговывали подобно тому, как нашпиговывают утку яблоками. — Губы причмокнули, и продолжили. — И теперь ваш девственный, новорождённый ум. Оказался в мире не имеющим, границ. В мире одновременного существования того, что было, есть, и ещё будет. Того, что не имеет конца и начала. Здесь форма не имеет такого значения, как там. Тут она меняется в зависимости от внутреннего существа.

— И я меняюсь?

— Я же сказало, всё меняется.

Оно скрутилось в трубочку. Из неё показались рожки. Склизкое слюдянистое тельце качнулось, и поползло по стеблю цветка. А я очутился у своей могилы. Малый постучал кружкой по крышке, и сказал — Хороший гроб. В таком гробу, всё, что хочешь можно хранить.

— Хоронить. — Поправил его длинный.

— Хоронить, мы его будем без гроба. — И он вытряс моё тело в могилу. — А в гробу мы будем хранить.

— А что мы в нём будем хранить?

— Всё! — Сказал малый. И выпил нектар.

— Я думаю в нём можно хранить всякие милые безделушки. — Сказал рядом стоящий верзила из деревни великанов.

— Главное, что бы о них не узнал верховный жрец. — Сказал другой верзила.

— Не узнает, мы спрячем его под статуей великому святому.

— Больно нужны, великому святому, твои безделушки. — Сказал малый и стукнул верзилу кружкой по лбу.

— Хватит мальчики. — Сказала вдова.

— А чего он дерётся. — Пожаловался верзила.

— А ты не встревай со своими безделушками. — Ответил малый.

— Тихо. — Снова сказала вдова. — Проявите уважение, вы на похоронах.

— Вау. — Закричал длинный. — На настоящих похоронах. — Он выхватил дуделку и загудел в неё.

— Тише. — Снова сказала вдова. — На похоронах не шумят.

— А что делают. — Спросил Верзила.

— Молчат, и думают.

— А думать это как? — Спросил длинный.

— Молча. — Сказал малый и стукнул его кружкой по голове.

— А ещё на похоронах говорят речи. — Сказала вдова.

— Я скажу речь. — Сказал малый и залез на гроб. Друзья мои, я должен признать, что покойный был, не далёким человеком. Именно поэтому зашёл так далеко, как не заходил до него ещё никто. Если не считать остальных пациентов нашего психоневрологического диспансера. Так вот, когда покойный в первый раз переступил порог нашего благословенного мира.

— Простите, а как покойный мог переступить порог мира, если он покойный? — Спросил великан.

— Действительно, это требует разъяснения. — Сказал длинный, и прикрыл рукой свой лоб.

— Да, несомненно, требует. — Протянул маленький, круглый человек во фраке. — Ведь если покойный, как выразился предыдущий оратор, был действительно покойный, то он никак не мог переступить порог никакого мира. Поскольку он был покойным. — И он выпустил кольцо пара из двух зелёных ноздрей.

— А как же тогда? — Спросил длинный. И все посмотрели на человека во фраке.

— Впрочем, можно предположить, что покойный на тот момент ещё не был покойным, тогда он мог переступить порог нашего мира. — Сказал человек во фраке.

— А был ли он на тот момент покойным? — Спросил Великан.

— Этот вопрос не требует разъяснения, так как покойный на тот момент был… — Человек во фраке застыл, и взгляд его остановился.

— Ну, так, что? — Завертелся великан. — Был, или не был.

— Судя по покойному, он был. — Сказал Длинный.

— А может и не был. — Возразил один из великанов.

— Но как же так? Вот перед нами покойный, он есть?! Значит он, был?! — Сказал Длинный.

— А может быть и не был. — Снова возразил один из великанов.

— Как так может быть?! — Завопил длинный. — Это утопия. Ведь если он есть, значит, он до этого был?!

— Это ничего не доказывает. — Сказал один из великанов. — Вот у вас на лбу, шишки нет?!

— Нет. — Ответил длинный, пощупав свой лоб.

— А теперь есть. — И великан со всего размаху треснул длинного по лбу.

— Действительно. — Нащупав шишку, сказал длинный. — Есть.

— Вот! Что и требовалось доказать!

— Не спорьте. — Сказала вдова. — Лучше вспомните о покойном, что ни будь хорошее.

— Я, как только увидел покойного, сразу подумал, какой он хороший. — Сказал великан. — И замолчал.

— Что, всё? — Спросил малый.

— Да, а что ещё?

— Не знаю. — Сказал Малый, и опрокинул кружку нектара себе на голову.

— Ладно, пора прощаться. — Сказала вдова.

— Прощай друг. — Завопил длинный. И зарыдал, стуча головой о гроб. Великаны засыпали яму землёй, и стало темно.

Когда я очнулся, солнечные лучи щекотали мне веки. Я открыл глаза. Длинный парень в больничной пижаме крикнул мне.

— С возвращением дорогой.

— Привет чудило — Сказал другой, маленький, но очень вертлявый. Дверь открылась, и в палату вошли двое верзил, в белых халатах.

— Что пришёл в себя? — Спросил один из них. — Я дёрнулся, и понял, что привязан крепко к кровати.

— Вести себя будем хорошо? — Спросил второй верзила, развязывая ремни.

— А то смотри, можем тебя не распаковывать. — Они засмеялись, освобождая меня от ремней. А потом в палату вошла она. Она принесла мне кашу. Каша была серая подёрнутая жёлтой плёнкой растопленного масла. Вкус был нейтральный с небольшим привкусом прогорклости. Я ел кашу, и смотрел на неё. Она ставила длинному катетер. Я следил за её движениями, и ничего мне в жизни, больше было уже не нужно.

Маленький человечек

У меня в голове живёт маленький человечек. Но он настолько маленький, что его никто, никогда не видел. И даже на рентгене его не видно. Вот насколько он маленький.

— Глупости — Скажете вы. — Человечек, которого никто, никогда, не видел. Очередная фантазия.

— А вот и нет! — Отвечу я вам. Есть один человек, который доказывает существование маленького человечка при каждой нашей встрече.

— Кто? — Спросите вы.

А я отвечу. — Мой психиатр. — Всякий раз, когда я прихожу к нему на приём, он спрашивает.

— Как там наш маленький человечек? — Хорошо. — Отвечаю я ему.

Мой маленький человечек, большой выдумщик.

Чего только он не выдумывает. Вчера, например, он мне рассказал такую историю.

Матильда

Матильда проснулась опутанная тонкой сетью, своих длинных волос. Она попыталась освободиться от них. Но волосы ещё сильнее стянули её. Они оплели её тело, влезли в нос, в уши, и даже в рот, не давая Матильде дышать. Казалось ещё чуть, чуть, и она задохнётся как птица спутанная силками. И возможно так бы и произошло, если бы не ножницы, что лежали под её подушкой. Хорошо, что каждый вечер перед сном, Матильда клала ножницы под подушку. Этому её научил один цирюльник. Послушай — говорил он — Однажды твои волосы сыграют с тобой злую шутку. Потому держи под своей подушкой хорошие ножницы. — Так и случилось. Волосы связали Матильду, и если бы не ножницы, она бы погибла, а так несколько взмахов стальными крыльями, и Матильда свободна. По крайней мере, до следующей ночи. Когда волосы снова отрастут, и опутают её вновь.

Освободившись от волос, Матильда посмотрела в зеркало. Остатки волос торчали из головы, короткими пучками, как выщипанная козами трава. Матильда тряхнула головой и потянулась за расчёской. Она тянулась за ней так усердно, что руки, шея, и все остальные части её тела вытянулись, подобно резинке, которую растягивают, два вола, запряжённые в неё, и двигающиеся в разные стороны. До тех пор, пока резинка не начала снова сокращаться, увлекая за собой бедных волов. Наконец резинка вернулась в своё исходное состояние, а быки так стукнулись друг о друга, что повар, приготовил из них прекрасный бифштекс, украшенный перьями розового фламинго. Матильда надела бифштекс на голову, и вышла на улицу.

— Всё, как и всегда — сказала Матильда, оглядевшись вокруг. — Та же улица, то же дерево, та же скамья, даже та же кошка, полирующая свой язык о густую шелковистую шерсть.

Нет, зря рыжий петух щекотал своими перьями бутоны спящих цветов. Лучше бы они плыли по цветной реке, растворяясь в тумане грёз, а не оказались в мире квадратных уравнений, где каждое неизвестное, вполне известно, если только вам не лень заглянуть за угол. И понять, что дважды два не всегда равно сумме сложившихся обстоятельств. И что обстоятельства это не обязательно цепь, последовательно рождающихся событий, а вкусовые рецепторы устают даже от сладкого, и тогда хочется контрастов в виде чилийского перца, или даже… впрочем, не важно. Важно то — Думала Матильда — что я решительно не признаю однообразия, повторения, последовательности, в какой либо форме, да и саму форму, как отражение всего объективного, включая сегодняшнее утро. Которое привело моё внутреннее я, в диссонанс с окружающем меня пространством. Одним словом, пришла пора разрушить цепочки логических заключений. Внести Хаус в окружающее, взбить его до состояния пенки, полученную массу выложить на противень, обмазать горчицей, и довести до готовности на перегретой, от напряжения, голове. Или можно просто крупными мазками положить пенку на холст серой штукатурки, превращая прозябающий в безвестности дом, в произведение искусства. В любом случае, нужно действовать, действовать немедленно, и безотлагательно, а лучше незамедлительно. — Матильда села на скамейку. Улица находилась всё в той же последовательности. Дерево, скамья, кошка. — А если наоборот? — Подумала Матильда. — Кошка скамья, дерево? Скамья остаётся на том же месте. Когда как кошка и дерево поменялись местами. А если так. Кошка, дерево, скамья, хвост. Причём тут хвост? Не причём совсем. И вовсе дело не в хвосте. Просто все эти передвижения напоминают игру в напёрстки. Сколько не переставляй, результат будет нулевой. — Кошка потянулась и запрыгнула Матильде на колени, мягкая, тёплая, и урчащая. — Словно ласковая волна, набегающая на прибрежный ракушечник. Отчего тот перекатывается, издавая приятный шу-у-р-р-р-р — ш-ш-ша-а-а-ши-ши-и-и-й-звук. Колени блестят голыми черепами, с изогнутых рёбер выброшенного на берег баркаса. Одноногий пират, торчащий из жёлтого песка, тянет к нему свои высохшие руки.

Воздух сотрясает грохот пролетающего трамвая, Кошка вздыбливает шерсть. Море покрывается серыми барашками, с всплесками белых шерстяных клоков. Трамвай хлопает крыльями и замирает, покачиваясь на стальных, блестящих пуантах. Из него на серый асфальт, высыпается разноцветный горох. Он стучит каблуками, рассыпаясь по углам, и подворотням, старых потрескавшихся голубятен. С пластиковыми занавесками, и силиконовыми цветами на подоконниках.

В круге каменных изваяний застывает бронзовая мысль, раскрашенная птицами.

Зелёная звонница дрожит под голубым куполом и осыпает землю белыми крыльями отцветших мотыльков. Матильда протягивает к ним руки, и растворяется в тонких линиях старого города опутанного молочной рекой.

Письмо

Четвёртого числа, второго месяца, Алексей Жмыхов, отправился на главпочтамт. Зачем он туда отправился? Затем, что бы отправить письмо. Письмо Жмыхов думал написать на главпочтамте, так как дома написать его было совершенно невозможно. Поскольку писать дома было не о чем. Дома было всё обыденно. Начиная от жужжания холодильника, до грохота лифта на лестничной площадке. Ну, иногда могла залететь, с улицы, муха, и, полетав вокруг стакана, сесть на блестящую ложку, торчащую из него. Но это всё не интересно, думал Жмыхов. И потому не стоит того, что бы описывать эти события в письме, запечатывать письмо в конверт, с маркой, и отправлять почтовой службой. Это, в конце концов, не уважение, ко всей почтовой службе, думал Жмыхов, подходя к главпочтамту.

Войдя в здание главпочтамта, жмыхов прошёл к массивным столикам, сделанным под дуб. Он подвинул стул в виде тумбы и сел. Положив перед собой лист бумаги и ручку, Жмыхов, посмотрел на чистый лист, и задумался. — Самое сложное это начать. — Сказал он кому то, и вывел первую фразу. — Дорогой, мой, неизвестный мне, друг. — Написал он, и посмотрел на круглые, и ровные буквы. Потом подумал и зачеркнул — Неизвестный мне. — Посмотрел и зачеркнул ещё и слово — Мой. — Так лучше, решил Жмыхов, и, осмотревшись по сторонам, продолжил. — Главпочтамт находится в центре города, и расположен в красивом, историческом здании. С арками, и с надписью оканчивающуюся уверенным твёрдым знаком.

Внутри здания довольно просторно, и светло. Так как здание имеет естественное освещение, благодаря стеклянной крыше, подпираемой несколькими колоннами. В центре большой деревянный киоск, с газетами, журналами, и прочей печатно — почтовой продукцией.

По периметру внутри здания расположены окошки, в которых можно получить или отправить корреспонденцию. А ещё, не далеко от меня, сидит какая-то женщина, и заполняет почтовый бланк. Женщина, между нами говоря, хорошенькая, хотя и очень выпячивает губы, но это она от излишней сосредоточенности.

Ещё тут есть такой столб, он тут прямо в зале, называется он нулевая верста, так, что до моего дома отсюда полтора километра, я подсчитал.

А вообще, интересное место, советую непременно тут побывать, только учти, что здесь нет туалета, по-видимому, потому, что раньше тут были конюшни, и место под туалет было не принципиальным, а в остальном место интересное, твой друг Алексей Жмыхов.

Да, женщина заполнила свой бланк, обменяла его в окошке, на коробку и ушла. А я никак не могу забыть её вытянутые вперёд губы. Может быть это любовь?

Жмыхов положил письмо в конверт, и, запечатав его, написал на нём свой адрес и фамилию, опустив его в почтовый ящик, отправился домой, ждать, когда почтальон принесёт ему письмо.

Рецепт

Если смешать муку с водой, то получиться тесто. А если к нему добавить куриное яйцо, предварительно освободив его от скорлупы, тогда тесто не будет разваливаться при приготовлении. Далее, если к тесту добавить сахар и соль, то оно обретёт известный вкус, а если ещё и сливочного масла положить, или на худой конец маргарин, то готовое изделие будет иметь приятную жирность, что положительно повлияет на общие вкусовые качества, будущего изделия. Так же очень полезно будет добавить разрыхлитель к тесту, тогда оно наполниться газами, кои предадут ему большую пористость, благодаря которой у нашего полуфабриката улучшиться пропекаемость, что в конечном итоге сделает будущий продукт более желанным для потребителя.

Если вы всё сделали в соответствии с прилагаемым рецептом, но в конечном итоге, получили обугленный и совершенно не пригодный к употреблению продукт, то автор сего рецепта не виноват в том, что у вас руки не оттуда растут.

Семёнов

Семёнов, решил жениться, а потом подумал, и купил себе телевизор.

* * *

Она, подцепила его в клубе. А он, у неё подцепил триппер.

Прерванный полёт

Муха взлетела в небо, и попала в птичий клюв.

Прогресс

Никогда ещё Крякин, не думал так, как думал теперь. А теперь он думал, так, как никогда не думал раньше. На лицо, значительный прогресс.

Всё относительно

Горемыкин, взял лист бумаги, и задумался. Он думал, но ничего придумать не мог. Тогда он написал. — Жизнь моя, пуста, и бессмысленна. Моё рождение, было ужасной ошибкой. Ошибкой, которую, невозможно исправить. Но… — Горемыкин задумался, посмотрел, на стену, по стене бежал таракан. Он был продолговатый, и одинокий, как, забытый на грядке огурец. — Вот… — продолжил Горемыкин. — Таракану, и тому живётся лучше меня. Он свободен, от всех тех проблем, которые одолевают меня, как мухи, и комары, которые одолевают, меня, в летнее время года. — Таракан, перебрался на стол, и замер, шевеля рыжими усами. Горемыкин стал смотреть на таракана, а таракан, на Горемыкина. Наконец, Горемыкин, не выдержал, и прихлопнул таракана, тапком. Таракан, превратился в грязное пятно, на столе. Горемыкин, посмотрел на пятно, и написал. — Всё-таки, таракану, повезло меньше, чем мне. После чего, Горемыкин, лёг спать, и уснул, со счастливой улыбкой на лице.

* * *

Мир перевернулся с ног наголову. Или вернее, слетел с катушек, размозжил себе голову, рассыпался на множество, мелких осколков. Краски смешались между собой, вкусовые ощущения спутались, сладкое стало солёным. Горькое — кислым, ну а кислое превратилось в такое, что лучше не упоминать о том.

Всё стало не тем, чем было раньше, а ринулось к новым проявлениям, порой, таким, странным, что и слов не подобрать, поскольку и от слов остались одни лишь междометия. Да и те, крайне не приличные. Впрочем, и приличия изменили свою сущность. Теперь всё неприличное стало приличным, а приличное наоборот.

* * *

На жёлтом лице, засветились, глаза оконных лампад. Тёмное небо пролилось на крыши домов, и звёздная борода успокоила, измученные дневной суетой маленькие, человеческие души. Они были настолько маленькие, что помещались на его ладони. Он поднимал их к своим глазам, и долго всматривался, в них. Потом взмахивал рукой, и бросал их в тело, матери. Мать принимала их, напитывая своей влагой, до тех пор, пока они не становились большими. Тогда они начинали увеличивать свои желания. Желания становились настолько огромными, что уже не умещались в них. И распространялись вовне, до тех пор, пока не заполнили собой весь мир.

Случай

Выловили в обводном канале странную рыбу. Рыба была настолько странная, что и на рыбу не была похожа. Поговаривают, что и не рыба это была вовсе. А так, не известный науке феномен. Такой, что его даже отправили, учёным, для изучения сего явления. Под этот случай, были, выделены деньги, и не малые. Вот только с этим случаем вышел казус.

Дело в том, что сей феномен, до учёных людей так и не дошёл, пропал, а вместе с ним, пропали и выделенные на его изучение деньги. Что послужило рождению массовых слухов. О таинственной чудо рыбе, якобы выловленной в обводном канале, но сбежавшей от рыбаков, и скрывшуюся, под видом некого чиновника, живущего, теперь в богатом особняке, и разъезжающего в дорогой машине, по невскому проспекту.

Мысль

Иногда, я забиваюсь в тёмную, узкую кладовую, похожую более на гроб, чем на подсобное помещение, и сижу там, до тех пор, пока не почувствую в себе желание, выйти на свет божий. Бывает, я провожу там по несколько часов, а бывает, и дней. В один из последних моих пребываний, в царстве, пыли и забытых вещей, я вдруг пришёл к ясной и светлой мысли. Не смотря, на ту тьму, в которой я находился всё это время. Мысль эта отличалась от других моих мыслей тем, что не была похожа ни на какую мою прежнюю мысль. То есть эта мысль, можно с уверенностью сказать, была девственна. И сама эта девственность, была её сутью, которую, я и попытался сразу изложить на бумаге. Вот только девственных слов для изложения, столь девственной мысли я не нашёл. Чем был крайне расстроен, и в следующие несколько дней, не брался за перо.

* * *

Отец Анатолий ловил рыбу в пруду. А рыба плавала в небе. И у отца Анатолия не клевало. Тогда отец Анатолий забросил снасть прямо в небо, и поймал луну. И в небе, стало темно.

* * *

Сергей Сергеевич, купил на рынке грибы, съел их, отравился и умер. А его собака не ела грибов, потому и осталась жива.

* * *

Огромная, серебряная звезда сорвалась с неба и больно стукнула меня по лбу, так, что у меня на лбу вскочила большая шишка, с тех пор, я и хожу со звёздной шишкой на лбу.

* * *

Я сижу на лунном серпе, свесив ноги вниз. Серп тонкий и острый, такой острый, что я изрезал себе об него свои штаны. Но я всё равно буду на нём сидеть, так как, сидеть тут больше, не на чем. Кругом одни звёзды.

Та- б-б-бу-у-у- р-р-е-е-т-к-а-а

Надеюсь, я не буду слишком навязчив, произнося в вашем присутствии слово — табуретка — десять, или даже тридцать раз подряд. Но поверьте мне, это не для того, что бы привести вас в замешательство, или вывести из себя. И не от своего скудоумия, я повторяю одно, и тоже слово множество раз подряд. А от того, что мне очень нравиться звучание этого слова. Вы только послушайте — та-б-б-бу-р-р-ре-т-т-ка-а-а. и так тридцать раз подряд.

* * *

Жила была работница почты. И понесла она однажды бабушке пенсию. А по дороге на неё напала инфляция, и съела всю бабушкину пенсию. А к бабушке инфляция не пошла, потому, что бабушка не вкусная.

* * *

— Сколько я тебе говорила, вынеси ёлку, а ты кактус вынес. Зачем?!

— Ёлка мне не мешает, а на кактус я всё время натыкаюсь, когда в окно выглядываю.

Видимость

Эта лодка ещё держалась на плаву. Она была по-прежнему изящна, и восхищала всех своими тонкими линиями. Парус её хлопал на ветру. Киль гордо разрезал морскую волну, белоснежные борта покачивались, в небесной синеве. Но в трюм уже сочилась вода. Прогнившие перегородки, едва сдерживали, её тело, ширина щелей росла с катастрофической скоростью, горечь солёной волны, разъедала её из-нутри. Несмотря на внешнее благополучие, судьба её была предрешена. Не хватало только, одной, хорошей, и сильной волны.

Тоска

Она схватила, меня за горло и прижала к стене. Я закричал, но сдавленный крик застрял, в моём горле. Тогда я попытался бежать. Я оттолкнул её, и выскочил за дверь. Я бежал, звеня серыми клавишами бетонного рояля. Лифт мчался следом за мной, скрепя, металлическими тросами. Он опередил меня, вытряхнув из своего брюха стёртые, растворяющиеся в пустоте лица. Я бросился назад. Вбежал в комнату и запер дверь на ключ. Я прижался к кровати, обнимая пустоту, сердце колотилось, о грудную клетку, как бешеное животное, бьётся о железную решётку. Оставляя куски кожи, пронизанные шерстью, на холодных, стальных прутьях. На мгновение, мне показалось, что я сбежал от неё. Я лежал до тех пор пока не почувствовал её тяжёлый взгляд на своей спине. Тогда я встал и осмотрел комнату. Она сидела посреди комнаты, на моём стуле, и смотрела прямо в моё сердце.

* * *

— У вас есть свадебное платье?

— Да, у меня их три.

— Три?!

— Да, я три раза была замужем.

Сон

Это случилось на границе, между сном и явью, в тот самый момент, когда целиком ещё не проснулся, но уже и не спишь, полностью.

Я нежился в лучах яркого июльского солнца. Горячий песок, приятно, грел кожу. Тёплый ветерок овевал грудь. Я щурился, на солнце, чувствуя как лучи проникают сквозь мои ресницы, и слушал шелест, набегавшей на берег волны. Сладкая дремота клонила меня в сон, и, отдаваясь ей, я медленно плыл по её эфирным волнам. Вдруг небо надо мной раскололось. Трещина пробежала сверху вниз, разрезав море и пляж, и моё сознание пополам. Часть меня осталась на пляже, залитом солнцем, а часть, оказалась на берегу, тёмного холодного озера, небо над озером было затянуто тёмными тучами. Осенний ветер гнал холодные волны. Он осыпал меня ледяными брызгами, и продувал насквозь. Страх охватил часть моего сознания оказавшегося на берегу этого озера, а часть, оставшаяся на тёплом пляже, ещё наслаждалась, прекрасным, летним, сном. Но ледяные волны озера стали заливать пляж. Небо затягивать тучами, а песок превратился, в серые холодные валуны. И тогда всё моё сознание, погрузилось во тьму. И мысль догнавшая, уходящее сознание, вспыхнула перед ним, одним только словом — Смерть. — И исчезла во тьме холодной ночи.

Загадка

Я встретил Анну Ивановну в подъезде своего дома, хотя Анна Ивановна жила с мужем в соседнем доме. Она вышла из квартиры моего соседа, мужчины, с характерным пристрастием, к женскому полу. Увидев меня, Анна Ивановна покраснела, и хотела пройти мимо. Но я не мог не поздороваться с Анной Ивановной, и, поравнявшись с ней, я открыл было рот, что бы сказать Анне Ивановне, добрый вечер. Как вдруг, неожиданно для себя самого икнул, да так громко, что Анна Ивановна, вскрикнула и, закрыв лицо руками, пулей пробежала мимо меня. А я пришёл к себе домой, и долго рассматривал себя в зеркале. Стараясь понять, что же, в моём облике, могло так напугать Анну Ивановну.

* * *

Он положил мир на свою ладонь, и убрал в карман. Потом, шагнул в пустоту, и скрылся во тьме.

Так бы и закончился этот рассказ, если бы острый месяц, не прорезал, холщовую ткань. И всё, что он спрятал в карман, не просыпалось бы из него, вновь, заполняя пустоту.

Пятница

Мне всё кажется, что сегодня пятница. А сегодня только четверг. Я думаю, отчего это? Отчего я хочу, что бы уже была пятница? Не знаю, ерунда, какая-то.

За окном кто-то запел, запел громко и пронзительно. Так словно черти с души кожу сдирают. Я закрыл окно, но на душе стало не спокойно.

В комнате темно. Мне не хотелось включать свет, и я бродил в полумраке, было тоскливо и одиноко.

Иногда я застывал, глядя в пространство. Но, не разглядев там ничего, я вздрагивал и снова начинал бродить. Потом мне приходила в голову прекрасная мысль. Я бежал на кухню, набирал в чайник воды, ставил его на плиту и ждал пока он, не вскипит. Потом я доставал заварку, сахар, и заваривал чай. Всё это время, я чувствовал лёгкость, и был счастлив наполненностью своего существования. Потом я пил чай, ожигая губы, о кипяток. В голове моей появлялось некое подобие движения, и казалось, что, теперь всё пойдёт по-другому. Не будет больше ни тоски, ни пустоты, ни мрака. Мне даже захотелось зажечь лампу, но я, почему то не сделал этого. Я просто допил чай, и снова уставился в темноту.

За дверью, щёлкнул замок и по коридору застучали каблуки. Это вернулась соседка. Она прошла мимо моей двери, и, провернув два раза ключ в замке своей комнаты, вышла из коридора. Я приник к двери и, сквозь узкую щель втянул носом воздух. Запах искусственной кожи, духов, и губной помады, наполнили мои ноздри. В голове снова возникло движение. Наполненный новой деятельностью, я слушал, как соседка хлопала дверцами шкафа. Как она прошла ванную комнату, и из лейки душа зашелестела вода. Потом всё стихло. Она прошлёпала по полу мокрыми тапками, в свою комнату. Какое то время она возилась там, потом легла спать.

И снова стало темно и пусто. Я зевнул, мне опять показалось, что сегодня пятница, я взглянул на календарь, на календаре сегодня значился четверг. Это значит, что завтра рано вставать. Вот почему мне казалось, что сегодня пятница. Мне просто не хотелось рано вставать. Я разделся и лёг спать.

Снов не помню, проснулся в шесть, оделся и пошёл на работу. Начинался новый день.

Пятница.

Конфликт

— Ты мерзавец и подлец, и я убью тебя — сказал один мужчина другому, и ударил палкой мальчика играющего рядом с ним. Мальчик заплакал.

— Нет — возразил ему мужчина — это ты мерзавец и подлец, и это я убью тебя. — И тоже ударил палкой плачущего рядом мальчика.

— Клянусь всеми святыми — сказал первый мужчина — сегодня же я разорву тебя на куски. — И снова ударил плачущего рядом мальчика. Палка сломалась, и он бросил её.

— Нет, это я клянусь всеми святыми, что растерзаю тебя на тысячу маленьких кусочков. — Сказал второй мужчина, и тоже ударил палкой плачущего мальчика. Палка сломалась, и он тоже бросил её.

Так продолжалось до тех пор, пока не сломался мальчик.

Тогда двое мужчин успокоились и разошлись по домам.

Я потерялся, но я обязательно найдусь

Я копался в вещах своей комнаты, когда наткнулся на эту записку — Я потерялся, но я обязательно найдусь. — Записка была сложена пополам, и лежала на самом верху, в выдвижном ящике моего стола. Очевидно, что автор очень хотел, что бы её обнаружили, потому и положил её на самом видном месте. А не зарыл где, ни будь внизу, среди груды исписанной бумаги.

Я долго вдумывался в слова записки, перечитывая их слева направо, и справа налево. И с какой бы стороны я не подходил к написанному, я понимал, что автор очень хотел, что бы его непременно нашли. Я бы даже сказал, молил об этом. Иногда мне даже казалось, что я слышу, как он сам произносит слова, написанные в записке.

Но где? Где искать мне его? В каком временном промежутке он пропал? Судя по бумаге, а она была в неплохом состоянии, автор пропал не так давно? И возможно есть шанс отыскать его?

Или это всего лишь предположение? В любом случае, нужно отработать все возможные версии. И я принялся за дело.

Для начала я попытался предположить где, и при каких обстоятельствах потерялся автор этой записки? Для этого я снова обратился к самой записке.

В первой её части, автор пишет, что он потерялся, это значит, что на момент написания этой части записки, он уже потерялся. И не просто потерялся, а осознал это. И судя по тому, что автор стал писать записку, он сохранил здравость суждений, не поддался влиянию паники, какая охватывает многих оказавшихся в подобной ситуации. Из чего я делаю заключение, что автор сильный человек, а это говорит о том, что он продержится до тех пор, пока я его не найду. Это обнадёживает, и даёт мне энергию, для дальнейшего поиска.

Второй вопрос, который возник из первой части записки. — Где он потерялся? Если исходить из того, что записка находится в столе, а стол в комнате, не значит ли это, что автор потерялся в этой же комнате, где и сочинил свою записку? Я решил тут же отработать эту версию. Первым делом, я внимательно осмотрел всю комнату, и сделал её точное описание, которое и прилагаю к делу.

Описание места, случайно сложившихся драматических обстоятельств, или, что вполне возможно, нельзя отметать никаких версий, страшного, и трагического преступления.

Итак, первое.

1. Комната имеет прямоугольную форму. Одну входную дверь, и одно окно.

Версия, что потерявшийся потерялся вне комнаты, исключена, так как записка найдена в столе, а стол находится в комнате. Что подтверждает выдвинутую мной раннее, версию.

2. Стол расположен у стены, к нему примыкает с правой стороны шкаф. Шкаф книжный, и не имеет в себе места, где мог бы потеряться, автор записки. Потому я исключаю его из списка подозреваемых.

3. У другой стены, напротив стола, стоит комод, в котором хранится одежда. Полки комода выдвижные, и не достаточного размера, для того, что бы в них мог спрятаться даже ребёнок, ни говоря уже о взрослом человеке. Потому комод, как версия перестаёт для меня существовать. Среди белья пропавший тоже не был обнаружен.

4. Далее, в углу у окна стоит кровать. Вот на неё, пожалуй, стоит обратить внимание. Во-первых, на кровати лежат матрас, или матрос? Нет, всё-таки матрас, а так же, одеяло, подушка, и простыня. В этом сочетании не мудрено потеряться, особенно если не спал всю предыдущую ночь. А если прибавить к этому сеть, сплетённую из снов, то потеряться можно надолго, если не навсегда, бывали в жизни и такие случаи.

Однако осмотрев все выше перечисленные предметы, я пришёл к выводу, что ни за ту ниточку начал разматывать этот клубок.

Впрочем, была ещё одна зацепка. Зацепка эта тёмное пространство под самой кроватью, скрывающее в себе тайну, чёрной руки, волнующее моё воображение ещё с детских лет. Но обследовав, его я не обнаружил там ничего подозрительного. Из чего делаю заключение, что версия с кроватью, не имеет отношения к делу, которое я веду.

5. Итак, в комнате остался только стул, который при ближайшем рассмотрении, оказался, как говориться не удел.

6. Тогда я реши исследовать стопу исписанных листов, лежащих на углу стола. И вот тут-то я почувствовал, что наконец-то напал на след.

С первой же строки я почувствовал, что пространство вокруг меня, меняется. Увлекая моё сознание. Уже со второй строки я не понимал кто я, и где я. Я пытался звать на помощь, но горло моё было ватным, и звук не исходил из него. Я блуждал в лабиринте, выход из которого не существовал вовсе. Всё, что было до этого лабиринта, ушло. Покинуло меня безвозвратно. Я был подобен сосуду содержимое, которого выплеснули прочь, и наполнили вновь, наполнили неясными очертаниями, рваными движениями, спутанными звуками, возникающими в темноте. Ночь смешалась с днём, а заря с сумерками. Прозрачный горный воздух смешался со спёртой, сырой атмосферой, гнилых болот, и подвалов. Люди стали ненавистны мне, и в тоже время сердечно близки. И сам я уже не понимал, какая часть меня пронизана ненавистью, а какая любовью.

Я блуждал среди призраков, и сам становился одним из них. Если бы кто ни будь, спросил меня тогда, кто я и где я? Я бы сказал, что не знаю этого. Но, я знаю наверняка, что я потерялся, и что я обязательно найдусь.

* * *

В пустыне, на раскалённом песке, умирал путник. Обессиленное тело его, измученное жаждой и зноем, покорно доживало свои последние часы. Но сам путник, уже не чувствовал ни зноя, ни жажды. Сознание его пребывало в стране, свежих горных родников. Они били из-под земли, фонтанами, пенясь и журча, они обдавали его прохладой. Удивительные птицы вокруг, пели ему красивыми голосами. Спелые сочные плоды свисали над ним, налитые сладким, прохладным соком.

Из пенных брызг, родилась дева, прекрасней которой не видел ещё никто в мире. Она подошла к нему и, опустившись на колени, поднесла к губам, глиняный кувшин, до краёв наполненный свежей водой. Путник потянулся к нему губами, но в этот момент, тело его стал терзать гриф. Он рвал клювом его губы, и кровь текла в пересохшее горло путника. Прекрасная дева, стала таять. Путник потянулся за ней, но обезвоженное тело потащило его навстречу солёной влаге.

Когда путник вернулся к своему телу, тело жадно глотало мутную солоноватую влагу, которую вливал ему в рот бедуин.

Премудрый червяк

Длинный, красный червяк, двигая своими кольцами, выбрался из сырой, прохладной земли на её поверхность. Солнце, больно ударило по глазам. Обилие цветов неприятно запестрило в его глазах. Движения воздушных масс, и прочих, ещё не проявленных, но уже ощущаемых опасностей, рассыпалось дрожью по длинному, и склизкому телу, не приспособленному для этого мира. — Назад! — Воскликнул червяк. — Скорее назад, в привычную тьму, в могильную сырость, туда, где покой и тишина. — Говорил червяк, возвращаясь в свою нору.

Уже потом, когда он лежал на глубине, среди древесных корней, он вещал, внимающим ему, маленьким червям, ещё не познавшим жизни. — Запомните — говорил он — Там, на верху жизни нет! Там только хаос, и смерть! Каждый, кто попробует покинуть наш благословенный мир, погибнет, сгинет там навсегда! — Маленькие черви слушали его затаив дыхание, и открыв рты.

И кто знает, и может быть этот премудрый червяк был прав, в своих великих суждениях.

Вопрос

У Алексея Яковлевича, было приподнятое настроение. После ужина, он решил прогуляться по парку, но в самом его тёмном, углу, он получил, неизвестным кулаком по лицу. Придя в себя, после удара, Алексей Яковлевич, почесал, вспухшую щёку рукой, и, недоумевая, отправился домой. Полночи Алексей Яковлевич, и супруга его, Татьяна Семёновна, думали, кто и зачем ударил, Семёна Яковлевича по лицу. Высказывались предположения, самого разного толку, от террористического нападения, до банального ограбления. Но так как, фигура Семён Яковлевича, была самой простой наружности, и не занимавшая никогда никаких руководящих постов, то мысль о террористах, была тут же отметена. А так как телефон, и триста рублей, лежащих в кармане Алексей Яковлевича, оказались не тронутыми, то и вариант, с ограблением, тоже, был, отвергнут. Поломав себе головы, супруги уснули.

Раннее, до случившегося события, Родион Горнев, двадцатипятилетний детина, отменного здоровья, и человек, имевший довольно свободные взгляды на жизнь, вышел из тренажёрного зала, и, чувствуя в себе особый прилив сил, вошёл в парк, с противоположной стороны. Настроение у него было бодрым, и свободным. Ему хотелось, свершений и подвигов. Он шёл, вглядываясь в темноту, в поисках, хоть какой ни будь, возможности проявить свои не дюжинные способности.

Они сошлись в центре парка, как раз в том самом месте, где сгорела, цепь, светодиодных фонарей. Которые электрик, Кузьма, Самойлов, отказался чинить, так как закончилась его смена. И на все увещевания начальства, Кузьма, только хмыкнул, и отправился в пивную.

И так, пробираясь сквозь тьму, Семён Яковлевич, не скрывал своего благодушного настроения, и заслышав, чьи-то шаги он, снял шляпу, и широко улыбнувшись, в темноту, учтиво поприветствовал незнакомца. Но, не договорив фразы, он, почувствовал такой удар в челюсть, что в глазах его запрыгали солнечные зайчики.

А несколькими минутами раньше, в бодром расположении духа навстречу Семёну Яковлевичу, двигался Родион Горнев. Заслышав в темноте шаги, и услышав голос, Родион Горнев, не думая ни мгновения, засадил, накаченным кулаком, в белеющую в темноте челюсть, Семёна Яковлевича, и удовлетворённый, победой, отправился домой. Где лёг спать, и проспал до самого утра, крепким, молодецким сном.

Семён же, Яковлевич, спал плохо, проснулся, он с опухшей, щекой, и с туманом в голове.

Электрик Кузьма Самойлов пил пиво до трёх часов утра, и вследствие чего, проспал выход на работу

Вопрос к читателю — Кто виноват, в произошедшем событие? Семён Яковлевич, изъявивший прогуляться перед сном?

Родион Горнев, переполнивший мышечную ткань, в тренажёрном зале?

Электрик Кузьма Самойлов, отказавшийся починить, электрическую цепь, в следствии окончании своей смены?

Или, в дело вмешалась, кармическая справедливость, воздавшая каждому герою по его заслугам?

Сливовое дерево

— Он не хочет, есть спаржу!

— А вчера отказался надеть строгий галстук, соответствующий торжественной обстановке.

— А вы видели его носки? Они разного цвета.

— Он сошёл с ума.

— Сегодня утром, ему три раза говорили, что сидеть нужно ровно, но он назло скрючивался, как вопросительный знак.

— А как он разговаривает, говорит не прикрытым гортанным звуком.

— И ржёт всё время как лошадь, скаля свои неровные зубы.

— Он издевается над нами.

— Пора положить этому конец.

— Поставить его на место.

— В конце концов, мы не должны ему позволять так издеваться над нами.

— Да.

— Но что мы можем сделать?

— Оставим его без обеда?!

— Плевать ему на наши обеды, вспомните, как он презрительно отозвался о спарже.

— Тогда отправим его спать, раньше других.

— Отправить то мы его, конечно, можем, но вот заставить заснуть, сомневаюсь.

— Не будем обращать на него внимания, создадим вокруг него пустоту, никто не сможет выдержать эту пытку. Человек существо коллективное.

— Только не он, он в пустоте чувствует себя гораздо лучше, чем в коллективе.

— Ну, можно же, хоть что ни-будь с ним сделать?!

— Может быть, розги…

— Розги… вы, что хотите его рассмешить?

— Должны же быть у него хоть какие-то слабости?!

— Я, кажется, знаю, чем его укротить.

Всё. Чем?

— Женской лаской. Никто не сможет устоять против неё.

— Да он тебя, обсосёт как конфету и выплюнет. Я уже пробовала.

Всё. Как?!

— Однажды мы катались с ним верхом, и заехали в чудный лесок. Я оголила своё плечико, и сказала — Какое романтическое место, оно просто пышет любовью, клянусь, я бы отдалась под тем чудесным кустом, тому, кто бы осмелился… — и томно посмотрела на него.

Всё. И…

— Он долго ржал как конь, а потом сказал — А я бы охотно справил нужду под этим кустом.

— Все. Хам!

— Не то слово. Он никого не ставит и во грош.

— Ему никто не нужен.

— Он любит только себя.

— Эгоист!

— Животное — сказала дама рассказавшая историю с кустом.

Потом возникла пауза. Она застыла на сосредоточенных лицах, отразилась, растерянностью в глазах, и в замерших в пространстве телах.

Входит он.

— Тише. Это он… он… он… — Тела задвигались, и улыбки растянули их в ширину.

Он. Я хочу яблоко.

Они. Он хочет яблоко… яблоко… яблоко… — тела засуетились, и пространство закачалось вокруг них. — Вот… вот… вот… — кто-то протянул сливу. — Но это слива… слива… слива… зашелестели голоса в недоумении — но яблока нет… яблока нет… яблока нет… снова зашелестели голоса. — Пусть будет слива… пусть будет слива… пусть будет слива… пусть будет… — прошелестели голоса, и протянули ему сливу.

Он. Ух ты! Это же слива!

Они. Конечно слива… конечно… слива… конечно слива…

Он. Обожаю сливы.

Они. Прекрасно… прекрасно… прекрасно…

Он. Почему вы всё повторяете?

Они. Мы не повторяем… не повторяем… не повторяем…

Он. Ну, вот, вы опять повторяете.

Они. Тебе кажется… тебе кажется… тебе кажется…

Он. Я что, сумасшедший?

Они. Сумасшедший… сумасшедший… сумасшедший…

Он. И давно?

Они. Давно… давно… давно…

Он. И что теперь делать?

Они. Слушать нас… слушать нас… слушать нас…

Он. Но вы всё время, всё повторяете.

Они. Не всё время… не всё время… не всё…

Он. Странно всё это. — Уходит.

— Он ушёл.

— Обиделся.

— Это всё из-за сливы.

— Да.

— Кому вообще пришло в голову дать ему сливу?

— Ему.

— Нет.

— Ей.

— Нет.

— Им.

Они. А что мы ещё могли дать, когда, яблока не было… не было… не было… закачались они.

— Грушу.

— Персик.

— Тыкву.

— Арбуз.

— Причём тут арбуз?

— А причём тут яблоко?

Они. Не знаю… не знаю… не знаю…

— Это не выносимо!

— Я так больше не могу.

— Он совсем измучил нас, своим яблоком.

— Так дальше жить нельзя.

— Мы должны, что ни будь сделать.

Они. Что ни будь сделать… что ни будь сделать… сделать…

— Что?

— Сказать!

Они. Гениально… гениально… гениально…

— А кто скажет?

— Может быть ты?

— Нет.

— Тогда может ты?

— И я нет.

— Тогда кто?

Они. Мы… мы… мы… — Снова зашелестели голоса, и пространство закачалось вокруг них.

Снова входит он. На его ладони косточка от сливы.

Он. Вот. — Сказал он, протягивая им кость.

Они. Что это… что это… что…

Он. Это косточка от сливы.

Они. От сливы… от сливы… от сливы…

— Он принёс нам кость.

— Какая чёрная неблагодарность.

— После всего, что мы для него сделали, швырять в нас, нашей же костью…

— Неприкрытое хамство.

— Он должен, наконец, сделать выбор…

Они. Выбор… выбор… выбор…

— Да. Или мы, или эта кость!

Они. Кость… кость… кость…

— Причём тут кость?

Они. Причём тут кость…при чём тут кость… при чём тут кость…

— Замолчите!

— Он ещё здесь.

— Стоит и смотрит на нас.

— Может быть, он передумал?

Они. Он уже всё решил… всё решил… решил…

Он зажимает кость в кулаке, и она пускает росток. Росток выходит из кулака, и тянется к солнцу. Корни просачиваются сквозь пальцы, и тянутся к земле, опутывая его.

Они. Он превращается в дерево… дерево… дерево…

Вскоре он становиться стволом, руки ветвями, на ветках появляются, цветы, потом сливы, много слив. Они спеют, и падают на землю, брызгая соком.

— Какие спелые сливы.

— Очень спелые сливы.

— Прекрасные сливы.

Они. Прекрасные… прекрасные… прекрасные сливы…

Несколько историй из жизни маленького городка, или Джоанна, и её ноги

Джоанна не спала, она дремала, вытянув ноги, как две параллельные рельсы. Они у неё были такие длинные, что можно было бы вполне проложить из них железную дорогу, до самого мыса. До того его, места, где он обрывался вниз, и тонул, острыми, серыми скалами, в глубине, синей бездны. Так, по крайней мере, у нас называли это место. Говорят оттуда, сбросилась вниз головой, девушка. Звали её, я не помню её имени, знаю только, что ноги у неё были не такие длинные, как у Джоанны, но, тем не менее, они привлекли внимание, молодого миллионера, приехавшего полюбоваться, глубиной, синей бездны.

Но столкнувшись с этой девушкой, он утонул в её голубых глазах, и застрял в нашем городке на целый месяц. Это был хороший месяц не только для него и той девушки, которая ответила ему взаимностью, но и для всего нашего городка.

Этот миллионер, сыпал деньгами так, что наши, небольшие магазины, не говоря уже о гостинице, где он снял для себя целый этаж, сделали за этот месяц столько, сколько не делали за последние лет пять. А за эти пять лет многое происходило в нашем городке. Во-первых, у нас построили мусоросжигательный завод, но ввиду того, что наш городок производит не такое большое количество мусора, для которого необходим мусоросжигательный завод, его закрыли.

Во вторых, два года назад умер Боб. Боб это наш городской сумасшедший. Он прославился тем, что, плевался в прохожих, и испражнялся на главной площади под памятником отцу основателю нашего города, Ричарду Гроку, который сто лет назад остановился в том месте, где сейчас стоит его памятник, что бы справить нужду. И так ему понравилось это место, что он решил заложить тут город, в котором теперь рождаются, живут, и умирают горожане.

В третьих, я не помню, что в третьих, но уверен, что это, что-то очень и очень важное. Поскольку, всё, что происходит в нашем городе, будь то смерть Боба, или болезнь Сары, коровы, которая принадлежит мисс Стефани, и является, кормилицей, доброй половины наших горожан, выросших на её молоке. И теперь пьющих виски, в баре у Кларка, первого и единственного в нашем городе транссексуала. Который несколько лет назад, продал всё, что у него было, что бы сделать себе операцию по смене пола. Но сделав её, он понял, что не хочет быть транссексуалом, а денег на обратную смену пола у него уже нет, вот он и живёт теперь с тем, что у него есть.

Первое время он надеялся на миллионера, и даже строил ему глазки, но перспектива, влюбиться в транссексуала, что бы потом оплатить ему операцию по смене пола, и в итоге получить себе в любовницы мужика, миллионера не устроила, и он влюбился в девушку, которую потом бросил. А она в отместку ему бросилась со скалы в синею бездну. Которую, теперь, только ленивый не показывает туристам за деньги, рассказывая историю неразделённой любви, юной девушки, к богатому прохвосту. Правда… у нас, поговаривают,… что она просто оступилась, перебрав виски, в баре у Кларка. Впрочем, история об этом умалчивает, хотя, долгое время ходили слухи, что её видели в большом городе, на улице красных фонарей, так это или, нет, сказать не могу. Ведь тело её, так и не нашли.

Чёрт моя очередь подошла. Мой психотерапевт освободился, и мне надо идти, а Джоанна, вытянула свои ноги, до самой стены. И теперь, что бы пройти в кабинет я должен переступить через них. А я никак не могу этого сделать, поскольку у меня фобия, боязнь, переступать через лежащее на пути препятствие.

А особенно, через женские ноги, поскольку они всегда волновали меня. Ещё с тех самых пор, когда к нам в школу, пришла учительница физкультуры. В прошлом она была спортсменка, и бегала на длинные дистанции, потому ноги её были как ноги страуса, что живёт у дяди Френка. Он привёз его с собой из Австралии, когда работал там, на ферме по выращиванию крокодилов. Там дядя Фрэнк влюбился в одну местную проститутку. Она брала с него больше чем с остальных, потому, что, как она говорила, любовь стоит дороже. И Фрэнк платил до тех пор, пока, у него не кончились деньги. А когда у него кончились деньги, она перестала принимать его у себя, и дядя Фрэнк, затосковал, он тосковал так, что забывал кормить крокодилов. А голодные крокодилы намного опаснее сытых крокодилов, это вам скажет любой Австралийский школьник. Но этого не может знать, школьник, приехавший с мамой, и папой из Великобритании. Они приехали специально, что бы посмотреть на крокодилов, ведь у них там не водятся крокодилы. Зато, в Великобритании, водиться парламент, а в парламенте, как говорил дядя Джонатан, водятся такие гады, каких не встретишь, и в серпентарии. Джонатан, наш мусорщик, он занимается сортировкой, мусора, который потом отвозят на переработку, в соседний город. Так как наш завод по переработки мусора был закрыт, за нерентабельностью. В отличие от Английского парламента, поскольку, как говорит, Джонатан, более бесполезного заведения, нет на всём земном шаре, разве только, кроме английской школы, которая так и не смогла объяснить английскому школьнику, что к голодному крокодилу лучше не походить близко. В результате, у крокодила несварение желудка. Так как переварить англичанина, это всё равно, что переварить большой булыжник. Тот самый, через который споткнулась Миранда, когда засмотрелась на страуса. Которого привёз из Австралии, дядя Фрэнк, и которого, показывал по выходным, на главной площади, у памятника отцу основателю. Пока Боб, наш городской сумасшедший, не стукнул страуса палкой по голове. Да так, что страус, упал, и протянул свои ноги. Большие, и длинные ноги, накаченные как бейсбольные мячи, загнанные ему под кожу, нашим местным хирургом, Маркусом. Именно такие ноги были у учительницы физкультуры, в которую я имел неосторожность влюбиться, когда мне было четырнадцать лет. Это был тот самый возраст, который открыл мне дверь во взрослую жизнь, делая понятными вещи, которые ранее были совершенно не понятны детскому сознанию. Именно тогда я понял, почему дядя Фрэнк столько лет отдавал весь свой заработок Австралийской проститутке, и почему он купил себе страуса, когда она отказала ему. Именно тогда, всё это в одночасье произошло и со мной, после того как я в первый раз увидел нашу новую учительницу по физкультуре. Нет, я не бросился к её ногам. Не пел серенады под её окнами. Но всякий раз, когда я видел её натруженные ноги, торчащие из-под горохового платья, так беззаботно, ласкающего их на ветру, я чувствовал, что физкультура станет моим самым, любимым предметом. Я буквально свихнулся, на спорте. Я прыгал через козла, ходил по бревну, кувыркался на матах, и тянулся на перекладине. Я делал всё, что бы моя жизнь впоследствии превратилась в сплошные соревнования, а ноги и руки мои, не говоря о теле, стали такими упругими, и жилистыми, как у физручки. В конце концов я сам, вскоре, стал похож на страуса. Чучело, которое до сих пор стоит в кабинете нашего психотерапевта, к которому я вот уже восемь лет, как, хожу на приём, пытаясь разобраться, где и когда, со мной произошло то, что сделало меня тем, чем я являюсь на сегодняшний день.

Очередь моя подошла, а я стою и не могу переступить через узловатые, накаченные ноги Джоанны, что, как две железнодорожные шпалы, протянулись от кресла до самой стены. И пока я стою и думаю, что мне делать, я расскажу вам ещё парочку историй из жизни нашего города.

Готовы?

Скука

Жаркий, летний день откатился за гору, и ночная свежесть потянулась, белым паром, по темнеющему саду.

На веранде зажглась тусклая лампочка, и мошкара заплясала, вокруг неё.

— Скучно. — Зевнула Анна Павловна, и вытянула ноги, откинувшись на спинку плетёного кресла.

— Да. — Промычал Антон Семёнович, и взял со стола сливу.

— Сливы нынче, хороши. — Сказала Анна Павловна. И закачала ножкой.

— Да… — протянул Антон Семёнович, и добавил — Кислые, только.

— Зачем же вы их весь вечер потребляете? — Спросила Анна Павловна, и почесала, своё плечо.

— Так ведь витамины, нужно есть, пока сезон, а то ведь лето пройдёт, потом всё, адью, как говорится.

— Бросьте, теперь, зимой, любой фрукт можно купить.

— Так ведь то турецкий, а это свой.

— А чем вам турецкий не подходит?

— Не вкусные, — захрустел сливой Антон Семёнович.

— А эти? — Спросила Анна Павловна, и со всего размаху хлопнула комара у себя на коленке.

— Эти кислые.

— Так какого, ж, чёрта, вы их уплетаете? — И Анна Павловна хлопнула второго комара.

— Так ведь витамины.

— Да ну, вас. — Встала, с кресла Анна Павловна — я ему про Фому, а он мне про Ярёму. Никакого терпения на вас не хватает. — Сказала Анна Павловна, и ушла в дом.

Переезд

Дождь мелкими каплями сыпал на двойное стекло, застывшее в жёлтой сосновой раме. Поезд медленно шёл вдоль протянутых в воздухе проводов, оставляя позади мокрые, бетонные столбы. Дорога текла навстречу тёмно-зелёным вагонам, и проплыв мимо окна, пропадала позади поезда.

Сложенные из брёвен, домики, с приросшими к ним огородами, привлекали моё внимание больше, чем длинные, бесконечные поля, тянущиеся, от насыпи до горизонта, изредка разделённые лесополосами. Они наводили на меня скуку, своим однообразием, и бесконечностью. Я начинал зевать, и смотреть по сторонам. Но вот поля кончились, и за окном снова, замелькали домики. Я с жадностью прильнул к вагонному окну, расплющив нос на холодном стекле. Между домиками, и насыпью тёмным полозом, извивалась дорога. Сначала она блестела большими лужами, и чернела раскисшим чернозёмом. Затем она выпрямилась, и засверкала, свежим, вымокшим под дождём, асфальтом. Кое-где стали встречаться, проезжающие по ней машины. Они неслись на встречу, исчезая за оконной рамой, либо ехали не спеша, нагоняемые поездом, и протрусив некоторое время рядом с окном, терялись где-то сзади.

Поезд дёрнулся и стал снижать скорость, я напрягся в ожидании полустанка, но его не было. Вместо него, в оконной раме появился велосипедист. Он поравнялся со мной, поезд заскрипел колёсами, и стал тормозить, выравнивая свой ход, с ходом велосипедиста. Они поравнялись, и покатились рядом, как два шара пущенных с одной скоростью. Я прижался к стеклу и с колотившимся сердцем и стал рассматривать своего попутчика. Он был в длинном плаще с капюшоном, и в резиновых сапогах, блестящих от дождя. Он крутил педали, и велосипед катился по дороге, разбрызгивая лужи чёрными шинами. Я смотрел на чуть сгорбленную фигуру, на старый велосипед, на мокрую дорогу, и мне было хорошо. Мне было хорошо, от того, что поезд идёт, колёса велосипеда крутятся, сверкая серебряными спицами. И мир плывёт мне на встречу, разворачиваясь в сосновой раме, всё новыми, и новыми, сюжетами.

Вдруг вагон заскрипел, поезд стал тормозить. Дорога сделала поворот, и уткнулась прямо в переезд. Вагон выкатил на дорогу и замер. Красный огонёк светофора прыгал из окошка в окошко под трезвон электрических колокольчиков. Велосипедист подкатил к полосатому шлагбауму, и остановился. Он скинул с себя капюшон, и посмотрел прямо на меня. Ему было далеко за сорок. Лицо уставшее, глаза тёплые, с морщинками вокруг них. Он смотрел на меня, а я на него, и мне казалось, что я уже, где то видел это лицо. Я напрягался, пытался вспомнить, но всё было тщетно. Поезд тронулся, и вагон медленно поплыл. Его губы задвигались, казалось, что он, что то говорит мне, но я не слышал. Я стал махать ему рукой. Я махал до тех пор, пока он не скрылся за сосновой рамой. За стеклом поплыли новые пейзажи. И увлечённый ими, я забыл о своём велосипедисте.

Я вспомнил о нём спустя тридцать лет. Это было в одно дождливое летнее утро, какие бывают в средней полосе. Я ехал на велосипеде, по просёлочной дороге, вдоль железнодорожного полотна, когда меня нагнал поезд. Какое то время он шёл с моей скоростью, пока не остановился на железнодорожном переезде. Я тоже стал там, в ожидании, когда он освободит дорогу. Я скинул капюшон, и увидел в окне одного из вагонов, мальчика. Он смотрел прямо, на меня, прижав к стеклу нос, так, что он стал похож на маленького лягушонка. Вихрастый, с большими любопытными глазами, он всматривался в меня, так, словно хотел, что-то вспомнить. А я смотрел на него и думал, где я уже видел это лицо. Вдруг поезд тронулся, и я вспомнил, тот переезд, на котором увидел велосипедиста, тридцать лет назад. Я стал кричать ему, я хотел сказать ему, что-то очень и очень важное. Но вагон медленно поплыл. Мальчишка оторвал нос от стекла и замахал мне в ответ.

Равновесие

На левом край сцены выходит человек. С другой стороны на сцену выходит другой человек.

— Аккуратнее, я вас прошу, не делайте резких движений. — Говорит ода другому. Другой замирает.

— Почему? — Спрашивает другой.

— Она может сдвинуться.

— Кто?

— Земля.

— Земля!?

— Именно. Если делать очень резкие движения, то она может накрениться, и тогда все моря и реки выльются из берегов, и зальют всю землю.

— Вы так думаете?

— А разве вы думаете иначе?

— Как вам сказать, я не совсем в этом уверен.

— А в чём вы уверенны?

— Ну, в том, что у меня левая нога, чуть короче правой.

— Вы поэтому прихрамываете?

— Нет, я хромаю, потому, что у меня болит колено.

— У вас болит колено?

— Да.

— Странно…

— Почему?

— Вы не похожи на человека, у которого не в порядке с коленями.

— Почему?

— Не знаю, мне так кажется.

— А что вам ещё кажется?

— Мне кажется, что мы все в опасности.

— Вы так думаете?

— А разве вы думаете иначе?

— Я право, не знаю, сначала я так не думал, но после того как вы сказали мне об этом, я уже начинаю так думать.

— Это хорошо, что вы начинаете так думать, это значит, что у мира появился шанс, шанс избежать катастрофы. Вы согласны со мной.

— Да, я согласен с вами в том, что мир, нужно уберечь от беды.

— Это прекрасно. Значит мы с вами на одной волне. Мы справимся.

— Конечно. — Делает неосторожное движение.

— Осторожней, я прошу вас.

— Хорошо, хорошо. Я сяду?

— Подождите! Давайте одновременно, чтобы не нарушить равновесия.

— Согласен. — Садятся.

— Теперь давайте говорить.

— О чём?

— О равновесии.

— О равновесии?

— Конечно, ведь это чуть ли не главная тема, на сегодняшний день.

— Что вы говорите, и давно вы занимаетесь этим вопросом?

— Это предмет моих долгих наблюдений.

— Могу я поближе ознакомиться с предметом наблюдений?

— Конечно, я с удовольствием ознакомлю вас со своими наблюдениями. Вот, к примеру, если взять стакан, наполненный водой. И поставить на плоскость, например стол, то линия воды в стакане, будет параллельна, линии, стола. Понимаете меня?

— Думаю, да.

— Тогда пошли дальше, линия стола, в этом случае, будет параллельна, линии…

— Земли.

— Верно,… вы хватаете на лету.

— Благодарю вас.

— Так вот. Теперь представим, что некая сила, наклонила стол, что, по-вашему, произойдёт?

— Линия воды, наклониться параллельно линии стола.

— Правильно. А если предположить, что на поверхность земли, тоже будет воздействовать, некая сила. И воздействие её будет неравномерно… — делает шаг к собеседнику. Тот отскакивает в испуге назад.

— Остановитесь! — Он останавливается.

— Теперь вы понимаете, что может произойти?

— Да, только, пожалуйста, не делайте больше ни одного шага. Мы должны сохранить равновесие.

— Я рад, что мы понимаем друг друга. Равновесие это главное.

Трактат

Козякин решил написать трактат о мире. Он взял лист бумаги, ручку, и сел писать. — Мир состоит из плохих и хороших людей. Нет! — Подумал Козякин, и перечеркнул написанное. — Мир состоит их шизоидных, и здоровых людей. — Козякин посмотрел в окно, и увидел на улице Аллу Сергеевну. Она стояла на углу, и торговала пирожками. Козякин дописал. — И из Аллы Сергеевны. — Алла Сергеевна была красивой женщиной сорока восьми лет, и любила кокетничать с мужчинами, особенно с Козякиным. Козякину нравилось, когда она с ним кокетничала, а ещё Козякину нравились пирожки Аллы Сергеевны. Алла Сергеевна пекла прекрасные пирожки с печёнкой, и картошкой. Они у неё всегда получались румяные и пропитанные свежим растительным маслом. Глядя на Аллу Сергеевну, Козякин почувствовал скопившуюся во рту слюну, и подумал, хорошо бы сейчас скушать пару пирожков от Аллы Сергеевны. Козякин порылся в своих карманах, и понял, что у него совершенно отсутствуют деньги. Тем временем аромат пирожков долетел через форточку, до чуткого обоняния Козякина, и слюны во рту стало столько, что терпеть больше не было сил. И Кузякин решил пойти и попросить у Аллы Сергеевна пару пирожков в долг, в конце концов, подумал Кузякин, недаром же она с ним кокетничает. Кузякин оделся и вышел на улицу. Завидев Кузякина, Алла Сергеевна расплылась в улыбке, и защебетала, птичьем голосом — давненько я вас не видала, господин Кузякин. Кузякин улыбнулся и, подойдя к Алле Сергеевне, непринуждённым тоном заговорил — И вам, здравствуйте, уважаемая Алла Сергеевна.

— К чему же такие формальности, пропела Алла Сергеевна — Можно просто Алла.

— Как скажешь дорогая, — сказал с грузинским акцентом Козякин Алла, так Алла.

Алла Сергеевна засмеялась и прикрыла рот ладошкой, дабы Козякин не увидел вырванный стоматологом на днях передний зуб Аллы Сергеевны. Козякин заметил отсутствие зуба, но не подал виду, дабы не смутить Аллу Сергеевну. Алла Сергеевна взбодрилась своей уловкой, и, прикрыв глаза, заворковала — Ах как же без вас скучно Господин Козякин, и поговорить не с кем, вокруг столько тёмного народа, аж жуть берёт.

— Да… — Многозначительно промычал Козякин, вдыхая аромат пирожков. — Пора бы уже переходить к делу. — Подумал Козякин. И вскользь произнёс — а что пирожки у вас сегодня отменные?

— Обижаете, у нас всегда пирожки отменные.

— А тогда не могли бы вы мне завернуть парочку по горячее…

— Конечно, схватилась Алла Сергеевна — и полезла за пирожками.

— А я бы вам деньги завтра занёс, сегодня, видите ли, не при деньгах.

— Что ж это вы такое говорите — Вспыхнула Алла Сергеевна, кладя пирожки обратно. — Завтра занесёте!? Так завтра и приходите, а сейчас нечего меня от работы отвлекать, — Сказала она, сверкая дыркой от зуба, и оттесняя Козякина от прилавка.

— Что ж вы так кипятитесь — сказал Козякин — нет, так нет, зачем же скандалить на всю улицу, да ещё и беззубым ртом светить.

— Ах так — сказала Алла Сергеевна, и хотела уже стукнуть Козякина, но тот вовремя ретировался, скрываясь в подъезде своего дома.

Мир, состоит из шизоидных людей, и нормальных — написал Козякин. Потом подумал и вычеркнул Аллу Сергеевну.

Букин и бутылка лимонада

Захотел как то Букин, купить себе бутылку, сладкого лимонаду. Но денег у него хватило, только на бутылку воды с газом. Тогда Букин купил бутылку воды с газом, принёс её домой и стал думать, как ему сделать её лимонадом. И тут Букин вспомнил, что год назад, он нашёл на улице, отклеившуюся от бутылки лимонада этикетку. Букин тогда её наклеил на свой старый баян, который по ошибке, перепутав его со своим чемоданом, увёз его дядя Никодим в город — в город… в город… — Букин замялся, вспоминая название города, и вдруг стукнул себя ладонью по голове, вскрикнул — Север-град-торический. Букин тут же открыл карту, и понял, что добираться до дяди придётся очень и очень долго, а лимонаду хочется уже сейчас. Тогда Букин, снова стукнул себя ладонью по голове, и вспомнил, что дядя оставил Букину свой телефон. Букин полез в шкаф и отыскал дядин телефон. Но с телефоном вышла не задача. Дело в том, что, сколько Букин не звонил дяди, телефон его всё время был занят. Тогда Букин позвонил в телефонную компанию, и попросил отключить дядю от назойливого абонента, который своей болтовнёй отвлекает дядю, и не даёт Букину дозвониться до родного дяди. В телефонной компании, посоветовали Букину позвонить дяде со своего телефона. Букин принял это предложение, и набрал дядю со своего телефона. Когда пошли гудки, и дядин телефон зазвонил, Букин обрадовался, и снял трубку. Дядин голос показался Букину очень знакомым, и немного взволнованным. Букин описал дяде всю ситуацию, попросил его прочесть состав лимонада на этикетке, которую Букин наклеил на чемоданчик, в котором дядя увёз его баян. Дядя, сказал, что сделает это для родного племянника, с радостью, и ушёл за чемоданом. А Букин остался ждать дядю у телефона. Он и до сих пор там сидит и ждёт, пока дядя прочтёт ему состав лимонада на этикетке, которую Букин наклеил на чемодан, с баяном.

Булкин

Булкин любил колбасу. Но он, терпеть не мог, булку. Потому Булкин всегда ел бутерброды, исключительно с колбасой.

Гастрономическая мелодрама

Колбаскин, любил селёдку, а селёдка не любила Колбаскина. Потому, и устроила переворот в его животе. С тех пор Колбаскин, не любит больше селёдку, а любит теперь макароны по-флотски.

Старая, новая сказка

Жила была работница почты. И понесла она однажды бабушке пенсию. А по дороге на неё напала инфляция, и съела всю бабушкину пенсию. А к бабушке инфляция не пошла, потому, что бабушка не вкусная.

Вечная история

— Сколько я тебе говорила, вынеси ёлку, а ты кактус вынес. Зачем?!

— Ёлка мне не мешает, а на кактус я всё время натыкаюсь, когда в окно выглядываю.

Через потерю, к обретению

Святочный рассказ.

Один человек, не верил в бога, а верил только в деньги, и любил их больше самого себя. Иной раз ложиться спать, деньги на кровати раскладывает, да одеялом накрывает, а сам на полу жмётся. Вот как он любил деньги. А бога он не любил, потому, что считал его выдумкой, для глупых и бедных людей. Что бы те, не имея денег, не страдали, потому, что у них вместо денег бог есть. — Дураки — думал о них этот человек. И вот однажды, под рождество, пошёл этот человек в банк, что бы проведать там, свои деньги. Да по дороге споткнулся, упал, и забыл, куда шёл. И вот стоит этот человек, на тротуаре, и растерянно, чешет свою, ушибленную, голову. А мимо него бог идёт. Бог видит растерянного человека, и подходит к нему. Подходит он к нему и спрашивает — что это ты, человече стоишь тут и голову чешешь? А тот отвечает — хочу и чешу, тебе чего?

— Ничего. — Отвечает ему Бог. — Только мне как Богу, это, грустно видеть, поскольку нахожу вас весьма в потерянном состоянии. И хочу вас спасти. А человек ему отвечает — я, гражданин, в бога не верю, и потому, мне такие слова неприятно выслушивать. А если вы помочь хотите. То может, скажете мне, куда это я направлялся, пока не упал, и голову не зашиб. — А Бог ему и, отвечает, направлялись вы гражданин в банк, что на углу улицы Кошкина, и Мышкина, шли туда, что бы проведать свои деньги, которые вы больше меня любите.

— Вот спасибо! — Сказал человек и собрался идти в банк. А Бог ему и говорит. — Только вы, зря торопитесь, банк ваш давеча сгорел, вместе с вашими деньгами.

Не поверил ему человек, и побежал в банк. Прибежал он в банк, глядит, а от банка одни головёшки остались. Стал он на себе волосы рвать, и бога в помощь призывать. А Бог, тут, как тут смотрит на человека и говорит — что ж ты Бога зовёшь, коль не веришь в него. — Да как же теперь не верить, — отвечает человек — когда такое несчастье у меня, ведь теперь кроме бога у меня ничего и не осталось. — Говорил человек, утирая слёзы.

— Что ж — ответил Бог, пряча спички в карман — потерял меньшее, приобрёл большее.

Прыщ

Жил был нос, большой и красивый. Он возвышался над всеми частями лица. Над подвижными губами, что, порой, волновались под ним, подобно волнам, под скалой. Они-то расслабленно блуждали, томясь, в тени исполина. То сердито плескались у его подножья. А иногда даже надменно искривлялись, выражая своё призрение. Но всегда оставались у самых ног великана.

Ещё по краям носа были два розовых холма. Они довольно добродушно относились к носу, хотя и они, иногда раздувались, пытаясь, стать выше носа, но, сколько они не тужились, а едва ли доходили до его середины.

Были ещё два озера, сверкающих своей гладью, под небольшими, поросшими тонкой травой берегами. Имя им глаза и брови. Но они жили отражением, и не предавали значения величию носа.

Так было до тех пор, пока однажды утром, на носу не появилось странное образование. Оно появилось из маленького красного пятнышка. И сначала было не очень приметным. Но очень скоро, оно стало расти, пока не стало большим, и лилово красным. Оно восседало на самом кончике носа, и было таким важным, что даже брови с глазами, выразили своё восхищение ими.

— Как вы удивительно красивы. — Изогнулись брови.

— Потрясающе. — Заблестели глаза, отражая это новое чудо света.

— Да. Сказало это новое образование. — И заметьте, я восседаю на самой вершине, попирая ногами этот жалкий, и отвратительный нос.

— Истина, истина. — Зашелестели губы. А щёки, налились краской, и стали тужиться, что бы хоть чуть, чуть быть похожими, на то, что стало выше самого носа.

И только нос, ничего не сказал. Он грустно выпустил из себя воздух, и стал думать о чём то своём. О чём? Не знаю. Думаю о том, о чём думают горные вершины, скрытые от нас за густыми, белыми облаками.

А то, что восседало на самой вершине носа, стало вещать, беспрекословно, внимающим, ему, частям лица.

— Я! — Говорило оно. — Есмь великая сила, попирающая твердь, и устремляющаяся к небесам. Я ваша Альфа, и ваша Омега. Мне подвластно всё, от малого до великого. Я есть единственная константа, и мерило всего, сущего, на земле, и на небесах. И все должны поклониться мне. А кто не поклониться, того я сурово покараю, властью, данною мне, свыше.

Так говорило оно, и все трепетно внимали, не смея прекословить ему. А оно говорило громче, переходило на крик, усиленно размахивая руками. Порой голос его становился похожим на рыкающий, истеричный лай.

Это происходило до тех пор, пока злоба не разлилась белой пеной по его голове. А само оно не потемнело, и не раздулось до такой степени, что вдруг, в какое то мгновение, лопнуло, и забрызгало, всех, кто безропотно внимал его речам.

— Да, это же, просто, обыкновенный прыщ! — Просияли, очистившиеся глаза.

— Прыщ! — Произнесли брови, и выпрямились, так, как не могли позволить себе выпрямиться всё это время.

— Прыщ, прыщ! — зашелестели губы.

— Всего-то обыкновенный прыщ. — Стыдливо покраснели щёки.

И только нос ничего не сказал. Он по-прежнему, думал о чём то своём.

Побег

Марк проснулся в четыре утра. Зелёные цифры, статично светились на мёртвом циферблате. И только маленькая точка разделяющая, их периодически исчезала, в темноте.

Марк выдохнул, сердце бешено колотилось. Мокрые волосы прилипли к вспотевшему лбу. В душе было пусто и холодно, точно что-то ледяное и склизкое проползло сквозь неё. Марк оглядел комнату. Комната, была такой же, какой он её оставил вчера, переходя в состояние сна.

Марк встал и, поёживаясь от холода, подошёл к окну. Огромная неоновая картина, мерцала мертвенно-бледным цветом. — Холодно, и страшно — подумал Марк глядя на каменный мешок, в котором прожил последние тридцать лет. — Бежать! Бежать отсюда, немедленно, туда, где нет ни бетона, ни асфальта, опутанного цепями пластиковых труб, и стальных проводов.

Марк оделся, вышел, на двор, сел, на велосипед, и понёсся по пустым улицам, унося свой страх, подальше от каменной пасти, железобетонного монстра.

Уже через час он почувствовал как сырость утреннего леса, пробирается в его лёгкие. Дорога стала неровной, и резина велосипедных колёс, запрыгала на кочках. Марк свернул с дороги, и понёсся, по мокрой траве к зияющему мраку, глубокого оврага. Ему казалось, что город гонится за ним, вместе с каменным солнцем, выплывающим, из-за бетонных коробок.

Велосипед прыгал на кочках, жалобно звеня звонком, и дребезжа, крыльями. Марк жал на педали всё сильней и сильней, он мчался к оврагу, он хотел успеть до рассвета.

Вдруг велосипед вздрогнул, колёса бессмысленно закрутились в воздухе. И Марк полетел, в глубокий колодец, вырытый, дождевыми потоками.

Его нашли на третий день, на дне оврага.

Месть

Ветер обгонял прохожих, и закручивал полы их плащей. Серый дождь, тонкими иглами колол не прикрытые лица. Люди шли, съёжившись, глядя себе под ноги.

Тёмная Нева вспенивала свои волны, и гнала их на каменные основания моста.

Женщина вышла на мост, и пошла по нему глядя прямо перед собой.

Если бы не капли дождя, было бы видно, что она плачет.

Брошенная, и униженная, любимым мужчиной, она вышла на середину моста, и остановилась.

Остановившись, она поглядела вниз.

Вода вскипала, и закручивала огромные воронки.

Женщина качнулась и впилась побелевшими пальцами в перила моста. Сердце её билось в груди как загнанная в клетку зверушка. Солёный ком подкатывал к горлу. Безысходность тянула, камнем вниз. Ещё мгновение, и всклоченная вода поглотит её навечно. И не будет больше ничего, ни боли, ни страха, ни безысходности. Она медленно клонилась к бушующей пучине. В широко раскрытых глазах, носились белые клоки пены. Тьма надвигалась на неё чёрной разорванной тучей, и уже готова была поглотить её, как вдруг… прозвучал чей — то тихий голос.

— Не нужно.

— Что? — Она вздрогнула, точно пробудилась ото сна. — Что? — Переспросила она.

— Не нужно. — Повторил голос.

Она обернулась. На мосту было пусто. Только издали, на противоположной стороне шло несколько людей. Обёрнутые в свои плащи, они шли глядя себе под ноги, не обращая на неё внимания.

— Кто здесь? — Спросила она, всё ещё оглядываясь, в надежде найти того кто говорит.

— Я. — Ответил голос.

Убедившись, что рядом нет никого, она испугалась, и бросилась бежать.

— Постойте. — Окликнул её голос.

Но она не послушалась его. Она продолжала бежать, подгоняемая тем страхом, который возникает в нас при столкновении с чем-то, таким, что мы не можем себе объяснить.

Она бежала не оборачиваясь, до тех пор, пока не вбежала в свою комнату и не заперла за собой дверь. Переведя дыхание, она прислушалась. В комнате было тихо. Она облегчённо вздохнула и села на табурет.

— Аккуратнее. — Снова услышала она. Девушка вскочила с табурета и осмотрелась. В комнате никого не было. — Я схожу с ума? — Спросила она.

— Нет. Но если вы и дальше будете себя так вести, то непременно сойдёте.

— Тогда кто со мной разговаривает?

— Я, я же вам уже говорил.

— Но где вы? Я не вижу вас.

— Конечно, не видите, ведь я в вашем кармане.

— Что? В Кармане?

— Да в кармане.

— Что вы там делаете?

— Сижу.

— Вам, что сидеть больше негде? Ну, ка вылезайте, от туда сей час же.

— Я не могу, я не достаю до края кармана. Если вы поможете мне, то я с удовольствием выберусь на свет.

— А вы не кусаетесь?

— Нет, что вы, я же не мышь. Просуньте мне палец, я ухвачусь за него.

Она просунула в карман палец, кто-то очень маленький, но цепкий ухватился за него, и девушка вынула его от-туда.

— Ой, какой вы маленький. — Она посадила его на табурет. — Какой вы смешной, и совсем не страшный. Но кто вы и как попали ко мне в карман.

— Вы сами меня посадили сюда вчера.

— Что, я, сама, посадила вас туда вчера?

— Вы разве не помните? Ох уж эта женская память. Вы сказали, что если бы была, на то ваша воля, то вы бы держали своего мужчину у себя в кармане.

— Ой, простите, а ведь вы действительно мужчина. Как я сразу этого не заметила.

— Вот, ещё и оскорбляете меня.

— Извините, я не хотела вас обидеть, но вы такой маленький, что я и подумать не могла, что вы мужчина.

— По-вашему, мужчина должен быть, обязательно под два метра?

— Нет, но хотя бы… — она внимательно всмотрелась в мужчину. — Постойте это вы!?

— Я.

— Ах, вот как, значит, справедливость всё-таки восторжествовала.

— Да, и я раскаиваюсь, и прошу помочь мне вернуться в прежние размеры, обещаю, не бросать вас, больше, никогда.

— Ну, уж нет! Теперь, вы будете моим карманным мужчинкой. — Сказала она и засунула его обратно в карман.

Три дня она наслаждалась своей местью, но на четвёртый пожалела его. — В конце концов — заключила она, помогая ему вернуть свой прежний размер — Какой прок, от карманного мужчины.

Будни ведущего

Под одобрительные вздохи, Вениамин, закончил свою горячую речь. Поцеловал руку вдове, и в последний раз взглянул на покойного. Гроб накрыли крышкой, и заколотили гвоздями.

Чёрные комья земли, гулко упали на гроб.

Вениамин, стоял у самой могилы, и боролся с рвотным рефлексом. В голове у него гудело, после проведённого им накануне корпоратива, по поводу дня рождения директора автосервиса, в горле стояла сушь, во рту, ночевал эскадрон гусар. Сознание было спутанным и рванным. Почему-то на чёрную вуаль вдовы накладывались большие рисованные губы клоуна.

Племянник покойного, был похож на стервятника, с изогнутым хищным носом.

Друзья и коллеги усопшего, казались ему раздутыми пингвинами, с бессмысленными стеклянными глазами.

Могильщики, быстро работающие лопатами, виделись ему, в образе двух Чебурашек, с огромными и круглыми ушами. А сам покойный, скрытый от всех, деревянной крышкой гроба, и слоем чёрной земли, казался ему счастливцем.

Вскоре торжественная часть была закончена. И все отправились к вдове на поминки. Вдова лично пригласила Вениамина к себе. По дороге она держала его под локоток, и благодарила за великолепную речь, сказанную Вениамином над гробом.

Вениамин морщился от головной боли, но улыбался вдове, и даже сделал ей несколько комплиментов.

После третьей рюмки, за поминальным обедом, Вениамин, посмотрел на мир другими глазами.

Пингвины, уже не казались ему такими надутыми. Племянник, стал больше похож на добродушного, плотно отобедавшего филина.

А вдова, вдова показалась ему прелестной кокоткой, строящей ему глазки.

Прославляя память покойного, за столом, он то и дело отвешивал ей комплементы, заставляя краснеть не только вдову, но и её чёрную кружевную вуаль.

Позже, запершись с вдовой в спальне, Вениамин говорил ей о своей любви, и скоротечности времени. Он говорил много и красноречиво, до тех пор, пока вуаль вместе с платьем не пали под натиском, его речей.

Ночью, его мучали кошмары. Ему снилось, что он умер, и был приглашён вести свои собственные похороны.

Всё можно перенести — думал он, лёжа в гробу. — Но перенести, эту гадкую, пошлую речь, дешёвого фигляра, снующего в поисках заработка между свадьбами, похоронами, и днями рождениями, выше сил даже самого усопшего.

Он плюнул и отвернулся от него.

Рядом захохотала вдова, захлопали крыльями пингвины, а маленький, мальчик, с белокурыми завитками, всё пытался затушить свечи на торте. Свечи не гасли, а мальчик всё дул и дул, на глазах превращаясь в старика.

Потом голая вдова легла к нему в гроб, крышку закрыли, и он услышал, как чебурашки заработали молотками.

Потом стало темно и тихо.

Проснулся Вениамин утром, в своей комнате. Голова гудела как медный колокол, сознание напоминало разбитый детский калейдоскоп. Часы показывали девять утра.

— Надо вставать — подумал Вениамин, и потянулся за халатом — В двенадцать, нужно провести детский утренник.

Обретение цели

Вечер сумраком проник в мою комнату, и заполнил её, собой.

Мне стало тесно, я оделся, оставил ключ на столе, и захлопнул дверь комнаты, что бы никогда больше в неё не возвращаться.

Я вышел на промокшую после дождя улицу, и пошёл, шурша жёлтыми, осенними листьями.

Я медленно брёл по пустой, ночной улице. Ни о чём не думая, и не о чём не жалея, я уходил в пустоту, оставляя за спиной, ещё большую пустоту. И одно это служило мне утешением.

Я шёл, окутанный пустотой, без какой либо определённой цели. Не имея никаких устремлений, и никакого желания их иметь.

Я шёл мимо светящихся, рекламных стендов, мимо уснувших домов, глазеющих на меня своими тёмными, пустыми глазницами.

Изредка мимо меня проносился автомобиль, задевая край, сверкающей яркими огнями лужи. И тогда сотни, холодных капель впивались в мою одежду.

Мир сворачивался в кокон, вокруг меня. И я должен был, уснуть в нём навеки, опутанный, проводами, домами, и лентами продрогших, от осеннего дождя дорог.

Я ничего не ждал, и ничего уже не хотел, когда она вышла из-за рекламного щита. Она была похожа на заморскую, продрогшую птицу, вымочившую под осенним дождём все свои перья. — Мужчина, хотите отдохнуть? — Спросила она, с надеждой глядя на меня. Её глаза были похожи на две спелых сливы, готовые в любую минуту оторваться от ветки, и разбиться о жёсткий асфальт.

— Да. Ответил я. — Хочу.

— Три тысячи часик. — Я протянул ей две.

— Всё что у меня есть. — Она взяла деньги.

— Ладно… всё равно… уже поздно… будем считать это вечерней распродажей. — Сказала она, ёжась от холода. — Пойдём к тебе, или ко мне? — Я вспомнил, про ключ, оставленный в комнате, и сказал — К тебе.

Мы прошли через двор, и вошли, в старый, пятиэтажный дом. Поднялись по лестнице, и после небольшой возни, с замком, она протолкнула меня в полумрак длинного, заваленного старой мебелью, коридора. Натыкаясь на мебель и спотыкаясь о предметы, разглядеть которые в полумраке коридора было не возможно, мы дошли до двери, замок которой, щёлкнул два раза, и мы вошли в комнату.

Собственно комнатой это назвать было нельзя, скорее это было продолжение коридора, вернее его самая короткая часть, заканчивающаяся глухой стеной, возле, которой, под тусклым торшером стояла кровать.

— Раздевайся. — Сказала она, и, взяв со стула халат, вышла. Я сел на кровать, и уставился, на противоположную стену. Стена была крашенная, с длинной, ломаной, трещиной протянувшейся от потолка до самого пола. Разделяя стену на две части, на одной из которых висело зеркало, а на другой, большие часы. Часы тихо щёлкали, и длинная стрелка, вздрагивая, обходила циферблат.

Она вошла в халате, с подобранными волосами, и розовыми щёчками. Одной рукой она положила на стул платье, а другой, распустила свои волосы.

— А ты почему не разделся?

— Я… не хочу.

— Почему? — Спросила она, распахивая халат. — Ты любишь, когда тебя раздевают? — Она приблизилась ко мне, и стала, расстёгивать мою рубашку.

— Нет. Я продрог.

— Ты мой маленький, я сейчас тебя согрею. — Она сняла с меня рубашку, и расстегнула брюки. — Снимай.

— Нет.

— Ты стесняешься? — Она нажала кнопку торшера, лампа погасла, и брюки сползли с моих ног.

— Давай просто полежим? — Сказал я в темноту.

— Ты не хочешь?

— Нет.

— Ладно, но деньги я не верну.

— Не надо. Просто полежи со мной рядом.

— Хорошо.

Она накрыла меня одеялом, и легла рядом. Я не видел её, в темноте, но чувствовал её горячее дыхание на своей шее, и сладкий запах её духов, кажется, это была смородина. Впрочем, я не могу сказать с уверенностью. Она дышала, тихо, и ровно, вселяя в меня покой.

— Можно я останусь до утра?

— Тебе, что, не куда идти?

— Я сегодня ушёл из дома.

— Совсем?

— Не знаю, думаю да.

— Хорошо, тогда давай спать, я тоже сегодня не в форме. Пять часов под проливным дождём, не придали мне уверенности в завтрашнем дне.

— Можно я возьму тебя, за руку.

— Конечно. — Она протянула мне руку. — Так хорошо?

— Да. — Сказал я, сжимая тёплую ладонь.

— Если хочешь, то можешь потрогать меня.

— Можно волосы?

— Можно.

— Они пахнут, смородинной.

— Это шампунь. Тебе нравиться?

— Да.

— Это хорошо. — Сказала она, прижимая меня к себе. — Ты согрелся?

— Согрелся.

— Давай спать.

— Спой мне что ни будь.

— Что?

— Не знаю,… ты знаешь про сверчка?

— Про сверчка… хорошо, закрывай глаза.

Она запела, а я закрыл глаза, и увидел, сверчка, он сидел в свете горящей лучины, и смотрел на меня большими, лучистыми глазами. Усы его медленно покачивались в такт мелодии. Потом, сверчок исчез, и волны смородиновых волос, полились на меня, образуя вокруг меня океан. Океан подхватил меня, и я закачался на смородиновых волнах.

Я плыл, качаясь на волнах, пока вдруг корабельный рёв, не разбудил меня. Смородиновый океан, превратился пододеяльник. Возникли ясные очертания комнаты, и гудок превратился в трель телефона. Она протянула руку и выключила будильник.

— Всё вставай. — Она откинула одеяло, и вспорхнула с кровати. Накинула халат и вышла из комнаты. Я встал и прошёлся по комнате. Дощечки старого паркета, местами качались под ногами, и скрипели. Я подошёл к небольшому столику. Среди уймы, косметических принадлежностей, пахнущих цветами, стоял портрет, женщины. Я взял портрет в руки. Дверь скрипнула и она вошла. — А ты, что ещё не оделся?!

— Я не успел.

— Давай живее, мне уходить пора.

— А можно я останусь?

— Нет. — Она взяла портрет, и поставила на стол.

— Кто это?

— Мама, умерла полгода назад. — Он Она сбросила халат и стала одеваться.

— Ты красивая.

— Спасибо. Ты тоже ничего, только оденься. — Она бросила мне вещи.

— А можно я ещё приду?

— Можно, только когда у тебя будут деньги.

— Тогда я приду. Когда достану деньги.

— Приходи.

Я оделся, она накрасилась, и мы вышли на улицу. — Ладно, мне пора — Она, чмокнула меня в щёку, села в такси и уехала. А я медленно пошёл по улице, думая, где мне раздобыть денег.

Вышел месяц из тумана…

Волей случая, я оказался поздним вечером на пустыре. Сырость, туманной дымкой окутала всё вокруг. Мелкой дрожью, она, пробегала по моей коже, и густым, липким туманом проникала в мои лёгкие. Организм сопротивлялся, ей, глухим и надсадным кашлем. Я стоял посреди пустыря, и ждал… чего? Конечно её. Красивую деву, поцелуй которой способен унести туда, откуда ещё никто не возвращался. Или старуху, с косой, взмах которой, способен успокоить даже самого беспокойного, не то, что меня. Не знаю, кого я из них ждал, в любом случае, кто то должен был появиться на этой сцене, сплетённой из, пустыря, тумана, и ожидания.

Пока я стоял и давился сыростью, заполнявшей мои лёгкие, из-за тучи вышел острый серебряный месяц. Я вдруг вспомнил слова детской считалочки. — Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана, буду резать, буду бить, всё равно тебе водить — и мне стало легче. Несмотря на угрожающие слова вместе со считалкой, в меня проникли частички моего детства. И мне стало светлее. Страх прошёл, а на его место пришло любопытство. Простое, детское любопытство. И даже когда появился он, мне нисколько не было страшно. Я чувствовал интерес ко всему происходящему.

Он шёл через пустырь, ничего не видя и не слыша, словно кто-то вёл его, как водят слепых поводыри. Потом вдруг он остановился и посмотрел в мою сторону. В эту самую минуту месяц снова спрятался за тучку. И он не мог разглядеть меня в темноте. — Ты кто? — крикнул он в темноту. — Я? — переспросил его я. Он качнулся и пошёл ко мне. Я как заворожённый смотрел на тёмный силуэт, и не мог оторваться. Шаг за шагом, он приближался ко мне, пока, я не ощутил, его запах, я не могу передать вам его, поскольку не знаю ничего, с чем можно было бы его сравнить, но одно я скажу точно, что ощутив его, моё сердце стало биться сильнее.

Когда он подошёл ко мне на расстояние вытянутой руки, месяц снова выглянул из-за тучи и осветил пустырь, я успел увидеть его, до того, как в его руке сверкнуло лезвие ножа, и вошло в мою грудь. Потом стало темно, более, я ничего не помню.

Не состоявшееся убийство

Она давно искала случая, вонзить в него нож, по самую рукоять. А он давно чувствовал это. И вот однажды, она купила хорошо отточенный, блестящий нож, с удобной, и красивой рукоятью. И спрятала его за своей спиной. Он, предчувствуя, неминуемое, стоял к ней спиной, напротив большого зеркала, и поправлял галстук. Она подошла к нему так близко, что он почувствовал её дыхание на своей шее. Он нервничал, пальцы дрожали, и не справлялись с галстуком. Она чувствовала, как бешено, бьётся его сердце, заключённое в грудную клетку. Ещё мгновение, и птица навеки смолкнет.

Он окончательно запутался, в галстуке, пальцы не гнулись, мысли скакали, лицо слало белым как простыня, она прикусила губу, крепко сжала рукоять во вспотевшей ладони, нож, выскользнул и со звоном упал на пол.

— Что это? — Спросил он.

— А… это… я чистила картофель, перед самым твоим приходом, и забыла оставить его на кухне. — Сказала она.

Превращение

Страсть, охватила её внезапно, без предупреждения. Она быстро распространилась от головы до ног, сорвав с тела, одежду.

Стены стали прозрачными, и сама мысль присутствия, чужих глаз, приятно защекотала её, нагое, жаждущее тело.

Она спустилась по лестнице, и, стуча каблуками, пошла по пустынной улице, сверкая белизной своего тела.

Чёрная грива, шёлковых волос, водопадом полилась по спине, омывая, белый, упругий круп.

Ветер донёс до неё волнующий запах страсти.

Ударив копытами о мостовую, она тряхнула гривой, понеслась, навстречу своим желаниям.

Грех

Майская ночь, наполняла комнату, запахом сирени, шелестом листьев, и тёплым ветерком. Он входил в комнату, колыша белую, кружевную тюль. Касался её ног и скрывался в темноте, как скрывается любовник, при появлении мужа.

Она лежала на кровати, подставляя, нагое тело, под лунный свет. Муж спал, и казалось, был очень далеко, отчего появлялось чувство свободы. Дети спали в соседней комнате. Занавеска двигалась в такт воздуху, и казалось, что комната тоже спит, тихо вдыхая и выдыхая воздух.

Она лежала совершенно одна в центре огромной вселенной. Тёплый воздух касался стоп и поднимался выше, лаская бёдра, живот, грудь. Кожа горела, и тянулась к нему каждой своей клеткой. Дыхание учащалось. Оно рождалось внизу живота, закручивалось воронкой и с шумом устремлялось на свободу. Раздувая ноздри, ноздри молодой, и жаждущей любви антилопы. Колени сходились друг с другом, и руки скользили вниз по обнажённому телу. Губы раскрывались подобно цветочным лепесткам. И тянулись навстречу тому, кто появлялся из глубины её сознания.

Он был большой и сильный. Он сжимал её в своих объятиях.

Лаская её, он проходил губами по всему её телу. Заглядывая в самые отдалённые уголки. Дыхание учащалось, сбиваясь с ритма, тело дрожало мелкой дрожью. Простыня мокла в горячих ладонях. Живот вздрагивал, и горячие волны катились по всему телу, нарастая не поддельной, и недюжинной силой. Заставляя тело биться на раскалённой простыне. Потом, когда волна откатилась, обнажая на белом берегу уставшее тело. Дыхание её выровнялось, и стало поднимать, и опускать грудь, в такт тонким кружевам, белеющей занавески.

Луна прикрыла наготу тёмным полотном неба. Занавес опустился, а она, ещё долго лежала, с бессмысленным взглядом. Разглядывая белые кружева, на застывшей занавеске.

Утром она встала, подняла детей, отправила в школу, а потом, долго сидела над кофеем и смотрела куда-то в сторону. — Не выспалась? — Спросил муж. Она кивнула и спряталась за кофе.

Наваждение

Хмурое небо, серый каменистый пейзаж, да бесконечная вьющаяся дорога, вот и всё, что было на сегодня у Мака Стоуна. Да ещё кусок хлеба, который Мак получил в бедной деревушке, застрявшей между двух горных перевалов, которые Мак прошёл ещё утром.

Найдя плоский камень, Мак сел, и достал из кармана хлеб. Солнце садилось за серую гряду камней, когда Мак поднёс хлеб к носу и потянул его запах своими, заросшими ноздрями. Запах печёной ржи приятно защекотал нос. Мак зажмурился от удовольствия, и уже поднёс хлеб ко рту. Когда услышал, чей то голос.

— Приятного аппетита. — Мак поднял глаза и увидел прямо перед собой человека. Был ли он здесь раньше, или подкрался незаметно, Мак не знал. И потому смотрел на него, во все глаза. Пока дар речи, снова, не вернулся к нему.

— Простите, вы тут давно, или только подошли?

— Я? — Переспросил незнакомец. Оглянувшись по сторонам, так, точно тут кроме него был кто-то ещё.

— Вы. — Утвердительно сказал Мак.

— Как вам сказать… — замялся незнакомец.

— Как есть. — Сказал Мак.

— Ну, если как есть, то я тут с первого дня сотворения.

— Чего? — Переспросил Мак.

— Мира. — Сказал незнакомец.

— А… — Понятно протянул Мак. И подозрительно осмотрел незнакомца.

— Вы не бойтесь — сказал незнакомец — я не сумасшедший.

— А я и не боюсь — сказал Мак.

— И правильно. — Сказал Незнакомец. Бояться вообще непозволительно. Страх разрушает твёрдость духа. А без твёрдости духа человек превращается в ни что.

— Да — согласился Мак, убирая хлеб.

— Нет. Нет. — Воскликнул незнакомец. — Вы, кажется, собирались перекусить? Не стоит отказываться от этой затеи, только потому, что я оказался рядом с вами. Мне вовсе не хотелось бы, что бы вы благодаря мне испытывали чувство голода, или того хуже свалились бы в голодный обморок. А это вполне может произойти, судя по вашему внешнему виду.

— А что с моим внешним видом не так? — Спросил Мак.

— О… ничего особенного, не беспокойтесь, Просто вы создаёте ощущение человека, который давно не ел.

— По правде говоря, последний раз мне удалось перекусить два дня назад. В одной из деревень, мне посчастливилось выменять свою шляпу, на сырную лепёшку.

— Прекрасно, в этих краях умеют печь сырные лепёшки. Мне приходилось пробовать их не раз, и больше всего мне понравилась лепёшка, приготовленная из свежего козьего сыра, с местными пряными травами. Особенно когда запиваешь её сладким молодым вином. — Мак сглотнул слюну и посмотрел на кусок своего хлеба. — Самое главное — продолжил незнакомец — не глотать всю лепёшку сразу. Как бы ты ни был голоден, есть нужно, медленно пережёвывая каждый кусочек, ощущая всю вкусовую гамму. Только так можно насытиться и получить огромное удовольствие от трапезы. Вы со мной согласны?

— В общем-то, да. — Сказал Мак и почувствовал, как его желудок свело от голода.

— Но главное, это послевкусие. Это когда ты лежишь с сытым желудком, и ощущаешь во рту только, что съеденную сырную лепёшку. И хорошо если у тебя ещё осталось немного вина, и какие ни-будь фрукты. Они вполне могут стать прекрасным десертом. А хороший десерт после сытного обеда, это то, что делает нас поистине счастливыми.

— Мак, сглотнул слюну и потянулся к хлебу.

— Только помните, сказал незнакомец, никакой спешки, пищу нужно вкушать, так словно это божественный нектар, посланный вам с неба. — Незнакомец закачался и растворился в воздухе. Мак посмотрел на руку, в которой держал хлеб. Хлеба в ней не было, вместо хлебного куска, Мак держал в руке серый, холодный камень.

Старуха

Владимир посмотрел на жёлтый фонарь за окном, и задвинул занавеску. Плотная штора, наглухо закрыла окно, и фонарь потух. В комнате стало темно и тихо. Владимир подошёл к столу, нащупал коробок спичек, достал из коробка спичку, и чиркнул тёмной головкой, о коробок. Спичка плюнула искрой, зашипела, и вспыхнула между двух пальцев Владимира, осветив стол, и массивный, бронзовый подсвечник, с жёлтой длинной свечой на нём. Владимир поднёс спичку к свече, и пламя осторожно перебралось на пропитанный воском фитиль. Укрепившись на фитиле, пламя стало ярче. Комната вздрогнула, вытеснив из себя тьму.

Изгнанная тьма, затрепетала вокруг комнаты, серыми крыльями, подобно ночной бабочке, что вьётся, вокруг лампы, пока не опалит себе крылья.

Часы пробили полночь, и дверь шкафа отварилась. Оттуда вышла сгорбленная старуха. Она подошла к столу, и уставилась на Владимира. Владимир взял подсвечник, и пошёл к шкафу. У шкафа он остановился, но шедшая следом старуха, подтолкнула его рукой. Владимир качнулся и исчез в шкафу. Старуха вошла следом, и закрыла дверцу шкафа.

Больше никто, никогда не видел Владимира.

* * *

С красным лицом, и выпуклыми глазами, он стоял на перроне и хватал ртом воздух. Его пальцы, при этом, шевелились, как щупальца осьминога, и пытались ухватиться, за что ни-будь более устойчивое, чем его полное, качающееся в пространстве тело. Но вот земля выгнула свою спину, и тело не удержалось на ней. Оно рухнуло, раздавив под собой пластиковый чемодан, выдавив из него на перрон женские вещи.

Кто-то вскрикнул и прижал к груди руки. Тело вздрогнуло, пустило изо-рта пену, и застыло, раскинув руки и выпучив остекленевшие глаза. — Господи — закричала дама — помогите, кто ни-будь, врача.

Когда приехал врач, тело, лежало на перроне, и бессмысленно глядело в небо. Врач осмотрел его, дал даме успокоительное, и уехал. Крепкие парни, завернули тело в чёрный мешок, загрузили в машину, и увезли в городской морг.

Морг располагался рядом с цирком. В цирке в тот вечер давали весёлое представление.

* * *

Он был точь в точь как паровой котёл, давление в котором, пересекло красную черту манометра. Достигло своего критического значения, клапан сорвало, он пулей просвистел в пространстве, и разнёс на куски зеркало, осыпав осколками, пол.

— Ты! — Взвизгнув, голосом закричал он, ты не смеешь этого говорить! Ты вообще не смеешь мне ничего говорить! Ты мелкий, ничтожный интриган! Ты… — он всхлипнул, и стал ловить ртом воздух, лицо его побледнело, на лбу выступили капли пота, он потянулся одной рукой к воротнику, а другой, к своему отражению в зеркале, но отражение только скривилось, закатило глаза, и медленно повалилось на пол.

Безальтернативность

— Видишь вон тот кабриолет?

— Да, и что?

— Смотри. — Он схватил булыжник и запустил в окно. Глухой удар, высыпал осколки стекла на колени водителю.

— Ты рехнулся, бежим.

— Нет. — Из авто вылез водитель и матерясь пошёл к ним. Он поднял с земли второй булыжник, и обратился к водителю. — Приятель ты видел, что я сделал первым булыжником с твоим стеклом? А теперь подумай, что я сделаю вторым булыжником с твоей головой. — Водитель остановился и посмотрел на гладкий камень в его руке. — Хорошо, подумай, а потом садись в свой кабриолет и катись от сюда по добру, по здорову. — Водитель попятился назад, сел в авто и укатил.

— Ну, ты и не нормальный. Ты что действительно смог бы проломить ему голову?

— Не знаю, но этот камень вполне способен проломить голову кому угодно.

— Ладно, был рад повидаться, мне пора, пока.

— Разве ты не выпьешь со своим старым другом?

— Видишь, ли, у меня сегодня ещё столько дел…

— Я думаю, ради встречи с лучшем, другом, дела подождут. — Он качнул ладонью с лежащем, в ней камнем.

— Что ж впрочем, у меня найдётся часик другой, для похода в бар. Я надеюсь, ты не возьмёшь туда этот камень?

— Почему же, я думаю сегодня, ему лучше провести эту пару часов с нами, если ты конечно не против.

— Нет, что ты. Пусть остаётся.

Цахес и коза

Цахес, жил на берегу старой обмелевшей реки. Когда-то эта река была, сильна, и полноводна, а теперь она больше напоминает самого Цахеса, старого, обнищавшего, и как поговаривают люди, выжившего из ума. Большую часть ночи, Цахес, лежит на кровати и смотрит в потолок. Иногда он, кряхтя, переворачивается с боку на бок, или тихо стонет, толи от голода, толи от воспоминаний, которые как надоедливые мухи досаждают ему своим присутствием.

Утром, когда тьма, только начинает редеть, а первые пташки уже начинают пробовать свои голоса, Цахес встаёт с постели и выбирается из своей хибары на улицу. Холодный воздух пробирает его насквозь, и Цахес, дрожит, вглядываясь в утреннюю муть. Цахеса трясёт так, что он опирается о стену, рукой. Он стоит, вытянув шею по направлению к дороге, и вслушивается в тишину. Глаза его слезятся, тёмные вены, вздрагивают, и набухают под жёлтой, сухой кожей. Цахес не двигается. Цахес ждёт. Воздух становиться похож на сильно разбавленное молоко, тёмные очертания деревьев, становятся, серыми, и в тишине Цахес слышит шаги. Они наполняют его сердце радостью, он отрывается от стены, и делает шаг на встречу. Серая коза упирается мокрым носом в руки Цахеса. Цахес обнимает козу и падает перед ней на колени. Коза трясёт рогами, а Цахес скользит руками по телу козы, нащупывает розовое вымя, и ласкает его. Потом Цахес припадает к нему губами, и цедит ими, белое, жирное молоко. Молоко течёт по губам Цахеса и веселит его, он, напивается и смеётся, смеётся как когда-то в детстве, когда молоко матери брызгало ему в лицо. Потом, коза уходит, а Цахес ещё долго сидит возле своей хибары со счастливым лицом.

Вольфрамовая нить

Ах, если б вы могли понять, как трудно человеку с моим характером. Честное слово, иной раз так взял бы себя и придушил, но рука не поднимается. Слаб я, слаб душевно, и духовно. Нет во мне той силы, какая позволяет человеку, сказать нет. Нет! И всё тут! И никаких гвоздей! Ну, не могу я так, не могу, когда она на меня смотрит, своими цепкими, острыми глазами. Ведь это не глаза, это сканер сканирующий вас от головы, до пят. И ничего, ничего от него нельзя утаить. Даже мысль какую, самую ничтожную, всё увидит, всё из тебя вытянет, ничего от неё не скрыть.

Случается, найдёт она во мне, что-то, такое, что и сам не ожидаешь в себе обнаружить. И так рассердиться, так сверкнёт своими глазами, что аж поджилки, затрясутся.

Ну, а если уж скажет, что, то таким голосом, да с такой интонацией, что лучше б меня сразу из ружья застрелили, чем терпеть такую казнь, ей богу, вот как на духу вам говорю, не было в истории хуже наказания, чем женское недовольство. Ведь это всё равно как если б вы совершили, что-то, настолько гадкое и подлое, насколько и фантазии не хватит, что бы выдумать такое преступление, а, тем не менее, чувствуешь себя словно самый последний грешник, всего рода человеческого. И нет тебе никакого прощения, и искупления. И ведь ничего с этим поделать не могу. Другой бы бросил её давно и ушёл, а я не могу, потому как люблю её аки горлицу, белую. Да вот только клюв у горлицы больно остёр и крепок. Так порой клюнет, что и света белого невзвидишь.

И сопротивляться ей нет никакой возможности. От одного взгляда таешь, и дрожишь, одновременно. Словно через тебя токи великие проходят, того и гляди не выдержишь и сгоришь, как тонкая вольфрамовая нить. Простите за столь техническое сравнение. Но я действительно подобен вольфрамовой нити, через которую пускают электрический ток. Накаляюсь всякий раз, когда ток проходит через меня. И чем больше напряжение, тем сильнее накал. Когда ни-будь, не выдержу, силы тока, вспыхну и исчезну навсегда, сгину так сказать, в тумане бесформенных образований, и следа не останется. Но это будет потом, а пока я ощущаю её напряжение в себе, каждой клеткой своего тела, каждой молекулой готовой вспыхнуть и сгореть, только по одному её капризу. Потому, что женщины более достойной, обладающей природной красотой, остротой ума, широтой души, и большим, добрым сердцем, я не встречал никогда. И, по всей видимости, уже не встречу, так как нет в мире другой такой женщины как она.

Тайная страсть

Большие и круглые, как два небесных тела, они натягивали блузку, как натягивают кожу на барабан. Отчего та становилась, упругой и звенящей. Казалось ещё чуть, чуть, и пуговицы с треском отлетят, выпустив их на свободу. Именно они и привлекали внимание Семён Семёновича.

С детства Семён Семёнович любил всё большое и округлое. Ещё когда был маленький, и тёрся о мамкину грудь, он хватал её руками, как хватают огромный воздушный шар. Он прижимался к нему щекой и замирал в сладостном томлении, в предчувствии чуда. И чудо не заставляло себя долго ждать. Оно прыскало, тонкой белой струйкой на лицо Семён Семёновича, и он с восторгом ловил её губами.

Время шло, Семён Семёнович, вырос, и совсем забыл о тех днях, когда простые небесные тела делали его самым счастливым человеком на земле. Он дорос до того возраста, когда всё, что можно было достигнуть, уже достигнуто и стремиться собственно уже не к чему. Квартира, жена, дети, любовница, должность руководителя в небольшой, но очень важной фирме. Давали ему всё, что нужно, для спокойной и благостной жизни. Ничто не беспокоило его. Или почти ничего. Так что, жизнь его можно было бы назвать совершенной, если бы не одно, но. Это но, было маленькой, тайной страстью Семён Семёновича, что поселилась, где-то глубоко внутри, не давала ему покоя. Уже с самого утра он чувствовал, как она начинала овладевать им. Увлекать его мысли и чувства, унося его воображение, туда, где между двумя мягкими и тёплыми окружностями, ждало его неописуемое счастье.

Счастье каждое утро, приходило к нему в кабинет. И он, в ожидании, глядел на дверь, нежась от сладких волн, что накатывались на него в предвкушении, тех минут, о которых он думал всё утро. Кофе, приготовленный секретаршей, документы, требующие его безотлагательного вмешательства, всё это было отложено в сторону. А сам Семён Семёнович сидел за столом, и смотрел на дверь. До тех пор, пока она не отворялась, и в комнату не входила, она. Она была крупной и здоровой женщиной. Про таких говорят, кровь с молоком. Но не это привлекало Семён Семёновича. Среди всех её достоинств, его привлекали две огромные окружности, едва помещавшиеся, под синим, рабочем халатом. Они были словно два небесных тела, в натуральную величину.

Она входила, и начинала вытирать пыль, с рабочего стола Семён Семёновича. Она тёрла тряпкой стол, а они качались в такт её движениям. И Семён Семёнович, впадал в некое гипнотическое состояние. Уводящее его куда-то далеко, за пределы сознания. Вдруг, рот его начинал кривиться, нос всхлипывать, а слёзы ручьём течь по щекам. Тогда она бросала тряпку, подходила к Семёну Семёновичу, расстёгивала несколько верхних пуговиц на халате, и обнимала его, прижимая его лицо к своей груди. Семён Семёнович, утопал в глубокой расщелине, и ещё долго вздрагивал, там. Она же гладила его по голове и говорила — ну, что ты мой хороший? Всё хорошо, хочешь молочка? — Семён Семёнович кивал, и тянулся к тёмным, набухшим соскам. Она надавливала на них, и белое, тёплое молоко брызгало ему на лицо. Он ловил его губами, и очень радовался, когда струя попадала ему в рот.

Потом она застёгивала халат, и уходила. А он ещё долго сидел, в прострации не реагируя на окружающие явления.

Он сидел и смотрел, куда-то очень далеко, и по его лицу, скользила бессмысленная улыбка.

Потом он приходил в себя, и начинал работать. Дело спорилось, настроение было отличное, и жизнь его складывалась как нельзя лучше.

Весенняя лихорадка

Воздух, расчерченный тонкими ветками, сырых деревьев, застыл перед глазами, трёх студентов архитектурного университета, вышедших, на улицу из дешёвой рюмочной. — Весной пахнет. — Мечтательно сказал, один из них, глубоко вдохнув широко раскрытыми ноздрями. — Да… сказал другой, пнув, ногой талый почерневший сугроб. — Теперь бы продолжить. — Сказал третий и щёлкнул себя по шее.

— Предлагаю, взять пива, и закатиться к кому-нибудь. — Сказал второй.

— Можно ком не. — Сказал первый, снова втягивая ноздрями воздух. — Я тут не далеко комнату снимаю.

— Один?

— Да, то есть не совсем. Квартира двух комнатная, в одной комнате я, в другой хозяйка.

— Хозяйка, нормальная?

— Не жалуюсь.

— Пошли. — Решительно сказал второй, и товарищи отправились за пивом.

Расположившись на диване, они медленно потягивали пиво, и говорили о жизни. Весна, бодрящим воздухом, входила в комнату, и дурманила крепче пенного напитка. Возбуждение росло, и разговор плавно перетёк к обсуждению, женской половины, человечества.

— А что, Лёшка, хозяйка твоя как? Хороша?

— Ей уже около пятидесяти.

— И чего? Женщина в соку, самое то.

— Согласен, с мнением предыдущего оратора. Если такую женщину хорошо ублажить, то потом будешь, как сыр в масле кататься. Она тебя и накормит, и приласкает, и без средств не оставит. А Лёшка?

— Отстань. — Отмахнулся Лёшка.

— А что…тут главное не зевать. Женщина одинокая, ей тоже любви и ласки хочется. А ты дундук, и не понимаешь таких вещей.

— Да, я… — оправдывался Лёша, — мне и не нужно этого вовсе.

— Как это не нужно?

— Я… это… — краснел, Лёша. Уши у него горели так, словно их крепко отрепали. Лёшка не мог признаться, что Маргарита Анатольевна, так звали его квартирную хозяйку, давно, уже присматривалась к нему. И даже намекала ему, всем своим существом. Она выходила в коридор в одной ночной рубашке. Сразу после душа, обмотанная в короткое полотенце, с розовыми от пара щеками, не стучась, заглядывала к нему в комнату, под надуманными предлогами. Лёша при этом краснел, и прятался за учебники. Сколько раз он собирался съехать с квартиры, но всякий раз откладывал своё решение по непонятным для него самого причинам. И теперь, когда товарищи говорили о ней, он чувствовал себя так, будто его тыкают палкой в кровоточащую рану. Он раздражался, чувствуя к своей хозяйке, ненависть. Он захотел сказать о ней, что-то очень и очень гадкое, но успел произнести только два слова — да она… — в эту минуту дверь открылась и в комнату заглянула Маргарита Львовна.

Маргарита Львовна, была толстой, и некрасивой, женщиной. Над верхней губой у неё росли чёрные усики, лицо было неровное, всё усыпанное прыщами, а на носу чернела огромная бородавка. — А я смотрю, у тебя свет, подумала, может нужно, что, а у тебя гости. Извини. — Она вышла и закрыла дверь.

— Вот это жаба — протянул Лёшкин товарищ.

— Да брат повезло тебе, с хозяйкой. — И друзья рассмеялись. После они стали обсуждать своих однокурсниц. Перебирая прелести молодых девчонок, они так распалились, что решили, купить шампанского, и отправиться в общагу, к девчонкам. Лёшка, ехать не хотел. С девчонками он чувствовал себя очень скованно. Он не мог поддерживать, лёгкий, непринуждённый разговор, не был таким же пластичным, в танце как его товарищи. И уж тем более не мог, обнять девушку и поцеловать. Ему казалось, что для этого нужен был очень основательный повод. А так просто, взять, и начать, хватать женщину руками, он не мог. Нет, в своих фантазиях, он, конечно, всё это проделывал с лёгкостью, в реальности же он краснел, и цепенел от страха. Но оставаться дома, наедине с хозяйкой ему не хотелось совершенно. И, Лёшка, отправился в общагу.

Девчонки радушно приняли гостей, накрыли на стол, хлопнуло шампанское, вылетела пробка, и события стремительно закрутились вокруг Лёшки. Свет в комнате погас, заиграла музыка, и пары закружились, в темноте. Лёшка сидел напротив долговязой девицы, с длинными волосами, и накладными ресницами. Она смотрела на него вопросительным взглядом, а он чувствовал, как немеют его конечности, и костенеет язык. Вскоре пары разбрелись по комнатам, а Лёшка всё сидел напротив девицы, и молчал.

— А ты всегда такой молчаливый? — Пропела девица, заглядывая ему в глаза.

— Я… нет,… я…просто у меня… — Лёшка не знал, что сказать, мысли путались, а по телу бежала мелкая дрожь — день был тяжёлый. — Выдавил из себя Лёшка.

— Да… — сочувственно, вздохнула девица, и подалась всем телом к нему. Лёшка оцепенел, губы его пересохли, а язык заблудился между нижними, и верхними рядами зубов. — Давай выпьем… — прошептала девица и протянула ему бокал. Лёшка махнул бокал залпом, колючие искры, ударили в нос. Девица ждала, нужно было предпринимать решительные и энергичные действия, но Лёшку, словно столбняк схватил, он смотрел на девицу, выпучив глаза, а она ждала, выпятив вперёд свои малиновые губы. Время стремительно шло, а он никак не мог придумать себе причину, по которой сможет взять и поцеловать её. Это должно было быть, что-то очень весомое, что бы было понятно, что выбора у него другого не было. Напряжение, которое Лёшка испытывал решая эту неразрешимую задачу возросло. Лицо у него покраснело, в висках стучало. Губы сжались так, будто он поднимал штангу, пытаясь побить мировой рекорд. Наконец девица устала. Она выдохнула, закатила глаза, и пропела — поздно уже, пора бы уже и в постель — Лёшка встал, и, извиняясь, за поздний визит, вылетел из комнаты.

Он бежал по апрельским лужам, ломая подошвами лёд. Злость и досада подстёгивали его, как плётка подстёгивает необъезженного жеребца. Он влетел в квартиру, и наткнулся в коридоре на Маргариту Львовну. Она стояла в ночной рубашке, с кружевными оборками. Увидев Маргариту Львовну, Лёшка почувствовал к ней сильную ненависть, будто это она была виновата в том, что произошло в общаге. — Жаба, — прошипел Лёшка — толстая, уродливая жаба. — Крикнул Лёшка, тонким, визгливым голосом. Он хотел ударить её, бросился к ней, но почему то уткнулся носом, к ней в грудь, и зарыдал. Маргарита Львовна обхватила его руками, и увела в спальню.

Утром, Лёшка проснулся рядом с Маргаритой Львовной. Так гадко он не чувствовал себя никогда. Он долго отмывался в душе, потом оделся и трусливо проскользнул мимо Маргариты Львовны, к входной двери. Весь день он проболтался по улице, и вернулся домой только к ночи, с намерением съехать с квартиры на следующий же день.

Но Лёшка не съехал с квартиры. Он прожил с Маргаритой Львовной год. И только когда у него случился роман с Олей, с технологического института, он оставил Маргариту Львовну.

Музыка вращающихся сфер

Когда ночь опускается на землю, скрывая её от солнца, воздух становится прозрачен и чист, луна слегка касается воды и яркие серебряные огоньки осыпают всё небо. Тогда сон становится явью, и ты не понимаешь, как оказался посреди огромного мира, среди проплывающих вокруг тебя планет.

Не которое время ты остаёшься в полной тишине. А потом откуда-то доносится тонкий, едва уловимый звук. Он вырастает из ночной тишины. Подобно хрупкому, одиноко растущему цветку. Он расширяется и заполняет собой пространство. Проникая в каждую клетку твоего организма. И вот он уже звучит внутри тебя, красивой и не с чем несравнимой музыкой. Ты осматриваешься вокруг и понимаешь, что её рождают огромные вращающиеся сферы. Это симфония вращающихся сфер, среди звёздной пыли. В этих звуках ты узнаешь произведения всех живших когда-либо композиторов и тех, что жили, и тех, что ещё будут жить, ещё не рождённые, и ни когда не звучавшие на земле.

Потом всё исчезает, и ты оказываешься в маленькой комнате, с давящими стенами, ограничивающими твоё сознание, и ты не можешь вместить, и малую часть того что ты видел.

Так спокойнее

Большая, жёлтая рыба, вынырнула из темной глубины, и тихо поплыла, разрезая плавником чёрную ночь. Она была круглая как луна, что плывёт, касаясь темной воды. Она была погружена в мысли. Нельзя было понять, о чём она думала. Да и сама она не понимала о чем. Потому что мысли её были так глубоко, что разглядеть их было не возможно. Она плыла в полной темноте, с закрытыми глазами. Казалось, что она спит. И ни, что не беспокоит её.

Так было до тех пор, пока, что то не коснулось её, огромного тела. Она вздрогнула, и открыла глаза. Маленький, светящийся рачок, кружился перед ней. Он был настолько маленький, что она никогда бы не обратила на него внимания. Если бы не круг света, которым он был окружён. Свет был настолько ярким, что казалось тьма, расступалась вокруг него. Рыба смотрела на него, и мысли отчётливо проступали в её голове. Они были настолько осязаемы, что казалось их можно коснуться плавником — Удивительно — Думала она — Какой маленький и такой яркий. А зачем? Вот вопрос — И она с удивлением посмотрела на него. А он продолжал кружиться перед ней, и свет его разгорался всё ярче и ярче. — Смотри-ка — подумала она, и новая мысль проступила из темноты перед ней. — А ведь он разгорается как ночная звезда. Того и гляди перегорит. Надо бы ему об этом сказать — И рыба сказала — Послушай, если ты будешь так ярко гореть, ты перегоришь — но рачок не услышал её. Ведь рыбы не умеют говорить. Они могут только думать. И беззвучно шевелить губами. А рачок продолжал разгораться все больше и больше, пока множество скрытых во тьме мыслей не показались на поверхности сознания большой рыбы. Они хлынули, словно огромный поток, шумя и споря, друг с другом. Опровергая и доказывая свою правоту. И рыба много думавшая, но никогда не видавшая ни одной своей мысли испугалась. — Если он и дальше будет так гореть то я, пожалуй, сойду с ума. — И открыв тёмную пасть, она проглотила рачка. И снова всё погрузилось во тьму. Она махнула хвостом и ушла в свои мысли — Что ж так спокойнее — Подумала рыба, но не увидела ни одной мысли.

Суть

Лучше пить горькую правду, чем сладкий нектар лжи. Правда порой горчит, но ум очищает. Когда как от сладкой лжи ум оплывает глупостью, как тело жиром от жирной пищи. Пейте правду, сквозь правду видна истина, а в нектаре лжи отражаются наши заблуждения.

Лучше найти бога в себе, чем божество вовне. Бог внутри человека ведёт к истине, освобождая душу. Божки же, вовне, заботятся только о своём величии. Превращая нас в рабов, которые поклоняются своим страхам.

Лучше любить, чем быть любимым. Любимый это тот, кого одаривают. Он купается в энергии любви, того кто отдаёт. Он получает, наполняясь как сосуд, наполняется чистой водой. И если он не напоит ею никого, то она утечёт от него. Любовь же того кто ею одаривает, деятельна. Она учит пониманию, состраданию, и доброте. А самое главное, любовь самоотверженна. Через неё вы спасётесь, и многие, через вашу любовь прейдут, к пониманию истины.

Лучше отдавать, чем брать. Истинно говорю вам, отдай. Что проку в том, что ты будешь только брать? Не всякий амбар выдержит, если его всё время наполнять. Да и что будет с зерном в нём? Если его всё время хранить там? Рано, или поздно оно начнёт гнить, разрушая собой сам амбар, пока в конец не разрушит его.

Всякий отдающий зерно, служит круговороту божественной энергии, не запирая её и не растрачивая впустую. Такой амбар нужен господу. Ибо через него он может передавать свою божественную энергию.

Лучше быть нужным кому-то, чем искать нужных себе. Не ищите тех, кто нужен вам. Ибо как понять, кто нужен вам, а кто нет? Станьте сами необходимостью, для тех, кто не может обойтись без вашей помощи. И тогда поймёте, что вы нужны тем, кто нужен вам.

Лучше жить каждым днём, чем днями. Можно за день прожить столько, сколько не прожить и за тысячи дней. А можно теряться в бесконечной череде дней. Жалуясь на длинную и скучную веретеницу, сменяющую непонятно зачем тьму на свет, и наоборот. Забывая кто мы, и зачем. Подобно путникам, которые вышли так давно, что уже и не помнят, зачем и куда идут. Другое дело, когда каждый день мы проживаем как первый и последний в нашей жизни. Тогда день для нас наполняется и каждая минута на вес золота. И разум наш раскрывается, вбирая в себя каждую кроху проходящего через него дня. Насыщая и наполняя нас самым главным. Подобно тому, как наполняется сосуд чистой водой.

В малом зерне храниться большее. Никем не замеченное оно лежит в земле, храня в себе жизнь, заключённую в нём. Придёт время, и влага призовёт его. Земля раскроет свои, объятия и тело его умрёт, наполняя мир новой жизнью. Протягивая вечность подобно тому, как из шерсти тянут нить, связывая крепкими узами, и сплетая в единое полотно, всех кто имеет в себе его дыхание. И потому говорю я вам. Не просите большего. Берегите то меньшее, что есть в вас.

Глина под ногами, всего лишь грязь на ботинках. Но если она попадёт в руки мастера, то может, стать тем, чем будут восхищаться веками. Так и люди. Без отца небесного ничто они. А с ним подобны светильникам, которые наполнили маслом.

Белый сон

Я беру белый лист бумаги. Он такой белый, что мне не за что зацепиться. Постепенно я начинаю растворяться в нем. И вот белизна уже вокруг и внутри меня. Я дышу белым, я вдыхаю и выдыхаю её. Но она все равно остаётся белой.

Я делаю над собой усилие и вижу чёрный грифель карандаша. Он возникает посреди белого полотна и на нем появляется маленькая чёрная точка. Я начинаю чувствовать точку опоры. Я обретаю почву под ногами. Время начинает свой отсчёт.

Ещё одно усилие над собой и точка начинает вытягиваться в тонкую линию. Она устремляется вверх, теперь он существует. Теперь в моем мире есть низ и верх. Извиваясь, линия заканчивает свой первый виток. И я вижу перед собой склонённое дерево. Оно начинается внизу и растворяется, теряя свои тонкие ветви вверху, в белой пустоте.

Снова усилие над собой и линия скользит, разрезая белизну. Несколько продвижений вверх и вниз и передо мной дорога на обочине, которой стоит дерево.

Я направляю свою мысль и вот у дороги камень, а за ним животное. Несколько чисел заключённых в моем сознании превращаются во вдох. Я делаю последнее усилие. Грудная клетка сокращается, и воздух потоком устремляется в мой мир. И вот передо мной человек, зовущий свою собаку, вынюхивающую, что то за камнем.

Некоторое время я смотрю на свою картину и чувствую, что это хорошо. Но потом я закрываю глаза, и становится темно. Темнота черным бархатом накрывает меня, и я отдыхаю от всего, что видел.

Некоторое время я наслаждаюсь покоем, затем начинает идти снег. Он падает, крупными хлопьями, завораживая своим полётом. Наконец все вокруг меня становиться белым. Я открываю глаза, передомной снова белый лист бумаги.

Выбор

— Ты хотел бы вернуться к нормальной жизни? Жить как все, спокойно и ровно. Принимать радость и горе, надеется на лучшее. Любить и быть любимым. Двигаться медленно, но верно, Не вырываясь вперёд и не оказываясь в одиночестве?

— Я узнал БОГА, и теперь я не откажусь от него.

Жизнь

Я набираю полные ладони песка. Сжимаю кулаки и чувствую горячий и упругий песок в своих руках. Я сжимаю ладони сильней, и песок тонкими струйками просачивается сквозь пальцы. Он бежит быстро и не заметно, приятно согревая руки. Но проходит время и всё прекращается, я смотрю на ладони, а там ничего нет. Только несколько не больших, сверкающих песчинок лежащих на ладонях как напоминание о том, что ушло.

Рождение

Я закрываю глаза, и чёрная бархатная мгла опускается на меня. Укрывая своим мягким покрывалом. Я оказываюсь в центре вселенной окружённой большими и малыми звёздами. Я плыву среди них, как плывёт корабль, затерявшийся в бескрайних просторах океана. Ветер шевелит мои волосы, ласкает лицо, полощет рубаху на моей спине.

Я чувствую, как чья-то заботливая рука касается меня, направляя моё движение. Я тянусь к ней, но она исчезает так же внезапно, как и появилась.

Звёзды вокруг меня выстраиваются в спираль. Скорость моего движения увеличивается и вместо отдельных, огоньков я вижу, как огненная спираль закручивается вокруг меня, превращаясь в извивающуюся змею. Мне становится страшно. Я начинаю кричать. Ещё мгновение, яркая вспышка света и меня выбрасывает в новый и не понятный мне мир, наполненный звуками, ощущениями и тем, что мне ещё предстоит узнать.

Смерть

Я замыкаюсь в себе. Внешне больше не интересует меня. Я перестаю слышать его, ощущать, чувствовать его на вкус. Я ухожу вглубь себя. Будущее и настоящее больше не занимают меня. Только картины прошлого разворачиваются передо мной. Увлекая меня своими переживаниями. И я снова и снова переживаю их внутри своего существа. Внешнее отпадает, в мире остаётся только моё тело, связь с которым утончается до тех пор, пока однажды не обрывается совсем. Это как внезапный рывок. Всё вокруг закручивается с огромной скоростью. Сумеречные тени скользят вокруг меня, сгущаясь как ночная мгла. И вот меня выбрасывает в густую тьму, покрытую сверкающими звёздами. И я плыву среди них, становясь одним из многочисленных миров.

Смерти нет

Время идёт. Жизненные заботы делают нас порой бесчувственным к окружающему миру. Мы замыкаемся на своих нуждах. Они уводят нас, превращая в животных, что роются в земле, в поисках пиши. Но ведь и животных порой, охватывает какое-то странное жгучее чувство. И они воют, задрав морду к небу. Или несутся по полю, стремясь вырваться из жёстких границ, что сковывают их душу. Иногда им это удаётся. И падая под тяжёлой лапой хищника, антилопа орошает землю мелкими капельками ярко-красной жизни, возвращая земле то, что взяла у неё на время. Она освобождается, не чувствуя боли. Глядя, как последние лучи солнца, гаснут. Оставляя яркий след в уходящем сознании.

Жизнь красочна и многообразна. Она создана для нас. И мы стремимся к ней всей душой. Мы хотим танцевать её танец. До тех пор, пока она бьётся в наших венах, орошая нас, как дождь орошает иссохшую землю. И мы, напитываясь её, излучаем свою энергию в пространство. И здесь нет место смерти. Потому что, одна жизнь порождает другую. Они сменяют друг друга в вечном космическом танце, Создавая непрерывность действия.

Смерть наступает там, где пропадает стремление. Где гаснет интерес к жизни. Где мы топим себя в заботах о своём естестве думая, что это единственное ради чего нужно жить. И тогда мы становимся рыхлыми и ленивыми. В нас гаснет интерес ко всему, что делает нас по-настоящему живыми. Единственное, что интересует тогда нас. Это то, что связанно с нашей плотью. Всё остальное становиться бессмысленным для нас. И тогда мы по-настоящему умираем. Страсть к потреблению, насыщению нашего естества, единственное, что создаёт в нас иллюзию жизни. И мы верим в неё, в то время как на самом деле являемся уже мертвецами.

И страшна тогда смерть для нас. Она словно призрак весит над нашим домом, пока мы пытаемся спрятаться там от неё. Наивно полагая, что крепкие стены смогут уберечь нас от смерти. Не понимая, что она для нас всего лишь похоронка, в которой указанно, что мы давно умерли. Вот чего мы боимся. Мы боимся узнать правду о себе.

Но если мы двигаемся в вечном ритме жизни. Если мы потребляем столько, сколько нам нужно для того, что бы танцевать её танец, Тогда смерти для нас нет. Тогда сбрасывая с себя ненужную оболочку, мы продолжаем свой танец. Тогда мы летим навстречу своей судьбе, и даже внезапная потеря тела не останавливает наше стремление к высшим идеалам. Человек жив, только когда есть для чего. Только когда нечто большее наполняет его, только тогда он живёт. Только тогда, смерть, перестаёт для него существовать.

Я сижу на куске пенки, цвета хаки. Прямо у моих ног, течёт широкая река. Она синяя и сверкает на солнце. За моею спиной, течёт, другая река, это река человеческой жизни. Она состоит из людей, нежно жмурящихся на солнце, и прогуливающихся, по набережной, покрытой, тёмными, вековыми камнями.

Я не знаю, кто я, и откуда? Куда, я иду, и иду ли я вообще куда ни-будь? Я не знаю, сколько мне лет. Я даже не знаю, старик, я, или младенец? Или может быть, я вовсе ещё не родился. Я знаю, только то, что я вижу.

На меня бросают взгляды прохожие. Взгляды короткие, но любопытные, после чего меня обходят, делая небольшую дугу вокруг места, где я сижу.

— Интересно, что они обо мне думают? — Я смотрю, на девушку, она держится, двумя руками за локоть, своего кавалера, и смотрит на меня. Я закрываю глаза, делаю над собой усилие, и вижу сидящего на пенке мужчину сорока семи лет.

Я вижу, старую обувь, на его ногах, повидавшую, многое на своём веку.

Верхнюю одежду, которая, по всей видимости, не отставала, все эти годы от его обуви.

Лицо утыканное, щетиной, напоминающее, поросший сорняком, газон.

Скулы, торчащие, как две скалы покрытые мхом, и лишайником.

Сбившиеся в кучу, и спутавшиеся волосы, выглядывающие из-под, давно вышедшей из моды, шапки, да ещё глаза. Именно, глаза и привлекли моё внимание. Несмотря на его довольно потрёпанную внешность, глаза оставались живыми, и подвижными как будто время, не тронуло их.

Я смотрю, и мне становиться его жаль, я крепко сжимаю локоть своего кавалера, и думаю, что он никогда не будет таким. Последнее, что я вижу это часть чисто выбритой щеки, своего кавалера, и уверенный, целеустремлённый взгляд.

Я делаю усилие, открываю глаза, и вижу реку с плывущими по ней льдинами. Льдины похожи на осколки, разбитого стекла. Они плывут мимо меня. И на них сидят птицы.

Мир это большое количество пазлов, складывающихся в хаотическом порядке — Эта мысль внезапно появляется в моей голове, и не отпускает моё сознание. — Калейдоскоп. — Возникает новая фраза в моей голове, и я слышу, как звенит велосипедный звонок, я оборачиваюсь и вижу как мимо меня, на блестящем велосипеде, проносится мальчик лет девяти. Его велосипед подпрыгивает, и дребезжит багажником. Мальчик счастлив, у него широко раскрытые глаза, и упрямые волосы, рвущиеся из-под шапки. Он проносится по луже, и тысячи водяных, капель, разлетаются в разные стороны, сверкая на весеннем солнце.

Капли осыпают меня, холодным дождём. Я вздрагиваю, и вижу перед собой мокрое, вращающееся колесо. Оно разрезает лужу напополам, и несёт меня над самой водой. Я быстрее кручу педали, брызги летят в разные стороны, радость захлёстывает меня, и я звоню в серебряный звонок, распугивая спокойно гуляющих, по набережной людей.

Серая чайка, срывается с набережной, спасаясь, от несущегося, велосипеда. Она скользит над водой, и я вижу как синяя, гладкая поверхность, проносится под крылом чайки, и исчезает позади меня.

Я слегка разворачиваю крылья, выставляю вперёд лапы, и приземляюсь, на белый, ледяной осколок. Теперь вокруг меня только синяя вода, и свежий, морской ветерок, дующий со стороны залива. Я втягиваю голову и замираю, глядя на проплывающую мимо меня набережную. На набережной люди, они, жмурятся на солнце, и смотрят на меня.

Человеческий детёныш, кричит, подражая мне, и бежит к краю набережной. Он смотрит на меня большими глазами, и машет руками, думая, что они тоже умеют летать. Возле самого края он, спотыкается, и ноги его отрываются от серых камней. Он беспомощно взмахивает руками. Я чувствую толчок, и вижу, как набережная уходит у меня из-под ног. И летит мне навстречу, смешиваясь с синей поверхностью воды. Я пытаюсь выровнять положение своего тела в пространстве, но оно не слушается меня. Оно слишком тяжело для полёта, а крылья, не могут опереться о воздух. Ещё мгновение, и я падаю. Падаю, как простреленная насквозь птица. Тело моё беспомощно тянет к земле, но я успеваю насладиться тем мгновением, полёта, что достался мне при падении, ещё до того как страх овладевает мной. До того, как он проникает в меня, через голову, и распространяется по всему телу, принося с собой мелкую дрожь, осыпая ею мои конечности.

Падение прекратилось также внезапно, как и началось. Крепкие руки обхватили меня, и выдернули из пасти глубокой ледяной бездны. Они подняли меня над ней и вернули в лоно, пахнущее цветами, и свежим молоком. Я увидел перед собой испуганные глаза, и заплакал. Мне было жаль себя. Маленького и беззащитного, чуть не погибшего, в холодной, тёмной воде. Я плакал, пока сквозь пелену слёз не увидел её глаза. Они были, мягкие, тёплые, и наполненные состраданием ко мне. Я потянулся к ним, и стал растворяться в них. Я чувствую, в своих руках, маленькое, вздрагивающие тело. Я прижимаю его к себе, и, мокрый, нос, касается на моей груди. Сердце моё съёживается от мысли, что было бы с ним, если б я вовремя не подхватила его. Он плачет, я чувствую его горячие слёзы на своей груди и ещё сильнее прижимаю его к себе.

Ветер подул с залива, и я почувствовал его в себе. Он подхватил меня и понёс, поднимая всё выше и выше, оставляя землю далеко внизу.

Когда я вернулся, я увидел себя сидящим на куске пенки, а прямо передо мной текла широкая река.

Святой

Это был святой. Самый настоящий святой в образе нищего. Он сидел под тёмной оливковой ветвью, обвешанной спелыми, маслянистыми оливами. Солнце проникало сквозь листву, и щекотало ему глаза. Он щурился и улыбался, как улыбаются младенцы, видя лицо своей матери.

Ветер поднял пыль, и понёс её по дороге, закручивая её кругами, и отрывая от земли. Он вынес её на середину дороги, и исчез, так же внезапно, как и появился. Пыль осела, и на дороге появился человек. Он был среднего роста, хорошо одет, с лицом, полным святого умиления. Он остановился, у оливкового дерева, и долго смотрел на нищего. — Удивительно. — Думал он. — Почему, если святой, то обязательно нищий? Что это за избирательность такая? Почему не бывает святых, среди людей, если не богатых, то хотя бы с достатком. Соответствующим их приличному облику и образу мыслей. — Святой поднял голову, и посмотрел на него. Человек улыбнулся и произнёс.

— Здравствуйте. — Святой кивнул ему в ответ. — Хотел засвидетельствовать вам своё почтение. — Человек улыбнулся ещё шире, и подошёл к святому. — Много на слышен о вас, и вашем подвиге. Я считаю подобный выбор самоотречения, великим шагом на пути к богу. — Он сел на траву, и продолжил. — Здесь всё способствует уединению, к поиску бога. И солнце, и воздух, и даже эта олива, укрывшая нас своими ветвями. Приятно, сидя в её тени, предаваться молитве, и мыслям о всевышнем. — Он посмотрел на святого. Тот, смотрел на маленького жучка, ползущего по зелёному стебельку. Жучок поднимался, вверх, медленно, крепко обхватывая цепкими лапками, зелёную точку опоры. — Каждому положен свой удел. — Продолжил человек. — Я вот всю свою жизнь, провожу в заботах о земных нуждах, в поисках пропитания себе и своим близким. Жизнь моя сопряжена с постоянным грехом, но душа тянется к свету и чистоте. И потому интересуюсь, духовной литературой и посещаю храмы. Трудно даже представить, какое умиление я чувствую, при встречи с духовным лицом. Верите, стою в храме, во время службы и плачу. Слёзы, текут по моим щекам. Порой кажется, потребуй бог от меня сейчас великую жертву, всё сделаю. Жизни не пожалею. Вот как проникает божественное в человека. В такие минуты, я счастлив, единой божественной мыслью. И ничего мне, больше не нужно, понимаете меня? — Человек посмотрел на святого. Тот оторвал взгляд от жучка, который добрался до середины стебелька, и замер, качаясь на нём. Святой улыбнулся, и человек продолжил. — Конечно, это редкие минуты, вдохновения. Что бы иметь постоянное общение с богом, нужно родиться особенным, таким как вы, например. Жить жизнью, наполненной чистотой и молитвою, избегая греховных побуждений быть свободным от всей той суеты, в которую погружены, мы, простые смертные, погрязшие в житейских заботах. Вот чему я завидую, хотя знаю, что грешно это, но тем неимение, завидую. Вашей, бога-избранности, завидую. Не каждому выпадает такое внимание от него. — Он замолчал, и посмотрел на святого.

— Да. — Сказал святой, продолжая следить за жучком. Жучок бежал по стебельку, преодолевая, неровности и длинные, узкие лепестки. — У каждого свой путь. — Сказал святой. — До определённых лет я вёл жизнь разгульную, полную увеселений и наслаждений. Не было такого удовольствия, в которое я не погружался бы с головой. Ничто не могло насытить мою страсть, к удовольствиям. Я пил, кутил, волочился за женщинами. Увлекался азартными играми. Порой выигрывал и проигрывал очень крупные суммы. Меня не останавливало ничего. Я летел по жизни, как гоночный болид, вылетевший с трассы, и сносящий всё на своём пути. Я превратил в ад жизнь своих близких. Их попытки образумить меня, не вызывали ничего кроме моего негодования. У меня было всё, что нужно для жизни, но я как страстный игрок, отдал это всё ради последней ставки, и проиграл. Жизнь полетела кувырком. Я потерял её. Она стала, как становиться поезд, посреди заснеженной степи. Страсть угасла, и я оказался один, в пустом, тёмном вагоне, отключённом от линии электропередач. Слышно было, только, как воет метель в моих застывающих венах. Это был конец, по крайней мере, я так думал. Ночь сгущалась вокруг меня, сжимая меня в своих тисках. Даже страх покинул меня, и я обречённо, ждал неумолимой развязки. — Он замолчал. Стебель дрогнул, и жучок полетел вниз. Он упал на землю, и беспомощно зашевелил в воздухе лапками.

— И что же с вами произошло? — Спросил человек.

— Не знаю. — Он протянул жучку палец, и тот, ухватившись за него лапками, побежал по нему. Святой поднёс палец к стебельку, и жучок снова начал своё восхождение, по нему. — Что-то произошло, словно кто-то протянул мне руку. Я ухватился за неё, и с тех пор стараюсь не отпускать её.

— Видите, в вашей жизни имело место чудо.

— Чудо? Я думаю, чудо происходит в жизни каждого, кто оказывается на краю, пропасти.

— Не скажите, в обыденной жизни, таких чудес не происходит.

— А разве протягивают руку тому, кто уверенно стоит на ногах? Я думаю, рука нужна тому, кто оступился.

— А как же духовный подвиг, заключённый в молитве и чистоте помыслов. Жизнь особенная, святая, не связанная с повседневностью?

— Не знаю. Я просто стараюсь не отпускать его руку. — Он замолчал и продолжил следить за жучком.

Какой же он святой?! — Подумал человек, и святое умиление сошло с его лица. — Он же просто нищий, каких много, на этой земле. — Человек встал и пошёл назад. А нищий остался смотреть, как жучок бежал по зелёному стеблю. Он добежал до тонкой его части. Стебель закачался, жучок испугался и побежал назад, поближе к земле.

Что за покровом?

Ночь как мягкое покрывало, с материнской лаской, укутывает нас своей заботой. Она расслабляет не только мышцы, но и наши мысли. И вот я уже плыву по комнате, растворяясь в ночной тишине, забывая о своих дневных делах. Сначала я просто наслаждаюсь своей беззаботностью и свободой от всего, что заполняло мои мысли днём. Но вскоре моё сознание сосредотачивается, на какой-то светлой точке. Она постепенно начинает расти и вот уже прямо передо-мной посреди комнаты, как на ладони, я вижу человека сидящего за столом. Он сидит под маленькой настольной лампой и что-то шепчет. Я не могу разобрать слов и начинаю следить за движениями его губ. Я смотрю, как его старческие губы двигаются, и начинаю улавливать слабый едва слышный шёпот. Поначалу это похоже на шелест листвы, но потом звук расширяется, заполняя всю комнату. И вот он звучит уже во мне.

— Слушай и запоминай все, что я буду говорить. Смотри на всё, что я тебе покажу, и сохрани это в глубине своего сердца. Ибо придёт время, когда тебе это пригодиться.

Я напрягся в ожидании боясь пропустить хотя бы малость из того что должен был узнать. — Смотри, смотри и слушай, пролетел по комнате шелест листвы. И я оказался посреди огромного леса. Вековые деревья покачивались, шелестя своей листвой. Ни старика, ни комнаты только деревья и необыкновенно сочная и мягкая трава под ногами. — Слушай, снова я услышал его голос. Вдруг прямо под моими ногами зашелестела трава, что-то скользкое и холодное коснулось моих ног. Я посмотрел вниз и похолодел от ужаса. Маленькая чёрная змея обвилась вокруг моей ноги. Она смотрела на меня, подняв свою маленькую острую голову ощупывая воздух своим языком.

— Слушай — опять я услышал голос, и на мгновенье мне показалось, что голова змеи превратилась в голову старика. Какое-то время я смотрел змее прямо в её черные глаза пока не почувствовал что проваливаюсь в них. Я тонул в них до тех пор, пока не очутился в полной темноте. Первое время я видел перед собой лишь густую насыщенною чернотой тьму. Но потом передо мной стала проплывать цветовая гамма. Да именно, передо мной проплывали и таяли, сменяя друг друга различные цвета. От багрово-красного до цвета индиго. Притом эти цвета были лишь отображением земных цветов их прообразами. — Смотри — Я снова услышал его голос. — Здесь собраны все чувства. Все страсти, присущие человеку. Вскоре все цвета закружились как в калейдоскопе. И на их месте появились различные фигуры не известных мне форм, от невиданных животных до человека они кружились передо мной заключённые в магическом круге. — Смотри это развитие всего живого во всех планетарных воплощениях. Потом я увидел большое количество звёздных миров вокруг меня, они были так близко, что я мог коснуться их рукой. По крайней мере, так мне казалось. Среди этих миров были огромные существа. Они собирали серебряную, космическую пыль и создавали прообразы всего, что есть на земле. Они были похожи на ткачей, которые трудились, создавая полотно новой жизни. — Смотри — Снова прозвучал его голос. И я увидел вдалеке над тёмным небом, ярко-алую зарю новой жизни. Она вставала, рассеивая тьму, и пробуждала к жизни новые миры. Она текла невидимой жизненной силой. Наполняя собой всё, что попадалось на её пути. — Эта та сила. — Зашептал старик — Которая даёт жизнь подобно матери рождающей ребёнка. И она материальна. Она питает все живое, но только не пламя твоей свечи, ибо оно не преходяще. Всё чего коснётся эта сила, обретёт жизнь и всё что она покинет превратиться в прах. И только пламя твоей свечи будет светить всегда, если только ты сам не откажешься от него и не полюбишь плоть больше чем его.

Запомни всё, что я тебе показал, ибо это дар, который ты должен сохранить в своём сердце.

Я снова увидел перед собой маленькую змейку. Она пристально смотрела мне в глаза, потом сверкнула как молния и пронзила мне ногу. Я лежал на густой, и мягкой траве. Чувствуя, как яд проникает в моё тело, начиная с его конечностей. Постепенно пространство вокруг меня стало терять свои очертания, пока я, наконец, не погрузился во тьму. Я лежал в густой черноте, ожидая, когда последний покров смерти, накроет моё сознание, и я растворюсь в небытие. Но между тем я оказался на берегу огромной реки. Я сидел на берегу, мне было три года, и смотрел на зелёные водоросли возле самой воды. Они распускались, когда волна накрывала их. И усыхали, когда вода оставляла их. — Так происходит и с человеком, ни что не умирает, пламя входит, наполняя собой и выходит, оставляя после себя лишь оболочку. — Прозвучал голос старика. Я смотрел на водоросли и боролся со странным желанием подойти к ним ближе. Сейчас я понимаю, насколько это было опасно, но тогда я знал, только то, что если подойду к ним, то соскользну в воду. И тем ни менее, непреодолимое желание сделать этот шаг было сильнее. Я ступил на водоросли и очутился в реке. Я стал погружаться на дно. Последнее что я помню это солнце, протягивающее ко мне, свои лучи сквозь толщу воды. Потом опять темнота. Я снова ждал, когда моё сознание угаснет как ночная звезда с наступлением рассвета. Но вместо этого я очутился в комнате на руках у женщины. Я лежал, причмокивая её грудь, а по лицу текло тёплое, молоко. Я чувствовал заботу, нежность, и был счастлив. Женщина, кормившая меня, задремала. Молоко попало мне в нос, и я стал задыхаться. Вскоре я опять оказался в темноте, ожидая последней минуты пока моё сознание навеки не прекратит своё существование. — Ты все ещё не понял природу своего пламени? — Сказал старик. Всякий раз, проходя через порог смерти, ты будешь находиться во тьме, и только когда ты соединишься со своим пламенем, тьма отступит, как ночь отступает перед рассветом. Смерть это всего лишь иллюзия, в которую погружается не зрелое сознание и находится там между земными жизнями. Видя лишь те моменты своей жизни, которые связанны с его духовными восприятиями, все же плотские восприятия превращаются в прах. И сколько у человека было в жизни духовного столько он видит и после смерти. Сохрани этот бесценный дар в своём сердце.

Внезапно всё закружилось, старик исчез, а я лежал в своей комнате и смотрел, как рассвет, прокладывает себе дорогу, пробуждая все новые и новые жизни.

Река

Мы сидели на краю земли. А у самых ног лежало звёздное небо. Некоторые звезды были так близко, что можно было дотянуться до них рукой.

— Расскажи мне о себе. — Попросил я, он зачерпнул ладонью небо и две маленькие звезды закачались в его ладони.

— Слушай. — Сказал он. — Мы как путешественники что идут по млечному пути, между звёзд, сбивая обувь о жёсткие сверкающие камни и покрывая её серебряной пылью. Куда и зачем мы идём? Что влечёт нас, заставляя блуждать в холодной космической мгле? От планеты к планете. Проходя вселенную за вселенной, и нигде не находя себе покоя. Что ищем мы, на бескрайних просторах космоса? Но не можем найти. И кто знает, не носим ли мы то, что ищем в самих себе?

Это было, в самом начале моего пути.

Он сидел в позе лотоса. Ветер трепал его кудри. Солёные брызги падали на лицо, но он не замечал их. Вытянутый позвоночник, лицо, обращённое к солнцу, взгляд, теряющийся, где то далеко, среди белых гребней волн. Он был как цветок, что тянется к солнцу. Ничто не могло потревожить его поиски истины.

Не далеко от него сидела влюблённая пара. Они сидели, молча прижавшись, друг к другу. Было ощущение, что они пьют из какого-то невидимого источника доступного только им двоим.

Даже чайка, кружившая над волнами, ныряя в воду, находила то, что искала.

Я тоже искал, искал в книгах, но находил там только чужие слова. Нет, слова были правильные хорошие, но чужие. Я искал в людях, но натыкался на чужие мысли, порой даже похожие на истину, но не мою. А что есть моя истина, что есть я? Я тогда ещё не знал.

А тем временем жизнь текла как огромная река, то плавно, то с порогами, сменяя тихую воду на бурлящий поток, смешанный с камнями и илом. И меня несло по ней как несёт ветку, сорванную с дерева. Я тогда ещё не умел плавать и отдавался на волю волн. Я думал, так будет всегда. Пока однажды поток не прибил меня к берегу. На берегу меня встретила девушка. Я не стану описывать её как воплощение неземной красоты. Но для меня она была именно такой. Она ввела меня в старую рыбацкую хижину и усадила за стол. Она была умной красивой и хозяйственной. Она обладала всеми теми качествами, о которых можно только мечтать. Именно с ней я впервые увидел тот самый, невидимый источник, из которого дано пить только влюблённым парам. Жизнь рядом с ней текла спокойно и уверенно, как река, на которой я ловил рыбу. А когда спускалась ночь, мы подолгу сидели, обнявшись, на самом краю земли и звезды качались у наших ног.

Мне было с ней очень хорошо. Но однажды я почувствовал привычное беспокойство. И река снова поманила меня. Я сказал ей что ухожу — Она с грустью посмотрела на меня и сказала — Если тебе это так важно то иди. Только не оглядывайся. Больше я её никогда не видел. Но её последний взгляд навсегда остался со мной.

А река уже несла меня навстречу всему тому, о чём я впоследствии буду горько сожалеть. Это была таверна. Пристанище и рай для рыбаков, которые уже давно не выходят в море. Вертеп для гуляк и философов всех мастей. Но для меня это стало храмом, сосредоточием всех истин на земле. И под предводительством самого Бахуса я усердно стал постигать великие и непогрешимые истины. В компании весёлых друзей и прелестных красавиц. Я наслаждался жизнью, пил из источников, которые, как мне казалось, были во сто крат, прекраснее, источника влюблённых. Я пел и плыл, покачиваясь на волнах блаженства, не думая о завтрашнем дне. Думая, что так будет всегда. Но река никогда не отдыхает. Она течёт и днём и ночью. И зимой и летом. Она честно выполняет свою работу. И не прощает ошибок. Она вынесла меня на пустынный берег. Моих товарищей по веселью унесло дальше. Красотки превратились в сгорбленных старух. А источники, из которых я пил нектар. Наполнились зловонной жидкостью. Я остался один на берегу, и меня мучила жажда. Жажда, утолить которую, я был не в силах. Долго я блуждал по выжженной, мёртвой земле. Натыкаясь на человеческие останки. Пока однажды совсем не выбился из сил и потерял всякую надежду на спасение.

Я занял своё место, среди останков, таких же, как я. Цепляясь за раскалённое солнце моё уходящее сознание, видело только её взгляд. Тот самый взгляд, который провожал меня в тот день. В голове звучали её слова. — Если тебе это так важно то иди. — Я встал и пошёл. К вечеру я вышел к реке. Небольшая смоляная лодка покачивалась на волнах. Возле костра на берегу сидел старик.

— Садись, поешь со мной — Он протянул мне миску с ухой — Река не только кормит. Она ещё и учит. — Сказал он, когда я жадно набросился на еду. — Но для начала, ты должен научиться плавать. Ты должен почувствовать её. Довериться ей. И она тебе ответит взаимностью. И многому сможет научить.

— А тебя чему она научила тебя? — Спросил я старика.

— Никогда не спешить. Все придёт в своё время.

Я остался со стариком. Он учил меня великой и простой мудрости. Мудрости, которой одарила его река. Он учил меня плавать. Обходить пороги. Жить, дышать и думать как река. А главное, он научил меня слушать реку внутри себя. И отдаваться ей. Следуя только её законам.

Но однажды я снова почувствовал беспокойство внутри себя.

— Что ж — Сказал он мне иди, если тебе нужно — Его глаза лучились добротой и мудростью.

И река снова понесла меня. Только на этот раз я умел управляться с ней. И я вёл свою лодку, следуя законам реки.

Вскоре я увидел ещё одну лодку. В ней была девушка. Она была ловка и изящна. Никто так не управлялся с лодкой, как она. Её знание реки отличалось от моего. И я с жадностью учился у неё. Мы преодолевали с ней опасные пороги. Наслаждались спокойным и тихим течением. Именно с ней я снова увидел источник любви. Но наше совместное путешествие было не долгим. Мы справлялись со многими внешними трудностями, но не смогли справиться друг с другом. А река? Река часто расходиться на два русла. И однажды она исчезла, в утреннем тумане. А я долго плыл, опустив весла и предаваясь течению. Я долго смотрел назад, в надежде вновь увидеть её лодку. Но река строгий учитель. Она вынесла меня на пороги, и лодку стало бить о камни. Я понял, что если не перестану жить прошлым, то разобьюсь об острые, как бритва, подводные камни. И как трудно мне не было, я взял весла в руки и стал грести. Постепенно обретая уверенность в себе.

Я понимал, что эта река, это небо и эта лодка, это все что мне нужно в жизни. Правда вечерами, сидя у костра и смотря на небо, я чувствовал себя маленькой, затерянной среди звёзд планетой. Не имеющей своего собственного спутника. Мимо меня проплывали звёзды большие и маленькие. Целые галактики, наполненные жизнью, текли мимо меня. Оставляя меня светить в одиночестве не понятно, зачем и кому. Глядя на раскалённые угли, я думал, кто я? И зачем я? На этой большой и полноводной реке. Реке длинною в жизнь. Но утром когда солнце вступало в свои права. Я брал весла в руки и моя лодка, забыв вчерашнюю печаль с лёгкостью скользила по приветливой реке.

Но вот однажды, она вышла туда, где устье реки было широким как море. Всё оно было заполнено лодками. Большими и малыми, с парусами и без. Но все они, были связанны единым желанием. Желанием, скользить по реке жизни. И любить её, так же как и я. Я с лёгкостью, влился в их шумный и радостный поток. С ними я был счастлив. Днём мы шли по реке, уча уроки, которые она задавала. А вечером мы сидели у костра, за весёлыми и лёгкими разговорами. Именно там, в блеске огня я увидел её. Я не могу описать её. Нет таких слов, что бы выразить всю её суть. Её красоту, и её ум, то самое, редкое сочетание которым наделила её природа. Запах её волос напоминал мне детство, смешанное с улыбкой матери и вкусом молока, струившегося по моим губам. Её глаза излучавшие доброту всего мира, манили меня своей чистотой. Её голос, вносил в меня покой. Открывая передо мной мир, наполненный всем тем, чего мне не хватало в жизни. И я понимал, что нашёл свою пристань. Свой дом, который никогда, не хотел бы покидать. Рядом с ней моя лодка не касалась воды. Она летела по небу, а вокруг нас облаками плескался источник любви.

Не знаю, сколько я провёл с ней времени? Должно быть очень долго. Но это долго пролетело как один день. Но вот однажды, проснувшись, я снова услышал голос внутри меня. Это был голос реки. Она звала меня, и я не мог ей сопротивляться. Я подошёл к своей возлюбленной. Она посмотрела мне в глаза и сказала — Я знаю. Я прочла это по твоим глазам. — Не надо ничего говорить. Если тебе очень нужно то иди. — Я не понимал, почему я должен уходить от любимой женщины. Но оглядываясь назад я не находил больше себя там. Я был уже далеко. Я все время спрашиваю себя, что это? Что живёт во мне самого детства? Что всё время гонит меня, как сорвавшийся с дерева лист. Что не даёт мне покоя даже рядом с теми, кого я люблю. Что я ищу на этой реке? И почему она все время манит меня к себе? — Посмотри на реку — Услышал я голос старика. — Она всё время в движении. Она как твоя жизнь, не может все время стоять на месте. Местами она спокойна и легка, и ты наслаждаешься её. Но бывает, что она превращается в бурный, неукротимый поток, уничтожающий всё на своём пути. И ты либо погибаешь в нём. Либо начинаешь бороться, пока не оседлаешь её. И не понесёшься, получая радость от быстрой воды. Впрочем, иногда река становиться кроткой, и закручивает свои воды в маленькие спокойные заводи. Тихо и хорошо там всему живому. Всему что хочет жить, любить, и рождать детей. Но не что не вечно. И блаженны те, для кого такие заводи, становятся длинною в жизнь. В прочем каждый волен сам выбирать свой путь. И идти по нему до конца. Твой путь река. Она живёт в тебе. Ты сам река. Ты сам создаёшь себя. Свои течения. Свои заводи и сам же разрушаешь их, чтобы создать новые. Ты постоянно в движении как сама жизнь и это твоё великое счастье, и твой тяжёлый крест. Который ты должен, смиренно нести. Помни и люби всех кто встречался у тебя на пути. Не только тех, кто внёс счастье в твою жизнь, но и тех, кто причинил тебе боль. Ибо благодаря им ты многое понял и научился прощать. Впусти их в себя, пусть они живут в тебе и развиваются. Становясь жизнью внутри тебя. Придёт время, и подобно женщине рождающей ребёнка, ты сможешь давать жизнь новым ручья. И они, пройдя испытания, станут полноводными реками. Новыми мирами, в огромном, бескрайнем космосе.

— А теперь открой глаза и посмотри. Что ты видишь перед собой?

— Реку.

Она подскажет тебе, что делать дальше.

Голос старика пропал. А я стоял и смотрел на реку. Она текла, пронося свои воды мимо меня и молчала. Я разжёг костёр. Сделал шалаш из веток, И решил, что не покину реку пока не получу ответа.

Он пришёл на утро. Мокрый продрогший. Он был похож на воробья, который вывалился из гнезда и всю ночь провёл под дождём. Я напоил его чаем, и дал возможность просохнуть у костра. Он был молод и не терпелив. Он бежал от несчастной любви. И считал, что его жизнь кончена. Я возразил ему.

— Жизнь не заканчивается с первой неудачей.

— Для меня она кончена.

— Посмотри на реку — Сказал я ему. — Видишь она все время разная. Её поток может быть слабым, но он может измениться в любую минуту.

Смотри, как она обходит препятствие, которое не может сдвинуть. Она продолжает жить, не смотря на трудности. Это говорит о её гибкости. Но посмотри на неё, когда она станет сильнее. Когда мутные потоки с гор наполнят её. Тогда не какое препятствие не устоит перед её мощью. Так и с человеком. Принимая неудачи, мы учимся не повторять ошибок в будущем. А исправляя свои ошибки, мы постигаем самих себя. Постигая себя, мы становимся искусными мореходами. И тогда даже на самой

бурной реке страстей мы не пойдём ко дну. А будем скользить по ней, получая удовольствие от быстрого потока.

— Ты научишь меня? — Его глаза горели так, что можно было читать при их свете.

— Хорошо. Оставайся, и я буду учить тебя, тому, чему сам научился у реки.

Он остался, и я стал учить его. Он был нетерпелив и хотел всё и сразу. Но я сказал ему истину, которой научил меня старик. — Никогда не спеши. Все придёт в своё время — Его жажда к знанию его стремление познать мир сделали своё дело. Он многому научился. И однажды в его глазах появилась знакомое мне с детства беспокойство. Я спросил его — Ты хочешь уйти?

— Да.

— Тогда иди если нужно.

Он ушёл. А я остался на берегу. Мне не нужно было больше куда-то идти, что бы искать. Теперь люди шли ко мне в поисках своей истины. И я отдавал им то, что когда то получил сам. А по вечерам я смотрел на реку и передо мной разворачивались события прошлого, будущего, и настоящего. Всё это возникало в небольших водоворотах. События пронизывали друг друга, так как прошлое, будущее, и настоящее находятся в одной точке. И, изменяя, что-то одно, мы меняем всё остальное. Впрочем, об этом я никогда ни кому не рассказываю. Потому, что эти вещи, всегда находятся за пределами обычного сознания.

— Я закончил свой рассказ. Теперь ты сможешь записать его. Прощай. — Он шагнул прямо в небо. Тёмная вода разошлась кругами, и звезды закачались у его ног. — Куда ты теперь? — Спросил я его — Туда — И он показал на млечный путь, уходящий за горизонт. Большая медведица качнулась, как будто проснулась от зимней спячки. Вода серебряными брызгами заискрилась у его ног. И темнота ночи скрыла его от моих глаз.

Хочу авокадо, или история одной табуретки

Первая сцена.

На сцене табуретка. Он сидит на полу, обняв табуретку. Он гладит её свежи-струганные ножки.

Он

Она

Табуретка

Доктор

Подушка

— Хорошая, милая, нежная. Я люблю её. Она у меня ассоциируется с чистотой и светом. Светом, из которого соткано всё вокруг. Даже я. Во мне живут её лучики. Они везде. И я нахожу их в камне, в дереве, в мельчайшей частичке, в дуновении ветерка, Везде, где есть жизнь, потому, что она и есть жизнь. Она моя жизнь.

— Твоя жизнь, давно здесь, стоит и ждёт, а ты обнимаешься с табуреткой.

— Жизнь моя. — Бросается обнимать её.

— Аккуратнее, ты помнёшь здесь ещё одну твою жизнь. — Она погладила подушку, привязанную к животу.

— Милая, моя девочка. — Он обнимает её, прижимаясь к животу из подушки.

— Это он. Ты, что забыл?

— Что ты? Родная, это ты забыла, там ждёт своего появления на свет хорошенькая девочка, с белыми кудряшками, и маленьким аккуратным носиком.

— Ты видно слишком много времени проводишь со своею табуреткой, если считаешь, что там девочка. Да ещё и с белокурыми кудряшками.

— Да, именно с белокурыми.

— Откуда ей взять белокурые кудряшки, если в твоём и моём роду все чёрные как смоль. А про нос, я и говорить не хочу. Посмотри на себя в зеркало. И ты поймёшь, что там мальчик с чёрными, прямыми волосами, и…

— Если ты продолжишь сейчас, мы поссоримся.

— Ты мне угрожаешь?

— Предупреждаю.

— И, что же ты сделаешь? Ударишь беременную женщину?

— Я, я, поставлю условие.

— Какое ещё условие?

— Или там девочка с белокурыми кудряшками и маленьким, аккуратным носиком, или…

— Что?

— Или там не мой ребёнок.

— Что? Ты отказываешься от ребёнка?! Может ты ещё, и бросишь меня?!

— Да. Я не желаю, воспитывать чужого ребёнка. Не нужно делать из меня дурака.

— Да ты и так дурак, если не можешь отличить своего ребёнка от чужого.

— Я прекрасно отличаю чёрное от белого.

— Да ты собственную рожу не отличишь от чайника. И знаешь почему?!

— Почему?

— Потому, что носы у вас одинаковые.

— Что?

— То! А что касается белокурой девочки, то она, ты готов, это услышать? Лучше сядь на свою табуретку, потому, что если ты услышишь это стоя, то упадёшь и вышибешь из своей башки остатки мозгов. Так вот, слушай, Белокурая девочка, что сидит у меня здесь. — Она постучала ладонью по подушке. — Читай по слогам. Не-от-те-бя. Ты понял. Меня.

Он смотрит на неё широко раскрытыми глазами. Потом садиться на пол и прижимает к себе табуретку.

— А сейчас я тебя оставлю. И постарайся не разбить себе голову. — Уходит.

Он сидит в не подвижности. Потом хватает табуретку и бьёт её об пол, пока она не разлетается на куски.

Вторая сцена.

Он сидит на табуретке. Она стоит, сзади обвивая его шею руками. Она без подушки. Руки словно две змии, скользят по его груди.

Она. Тише… Ты слышишь, как стучит моё сердце? Тук-тук, тук-тук. Словно дятел на суку делает себе дупло.

Он. Мне страшно.

Она. Не бойся, это совсем не страшно. Смотри как нежно и настойчиво, он входит клювом в мягкую плоть дерева. Ты чувствуешь это? Тук-тук, тук-тук. — Она медленно стучит пальцами по его грудной клетке. Пальцы шагают по груди, опускаясь всё ниже, и ниже. — Тебе нравиться?

Он. Да, мне хорошо.

Она. А теперь дятел превращается в римлянина. Он стоит на арене кругом ревёт толпа. А ему на встречу идёт чёрная пантера. — Она изгибается перед ним, садиться ему на колени. — Покажи ей свою власть. Прижми зверя к земле. Сделай его ручным.

Танцуют. Он берёт её за волосы, сжимая их в своём кулаке.

Она. Мне больно.

Он. Тебе это нравиться?

Она. Да.

Он. Теперь ты ручной зверёк?

Она. Да.

Он. Тогда скажи, с кем ещё путалась эта блудливая кошка?

Она. Тебе перечислить всех? Или достаточно будет назвать десяток самцов, что терзали мою плоть, истекая слюной от наслаждения.

Он. Сука… — Сильнее сжимает кулак.

Она. Мне больно.

Он. Тебе же это нравиться.

Она. Теперь не очень.

Он. Тогда назови того кто обрюхатил тебя.

Она. Какая тебе разница, кто это был? Сосед сверху или сантехник, что чинил нашу раковину.

Он. Потаскуха. — Сжимает кулак.

Она. Мне больно.

Он. Заткнись. Я хочу знать это, наверняка.

Она. А если я скажу тебе, что это ты. Тебе будет легче?

Он. Да.

Она. Даже если там чернокожий мальчик, с белокурыми кудряшками?

Он. Да.

Она. Тогда слушай, чернокожий мальчик, с белыми кудряшками твой сын. А теперь отпусти меня, мне больно. — Он отпускает её. Не нормальный. Испортил мне всю причёску.

Он. Ты сама предложила эту игру.

Она. Я предложила игру, а не реальную пытку.

Он. Но ведь тебе нравилось? — Обнимает её.

Она. Местами, даже очень. — Целуются. Затемнение.

В темноте.

Она. Что ты делаешь, мне щекотно. — Смеётся.

Он. Котик хочет любить свою кису.

Она. Дурачок, аккуратнее, киса очень нежная и не терпит грубости. Вот так, да, чуть ниже. А теперь правее, да… Здесь.

Он. Скажи.

Она. Не отвлекайся, продолжай.

Он. Подожди. Как же мой мальчик может быть чернокожим? Я же белый…

Она. Ну, что за расовые предрассудки. Может твоя бабушка была чернокожей.

Он. Моя бабушка, никогда не была чернокожей.

Она. Тебе не нравиться, что у твоего сына будет чёрная кожа?

Он. Да!

Она. Ты расист.

Он. Нет. Я просто хочу знать правду.

Она. Какую правду? Какую правду ты хочешь знать?

Он. Правда бывает только одна.

Она. Ты, невыносим. Ты понимаешь это?

Он. Я просто хочу знать.

Она. Я просто хочу знать. — Передразнивает его. — Ты зануда. Ты отравляешь мою жизнь с первой нашей встречи. Права была моя мама, когда предупреждала меня, не связываться с тобой. Какая же я была дура, что не послушала её.

Он. Не надо впутывать свою мать в наши отношения. Просто скажи мне правду, или я…

Загорается свет. Он замахивается. Она хватает подушку и прикладывает к животу.

Она. Ты ударишь, беременную женщину?! — Он берёт табуретку и разбивает её об пол.

Третья сцена.

Она сидит на табуретке, широко расставив ноги, поглаживая подушку, привязанную к животу. Он сидит на полу, и читает сказку. Обращаясь к подушке, привязанной к животу. Она смотрит на него влюблёнными глазами.

Она. Какой ты у меня заботливый.

Он. Тише, ты мешаешь малышу слушать сказку.

Она. Прости, продолжай.

Он. И тогда, предводитель Гоблинов закричал: «Вперёд сыны зла. Сегодня мы напьёмся свежей крови»

Она. Тебе не кажется, что эта сказка нам не по возрасту?

Он. По-моему, ему очень нравиться. Правда, малыш? — Он погладил подушку, привязанную к животу.

Она. Нет, ему совсем не нравиться эта сказка. Он прячется, и просит больше не читать её.

Он. Да, нет же, я слышу, как он просит продолжения.

Она. Ты не можешь слышать. Это я ношу ребёнка, а не ты. И вообще меня тошнит, подай мне ведро.

Он. Чёрт, почему беременных всё время тошнит? — Подаёт ведро.

Она. Потому, что у меня токсикоз. Потому, что ты напугал ребёнка своей сказкой, и он обделался. И убери от меня это ужасное ведро.

Он. Но ведь тебя тошнит?!

Она. Меня уже не тошнит, я хочу, авокадо.

Он. Чего?

Она. Авокадо.

Он. Хорошо, я схожу.

Она. Нет.

Он. Что нет?

Она. Я уже не хочу, авокадо.

Он. А что ты хочешь?

Она. Я хочу… Я не знаю, чего я хочу.

Он. Хорошо, я пойду, если, что ни-будь захочешь, позови.

Она. Я хочу, что б ты не уходил, мне страшно.

Он. Хорошо я не уйду.

Она. Или нет, иди, я не хочу тебя видеть.

Он. Почему?

Она. Потому что, тебе наплевать на меня, и на нашего ребёнка.

Он. С чего ты это взяла?

Она. Я это вижу. Вместо того, что бы заниматься ребёнком, ты, не вы лазишь из своего смартфона.

Он. А что мне сейчас ещё делать?

Она. Всё, что угодно, только не бросать меня в трудную минуту.

Он. Я не бросаю тебя.

Она. Нет, ты меня уже бросил.

Он. Когда?

Она. Когда пообещал никогда не бросать.

Он. Я и не бросаю.

Она. Бросаешь. С кем ты сейчас в сети.

Он. Я, не с кем.

Она. Дай посмотрю.

Он. Да, что тут смотреть.

Она. Дай… Кто там у тебя? Па-ме-ло. Жирная корова. Одно, только, что сиськи по ведру. Хоть дои. Она тебе нравиться?

Он. Ничего она мне не нравиться.

Она. А чего тогда ты пялишься на её сиськи?

Он. Я не пялюсь, просто картинка выскочила, так совпало.

Она. Не знаю, что там у тебя совпало, я знаю, что тут у тебя упало. Конечно, я сейчас беременная, не красивая, никому не нужная. — Плачет.

Он. Ну, прости меня, кисонька, не плачь. А то и я заплачу.

Она. Что, ты, правда, из-за меня заплачешь?

Он. Конечно.

Она. Ты мой котик, иди я тебя поцелую. Ты мой самый лучший. Осторожнее. Ты задавишь малыша.

Он. Извини, я не хотел.

Она. Ну, вот разбудил. Слышишь?

Он. Что?

Она. Здесь. Потрогай. — Прикладывает ладони к подушке.

Он. Ой, он дерётся.

Она. Я же говорила, что это мальчик.

Он. Да. Вырастит, будет боксёром.

Она. Щ-а-а-с. Он будет пианистом.

Он. Почему пианистом?

Она. У него пальцы тонкие и длинные.

Он. Откуда ты знаешь.

Она. Чувствую. Он ими меня царапает.

Он. Может это он ногами.

Она. Ты, что? Какими ногами? Он что гимнаст?

Он. Может и гимнаст.

Она. Какой гимнаст? Ты совсем уже. Я говорю пианист.

Он. А почему сразу пианист? Может он будет щипачом.

Она. Блин, ты совсем больной. Наш сын никогда не будет уголовником.

Он. Я имею в виду, что он будет, это, на щипковых инструментах играть. Там тоже длинные пальцы нужны.

Она. Какие щипковые? Я же сказала пианистом. Почему ты всё делаешь мне в пику?

Он. Я не делаю в пику.

Она. Делаешь. Всё мне назло, что б я нервничала. Ты, что хочешь, что б у меня выкидыш случился?! Может ты вообще, ребёнка не хочешь?!

Он. Хочу.

Она. Не хочешь.

Он. Да хочу я

Она. Хотел бы, не говорил так. — Отворачивается.

Он. Ну, прости, кисуля, я наговорил глупостей.

Она. Вот так, я же сказала пианистом, а ты вредничаешь.

Он. Не буду больше.

Она. Сразу бы так. А что ты отвернулся? Ты не хочешь меня видеть?

Он. Хочу.

Она. Ты, что расстроился?

Он. Нет. Она. Ну, хочешь, второй ребёнок будет щипачём.

Он. Не хочу.

Она. Почему?

Он. Я не выдержу ещё одной твоей беременности.

Она. А ты, что думаешь, мне легко?

Он. Ничего, я не думаю.

Она. Конечно, за тебя я должна думать. Хоть бы сам, что ни будь, сделал. Только критиковать можешь. Попробовал бы сам поносить.

Он. И попробую, тоже мне проблема. Ребёнка выносить.

Она. Ах, так… — Снимает с себя подушку, бросает в него. — На, попробуй, поноси. — Он ловит подушку. Она приседает, хватая себя за живот.

Он. Что с тобой?

Она. Началось. У меня, кажется воды отошли.

Он. Чёрт, чёрт, чёрт, что же делать? Что делать?

Она. Успокойся, и звони доктору.

Он. Да, да, где телефон? Вот телефон. — Хватает тапочек, звонит доктору.

Она. Скорее, я рожаю.

Он. Доктор, началось… Воды отошли, много вод, всё залило. Море воды, мы тонем. Да.… Ждём.

Она. Что доктор?

Он. Сказал не волноваться, едет.

Она. Хорошо, посиди со мной.

Он. Конечно милая. — Садиться берёт её за руку. — Всё будет хорошо. Так доктор сказал. А доктор знает что говорит. Эти доктора всегда знают, что говорить. Когда у меня вскочил чирей на попе, я тоже думал, всё это конец. А доктор сказал…

Она. Что ты несёшь? Я рожаю. Где доктор?

Он. Он уже едет.

Она. Я не переживу, этого. Опять…

Он. Ты дыши, дыши чаще, вот так.… Вот так…

Она. Заткнись и приведи мне доктора. — Он убегает. — Господи, как же больно. — Хватает табуретку и разбивает её. Затемнение. Слышен плач ребёнка.

Третья сцена.

Они стоят у табуретки. На ней лежит подушка.

Она. Он удивительный.

Он. Да какие красивые глаза.

Она. Они твои.

Он. Правда?

Она. Конечно. Посмотри на его нос, один в один.

Он. Мне кажется, он несколько маловат.

Она. Нет в самый раз.

Он. А эти кудряшки…

Она. Они словно нежные стружки, молодой сосны.

Он. Только они странно пахнут.

Она. Да, что-то это напоминает.

Он. Ты думаешь это?

Она. Оно самое.

Он. Как много.

Она. У малыша хороший аппетит.

Он. Если он и дальше будет, так хорошо есть, нам понадобиться лопата.

Она. Дурак. Подай памперс. — Одевает на подушку памперс.

Он. Думаешь, поможет?

Она. Если не поможет, наденем два.

Он. Логично.

Она. Когда доктор собирался зайти?

Он. На днях.

Она. То есть не сегодня?

Он. Может и сегодня, он же сказал на днях.

Она. Вот именно, он же сказал на днях, а не сегодня.

Он. Но ведь он говорил это вчера, или позавчера.

Она. То есть ты не помнишь, когда он говорил?

Он. Нет, я же не могу всё помнить.

Она. Я не просила тебя помнить всё, я просила только запомнить день, когда прийдёт доктор. — Входит доктор.

Он. Кажется, он уже пришёл.

Она. Ты, что не запер дверь?

Он. Мы же ждали доктора.

Она. А если бы он пришёл через неделю.

Он. Ты меня путаешь. Он же не говорил через неделю, он говорил на днях.

Она. Хватит.

Он. Хорошо. Скажи, наш доктор, что чёрный?

Она. Не чёрный, а афроамериканец.

Он. А какая разница, он, что от этого становиться белее.

Она. Прекрати нести чушь. Здравствуйте доктор. Хорошо, что вы зашли.

Доктор. Как наш малыш?

Она. Прекрасно.

Доктор. Как аппетит? От груди не отказывается.

Она. Нет, доктор. Кушает за двоих.

Доктор. Прекрасно, от такой груди, грех отказываться. Как с прикормом?

Она. Вчера давали, гамбургер, а сегодня попросил чипсы с колой.

Он. Да, и ещё две банки пива.

Доктор. Современные дети быстро растут.

Она. И не говорите, доктор, вчера нашла у него в кармане, пачку сигарет, и презервативы.

Доктор подходит к табуретке. Осматривает подушку.

Доктор. Прекрасный малыш. Очень похож на своего отца.

Он. Скажите, доктор, что с его кожей?

Доктор. А что с ней не так?

Он. Мне кажется она не совсем белая.

Доктор. Вы хотите сказать, что она не совсем тёмная?

Он. Именно. Вы правы, не совсем.

Доктор. Если судить по его родителям, то она и не должна быть тёмной.

Он. Да, но она и не является белой.

Доктор внимательно осматривает подушку.

Доктор. Да действительно. Но знаете, при определённых обстоятельствах, это случается. Не волнуйтесь.

Она. Что ты пристал к доктору с глупыми вопросами. Доктор сейчас выпишет, какое ни-будь снадобье для малыша, а ты сходишь в аптеку. Заодно прогуляешь малыша. — Доктор даёт ему рецепт. Она подушку. — А я пока угощу доктора чашечкой кофе. Прошу вас доктор. — Он отходит, и садиться в сторонке.

Доктор. Хороший, чёрный кофе.

Она. Он, белый.

Доктор. Добавь немного молока.

Она. Он не будет пить эту бурду?

Доктор. Это смотря как подать.

Она. Да как не подавай.

Доктор. А твои изумительные, острые соски. Они так и царапают душу.

Она. Они царапают, только, твоего слизняка.

Доктор. И неплохо царапают, раз он превращается в питона.

Она. Где ты там нашёл питона.

Доктор. Раньше ты находила его там.

Она. Мерзавец.

Доктор. Интеллигентный человек, всегда найдёт себе оправдание. А малыш, хороший. И растёт быстро. — Уходит.

Она. Сволочь, подлец… — Бьёт табуретку об пол, пока она не разлетается на куски.

Нулевая сцена. Прозрение.

Он сидит на полу и гладит ножки табуретки.

Он. Гладкие и нежные как её кожа пропитанная чёрным кофе, умопомрачительного доктора. Страсть с двумя метрами в длину и почти метр в ширину. Замешенная, на мятых простынях. И доведённая до готовности, в натруженных порах сверкающих каплями мутного бесстыдного сока. Четверть с половиной лет хитрости, разбавленной сотнями литрами глупости, сваренной в килограмме серой субстанции, натруженной на вранье. Набор бессмысленных завитушек на голове и тонны косметики на изуродованном, медицинскими исследованиями предприимчивого доктора, теле. Всё это, было исторгнуто на меня, потоком, раздирающим душу на миллионы, изодранных лоскутов. Разлетевшихся в разные стороны как после взрыва бомбы невероятной мощности. И каждый из этих ошмётков, лежит там, куда его отбросила волна похабной страсти. Лежат они и стонут, на тысячи голосов. Как огромный хор безумно орущих котов, которых дёргают за хвосты, пытаясь сыграть на их нервных системах, многоголосую фугу.

Он. К чему этот поток бессмысленных силлогизмов. Смотри на окружающую тебя действительность как смотрят на бездарный сериал запущенный для оскудения миллиона и без того скудных мозгов. Превращающихся в серую едва колышущуюся массу, забытого на столе желеобразного студня. Источающего запах прелого чеснока и разлагающейся лошади. Всё это только кажется изуродованной действительностью, не имеющей ни конца, ни начала. А на самом деле, это тонкое полотно, сотканное из желаний и страстей самого низкого пошиба. Пропитанное всеми пороками, какие только могут существовать на земле. Являющими основу существования на изнасилованной космогенезом планете. Так стоит ли сопротивляться и терзаться сомнениями, иссушающими, заключённый в грецкую скорлупу мозг, ответами, вопросы на которые, не существуют вовсе?

Он. К чёрту философию, пространных конструкций. Лего для умников выстраивающих теорию за теорией. Миллионы километров квадратных уравнений. Гипотез опровергающих одна другую. Напыщенных знаний спутанных клубками гремучих змей между собой. Жалящих, и отравляющих девственный мозг. Мозг, который мог бы стать частью природы. Её продолжением, вмещающем в себя всю вселенную. Нет же, они гадят в него с первых лет жизни, наполняя его умственными испражнениями, заменяя ему божественную чистоту, своими доводами, построенными на личных заблуждениях, возведёнными в ранг непререкаемой истины. И низвергающими его в поток все дозволенного, плотского паскудства. Всё!

Он. Что ты хочешь?

Он. Хочу знать, да или нет.

Четвёртая сцена.

Она входит.

Она. Что случилось с моим котиком, почему он сидит на полу?

Он. Котик хочет знать, да или нет?

Она. А какой бы ответ он предпочёл?

Он. Тот, который бы ты произнесла.

Она. Тогда.… Да! Ты доволен? Это то, что ты хотел бы услышать от меня?

Он. Да.

Она. А если бы я сказала, нет?

Он. Тогда мир рухнул бы для меня. И я оказался бы в центре хауса.

Она. Значит, я выбрала правильный ответ. Мир цел, и всё идёт своим чередом. Кстати, звонила учительница, нашего сына, он опять не был на занятиях.

Он. Что делать, в его возрасте это случается. — Смотрит в смартфон.

Она. У мальчика экзамены на носу, и если так будет продолжаться дальше, его пропускной бал на экзамене будет ниже плинтуса.

Он. Пойдёт в техникум, рабочие сейчас нужны.

Она. Какой техникум, ты в своём уме? Сын прогуливает школу, а он сидит, уставившись в телефон.

Он. А что я должен делать? Водить его в школу за ручку?

Она. Ты отец, ты авторитет, ты должен повлиять на него.

Он. Его авторитет сейчас это рок, кола и Элька с соседнего подъезда.

Она. Ты вообще соображаешь, что ты несёшь? Твой сын прогуливает школу, а ты пялишься в свой телефон. Поговори с ним как мужчина с мужчиной.

Он. Уже говорил, он заканчивает девятый и идёт в техникум.

Она. Куда?!

Он. В техникум.

Она. Ты сума сошёл? Там же одни наркоманы и ворьё!

Он. Что делать, должен же там быть хоть один нормальный. Мне кажется, наш мальчик как раз для этого подходит.

Она. Ты идиот, нет, вы оба идиоты. Зачем я только связалась с вами. Господи… Лучшие свои годы я потратила на вас. А что я получаю в ответ?

Он. Ты получаешь семью.

Она. Да, но я не так себе её представляла.

Он. Всё происходит не так, как мы хотим.

Она. Я устала.

Он. Хочешь вкусняшку?

Она. Нет.

Он. А что ты хочешь?

Она. Я хочу отдохнуть.

Он. Приляг.

Она. Я не хочу лежать.

Он. Пойди, прогуляйся.

Она. Я не хочу гулять.

Он. Хочешь, сходим в зоопарк, посмотрим там гиппопотама?

Она. Гипопа… кого?

Он. Это такой большой…как, гора…

Она. Неприятностей.

Он. Тяжёлый как…

Она. Экзистенциональный кризис.

Он. Длинный, с огромной…

Она. Пастью?

Он. Да!

Она. Которая может проглотить человека целиком, и, пережевав, выплюнуть в совершенно непотребном виде.

Он. Нет! То есть да.

Она. У меня депрессия. Я ненавижу свою жизнь. Что и где я сделала не так?

Он. Ты всё сделала так.

Она. Мне сорок. У меня муж, которому наплевать на меня.

Он. Не наплевать.

Она. У меня сын, который вместо того, что бы подниматься по жизни, катиться вниз.

Он. Он поднимается, но по-своему.

Она. На что я потратила свою жизнь. Я могла бы быть счастлива. У меня всё могло бы пойти по-другому. Если б я только захотела. То всё могло бы быть по-другому. Господи, для чего я живу?

Он. Для нас.

Она. Почему ты всё время мне перечишь?

Он. Я не перечу.

Она. Нет перечишь.

Он. Нет, не перечу.

Она. Перечишь. Это мой сын, и я хочу сама решать его судьбу.

Он. Хорошо, пусть будет, как ты хочешь.

Она. Итак, он должен вернуться в школу.

Он. Он не может вернуться в школу.

Она. Почему?

Он. Его исключили за неуспеваемость.

Она. Когда?

Он. Две недели назад.

Она. А почему я ничего не знаю.

Он. Он не хотел тебя расстраивать.

Она. Мой милый мальчик. Ты должен пойти к директору и надавить на него.

Он. Я не могу.

Она. Почему?

Он. Мальчик уже отнёс документы в техникум. И… Его приняли. Он счастлив.

Она. Тайком от меня.

Он. Ну, дорогая, он же не хотел тебя расстраивать.

Она. Неужели ничего нельзя сделать?

Он. Можно, через четыре года успешного обучения, он приобретёт профессию. И поступит в институт по своей специальности.

Она. Как это здорово. А кем он будет?

Он. Инженером.

Она. Нет, он должен быть врачом.

Он. Но он пошёл по технической специальности.

Она. Нет. Ты опять перечишь мне. Он должен быть врачом.

Он. Но…

Она. Теперь я буду заниматься нашим ребёнком. Ты должен будешь убедить его забрать документы и отнести их в медицинский колледж.

Он. Это не возможно, он с детства мечтал быть конструктором.

Нет, милый ты не помнишь. Он всегда хотел стать врачом. Ещё с тех пор как к нам приходил доктор.

Он. Это тот, афроамериканец?

Она. А что тебя это так задевает? Ты что расист?!

Он. Нет, просто для медицинского у мальчика плохо с анатомией.

Она. Ну, уж нет. С анатомией у него всё в порядке. Сегодня он забыл в коридоре колоду порнографических карт.

Он. Это были мои карты.

Она. Что? Это твои карты?

Он. Видишь ли, мужчины моего возраста иногда делают это…

Она. Что, это?

Он. Играют в карты.

Она. А что выбрать для этого обычные карты было нельзя?

Он. Видишь ли, при обычных картах игра теряет некую остроту.

Она. А тебе, что не хватает остроты в наших отношениях.

Он. За время нашей жизни, отношения несколько притупились.

Она. Что?!

Он. И меня тянет, на, что то запретное.

Она. И на, что конкретно тебя уже потянуло?

Он. Так не на что.

Она. Ну, ка, колись.

Он. Я…

Она. Ну…

Он. Хорошо, я скажу. Не торопи меня. Помнишь, ту молодую берёзку в нашем парке?

Она. Какую?

Он. Ту, что имеет такую нежную, бархатистую кожу.

Она. Ты хотел сказать кору?

Он. Это очень грубо. Я иногда хожу в парк, когда совсем темно. И… — Ласкает табуретку.

Она. Что?

Он. Ласкаю её.

Она. И…

Он. Она отвечает мне взаимностью.

Она. Кто?

Он. Элиза.

Она. Элиза?

Он. Так я её называю.

Она. А как она тебя называет.

Он. Мой зелёный стручок.

Она. Это, сейчас был розыгрыш?

Он. Нет. Я люблю Элизу. Люблю, так как никогда не любил ни одну женщину.

Она. Ты больной. Ты понимаешь, что ты больной. Ты нафантазировал себе то, чего тебе не хватает в жизни. И наделил этой абстракцией бездушное дерево.

Он. Не говори так о ней. Ты совсем не знаешь её. Она чистая, и очень чувствительная.

Она. Ты вообще слышишь себя?! Что ты несёшь?! Ты только вдумайся в то, что ты несёшь?!

Он. Я ничего такого не сказал бы, если б ты не начала этот скандал с колледжем.

Она. Причём тут колледж? Ты здоровый, взрослый мужик, ходишь в парк и совокупляешься там с деревом!

Он. Не надо так.

Она. Лучше бы ты завёл себе нормальную бабу, по крайней мере, я бы это поняла. Но трахать дерево, это болезнь. Ты трахаешься со своей фантазией. Ты понимаешь это?!

Он. Это не так. А если так, то скажи мне. С какой фантазией трахаешься ты, во время нашего стандартного супружеского секса.

Она. Ну, уж не с деревом это точно.

Он. А с кем? Может со своим афроамериканцем?!

Она. Скотина. Подлая, низкая тварь. Извращенец, древесный маньяк, берёзовый Казанова, вот тебе, любитель древесной клубнички. — Берёт табуретку, и разбивает её. — Затемнение.

Пятая сцена.

Вечер. Они сидят. Он сколачивает табуретку. Она помогает.

Она. Какая луна.

Он. Как в первый вечер нашего свидания.

Она. Ты помнишь его?

Он. Да. Ты стояла на балконе и смотрела на луну.

Она. Нет, мы были на берегу озера. Оно было тёмным, и только тонкая лунная дорожка тянулась к нашим ногам.

Он. Ты путаешь. Это было на балконе. Я подошёл и обнял тебя.

Она. Да, нет, же. Это было на берегу озера. И ты боялся притронуться ко мне. Пока я сама не обняла тебя. Ты был такой телёнок. Всё приходилось делать самой.

Он. Никогда я не был телёнком. Ты меня хочешь обидеть.

Она. Ладно, не был. Иди ком не. — Обнимает его.

Он. Что ты меня всё время обижаешь?

Она. Ну, прости. Не буду. Вчера купила по платьицу девчонкам. Радости было, море.

Он. Да…

Она. Подумать только, с первого захода и сразу две внучки. Одна чёрненькая, другая беленькая.

Он. Моя парода.

Она. Что сразу твоя?

Он. А чья?

Она. Твоя, твоя. Ох…

Он. Что?

Она. Спину тянет, сегодня весь день. Протянуло наверно, где то.

Он. То крутишься днями как белка в колесе. Вот и хватает.

Она. А как не крутиться. Пока внучки тут были, надо было крутиться.

Он. Ну, теперь отдохнёшь.

Она. Да, до следующих выходных.

Он. Сколько у нас осталось времени?

Она. А сколько нам нужно?

Он. Смотря для чего?

Она. Для того, что бы понять.

Он. Иногда мне кажется достаточно мгновения, а иногда думаю, что не хватит и жизни.

Она. Сколько бы ни было всё будет наше.

Он. Главное не потерять.

Она. Всё равно утечёт.

Он. Если ты будешь так настроена, то утечёт.

Она. Я не настроена, просто я трезво смотрю на вещи.

Он. Надо надеяться на лучшее.

Она. Хватит меня учить. Достал своими нотациями. Зануда.

Он. Слова не скажу больше.

Она. Помолчи, лучше. — Молчат. Что молчишь? Язык заглотил? — Молчит. — Ну, молчи, себе, спокойнее будет. — Молчат. Он ковыряет в носу, потом вдруг замирает. — Что такое?

Он. Устал.

Она. Устал мой хороший. Но ничего иди сюда, отдохни. — Садиться рядом. — Как быстро летит время. Не успеешь оглянуться, а жизнь прошла. Как песок сквозь пальцы. И вот уже сидишь в пустоте, и слышишь только, как громко стучат часы. Кстати, почему я не слышу часов?!

Он. Потому, что у нас их нет.

Она. Как, нет?

Он. Так нет.

Она. Почему мы жили без часов?

Он. Потому, что времени, у нас было так много, что этот вопрос никогда не интересовал нас.

Она. А теперь он нас очень интересует.

Он. Да, теперь, когда его стало мало, мы хотим знать, сколько его ещё осталось.

Она. Глупости это всё. Зачем? Зачем знать когда?! Ведь гораздо лучше не знать. Можно, например, запарить тесто на утро. Пригласить на обед друзей. Лечь спать с мыслью, встать пораньше и испечь пирог. Уснуть, и всё…

Он. И всё?

Она. И всё.

Он. А зачем?

Она. Не знаю. Так положено. Так случается.

Он. Нет, я о том, зачем всё, то, что было до того, когда случилось и всё?

Она. Не знаю.

Он. А ты не помнишь, что было до того, когда случилось и всё?

Она. Нет. Но наверняка мы были молоды, и не терпеливы. Это было похоже на аттракцион, ты платишь деньги, садишься, Тебя крутят три минуты, закручивая верх ногами. Кого-то до мурашек в животе, кого-то до рвоты, а потом отпускают. И ты ещё долго, стоишь, чувствуя как всё крутиться вокруг тебя, и смотришь на тех, кто только поднимается по ступеням аттракциона, не зная, что их ждёт впереди. Они занимают свои места, и с надеждой смотрят в будущее, крепко впиваясь руками в металлическую ручку.

Он. А знаешь, мне понравилось. Я бы не прочь повторить.

Она. И я.

Он. Только может теперь как ни-будь по-другому.

Она. Да.

Он. Чёрт возьми, я бы дорого дал за то, что бы снова прокатиться на этом аттракционе.

Она. Ты же понимаешь, что это не возможно.

Он. Почему?

Она. Потому, что мы не можем иметь детей.

Он. Потому, что так сказал доктор?

Она. Да. Так сказал доктор.

Он. Мало ли, что сказал доктор. Может он ничего в этом не понимает.

Она. Может и не понимает. Но раз он так сказал, значит, так оно и есть.

Он. А, что он ещё сказал?

Она. Сказал, что зайдёт, как только узнает результаты анализов.

Он. Ему только дай повод зайти.

Она. Прекрати это уже не смешно.

Он. А я не смеюсь.

Она. Хватит, всё уже закончилось. Я запарила тесто, ты починил табуретку. Всё. Конец. Я выхожу из игры. — Бросает подушку. Пошли.

Он. Куда?

Она. Туда, по лунной дороге.

Он. Я боюсь.

Она. Не бойся, это не страшно. Бери меня за руку.

Он. Я не могу.

Она. Что такое? Ты мужчина или нет?!

Он. А если прийдёт доктор?

Она. Я совсем забыла о нём. Впрочем, к чёрту доктора. Пошли.

Он. А как же результаты анализов?

Она. Что нового они могут мне сказать? В путь.

Он. Давай посидим на дорожку.

Она. Хорошо, только минутку. Смотри, как светит луна, нельзя, что бы она скрылась за тучами. Тогда всё пропало.

Он. Но минута это очень мало.

Она. Нет, минута это очень долго. Невыносимо долго.

Он. Не капризничай, это всего лишь одна минута, что она тебе перед вечностью.

Она. Время порой бывает слишком утомительно. Я не в силах больше ждать. — Встаёт.

Он. Нет, постой, что это?

Она. Где?

Он. Там, слышишь.

Она. Я ничего не слышу. Я не хочу больше ничего слышать. Отпусти меня.

Он. Я не могу.

Она. Почему?

Он. Моя рука, она приросла к тебе.

Она. Не говори ерунды. Это всего лишь рука, она не могла пустить корни.

Он. Но она пустила их. Много корней, они пронизывают тебя насквозь. Они вросли в тебя, и я сам стал твоим корнем. Смотри — Пытается освободить свою руку.

Она. Ты делаешь мне больно.

Он. Я пытаюсь освободить твою руку.

Она. Не дёргай, мне больно.

Он. Я не дёргаю.

Она. Нет, ты дёргаешь.

Он. Нет, не дёргаю.

Она. Хватит. Пошли.

Он. Я не хочу. Мне нравилось всё, что было до этого момента.

Она. Ничего не было. Понимаешь. Это иллюзия. Мираж.

Он. Пусть мираж, но он был такой реальный. Я не хочу его терять. Я хотел бы всё вернуть, пусть даже с твоим чёртовым доктором.

Она. Послушай меня, ничего не было. Это всё игра, это не ребёнок это просто подушка. Это просто чёртова табуретка.

Он. А как же твой доктор?

Она. Нет никакого доктора. И никогда не было. Это всё фантазия. Уход сознания от суровой действительности. И корней нет, ты придумал их себе, что бы ни отпускать иллюзию. Смотри, я досчитаю до трёх, и ты разожмёшь свою руку. Раз, два, три, ну…

Он. Я боюсь…

Она. Не бойся, вот так, молодец, видишь, нет никаких корней. Мы абсолютно свободны. Игра окончена. Нас не что больше не связывает.

Он. Там.

Она. Что там?

Он. Там, доктор.

Она. Это не доктор. Это почтальон.

Он. Он тоже афроамериканец?

Она. Нет, он просто чернокожий.

Он. Он очень похож на доктора.

Она. Они все на одно лицо. — Почтальон протягивает конверт.

Он. Что это?

Она. Результаты анализов. — Открывает конверт. Читает.

Он. Что?

Она. Я беременна.

Он. Но доктор говорил, что ты не можешь…

Она. Этот болван перепутал свои анализы с моими.

Он. А что это значит?

Она. Это значит, что я хочу, авокадо.

Он. Чёрт, где я возьму сейчас авокадо?!

Она. Какое мне дело, неси, авокадо, пока я не передумала. — Он садиться на табуретку, она ломается под ним.

Бри

Бри (фр. Brie) — мягкий сыр из коровьего молока, получивший своё имя по названию французской провинции (расположена в центральном регионе Иль-де-Франс…

При прочтении, рекомендуется слушать музыку Йозефа Гайдна.

Ужин в дорогом ресторане. Двое. Он в возрасте, украшен благородной сединой. И его мальчик, стройный, красивый с возвышенными чертами лица. Звучит Гайдн.

Матовые раковины устриц, красиво оформленные, лежали на блюде. Он взял одну из них, и положил перед ним.

— Попробуй.

— Они не такие, как те, что мы пробовали, в Таиланде. Те были более хрупкие, и юные.

— Да, а эти, совсем другие. Они сочетают в себе, достойную зрелость, с прекрасным свежим вкусом.

— Почему так?

— Посмотри, какая жёсткая раковина. И какая нежная плоть. А вкус? Он специфичен, но прекрасен. Тебе нравиться?

— Да.

— А в сочетании с хорошим вином, он просто божественен. Ты не находишь?

— Это удивительное сочетание вкусов порождают во мне страсть. И она увлекает меня за собой, как горный поток несёт сорванный цветок.

— Прекрасно, мальчик мой. Прекрасно сказано Бри. Пожалуй, это стоит записать.

— Скажи, почему ты зовёшь меня, Бри?

— Попробуй его. — Он протянул ему тарелку с сыром. — Как он тебе?

— У него не обычный вкус. И он очень нежный.

— Как?

— Как, я не знаю с чем сравнить. Помнишь ту девушку на заправке?

— Ты всё ещё думаешь о ней?

— Нет, просто, ты попросил сравнения, а она это первое, что пришло мне в голову.

— Неужели не чего больше?

— Нет, позволь мне сказать. Мне очень хочется.

— Хорошо, говори.

— Спасибо. Она была тонкая, и гибкая как виноградная лоза. Она смотрела на меня большими тёплыми глазами. Они были как два озера наполненных до краёв чистой голубой водой. А её улыбка была подобна спелому, раскрывшемуся плоду, с белыми, молочными зёрнами граната.

— Прекрасно, прекрасно мой друг. Пиши дальше.

— Потом, когда ты ушёл в уборную, а я пил кофе, она подошла и села за наш столик.

— Ты говорил с ней?

— Да.

— Это было опрометчиво с твоей стороны.

— Она заговорила со мной. Я же не мог просто молчать.

— Хорошо, продолжай.

— Она спросила кто я и куда еду.

— Ты сказал ей?

— Да. От неё исходил такой обволакивающий аромат. Он погружал меня в неё. Он заставил моё сердце стучать так, что казалось ещё чуть-чуть, и оно выскочит из груди. Я был подобен листу, что сорвало порывом ветра и понесло вниз, кружа и бросая из стороны в сторону.

— Тебе было страшно?

— Да.

— Но ты всё равно говорил с ней.

— Да. Я не мог оторваться от неё.

— Ты понимал, чем тебе это может грозить?

— Да.

— И всё равно готов был лететь в эту пропасть?

— Да.

— Это дыхание болезни. Очень опасной болезни. Так погиб твой второй родитель.

— Расскажи мне, как это случилось.

— Это было сразу после того как мы усыновили тебя. Мы были в опере. Давали Гайдна. Что за чудная музыка. Ты только послушай её. Она словно вся жизнь человечества собранная в одних ладонях. Поистине она божественна. Мы сидели в ложе, я наслаждался великим метром, и его божественной музыкой. А Карл, твой второй родитель, он был глух к великому. Его тянуло ко всему низкому и отвратительному. Всему тому, что противоречит, человеческой природе. До самого антракта он смотрел в пропасть, с длинными ресницами, и голубыми глазами. Её звали Анна. Он ещё не осознавал гибели, к которой уже несётся с огромной скоростью. Во время антракта, он улизнул от меня и нашёл её. А я не мог ничего сделать, ведь я занимался тобой. В тот вечер Мы вернулись с тобой домой одни. А он появился только на следующий день. От него пахло, всем тем, непотребным, что превращает человека в животного. В животного наполненного похотью, и ложью. Лишая его истинного предназначения. Это было ужасное время. Он исчезал, подолгу оставляя нас одних, а возвращаясь, он лгал, лгал не прикрыто, низко и подло. Однажды он просто исчез, как исчезает последний трус. Как исчезают предатели из нашей жизни. Оставляя после себя только чувство некой брезгливости. Прости, ты слышишь этот переход, он как…

— Как переход от летнего дождя к солнцу.

— Да, капли ещё продолжают падать, а солнце уже сияет, над землёй, давая жизнь всем живущем на этой планете. Хватит о том, что не достойно развитого человека. Давай насладимся этим прекрасным вечером и великим Гайдном.

Звучит Гайдн. Спальня. Он, и его мальчик. Мальчик стоит у большого зеркала, он стоит за его спиной и смотрит на его отражение.

— Какие линии, удивительное сочетание тонких линий и пробивающих себе дорогу, ещё нежных, но уже упрямых, закручивающихся в изящные спирали, волосков. — Гладит его. Касается его шеи.

— Знаешь, Твои ладони, как раковина тех устриц, что мы пробовали сегодня. А вкус твоих губ как их нежная, сочная мякоть. В сочетании с вином, она порождает во мне страсть.

— Прекрасно, мой мальчик. Прекрасно, ты усвоил сегодняшний урок. Теперь ты понимаешь, почему я зову тебя Бри?

— Да. Его нежная мякоть, это мой вкус для тебя. Который ты любишь во мне. Это и есть настоящая любовь. Любовь, о которой создано столько великих произведений.

— Великолепно, мой мальчик. Но нужно помнить о той болезни, что скрывается под именем любви. Которая уже погубила столько людей.

— Да, я буду помнить об этом всегда. А ты поможешь мне в этом. Ты ведь не оставишь меня никогда?

— Нет, мой мальчик. Иди ко мне.

Звучит Гайдн. Тонкие линии извиваясь, дрожат, как утренняя роса дрожит на ладонях зрелых, тёмных листьев. Линии переплетались с матовой раковиной, как сплетаются молодые, зелёные водоросли в спокойной, прозрачной воде. Они дрожали каплями пота, проступавшими сквозь поры. Пока не замерли, в пространстве иллюзии сотканной человеческим разумом.

— Мой мальчик, мой чудный мальчик. Мы путники в этой бесконечной, и холодной вселенной. И жизнь, это то, что позволяет нам почувствовать тепло друг друга. Не каждому выпадает такой шанс. Цени это. Ведь очень трудно приобрести, и очень легко всё потерять. Помни об этом. И не когда не забывай.

— Я буду помнить об этом всегда. Ведь ты научил меня заключать мир в образы. Ты научил меня слышать музыку. Ты научил меня любить. А тот, кто научил любить, тот есть податель жизни.

— Прекрасно, прекрасно, мой мальчик. А теперь оставь меня, я хочу ощутить послевкусие, пока оно не растаяло как утренняя дымка.

— Я пройдусь по улицам города.

— Будь осторожен, мой мальчик. Мир таит в себе много опасностей. Помни обо всём, чему я учил тебя.

— Не волнуйся, твои слова, лежат в глубине моего сердца. А ключ я оставляю у тебя.

Гайдн стихает.

Тонкая струйка шоколада, стекала с ложки, оставляя узоры на белой салфетке. Он водил ложкой, как дирижёр, своей палочкой. Отмеряя такт музыке, звучащей в его шоколадной рапсодии. Она подошла и села рядом.

— Что ты делаешь? Шоколад нужен для того, что бы его пить. — Он проиграл ещё несколько тактов, Музыка стихла. И шоколад застыл на салфетке. Он посмотрел не неё.

— Ты?

— Да. Удивительно, что мы снова встретились, правда?

— Да.

— Мне кажется в этом, есть какой то знак. А ты веришь в знаки.

— В знаки?

— Ну, в то, что говорит нам о том, что обязательно должно случиться. То, что как бы заложено, кем-то, заранее.

— Да, наверно. Я никогда не думал об этом.

— Какой ты смешной. Как тебя зовут?

— Бри.

— Бри?

— Да.

— Классно, а я Марго. Где вы остановились?

— Мы остановились в отели напротив.

— Ух ты, это очень дорогой отель. А мы в отели попроще. Впрочем, это же не важно?

— Не важно.

— Что ты думаешь делать?

— Я вышел пройтись по улицам города.

— Нет, ну ты очень смешно разговариваешь.

— Ты так находишь.

— Да, я так думаю. А пойдём вместе, погуляем.

— Пойдём.

— Смотри как классно. Сколько огней, сколько жизни, а ведь сейчас ночь. Подумать только, где-то за городом сейчас тихо, и все давно спят. А здесь жизнь только начинается. Она выплёскивается на улицы города, и наполняет его весельем. Смотри сколько радостных людей. Они все счастливы. А ты, ты счастлив?

— Да, я счастлив, ведь у меня есть всё для счастья.

— А, что у тебя есть для счастья?

— У меня есть мой родитель.

— Предки не в счёт. Нет хорошо, конечно, что они есть. Но ведь мы сейчас с тобой вдвоём, и эта наша жизнь. Я, например счастлива, что нашла тебя, и мы сейчас с тобой вместе идём по улицам ночного города. Это же классно. Я даже представить себе такое не могла. Я всё время думала о тебе, но и предположить не могла, что мы снова встретимся.

— Я тоже, всё это время я думал о твоём образе. Моё сознание сплетало тебя из моих воспоминаний, и ты представала передомной, как полотно, сотканное из тонких шёлковых нитей.

— Ни фига себе. Класс. Как ты это делаешь?

— Что, я делаю?

— Так говоришь?

— Я просто, мыслю.

— Это круто. Правда мне нравится. А пойдём, потанцуем.

— Потанцуем?

— Да, на дискач.

— На дискач?

— Да, ты, что там никогда не был?

— Нет.

— Ну, отпад. Тогда пошли, я тебе всё покажу.

Зал был заполнен людьми. Музыка рвала все децибелы на части. Огни вспыхивали разными цветами, спутывая всё и всех в наполненном, безумством зале.

— Здесь очень шумно.

— Здесь классно. Пойдём, что ни-будь выпьем. — Два Мохито. — Обожаю Мохито. Ты пил раньше Мохито?

— Нет. Я люблю Шато Лафит Ротшильд.

— Ну, прости, это просто Мохито. Он, конечно, не столь изыскан, как Шато, но расслабляет не хуже. Пробуй. — Он пьёт. — Ну, как?

— У него вкус мокрых осенних листьев.

— Дурак какой. Просто пей и пошли танцевать.

Танцпол был заполнен. Она взяла его за руку, и они влились в общий поток движений.

— Здесь супер. Просто двигайся и не о чём не думай. Смотри. — Она прошла через центр, извиваясь и завораживая его округлыми линиями своего тела. Её руки двигались, как двигаются в танце две змеи. Они кружились и обвивали его тело. Всякий раз, когда она приближалась к нему, он чувствовал, как её дыхание обжигает его. А когда она удалялась, её бёдра уводили его сознание, туда, где у него перехватывало дыхание. — Тебе нравиться?

— Да. — Он закричал громко, что бы перебить музыку, и не узнал своего голоса. Он не узнавал и себя. Его подхватил поток, и он закружился вместе с ней. Музыка стала плавной и спокойной. Огни притихли. И она прижалась к его груди. Змеи успокоились и, обвив его, уснули на его плечах.

— Хорошо как, а тебе тоже хорошо?

— Мне очень хорошо.

— Как странно, что мы не встретились с тобой раньше. Впрочем, главное, что это произошло. Прижми меня крепче, и поцелуй. — Он коснулся её губ, и всё закружилось вокруг него. Устрицы, матовые раковины, и всё прочее, что наполняло его жизнь, вдруг треснуло и рассыпалось, как рассыпается пепел в руках. Этот поцелуй нельзя было сравнить не с чем, что он знал прежде. Это было похоже на зарю нового дня. На россу сверкающую, на нежных лепестках только что, распустившийся розы. Это было похоже на саму жизнь наполняющую всё живущее на земле.

Они шли по ночному городу. Он был наполнен свежестью мокрого асфальта, после дождя. Цветущими деревьями, украшенными гирляндами маленьких, ярких огней. Она шла рядом, уверенно и просто, так будто всегда была с ним. А он держал её за руку, и готов был поклясться, что так было с самого сотворения мира. И что они идут рука об руку по звёздному пути, проходя сквозь цепь созвездий сплетённых между собой. Уже очень и очень давно. Они идут, переходя из одного мира в другой, не смотря на бури, что разыгрываются на их пути. На тьму, через которую пролегает их путь. Они идут, сжав в своих ладонях тонкую нить. Нить, которая ведёт их к одной цели. Нить, имя которой любовь.

Они остановились у старого здания. — Это мой отель. Он, конечно, не такой роскошный как твой. Зато у меня свой номер.

— Я не хочу, тебя отпускать.

— Тогда не отпускай. Держи меня крепче.

— У меня такое чувство, что если я сейчас уйду, то потеряю тебя навсегда.

— Тогда не уходи.

— Я никогда раньше…

— Что? Ты хочешь сказать, что у тебя раньше этого никогда не было?

— Нет, было, но не с девушкой.

— Ты, гей?

— Нет. Я любил раньше. Но, я любил не море, а его шум. Шум, который звучал в пустой раковине. Я принимал за море. Я думал, что это шумит море. А это был всего лишь его отголосок. Эхо, жалкая имитация, не имеющая ничего общего с тем, что я слышу в тебе.

— Что ты хочешь сказать? Я не понимаю тебя.

— Я касался его линий, они казались для меня божественными. Как зрелая виноградная лоза, с тёмными листьями, укрывавшими меня от солнца. Но не способная дать жизнь спелым сладким гроздьям. Она обвивала меня, выдавая свой мир, за мир истинный. И я как слепой щенок тыкался в него носом, не видя ничего вокруг. Я был слеп, и глуп. Я любил не жизнь, я любил её подобие.

— Что ты хочешь мне сказать?

— Мой родитель.

— Ты спал со своим отцом? Чёрт, ты… Ты урод, ты понимаешь, что ты моральный урод. Я ненавижу тебя. Не смей больше прикасаться ко мне. — Она бросилась к отелю. И скрылась за его дверью.

Звучит Гайдн. Стёкла зеркал отражают, старый, безлиственный тополь. Он стоит посреди комнаты, раскинув свои сухие ветви, глядя на отражение в холодном стекле.

— Ты вернулся, мой мальчик. Я скучал по тебе. Нет, не двигайся. Постой ещё немного так, я хочу насладиться этим мгновением. Да, теперь иди ко мне. Я хочу ощутить тебя. — Бри не двигается. — Почему ты не идёшь ко мне? — Делает несколько па.

— Не хочу.

— Почему?

— Я хочу спросить тебя.

— Спрашивай дорогой, я слушаю тебя.

— Зачем ты это сделал?

— Что, сделал?

— Обманул меня.

— Что ты говоришь? Бри.

— Не смей меня так называть. Я не кусок сыра, который можно дегустировать по собственному желанию.

— Что с тобой, милый? Я никогда не позволял себе ничего подобного.

— Хватит, этих красивых, и липких фраз. Ты напичкал меня ими, так, что я перестал отличать правду от вымысла.

— Что ты говоришь? Я не понимаю тебя.

— Ты всё прекрасно понимаешь. А эти твои устрицы, виноградные гроздья, и прочая кулинария, нужна тебе, только для того, что бы прикрыть свою похоть. Но теперь я способен отличить любовь от той грязи, в которую ты меня втянул.

— Что ты говоришь? Мальчик мой, ты встречался с ней, да? Что ты наделал.

— Замолчи, я не хочу, что бы твои грязные губы говорили о ней.

— Это болезнь, я помогу тебе. Иди ко мне.

— Не смей прикасаться ко мне. Я не хочу больше ничего. — Убегает в ванну.

— Мой мальчик, я сделаю, как ты хочешь. Отдохни, успокойся, и я помогу тебе. Мы справимся с этой болезнью. Я не дам тебе погибнуть. Слышишь меня.

Звучит Гайдн. Он делает несколько па. Потом идёт в ванну. И выносит от туда своего мальчика. Вены на руках Бри вскрыты.

— Мой мальчик, мой милый мальчик. Я помогу тебе, и всё будет как прежде. Только успокойся. И слушай меня. — Он кладёт его на пол и начинает делать па.

Дом

Оля-Хозяйка дома.

Катя — подруга Оли.

Миша — Мужчина сорока лет. Полысевший, пополневший, бывший артист.

Станислав — Писатель холост сорока пяти лет. Идеалист.

Наташа — женщина некрасивая, любит Мишу.

Елена Сергеевна — пожилая опекает Наташу.

Ангелика — девушка двадцати шести лет. Чистая как родник.

Анна — Богиня любви.

Николай — Ветеринар, человек умеющий делать деньги из ничего.

Николай. Хотите вина?

Оля. Николай, ваша страсть к вину, вас погубит.

Николай. Уверен, что вы тогда протяните мне руку помощи.

Оля. А вы бы этого хотели?

Николай. У вас замечательный дом. Кстати если здесь сделать косметический ремонт, а в саду небольшой бассейн, то можно организовать здесь мини отель.

Оля. Увы, у меня для этого нет ни времени, ни средств.

Николай. Вы сидите на золотой жиле. Если немного поработать, вложиться, то очень скоро этот дом начнёт приносить вам прибыль. Вы окупите свои вложения и останетесь в плюсе. Вы сможете даже бросить свою работу. И заниматься только отелем.

Оля. Коля: у меня нет такого таланта как у вас. И потом мне нравиться моя работа. Я не готова менять её на место директора отеля.

Николай. Тогда продайте его мне.

Оля. Я не могу его продать. Это память о моих родителях.

Николай. Вы не живёте здесь, а за домом нужен уход. И если он будет пустовать, то очень скоро ваша память превратиться в прах.

Оля. Да возможно, но я не об этом хотела бы с вами разговаривать.

Николай. Ну, простите я человек коммерческий. Вы не видели где Станислав?

Оля. В беседке, прячется от жары.

Николай. Так не хотите вина?

Оля. Нет, не хочу.

Николай. Что ж, пойду к Станиславу, может он не откажется выпить со мной. (Берёт бутылку уходит)

Катя. Что не выгорело?

Оля. Не твоё дело.

Катя. Давай помиримся, пусть всё станет по-прежнему.

Оля. Я сказала, всё.

Катя. Маленькой девочке холодно и одиноко. Не бросай её одну.

Оля. Прекрати этот балаган.

Катя. Ну, пожалуйста.

Оля. Нет

Катя. Ты не должна со мной так поступать.

Оля. Так будет лучше.

Катя. Кому? Тебе?

Оля. Тебе, твоему мужу и твоей семье.

Катя. У меня с мужем все в порядке. Ну, пожалуйста.

Оля. Нет.

Катя. Я ненавижу тебя.

Миша. Мир перевернулся. Две грации сорятся. О боги, боги. Если уж и на небесах неладно, то, как же быть нам грешным людишкам, ползающим по земле?

Катя. Ой, Миша. Сколько пафоса. Что истосковался по сцене?

Миша. Я между прочим, когда служил в театре, имел успех.

Катя. Что ж вы ушли со сцены?

Миша. Козни завистников заставили меня покинуть Мельпомену.

Катя. А вы все продолжаете играть.

Миша. Вся наша жизнь сцена. И все мы в ней…

Катя. Знаю, знаю, актёры. Миша, вы уже не мальчик. А ведете себя как ребёнок.

Миша. Я молод душой.

Катя. Миша, почему вы не женитесь?

Миша. Я стар, некрасив, и меня не любят женщины.

Катя. Ну, какой же вы старик. Вы очень привлекательны. Отчего вы решили, что вас не любят женщины?

Миша. А полюбите меня.

Катя. Миша, я замужем.

Миша. Вот видите, всегда найдётся отговорка.

Катя. Шут вы Миша.

Миша. Я артист. А артист, это звучит гордо. Так сказал Горький. А если сказать честно, то я люблю вас, я думаю о вас днём и ночью.

Катя. Ой, Миша, только не говорите мне о вашей любви, это невыносимо.

Миша. Простите меня, просто я подумал…

Катя. Всё Миша не надо не о чём думать. Оставьте меня. Общение с вами утомляет.

Миша. А давайте поставим спектакль. А? Вы будете главной героиней.

Катя. Миша хватит. Уже не смешно.

Миша. Нет, правда. Станислав напишет для вас сцену.

Катя. Миша, идите к черту. Надоели. (Уходит)

Миша. Ну, почему к черту? Что я сделал? Я всего лишь хотел поднять настроение.

(Входит Наташа)

Наташа. Миша, что вы кричите?

Миша. А вам какое дело?

Наташа. Вас обидели?

Миша. Что вам нужно от меня? Что вы за мной ходите? Оставьте, меня в покое. (Уходит)

(Входит Елена Сергеевна.)

Елена Сергеевна. Что случилось? Кто тут кричал?

Наташа. Миша.

Елена Сергеевна. Ты сказала ему?

Наташа. Я не могу.

Елена Сергеевна. Почему?

Наташа. Он и смотреть на меня не хочет.

Елена Сергеевна. Глупости. С чего ты взяла?

Наташа. Я некрасива.

Елена Сергеевна. Неправда, ты очень даже привлекательна.

Наташа. Нет, я уродлива. И вы все, это знаете. (Убегает)

Елена Сергеевна. Постой. (Уходит за ней)

Николай и Станислав.

Николай. Нет, вы не можете понять какая это погода.

Станислав. Жарища.

Николай. Нет, вы не понимаете. Это очищение от сырости и плесени, что скопилась в нас за зиму. Вы чувствуете как ваши легкие, с каждым вздохом становятся чище. Всё, что накопилось в них, всё уйдёт. Это я вам как врач говорю.

Станислав. Какой вы врач? Вы проучились два года в ветеринарном техникуме, пока вас не выгнали за не успеваемость. Нет, меня этот климат меня угнетает. Эта жара сводит меня с ума. Я не могу сосредоточиться. Хочется залезть, куда ни-буть в тень, и сидеть там пока всё это не кончиться.

Николай. Хватит брюзжать. Давайте лучше выпьем вина. (Наливает)

Станислав. Как можно пить в такую жару?

Николай. Пить можно в любую погоду. Особенно, если это вино с местных виноградников. Всё-таки хорошо, что мы все здесь собрались. Море, солнце, вино, что же ещё нужно для человеческого счастья. Давайте просто пить, и наслаждаться жизнью. (Выпивают)

Станислав. Я рад, что вам для счастья достаточно вина. А я бы не отказался от хорошей грозы. Ничто так не промывает мозги как хорошая гроза. Когда небо, затягивает тучами. Свежий ветерок пробегает по дороге, закручивая пыль. Потом все смолкает. И наступает тишина. Вы знаете, что это за тишина? Это такая тишина, которая была перед сотворением мира. Это тот самый момент, когда Бог только задумался о новом мире. Когда он затаил дыхание, так сказать, перед самым, выдохом. Эта та тишина, в которой рождаются и умирают. Это откровение, и покаяние, если хотите знать. Надо это записать.

Николай. Вот видите, на, что способен бокал хорошего вина. А представьте, если их будет несколько. (Наливает ещё) Вы напишите, целый роман.

Станислав. Ну, уж нет. Больше вы меня, в это не втяните. (Отстраняет бокал)

Николай. Ну, как хотите. (Выпивает) Ничто так не раскрепощает дух, как соединение с Бахусом.

Станислав. Соединение с Бахусом, приводит к раскрепощению всего самого низкого, что есть в человеке.

Николай. Ну, не скажите. Я готов с вами поспорить.

Станислав. И спорить не буду. Мне достаточно нашего с вами последнего спора. Я два дня не мог прийти в себя.

Николай. А это от того, что не слушались своего лечащего врача. А я вам говорил, подобное лечиться подобным.

Станислав. Ну, какой вы врач, вас выгнали со второго курса ветеринарного института.

Николай. Да, но я всё-таки связал свою жизнь с ветеринарией.

Станислав. Вы связали свою жизнь с торговлей, ветеринарных услуг.

(Входит Анна)

Анна. Мужчины, о чём спорите?

Николай. А пользе вина. Я утверждаю, что вино способствует духовному развитию. А мой оппонент, известный как Станислав, говорит, что вино пробуждает в человеке нежелательные страсти.

Анна. А может иногда стоит отпустить себя и придаться страстям? Сколько сладких минут они приносят нам. А? Станислав? Налейте и мне бокал. Объявим войну пуританству. Я за свободу чувств. Ну, отложите же вашу записную книжку. Неужели вы откажите мне и не выпьете со мной? — Протягивает ему бокал. Он выпивает.

Николай. Чёрт возьми. Я люблю эту женщину. Я уверен, что она уговорит даже мёртвого.

Анна. За свободу чувств. Давайте сбросим с себя всё, что мешает нам жить.

Николай. Включая одежду.

Анна. Кто знает, может я, и сброшу её сегодня. Если Станислав решиться на отчаянный шаг.

Станислав. Думаю, что на сегодня уже достаточно вина.

Николай. Станислав, не останавливайтесь на полпути.

Анна. А пойдёмте к морю. Будем пить, и купаться нагишом. (Уходят)

Входит Наташа с Катей.

Катя. Душно.

Наташа. Да сегодня очень душно. Миша сегодня был очень расстроен. Накричал на меня. Не знаете, что с ним?

Катя. Это всё духота. Все словно по сходили с ума.

Наташа. Почему вы здесь без мужа?

Катя. Он работает, ему некогда.

Наташа. А дети?

Катя. Они у бабушки. Ну, ка признавайтесь к чему этот допрос?

Наташа. Ни к чему, я просто поинтересовалась.

Катя. Давайте выпьем вина?

Наташа. Не знаю, я…

Катя. Бросьте. Я считаю, что вино способствует пониманию. За понимание.

Наташа. Хорошее вино.

Катя. Да в нём чувствуется букет.

Наташа. Миша тоже говорит, что в вине главное это букет.

Катя. Здесь я с ним абсолютно согласна.

Наташа. Миша любит вас.

Катя. С чего вы взяли?

Наташа. Я вижу.

Катя. Вы любите его.

Наташа. Да.

Катя. Так скажите ему об этом.

Наташа. Я не могу.

Катя. Почему?

Наташа. Он не любит меня. Он любит вас.

Катя. Насчёт меня не беспокойтесь. Я замужем.

Наташа. А разве это для вас важно?

Катя. Для меня важно. И потом Миша не мой герой. А вы зря тяните. Берите его в оборот. Пока кто-нибудь его не умыкнул.

Наташа. Спасибо вам.

Катя. Мы женщины и должны помогать друг другу.

Наташа. Знаете, мне кажется, многие красивые женщины не понимают своего счастья. Они разбрасываются мужчинами направо и налево. Они несутся, словно неуправляемый автомобиль по дороге, калеча, и убивая мужчин вокруг себя. Если б они знали как трудно женщине, которая не имеет столь выигрышной красоты, найти себе мужчину. Я порой думаю, если б мне посчастливилось найти своего мужчину, я бы всю жизнь положила на то, что бы он был счастлив со мной.

Катя. Вот и не теряйтесь. Я думаю, Миша именно такой мужчина, какого вы ищите. Пойдёмте на кухню. Что-нибудь закусим, очень хочется есть.

Берег моря.

Николай. Нет, она определённа, хороша в своём бикини. Почему вы упираетесь? Если бы она мне только намекнула.

Станислав. Наверно, потому, что в жизни есть нечто большее, что связывает мужчину и женщину, чем ширина женского бикини.

Николай. Вы или идиот, или идеалист. Что для меня, в прочем одно, и тоже. Женщина, о которой мечтает любой мужчина, желает вас всем своим существом. А вы разыгрываете из себя старца затворника. Смешно, ей богу. И если б я не знал вас, то счёл бы идиотом. Простите за откровенность.

Девушка в белом стоит на холме.

Ангелика. Здравствуйте. Мне сказали, что вы пошли купаться.

Станислав. Вам всё верно сказали. Спускайтесь к нам. Или нет постойте. Вы словно ангел с небес. Позвольте я, спущу вас на руках. (Несёт её вниз)

Николай. Я же говорил, идеалист.

Анна. Станислав, поставьте ангела на землю, и идите ко-мне. Сегодня очень ласковое море. Я постараюсь быть такой же.

Николай. Станислав не может. У него на руках ангел. А я с удовольствием составлю вам компанию. (Идет купаться)

(Ставит её на землю)

Станислав. Почему вас так долго не было? Нам не хватало вас. Особенно мне.

Ангелика. Я была в городе. К тому же у вас прекрасная компания.

Станислав. Да, но только вы вносите ту свежесть и чистоту, которой нам всем здесь не хватает.

Ангелика. Вы слишком меня идеализируете. Но все равно спасибо. Мне очень приятно слушать ваши комплименты.

Станислав. Если бы я мог всю жизнь быть с вами рядом держать вас за руку. Я бы счёл себя самым счастливым человеком.

Анна. Станислав, отпустите ангела и посмотрите какой красивый закат — Обнимает его — Такой закат хорошо встречать, укутавшись пледом, в обнимку с любимой женщиной.

Николай. Афродита моя, ну почему вы бросили меня одного среди холодных медуз.

Анна. Я не могла оставить Станислава. Он перестал видеть разницу между холодной утренней дымкой и тёплым, насыщенным красками закатом.

Николай. А я не против любого времени суток особенно под бокал хорошего вина. (Подаёт бокал Ангелу)

Ангелика. Я пойду в дом.

Станислав. Останьтесь — Встаёт.

Николай. А пойдёмте все в дом. Скоро стемнеет, и налетят кровососы.

Анна. Да, кто-му же, я так голодна, что могу съесть кого угодно.

Оля. Ужин готов можно накрывать. (Накрывают на стол)

Елена Сергеевна. Хорошо, сейчас будут остальные и будем ужинать.

Оля. А где Миша?

Елена Сергеевна. Он наверху. Заперся и никого не пускает.

Наташа. Работает. Миша хочет в будущем сезоне пробоваться в театр. Правда, хорошая идея.

Оля. Да. Замечательная.

Наташа. Я уверенна, у него получится.

Елена Сергеевна. Оля, а этот дом ваш?

Оля. Это дом достался мне от родителей. Он большой и я не люблю тут оставаться одна. Потому редко бываю здесь. Спасибо, что согласились приехать сюда. Здесь хорошо.

Елена Сергеевна. Очень хороший дом. А сад просто сказка.

Оля. К сожалению всё очень запущено. Нужны деньги, время, что бы привести всё в порядок. А у меня ни того ни другого.

Елена Сергеевна. Ничего, всё обязательно образуется.

Оля. Да, я тоже так думаю.

Елена Сергеевна. Ваш папа был охотник?

Оля. Да и притом, заядлый. Это ружьё осталось от него.

Наташа. А вот и наши.

Николай. Друзья мои. Вы чувствуете этот аромат. Так может пахнуть только Крымская Массандра. Боже мой, я люблю этот аромат.

Оля. Давайте за стол, всё готово.

Елена Сергеевна. Наташа, зовите Мишу.

Оля. Ангелина, садитесь рядом со мной.

Катя. Простите, но здесь сяду я. Ангелина, я думаю, будет не против, сесть рядом со Станиславом.

Анна. Извините, но место рядом со Станиславом уже занято.

Ангелика. Не беспокойтесь, я сяду здесь.

Николай. А я обещаю, что здесь вы не будите скучать.

(Входит Миша)

Оля. Миша давайте к нам.

Миша. Друзья мои, я хочу прочесть монолог.

Николай. Миша монолог потом. Сначала тост. Дорогие мои, первый тост за очаровательную хозяйку этого дома. За этот прекрасный дом, кстати, Оля вы ещё не надумали продать его?

Оля. Нет.

Николай. А зря, за него можно получить хорошие деньги. Ладно, о делах потом. Давайте выпьем за то, что Оля пригласила нас, и тем самым собрала всех вместе. Ура.

Все. Ура, за вас Оля.

Анна. Боже мой, какие нежные устрицы.

Елена Сергеевна. А вы знаете, что устрицы это самое утончённое кушанье. Уловить и ощутить их вкус можно только в правильном сочетании с определёнными продуктами.

Станислав. А у меня устрица ассоциируется с женщиной. Она спрятана под красивой, но очень жёсткой раковиной. А если посчастливиться раскрыть её, то там вас ждёт нежное, тонкое и совершенно беззащитное существо.

Анна. Главное, что бы это тонкое и беззащитное существо не проглотило вас Станислав.

Ангелика. А мне кажется, Станислав, что эта ваша мысль гораздо глубже, чем вы нам её показали. Ведь, по сути, каждая женщина мечтает о том, что бы её кто-нибудь нашёл и раскрыл.

Николай. И съел.

Ангелика. Вам бы только всё опошлить.

Анна. А я бы не стала всех женщин сравнивать с устрицами. Есть те, что лежат на дне, а есть те, что сами находят своего принца и раскрываются так, что у него корона с головы падает.

Елена Сергеевна. Да женщины бывают разные.

Анна. Ещё бывают такие, что лучше не раскрывать вовсе.

Наташа. Или совсем незаметные, тихие, они лежат где-нибудь на самом дне и хранят в себе чудесную жемчужину.

Анна. Вот и пусть себе лежат и не мешают раскрываться тем, кто не может похвастаться жемчужиной.

Станислав. Женщины, без кровопролития.

Елена Сергеевна. А давайте просто наслаждаться вкусами и никого ни с чем не сравнивать.

Оля. Станислав. Ваши поэтические сравнения приводят нас к войне.

Ангелика. А я не согласна. Поэзия не может разрушать. Её роль созидать. А если люди не доросли до настоящей поэзии, то простите для таких людей, даже полотно Монны Лизы будет служить клеёнкой на столе, чтобы не попортить полировку.

Николай. Браво, Ангелика. Монна Лиза как клеёнка для кухонного стола. Вот уж действительно, искусство на службе у народа.

Оля. Простите, но если люди станут ставить бокал с пивом на лицо Монны Лизы и бить тряпкой на ней мух, то искусство обесцениться.

Николай. Нет обесцениться только Монна Лиза, а на её смену прийдёт, что-нибудь другое.

Станислав. Боюсь тогда, люди уже будут не способны создать, что-либо подобное.

Елена Сергеевна. Монна Лиза на клеёнке, на пакетах, на майках, на стаканчиках с кофе, чёрт возьми, даже на туалетной бумаге. Вы думаете, это послужит развитию человечества?

Николай. Почему нет? Люди будут узнавать произведения искусства, так сказать с самого горшка.

Станислав. Это не приведёт их к возвышению духа. Это приведёт их к деградации. Смешивая великие произведения с бытом, мы обесцениваем их. А обесценивая великое, мы уничтожаем в себе способность отличать подлинное от подделки. В конце концов, мы превратимся в копошащихся в навозе червей.

Наташа. Ну, уж это уже совсем не к столу было сказано.

Николай. Между прочим, когда я был в Китае, то пробовал там этот продукт.

Наташа. Фу.

Катя. Численность человечества на земном шаре, неумолимо растёт. И прокормить его становиться всё труднее. А черви это чистый белок. И я думаю, насекомые спасут человечество от голодного вымирания. А вы Монна Лиза. Искусством сыт не будешь. Людей надо сначала накормить, а уж потом приобщать их к великому.

Оля. Сытый, как правило, глух к искусству.

Анна. А я за принцип хлеба и зрелищ. Во всём должна быть разумная середина.

Станислав. Зрелища и искусство две вещи не совместные.

Анна. Отчего?

Станислав. По-вашему стриптиз является искусством?

Николай. А почему нет? Хорошо сделанный стриптиз, это искусство. А если нет, то, что тогда искусство?

Елена Сергеевна. Искусство должно пробуждать в человеке возвышенное, а ваш стриптиз будет только половую сферу.

Станислав. Да, красотка вращающая бёдрами ведёт нас к сексуальному возбуждению. А любимая женщина, поднимает нашу душу к звёздам.

Катя. А разве не благодаря половой сфере мы родились и имеем счастье сидеть, здесь вкушая плоды матушки природы?

Ангелика. Родились мы благодаря любви, а не половой сфере. А любовь это женщина. Мать, любимая, она сопровождает нас с первых мгновений нашей жизни, и до самого её конца.

Николай. Браво, вы подвели черту в нашем затянувшемся споре. Предлагаю ничью.

Анна. Так всё-таки, что такое искусство?

Николай. Искусство это то, что делает нас лучше, чище и добрее. За это и выпьем.

Оля. Друзья, я предлагаю чай пить в саду. Там у нас настоящий самовар.

Елена Сергеевна. Все в сад. Будем пить чай как чеховские герои.

В саду.

Елена Сергеевна. Миша, вы очень хороший. Добрый и отзывчивый человек. Отчего вы до сих пор не женитесь? В вашем возрасте уже пора подумать о семье, детях. Время оно как вода, набираешь полные пригоршни, и кажется, что его много, но оно неумолимо уходит. И вот вы уже стоите с пустыми руками.

Миша. Елена Сергеевна, вот за, что люблю вас, так это за ваш поэтический склад ума. Вот так бы сидел и всю жизнь слушал вас.

Елена Сергеевна. Вы бы Миша присмотрелись к Наташе. Она женщина хорошая, любит вас. Из вас вышла бы хорошая пара.

Миша. Присмотрюсь, Елена Сергеевна, обязательно присмотрюсь. Спасибо вам за заботу. (Отходит)

Наташа. Что он сказал?

Елена Сергеевна. Всё будет хорошо. Постарайся быть рядом. Помогай ему, пусть чувствует твою заботу. Бог даст всё сложиться.

Станислав. Господи, какая ночь. Посмотрите на небо. Оно словно утыкано маленькими жемчужинами.

Миша. Тиха украинская ночь…

Николай. Да подожди ты. Завидую я вам художникам. Можете вы подобрать нужные слова. А у меня совсем нет поэтического таланта.

Оля. У вас, Николай, наверняка есть, какой ни будь, другой талант.

Николай. Вы думаете?

Оля. У каждого человека есть вой талант. Нужно только найти его.

Ангелика. Посмотрите на этот сад. Он великолепен. Он словно замер в ожидании чего то нового. Что ещё только должно случиться.

Анна. А что же должно, по-вашему, случиться?

Ангелика. Не знаю. Об этом можно спросить эти прекрасные ночные цветы. Но они не ответят вам. А лишь тихо покачают своими бутонами.

Елена Сергеевна. А мне кажется, должно случиться, что то замечательное. Что то, что должно осчастливить всё человечество.

Николай. Всё человечество осчастливить нельзя.

Елена Сергеевна. Почему вы считаете, что человечество не может быть счастливым?

Николай. Потому, что если в мире есть счастливые, то обязательно, где, то есть несчастные. Принцип равновесия.

Наташа. Неужели нельзя никак по-другому.

Николай. Нет. Законов природы ещё ни кто не отменял.

Катя. А я считаю, что счастье людей в их собственных руках. И если человек хочет быть счастливым, то будет им, не смотря ни на что.

Наташа. Даже если своё счастье он строит на несчастье кого-то другого?

Катя. Да.

Ангелика. А может быть счастлив отдельный человек, если рядом с ним кто-то несчастен.

Анна. Очень даже может быть.

Станислав. Люди замыкаются на своём счастье. И ничего уже не видят вокруг. Они пьют его, не замечая, что рядом кто то страдает. Но я верю, что прийдёт время, когда люди не смогут быть счастливы, пока кто-то рядом несчастен. Они будут связаны друг с другом внутренне. Они будут чувствовать страдания другого как своё. И у них будет возникать стремление помочь ближнему своему. Они будут делиться с ним своим счастьем. Они будут делать всё, что бы сделать жизнь другого счастливой.

Анна. Ну, это какая то утопия. В мире столько несчастных. И человек, по-вашему, не сможет быть счастливым, пока рядом кто то страдает? Это не для меня. Вы уж позвольте мне замкнуться на моём маленьком, но всё же счастье, и не страдать из-за чьих-то проблем.

Наташа. Миша, я вам плед принесла, уже свежо.

Миша. Спасибо. А мне нравится идея Станислава. Вы только вдумайтесь. Человек не может быть счастлив, пока рядом кто то страдает. Какой простор для развития человеческой души.

Наташа. Миша, накиньте.

Миша. Оставьте меня в покое. Что вы привязались с этим несчастным пледом.

Катя. Это тупик для человеческой души. Возникнет постоянная неудовлетворённость жизнью. Никаких сил не хватит на такое.

Анна. А я считаю, достаточно осчастливить кого-то одного и не думать обо всём человечестве. Выше, так сказать головы не прыгнешь. Ведь я, Станислав вполне могу составить чьё ни, будь счастье, как вы считаете?

Николай. Анечка, вы вполне можете составить моё счастье, мне не так много нужно как Станиславу.

Катя. А если человек думает только о своём счастье, то кто он.

Станислав. Он эгоист.

Николай. Все мы тут эгоисты. И все эти душещипательные беседы о высоком, хороши только на сытый желудок, под сенью этой прекрасной ночи. А если вам голодно и холодно, то вам не до заботы о ближнем, вас будет волновать только ваше выживание.

Оля. Неужели так всё плохо? И не найдётся хоть кто ни, будь, кто будет думать не только о себе.

Николай. Друзья мои, мы животные, только одеты в красивые костюмы, да и ещё стрижем ногти и волосы, что бы походить на людей.

Оля. Всё-таки грустно осознавать, что мы всего лишь рабы инстинктов.

Елена Сергеевна. А я думаю, что в человеке заложено два начала, два пути, и вопрос по которому он пойдёт, полностью зависит от него. И если человек однажды сможет совершить, поступок ради счастья другого человека. То это будет началом его победы над эгоизмом.

Николай. Елена Сергеевна, при всём уважении к вашим сединам. Скажите, многих людей вы осчастливили?

Елена Сергеевна. Нет.

Николай. Что и требовалось доказать.

Елена Сергеевна. Я слабая женщина.

Николай. Ну, конечно. Всегда найдётся оправдание. А вы Оля, вы сильная женщина. Кого вы осчастливили?

Оля. Никого. У меня даже детей нет.

Николай. Вот, не может человек никого осчастливить. Причинить вред, это завсегда, пожалуйста. Это мы можем. Выживает сильнейший. Или я бы сказал, выгрызает сильнейший.

Ангелика. Как это всё-таки тоскливо.

Елена Сергеевна. Вот мы с вами и договорились, вот вам и тоска по лучшей жизни.

Катя. Как, это пошло.

Николай. Лучшая жизнь, с её высокими идеалами бывает только в книжках. Да вон ещё в фантазиях нашего Станислава. Так что дорогие мои, живите в своё удовольствие и берите от жизни всё. А все эти мысли о счастье всего человечества, выбросите на свалку истории.

Анна. Друзья мои, а давайте танцевать. Оля, у вас есть музыка?

Оля. Да, сейчас.

Анна. Станислав.

Станислав. Нет, нет, я не танцую, мой артрит мне не позволяет.

Николай. А вот у меня, Анечка, нет артрита, и я вполне могу составить вам пару.

Анна. Что ж делать, идите ко мне.

Наташа. Миша, пригласите меня на танец. Очень хочется, а танцевать тут совершенно не с кем.

Наташа. Вы хорошо танцуете, и мне с вами спокойно. Я как будто снова маленькая. За окном воет ветер. По крыше стучит холодный дождь. А я лежу укутанная в тёплое одеяло, смотрю, как краснеют угли в камине и мне хорошо. Скажите, Миша. А вы бы хотели иметь дом с камином, жену, детей?

Миша. Дом, камин, семья это здорово. Знаете, я долгое время скитался по театрам. Вёл жизнь бродяги. Постоянные разъезды, дешёвые гостиницы. Полупустые залы. Нищенские командировочные. Какая тут может быть жена.

Наташа. Но ведь всё можно изменить. Счастье человека зависит от самого человека. И если он захочет он всё сможет изменить.

Миша. Вы так думаете?

Наташа. Конечно, я считаю, что вы Миша, достойны лучшей жизни. Главное, что бы вы захотели. И обязательно найдётся кто-нибудь, кто вам поможет.

Миша. А вы, вы хотели бы мне помочь?

Наташа. Конечно, Миша. Я сделаю для вас всё, что смогу. Я клянусь вам, что очень скоро вы не узнаете свою жизнь. Вы будете по-другому смотреть на мир. Вы будете счастливы со мной Миша.

Миша. Наташа, вы замечательная, вы прекрасная женщина, и я люблю вас.

Николай. Хороший дом.

Анна. Да, прекрасный дом.

Николай. Сад, выход к морю. Здесь можно организовать мини отель. Как вы думаете?

Анна. Я думаю, что Оля никогда не продаст вам его.

Николай. Дорогая, вы меня плохо знаете. Я могу такое, о чем ваш Станислав даже не догадывается.

Анна. Что вы можете? Давать кошкам слабительное?

Николай. Зря вы иронизируете. Никогда не суди человека, пока не узнал его.

Анна. Это вы сами придумали или прочли в справочнике по ветеринарии.

Николай. Ах, если бы я не любил вас, то обязательно бы обиделся.

Анна. Ну, простите меня, Не знала, что ветеринары тоже могут любить.

Николай. Прощаю. А дом я куплю, вот увидите. Я человек дела. А фантазии оставим для нашего Станислава. Кстати. Что вы возитесь с этим облаком в штанах? Зачем вы тратите лучшие свои годы на человека, который не ценит вас? Даже если вы и добьётесь своего, вы бросите его. Потому, что эта оправа не для такого бриллианта как вы. И вы это понимаете.

Анна. А вы знатный мерзавец.

Николай. Да и я не скрываю этого. Потому, что считаю, что лучше быть честным мерзавцем, чем мерзавцем, который выдаёт себя за святого.

Анна. Дать бы вам хорошую оплеуху за такие слова.

Николай. А дайте драгоценнийшая моя, дайте. Мне любое внимание от вас за счастье.

Анна. Подлец.

Николай. Так ведь на подлецах мир держится. Ну, так, что? Бросайте его. И махнём с вами куда-нибудь в тёплые страны. Где море, пальмы и белый песок. А?

Анна. Что нынче ветеринары могут себе позволить такую поездку?

Николай. Ветеринар это Журавль в небе. Так сказать, несбывшаяся мечта юности. Которая растаяла как утренняя дымка, и осталось одно только прозвище.

Анна. Чем же вы теперь занимаетесь?

Николай. Моя синица в руках это организация и руководство несколькими ветеринарными клиниками. Тут у меня талант. И мой талант, в отличие от таланта Станислава приносит деньги.

Анна. Так это совсем меняет моё к вам отношение.

Николай. Так может мы завтра с первыми лучами солнца…

Анна. Нет. Станислав это моя болезнь. Которой мне нужно переболеть. И потом отвергнутая женщина, это оскорблённая женщина. А я воин, и поражение на поле брани я не потерплю. Я должна добиться своего.

Николай. Вы богиня. А ведь мы с вами таких дел можем натворить, аж дух захватывает.

Анна. Может и натворим. А сейчас отпустите меня, пока наш юный ангелок окончательно не свёл с ума моего Станислава.

Станислав. Ах, Ангелика, если б вы знали, как я счастлив рядом с вами. Вы мой луч в кромешной тьме. Звёздочка, что сияет на тёмном небе, указывая верное направление. Вы…

Ангелика. Тише, а то вы сейчас выйдите из берегов.

Станислав. К чёрту берега. Я готов затопить весь мир. Лишь бы быть рядом с вами.

Ангелика. А как же счастье всего человечества?

Станислав. Слова, слова, слова. В кой век, ветеринар прав. Это всё сытые рассуждения на тему. А сейчас я счастлив как никогда. Я люблю вас. Я люблю весь мир от маленькой песчинки до бескрайней вселенной. И я готов делиться своим счастьем с каждым кого встречу на своём пути. Друзья мои, я безумно счастлив и я хочу поделиться с вами своим счастьем.

Анна. Станислав, дорогой мой. Поделитесь со мной. Мне так нахватает вашего счастья. Уверенна я смогу отблагодарить вас лучше, чем кто либо.

Елена Сергеевна. Всё-таки мир прекрасен. Посмотрите сколько в нём любви. Она потоками изливается на нас из вселенной. И нужно просто плыть в этих потоках. И тогда люди будут счастливы.

Оля. Почему же этого не происходит?

Елена Сергеевна. Потому что мы думаем только о себе. Тут наш Николай прав. Мы большие эгоисты. Мы предпочитаем не отдавать, а брать. Мы требуем себе счастья, а порой берём силой. А если и, отдаём, что-то, то ждём вознаграждения. А любовь она бескорыстна. Она не связанна с материальным миром.

Оля. У вас был кто-нибудь?

Елена Сергеевна. Да. Когда то очень и очень давно. Мы были молоды, красивы, влюблены друг в друга. Но каждый из нас больше требовал для себя. В результате возникла аритмия…

Оля. И…

Елена Сергеевна. Мы расстались. Я была беременная, и думала, что если рожу одна, то испорчу себе жизнь. Иллюзия, но я поверила в неё и сделала аборт. С тех пор не могу иметь детей. Вот.

Оля. А Наташа?

Елена Сергеевна. А Наташа для меня как дочь. В ней я пытаюсь воплотить своё нереализованное материнство. Ещё одна иллюзия. И я понимаю это. Но, мне кажется лучше тусклый свет иллюзии, чем полная тьма реальности. В прочем нет. Это только кажется. Человек обязательно должен любить. Иначе он перестаёт быть человеком. И Наташа это мой спасательный круг понимаете.

Оля. Да. Как вы это интересно сказали. Обязательно должен любить.

Елена Сергеевна. Обязательно. И дело даже не в том кого, а в том насколько он отдаётся этому чувству. Вот вы, Оля, почему вы, одна?

Оля. Потому-что я должна была родиться мужчиной.

Елена Сергеевна. Я не понимаю вас?

Оля. Так сказал один близкий мне человек. Мы познакомились с ним, когда мне было столько, сколько сейчас нашей Ангелики. С детства я была не такая как все девочки. Я была угловатой, с замашками мальчишки. Да и собственно больше играла с мальчишками, чем с девчонками. Лазала по деревьям, дралась. Я выросла сильной, и непримиримой. И умела за себя постоять. А он был неженкой, маменькиным сокровищем. В общем, всё приходилось делать самой. Бегать за мамонтом, забивать гвозди, любить, лелеять, и кормить, сокровище именуемое мужчиной. Не выдержала я, стала давить его, воздействовать, так сказать морально. Восполняя пробелы родительского воспитания. Однажды я пришла, а он собрал вещи и решил уйти. Верите, я его даже зауважала. Надо же думаю, первый мужской поступок. А оказалось, его мама в этом убедила. Ушёл он. А мне сказал на прощанье: «Что я должна была родиться мужчиной» Вот так, а вы говорите отдаваться всей душой.

Елена Сергеевна. Просто вы очень сильная. А сила не терпит слабости рядом с собой. Но сила не должна быть безрассудной. Она должна быть мудрой. Иначе она не позволит никому стать сильнее себя. А ведь так хочется почувствовать себя слабой женщиной в руках сильного мужчины.

Оля. Где они сильные мужчины?

Елена Сергеевна. Вы знаете, не бывает ни сильных, ни слабых мужчин. Бывают такие мужчины, которых мы хотим видеть. Вы видели в нём слабость, таким он и был. А дайте мужчине возможность разглядеть в вас слабую женщину, и он почувствует себя вашей защитой.

Оля. Не знаю. Всё может быть.

Николай. Оля, продайте мне ваш дом. Честное слово. Я дам вам за него хорошую цену.

Оля. Это дом моих родителей, это память о них. Я не могу.

Николай. Бросьте Оля эти сантименты. Жизнь не стоит на месте, она идёт вперёд. Вы здесь не живёте. А за домом нужен уход. Пройдёт не так много времени и от вашей памяти не останется и следа. А если вы продадите дом. Он продолжит свою жизнь. И ещё долго будет радовать людей своим кровом. А я обещаю, что буду всегда рад вам здесь.

Оля. Нет, это моя память и она не продаётся.

Николай. А я верю, что мы ещё вернёмся к этому разговору.

Елена Сергеевна. Коля, зачем вам дом?

Николай. Вам этого не понять. Вы со своими идеалами, слишком далеки от земли. Вы витаете в облаках. Ваши труды бесплодны. В них нет того, что действительно нужно людям.

Станислав. А что нужно людям Коля?

Николай. Людям? Нужно всё тоже, что и вам. Хороший дом. Хорошая еда. Красивая одежда. Машина, яхта, самолёт, всё, что делает их жизнь лучше и удобнее.

Станислав. А как же искусство, Вера, в конце концов?

Николай. Я вас умоляю. Разве Джоконда не приносит миллионы в казну государства? А о вере я и говорить не буду. Столько сколько зарабатывают на вере, вашему искусству и не снилось. А всё что не приносит денег это всего лишь потуги, выдаваемые горе писателями за искусство. А теперь скажите, что я не прав.

Станислав. Вы правы лишь в том, что умеете из всего сделать деньги. И это ваш талант. Спорить же с вами об искусстве я не вижу смысла.

Николай. Ну конечно, когда факты нас припирают к стене, мы гордо уходим от разговора.

Елена Сергеевна. Всё-таки Николай, мне кажется не всё можно мерить деньгами. Ведь взять этот дом. Это ведь не просто выгодное расположение. Не только его рыночная стоимость. Это всё конечно бесспорно. Но ведь самое главное в этом доме то, что он является памятью. Он свидетель жизни нескольких поколений. Он старше нас всех. Он вырастил не одного человека в своих стенах. Он как мать, отец, а вы мерите его деньгами. Нельзя так. Это всё равно, что торговать тем, кто дал вам жизнь. А те, кто вам дали жизнь, не имеют эквивалента в денежном отношении.

Николай. Всё имеет свою цену. А все эти рассуждения, это рассуждения сытых людей. Когда прийдёт время, каждый из вас, каждый, станет торговаться.

Оля. Какая тёмная ночь. И если бы не звёзды, то было бы страшно.

Елена Сергеевна. Как будто мы провалились в бездну. И нет из неё выхода.

Станислав. Любая бездна имеет дно. А упав на самое дно выход только один, наверх.

Оля. Да вопрос только когда это будет, и сколько будет совершенно ошибок за это время.

Станислав. На ошибках мы учимся. А звёзды, звёзды всегда указывали человечеству путь.

Аня. К чёрту философию. Давайте пить и веселиться. Станислав, я объявляю войну вашему артриту — Берёт Станислава за руку и ведёт танцевать.

Наташа. Да друзья, мы увлеклись. Давайте просто наслаждаться этой сказочной ночью и не думать о материальном.

Оля. Совсем забыла. Я же приготовила для вас инжировое варенье. Ангелика, помогите мне.

Катя. Я могу тебе помочь.

Оля. Мы справимся. Пойдёмте Ангелика. Мы с вами заодно посплетничаем (Уходят)

Анна. Сегодня волшебная ночь. Я хочу пойти к морю. Я хочу слышать, как волны накатываются на берег. Я хочу вдыхать его запах и смотреть на жёлтую луну, что катиться по волнам. Давайте сбежим отсюда.

Станислав. Но…

Анна. Никаких но. Я женщина и вы не можете мне отказать. А я за это, обещаю вам историю, от которой вы как писатель никогда не откажетесь. Это будет моим откровением.

Берег моря.

Анна. Вы чувствуете, какая ночь? В такую ночь ведьмы собираются на лысой горе. И горе тому, кто попадается у них на пути. Страшно?

Станислав. Нет.

Анна. Почему же вы так боитесь меня?

Станислав. Я не боюсь.

Анна. Тогда возьмите меня под руку здесь темно. А вы знаете, что моя бабка была ведьмой? Не верите?

Станислав. Верю.

Анна. И я тоже ведьма. И многое вижу в человеке.

Станислав. Вы обещали мне историю.

Анна. Ах, да конечно историю. И так. Жил был мальчик, и жила была девочка. И мальчик был очень влюблён в девочку. Да вот беда, мальчик был настолько не уверен в себе, что боялся даже посмотреть на девочку. И так бы эта история закончилась нерешительностью мальчика, если бы девочка не взяла всё в свои руки.

Станислав. Интересная история.

Анна. Вы даже не представляете насколько. Ведь такие мальчики встречаются на каждом шагу. А вот такие девочки большая редкость.

Станислав. Выходит этому мальчику повезло.

Анна. Ещё как.

Станислав. Интересно как они жили после?

Анна. Долго и счастливо. Вы же писатель. Вы понимаете, что главное это то, что происходит сейчас. А не то, что было до, и будет после. Жить надо не до и после, жить нужно сейчас, теперь. А сейчас есть мужчина, который пытается подавить в себе желание к женщине. И есть женщина, которая хочет принадлежать этому мужчине, каждой клеткой своего организма. И грех мешать этому. Ну, я же вижу. Ты хочешь меня. Я чувствую дрожь во всём твоем теле. Я слышу, как бешено, колотиться твоё сердце. А теперь скажи, что это не так?

Станислав. Да, ты пробуждаешь во мне желание. Это твой талант. Будить в мужчинах желание. Но нельзя идти на поводу страстей.

Анна. Дурачок ты мой. (Обнимает его) Сколько можно жить фантазиями. Рядом с тобой женщина, которую ты хочешь. Так чего тут философствовать? Просто возьми её. Дыши ею. Пей её, как пьют вино, кровь виноградной лозы. И будь счастлив, счастлив, как счастливы животные, предающиеся любви в тени лесных деревьев. Не думай не о чём. Смотри, какая луна. Сколько в ней откровения. Сколько желания. Она словно напитана любовью. А море, с каждой волной оно выплёскивает свою нерастраченную нежность. А воздух, ты чувствуешь, как он касается твоей кожи. Горячий и обволакивающий он, словно жар раскрытых губ. И его прикосновение жжёт всё твоё тело. Ты знаешь, что такое настоящая нагота? Настоящая нагота это нагота от любви. Это откровение перед богом. Это исполнение его воли. Воли любить и быть любимым. И не нужно стесняться наготы от любви. (Снимает платье), Весь мир наполнен любовью. Потому что любовь это, то ради чего нужно жить. А сопротивляться любви это большой грех. (Берёт его за руку) Слышишь, это сердце, и оно наполнено любовью. И только ради этого оно бьётся в груди. Я слышу, как стучит твоё сердце. Не стоит держать птицу в клетке. Пусти её, потому, что только в небе птица поёт. А в клетке она только ест и спит.

Оля. Как вам здесь?

Ангелика. Здесь удивительно. Море, горы. Прекрасный дом и настоящий сад. Я очень благодарна вам за приглашение.

Оля. Вы давно знаете Станислава?

Ангелика. Нет, Мы познакомились недавно. Но у меня такое ощущение, что знаю его много лет.

Оля. Да он не возводит стен вокруг себя. Можно свободно прикоснуться к его миру. Его мир завораживает, увлекает. Но в нём можно пропасть навсегда.

Ангелика. Да, иногда его нужно ограничивать. Но он же художник и по-другому не может.

Оля. Он вам нравиться?

Ангелика. Он интересный.

Оля. Он нравится ещё кое-кому. И поверьте, без боя вам его не отдадут.

Ангелика. Я и не собираюсь его отвоёвывать.

Оля. Есть другие варианты?

Ангелика. Есть жизнь. А в жизни человек сам должен решать, с кем он хочет быть.

Оля. Вы сильная. Как и я.

Ангелика. Разве это плохо?

Оля. Нет. Но знаете, иногда хочется побыть слабой. Почувствовать чью-то заботу, ласку… — Обнимает её.

Катя. А я за сладким. Чай уже разлит и стынет. Люди волнуются.

Оля. Вот отнеси варенье.

Ангелика. Я отнесу — Берёт варенье, уходит.

Катя. А моя забота тебя уже не устраивает?

Оля. Успокойся…

Катя. Эта пташка тебе не по зубам?

Оля. Иди к гостям.

Катя. Как иногда хочется почувствовать себя слабой. Как хочется ласки, и заботы. Как это всё пошло, гадко, и низко. У меня хороший муж, дети, а ты смешала меня с грязью. Во, что ты меня превратила. Я стала рыхлая, и безвольная. Я презираю себя. Свою слабость, Своё влечение к тебе. Или это всё-таки любовь? Нет, я люблю мужа. А ты, я не знаю, что ты. Ты наваждение. Временное помутнение рассудка. Я уеду, и ты больше не будешь иметь власть надо мной. Я у еду, сегодня же. И всё будет как прежде. Я вырву тебя из своей жизни. Что ты молчишь? Почему ты всё время молчишь?

Оля. Прекрати истерику и уезжай.

Катя. Я ненавижу тебя. (Уходит)

Ангелика. А вот и варенье.

Николай. Ангел вы наш. Как же нашему Станиславу повезло с вами.

Ангелика. А где он?

Николай. Они с Аней пошли к морю, слушать прибой.

Ангелика. Прибой?

Николай. Да, если пойдёте, наверняка встретите. Погода сегодня хорошая, располагает к прогулке.

(Уходит)

Елена Сергеевна. Зачем вы её отправили туда?

Николай. Елена Сергеевна, жизнь как река — полна внезапных поворотов, и подводных камней. И лучше если эта девочка узнает об этом раньше. Или вы полагаете, что жить в мире иллюзий лучше?

Оля. Пробуйте варенье, это мой первый опыт. Раньше готовила мама, а я только смотрела. А сейчас вот попробовала сама.

Наташа. Ой, какое оно красивое.

Николай. Я уверен оно такое же вкусное.

Елена Сергеевна. У вас Оля золотые руки.

Катя. Да, Оля у нас всё может. У неё прекрасно получается не только варенье. Она так же может влезть в вашу жизнь и испоганить её.

Оля. Прекрати. Тебе лучше пойти отдохнуть.

Катя. А почему ты решаешь, что мне лучше, а что хуже? Я сама знаю, что мне делать. Вот возьму и загуляю. А что думаешь, на тебе свет клином сошёлся? Миша, я хочу танцевать, пригласите меня.

Миша. Разрешите?

Катя. Разрешаю.

Елена Сергеевна. Вы не расстраивайтесь, выпила лишнего, нервы, неприятности…

Оля. А я ничего. Всё хорошо, может так оно и есть. Может она и права.

Елена Сергеевна. Зачем вы на себя наговариваете?

Оля. А я и не наговариваю. Вы вот недавно говорили, что каждый человек должен кого то любить. Так ведь так оно и есть. Ведь эта потребность заложена в самом человеке. И если её не реализовать, то внутри вот здесь, образуется пустота. И нужно её заполнить. Вот вы, вы заполнили её Наташей. Станислав заполнил её Ангеликой. А я, выбрала для этого Катерину.

Елена Сергеевна. Но, ведь это неправильно.

Оля. Ну, вот вы меня совсем не поняли.

Елена Сергеевна. Простите, я понимаю вас, просто мне сложно это принять.

Оля. А это не нужно принимать. Называйте это как хотите. Распущенностью, любовью, как угодно. Я же называю это одиночеством души. Но, я знаю, что прийдёт время и эта иллюзия исчерпает себя. И тогда мне придётся взглянуть правде в глаза. И знаете, чего я боюсь? Смогу ли я, покинув этот мираж, найти свой настоящий берег?

Елена Сергеевна. Мне кажется, вы уже покинули его. И сейчас находитесь в открытом море. Вас бросает с волны на волну, и вы в растерянности ищете глазами, за что бы ухватиться.

Оля. Да, именно это я сейчас и чувствую. И ещё я чувствую, что люблю Николая.

Елена Сергеевна. Тогда поговорите с ним.

Оля. Я пробовала, у него в голове только дом и деньги. Боюсь, я ему не нужна ему.

Елена Сергеевна. Может он просто пока не понимает, что ему нужны именно вы.

Оля. Не знаю.

Елена Сергеевна. Не бойтесь, вы женщина, а это большое преимущество перед мужчиной.

Анна. Ты мой дурашка. Вот видишь, ничего страшного ни случилось. Я тебя не съела. Тебе хорошо?

Станислав. Мне отвратительно. Так гадко я себя никогда не чувствовал.

Анна. Ну, что это за муки совести? Брось, тебе это не идёт.

Станислав. Я ненавижу тебя, а себя ещё больше.

Анна. Будь мужчиной, возьми себя в руки. В конце концов, тебя никто не насиловал. Захотел женщину, и взял её. Всё, хватит страдать.

(Входит Ангелика)

Ангелика. Станислав (Видит их, уходит)

Станислав. Ангелика…

Анна. Куда ты, дурачок?

Станислав. Я должен, объяснить ей.

Анна. А, что ты ей скажешь? Что тебе было со мной плохо?

Катя. А вы хорошо танцуете. И в вас чувствуется хватка, сила, этакая мужская энергия. Как я раньше этого не замечала. А скажите Миша, вы меня любите?

Миша. Да.

Катя. Тогда поцелуйте меня (Целует)

— Наташа. Миша

Оля. Прекрати этот балаган.

Катя. А то что? Ты меня бросишь?

Оля. Ты пьяна.

Катя. Да? А тебе это не нравиться? Миша, а вам?

Миша. Я люблю вас любую.

Катя. Вот видишь, что такое настоящая любовь. Но ведь тебе не знакомо это чувство. Тебя привлекает только страсть. А когда она проходит, ты находишь себе новый объект для возбуждения своей остывшей страсти.

Оля. Хватит — Бьёт её по щеке.

(Входит Ангелика)

Ангелика. Простите меня Оля, но я должна немедленно уехать.

Оля. Что случилось?

Ангелика. Я не могу его видеть.

Оля. Сейчас уже поздно. Идите наверх, ложитесь спать, завтра утром я сама отвезу вас в аэропорт.

Ангелика. Но, я…

Оля. Я обещаю вам, что он вас больше не побеспокоит. Друзья мои давайте спать, время позднее.

(Входит Станислав)

Станислав. Вы не видели Ангелику.

Оля. Она отдыхает. И вы идите к себе. Не беспокойте её. Давайте все спать. Всё завтра, завтра.

Миша. Я провожу вас.

Катя. Идите к чёрту, Миша надоели.

(Уходят)

Оля. Николай и вы идите.

Николай. Да, гость не кость, в окошко не выбросишь. Устали с нами?

Оля. Ничего.

Николай. Хотите выпить?

Оля. Да.

Николай. Вино это лучшее средство от неприятностей.

Оля. Когда я была маленькая, то очень любила тёплые, летние вечера. Когда, здесь под этой виноградной лозой, за этим столом, собиралась большая компания, папа, мама, я, друзья родителей. Мама всегда готовила, что-нибудь особенное, а папа доставал вино собственного приготовления. Было шумно, весело, я смеялась глядя на счастливые лица родителей и гостей. Было тепло и хорошо. Я смотрела на свет лампы, на мотыльков круживших вокруг неё и была по-настоящему счастлива. Потом я засыпала, а папа брал меня на руки, и нёс в дом. Просыпалась я уже утром, когда лучи солнца проникали в комнату и освещали моё лицо. Я лежала и думала, что когда-нибудь, у меня тоже будет семья. И к нам будут приходить друзья. Мы будем разговаривать, шутить, и смеяться. Время прошло, а у меня только этот дом, пустой и одинокий. Я не смогла наполнить его всем тем, что люди называют жизнью. И потому я не люблю приезжать сюда одна. А у вас есть, что-нибудь такое, что вы несёте с собой и из самого детства?

Николай. Не знаю, впрочем, однажды у нас гостил мой дядя. Его поместили ко мне в комнату. А он был заядлым курильщиком. Маме не нравилось, что её брат курит. Но поделать она с этим ничего не могла. Единственное о чём она просила его. Это не курить в доме. А он очень любил покурить ночью. Но бегать на улицу ему было лень. И он попросил меня разрешить ему курить в форточку. Конечно не говоря маме. И тогда я сказал, что не буду против, если за каждую выкуренную сигарету буду получать от него небольшой финансовый эквивалент за молчание. За две недели, что дядя гостил у нас, я сколотил не плохой капитал для девятилетнего мальчишки.

Оля. Да, это забавно, но неужели это самое глубокое впечатление, что вы вынесли из своего детства?

Николай. Нет, почему, возможно есть и другие, но я помню только это.

Оля. Как же всё-таки это грустно.

Николай. А что, по-вашему, дети должны верить только в сказочных героев и любить воздушные шарики?

Оля. Не знаю, но мне кажется это должно более подходить им, чем стремление заработать.

Николай. А я вот так не считаю. Этот случай предопределил всю мою жизнь. Он дал мне верное направление в жизни. А что вам дало ваше детское переживание? Сентиментальное воспоминание. Всё. А в реалии, у вас ничего нет, кроме пустого, разрушающегося дома. Скоро здесь всё прийдёт в негодность, воспоминания сотрутся в вашей памяти и что тогда? Какая практическая польза от всего, что вы мне тут рассказали? А я могу спасти ваш дом. Я могу дать ему вторую жизнь. И тогда он снова наполниться всем тем, за что вы так ратуете. Я человек, умеющий делать деньги из ничего. Человек, которого вы, как и Станислав, возможно, глубоко презираете в своей душе. Я единственный, кто из вас здесь, трезво смотрит на вещи, могу спасти ваш дом. Сделать его снова живым. Наполнить его радостью, и счастьем. И если вы любите свой дом, дайте ему возможность жить дальше.

Оля. Скажите, Николай, вас любили когда-нибудь?

Николай. Не знаю, наверно родители, а что?

Оля. А вы любили когда-нибудь?

Николай. Послушайте, я могу вам задать, тот же вопрос. Вы сами-то любили когда-нибудь? Или может быть интрижку, с замужней женщиной, у которой семья, дети вы называете любовью?

Оля. Прекратите.

Николай. Нет, почему же? А давайте представим, что будет, когда её муж узнает об этом?

Оля. Вы не сделаете этого, это подло.

Николай. А вы так же думали когда соблазняли её? Так, что давайте не будем. Все мы тут хорошие. Пока не прихватило. Простите за выражение, и назовите цену за то, что бы я вернул этот дом к жизни.

Оля. Да, я виновата. Но я прошу вас, не делайте этого. Я не ради себя прошу вас. Это нужно вам. Понимаете, в жизни есть некая красная линия. И если переступить её, то вернуться назад будет не возможно.

Николай. Вот только не надо мне этого всего. Давайте лучше о деле.

Оля. Хорошо. Но я не продам вам дом. Я не торгую памятью. Я подарю вам его. Вы действительно много сделаете для него, и может быть, он принесёт вам счастье. Завтра утром, мы поедем с вами в город. И я оформлю на вас дарственную. А сейчас спать.

Утро.

За столом Елена Сергеевна и Наташа.

Елена Сергеевна. Я думаю, не стоит предавать этому значения.

Наташа. Но, он, как он мог.

Елена Сергеевна. Давай не будем пока выносить никому приговоров. Хорошо?

Наташа. Хорошо.

Входит Станислав.

Станислав. Доброе утро.

Елена Сергеевна. Доброе.

Станислав. Вы не видели Ангелику?

Елена Сергеевна. Она рано утром, уехала с Олей в город.

Станислав. Как уехала?

Елена Сергеевна. Так, уехала. Хотите чаю.

Станислав. Да, если можно, спасибо — Елена Сергеевна наливает чай.

Елена Сергеевна. Сегодня хорошее утро. Слышите, как радуются птицы? Скажите Станислав, как бы вы описали это утро?

Станислав. Солнце стекало, янтарными каплями с тёмных виноградных листьев. И разливаясь по столу — Станислав задел чашку, она опрокинулась, и чай тонкими струйками побежал по скатерти, собираясь в небольшие лужицы. — Разливаясь по столу, оно застывало яркими, жёлтыми озёрами. Простите меня, я тут, чёрт знает, что натворил.

Елена Сергеевна. Ничего, главное, что вы это понимаете,

Входит Катя.

Катя. Полжизни за чашку свежего, крепкого чая.

Елена Сергеевна. Доброе утро Катя.

Катя. И вам доброе.

Елена Сергеевна. Приятно видеть человека в хорошем настроении.

Катя. Моё настроение является противовесом моему самочувствию.

Елена Сергеевна. Не мудрено, вы вчера увлеклись Крымской Массандрой.

Катя. Ах, если бы только ею. Я вчера была отвратительной девочкой, да?

Елена Сергеевна. Ничего.

Катя. Наболтала лишнего, ненавижу себя за это.

Входит Миша.

Катя. Миша, как вы кстати. А я прошу у всех прощение за вчерашнее. Вы простите меня? Мишенька, ведь ваше великодушие не позволит, что бы я страдала от угрызений совести, до конца своих дней?

Миша. Что вы, я ни в чём не виню вас.

Катя. Спасибо, я ваша верная раба.

Елена Сергеевна. Катя, у вас талант, вы с такой лёгкостью, и грациозностью выходите из самых сложных ситуаций. Что вам можно только позавидовать.

Катя. Ах, если б не этот талант, я бы давно пала под тяжестью содеянного. Господи, какой изумительный сыр.

Елена Сергеевна. Кушайте. А вы Миша? Давайте я вам сделаю бутерброд.

Входит Анна.

Анна. Друзья мои. Вы чувствуете эту свежесть. Свежесть ветра, солёных брызг, летящих в лицо. Во всей этой стихии ощущается дикая, необузданная страсть. Настоящая и не поддельная. Я сейчас стояла на берегу, и чувствовала себя, язычницей. Моё божество это свобода любви. Это солнце, которое даёт жизнь, всем существам на земле.

Елена Сергеевна. Садитесь завтракать, богиня любви.

Анна. С удовольствием. Здравствуйте Стасик.

Станислав. Доброе утро.

Анна. Почему вы не смотрите на меня? Вы, что на меня обиделись? Бросьте, это я должна обижаться на вас. Покинули меня вчера, одну на пустом берегу. И умчались за своей призрачной мечтой. Ах, Стасик, Стасик, нет вы, не принадлежите этой стихии. Вы моллюск, который высунулся, увидел бурю, и снова забился в свою раковину. Мне жаль вас. Всю свою жизнь вы проведёте на самом дне. Прячась в свою скорлупу. Скучный вы тип. Я таких, презираю. Женщина, может простить мужчине всё, кроме слабости. Прощайте Стасик, с вами не высечь искру, и не раздуть пламя. А где Николай?

Елена Сергеевна. Они с Олей уехали с утра в город. Какие то дела.

Анна. Дела?! Интересно, какие могут быть у них дела? Неужели он всё-таки дожал Ольгу.

Станислав. Что значит дожал?

Анна. Стасик, милый, ну зачем тебе это?

Станислав. Нет, уж начала договаривай.

Анна. Ой, какой ты грозный. Вчера ты не вёл себя так.

Станислав. Да, вчера я действительно поступил как последний трус. И сегодня я сам себя за это презираю. И не стоит мне напоминать об этом, мне и так тошно от всего этого. Но я хочу знать, что выкинул этот, купи-продай. И если я узнаю, что он обманул Олю, то я убью его.

Анна. Боже, какие страсти.

Входят Оля и Николай.

Николай. Всем, привет. Встречайте нового хозяина этого прекрасного дома. Так, здесь торт, шампанское, и фрукты.

Елена Сергеевна. Как, Оля вы отказались от дома?

Оля. Так вышло, я подписала все бумаги, остались формальности.

Анна. Как мы видим, когда дело касается денег, все эти высокие фразы о памяти превращаются в пыль.

Оля. Я решила подарить этот дом Николаю.

Елена Сергеевна. Подарить?

Оля. Да, у меня нет возможности заниматься им. А Николай даст ему новую жизнь. Ведь дома как люди не терпят одиночества. Если их оставить одних, они начинают умирать. А я хочу, что бы он жил и радовал людей.

Елена Сергеевна. Оля вы удивительная.

Оля. Помните, вы сказали, что если человек сможет совершить поступок, ради счастья другого. То это будет его победой над эгоизмом.

Анна. Николай, вы мой герой. Идите я вас расцелую. И скажите мне, как вам это удалось?

Николай. Скажем так, я сделал предложение, от которого трудно было отказаться.

Анна. Я всегда верила в вас.

Станислав. Что ты сделал?

Николай. Предложение.

Станислав. Это я слышал, в чём оно заключалось?

Николай. Ну, какая разница?

Станислав. Большая, я хочу знать.

Николай. Хорошо. У каждого человека есть свои проблемы. А Олина проблема, это Катерина. Небольшой манёвр, точечное попадание и, о-п-ля, дом мой. И заметь никаких трат. Это моя лучшая сделка.

Станислав. Я не верю. Покажи бумагу.

Николай. Вот смотри дарственная — Читай буквоед.

Станислав выхватывает бумагу, запихивает в рот и начинает, есть её

Николай. Ты, что делаешь, идиот.

Елена Сергеевна. Станислав, у вас будет несварение. Прекратите есть эту гадость.

Николай. Держите его, он сейчас съест её — Пытается отобрать бумагу. Начинается потасовка.

Наташа. Разнимите их, кто-нибудь, Миша.

Николай. Нет, вы это видели? Он сожрал мою, дарственную. Ты, что, совсем, спятил?

Станислав. Вот, тебе, а не дом. А теперь убирайся от сюда.

Николай. Ты идиот, ты кретин. Ну чего ты добился? Я сейчас поеду и получу копию — Уходит. Станислав выбегает из комнаты и возвращается назад с ружьём.

Станислав. Я убью тебя — Николай убегает.

Елена Сергеевна. Станислав.

Наташа. Не надо.

Станислав. Ты теперь, нечего не купишь и не продашь — Стреляет. Николай падает — Попал.

Анна. Он убил его.

Оля. Нет, всё в порядке. Ружьё заряжено солью.

Елена Сергеевна. Солью?

Оля. Одно время, к нам повадились хулиганы, они ломали деревья, и папа держал ружьё заряженным солью. Первый выстрел он всегда делал в воздух. Хулиганы убегали, и второй уже был не нужен. Вы же Станислав пренебрегли предупредительным выстрелом.

Николай. Вызовите врача, я умираю.

Оля. Его нужно посадить в ванну с водой, пока не станет легче — Помогите поднять его — Уводят.

Отъезд.

Оля. Николай, я собрала вещи в коробки. Чуть позже я заеду за ними.

Николай. Не беспокойтесь все вещи останутся в целости и сохранности.

Оля. Когда вы думаете начать ремонт?

Николай. Мы с Аней едем за границу, через месяц вернёмся, и я примусь за ваш дом.

Оля. Теперь он ваш. Берегите его.

Елена Сергеевна. Друзья давайте присядем на дорожку — Садятся все кроме Николая — А вы?

Николай. Я постою.

Станислав. Он не может, ему совесть не позволяет — Станислав показывает на попу.

Николай. Помолчал бы лучше, шредер.

Елена Сергеевна. Всё мальчики прекратили.

Оля. Ну, с богом.

Николай. Осенью, приглашаю всех в обновлённый дом.

Станислав. Небось, три шкуры сдерёшь за сутки.

Николай. Зато для любителей бумаги, совершенно бесплатно, к завтраку и обеду, будет подаваться упаковка, свежей макулатуры.

Оля. Всё хватит. Пошли.

Уходят.

Осень. Дом такой, какой и был, только сад пожелтел. Чёрные виноградные гроздья, свисают как застывшие капли.

Оля, Елена Андреевна, Станислав.

Оля. Входите, здесь пыльно, нужно будет навести порядок.

Елена Сергеевна. Значит, Николай не сделал ремонт.

Оля. Нет, он уехал с Аней за границу и больше я его не видела. Я по возможности приезжаю, присматриваю за домом. Ведь он его, так и не оформил. И меня это настораживает. Не такой он человек, что бы бросать выгодное дело.

Елена Сергеевна. Ну, если он с Анной, то всё возможно.

Станислав. Да с ней не трудно потерять голову.

Оля. Кому как не вам это знать.

Станислав. Не давите на больную мозоль.

Елена Сергеевна. А где сейчас Ангелика.

Оля. Она здесь, в городе. Работает, обещала навестить. Как Миша?

Елена Сергеевна. Миша теперь с Наташей. Они будут позже.

Оля. Давайте начнём с комнат, в которых будем жить. Станислав несите вещи наверх.

Станислав. Да я сейчас.

Уходят.

Станислав. Как тут пусто. Словно жизнь покинула это место. Или эта пустота находиться внутри меня? И я вижу её в окружающем? Зачем я сюда приехал? Что мне нужно? Что я ищу? На, что я надеюсь? На чудо? Чудес не бывает. Я потерял её навсегда. И если я брожу сейчас как призрак, поэтому заброшенному дому, то только в надежде снова увидеть её. Ощутить лёгкое колебание воздуха, когда она пройдёт мимо. Почувствовать её аромат. И может быть, даже прикоснуться к её руке.

Входит Ангелика.

Ангелика. Это набросок к новому рассказу?

Станислав. Нет, скорее эпилог к старому рассказу с грустным концом.

Ангелика. А почему у него грустный конец?

Станислав. Потому, что герой совершил самую большую глупость в своей жизни.

Ангелика. Жаль его. Но ведь жить и не совершать глупости, это значит не жить во все.

Станислав. Да. Вот только конца уже не изменить.

Ангелика. А зачем его менять? Попробуйте написать новый рассказ. Может быть, в нём герой не будет столь малодушен.

Станислав. Думаете, у меня получится?

Ангелика. Не знаю. Но я думаю, что после точки, всегда идёт заглавная буква.

Станислав. Тогда, с вашего позволения, я попробую.

Ангелика. Попробуйте. Но для начала отнесите мои вещи наверх.

Станислав. Да я готов носить их до конца своих дней. (Уходят)

Ужин.

Елена Сергеевна. Какой ветер.

Оля. Слышите, как скрипит дом под ним.

Станислав. Он словно разговаривает со стихией.

Оля. В такую погоду дом оживает. Он буд то наполняется жизнью.

Ангелика. Немного жутко. И небо всё затянуло.

Елена Сергеевна. Будет гроза.

Оля. Не бойтесь. Садитесь за стол. Я достану свечи. Будем ужинать при свечах. В такую погоду, здесь всё приобретает какой то особый смысл. Дом наполняется необычными звуками. Я люблю слушать скрип старых стен, и стук капель по жестяной крыше. В этом есть, что то сказочное.

Елена Сергеевна. Вы любите этот дом. И он вас не хочет отпускать. Может, передумаете, пока есть возможность?

Оля. Нет. Что сделано, то сделано.

Входят Наташа, и Миша.

Миша Добрый вечер.

Оля. Входите. Вы вовремя.

Наташа. Да, там сейчас небо касается деревьев. Ещё чуть и острые ветви прорвут старый, наполненный водой полог.

Миша. И тогда вся вода, что собралась в нём, прольётся на землю.

Оля. Как ваши дела Миша? Вы поступили на сцену?

Миша. Нет.

Наташа. Зато Миша будет теперь работать, педагогом актёрского мастерства. Будет учить ребятишек театральным премудростям.

Ангелика. Это благородное занятие. Я вас поддерживаю, Миша.

Оля. Давайте ужинать.

Миша. А где сейчас Катерина?

Наташа. Что Миша, ты соскучился?

Миша. Нет, просто спросил.

Оля. Она сейчас за границей. Ищет новые ощущения.

Елена Сергеевна. Она как челнок. Стихия бросает её с волны на волну. И неизвестно, выбросит ли её на безлюдный берег, разобьёт о скалы, или принесёт в родную гавань.

Миша. Ух ты. Как полыхнуло.

Наташа. Сейчас загремит.

Ангелика. Ой, я с детства боюсь грозы.

Миша. Какая силища.

Станислав. Словно колесница Зевса прокатила, стуча своими колёсами о небесную мостовую.

Оля. Слышали?

Елена Сергеевна. Что?

Оля. Как буд то дверь хлопнула.

Миша. Это гроза.

Оля. Нет, кто то пришёл.

Миша. Катерина.

Входит Катерина с ней чернокожий мужчина. Уже изрядно подпитые.

Катя. Какая гроза. Я думала не доедем. Всем привет. Это Джем. Вернее его зовут Джим. Но я зову Джем.

Оля. Садитесь Джим.

Катя. Он ни черта не понимает по-русски. Рlease sit down. Я подобрала его в порту. Он капитан торгового судна. Посмотрите на него. В этой черноте, в этой белоснежной улыбке и стальных мускулах, течёт древняя, не обузданная, Африканская кровь.

Станислав. Да, на Англичанина он не похож.

Елена Сергеевна. Зачем он вам Катя? У вас ведь семья.

Катя. Семья это моя обязанность. А любые обязанности рано или поздно начинают тяготить. И тогда я беру отпуск и становлюсь свободной. Ведь я по сути своей Кармен. Я могла бы жить в порту, выступать на площадях, перед толпами глазеющих на меня, и жаждущих меня зевак. Любые узы чужды мне, они опутывают меня, как птицу опутывают силки. А мне нужен простор, свобода, полёт. А семье я и так отдаю большую часть своей жизни. Да Джем? — Джем кивает и улыбается — Вот дурак, ничего не понимает, только кивает и улыбается.

Елена Сергеевна. Это сложно для моего восприятия.

Катя. Джем открывает мне новые горизонты, чувственных наслаждений. С ним, я ощущаю, как пульсирует древняя Африканская кровь. Я как бы прикасаюсь к целому неизученному пласту. Я вбираю в себя всё, что накоплено этим народом. За всю, его многовековую, историю развития.

Станислав. Это звучит поразительно. В какую красивую обёртку можно завернуть простое влечение.

Катя. Станислав, вы хотите меня обидеть?

Станислав. Нет, нисколько. Я восхищаюсь вашей способностью, с лёгкостью обходить острые и не удобные углы.

Катя. Кстати Джем превосходный танцор. Оля у тебя были звуки джембы.

Оля. Сейчас. Есть.

Катя. Давай. Джем, dance.

Джем пустился в ритм джембы. Катя задвигалась рядом с ним.

Станислав. А ведь теперь я понимаю Катерину. У этих людей, действительно, что то есть в крови, что то особенное. Какая музыкальность, пластичность, потрясающе.

Елена Сергеевна. Красив как бог. Он заставит трепетать, любую женщину.

Станислав. Ох, Елена Андреевна, и вас опьянила африканская кровь?!

Оля. Алё, да, она здесь, хорошо я передам. Катя. Звонил твой муж, спросил, приехала ли ты? Я сказала да. Он заберёт тебя. Он рядом.

Катя. Всё, отпуск закончился. Оля, вызови такси, нужно отправить Джема. Джем, пора отчалить, всё… — Джем начинает целовать Катю — Нет, нет,… всё Джем, хватит, всё. Behold the hour, the boat, arrive. Пора, мой хороший, пора. Оля посади его в такси. Мне нужно привести себя в порядок.

Оля и Джим уходят.

Всё хорошее, когда то заканчивается. Главное, что бы оно закончилось без эксцессов. А для этого нужно постараться. Да, кстати, в Египте я видела Анну. Она бросила Николая, и была там с каким то высоким красавцем.

Елена Сергеевна. А Николай?

Катя. Не знаю. Знаю, что они расстались. О его дальнейшей судьбе история умалчивает.

Звонит телефон.

Катя. Ты уже здесь? Сейчас выхожу. Всем приятного вечера — Убегает.

Елена Сергеевна. Она как вихрь, пронеслась, овеяла нас всех африканской страстью и улетела.

Ангелика. Слышите. Дождь.

Наташа. И какой.

Елена Сергеевна. Это настоящий потоп.

Станислав. К утру всё смоет, и мир снова станет как в первый день своего сотворения.

Оля. Уехали. Чудом разминулись. А то объяснений было бы не избежать. А так все счастливы.

Елена Сергеевна. Каждый строит своё счастье как может.

Оля. Давайте спать? Завтра обещают ясный день. Пойдём к морю.

Все. Да.

Уходят.

Елена Сергеевна. Оля. Катя сказала, что Аня бросила Николая.

Оля. Где он?

Елена Сергеевна. Не знаю, она сказала только, что они расстались.

Оля. Хорошо. Идите наверх, я закрою дверь и приду.

Уходит.

Оля. Кто здесь?

Николай. Оля, это я.

Оля. Коля?!

Николай. Да. Простите, просто мне больше не куда было идти. Я совсем без денег, сюда шёл пешком.

Оля. Да вы же весь мокрый. Снимайте, я сейчас дам вам сухую одежду. Что с вами случилось?

Николай. Мы были за границей, нужны были деньги, много денег. Аня любила жить широко, а я не мог ей отказать. Знаете, это было, какое то помешательство. Я всё продал своему компаньону. Но этого хватило ненадолго. А потом когда деньги закончились, Аня ушла от меня. Я на последние деньги купил билет на самолёт и вот я тут. Вы прости те меня, можно я останусь до утра, а утром я уйду.

Оля. Да куда же вы пойдёте. Это ваш дом.

Николай. Нет, Оля, он ваш. Я только не могу понять, почему вы мне его отдали? Неужели только из-за Катерины?

Оля. Нет, не только.

Николай. Тогда почему?

Оля. Наверно потому, что вы очень хотели его.

Николай. Но это не повод отдавать то, что вам дорого.

Оля. А вы разве не то же сделали для Анны?

Николай. Тоже. Тоже, что и вы для меня. А я поступил с вами как последний пройдоха.

Оля. Это ничего. Главное, что теперь вы думаете по-другому. Всё, что нам посылается, всё во благо.

Николай. Простите меня, можно я обниму вас? — Обнимает.

Оля. У вас жар, ложитесь на диван. Я дам вам сейчас лекарство.

Николай. А я, шёл всю дорогу и думал, прогоните, или нет?

Оля. Да зачем же вас гнать. Выпейте.

Николай. Посидите со мной. Мне сейчас так хорошо. Мне давно не было так хорошо. Последний раз так спокойно мне было в детстве. Когда я болел, а мама поила меня малиновым вареньем. Знаете Оля, я и сейчас чувствую себя так же как тогда.

Оля. Вот и хорошо. Вот и засыпай. А завтра будет новый день. И всё будет по-другому. А сейчас спи спокойно, я здесь, я никуда не уйду, я буду рядом, до тех пор, пока нужна тебе.

Чайка

Костя. — мужчина — сорока лет.

Анна. — женщина сорока лет.

Вероника. — девушка двадцати лет.

Я дарю её двум, моим самым любимым женщинам.

Костя.

Анна. А вы все рисуете?

Костя. Художники не рисуют, художники пишут.

Анна. А тогда напишите меня. Голой. Шучу. Не пугайтесь. Для начала хотя бы просто портрет.

Костя. Можно портрет, но для этого нужно…

Анна. Знаю, знаю вдохновение.

Костя. Твоё терпение. Но и вдохновение тоже.

Анна. А без вдохновения вы не можете? — Она провела пальцем по его губам. — Ладно, что вы рисуете сейчас?

Костя. Я пишу чайку.

Анна. Какая она у вас красивая и романтическая.

Костя. Чайка символ чистоты и красоты.

Анна. Ну, это у вас у художников она символ. А в жизни чайки очень эгоистичны и жестоки. И за своё могут заклевать. Впрочем, вон он ваш символ чистоты. Пойду, как бы он меня не заклевал.

Вероника. Что ты пишешь Костя?

Костя. Чайку.

Вероника. Как она прекрасна. Она самодвижение. Сам полет. Ты знаешь Костя, когда ни будь, станешь великим художником.

Костя. Ну, так уж и великим. Я и писать то не умею.

Вероника. Нет, станешь, непременно станешь. Я это вижу по твоей чайке. Ой, у тебя краска на лице. — Вытирает.

Костя. У тебя очень нежные руки. В такие минуты я жалею, что у нас такая большая разница в возрасте. Если бы не мой возраст я бы…

Анна. Константин. Если вы уже закончили со своей чайкой идите на берег слушать волны.

Костя. Да, пожалуй, на сегодня хватит. — Складывает мольберт. — Пойдём на берег.

Вероника. Нет. Я не пойду. — Ему вслед — А знаешь, разница в возрасте не всегда имеет значение

Анна. Ну что, ваша чайка вас не очень утомила? У вас остались силы на меня? — Она обняла его. Он освободился.

Костя. Прекрати говорить мне вы. Ты же знаешь, официальный тон меня пугает.

Анна. Знаю.

Костя. Тогда зачем это?

Анна. Что бы держать тебя в тонусе.

Костя. Ты невыносима. Но я безумно люблю тебя. И если бы ты…

Анна. Тсс. Ты же знаешь что я замужем. И, кроме того, у меня есть любовник. Ну, к чему все эти сложности. Почему бы тебе просто не расслабиться и не получать удовольствие от жизни как все? Иди ко мне…

Костя. Прости. Я так не могу. Я хочу тебя всю. Я не хочу быть одним из твоих многочисленных мужчин. Я не хочу дешёвого романчика на чужих простынях. Я хочу любить открыто. Я хочу засыпать и просыпаться с тобой. Я хочу прожить с тобой всю жизнь.

Анна. Ну вот, опять все испортил. Берег, волны, красивая женщина. Ну чего тебе ещё надо? О, вон опять твоя чайка идёт. Смотри, как она тебя пясёт.

Костя. Я просто пишу её портрет.

Анна. В голом виде?

Костя. Прекрати.

Вероника. Костя. А если я буду с распущенными волосами?

Анна. Вам деточка пойдёт с любыми. Только боюсь, Костя этого не оценит. А знаете что Костя. Вы напишите, и мой портрет. И повести наши портреты в своей комнате, это единственное что вас устроит.

Вероника. Как быстро она ушла.

Костя. Да.

Вероника. Она красивая.

Костя. Да.

Вероника. Она тебе нравиться?

Костя. У меня к ней особое отношение.

Вероника. Барашки белые бегут по морю, то появятся, то исчезнут, то опять появятся.

Костя. Мне с тобой спокойно. Твой голос, твои глаза несут мне какое то умиротворение. Рядом с тобой я чувствую то, что когда, то испытывал в детстве. Теплоту, защиту от надвигающегося на меня мира. Ты даже пахнешь молоком. Грудным молоком, понимаешь? Но я так же понимаю, что рано или поздно мне придётся проснуться.

Вероника. И что ты?

Костя. Я стараюсь не засыпать.

Вероника. А она?

Костя. Она же для меня как горная река. Переменчивая, порой даже опасная. Она несёт меня как щепку по горным склонам. Увлекая и сводя с ума своей стремительностью и непредсказуемостью. И я не знаю. Разобьёт ли она меня о камни или вынесет к спокойному тихому руслу.

А самое интересное, что мне нужен и твой покой и её необузданность. Так что возможно насчёт двух портретов она права.

Вероника. Волны накатываются на берег и бьются о камни, рассыпаясь на тысячи маленьких солёных брызг. Потом они откатываются от не преступного камня, истекая белой пеной. Костя ты очень хороший. Но ты очень жёсткий. Люди тянуться к тебе, но бьются о твои острые края. Так нельзя.

Анна. Ух ты как она вспорхнула от тебя. Первая семейная ссора? Погоди Костя это только верхушка айсберга. Скоро твоё романтическое представление о чайках растает, как утренний туман. Женщины коварны и могут сделать с мужчиной все, что им угодно. А если им это не удаётся, они уничтожают его. Ты слышал, как некоторые самки пожирают своих возлюбленных?

Костя. Я не хочу больше тебя слушать.

Анна. Костя прости меня, мне очень плохо. Эта сволочь меня бросила. Я ради него врала мужу. Готова была оставить семью. А он променял меня, на какую то лаборантку. Сука. Мне очень плохо не отталкивай меня. Ты единственный кто любит меня по-настоящему. Всем от меня чего-то надо. Каждый норовит затащить меня в постель. Ты никогда не пытался залезть ко мне в трусы. Ты честный и благородный я люблю тебя. Я ему сказала либо я, либо она. А этот подонок, заявил: «Что она у него для отношений, а я для секса» Он, видите ли, не с кем никогда не имел такого качественного секса. И подарил мне комплект эротического белья. Я ему что проститутка? Сука. Ну, я ему устрою воздержание. Он ко мне на коленях приползёт. Костя милый можно я оставлю этот комплект до завтра у тебя. — Кладёт в мольберт. — Завтра я еду в город. Скажу мужу, что купила там.

Костя. Хорошо. Успокойся. Хочешь чаю?

Анна. Да. Пожалуйста.

Костя. Я схожу за чаем. — Уходит.

Вероника. А где Костя?

Анна. Пошёл за чаем. Как продвигается работа над вашим портретом?

Вероника. Костя говорит, что начнёт, когда будет готов.

Анна. Узнаю Костю. А пока он развлекает вас беседами о высоких материях? Кстати он ещё не предлагал написать вас обнажённой?

Вероника. Нет.

Анна. Значит у вас ещё все впереди. Он вам нравится?

Вероника. Он интересный.

Анна. Бедная девочка.

Вероника. Не понимаю вас.

Анна. Вы думаете вы у него одна? Это его любимый приём. С начало он туманит вам голову беседами о возвышенных идеалах. Потом так не навязчиво предлагает позировать обнажённой. И вот вы уже не замечаете, как оказываетесь в его постели. Какое то время он будет вами наслаждаться, будет обещать вам любовь до гроба, а потом увлечётся новой натурой и выбросит вас из своей жизни.

Вероника. Я не верю вам.

Анна. Милая я сама стала его жертвой. А если не верите, поройтесь в его вещах. Он любит оставлять, что ни будь себе на память. — Уходит. Входит Костя с чаем.

Костя. Ну, вот ушла. А я принёс чай. Хочешь?

Вероника. Да пожалуй. Можно я посмотрю твою чайку? Открывает мольберт.

Костя. Нет стой. Не надо.

Вероника. Что?

Костя. Там. Видишь ли, там лежит вещь, которая мне не принадлежит. Я не могу тебе рассказать, при каких обстоятельствах она туда попала. Это не моя тайна. Но просто поверь мне это не то, что ты подумаешь.

Вероника. Успокойся. Я ничего не видела. — Закрывает мольберт. — В конце концов, это твой мольберт и ты можешь хранить там все что хочешь. Я не должна была туда лезть. Прости. — Уходит.

Анна. Милые бранятся, только тешатся. Что у вас опять случилось?

Костя. Зачем ты это сделала?

Анна. Что?

Костя. Ты же понимаешь о чем я.

Анна. Костя милый женщина это загадка.

Костя. Да, загадка. Только порой очень кровавая загадка.

Анна. Чайка прекрасна, только когда парит над морем, сверкая в лучах солнца, а когда дело касается добычи, они рвут друг друга без жалости. Это правда жизни и от неё никуда не денешься.

Костя. Нет. Это потому что они не знают другой жизни.

Анна. А ты веришь, что её знает эта девочка?

Костя. Я на это надеюсь.

Анна. Она слишком юная. Ты думаешь, она любит тебя? Она идеализирует тебя. Она придумала себе нечто. Вообразила тебя великим художником, а себя твоей музой. Пройдёт время, вся эта конструкция рухнет в её сознании. Она увидит все, так как есть и возненавидит тебя за поруганные мечты, и бесцельно потраченную юность.

Костя. Все может быть… А может эта девочка все-таки сможет преодолеть то, что не смогли мы.

Анна. Костя, Костя ты её любишь…

Костя. Я люблю вас обеих.

Анна. Ты неисправимый идеалист. За это я тебя и люблю.

Костя. Ты не любишь меня. Ты просто любишь мужчин. Ты их коллекционируешь как трофеи. Для тебя мужчины всего лишь дичь, подстрелив её, ты теряешь к ней интерес.

Анна. Ой, Костя. Какой ты злой. Какой бездушной особой ты меня тут представил. А ты думаешь, мне легко? Всем, что то от меня нужно. Таксист путает мою коленку с рычагом передач. И считает что чаевыми ему, должна послужить я сама. Какой ни будь, лысый хрен ведёт меня в ресторан, побуждаемый лучшими чувствами, а потом считает, что я просто обязана ехать к нему номер. Да мне нравиться возбуждать и соблазнять мужчин. Мне нравиться, когда они ломают себе шеи, истекают слюной, когда я прохожу мимо. Мне нравиться владеть ими, потому что в этой жизни для женщины только два пути. Я это поняла ещё в юности. Когда старый похотливый декан затащил юную девочку в постель, пообещав хорошие оценки на экзаменах. А ведь я тогда была как твоя чайка красивой и чистой, полной светлых надежд на будущее. Но знаешь, жизнь внесла свои коррективы. И я поняла простую истину. Либо трахают, тебя, либо трахаешь ты. Я предпочла быть наездницей, а не кобылой. А с тобой я просто растерялась. Ты повёл себя не так как остальные. Сначала я не верила тебе, проверяла на вшивость, провоцировала. И если бы ты сейчас повел себя как другие. Ты бы убил меня. Ты бы похоронил во мне надежду на другую жизнь. Ты бы нанёс мне удар гораздо больший, чем тот, что нанёс мне декан. И я благодарна тебе за то, что ты не сделал этого. За это я и люблю тебя. А эта девочка … Она любит тебя, иди к ней и кто знает, может у вас все будет иначе. А разнится в возрасте, не всегда имеет значения.

Вероника. Как же я люблю эту белую полосу прибоя. Мягкий горячий песок, ласкающий ноги. Чаек, когда они со всего размаху врезаются в потоки ветра, и зависают над волнами, дрожа крыльями. Всю эту синь, сверкающую под солнцем и растворяющуюся в голубом небе. Ветер море это моя стихия. Это моя свобода. Я чайка. Я легка и свободна. Я распрямляю крылья отталкиваюсь от земной тверди. Опираюсь на воздушные потоки и устремляюсь туда в бескрайнюю синь, где только ветер и я…

Костя. Чайка я прошу тебя, посиди спокойно, я же пишу тебя.

Вероника. А, что ты сейчас пишешь?

Костя. Я пишу твои глаза.

Вероника. И как ты их находишь?

Костя. Я нахожу, что твои глаза это самое прекрасное, что я когда- либо встречал. Они как два горных озера. Они чистые и ясные, даже в самую плохую погоду. Они влекут меня своей глубиной. Погружаясь в них, я забываю обо всем. Мир перестаёт для меня существовать. И я тону в них наполняясь чувством бесконечного счастья.

Вероника. Костя ты поэт. И это хорошо, что они тебе так нравятся. Значит, тебе повезло.

Костя. Почему?

Вероника. Потому что ты можешь любоваться ими.

Костя. Да, постарайся все-таки не вертеться.

Вероника. Хорошо. Я буду как античная статуя. Без движения. Почему ты смеёшься? Я не похожа на античную статую?

Костя. Нет. Очень даже похожа.

Вероника. Тогда в чем дело?

Костя. Ты удивительная. Я люблю тебя.

Вероника. Костя у нас с тобой ни чего не может быть.

Костя. А я и не на что и не рассчитываю. Я просто люблю тебя.

Вероника. Море волнуется раз. Море волнуется два. Море волнуется три, античная статуя замри.

Анна. Ой, какая тут Афродита. Костя вам повезло.

Вероника. Я только что ему об этом говорила.

Анна. Ему нужно говорить об этом постоянно. Может быть когда, ни будь, он это поймёт. А знаете Костя, когда богиня любви вышла из морской пены и впервые ступила на землю, мир перевернулся. Все цвело, благоухало, открываясь навстречу любви. Даже грозный Посейдон не устоял против красоты Афродиты. А у вас Костя целых две Афродиты. А вы все не можете решиться на простое действие. Вас все ещё мучает вопрос быть или не быть. Смотрите на жизнь проще. Ведь она прекрасна. А пора любви очень быстро проходит.

Вероника. Да. Костя будьте свободны как море. Художник не должен признавать границ. Он должен быть выше всего этого.

Анна. А ведь девочка права. А знаете что Афродита? Мне нравится ход ваших мыслей. Давайте объединим наши усилия и сдвинем с места этот камень преткновения.

Костя. Ну, знаете это уже слишком. — Собирает мольберт. — Вдвоём вы просто не выносимы. — Уходит.

Вероника. Обиделся?

Анна. Ничего вернётся. Куда он денется, от такой, красотки как вы.

Вероника. Вы его любите?

Анна. Обожаю. У нас с ним бурный роман. Шучу, не расстраивайтесь. Мы просто старые друзья. А вы я смотрю, влюблены в Костю?

Вероника. Ничего подобного.

Анна. Ладно, ладно нет, значит, нет. Только если хотите достичь цели не бегайте за ним. Пусть сам добивается вас. Дайте ему такую возможность. А что бы он, не охладел. Иногда позволяйте ему немного больше обычного. Пусть думает, что вы в его руках. Мужчины по своей натуре охотники. Они любят выслеживать добычу. Ну, а к тому, что они уже достигли, они быстро охладевают. А вот и наша дичь. Удачной охоты. Уходит.

Костя. Ушла?

Вероника. Да.

Костя. Я…

Вероника. Костя если ты с портретом, то мне сейчас некогда.

Костя. Нет, я хотел.… Впрочем, если ты занята я…

Вероника. Костя не тяни, говори, я тебя слушаю.

Костя. Я хотел извиниться за своё поведение я…

Вероника. Хорошо я тебя услышала. Что, ни будь ещё?

Костя. Нет прости… — Уходит.

Вероника. Куда ты?

Костя. Я… Я думал… Извини я просто…

Вероника. Что ты все время извиняешься, прекрати немедленно.

Костя. Да. Конечно, как скажешь. Просто…

Вероника. Костя милый. Иди ко мне. Обними меня. — Обнимает. — Ну вот.

Костя. Знаешь мне с тобою очень хорошо. Очень спокойно. Я чувствую себя как в далёком, далёком детстве…

Вероника. Ну, вот и хорошо. Вот и умничка. А теперь иди у меня много дел.

Костя. А когда мы…

Вероника. Что?

Костя. Когда я смогу продолжить писать твой портрет?

Вероника. Не знаю в ближайшее время у меня слишком плотный график. Уходит.

Анна. Ну как у тебя дела с твоей Чайкой? Вижу не очень. Не расстраивайся. Знаешь, молодые девчонки очень эгоистичны. Думают только о себе.

Костя. Возможно, ты права. Этим она похожа на тебя.

Анна. Да. Я же говорила, тебе женщины очень эгоистичны, не стоит их идеализировать. Надо жить проще. Брать то, что есть и получать от этого удовольствие. Ну, иди ком не.

Костя. Прости, но теперь я не могу.

Анна. Костя, Костя. Ты не исправим. Постой куда ты? — Уходит.

Вероника. Он обиделся?

Анна. Думаю, что на этот раз да.

Вероника. Мы не слишком с ним…

Анна. Ничего. Ему нужно побыть одному. Давайте оставим его.

Героини накрывают стол к утреннему чаю.

Анна. Утренний чай на веранде, под шум прибоя. Когда ветер ласкает тебя свежим дыханием моря,… Что может быть лучше. Только утро с молодым любовником в постели, а… милая моя. Вы сегодня не в духе?

Вероника. Нет, просто я очень беспокоюсь за нашего Костю. Он не появляется уже несколько дней.

Анна. Не беспокойтесь за него. Он не герой Чеховской пьесы и не пустит себе пулю в лоб. К тому же в нашей пьесе ружья на стене не было.

Вероника. И все-таки я беспокоюсь за него.

Анна. Что ж пойдёмте, проведаем нашего Костю. Вы заметили, как это звучит. Нашего Костю. Да за последнее время он действительно стал нашим. И понятия, твой Костя или мой здесь уже не уместны.

Вероника. Я думаю, что мы с ним обошлись слишком грубо.

Анна. Девочка моя вы все, таки влюблены в него.

Вероника. Ничего подобного.

Анна. Ну, хорошо, нет, так нет.

Вероника. А вот и наш Константин. — Костя на берегу моря перед мольбертом.

Анна. Костя, что с твоей чайкой?

Вероника. Она изменилась…

Анна. Да… Она как будто стала…

Вероника. — Мудрее.

Анна. И в ней по-прежнему нет эгоизма.

Вероника. Но она так же прекрасна, как и раньше.

Анна. Да…

Вероника. И она также парит в свободном полете.

Анна. Только теперь её пронизывает.

Вероника. Что то новое.

Анна. Это любовь? Костя…

Вероника. Любовь ко всему, что окружает её.

Анна. А знаешь что Костя? Я верю твоей чайке. Что ты с ней сделал?

Костя. Ничего. Просто она повзрослела.

Анна. Да Костя, а ведь она действительно повзрослела.

Вероника. Она удивительна, Костя.

Анна. Да, а знаете? Я ухожу от мужа.

Вероника. К любовнику?

Анна. Нет, милая, это уже в прошлом. Я встретила человека, которого искала всю свою жизнь.

Вероника. Неужели такое возможно?

Анна. Милая девочка, в жизни возможно, и не такое. Вот, ещё вчера, я бы осадила вас за эту фразу. Но сегодня, я только улыбаюсь, слушая вас. И когда, ни будь, вы обязательно это поймёте.

Вероника. А я решила все начать с чистого листа. Да, да, я бросила скучную работу. Сменила квартиру. И возможно в ближайшее время выйду замуж. Хватит гоняться за миражами. Юность скоротечна, и нужно подумать о будущем.

Анна. Милая, моя девочка. Я слышу от вас вполне зрелые рассуждения. Впрочем, в вашем возрасте не грех каждый день начинать с чистого листа.

Вероника. А вы знаете? Я бы тоже вас осадила за эту фразу. Но сейчас я думаю, что жизнь она как пьеса. Закончилась одна сцена, и пишется другая, но уже с чистого листа. И возраст тут не причём.

Анна. А вы девочка правы. А знаете, что мне нравиться в нашей пьесе? Она идеалистична. В ней нет того, что есть в жизни. Здесь нет секса, насилия, смерти. Нет всей той грязи, которой мы наполнили свою жизнь, и теперь считаем её истинной. Мы привыкли к условным рефлексам. Мы стремимся любой ценой удовлетворять свои низкие потребности. Мы разрушили храм любви. Теперь мы покланяемся похоти, называя её любовью. А потом удивляемся тому, что жизнь так не справедлива к нам. Мы забыли, что такое добро. Мы разучились отдавать. Мы живём в мире торговли. Наша константа мер, это толстый кошелёк.

Да идеализм, он смешон, наивен, но если приглядеться к нему, то он прекрасен. Он прекрасен, своей наивностью, своей не досягаемостью. И благодаря тебе Костя, твоей чайке, я поняла, что он стоит того, что бы пытаться дотянуться до него. Ведь только когда пытаешься дотянуться до совершенства, начинаешь понимать в какой грязи ты жил все это время. И как бы не был недосягаем идеализм, ты уже не хочешь возвращаться в то болото, которое когда, то считал морем. И ведь именно об этом говорит твоя чайка.

Костя. Я хочу подарить её вам. Я рад, что каждый из вас нашёл свою дорогу. Ведь благодаря вам и я нашёл свою. Я уезжаю.

Вероника. Куда?

Костя. Туда где за горизонтом, небо касается моря, так, что, не понятно, где заканчивается море, и где начинается небо. Там меня ждут новые картины.

Мозаика

— Все в этом мире складывается из мелочей.

— Простите, абсолютно все?

— Совершенно верно.

— Дело в том, что с мелочами работает наше подсознание. Этот процесс от нас скрыт. Мы же получаем только сложившуюся картинку в нашем сознании. Так называемый результат. Но если мы направим наше сознание на мелочи, которые окружают нас, мы сможем добиться потрясающих результатов.

— Вы хотите сказать, что если я заставлю парня с соседнего факультета обратить внимание на мой нос, то он воспылает ко мне любовью? — По аудитории прокатился смех.

— Почти в точку. Пусть он начнёт с какой, ни-будь части вашего тела, которая ему нравится.

— Ага, покажи ему свою грудь и он твой — Аудитория грохнула от смеха.

— А между прочем, подобный пример только подтверждает мою теорию. Показав грудь, вы разбудите в нем сексуальную природу. Это дело не хитрое, гораздо интереснее пробудить в человеке высокие чувства. Такие чувства, как, любовь, например. Так вот если вы предложите ему поискать в вас, те мелочи, которые ему нравиться. И если он попытается найти их, то перед ним, возникнет цепочка мелочей, к которым он не равнодушен. Складывая их, он получит мозаику сотканную из того что любит. И тогда поверьте мне, у него не будет шансов пройти мимо своей судьбы.

— А если он не найдёт ни одной чёрточки, которая бы ему понравилась?

— История знает массу примеров, когда внешне некрасивые люди вызывали симпатию. Абсолютно не объяснимую, но существующую как данность. И в тоже время красивые люди вызывали отторжение у окружающих, совершенно не понятное отторжение.

— Вы хотите сказать, что не всегда можно добиться результата?

— Я хочу сказать, что всё зависит от того на какой черте вы сосредоточите своё внимание. Если вы будете искать черты, которые вам не нравиться, то, скорее всего вы вызовите в себе обратный эффект. Вы можете возненавидеть человека.

— Да, а как заставить человека искать в тебе то, что тебе нужно?

— Ну, это зависит от вашей фантазии. Существует масса способов. Самый простой это игра. Предложите ему игру. Пусть ищет в вас то, что ему нравиться. Только не переусердствуйте, пусть постигает вас по чуть-чуть. Не давай те ему перенасытиться. Не доводите игру до конца. Тогда он унесёт её с собой в своём подсознании и за ночь она принесёт, свой первый результат. В следующую встречу, постарайтесь его закрепить и двигайтесь дальше.

— Красиво это у вас звучит, но это всего лишь теория, на практике все выходит не так.

— Да? А мои лекции, вы не пропускаете их. И не торопитесь уходить, когда они кончаются. Я вовлекаю вас тем, что вам нравиться и даю возможность самим искать ответы на поставленные вами вопросы. Впрочем, наше время вышло.

— Но вы ещё не рассказали о других способах…

— Всё за этот год я устала и хочу отдохнуть где-нибудь на берегу океана. Где не будет ни вас, ни ваших вопросов. Где я смогу просто лежать на песке и не о чем ни думать.

Острые камни, вспенивая вокруг себя пену, то исчезали под голубой водой, то появлялись вновь, сверкая на солнце мокрыми зубьями.

— Здесь нельзя купаться. — Сказала она.

— Почему? — Он сбросил с себя футболку.

— Много рифов и слишком большой прибой. У вас мало шансов, вернуться на берег.

— Хорошо тогда я останусь с вами. Надеюсь это не так опасно?

— Сколько мне лет?

— Триста.

— Тогда лучше идите в море там у вас больше шансов выжить.

— Простите глупая шутка. Вам семнадцать.

— В море, не люблю подхалимов.

— Тогда сдаюсь. — Сказал он, играя мускулами на теле.

— Мне сорок, а вам, по всей видимости, двадцать пять. Как вы думаете, где вам будет безопаснее?

— Понял мне опять в море. Вы не даёте мне выбора.

— Всегда есть выбор. — Сказала она и улыбнулась.

— Тогда я останусь с вами. Погибнуть рядом с вами приятнее, чем на рифах.

— Вы так думаете.

— Я просто уверен в этом.

— Ну, что ж это ваш выбор.

— А вы совсем не выглядите на сорок.

— Послушайте. Если я вам сказала, сколько мне лет это не значит, что я буду обсуждать мой возраст.

— Я понял.

— Пойдёмте.

— Куда?

— Я хочу, есть, разве вы не должны для начала отвести меня в ресторан?

— Я знаю одно хорошее кафе здесь прямо на побережье. Там чудно готовят.

— Ну, что ж кафе так кафе. Ведите.

Небольшая бамбуковая терраса была прямо на берегу. Ветер качал соломенные зонтики, а во время прилива вода доходила до террасы.

— Что вы будете? — Спросил он.

— Все что утолит мой голод, и немного белого вина.

— Тогда нам рыбу, креветок и, что н — будь на десерт, на ваш выбор.

— И вина.

— Да конечно. Именно вина. Знаете, два года назад во время сильного прилива прямо на эту террасу вынесло большую белую акулу. Теперь представьте себе бедных туристов. Они пришли пообедать свежей рыбой, а рыба чуть не отобедала ими.

— Что вы говорите. Никогда не знаешь, где нас подстерегает опасность.

— Вы отдыхаете одна?

— А что я похожа на женщину, которая может остаться одна?

— Нет, что вы я не хотел вас обидеть.

— Вы считаете, что меня можно обидеть?

— Простите я…

— Успокойтесь, я приехала с мужем. Он скоро подойдёт. Что с вами вы испугались?

— Нет, просто я подумал…

— У вас сильные руки и крепкие мышцы. Видно, что вы ухаживаете за своим телом. Хотите нравиться женщинам?

— От вас ничего не скроешь.

— Мне нравятся мужчины вашего склада. Хорошее вино, море, свежий ветер, вы умеете увлечь женщину. Что вы думаете делать дальше?

— Я думаю предложить вам прогуляться вдоль побережья. Я хотел бы показать вам одну изумительную бухту, закрытую со всех сторон непреступными скалами. Там нет ни рифов, ни волны. А вода там просто создана для того чтобы наслаждаться ею, позволив ей ласкать ваше тело.

— Да вы просто поэт. А вот и мой муж. Кстати он у меня писатель. Описывает мои похождения.

— Не вставайте. — Сказал муж и протянул ему руку. — Собственно говоря, я и есть тот самый муж. Вам, по всей видимости, уже сказали о моем существовании.

— Да.

— Ну, что ж, значит мы, практически уже знакомы.

— Дорогая можно тебя на два слова.

— Всё в порядке мне надо отойти — Сказал парень, и отошёл к бару.

— Зачем тебе этот мальчик?

— Он мне напоминает тебя в молодости. Помнишь когда ты подошёл ко мне? Ты был такой же наглый и неуклюжий.

— Да. Я тогда ещё не понимал, с какой женщиной имею дело.

— А сейчас понял?

— Нет. Понять тебя это все равно, что понять вселенную, а это, увы, невозможно.

— Тогда просто доверься мне, как это было всегда.

— Я всегда буду доверять тебе. К тому же ты не даёшь мне другого выбора.

— Всегда есть выбор.

— Всё — таки постарайся, быть с ним полегче, пожалей его.

— Не беспокойся за него милый. Он уже взрослый мальчик.

— А вот и я. — Парень вернулся, за стол.

— Что ж не буду вам мешать — Сказал муж. — Будьте с ней аккуратнее. — Он кивнул на жену.

— Я буду беречь её как зеницу ока. — Ответил парень.

— Я имею в виду вас. Вы даже представить себе не можете, что это за женщина — Уходит.

— Ну что? Я уже почти созрела. Ведите меня в свою голубую лагуну. Или как там она у вас называется.

Ветер трепал её золотые волосы. Тонкими завитками они падали на лицо она смахивала их и перед ним открывались большие голубые глаза наполненные любовью и нежностью ко всему, что окружало её. Он хотел обнять её, но она остановила его.

— Не спеши. Не стоит начинать с того что топорщится у тебя в штанах. Я тебе нравлюсь?

— Да.

— А что тебе нравиться во мне?

— Всё.

— Нет, попробуй понять что именно? Посмотри на меня внимательно. Что тебя привлекает больше?

— Твои глаза. Такое ощущение, что они растворяют в себе весь мир. Я чувствую, как тону в них и мне нравится это.

— А ещё?

— Волосы они пахнут морем. А я вырос на море. Они мне напоминают запах детства.

— Хорошо продолжай.

— Твой голос он как будто обволакивает меня. В каждом звуке я чувствую нежность. Она проникает в меня, растворяя все мои мысли. Унося куда-то далеко туда, где я уже был, когда то давно. И куда хотел бы вернуться вновь.

— Хорошо. Скажи, ты любил когда, ни будь.

— Да много раз.

— Нет, я имею в виду по, настоящему. Тебе было, когда, ни будь больно при этом?

— Нет.

— Значит, ты никогда не любил. — Она коснулась ладонью его щеки. Ничего я помогу тебе в этом. Однако уже поздно на сегодня хватит.

— А как…

— Завтра. Завтра мы обязательно продолжим.

Она откинула край одеяла и легла рядом с мужем.

— Ты сегодня не работал?

— Нет, я весь день пролежал на пляже. Обдумывая новый сюжет.

— Ты мне расскажешь?

— Он женат, она свободна, красива, умна, он увлекается ею, постепенно увлечение перерастает в глубокую любовь и…

— И…

— Он делает выбор.

— Какой?

— Этого я пока ещё не знаю. А как ваши дела? До куда вы с ним добрались?

— Мы оттолкнулись от моих глаз. Потом связали воспоминания детства с запахом волос и отправились со звуками моего голоса в самое сокровенное воспоминание.

— Ты не исправима.

— Да я сущий дьявол. Но и сущему дьяволу хочется немного любви и ласки.

— Ну, иди ком мне.

Он сидел на берегу окружённый чайками. Он смотрел туда, где в синеве моря раздувался белый парус.

— Смотри он уже здесь.

— Да я зацепила его. Сейчас скажет, что не спал всю ночь.

— Доброе утро. Как вы спали?

— Я не спал всю ночь.

— Ночью надо спать, а то у вас не хватит сил на день. А вам они могут понадобиться — Парень встал и пошёл к ним.

— Может быть, ты оставишь его в покое.

— Нет, мой друг. Я доведу дело до конца.

— Тогда не буду тебе мешать. Доброе утро и до свиданья. — Сказал муж.

— Вы разрешите пригласить вашу жену на прогулку.

— Я бы не разрешил, но ведь она всё равно сделает по-своему. — Ухолит.

— Что вы разглядывали там, в синеве моря?

— Парус, белый парус он был…

— Как надежда, которая появляется из синевы, и ваше существование обретает цель.

— Да, откуда вы знаете — Подходит к ней.

— Господи что вы сегодня ели на завтрак? — Достаёт платок и вытирает белое пятно над его губой.

— Мороженное.

— Да, про вас можно сказать молоко на губах не обсохло. Шучу, не обижайтесь.

— Ваши руки, они мягкие и тёплые. Они как будто оберегают меня.

— О, вы делаете успехи. Продолжайте в том же духе. А как вам моё платье?

— Оно такое же белое как моя надежда.

— А я не до, оценила вас.

— А ваш муж, он не ревнует?

— Очень даже ревнует, только не говорит об этом. Куда мы сегодня пойдём?

— Я хотел вам кое-что показать. Это в двух часах езды отсюда. По дороге мы перекусим местной кухней.

— Что ж ради местной кухни я согласна на что угодно.

Машина поднималась в гору, оставляя в низу сверкающую на солнце синеву моря. Потом резко ушла в сторону спустилась в долину наполненную ароматом трав и цветов. Наконец она въехала в маленькую деревушку.

— Здесь я вырос. Мои родители были учителями они приехали сюда, что бы учить местных детишек. В то время здесь даже не было школы. А потом они погибли, это было весной. Сель унёс их машину в пропасть. Меня забрала к себе моя тётя.

— Сколько тебе тогда было лет?

— Пятнадцать.

— Бедный мальчик.

— Я закончил колледж и вернулся на побережье. Работаю, ди-джеем провожу дискотеки для туристов.

— И окучиваешь красивых туристок? Ведь ты тогда не собирался купаться. Ты знал, что там нельзя купаться. Ты просто оголил свой торс, что бы увлечь меня?

— Да.

— Хорошо, почему ты решил привезти меня сюда?

— Вчера, когда я ощутил запах твоих волос, растворился в твоих глазах, твой голос принёс меня именно сюда. Что-то перевернулось во мне. Ты вернула меня сюда. И я подумал, что ты должна увидеть это место.

— Или скорее ты хотел увидеть меня в этом месте. В любом случае спасибо, что ты привёз меня сюда. Однако я хочу есть. Кто-то мне обещал местную кухню.

— Пойдём здесь можно купить еду в любом дворе. Выбор тут не большой, как правило, это лепёшки, козий сыр, оливки и вино с местных виноградников. Но можно раздобыть и мясо.

— К черту мясо, я хочу всё, что ты сейчас перечислил.

Свежие лепёшки с хрустом ломались зубами, распространяя аромат печённого хлеба. Оливки пропитывали хлеб маслом, а козий сыр, рассыпаясь во рту, добавлял пикантности и насыщал не хуже мяса.

— Ты любишь поесть. — Сказал парень.

— Да это моя страсть. Я люблю пробовать все новое, ощущать вкус каждого продукта. Отдаваться ему полностью и наслаждаться им.

— Знаешь, когда ты ешь, у тебя двигается кончик твоего носа.

— Пять за внимательность, тебе это нравиться?

— Да это очень забавно ты как мышка, что грызёт зёрнышко.

— Ну, знаешь, пример с мышкой на троечку, а все остальное туда. Продолжай.

— Ты научила меня обращать внимания на мелкие детали.

— Так.

— И теперь они врастают в меня. Я думаю о них, я начинаю любить их. И я понимаю, что ты вся сплетена из таких мелочей. И я хочу познавать их, понимаешь. Я хочу узнать тебя всю.

— Что ж у тебя ещё будет время, а сейчас пора домой.

— Но я…

— Не спеши всему своё время.

— Ты прерываешь в самых важных местах.

— Милый мой, из-за стола, надо вставать чуточку голодным. Пресыщение делает нас не способными к творческому развитию.

— Душ, мягкое полотенце и чистые простыни, что может быть лучше после долгого дня. Особенно если он проведён в дороге.

— А любимому мужу есть место в этой идиллии?

— Любимый муж послужит венцом этого рая. Да, как твой рассказ?

— Общение с ней не проходят для него даром. Он увлекается ею. Её волосы, её жесты все вызывает в нем, что-то очень близкое и знакомое. Любая даже самая маленькая чёрточка становится для него чем-то очень важным. И она постепенно заполняет его сознание. А как твои дела? Как твой подопечный?

— Он впустил меня в своё детство. Поразительно талантливый мальчик. Он быстро учится. Он уже сплетает меня из мелочей.

— Бедняга он не догадывается, что сам себе плетёт сеть.

— Зато опыт, который он получит, будет бесценен.

— Я не понимаю, зачем ты это делаешь? Разве сама жизнь не предоставит ему такого случая.

— А ты не думал, что сама жизнь уже предоставила ему такой случай в моем лице.

— Я настороженно отношусь к людям, которые считают себя десницей господней.

— Ну, тогда ты атеист. Поскольку все мы его творения и несём его волю.

— Да, но мы не можем знать, какую волю мы несём.

— Ты зануда, а я женщина и имею право не задумываться, о том, что делаю. Думаю, завтра я выслушаю признание.

— Это моя не любимая часть пьесы. Поскольку признания достаётся тебе, а мне все связанные с ним неприятности. Надеюсь он не вызовет меня на дуэль.

— Не беспокойся, я этого не допущу.

— Огромный букет цветов, плавно покачиваясь, плыл навстречу любимой. А любимая, толкая мужа ногой, говорила ему…

— Прекрати, ржать, мальчик ухлопал, весь свой дневной заработок на этот букет, а ты юродствуешь.

— Умолкаю.

— Доброе утро.

— Кому как. Кто-та счастливица кому вы приготовили этот букет?

— С вашего позволения ваша жена.

— Ты слышишь, дорогая у меня спрашивают позволения? А если я скажу, нет?

— Милый, кто тебя спрашивает. Боже, какие цветы? Ну, признавайтесь, чей сад вы обобрали?

— Тётин.

— А ваша тётя знает, толк в цветах.

— О, да она у меня на все руки мастерица.

— Ну что ж большое спасибо тёте.

— Ладно, мне пора у меня ещё встреча с издателем. — Муж встал и вышел из-за стола.

— Знаете, я всю ночь думал и решил сказать…

— Тиши, не здесь. Пойдём к морю, там это прозвучит совсем по-другому.

Волны бились об острые камни, рассыпаясь белой пеной. Они накатывали одна, за другой, но камни были неприступны. Чайка врывалась в поток воздуха. На мгновение замирала, ухватившись крыльями за поток, но ветер тут же отбрасывал её назад.

— Люблю ветер, в нем есть, что-то такое, что побуждает к действию порой не обдуманному, но действию. А действие это жизнь, движение, рождение нового. — Он прервал её.

— Я люблю вас.

— Что?

— Я люблю вас.

— Не слышу, этот прибой заглушает всё.

— Я не могу жить без вас.

— Вы чувствуете, какая мощь. Все гудит, сотрясается, настоящая природа всегда не поддельна. Её не нужно выдумывать, она уже есть и такая, какая есть и ни чего с этим не поделаешь. А ваша любовь она настоящая?

— Да, самая настоящая.

— А как вы это поняли?

— Я не могу жить без вас.

— Слова, это все слова, а где подлинная жизнь, где действие?

— Хотите, я брошусь в море?

— Нет, не хочу.

— Тогда скажите, чем мне доказать свою любовь?

— Милый мой любовь не нуждается в доказательствах.

— Тогда, что же мне сделать?

— Попробуй прислушаться к своему сердцу.

Терраса на берегу. Муж с молодой девушкой. Девушка поёт мужу дифирамбы.

— Ты великолепен, я просто не могу оторваться, а это что-то значит поверь мне. До завтра — Она вспорхнула с террасы и с лёгкостью пошла по берегу, едва касаясь земли. На террасу взошла его жена.

— Ты сегодня рано, что-то не так?

— Все так, а что это за пташка вылетела от тебя такая счастливая?

— Так героиня моего нового рассказа.

— Раньше тебе было достаточно, вымышленного персонажа. С каких пор тебе понадобилась живая натура.

— Старею мой друг. Фантазии не хватает. А как признание, оно состоялось?

— Нет пока только порыв безудержной страсти. Но думаю, он скоро созреет. Удивительный мальчик он очень быстро двигается.

— С такой учительницей как ты не мудрено.

— Подхалим.

Усталым раскалённым шаром, солнце медленно уходило за синею линию горизонта. Оставляя после себя сгущающиеся сумерки и свежесть наступающего вечера.

— Ты знаешь, люди ещё не придумали более захватывающего зрелища, чем восход и заход солнца. На это великое действо можно смотреть вечно.

— Выходи за меня. — Сказал парень.

— Милый мой я уже замужем.

— Брось его, он не любит тебя.

— Почему ты пришёл к такому выводу?

— Он оставляет тебя одну.

— Что ж, по-твоему, он все время должен ходить за мной по пятам? Ты сам-то способен на это?

— Я бы не оставил тебя одну.

— Ты бы бросил работу, личные интересы и каждую минуту своей драгоценной жизни посвятил мне? Многообещающее начало, но тогда бы не выдержала я. Ты не думал о том, что людям иногда нужно разлучаться?

— Но ему наплевать, где ты и с кем.

— Ты когда, ни будь, слышал что, ни будь о таком понятии как доверие?

— Я видел его на пляже, с какой то девицей.

— А он видел меня с тобой. Однако не пришёл к выводу, что я ему не верна. Что ты молчишь? Ты пришёл к тупику. Ты ревнуешь меня к нему. Ревность если разобрать её всегда ведёт к тупику. Выход, из которого очень часто бывает печален. Вспомни Отелло. Но ты знаешь, меня это радует. Ревность ещё не любовь, но уже близко к этому.

— Ты смеёшься надо мной.

— Нет, я наслаждаюсь ходом твоих мыслей. Посмотри мне в глаза. Скажи, что ты чувствуешь, когда я рядом?

— Я… Я задыхаюсь от счастья. От возможности смотреть в твои глаза. Слышать твой голос.

— Хорошо. А когда меня нет рядом.

— Я не могу думать не о чем. Ты везде в каждом звуке, в каждом луче солнца. Я счастлив от мысли, что ты есть. У меня словно выросли крылья за спиной. Я могу перевернуть весь мир. Я…

— Теперь я вижу, ты любишь, твои глаза не врут. Ты как ребёнок, что открыт всему миру. Как ангел окутанный сиянием любви. Дай я обниму тебя mi chico.

— Ты останешься со мной?

— Я не могу. Я люблю своего мужа.

— Тогда зачем все это? Зачем ты заставила меня сплести тебя из мелочей? Теперь я как рыба, попавшая в сеть.

— Тебе больно?

— Да, мне очень больно, я как будто задыхаюсь.

— Бедный мальчик.

— Не называй меня так.

— Хорошо. Ты меня, ненавидишь за то, что я сделала?

— Да, нет, прости, я не могу ненавидеть тебя, я слишком люблю тебя.

— Теперь ты понимаешь, что значит любить?

— Да, понимаю. Любовь это великое счастье и величайшая боль.

— Прости меня.

Номер гостиницы.

На столе белый лист исписанный знакомым почерком. Ветер хлопает ставней, сквозняками прогуливаясь по дому. Создавая неуютную пустоту.

Ты знаешь, порой судьба подкидывает нам удивительные сюжеты. Резкие повороты, на которых у нас холодеет кровь и стучит в висках. Но, тем не менее, мы бросаемся в них, не думая о последствиях. Так когда-то я бросился в ту игру, которую предложила мне ты. Постепенно, шаг за шагом я складывал тебя как складывают мозаику из отдельных пазлов, пока однажды не почувствовал, что не могу жить без той которую я сложил. И я благодарен тебе. Годы, проведённые с тобой многое мне дали. Не побоюсь громких слов, но они стали лучшими годами в моей жизни. Спасибо тебе за них.

И сегодня жизнь снова бросила свой жребий. Я сложил, новую, мозаику. И не могу без неё. Надеюсь, ты поймёшь меня и не станешь проклинать. Ухожу, по-английски не прощаясь. И как сказал классик, постарайся быть счастливой.

— Сволочь, бездарный писака, не способный без меня придумать ни одного сюжета. Я отдала ему всю себя, я научила его любить, а он променял меня на какую то потаскуху. Ненавижу — Фарфоровая китайская ваза упала первой и разлетелась на десятки маленьких осколков. Все, что билось и ломалось, летело на пол, крушилось о стены и просто падало с полок. Превращая комнату в местность, через которую пронёсся торнадо.

Когда буря утихла. Она сидела на полу, напротив шкафа, дверца которого с медленным и протяжным скрипом, раскрылась перед ней. Шкаф был полон его одежды. — "Он не взял одежду?"

Он вошёл, и осторожно пробираясь через осколки подошёл к ней.

— Был на квартиру налёт?

— Нет.

— К нам заходил бегемот?

— Нет.

— Может быть дом не наш?

— Наш "

— Что же случилось у нас?

— Что это — Она протянула ему исписанный лист бумаги.

— А…Это набросок из моего нового рассказа.

— Почему на бумаге? Ты всегда пишешь в ноутбуке.

— Он в ремонте, пришлось по старинке. Спасибо, что ты его сохранила.

— А что за девица была с тобой в кафе?

— Мой издатель, мы работаем над серией моих рассказов.

— Девица, сюжет нового рассказа, набросок…

— Получается ревность. Ты сложила её из мелочей и вот результат она вспыхнула со всей своей разрушающей силой. Что ж ревность это не любовь, но уже рядом.

— Я убью тебя.

— Да, с этими играми пора завязывать.

— Наверно ты прав. Постой, а почему ты оставил лист на столе? Ты некогда не разбрасываешь свои работы.

— Давай не будем начинать это.

— И не позволяешь ни кому заглядывать в них. Даже мне.

— Хватит.

— А это твоё "Я опасаюсь тех, кто считает себя десницей господней…" А… Ты играл со мной…

— Постой… Выслушай…

— Она берет тапок.

— Нет, только не тапок. Это была просто шутка ничего больше.

Он пробкой вылетает на улицу. Она за ним.

В ритме любви

Ночь полыхала кострами, и сверкала своей наготой. Она кружилась венками, проплывала по реке, под протяжное девичье пение. Двигалась в танце вокруг костров, и сходилась в великом ритме любви. Нашедших друг друга сердец. Они сливались здесь же у костра, на зелёном ковре, не чувствуя стыда. Они были свободны в своём порыве как птицы в небе. Вся ночь была напитана духом свободы и любви. Ночь пела свою песню, пронизывая каждого, кто отдавался ей.

— Вместе?

— Вместе.

— Навсегда?

— Навсегда.

Она изогнулась как серна в его руках. Тонкая и хрупкая, с мелкой дрожью во всем теле, она растворялась в нем, забывая про инстинкт самосохранения. Белая как черёмуха, и чистая как родник. Волосы текли по её обнажённым плечам, падая на его руки. Два пробудившихся коричневых цветка, доверчиво тянулись к нему. Святая ночь больше не плыла между ними. Она окутывала слившиеся тела, прикрывая их тайну. Блики огня выхватывали из темноты бессмертный танец.

— Девчонки, давайте ещё по шампусику. Как говориться за нас с вами и за …

— А давай. Ну, их этих мужиков. — Она первой подняла полный бокал и выпила его одним залпом.

— Ой, Катька, какая ты сейчас…

— Какая? — И она посмотрела на подруг.

— Красивая и безумная.

— Да я такая. — В свете свечей она была как языческая богиня. Чёрные всклоченные волосы в разброс, брови как два крыла большой птицы, она улыбалась, сверкая жемчужными зубами, и смотрела на всех большими чёрными глазами, горящими каким то безумным блеском.

— Завидую я тебе, Катька, можешь ты оторваться.

— Я все могу.

— И главное, что муж позволяет.

— Да, счастливая Катька, а мой мне ещё допрос устроит, когда вернусь.

— Слушай, как у тебя так все получается?

— И муж не ругается?

— А он меня пьяную больше любит. Потому, что когда, Катька пьяная его ждёт ночь бесконечной любви. Заснуть девочки я ему не даю.

— А мой распилит меня как полено и захрапит, а я лягу, тихонечко, что б, не разбудить, и мучаюсь, угрызениями совести, пока не усну.

— А я своему сразу сказала у меня девичник, вернусь, что б рта не открывал, а то ни тебе бани с друзьями, ни футбола в воскресенье.

— И что он?

— Что он? Молчит и ещё угодить старается.

— Ну, ты крута.

— А с ними по-другому нельзя. А то на шею, сядут, и ножки свесят. Вон ты своего распустила, он тебе и жить не даёт. Строже надо быть.

— Ну да строже, а как же любовь?

— Милая, какая любовь? Тебе не пятнадцать лет. И он не пылкий мальчик. А мужик за тридцать. Лежит на диване и не видит ни чего кроме телевизора.

— Да, но все-таки я люблю его.

— Ой, вот и дрожи над ним пока он тебе весь мозг не вынес. Девочки всё, что до свадьбы это любовь, а после привычка. И надо поставить себя так, что бы она работала на вас.

— Не скажи, вон у Катьки, сколько лет вместе, а какая любовь.

— Да девочки, он меня до сих пор на руках носит. Вот, видели? — Она протянула руку. На руке блестели новенькие часы.

— Улёт. Это он подарил?

— А кто ж? Швейцария. Фирма.

— Небось, больших денег стоит?

— Пятьдесят тысяч.

— Ого. Вот, это я понимаю ничего для любимой не жалко. Вот Ритка. А ты говоришь, любви не бывает.

— Катька это исключение. Она ведьма. Она из любого мужика что хочешь, совьёт.

— Да и при том я потомственная ведьма. Могу, кого хочешь приворожить. А хочешь, Галка, я, твоего мужика приворожу.

— Ну, уж нет. Пусть он лучше лежит на диване. Мне так спокойнее будет. Ты вон лучше Риткиного, меньше будет по баням бегать.

— Ага, щас, я его столько лет под себя воспитывала, пусть своего привораживает.

— Ну как хотите. А давайте выпьем за любовь.

— Я согласна. А ты Рита?

— А мне все равно за что пить, лишь бы выпить.

Шампанское заиграло в бокалах. Искрясь в свете свечей.

— Ох, Катька счастливая ты. И красивая, и такая любовь. Ну почему одним все, а другим только половинку?

— С тебя и половинки хватит. Представь оно б целое лежало на диване и на мозги бы тебе капало.

— Ой, и злая ты Ритка.

— Я не злая, я трезвая. — Она качнулась и задела бокал. Бокал зазвенел, и шампанское пролилось Катьке на платье.

— Рита — Катя вскочила, отряхивая платье.

— А что, теперь тебя муж ещё больше любить будет, так сказать с ног до головы.

— Девочки надо посыпать солью. — Галка схватила солонку и высыпала на Катькино платье.

— Галя — Твою мать… Ты что?

— А что я в служебном романе такое видела, когда платье пачкаешь, за столом, надо солью посыпать.

— Но это когда что-то жирное прольёшь. — Катька стояла в мокром обсыпанном солью платье.

— Ну, теперь ты точно как свежепросоленная сельдь. Дайка я тебя сниму. — Рита достала телефон. Галка покатилась от смеха.

— Ну, знаете… — Катька схватила бутылку, встряхнула её и, зажав край пальцем, направила вырвавшуюся струю на подруг. Они завизжали, прикрываясь руками.

— Катька, дура хватит.

— А ты Ритка не прячься, ртом её лови. — Когда шампанское кончилось, Катька достала телефон. — А теперь девочки улыбайтесь.

Они сидели, обнявшись, мокрые от шампанского, но почему то очень счастливые. — Галка запела, песня была о любви. Она текла как река. Меняя течение, она становилась, то бурной и не покорной, то разливалась и была спокойной и покладистой.

Качаясь на темной воде белый венок, вдруг закружился и пошёл ко дну. Она вскрикнула и пошатнулась. В свете костра, он кружился в танце любви с другой. Сердце оборвалось. И как птица сложившая крылья, стремительно понеслось в низ.

— Нет девчонки, что не говори, а без них плохо. Я вон, когда мой в рейсе, смотрю на пустой диван, и так тоскливо делается, что думаю, пусть бы вечно лежал, только б не уезжал надолго.

— А я, пока мой по баням шляется, заснуть не могу. Привыкла, он у меня, когда спит, носом в грудь утыкается как дите малое. Да есть мужик проблема, а нет беда.

— Кать, спой, что, ни будь, душевное.

Катя берёт гитару и поёт.

За окном темнота

За окном пустота

И не слышно шагов

Тишина, тишина.

По квартире гуляют моей

сквозняки.

И не скрыться нигде мне от жгучей

тоски

Где же счастье мое, где его мне найти?

Может быть, от него потерялись ключи.

Только нету его, уберечь не смогла

Дверь закрылась за ним и в душе пустота.

Я накрою на стол, я поставлю цветы

Может лифт запоет, и появишься ты

Но вокруг лишь звенит как струна

тишина, тишина, тишина…

Гитара замолкает. Катя плачет.

— Кать ты, чего?

— Да, Катюшь, тебя, что обидел кто? Ты только скажи, мы его на куски порвём.

— Нет девочки, никто не обидел. Просто от меня Лешка ушёл.

— Как ушёл.

— Галка погоди. Как это ушёл, а часы?

— А часы я сама себе купила. Влезла в долги и купила.

— Зачем?

— Порадовать себя хотела. Да вот только радости мне это не прибавило.

— Подожди, я, что-то не понимаю, как это ушёл. Куда? Зачем?

— Так все просто и банально. Разлюбил.

— Что значит разлюбил? Ты что тарелка овсянки что ли?

— Встретил другую, по моложе да покрасивши. Что ему теперь тарелка овсянки.

— Вот сволочь а…

— Давно?

— Месяц.

— И ты молчала?

— А что я должна была сказать, что меня бросили? Меня, у, которой любовь неземная. Меня, у которой, всё на высшем уровне? Не могла я так сказать, гордость не позволяла. А теперь… Сломалось, что то вот тут в груди. Сил моих больше нет. Как подрезали меня. Я ведь по началу, думала, вернётся. Все не верила. У дверей как собачка сидела. К каждому шороху прислушивалась. Потом поняла, что все. Как в яму тогда рухнула. Даже думала руки на себя наложить. Если б не дети… Ни секунды бы не сомневалась. А теперь… Как о стену меня стукнули, ни живу, нет меня. Так тень чужая ходит, дышит, зачем не понятно. Отупение, какое то, и все тут, пусто.

— Твою налево… Ну что ему не хватало? Красавица, умница, дети какие… Ну, какого рожна ему ещё надо было? Вот так отдаёшь им всю себя, а они тебе потом в душу плюют. Ладно, ты вот, что не раскисай, мы тебе другого найдём. Такого, что Лешка, себе ещё локти будет кусать.

— Да, Кать у нас в отделе есть один…

— Спасибо девочки, не надо мне другого.

— Как же это так?

— А вот так. Никакого не надо.

— Как же ты одна.

— Ничего я выдержу. Детей вон надо поднимать. Ремонт хочу сделать. Чтоб всё здесь по новому, звучало. В тренажёрный, абонемент взяла, через месяц как модель буду выглядеть. Есть чем заняться. А убиваться, я больше не стану. Жить надо. Я смогу, я сильная. Спасибо девочки за все. — Катя поёт. За окном темнота…

Мужчина и женщина

Женщина.

Первый мужчина.

Второй мужчина.

Соседка.

Подъезд типовой многоэтажки. Мужчина сорока с лишнем лет, в плаще, очках, букетом цветов и бутылкой советского шампанского, в нерешительности стоит у двери чужой квартиры. Он переминается с ноги на ногу, смотрит то на букет, то на шампанское, то на дверь, потом с шумом выдыхает, и жмёт кнопку звонка. Дверь открывается, на пороге стоит женщина, в халате, голова замотана полотенцем.

Женщина. Я вас слушаю.

Мужчина. Я от Галины.

Женщина. Господи. — Захлопывает дверь. Мужчина опять жмёт на звонок. Дверь открывается. Женщина, выглядывает из-за двери. — А что вы так рано?

Мужчина. Я не рано, уже шесть.

Женщина. А Галина сказала, что вы будете к восьми.

Мужчина. Странно, мне она сказала к шести.

Женщина. Ну, проходите, я ещё не совсем готова, я ждала вас к восьми. Проходите в комнату, располагайтесь я сейчас. — Исчезает. Мужчина закрывает дверь. И проходит в комнату. В комнате накрытый стол. Мужчина садиться на стул, прижимая к себе букет и шампанское. Женщина из другой комнаты. — Вы расположились?

Мужчина. Да. Я расположился.

Женщина. Хорошо, ещё пару минут, и я буду готова.

Мужчина. Не спешите, у меня масса времени.

Женщина. А у меня нет.

Мужчина. Вы торопитесь?

Женщина. Не то, что бы очень, но время знаете, подгоняет.

Мужчина. Если у вас мало времени, я могу прийти в другой раз.

Женщина. Ни в коем случае. Другого раза может и не быть.

Мужчина. Тогда я останусь.

Женщина. Располагайтесь. Вам там удобно?

Мужчина. Очень. Мне никогда, так не было удобно как теперь. — Сидит на краю стула, прижимая к себе букет и шампанское.

Женщина. Это хорошо. Я уже почти закончила, ещё пару штрихов, и портрет будет готов.

Мужчина. Тут главное не торопиться, а то можно всё испортить.

Женщина. (Входит в комнату) Что испортить?

Мужчина. (Встаёт со стула, не отрывая от неё глаз) По-по-по-ртрет, и-и-испортить.

Женщина. Что, что то не так с моим портретом?

Мужчина. Нет. Всё так, он даже лучше чем был на фото.

Женщина. А что вам не понравилось фото?

Мужчина. Очень понравилось, просто на фото вы совсем другая.

Женщина. Какая?

Мужчина. Никакая.

Женщина. Ну, знаете, ваш портрет, тоже не совсем похож на то, что было изображено на фото.

Мужчина. Это от того что я не фото гигиеничный.

Женщина. Я это заметила.

Мужчина. Видите ли, я вообще не люблю фотографироваться, я считаю, что нужно знакомиться, глядя в глаза друг другу. Но Галина сказала, что без фото нельзя.

Женщина. Как хорошо вы это сказали.

Мужчина. Что сказали?

Женщина. Ну, это про глаза.

Мужчина. Да, я считаю, что глаза это отражение души.

Женщина. И как вам моя душа?

Мужчина. Глубокая.

Женщина. Насколько?

Мужчина. (Мужчина развёл руками) Настолько.

Женщина. Господи, да, что ж вы не разделись? Снимайте плащ. — Он не знает, куда деть цветы с шампанским. — Да положите вы их на стол и давайте сюда свой плащ. — Он снимает плащ, она относит его в прихожую. Возвращается. Ставит цветы в вазу. — Значит, вам мои глаза нравятся?

Мужчина. Очень.

Женщина. Это хорошо, что нравятся. А что ещё вам у меня нравится?

Мужчина. Причёска.

Женщина. Бросьте, так, накрутила на скорую руку. Вот если бы вы пришли, как положено в восемь, а не в шесть, вот тогда бы у меня была не причёска, а произведение искусства.

Мужчина. Да.

Женщина. Что да?

Мужчина. Ничего.

Женщина. Тогда давайте выпьем? Что вы там принесли.

Мужчина. Вот. (Берёт бутылку со стола) Полусладкое. Я не знал, какое вы любите, сухое или сладкое…

Женщина. И потому выбрали усреднённый вариант.

Мужчина. Точно в цель.

Женщина. Я никогда не промахиваюсь. А вы, по всей видимости, во всём выбираете серединку?

Мужчина. Нет. То есть, да, опять в точку.

Женщина. Это говорит о вашей нерешительности.

Мужчина. Абсолютно точно, вы это подметили.

Женщина. Я люблю сладкое, но и это подойдёт. Наливайте, я думаю, вам, это сейчас нужно больше чем мне.

Мужчина. Опять угадали. А вы не будите?

Женщина. Как это не буду, буду. — Наливает и ей. — Ну, за знакомство.

Мужчина. За знакомство. — Пьют.

Женщина. И много вам Галина предлагала вариантов?

Мужчина. Не много. Пять.

Женщина. Красивые?

Мужчина. Нет.

Женщина. Зачем вы врёте?

Мужчина. Были и красивые.

Женщина. И вы выбрали меня?

Мужчина. Вас.

Женщина. А меня вы, выбирали тоже по усреднённому варианту?

Мужчина. Нет.

Женщина. Опять врёте?

Мужчина. Нет. Вас я выбрал сердцем.

Женщина. Хорошо сказали. Давайте выпьем за сердце.

Мужчина. Давайте. Только я когда выпью, становлюсь развязным.

Женщина. Лишь бы, не разнузданным.

Мужчина. Нет, разнузданным я не становлюсь.

Женщина. Прекрасно. — Пьют. — Галина говорила, что вы педагог?

Мужчина. Это слишком громко сказано, я всего лишь учитель пения. Учу детишек петь.

Женщина. Любите детей?

Мужчина. Люблю.

Женщина. А они вас?

Мужчина. Не знаю. Думаю да.

Женщина. А у вас есть дети?

Мужчина. Нет.

Женщина. Вы были женаты?

Мужчина. Не долго.

Женщина. Разошлись?

Мужчина. Разошлись.

Женщина. Почему.

Мужчина. Не сошлись характерами.

Женщина. А подробнее.

Мужчина. Она деловая, серьёзная, энергичная женщина, а я рохля. По гвоздю попасть не могу.

Женщина. Не верю, у вас очень волевой подбородок.

Мужчина. (Щупает свой подбородок) Странно, жена говорила, что у меня лицо, типичного неудачника.

Женщина. Глупости. Она вас просто недооценила. Так бывает. Женщина, которая слишком занята собой, ничего не видит вокруг. И вообще, не стоит слушать, то, что говорят женщины.

Мужчина. А вы?

Женщина. Я другое дело, меня лучше слушать, если конечно не хотите со мной поссориться.

Мужчина. Не хочу.

Женщина. Вот и хорошо. А теперь спрашивайте.

Мужчина. Что спрашивать?

Женщина. Всё, что вас интересует. Вы же хотите узнать меня поближе?

Мужчина. Хочу.

Женщина. Вот и спрашивайте.

Мужчина. (Показывает на салат) Это Мимоза?

Женщина. Что?

Мужчина. Я говорю, этот салат называется Мимоза?

Женщина. Вы что голодный?

Мужчина. Если признаться, то я сегодня не обедал.

Женщина. Господи — Накладывает ему салат — ешьте, конечно, и спрашивайте меня. Мы должны узнать друг друга получше. Понимаете, при обычных обстоятельствах, у людей всегда есть время на постепенное узнавание друг друга. Нам же нужно познать друг друга за короткое время. То на что люди обычно тратят годы, мы должны пройти за несколько часов, понимаете?

Мужчина. (С полным ртом) Думаю да. Бывают ученики, которые по каким-то неведомым причинам, не занимаются всю четверть, а в последнюю неделю показывают чудеса быстрого освоения материала.

Женщина. Вот видите, в каком мы с вами положении. Спрашивайте.

Мужчина. Что?

Женщина. Что вас интересует.

Мужчина. Можно мне водички.

Женщина. Берите. И спрашивайте уже, о чём ни будь, более существенном.

Мужчина. А о чём?

Женщина. Ну, я не знаю, спросите, есть ли у меня, кто ни будь?

Мужчина. (Привстаёт) А что есть!

Женщина. Господи, конечно нет. Ну, был один, два, но это было давно и неправда, так, что теперь я абсолютно свободна.

Мужчина. Это хорошо.

Женщина. Вы находите?

Мужчина. Нахожу.

Женщина. А почему вы так находите?

Мужчина. Потому, что теперь у вас буду я.

Женщина. Ну, что вы так сразу?

Мужчина. А вы мне сразу понравились, ещё, когда я ваше фото увидел.

Женщина. Да вы ж говорили, что я там на себя не похожа.

Мужчина. Не похожа, но вы мне всё равно понравились. А теперь, когда я попробовал ваш салат, ещё больше понравились.

Женщина. Ну, что вы, вы ж ещё обо мне ничего не знаете. Я, например, храплю во сне.

Мужчина. Это ничего, я тоже храплю во сне.

Женщина. А вот этого я не люблю. Мне вставать рано, а вы мне своим храпом спать не будете давать.

Мужчина. Не буду, я храплю тихо, совсем не слышно.

Женщина. Как котёнок, что ли?

Мужчина. Почти.

Женщина. Ну ладно, спрашивайте дальше.

Мужчина. А мне нечего спрашивать, я как вас увидел, сразу всё понял.

Женщина. Что вы там поняли?

Мужчина. Вы красивая, это сразу в глаза бросается. Умная, вопросы вас разные интересуют. И готовите хорошо, ваша Мимоза совершенна. Последний раз такую Мимозу я ел у своей бывшей.

Женщина. А вы, свою бывшую, тоже по Мимозе выбирали?

Мужчина. Нет, я её вообще не выбирал, это она меня выбрала.

Женщина. Это что, как игрушку в магазине?

Мужчина. Почти, угадали. Я был в гипермаркете, когда она купила себе там кресло, такое знаете на колёсиках. И она приняла меня за доставщика.

Женщина. То есть?

Мужчина. Ну, понимаете, на мне была куртка соответствующего цвета. Она подошла, вручила мне адрес, кресло и уехала на такси.

Женщина. А вы?

Мужчина. А я привёз ей кресло.

Женщина. Вы не перестаёте меня удивлять.

Мужчина. Что ж я должен был бросить кресло и уйти?

Женщина. Не знаю. Я бы поступила именно так. А потом?

Мужчина. А потом мне понравилась её Мимоза. Правда впоследствии, выяснилось, что Мимозу она купила в кулинарии.

Женщина. Ну, хорошо. Красота, ум это прекрасно, а характер?

Мужчина. Что характер?

Женщина. А что если у меня скверный характер? Что если я склочная, и люблю поскандалить?

Мужчина. Вы склочная? Никогда не поверю. Вы совсем не похожи на скандалистку.

Женщина. Да?! А двое сбежавших от меня мужей, это не подтверждение? А хотите я вам сейчас скандал устрою?

Мужчина. Как это, а повод?

Женщина. Повод? А вот вам повод, вы сидите не ровно, что вы горбитесь?

Мужчина. Ой, вы сейчас, прям, как моя бывшая.

Женщина. И не смейте при мне, говорить о, своей бывшей. Я этого не терплю.

Мужчина. Не буду.

Женщина. И перестаньте жевать, когда я с вами разговариваю.

Мужчина. Но, я…

Женщина. Не перебивать, когда я говорю.

Мужчина. Хорошо.

Женщина. А что вы совсем соглашаетесь?

Мужчина. А что не нужно?

Женщина. Ну, не то, что бы нужно, но мне не хватает вашего сопротивления.

Мужчина. Зачем?

Женщина. Должна же я хоть на, что-то опереться. Не могу же я одна скандалить.

Мужчина. Вы бы сразу так и сказали, я бы вам помог. Давайте попробуем сначала.

Женщина. Не хочется уже.

Мужчина. А мне хочется, только давайте выпьем для храбрости — наливает, пьёт — а теперь давайте, я начну, а вы подхватите.

Женщина. Да не хочу я скандалить, что вы удумали.

Мужчина. Извините. Вы это начали, не могу же я остаться в стороне.

Женщина. Прекратите.

Мужчина. Ещё чего! Мне вообще не нравиться когда мной понукают.

Женщина. Я понукаю?!

Мужчина. Вы понукаете, осанка моя вам не нравиться. А мне может тоже многое в вас не нравиться.

Женщина. Что, например?

Мужчина. Вы мелкая,

Женщина. Я?!

Мужчина. Да! И ещё склочная, вы сами в этом признались.

Женщина. Я запрещаю вам со мной так разговаривать.

Мужчина. И очень, деспотичная особа.

Женщина. Что?!

Мужчина. И готовить вы не умеете, Мимоза ваша отвратительна.

Женщина. Неправда, вы говорили, что она совершенна.

Мужчина. Я врал.

Женщина. Зачем?

Мужчина. Что б втереться к вам в доверие.

Женщина. Так вы аферист. Я это сразу поняла. Хотели меня опоить, и обокрасть.

Мужчина. Ну, почему же хотел, я и теперь хочу. Вот, прекрасная ложка, фамильное серебро. — Берёт ложку, суёт её в карман.

Женщина. Прекратите сейчас же! Положите ложку на место.

Мужчина. А вы не командуйте. Я не люблю, когда мной командуют. Вот, кстате, замечательное блюдце. — Убирает в блюдце карман.

Женщина. Слушайте, вы, верните мою посуду на место.

Мужчина. Вот, ещё и мещанка — передразнивает — верните мою посуду на место.

Женщина. Я, между прочим, эту посуду не на дороге нашла. Я на неё, заработала, собственным трудом.

Мужчина. Лучше бы на книги зарабатывали.

Женщина. А вы мне не указывайте, на что мне зарабатывать.

Мужчина. Нет, я буду указывать. Вы ведь указываете, что мне делать, а что не делать. Должен же кто то и вам указать ваше место. В мире должно быть равновесие.

Женщина. Причём тут равновесие?

Мужчина. Не мешайте мне, вы меня сбиваете.

Женщина. С чего это я вас сбиваю, интересно было бы знать.

Мужчина. С мысли сбиваете.

Женщина. А она у вас есть.

Мужчина. Представьте себе, есть, удивлены?!

Женщина. Нисколько, по-моему, вы себе льстите.

Мужчина. Я нет, а вот вы себя обманываете.

Женщина. Вы смотрите, какая прозорливость.

Мужчина. Ничего сверх, естественного, я сужу по тем завитушкам, что торчат из вашей головы. Судя по ним, это единственные извилины, которые она способна родить.

Женщина. Ну, знаете, это переходит все границы. Уходите отсюда.

Мужчина. И не подумаю, я потратился на цветы и шампанское, и теперь пока не съем мимозы на потраченную сумму не сдвинусь с места.

Женщина. Она же вам не нравиться.

Мужчина. Что делать, буду, есть через силу, должен же я восполнить пробелы в своём бюджете.

Женщина. Да вы ещё и скупердяй. Убирайтесь немедленно, а то я вас выставлю за дверь.

Мужчина. Интересно было бы посмотреть, как вы это проделаете? — Жуёт салат.

Женщина. Если вы думаете, что я не способна выставить вас за дверь, то глубоко ошибаетесь. — Закатывает рукава, подходит к нему, берёт под руки.

Мужчина. Прекратите меня щупать, а то я подумаю, что вы ко мне пристаёте.

Женщина. Господи, было бы к чему тут приставать.

Мужчина. А если не к чему, то и не нужно лапать.

Женщина. Что?! Лапать?! Вы слишком высокого мнения о себе.

Мужчина. Человек должен любить себя и уважать.

Женщина. Вот, что, если вы не уберётесь, отсюда, то я вынесу вас на руках — берёт мужчину под руки.

Мужчина. Предупреждаю, я буду вынужден защищаться.

Женщина. Только попробуйте.

Мужчина. И попробую. — Поворачивается к женщине, обнимает её, целует.

Женщина. Что вы делаете? Отпустите меня, сейчас же…

Мужчина. Не отпущу.

Женщина. Почему?

Мужчина. Потому, что я вас тогда потеряю.

Женщина. Тогда держите меня крепче.

Мужчина. Держу.

Женщина. А этот скандал, который вы мне тут устроили, я вам всё равно припомню. Маньяк. — Целует его.

Женщина. Как то быстро развиваются события, вы не находите?

Мужчина. Вы же сами говорили, что нам нужно за несколько часов пройти путь, который другие проходят за годы.

Женщина. Да, но всё же, это слишком быстро. Я ещё ничего не успела понять, ощутить, а мы уже так далеко зашли.

Мужчина. Мы идём семимильными шагами, навёрстывая упущенное.

Женщина. Да, но всё-таки, это слишком быстро, не промахнуть бы самого главного.

Мужчина. А разве наша встреча не самое главное?

Женщина. Если наша встреча, это самое главное, значит, всё уже произошло, и больше ничего нас не ждёт.

Мужчина. А мне кажется, события разворачиваются постепенно, как в кино, кадр за кадром.

Женщина. Но мы скачем, пропуская целые эпизоды. Так и до конца рукой подать, а детальных ощущений нет, сплошной сумбур. Вот вы? Кто вы? Что вы? Зачем вы? Что вы любите, в конце концов?

Мужчина. Вас.

Женщина. А когда вы это поняли?

Мужчина. Сразу, как только вас увидел.

Женщина. Ну, что вы врёте, это невозможно.

Мужчина. Но почему же не возможно? Очень даже возможно. Поначалу, правда, я заробел. Вы были такой серьёзной, я бы даже сказал сердитой, а я страсть как боюсь, когда сердятся. Я сразу чувствую, себя виноватым. Ну, а когда вы ругаться стали, я совсем дух потерял.

Женщина. Да, что, то не похоже было.

Мужчина. Это от того, что я выпил, я же вам говорил. Я когда выпью становлюсь, развязным. А потом, вы сами предложили мне поругаться. Я подумал это игра такая.

Женщина. Ничего я вам не предлагала, и потом, я такие игры не практикую.

Мужчина. Ну, откуда ж мне было это знать.

Женщина. Вот видите, так мы с вами можем, чёрт знает до чего дойти. А хочется, что бы всё шло по нарастающей, без внезапных скачков, и сюрпризов. Расскажите мне о себе, о своей работе, о своих увлечениях? Почему, вы, вдруг решили, что вам нужен кто-то ещё?

Мужчина. Вы столько всего набросали, что я даже не знаю, с чего начать?

Женщина. А вы начните с самого главного.

Мужчина. Хорошо. Я родился в рубашке.

Женщина. Замечательно.

Мужчина. Правда, эту рубашку, тут же с меня сняли. И с тех пор неудачи стали преследовать меня. В первый же день моей жизни, меня умудрились, перепутать с другим младенцем. А мать, к которой меня принесли на кормление, отказалась меня кормить, так как её ребёнок был девочкой, а не мальчиком. Потом…

Женщина. Постойте, вы, что будете рассказывать всё от самого рождения?

Мужчина. Но вы ведь сами хотели, подробно, по нарастающей.

Женщина. Да, но если заходить так далеко, нам жизни не хватит, что б добраться до конца. Давайте сосредоточимся на отдельных, но важных моментах.

Мужчина. Каких?

Женщина. Ну, вот чем вы увлекаетесь?

В смысле?

Женщина. Ну, хобби, ваше какое?

Мужчина. А, хобби, я коллекционирую ощущения.

Женщина. Ощущения?! А как вы их коллекционируете?

Мужчина. Ну вот, например, вчера, я по дороге домой, вступил в лужу, и набрал полную туфлю воды. Вода была холодная, и я ощутил как она пробирается к моей ноге сквозь носки, пронизывая мою кожу холодом. Но когда я пришёл домой, снял мокрые носки, пропарил ноги, и надел шерстяные носки я ощутил блаженство. А сегодня, когда я поднимался к вам по лестнице, я ощущал, как дрожат мои колени, словно я школьник, который набедокурил, и теперь вынужден идти в кабинет директора.

Женщина. Интересно, кто ж это вас заставлял?

Мужчина. В том то и дело, что никто. Ну, а когда я подошёл к вашей двери, я почувствовал, что не могу сделать самой простой вещи.

Женщина. Это какой?

Мужчина. Нажать на звонок.

Женщина. Неужели это было для вас таким трудным действием.

Мужчина. Ужасно трудным, вы даже представить себе не можете насколько трудным. Сначала я даже хотел уйти, но потом, вдруг ощутил в себе твёрдую решимость посмотреть правде в глаза.

Женщина. В смысле?

Мужчина. Я же вам говорил, неудачи преследуют меня с самого рождения. Шансов на то, что вы оставите меня на ужин, были равны нулю.

Женщина. Почему, же вы так думали?

Мужчина. Но посудите сами, вы красивая, я нет. Вы умная, я со средними умственными способностями. Вы энергичная, волевая, я рохля, и неудачник. И потом, мне никогда не везло с женщинами. Ещё в первой группе детского сада, я влюбился в свою воспитательницу, через неделю, она вышла замуж и уехала в другой город. И поверьте мне, этот список неудач, я могу продолжать до бесконечности.

Женщина. Давайте оставим воспоминания о ваше первой любви в покое и сосредоточимся на главном. Вы говорили об ощущениях, что вы с ними делаете?

Мужчина. Я их складываю.

Женщина. То есть?

Мужчина. Вот смотрите, если ощущение холода от лужи, сложить с ощущениями тепла от шерстяных носков, добавить нерешительности и просто откровенного страха, которые я испытал, поднимаясь к вам по лестнице. А потом ещё приложить к ним, ту внезапную смелость, с которой я нажал на звонок, то получается этакая, кривая, с высшей точкой, в самом её конце.

Женщина. Да. Интересная у вас кривая выходит. Прям, позавидовать можно, ни минуты покоя.

Мужчина. В этом всё и дело, покой это нулевая отметка. А нулевая отметка соответствует, отсутствию жизни.

Женщина. Что ж вам в такой бурной жизни не хватает?

Мужчина. В смысле?

Женщина. Зачем вы ко мне пришли?

Мужчина. Так ведь, качаться в океане жизни, гораздо лучше, вдвоём, чем в одиночестве.

Женщина. Это правда. А вы не боитесь, выпасть из лодки? Когда ваша кривая, на ложится, на мою кривую, а она у меня не менее кривая, чем ваша.

Мужчина. Нет! Я вцеплюсь в борт лодки так, что меня будет не оторвать.

Женщина. А грести, кто будет?

Мужчина. Я! Я стану грести, а вы будете на руле.

Женщина. Ну, если на руле, то я согласна.

Мужчина. Вы знаете, у меня сейчас такое чувство, когда внутри всё в движении, всё поёт. Хочется, каких ни-будь свершений, безумств, брызг шампанского. Давайте выпьем шампанского, а потом будем танцевать. У вас есть музыка?

Женщина. Есть. — Включает музыку.

Мужчина. Сначала выпьем. — Пьют. — Теперь, танцевать.

Женщина. Минутку — скидывает туфли — Для такого случая у меня есть особенные туфли — достаёт коробку из-под кровати. — В этих туфлях, я танцевала Сальсу на набережной. Вы были на набережной? Там танцуют сальсу все желающие. Летом, мы обязательно с вами туда сходим. А сейчас помогите мне. — Подаёт ему туфли — Одевайте их на меня.

Мужчина. Слушаюсь. — Одевает на неё туфли. — Ой.

Женщина. Что такое?

Мужчина. У вас такие ноги…

Женщина. Какие?

Мужчина. Удивительные. Я, таких, никогда ещё не видел.

Женщина. Ну, тоже, скажете.

Мужчина. Нет, правда, они такие стройные, и нежные, как два стебелька, тянутся вверх и исчезают в густой, зелёной листве.

Женщина. Так, обувайте, и не отвлекайтесь.

Мужчина. Слушаюсь. Вы знаете, в юности, я неплохо танцевал. Я даже участвовал в самодеятельности. Особенно мне удавалось танго. Сейчас я вам покажу, на что я способен. Готово! Разрешите?

Женщина. Разрешаю. — Берёт партнёршу, и ведёт её. — Ух, а вы действительно мастер своего дела. Только не уроните меня.

Мужчина. Никогда! Я танцевал со стаканом воды на голове, и не проливал ни капли.

Женщина. Тогда я в надёжных руках.

Мужчина. Вы знаете, когда ведёшь даму, а на голове у тебя стоит стакан с водой, главное, это держать осанку, тогда всё будет в порядке. Да, я вам сейчас покажу.

Женщина. Не надо, я вам верю.

Мужчина. Нет, это нужно видеть. — Бросается к столу берёт стакан, наливает в него шампанское. Ставит к себе на голову, берёт партнёршу, начинает двигаться. Стакан падает и заливает её шампанским.

Женщина. Ну, вот, чёрт вас возьми! Вы мне платье испортили.

Мужчина. Извините, я не знаю, как это вышло, по всей видимости, сказалось отсутствие тренировки. Я сейчас всё исправлю.

Женщина. Да, уйдите вы, — отряхивает шампанское с платья — исправлю. Что вы тут исправите!? Говорили же вам, не нужно ничего показывать. Нет, же, нам обязательно нужно выпендриться. Эквилибрист, не доделанный!

Мужчина. Снимайте платье!

Женщина. Что!?

Мужчина. Я говорю, снимайте платье, немедленно!

Женщина. Зачем?!

Мужчина. Снимайте, говорю, и не задавайте вопросов.

Женщина. А вы отвернитесь.

Мужчина. Хорошо. — Отворачивается.

Женщина. Вот. — Протягивает платье. Он не глядя берёт платье и уходит в ванную. Она набрасывает на себя плед. Он возвращается.

Мужчина. Всё! Теперь пусть просохнет, и будет как новое.

Женщина. Что вы с ним сделали?

Мужчина. Застирал.

Женщина. Застирали!?

Мужчина. Застирал.

Женщина. У вас удивительные способности.

Мужчина. Да, я всегда сам себе стираю.

Женщина. А что вы ещё умеете делать?

Мужчина. Могу жарить яичницу, и варить кофе!

Женщина. Кофе — она подходит к нему вплотную.

Мужчина. Кофе… со… со… со сливками.

Женщина. Обожаю кофе, со сливками.

Мужчина. Хотите я вам сейчас сварю. — Делает попытку уйти, на кухню.

Женщина. Не надо. Не сейчас. Скажите, вам нравятся мои плечи?

Мужчина. Плечи?

Женщина. Плечи — спускает плед с плеч.

Мужчина. Нравятся.

Женщина. А как они вам нравятся? — Подходит к нему ближе.

Мужчина. (Задыхаясь) Очень нравятся.

Женщина. И всё?

Мужчина. Нет, очень, очень, ну, прям, очень нравятся.

Женщина. Хотите к ним прикоснуться.

Мужчина. А можно?

Женщина. А почему же нельзя?

Мужчина. Не знаю, вдруг вам это не понравиться?

Женщина. А вы попробуйте, и мы узнаем, понравиться, или нет.

Мужчина. (Пятиться от неё) И попробую.

Женщина. (Приближается к нему) И попробуйте.

Мужчина. И попробую.

Женщина. Да пробуйте уже, что вы медлите.

Мужчина. (Касается плеча, шумно выдыхает) Какие плечи…

Женщина. Какие?

Мужчина. Такие! Такие!

Женщина. (Подойдя в платную) Ну, же…

Мужчина. Вот такие!

Женщина. Целуйте.

Мужчина. Что…

Женщина. Плечи целуйте.

Мужчина. А можно?

Женщина. Нужно. — Он набрасывается на плечи. — Да не бросайтесь же так…

Мужчина. А как?

Женщина. Нежно. Медленно — целует — вот так, а теперь шею.

Мужчина. Шею!?

Женщина. Да, — целует шею — продолжайте же, не останавливайтесь. — Плед падает.

Мужчина. У вас плед упал.

Женщина. Не отвлекайтесь.

Мужчина. Не буду. — Свет гаснет. — Где вы?

Женщина. Я здесь.

Мужчина. Где здесь, я ничего не вижу.

Женщина. Идите на голос.

Мужчина. Иду. — Звук падающего стула, мужчина чертыхается.

Женщина. Что вы там уронили?

Мужчина. Не знаю, стул, кажется.

Женщина. Аккуратнее, а то вы мне тут всю мебель переколотите.

Мужчина. Я стараюсь.

Женщина. Старайтесь лучше.

Мужчина. Буду стараться.

Женщина. Вы не там стараетесь? Где вы?

Мужчина. Не знаю, я заблудился.

Женщина. Идите ко мне.

Мужчина. Я иду. Если бы свет зажечь.

Женщина. Нельзя свет, я не одета.

Мужчина. Я отвернусь

Женщина. Я вам отвернусь, идите скорее.

Мужчина. Иду — раздаётся грохот, потом тишина.

Женщина. Вы живы?

Мужчина. Не знаю, пока не понял. Я кажется, упал.

Женщина. Вставайте, и продолжайте идти, осталось совсем немного.

Мужчина. Я уже иду, я уже пришёл.

Женщина. Обнимите меня.

Мужчина. Обнимаю. В темноте, вы ещё лучше, чем при свете.

Женщина. Это потому, что вы хотите меня. Вы ведь хотите меня?

Мужчина. Очень, очень хочу, я давно уже так, никого не хотел, как вас хочу. Только у меня молния заела.

Женщина. Господи, давайте я вам помогу.

Мужчина. Ай!

Женщина. Что больно?

Мужчина. Нет, приятно.

Женщина. Всё, теперь вы свободны.

Мужчина. Вы, вы такая…

Женщина. Не останавливайтесь, продолжайте.

Мужчина. Я никогда не остановлюсь. У меня словно выросли крылья. И я лечу, лечу высоко в небе, а в низу, люди, маленькие как муравьи. А я, нет, мы с вами летим по небу, словно две белые птицы, высоко, далеко, широко, вздрагивая крыльями, и… и… и… — плачет.

Женщина. Что с вами, вам плохо?

Мужчина. Нет, мне хорошо, мне никогда не было так хорошо. Это потому, что я люблю вас. Да, я люблю вас! И всегда вас любил. Только я не знал об этом. А теперь, теперь знаю! Теперь я всё знаю! Даже то чего совсем не знаю. Вот.

Женщина. Очень глубокая мысль. Хотите, что ни будь

съесть?

Мужчина. Что?!

Женщина. Некоторые мужчины, после этого, хотят есть. А вы хотите есть?

Мужчина. Нет! Я хочу читать стихи. Или нет. Я хочу петь, хотите я вам спою.

Женщина. Не знаю, будет ли удобно, у нас очень тонкие стены.

Мужчина. Плевать! — Обматывается пледом, встаёт на кровать ногами, закидывает голову, поёт. –

«У любви, как у пташки, крылья,

Её нельзя никак поймать.

Тщетны были бы все усилья,

Но крыльев ей нам не связать.

Всё напрасно — мольба и слёзы,

И страстный взгляд, и томный вид,

Безответная на угрозы,

Куда ей вздумалось — летит.

Любовь! Любовь!

Любовь! Любовь!»

Женщина. Тише, не кричите, хватит, а то соседи сбегутся.

Мужчина. Не буду, если прикажите, я ни когда больше не буду петь.

Женщина. Ну почему же никогда, иногда можно и спеть.

Мужчина. (Целует ей руки) Как скажите, пусть будет так, как вы скажите. Я люблю вас! Я безумно люблю вас! А вы меня?

Женщина. Что я?

Мужчина. Вы меня любите?

Женщина. Вы думаете, подпустила бы я вас так близко к себе, если б не полюбила?

Мужчина. Не знаю, женщины, порой совершают весьма странные поступки.

Женщина. А мужчины? Мужчины, разве не совершают странных поступков. Каждый второй, только и норовит, залезть женщине в душу, выпить её всю без остатка, а потом нагадить, в неё же.

Мужчина. Не правда, не все такие.

Женщина. Да, что вы, может, хотите сказать, что вы не такой?

Мужчина. Нет, не такой, я вас сразу полюбил, а теперь ещё больше, люблю.

Женщина. Докажите!

Мужчина. Как!

Женщина. На, что вы готовы ради меня?

Мужчина. На всё!

Женщина. Конкретнее.

Мужчина. Хотите, в окно выброшусь.

Женщина. Нет, это глупо. И потом, у меня первый этаж.

Мужчина. Да, действительно глупо.

Женщина. Замуж меня взять хотите?

Мужчина. Как… так, прям сразу?!

Женщина. А чего тянуть?

Мужчина. Я не знаю, как то неожиданно…

Женщина. Что, сдулись!?

Мужчина. Ничего я не сдулся, если хотите, то хоть завтра.

Женщина. Не хочу.

Мужчина. Как это?

Женщина. А вот так, не хочу и всё. Я уже не в том возрасте, когда о замужестве думают. Слава богу, побывала уже, хватит, с меня всего этого. Сначала пылинки с тебя сдувают, обещают на руках носить, а как распишутся, так на шею садятся, и ножки свешивают. Это принеси, то подай, тут приготовь, там постирай, хватит, надоело.

Мужчина. Я так не буду.

Женщина. А чем вы лучше?

Мужчина. Всем. Я люблю вас.

Женщина. Да, что вы заладили, люблю, да люблю. А когда я встану, не стой ноги, и устрою вам скандал с утра пораньше, вы тоже будете мне говорить, люблю вас?

Мужчина. Нет, не буду.

Женщина. Вот видите!

Мужчина. Вижу.

Женщина. Что вы видите?

Мужчина. Всё вижу. Вас наверно часто обманывали? И вы перестали верить мужчинам. И это правильно. Вы знаете… я, когда шёл сюда, я думал, вот приду, она посмотрит на меня, и рассмеётся.

Женщина. Почему?

Мужчина. Потому что женщины, высокомерны. Мужчины, ходят за ними косяками, а они этим пользуются. Пренебрегают! А сами думают только о тех, у кого, тут — показывает на себе — и тут, кубики, бицепсы, и трицепсы. А если таковые отсутствуют, и на голове вместо шевелюры, лысина, то, она должна быть непременно компенсирована, хорошей машиной, квартирой, и объёмным бумажником, с нескончаемым кредитом. А мужчины, не имеющие, ни трицепсов, ни толстого кошелька, их вовсе не интересуют. А чем они виноваты?! Тем, что имеют обычную работу, скромный доход, и квартиру малого метража? Да я не Майкл Джексон, и даже не Киркоров, но я тоже хочу немного счастья, тепла и любви, разве это смешно? Вот скажите мне, разве это смешно? — голос его срывается.

Женщина. Ну, ну, ну, что ты, маленький мой, иди ко мне. — Он утыкается ей в грудь. — Измучился весь, истосковался. Но, ничего, всё будет хорошо, всё образуется. И никто над тобой не будет смеяться. Вот мы сейчас отдохнём, и всё будет хорошо. Надо же, расстроился из-за такого пустяка, что ж ты думаешь, нам легко? Мужчины смотрят на нас как на удовлетворение, своих низменных потребностей. На какие только ухищрения не идут. Что только не выдумывают, что б добиться своего. Тут тебе и комплименты, и внимание, и обещания любить до гробовой доски. А как только добьются своего, так и бежать сразу, как от атомного взрыва. Или вон превращаются в ленивых, сытых тюлений, которым ничего больше не надо, как только лежать на диване с ура до вечера, или на футболе по выходным пропадать. А то ещё, и любовницу заведут. Дескать, мы стали не такими как раньше. Ходим туда, сюда в халатах, не накрашенные, и больше их не возбуждаем, а у них, понимаете ли, великая миссия, человечество спасать от демографического кризиса. А демографию, можно спасти, только путём крепких, и здоровых отношений. Это когда она для тебя, а ты для неё, и оба они, друг для друга. Тогда и дети, будут красивые, и здоровые, и пример будут, с родителей брать, а не с блестящих, пустышек, вещающих с экрана телевизора, или монитора. Вот, а вы говорите смеяться, так ведь тогда и смеяться будут над теми, кто за бицепсами да кошельками охотятся. Или нет, не смеяться, жалеть их будут. Как юродивых жалеют, вот. Вы согласны со мной? Спите? Ну, спите, отдыхайте.

Встаёт, собирает его вещи, и складывает на стул. Он ворочается, что то говорит. Она садиться, к нему, и поёт.

За печкою поёт сверчок.

Угомонись, не плачь, сынок,

Вон за окном морозная,

Светлая ночка звёздная.

Светлая ночка звёздная.

Светлая ночка звёздная.

Мужчина. Я что уснул?

Женщина. Уснул.

Мужчина. Сам не знаю, как это вышло. Знаешь, пока я спал, мне в голову пришла интересная мысль. Любить нужно не для себя, а для другого, и тогда всё будет хорошо. Ты со мной согласна?

Женщина. Да. — Обнимает его. Звонок в дверь. — Кого это там ещё принесло?

Мужчина. Не открывай.

Женщина. Не буду. — В дверь звонят настойчиво.

Мужчина. Да, что ж это за бесцеремонность такая?!

Женщина. Пойду, открою, а то снесут дверь. — Идёт к двери, открывает. На пороге мужчина хорошо одет с большим букетом, и бутылкой дорогого вина.

Второй мужчина. Добрый вечер. Я от Галины.

Женщина. Что?!

Второй мужчина. Уже восемь. Галина сказала, что вы будете меня ждать к восьми.

Женщина. Как и вас тоже?

Второй мужчина. Что значит тоже?!

Женщина. Дело в том, что мужчина уже пришёл. Только в шесть часов.

Второй мужчина. Вы, что ж принимаете по часам? Интересно. — Проходит в комнату.

Женщина. Нет, вы неверно поняли…

Второй мужчина (Видит первого) Та-а-а-к, а как же я, по-вашему, должен это понимать?

Женщина. Я сама ничего не понимаю.

Второй мужчина (Смотрит на стол) Шампанское со-ве-тс-кое, прекрасный выбор… — Ставит на стол бутылку дорогого вина. — Особенно если нужно травить тараканов. — К женщине — У вас есть тараканы?

Женщина. Нет.

Второй мужчина. Значит этот, заполз случайно.

Первый мужчина. А вы тут не очень, то расходитесь, кто тут случайный, а кто нет, это ещё посмотреть надо.

Второй мужчина. Глазки, смотри не прогляди,

Первый мужчина. Проходимец!

Второй мужчина. Ну, ты ущербный, я вот сейчас этот твой веник, — вынимает из вазы букет — засуну тебе…

Женщина. Так, хватит! Успокоились оба! Галина дала мне фотографию, сейчас мы разберёмся, кто из вас настоящий. — Уходит.

Второй мужчина. Что попался? Беги пока не поздно.

Первый мужчина. Сейчас, посмотрим, кто из нас побежит.

Входит женщина. Вы Сергей Николаевич? — Протягивает второму мужчине фотографию.

Второй Мужчина. Да, вот я, а вот моя беха, эта моя любимая фотка.

Женщина. (К первому мужчине) А вы, как ваше имя?

Первый мужчина. Леонид Алексеевич.

Женщина. Это ваше настоящее имя, или есть ещё другие?

Первый мужчина. Нет, то есть да, больше нет.

Женщина. И зачем вам всё это было нужно?

Впрочем, неважно, уходите.

Первый мужчина. Я не понимаю, как это всё могло произойти, я…

Женщина. Уходите, я не хочу больше вас видеть.

Первый мужчина. Но…

Второй мужчина. Тебе же сказали, уходи, что не понятного.

Первый мужчина уходит.

Второй мужчина. Вы знаете, он мне сразу не понравился, было в нём, что то такое, что выдавало в нём афериста. Я его сразу разглядел. А вот вы мне очень понравились. Я как вас увидел, тут же понял, моя женщина. А я своего никогда не упускаю. Ты мне, хоть десять аферистов подсунь, я их всех обойду, а давайте выпьем? — Наливает. — Вино хорошее, не морилка народная. Под такое вино, и полюбить не грех. — Наливает. — Да, хорошее вино, это уже полдела. Я вообще люблю всё хорошее, и качественное. Что б если машина, так машина, а не корыто с колёсами. Ну, беху мою вы уже видели, а вот квартиру, и домик двух этажный, загородом, я вам ещё покажу. Вы вот, например, отдыхать, где любите?

Женщина. Я?

Второй мужчина. Да, вы.

Женщина. Я не знаю, когда дома, а когда в парке гуляю.

Второй мужчина. А я вот люблю на выходные сесть в самолёт и к морю, или в горы, покататься на сноуборде. Вы любите кататься на сноуборде?

Женщина. Я, не знаю, я не пробовала.

Второй мужчина. Ничего, мы с вами попробуем, на следующие выходные, и махнём. Согласны?

Женщина. Нужно подумать.

Второй мужчина. А что тут думать, от жизни нужно брать всё самое лучшее. Снимать сливки, так сказать. А иначе, и жить не нужно. — Выпивает. — Это что у вас Мимоза?

Женщина. Да, хотите?

Второй мужчина. Нет, не люблю Мимозу. Давайте лучше закажем пиццу. Вы любите пиццу? Я обожаю, особенно с вином. Сейчас, один момент и пицца будет у ваших ног. — Смеётся, заказывает пиццу по телефону. — Я знаете, так считаю, мужчина, если он конечно мужчина, должен заботиться о своей женщине. Ну, там, угощение всякое, шубка, сапожки, и по мелочи разного, а женщина, должна за это дарить мужчине ласку, тогда будет в семье гармония и любовь. Вы согласны? Вот, что касаемо меня, то я со своей стороны, обещаю, что вы у меня будете, к примеру, как сыр в масле кататься, ну а я, с вашей стороны, надеюсь, на нежность и взаимопонимание. А давайте, выпьем за взаимопонимание. Так сказать, разобьём холодный лёд отчуждения, и станем немного ближе друг к другу.

Женщина. А давайте! Жизнь, идёт, и нужно жить, пока есть такая возможность. — Выпивают.

Второй мужчина. А новый год мы будем встречать на берегу океана, там, где пальмы, солнце и белый песок. Вы любите белый песок? Только представьте себе, идёте вы, по пляжу босиком, а он тёплый, ласковый, так и струится у вас между пальцев. — Обнимает её, звонок в дверь.

Женщина. Я открою. — Встаёт, бежит в прихожую. Открывает. На пороге стоит первый мужчина.

Первый мужчина. Извините, я хотел вернуть награбленное — Вынимает из кармана, ложку и блюдце. Она берёт посуду.

Женщина. Всё!

Первый мужчина. Не совсем, я хотел объясниться…

Женщина. Что вы мне хотите объяснить? Я ничего не хочу слышать.

Первый мужчина. Я понимаю ваше состояние, но войдите в моё положение.

Женщина. Ни хочу я входить, ни в чьё положение. Я два своих брака входила в чьё-то положение, а теперь хочу, что бы хоть кто-нибудь вошёл в моё положение.

Второй мужчина. (Входит) Кто там? А прохиндей, зачем пожаловал?

Женщина. Вернул награбленное.

Второй мужчина. Что совесть заела? Или рассчитываешь на вознаграждение? Так тут, извините, не подают.

Женщина. Серёжа, вы идите, налейте пока вина, а я сейчас провожу гражданина, и вернусь к вам.

Второй мужчина. Только не задерживайтесь, чаровница — Уходит.

Женщина. Всё уходите.

Первый мужчина. Послушайте меня.

Женщина. Ничего не хочу слушать. — Закрывает дверь.

Первый мужчина. (Из-за двери) Я звонил Галине. Я во всём разобрался. Мне действительно была назначена встреча, на шесть часов. Но только этажом выше, в квартире, которая находиться над вашей. Я перепутал. — Молчание. — Вы меня слышите? Если не верите мне, перезвоните Галине, она подтвердит.

Женщина. Хорошо, допустим, тогда, что вы тут делаете? Идите наверх, вас там давно уже ждут.

Первый мужчина. Я не хочу, наверх.

Женщина. Почему?

Первый мужчина. Мне тут больше нравиться.

Женщина. А что вам тут нравиться?

Первый мужчина. Всё нравится. Вы нравитесь. Ваши глаза нравятся. Ваши руки нравятся, и мимоза ваша тоже нравится.

Женщина. И что теперь делать?!

Первый мужчина. Не знаю, но наверх я не хочу.

Женщина. А мне, что делать?! Меня, между прочим, новый год, под пальмами встречать пригласили, и в горы на лыжах кататься позвали. А вы сможете меня на выходные в горы свозить?

Первый мужчина. В горы, нет, но у моей тётки есть домик под Новгородом, там чудная река, лес…

Женщина. У меня у самой десять соток отличного чернозёму под Лугой, хоть ешь его. А я песка, белого хочу, и чтобы пальмы кругом, океан, и официант в белых перчатках, с коктейлями рядом стоял, понимаете?! Я жить хочу, а не мочить зад в вашей речке, вонючке. Понятно!

Мужчина. Да.

Женщина. Прощайте! — Захлопывает дверь.

Второй мужчина. Ну, что ушёл уголовник?

Женщина. Ушёл.

Второй мужчина. Вот и хорошо, Не люблю я, когда около моей женщины, посторонние мужики ошиваются. По мне, так, выбрала мужчину, вот и не крутись больше. А то знаете, есть такие бабы, что хвостом туда, сюда вертят, так я к таким отрицательно отношусь, а вы? — Она посмотрела на него. — Вот и хорошо, пойдёмте за стол, выпьем, обсудим, как мы жить будем. Я знаете, люблю всё обстоятельно обсудить, что бы, не было после разногласий. А то потом скандалы пойдут, разборки, кто кому, что должен. А я так думаю, заранее нужно договариваться, на переправе. Тогда и проблем не будет. Я вот как думаю, лучше вы ко мне переедете, у меня и условия лучше, и просторней будет. А вашу квартиру, мы сдавать будем. Что ж она пустовать будет? Каждый метр должен работать на хозяина. Правильно я говорю? Вот и чудненько, главное это обоюдное согласие, а остальное образуется. Давайте выпьем за согласие.

Женщина. Давайте. — Звонок в дверь.

Второй мужчина. А вот и пицца. Сидите, я открою. — Идёт открывать.

На пороге стоит первый мужчина.

Второй мужчина. А, уголовник вернулся. Что надо? — Первый мужчина, пытается пройти, второй мужчина не пускает его своим животом. — Куда это вы?

Первый мужчина. Не ваше дело.

Второй мужчина. Что значит не моё дело? Очень, даже моё…

Первый мужчина. Вы, что здесь хозяин?

Второй мужчина. Я кандидат номер один, а вот вас отсюда попросили.

Первый мужчина (Протискиваясь) А вот это уже не ваше дело.

Второй мужчина (Задерживая первого) Очень даже моё.

Первый мужчина. А я говорю не ваше.

Второй мужчина. Если ты не уберёшься отсюда, я тебя с лестницы спущу.

Первый мужчина. А это мы ещё посмотрим, кто кого спустит. — Отталкивает его.

Второй мужчина. (Берёт первого за ворот пиджака, от пиджака отлетает пуговица) Ну, таракан, я тебе сейчас покажу.

Входит Женщина.

Женщина. Прекратите немедленно. Что вы тут устроили?!

Первый мужчина. Он мне пуговицу оторвал.

Второй мужчина. Он первый начал. Я ему говорю, нельзя, а он лезет. Я говорю нельзя, а он лезет. Что мне оставалось делать?

Женщина. Что вам нужно?

Первый мужчина. Поймите меня, я не могу, вот так взять и уйти.

Женщина. Почему?

Первый мужчина. Потому, что я потом буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Второй мужчина. Ты у меня на лекарства всю оставшуюся жизнь работать будешь, если не уберёшься от сюда.

Первый мужчина. Это мы ещё посмотрим, кто, на, что будет работать.

Женщина. Так, всё, хватит, прекратите! Вы — ко второму мужчине — идите в комнату, а вы — к первому — наверх, вас там ждут.

Первый мужчина. Я не хочу наверх.

Женщина. А я не хочу вас тут видеть! — Она захлопывает дверь. — Всё!

Второй мужчина. Нет, главное я ему говорю, не лезь, а он лезет, я говорю, не лезь, а он лезет. Совсем оборзел, таких, нужно, сразу на салат крошить. Жаль, что вы меня остановили, я бы ему…

Женщина. Хватит об этом, расскажите мне лучше о себе.

Второй мужчина. У меня всё хорошо. Дом, квартира, дача, деньги водятся…

Женщина. Это я уже поняла, я вам зачем?

Второй мужчина. Ну как зачем… — звонок в дверь.

Женщина. Сидите, я открою. — Идёт открывать.

На пороге первый мужчина.

Первый мужчина. Простите, это опять я.

Женщина. Я это уже поняла.

Первый мужчина. Это хорошо, в смысле, что не нужно объяснять.

Женщина. Согласна. Дальше…

Первый мужчина. А что дальше?

Женщина. Это я вас спрашиваю, что дальше?

Первый мужчина. А, дальше… дальше, я бы хотел объясниться…

Второй мужчина. (Из комнаты) Кто там?

Женщина. (Второму мужчине) Никого, просто дверь перепутали. — Первому мужчине — А я не хочу объясняться, идите наверх. — Закрывает дверь. Возвращается в комнату. — Так зачем я вам?

Второй мужчина. У меня как говориться дом полная чаща, не хватает только…

Женщина. Главного украшения?

Второй мужчина. Как вы это точно подметили.

Женщина. А я всё точно подмечаю. Так вы купите себе рояль.

Второй мужчина. Зачем, мне рояль, я ведь на нём играть не умею?

Женщина. Поставите его посреди квартиры, или, что там у вас дом?

Второй мужчина. Квартира, и дом, тоже есть…

Женщина. Так вот, поставьте его посреди дома, и будет вам украшение.

Второй мужчина. Ах, в этом смысле, так ведь мне женщина нужна, а не рояль.

Женщина. Зачем вам женщина, у неё крышку не захлопнешь, в чулан не задвинешь, да и из дома, выставить нелегко будет.

Второй мужчина. Что-то я вас не совсем понимаю?

Женщина. А вы напрягитесь.

Второй мужчина. Я напрягаюсь.

Женщина. А вы лучше напрягайтесь. — Звонок в дверь — Я сейчас. — Уходит открывать дверь.

Женщина. Что вам нужно?

Первый мужчина. Извините меня, Я понимаю, всё это глупо, и нелепо, но… — из комнаты второй мужчина — Я вас понял если вы насчёт денег, там, тряпок, то не беспокойтесь, в этом вам отказу не будет. — Входит в прихожую.

Женщина. А мне не нужны ваши тряпки! И деньги у меня, слава богу, тоже есть! Я хочу знать, зачем я, вам нужна! — К первому мужчине. А вы, что вы мямлите!? Что вам от меня нужно!? Что вы хотите мне сказать!? Или я сама должна за вас это сказать!?

Первый мужчина. Нет, зачем же за меня, я сам могу.

Женщина. Ну, так давайте, говорите.

Второй мужчина. Что это ты тут говорить собираешься?

Женщина. Подождите! — к первому мужчине — что, ну?

Первый мужчина. Я…

Второй мужчина. Я тебе сейчас так скажу, что ты в зеркале себя не узнаешь.

Женщина. Да подождите вы!

Первый мужчина. Я… я жить без вас не могу. Только теперь я понял, что вся моя жизнь до вас, была бессмысленна, и пуста, и только с вами я понял, кто я, и зачем. Рядом с вами я чувствую в себе такую силу…

Второй мужчина. Что ты там чувствуешь?

Первый мужчина (Второму мужчине, жёстко) Не влезай! — женщине — Я чувствую в себе такую силу, что могу свернуть горы, сцепится со львом, победить дракона, и выстоять против полчища врагов. Потому, что только с вами я чувствую себя мужчиной.

Женщина. У тебя пуговица оторвалась, герой ты мой. — Обнимает первого мужчину.

Второй мужчина. Это, что же получается? Наврал, в три короба и в дамках? У меня между, прочем, дом полная чаща,… а тут слова, слова, слова… непостижимо, глупо, бессмысленно. А я может быть, тоже хочу любви. Хочу, что бы меня уважали, лелеяли. Хочу, хочу, хочу…

Соседка сверху. Вот она, интриганка! Увела чужого мужика, и издевается над ним.

Первый мужчина. Простите, но я не ваш!

Соседка сверху. Ты-то тут причём, доходяга! — Подходит ко второму мужчине. — Ну, что мой хороший, обидели тебя, тут… пойдём милый… я тебя успокою… пойдём… — уходят.

Первый мужчина. Ну вот, осталась ты без белого песка.

Женщина. Ничего. Весной поедем под Лугу, там десять соток отличного чернозёма. Будем сажать картошку.

Первый мужчина. Обожаю сажать картошку.

Роман для двоих, или двое на сцене

На сцене двое: Мальчик сорока пяти лет, и девочка тридцати восьми.

— Ты готова?

— Я всегда готова. Потому, что я великая актриса.

— Итак, она любит апельсины, красивых мужчин возле себя, и мнит себя супер звездой.

— Что значит мнит? Я и есть супер звезда.

— Да, тогда так: Ей тридцать восемь, а она мнит себя маленькой девочкой.

— Опять мнит? А разве она не может быть и звездой и маленькой девочкой одновременно?

— Хорошо пусть будет так. Пора начинать.

Они приходят каждый день. Платят деньги и смотрят, как мы их обманываем.

— Хорошие актрисы никогда ни лгут.

— Это сейчас был комплимент или ты хочешь, чтобы я убила тебя?

— Я хочу, что бы ты сегодня показала себя во всей красе.

— Я покажу, не беспокойся за меня.

— Всё, начали.

— Скучно. Каждый день похож как один на другой. Мне уже скоро сорок тебе пятьдесят. А потом всё. Жизнь прошла. А зачем?

— Как много вопросов и не одного ответа.

— Лучше бы было наоборот. Ни одного вопроса, а только одни ответы.

— Вот тогда действительно было бы скучно.

— Ну, вот. Ты мужчина и должен был поддержать меня. А ты позволил мне опять рухнуть в яму, наполненную всей этой житейской обыденностью. Я хочу свежего воздуха — Он открывает воображаемое окно — Я хочу почувствовать дыхание новой жизни, дай мне то, что утолит, взбодрит меня, даст мне силы для новой жизни.

— Есть виски, кола, марихуана, или ты предпочитаешь, что-нибудь потяжелее — Берёт гитару, играет тяжёлый рок.

— Нет, я устала от всего этого. Я хочу свежести в жизни, и чистоты в отношениях. Во всём, что нас окружает. Я не хочу всех этих искусственно — силиконовых эмоций. Я хочу настоящей жизни.

— Но нас окружает только ложь, притворство, взаимная ненависть, разочарованность, и…

— Хватит, ты мужчина. Или ты, что-нибудь придумаешь или…

— Или ты уйдёшь от меня к самому лучшему из мужчин, а через год ты поймёшь, что он такой же мерзавец, как все и вернёшься ко мне?

— Я ненавижу тебя.

— Как ты отработала эту фразу. Она у тебя всегда живая и динамичная.

— Да я хорошая актриса, а эта фраза мой конёк.

— Ну, что ж лучшая из актрис хочешь поиграть в игру, от которой даже у самых великих актрис стынет в жилах кровь?

— Ты меня интригуешь, но учти, если я разочаруюсь, я застрелю тебя — Она достала из сумки маленький дамский пистолет.

— Значит так. Правила игры просты. Мы обязуемся говорить друг другу правду, и только правду. Полная искренность и днём и ночью без перерывов на обед. Обсолютно во всём. Допускается вымысел. Но, он не должен отличаться от правды. Если ты или я почувствуем ложь. Игра прекращается, со всеми вытекающими из неё последствиями — Кивает на пистолет.

— Идёт. Я готова. Когда начнём?

— Я уже начал.

— Тогда и я за тобой.

— Ты спала с Калигулой?

— Да.

— Что за чушь? Мы договорились говорить друг, другу правду.

— Я не вру. Он часто ласкает меня. У него очень нежные руки и он творит ими чудеса. А когда он касается моих…

— Сука. Заткнись. Проститутка. Я ненавижу тебя.

— Хорошо как скажешь.

— Ты мне врёшь. Ты не могла спать с Калигулой.

— Тогда почему ты так злишься? Потому что ты поверил мне?

— Хорошо. Ты убедила меня. И я хочу посвятить тебе музыку.

— Что бы посвятить музыку нужно написать её. А для этого нужно быть композитором. А у тебя нет слуха.

— Да. Но тем ни менее я написал её. Это случилось ночью. Когда луна, проплывая мимо нашей спальни, зацепилась за нашу любовь и бесстыдно смотрела на наши сплетённые, извивающиеся в сладких судорогах тела. Ты помнишь эту дрожь, внизу живота. И тогда, когда он перестал служить, образованию звуков, упираясь в перламутровый частокол. Он покинул свою клетку и превратился в тонкий, заострённый смычок. Он задвигался, превращая тело в лёгкую и изящную скрипку. Извлекая из неё небесные звуки. Ты помнишь их?

— Да. Это была лучшая музыка, которую я когда либо, слышала в своей жизни.

— Вот видишь, что бы сочинить музыку не нужно быть композитором. Достаточно просто любить.

— Прости, что я сомневалась в твоих способностях.

— Что ж, будем считать, что мы размялись.

— А сейчас утро или уже день?

— А как бы ты хотела.

— Я хотела бы кофе.

— Тогда сейчас утро. Ты проснулась и сладко потягиваешься под одеялом. Входит слуга. Ваш кофе.

— Я не хочу капучино.

— Это не капучино. Это настоящий, арабский кофе. Его приготовил на углях старый мавр. Ты же знаешь, как он любит готовить тебе кофе.

— А как ты заставишь поверить меня, что это не капучино?

— Попробуй — Она отпивает — Вот видишь, ты бы никогда не позволила себе, сделать хоть один глоток, если б это был капучино.

— А у нас большой дом?

— Да у нас большой дом. Много комнат свой сад, но мы находимся в трудном финансовом положении. И не сегодня, завтра, у нас заберут его за долги.

— Почему так сурово? Неужели нельзя было сделать нашу жизнь, легче и приятнее?

— А разве не жизнь наполненная удовольствиями привела тебя к тоске? В жизни должны быть проблемы, и притом настоящие. А сломанный ноготь или перебор с коктейлями в ночном клубе это не проблемы.

— Хорошо, я согласна. Ведь у меня есть ты. Настоящий мужчина. А с тобой никакие проблемы не страшны.

— К сожалению, я серьёзно болен и не могу работать.

— Чёрт возьми, ты передёргиваешь — Хватается за пистолет.

— Но я не вру тебе.

— Чем ты болен?

— Когда я узнал о нашем положении, у меня отнялись ноги.

— Чёрт, почему именно ноги?

— Не знаю так пришло. Если не нравиться ноги пусть это будет, амнезия, временная потеря памяти. Или нет, я могу запить. А? как тебе? Я с утра до ночи не просыхаю. Всё свалилось на твои хрупкие плечи. И вот ещё, возвращаясь, домой пьяным я бью тебя.

— Нет, пусть лучше будут ноги.

— Хорошо. У меня отнялись ноги.

— Я ненавижу тебя — Хватает пистолет.

— Браво, я аплодирую. Положи пистолет на место.

— Я не хочу так играть.

— Ты хочешь выйти из игры? — Он берёт пистолет, наводит на неё.

— Ты, что, правда, нажмёшь на курок?

— Это жизнь. А в жизни живут, принимая те обстоятельства, которые она подкидывает. Выход из жизни означает смерть.

— Хорошо. Тогда следующий ход мой. Я устала, в конце концов, я не мать Тереза. Если ты болен лечись. Получай пособие по инвалидности. Клей конверты. Есть тысяча способов прокормить себя. А я ухожу. Я молодая, здоровая женщина. Я хочу жить как все нормальные люди.

— А как же любовь? Мы же знаем друг друга со школьной скамьи. Помнишь наш выпускной? Помнишь, как ты прижималась ко мне, когда первое солнце нашей сознательной жизни вставало над нами. Помнишь, что ты говорила мне?

— Я не хочу этого помнить — Закрывает уши.

— Вместе навсегда, слетали слова с твоих губ.

— Это было давно, я была глупая наивная девочка и не знала, что такое жизнь. А сейчас я знаю, что главное в жизни. И вообще, я встретила человека. Он любит меня, и я его, наверно… тоже. Прощай.

— Нет… — Он встаёт.

— Ты ходишь.

— Да. Это чудо. Врач говорил мне, что сильный нервный срыв сможет излечить меня. Теперь ты не уйдёшь от меня?

— Хватит. Я устала плясать под твою дудку. Ты мучил меня, столько лет. Ты превратил меня в ничтожество. Ты величайший в мире эгоист, и я устала от тебя. Я полюбила другого. Всё. Я не буду повторять, второй раз фразу прощай. Всё я ушла.

— Тогда следующая сцена. Комната. Он сидит, в положении полулёжа на диване, перед телевизором. Его большой палец торчит из дырки в носке. Он хрустит чипсами и смотрит телевизор. Она сидит рядом, поджавши под себя ноги. Она вяжет…

— Я не умею вязать.

— Ты просто не пробовала — Бросает её вязанье — Итак, она вяжет, потом останавливается, смотрит на телефон.

— Где телефон?

— Откуда я знаю, поищи сама. Потом смотрит на мужа, на его палец, торчащий из носка. Поднимает глаза к потолку и говорит…

— Господи как мне это всё надоело.

— Он не реагирует.

— Ты слышишь меня.

— Толкает его ножкой в бок. Легонько толкает.

— Т-щ-щ, не мешай. Сейчас будет пенальти — Звонит телефон, она бросается к нему берёт трубку.

— Я его ещё не нашла.

— Он у тебя под попой.

— Да. Я вас слушаю. Будем молчать, и дышать в трубку? В конце концов, это вы набрали мой номер, а не я ваш. Ну, что ж если хотите молчать, то помолчим вместе. Да, а знаете, я теперь замужем, и совершенно счастлива. Да. Мы сейчас с мужем вместе и смотрим по телевизору этот, как его… пенальти. Вот. Что нечего сказать?

— С кем ты болтаешь?

— С бывшим. Он звонит мне, и молчит в трубку, думает, я не узнаю его, по ритму дыхания. Я его изучила как Кук аборигенов Австралии. Пока он не съел меня как аборигены Кука. Но, слава богу, я бежала от него. Он мучал, меня, истязал, притворялся больным, оставлял меня одну, приходил пьяным и даже бил меня. А теперь вот звонит и звонит, чего хочет.

— Отключи телефон — Выдёргивает его из розетки. Становиться тихо. Слышен звук телевизора.

— Скука, невозможная скука. Пойдём куда-нибудь сходим.

— Слушай. Ты же видишь, я смотрю. Подай чипсы.

— На — Она швыряет в него пачкой чипсов — Что ни будь ещё?

— Помолчи.

— Пожалуйста — Звонит телефон. Она бросается к нему — Да. Я поняла. В кафе на углу. За нашим столиком. Уже лечу.

— Ты куда?

— Туда где я не буду тебе мешать.

— Вернись к ужину.

— Обязательно.

Кафе на углу. Он и она, после долгой разлуки. Они изрядно поизносившиеся, но хорошо отдохнувшие друг от друга.

— Кто начнёт?

— Давай ты.

— Хорошо. Господи, как я соскучился по тебе.

— Я должна тебе, что то ответить. Сейчас, я волнуюсь. Первая встреча после долгой разлуки. Вот нашла. Знаешь, я всё это время как будто не жила. Я ела, спала, целовала какого-то мужчину, всё это было как во сне, понимаешь? Как будто не со мной. А ты, что делал ты всё это время?

— Я сплетал нити вселенной, но они всё время рвались. Тогда я стал ходить кругами, пока не заметил, что круги всё время сужаются вокруг твоего дома.

— Теперь это больше не мой дом.

— Он отпустил тебя?

— Он был слишком занят собой. Я сказала, что вернусь к ужину и ушла.

— До этого момента сцена шла гладко. Ты же помнишь наш уговор — Берёт пистолет — Никогда не врать.

— А я и не врала. Я обещала вернуться к ужину, я к нему и вернулась. Ты ведь покормишь меня ужином. Или у тебя как всегда плохо с деньгами.

— Ну почему. На апельсин у меня хватит — Обращается к залу — дайте, пожалуйста, апельсин. Ведь ты, по-прежнему, их любишь?

— А ты любишь их запах.

— Как мы дополняем друг друга

— Смотри, он как маленькое солнце.

— Да. И потому наверно это зимний фрукт. Когда кругом преобладают только черно-белые тона, он словно солнце посланное нам свыше. Что бы наши души, не вымерзли в той стуже, что несёт за собой проклятая зима. Помнишь ту ночь?

— Перед новым годом?

— Да.

— Я не хочу о ней вспоминать.

— Послушай, если ты будешь опускать такие важные подробности нашей жизни, то зрители заскучают и разойдутся.

— Хорошо, только дай мне подготовиться.

Наливает себе стакан виски, и пьёт.

— Я готова.

— Начинай.

— Нет лучше ты.

— Хорошо — Ты помнишь, как это было?

— Да, я пришла под утро. А ты не спал, ты ждал меня.

— Да я прождал всю ночь.

— Это было так трогательно.

— А ты помнишь, что я спросил?

— Да, ты, кажется, спросил, где я была?

— А ты?

— Что я?

— Не увиливай от ответа. Что ты тогда сказала мне?

— Я была с подругами. Мы устроили девичник. И только.

— И только?

— Да именно так ты и сказал. А потом, я уснула.

— А потом?

— Потом ты разбудил меня и сказал, что…

— В наш дом забрался вор.

— Что?

— У нас в доме вор.

— Что ему нужно?

— Он хочет обокрасть нас.

— У нас же ничего нет.

— Он крадёт нашу любовь.

— Милый, успокойся. Мы никому не отдадим нашу любовь.

— Нет, здесь, сейчас под покровом этой ночи, он пробрался в нашу спальню и крадёт то, что по праву принадлежит нам.

— Давай прогоним его.

— Именно это я и хочу сделать — Наставляет на неё пистолет.

— Почему ты направил его на меня? Ты ведь знаешь, что он заряжен.

— Да. Знаю. Я хочу узнать правду.

— Правду? Какую правду?

— Правда бывает только одна. Не пытайся меня облапошить.

— Господи, ты сам себя облапошишь, когда захочешь. И моя, помощь тебе не понадобиться.

— Я вижу, ты не понимаешь меня — Взводит курок — Где ты была сегодня.

— Я с девчонками была в баре. У нас был девичник по случаю начала, новогодних выходных. Мы выпивали, шутили, болтали о сексе, обсуждали мужчин…

— И…

— Что и? Да я танцевала несколько раз с какими-то парнями. Нет, они не сильно прижимали меня к себе. В конце концов, они были неприлично молоды, так что я бы им годилась только в мамки.

— Ты лжёшь мне. Что за тип привёз тебя домой под утро.

— Хорошо, если я лгу, почему ты до сих пор не убил меня?

— Потому, что я хочу знать, на кого ты меня променяла.

— Ох уж это мужское самолюбие, как нас мучает мысль, что кто-то оказался лучше его. Ну, так вот этот тип подцепил меня в баре. Угощал коктейлем, хотел меня споить. Потом предложил поехать к нему домой.

— Сука. Я убью тебя.

— Охладись. Ты не нажмёшь на гашетку, пока не узнаешь всё в мельчайших подробностях. Как твою вещь хватали грязными руками, прижимали к себе в тёмных углах. И истекали слюной ощущая запах её возбуждённого тела.

— Заткнись.

— Нет, потому, что тогда ты точно спустишь курок. А пока есть ещё, что то, что я от тебя скрываю, ты не убьёшь меня. Ты будешь слушать меня, пока я говорю. А я постараюсь протянуть как можно дольше. Пока твоё воспалённое воображение, рисует тебе страшные картины, от которых признайся милый ты, испытываешь возбуждение, где то в самом низу твоего больного сознания.

— Хватит, я не могу больше — Валиться на пол, хватая себя за голову.

— Так вот как я не была пьяна, я отказалась ехать к нему. И он довёз меня до дому. Целомудренно проводив до парадной. Впрочем, по дороге я пару раз отрубалась. Кто знает, не воспользовался ли он моим бессознательным положением. По крайней мере, я ничего не почувствовала. А он всю дорогу держал руки на руле. А теперь можешь застрелить меня, поскольку всё равно не поверишь мне. Ты бы охотнее поверил, если бы я солгала тебе, сказав, что мужчины всего бара прошли через меня в кабинке грязного туалета. Но мне от этого никакой пользы потому, что в любом случае ты убьёшь меня. Ну, тогда не тяни, стреляй — Берёт его руку и направляет пистолет себе в сердце — Давай любимый, только сделай это с любовью, как тогда, после выпускного, помнишь? — Он прячет лицо, в её колени. Спина вздрагивает, слышны всхлипы, как будто, плачет ребёнок. Она поёт ему, колыбельную

— Я устала.

— Потерпи, после спектакля мы обязательно отдохнём. А сейчас нужно идти дальше. Посмотри на них, они ждут продолжения.

— Тогда если можно пусть, следующая сцена будет полегче. Хочется, чего-нибудь светлого и безмятежного.

— Хорошо. Тогда лето. Мы вырвались к океану. У нас целых две недели. Белых, песчаных, дюн. Голубого неба, золотого солнца и огромного океана, что ласкает нас, как мать ласкает своё любимое дитя.

— Да, это то чего мне не хватало.

Они лежат на песчаном берегу. У самого океана.

— Я никогда не встану. Я не сдвинусь с места. Я буду вечно лежать и смотреть на чаек, что безмятежно сверкают крыльями в небе.

— Нет, ты встанешь и подашь мне кокосовой воды.

— А почему бы тебе самой не взять её?

— Потому, что ты мужчина, а я слабая женщина.

— Это серьёзный аргумент. Я только не понимаю, почему мужчины, вот уже несколько тысячелетий ведутся на него.

— Ну, мой хороший, ну мой сладкий — Щекочет его пальцами ног. Он медленно встаёт, и идёт за водой.

— Да, это слабость мужского характера — Подаёт ей воду и снова ложиться — Чёрт возьми. Вот чайка. Кости, перья, немного мяса и ни грамма мозгов. А вот на тебе, живёт в своё удовольствие и в ус не дует.

— У чаек нет усов.

— Чего?

— Я говорю у чаек нет усов.

— Трусов?

— Усов.

— Да, а тут весь год работаешь, что бы оплатить две недели отдыха на океане.

— Зато, какие это две недели.

— Нет, я положительно не тем занимаюсь в жизни. Всё, я брошу эту работу, и займусь всем тем, что приносит людям деньги.

— Нет.

— Да. Как ты думаешь, кто перед тобой? Не спеши с ответом. Пока не увидишь, что перед тобой, великий, бизнесмен. Да, чёрт возьми, это я.

— Давай оставим всё как есть, я прошу тебя. В последний раз, когда ты занялся бизнесом, мы целый год потом выбирались из долгов.

— На этот раз я всё рассчитал. Прокат электро-самокатов у нас не развит. Значит, мы будем первыми. Для начала можно открыть несколько в центральной части города. Покупка самокатов оплата их обслуживания, начального капитала потребуется около миллиона.

— Где ты возьмёшь эти деньги?

— Ты когда-нибудь слышала о поддержки малого бизнеса?

— Нет только не кредит.

— Ерунда, каждый самокат будет приносить нам прибыль, мы отобьём этот кредит за месяц. Собирайся, мы возвращаемся.

— Но у нас ещё неделя отдыха?

— Милая, скоро я куплю тебе дом на этом побережье. И ты будешь жить здесь круглый год. И рваться на отдых к маме под Вологду. На три её сотки. А сейчас вперёд к новой жизни.

Маленькая комната на краю города. Осень, идёт дождь, холодно. В соседней комнате гудит пылесос. Она простывшая, голос сипит. Горло замотано.

— Я просила у тебя, только самую малость. Я просила одну сцену, где могу отдохнуть, и расслабиться. А в результате ты лишил меня недели отдыха. Набрал кредитов, потом купил эти долбанные самокаты, и взял себе в помощники этого прохвоста, который, недолго думая продал твои самокаты, и укатил в неизвестном направлении. А мне пришлось продать квартиру, что бы расплатиться с твоими кредитами. Нет, ты мне скажи, где ты его нашёл? И что это у тебя за способности чувствовать стоящих людей?

— Прости, но я так верил ему.

— Лучше бы ты мне верил, когда я тебе говорила не строить из себя бизнесмена.

— Так получилось. Трагическое стечение обстоятельств, де-факто…

— Из-за твоего, де-факто, мы теперь живём в маленькой комнате с сырыми стенами. А прежде чем купить, что-то я десять раз подумаю и пересчитаю все наши возможности дотянуть до зарплаты. Я хожу в том, в чём даже не пошла бы ночью, выносить мусор. А это твоё трагическое стечение обстоятельств, и прости милая, весь этот детский лепет доводит меня до белого каления. Я не могу больше видеть тебя. Я ненавижу тебя — Хватает пистолет, направляет на него, он бледнеет.

— Ты убьёшь меня?

— Да.

— Тогда, пожалуйста, не тяни, мне страшно.

Они смотрят, друг, на друга. Потом она садиться, и опускает пистолет

— Почему, мы не можем жить как все нормальные люди? Почему у нас всё время, то пожар, то наводнение. Почему когда мы уже почти добрались до вершины, мы вдруг срываемся вниз. И летим в пропасть, выбраться из которой, нет уже никаких сил. Вот скажи мне, может я какая-то не такая? Может я, делаю, что-то не так? Или на мне лежит печать великого проклятья? Неужели я требую от жизни чего то сверхъестественного. Я всего лишь хотела отдохнуть. Я просто просила дать мне возможность почувствовать себя человеком. Ну, почему ты всё время выматываешь меня? Зачем ты мучаешь меня? Что я тебе сделала?

Рыдает, у неё истерика.

— Ну, всё тихо, тихо, тихо, успокойся. Ты слышишь меня? Кто-нибудь, дайте воды у неё истерика

Человек подаёт ему воображаемый стакан

— Вот возьми выпей.

Она пьёт. Слышно, как зубы стучат о стекло. Она выпивает, и её снова захлёстывает истерика

— Ну, милая, успокойся. Мы выходим из игры. Всё, ты слышишь? Слышишь меня? Игра окончена. Стоп камера, снято, всё, конец ты молодчинка. Просто гениально. Особенно истерика. Станиславский был бы восхищён — Она продолжает рыдать — Ну, что делать, а? Смотри, знаешь что это? — Показывает ей воображаемые талоны — Это приглашение на приём самого лучшего психотерапевта в мире. Я купил тебе целый курс. Он поистине творит чудеса. Он просто кудесник. Всего несколько посещений и ты снова будешь наполнена жизнью и энергией.

Итак, следующая сцена. Кабинет психотерапевта — Надевает халат.

— Садитесь поудобнее. Расслабьтесь. Я включу лёгкую музыку. Если она поведёт вас, идите за ней. Не пытайтесь ничего анализировать. Я буду задавать вопросы, а вы просто отвечайте. Хорошо?

— Да.

— Итак, Почему вы здесь?

— Муж купил мне курс ваших сеансов. Он сказал, что мне это поможет.

— А вы всё делаете, что вам говорит муж?

— Нет, или да?

— Не пытайтесь анализировать. Опишите в цвете, что беспокоит вас?

— Чёрная…

— Что чёрная?

— Чёрная туча прижала меня к земле.

— Вы любите жареную морковь?

— Нет.

— Кто у вас является ведущим в сексе.

— Муж, нет, или да…

— Не анализируйте.

— У вас возникает желание кого-нибудь убить?

— Да.

— Кого?

— Мужа.

— У вас бывают ведения, голоса?

— Да.

— Кто я?

— Вы мой врач.

— А сейчас, кто перед вами? — Снимает халат.

— Зачем ты здесь?

— Доктор вышел и просил меня с тобой посидеть. Как ты себя чувствуешь?

— Как разбитая чашка.

— То есть?

— Меня нет. Я рассыпана мелкими осколками по всей комнате.

— Хочешь, я соберу тебя?

— Да

Снова одевает халат.

— Продолжим. Вы любите мужа?

— Я его ненавижу.

— Вы хотите его убить?

— Да.

— Почему?

— Он мучает меня.

— Как?

— Он раздевает меня, пристёгивает к трубе и подолгу оставляет так. Я уже давно не видела солнца. Не слышала человеческого голоса. Он бьёт меня и кормит дохлыми крысами. Я ненавижу его.

— Вот — Кладёт на стол пистолет — Вы знаете что это?

— Да.

— Вы умеете этим пользоваться?

— Да.

— Что вы почувствовали, когда спустили курок?

— Облегчение.

— А что вы ощутили, когда ваш муж упал замертво?

— Темнота. Я заперта в тёмной комнате. Кто-нибудь помогите мне.

Пытается найти выход из воображаемой комнаты.

Я не могу найти выход. Кто-нибудь слышит меня? Садиться на пол.

Он надевает чёрный балахон. Она белую прозрачную ткань.

— Т-ш-ш, слышишь, как шумит ветер? Пронизывающий, ледяной ветер. Он шумит внутри тебя. В твоих венах уже давно застыла кровь. Твоё сердце перестало биться несколько дней назад. Твоё тело лежит на цинковом столе морга. И врач делает надрез острым как бритва скальпелем.

— Я не могу смотреть на это. Я так уродлива и одинока на этом холодном и скользком столе. Кто ты и зачем ты показываешь мне это?

— Я часть тебя. И сейчас я являюсь твоим проводником.

— А куда ты меня проводишь.

— На другую сторону.

— А там на той стороне, у меня остался муж.

— Ты жалеешь о нём.

— Да. Но я убила его.

— Почему ты это сделала?

— Я ненавидела его.

— А теперь?

— Нет. Теперь я люблю его. Это не нормально?

— Так бывает.

— Почему, что бы полюбить, кого то по-настоящему мы должны сначала убить его?

— Такова ваша человеческая природа. Чтобы стать светом нужно сначала изжить тьму из себя.

— Я хочу к нему.

Пляж. Солнце. Океан.

— Твоя кокосовая вода. Ты слышишь меня?

Она без сознания. Он поливает её водой.

— Где он?

— Кто?

— Проводник?

— Какой проводник. Ты перегрелась. Пойдём в отель. Ты сможешь идти?

— Да, я сейчас. А как твои самокаты?

— Какие самокаты?

— Хорошо, проехали. Послушай, а где мой пистолет?

— У тебя в сумке.

— Давай его выбросим?

— Зачем? Ты ведь всегда мечтала иметь его.

— Я больше не хочу его видеть.

— Хорошо. Я избавлюсь от него.

— Нет, выбрось его сейчас.

— Хорошо. Ты чего так нервничаешь?

— Я прошу, выброси его.

— Успокойся, я выброшу его как обещал.

— Ты выбросишь его сейчас. Сию минуту.

Бросается к нему. Отбирает пистолет. Начинается борьба. Раздаётся выстрел. Он весь в крови.

Кабинет психотерапевта.

— Значит, это была случайность? И вы не хотели его убивать?

— Нет, я хотела его убить. Или нет, я не знаю.

— Не анализируйте нечего. Отвечайте первое, что прийдёт в голову.

— Я не анализирую. Я отвечаю, как могу. Прекратите давить на меня.

— Я не давлю, я пытаюсь вам помочь. А вы не слушаете меня.

— Я не буду вас больше слушать.

— Вы гадкая и не послушная девчонка. Я буду вынужден сказать о вашем поведении вашим родителям.

— Я ничего не сделала.

— Вот именно, а должны были сделать.

— Что я могла сделать?

— Всё, что угодно, только не жать, на этот чёртов курок.

— Я не жала на него.

— Вы лжёте мне. Вы мелкая, наглая лгунья. И должны понести наказание — Подвигает к ней пистолет.

— Но, я…

— Вы не способны отвечать за свои поступки. Такие как вы, только засоряют наш мир. Я оставлю вас ненадолго — Уходит.

Она некоторое время сидит не двигаясь. Потом берёт пистолет. Прикладывает его ко рту, темнота, выстрел. Следующая сцена. Она сидит в смирительной рубашке. Приходит муж.

— Как ты себя чувствуешь?

— Сними с меня это — Показывает на рубашку.

— Я не могу. Доктор сказал, что ты хотела себя убить.

— Я не хочу больше его видеть. Забери меня от сюда.

— Нельзя у нас ещё одна оплаченная встреча.

— К чёрту деньги. Я хочу домой.

— Я попробую, что-нибудь сделать.

— Не уходи. Мне страшно.

— Я скоро вернусь — Она плачет.

Детский сад. Он надевает на себя косынку

— Ну, что у нас случилось. Почему мы плачем. Папа скоро вернётся. Смотри, что у нас есть

Даёт ей куклу.

— Нравиться?

Она берёт куклу и перестаёт плакать.

— Да, у неё красивые глаза. Совсем как у той тёти.

— Какой тёти?

— К которой ушёл папа.

— Папа ушёл к тёте?

— Да.

— Я думаю, он вернётся.

— Взрослые всегда так говорят, что бы успокоить ребёнка.

— Ты очень умная девочка.

— Это плохо. Лучше бы я была дурой.

— Почему ты так считаешь?

— Потому, что у моей мамы тоже красивые глаза. Но папа всё равно у шёл к тёте. А знаете почему?

— Нет.

— Потому, что она дура. Так мама сказала. Когда я вырасту, то обязательно стану дурой. И тогда папа вернётся. Кабинет психотерапевта.

— А мой муж, он больше не вернётся никогда. Потому, что я убила его. И теперь я окутана мраком. Как когда то давно. Я была ещё маленькая. Я сидела на берегу озера. Солнце сверкало на поверхности воды. Озеро было большим и глубоким. Я смотрела на него и чувствовала прохладу, что исходила из его глубины. Оттуда, где его рубиновые воды, становились плотными, скрывая, что то в своей глубине. Я очень хотела узнать что. Меня тянуло к этой тайне, как магнит притягивает к себе кусочки металла.

Я сделала один шаг. И скользкая зелёная тина превратилась в каток. Мои ноги поехали, и я упала в плотную рубиновую пустоту. Я падала в неё, как Алиса в стране чудес, падает в нору. Мрак сгущался вокруг меня, и только солнце над моей головой всё ещё держало моё сознание. Пока мрак не накрыл меня с головой. Я не знаю, сколько времени это продолжалось, но потом чьи-то руки подхватили меня, и я снова увидела солнце. Я сидела на горячем песке, вокруг меня были люди, а я смотрела на песок, солнце, на людей вокруг меня и была счастлива, а муж сидел рядом и прижимал меня к себе.

— Почему вы замолчали?

— Я не знаю. Музыка, я не слышу её.

— Она вам больше не нужна. Мы закончили. Остальное зависит только от вас.

Он и она

— Тебе лучше?

— Да, я как будто в невесомости. Мои мысли плавают вокруг меня, и я могу созерцать их. Я могу коснуться любой из них, и она оживёт, разворачиваясь передо мной во всех своих воплощениях. Это как будто я нахожусь внутри себя. Ты знаешь, я вернулась домой. Теперь я знаю, что значит быть в себе. Все события кружатся вокруг меня. Я могу войти в любое из них и потом снова вернуться домой. Я обрела дом. Я нашла дорогу к нему. И я научу тебя этому. Ты знаешь, сколько людей живут вне своего дома. Они строят замки, замыкают себя в тесных квартирах, они думают, что стены из железа и бетона спасут их, укроют от беды. Но приходит беда и не спрашивает разрешения, что бы войти. Она просто входит и разрушает всё, что мы строили. И мы чувствуем, что беззащитны перед ней. Мы как щепка, выброшенная на каменистый берег. Волны будут бить её о камни, пока не разобьют совсем. Но если мы поймём, где наш настоящий дом. Если мы найдём дорогу к нему, то никакая беда нам не будет страшна.

— Ну, ты прям Махатма Ганди. Этот психотерапевт не зря получает свои деньги.

— Как ты думаешь, они не устали? — Показывает на зрителей.

— Не знаю, если, что можно сделать антракт.

— Нет, давай лучше выкинем всё лишнее со второй части.

— Но там каждая буква на месте.

— Давай сожмём события, сделаем действие более динамичным.

— Ты представляешь, сколько на это нужно энергии?

— Если у меня не хватит энергии, то ты поделишься со мной.

— А если не хватит мне?

— То я, отдам тебе свою.

— Хорошо. Тогда вторая часть.

Берёт гитару.

— Зачем тебе гитара?

— Я хочу, что бы ты тут пела.

— Зачем? Этого нет в пьесе.

— Теперь будет.

— А если я откажусь?

— Тогда придётся петь мне.

— Нет, я не выдержу твоего вокала. В прошлый раз, когда ты вздумал спеть итальянскую тарантеллу. Я думала, что не дотяну до её конца. Хорошо, что сработала пожарная сигнализация. А то бы зрителей хватил столбняк от твоего вокала.

— Знаешь, когда я слышу подобную оценку от своих партнёров по сцене, то я понимаю, что действительно, что то стою.

— Блажен, кто верует. Ладно, давай, а что будем петь?

— Реши сама.

— Это твоя идея.

— Но петь тебе.

— Хорошо. Какая у нас следующая сцена?

— Наполеон и Жозефина.

— Причём тут Наполеон.

— А ты когда играла Офелию, тоже спрашивала, причём тут Гамлет?

— Ладно, пусть будут Наполеон и Жозефина. В любом случае это история великой любви.

— Или история странной любви.

И так, Жозефина поёт.

— Почему ты так смотришь на меня.

— Потому, что я не могу смотреть на тебя по-другому.

— А, что во мне тебя так привлекает?

— Твои волосы — шёлк. Твоя кожа — бархат. Твой голос — родник. Твои глаза — небо.

— А мои губы?

— Нет ничего в мире, что могло бы так манить к себе, как твои губы. Как ребёнок льнёт к груди матери, что бы пить жизнь её, так мужчина припадает к губам женщины, что бы пить любовь её.

Сливаются в поцелуе.

— Минуты, проведённые с тобой, это минуты обронённые вечностью. Но вечность рядом с тобой очень коротка. Слышишь, там за рекой над белой полосой тумана растекается по небу красное море зари. Оно спешит сюда, что бы разлучить нас. Оно ведёт за собой твоего огненного коня. Я слышу его ржанье. И стук копыт. Скоро мой любимый, он унесёт тебя далеко, далеко. Туда где рядом с тобой не будет меня. И только золотые слёзы колосьев прольются в чёрную землю, там, где оставит свой след, твой огненный конь.

— Крепись любимая. Ветер заполнит, опустевший двор. Он высушит твои слёзы. И разгладит морщины оставленные разлукой. Он будет ласкать твою кожу, жаждущую любви и ласки. Сжимать тебя, в своих объятиях, и петь тебе песню наполненную страстью и пленёнными внизу живота желаниями. Но ты не слушай его. Стань одиноким деревом, высохшим под палящими лучами солнца. Изрезанной, острыми волнами, скалой, что стоит окружённая её, синими водами, но не побеждённая ими. И тогда, когда небо снова окрасится в красное море и мой конь принесёт меня к тебе, с первыми лучами восходящего солнца. Я смогу прикоснуться к чистоте, твоих вод, что покоились в недрах твоей верности.

— Тебе не кажется, что слишком много поэзии?

— Это любовь. А любовь можно выразить только поэтическим языком. Проза тут бессильна.

— Хорошо. Тогда, прощай любимый, и пусть путь твой будет гладким, а возвращение скорым.

Она одна.

— Каждый мой день, без тебя, тянется как гружёная арба. Скрипя в пустоте колёсами моей души, день сушит её своей бесконечностью. И я как брошенная лилия гибну под жестоким, палящим солнцем. Умирая от зноя, что мучает меня изнутри.

Но лишь когда пылающая колесница гаснет, утопая в солёных волнах, я начинаю дышать свободно. Вечерняя прохлада окутывает мою усталую плоть. Тёмная ночь скрывает мою наготу от людских глаз, а страсть спрятанная в самой глубине, зовёт меня к тебе. Я выхожу на балкон и смотрю туда, откуда ласкают меня твои горячие глаза. Я чувствую на себе их прикосновение. Как будто твои ласковые ладони скользят по моей пылающей коже. Превращая меня в послушную скрипку в руках великого музыканта. Ещё одна нота и я раскрываюсь, как ночная роза раскрывает свои лепестки навстречу тому, кто разбудил в ней едва тлеющую страсть.

Он, надевает плащ, и шляпу. Изображая любовника.

— Как только, солнце скроет свой лик, для меня в ночной тиши распускает свои лепестки прекрасный цветок. Он берёг себя только для меня. Он томился под гнётом того, кого судьба назначила ему в мужья. Подобно тому, как назначают тюремщиков для охраны несчастных. Но теперь, когда злодей далеко, мой цветок, сверкая белой кожей в лунном сиянии, зовёт меня, своим прекрасным ароматом. Наполняет меня своим желанием, он оплетает меня своей страстью, заставляя трепетать моё сердце, в своих объятиях.

— Иди, иди ко мне. Обними меня. И пусть наши души сольются в великом танце любви, что послан нам свыше. Но когда заря разъединит наши обессиленные тела. Ты должен будешь покинуть меня. Уступая место солнцу моей жизни.

— Нет. Только не сегодня. Сегодня я положу конец нашим страданиям. Когда злодей вернётся, мой верный товарищ — Достаёт кинжал — Покончит с ним.

— Ты хочешь занять его место?

— Да я хочу быть твоим единственным солнцем, ласкающим тебя своими лучами.

— А ты не думал о том, кто займёт тогда твоё место, пока ты будешь гоняться по миру за своими призрачными мечтами?

— Я убью тебя.

— Тогда поспеши пронзить моё сердце, пока последняя капля страсти ещё кипит в нём. Потому что когда прийдёт моё солнце, оно заполнит всю меня без остатка.

— Вы женщины ужасны в своих проявлениях.

— А вы мужчины думаете только о себе. Напившись у источника, вы отправляетесь на войну. Покоряете вершины. Седлаете волны, убиваете друг друга. А когда вновь испытываете жажду, возвращаетесь к нам, женщинам. И как малые дети припадаете к нашей груди. Жадно глотая молоко, струящееся по вашим губам. Вы требуете чистоты!? А каково нам, женщинам, сохранить эту чистоту, и не оставить вас голодными. Дать вам возможность воплощать свои безумные идеи, в то время когда мы забытые вами вынуждены искать себе возможность проявления своей женской сущности.

— Я не хочу больше слышать тебя. Я ухожу.

— Уходи. Но ты вернёшься, когда снова захочешь пить.

Он снимает плащ, шляпу и снова становиться мужем.

— Что там за тени на стене?

— То утра первые лучи, рождают тень.

— А я подумал это вор.

— Пустое всё. Иди ко мне.

— Устал с дороги я, нет сил.

— Я напою тебя росой.

— Изранен я.

— Я исцелю.

— Был длинен путь.

— Дам отдых я.

— Мне бы уснуть.

— Я помогу, я колыбельную спою.

Он лежит у неё на коленях. Она гладит ему волосы и поёт колыбельную

Следующая сцена. Он и она.

— Ты отлежал мне ногу.

— Прости. Ты сегодня удивительно нежна. Такое ощущение, будто ты не играешь вовсе.

— Наконец ты это почувствовал. Может быть теперь ты, что-нибудь поймёшь?

— А что я должен понять?

— Что ты чувствуешь?

Гладит ему волосы.

— Нежность. Я чувствую. Нежность.

— А сейчас?

Целует его.

— Горячо, очень горячо.

— И…

— Что?

— Ты лжёшь мне. Ты всё давно понял. Я убью тебя. Где он?

Ищет глазами пистолет.

— Мы выбросили его в предыдущей сцене.

— Я ненавижу тебя.

Бьёт его по щекам.

— Ты сумасшедшая.

Прижимает её к себе. Целует.

— Что ты делаешь? Этого нет в пьесе.

— Пытаюсь тебя успокоить.

— Отпусти.

— Нет.

— Долго ты будешь меня так держать?

— Пока не погаснут прожектора, и зал не опустеет.

— А потом? Что будет потом?

— Спектакль закончится и каждый из нас вернётся к своей жизни.

— До следующего спектакля?

— Да.

— Где мы опять будем друг друга ненавидеть, и пытаться убить друг друга.

— И любить. Любить друг друга так, как никогда не смогли бы полюбить в жизни.

— Почему так?

— Потому что мы живём только по эту сторону рампы.

— А там, что там? По ту сторону. Там так темно.

— Наверно там тоже есть жизнь. И там тоже живут люди, влюбляются и ненавидят.

— Ты веришь, что там есть жизнь?

— Возможно. По крайней мере, я иногда слышу чьё то дыхание, и чувствую, как стучат чьи-то сердца. Когда мы с тобой не врём. Это случается в те самые моменты, когда фраза становиться неотделима от нас. И тогда я сам уже не понимаю, где заканчиваемся мы, а где начинаются фразы рождающие действие в наших душах.

Садятся на край сцены.

— Я всегда смотрела туда и думала, что эта чёрная пустота мне несёт? Она словно молчаливое ночное небо, на котором нет ни одной звезды.

— Это потому что звёзды находятся по эту сторону рампы.

— Ты шутишь, а я говорю серьёзно. Смотри как там тихо. Как будто перед нами гладь уснувшего чёрного озера. Даже немного страшно. О чём думает это озеро? Что оно хочет? Смогу ли я дать ему, то, что оно ждёт от меня?

— Попробуй прислушаться, понять…

— Какая тишина. Мы как будто на краю мира.

— Давай оттолкнёмся от него, и полетим туда. В темноту.

— Нет.

— Почему?

— Ведь там наша жизнь закончится.

— Всё когда-то заканчивается.

— Давай не будем спешить. Давай ещё немного побудем здесь?

Прижимается к нему.

— Хорошо. Как скажешь.

— Если они сейчас там. Давай им, что-нибудь скажем. Может они услышат нас?

— Давай. А что?

— Не знаю.

Она смотрит в темноту.

Вот, всегда так. Хочется, что-то сказать, возникает порыв, а когда оказываешься перед этой темнотой, не знаешь, что говорить. Нет слов, и всё.

— А может не надо ничего говорить? Может нужно просто помолчать. У тебя тушь размазалась.

— Где?

— Вот здесь.

— У меня нет зеркала.

— Давай я вытру.

Вытирает.

— Я сейчас как маленькая. Кажется, что ты вытрешь мне нос, посадишь на колени и расскажешь сказку.

— Хорошо. Слушай. Жила была принцесса. И…

— Она мечтала о своём принце.

— Да, а принц тем временем…

— Сражался с драконом.

— Со многими драконами.

— Да их было так много, что принц бы не справился, если бы не встретил принцессу.

— Да.

— Это случилось в самый разгар битвы. Когда злобные драконы окружили принца, и готовы были разорвать его на клочки, как вдруг появилась…

— Мышь.

— Мышь… — Забирается на стул.

— Ты чего испугалась?

— Там мышь.

— Где?

— Там, ты же сам сказал мышь.

— Мало ли, что я сказал.

— Ну конечно, мы можем говорить, что хотим. Врать направо и налево, подумаешь малость. Нам ведь всё можно, это другим нельзя. А я говорю, что там мышь.

— Ну, хорошо. Смотри, я беру мышь и вуаля, мышь превращается в носовой платок. На котором, твоя тушь.

— А запах от духов на нём чей?

— Запах от духов? Тебе показалось.

— Показалось? А может мне так же показалось, как ты, перед спектаклем, шушукался с этой хористкой. Или с каким наслаждением ты прижимал её к себе в спектакле любовная лихорадка?

— А что я, по-твоему, должен был оттолкнуть её. И провалить сцену?

— Ой, только не надо о высоком искусстве. Ты истекал слюной, тиская её в своих объятиях.

— Я был в роли. А ты знаешь, как я отдаюсь своим ролям.

— Да уж как ты отдаёшься, я уже поняла. Я это почувствовала на себе.

— С тобой я не играл. Я был откровенен.

— Ой, а я как последняя дура ему поверила. И что я тебя не пристрелила в начале спектакля?

— Хорошо. Хочешь убить меня — копается в бутафорских вещах, достаёт пистолет — Вот, на, стреляй.

— Конечно, стреляй, какое великодушие. Мы же прекрасно знаем, что там холостые.

— Смотри вот, у меня есть один боевой. Я выбрасываю холостой и вставляю боевой — Достаёт воображаемый боевой патрон. — Мы ведь договорились, только, правда, никакой лжи. Всё, теперь стреляй на…

Она смотрит на пистолет.

— Я не могу.

— Тогда я сам — Направляет пистолет на себя. Она бросается к нему. Забирает пистолет. Начинается потасовка. Раздаётся выстрел. Они испуганно смотрят друг на друга.

— Ты, что дурак? Ты же мог убить себя.

— А ты, зачем бросилась, а если б я попал в тебя?

— Бросилась, потому, что ты идиот. Я ненавижу тебя — Уходит. Он за ней.

— Постой. Нет, ну как ты кинулась ко мне. Ты бы видела свои глаза. Сколько в них было жизни, они вспыхнули как молния. Ты величайшая актриса.

— А ты, лицо бледное, полное отрешения, от всего, ты просто ненормальный. Я буду последней идиоткой, если когда-нибудь соглашусь с тобой играть.

— Согласишься, обязательно согласишься. Скажу больше, так играть, ты можешь только со мной.

— Постой…

— Что?

— Мы ничего не забыли?

— Ах да, поклон.

Возвращаются, кланяются. Он берёт пистолет и стреляет в воздух. Из него, вылетает, конфетти.

Лол, или осторожно Лолита

Я подобрал её на дороге. Ночью. Шёл дождь. Она стояла вся мокрая и совершенно одна. Ей было лет пятнадцать, шестнадцать, не больше. Как я мог проехать мимо? Впрочем, я часто думаю, после всего, что произошло, если вернуть всё назад, остановился бы я ещё раз? Или проехал мимо? И когда я думаю об этом, я понимаю, что подобрал бы её снова.

Итак, ночь, дождь, пустынная улица и она, в спортивной куртке, короткой юбке, с дыркой на чулке и размазанной по лицу косметике. Я остановился, она посмотрела в окно.

— Куда?

— Туда где сухо и тепло.

— Понятно, садись — Она села, на переднее сидение. Её волосы, были как пылающий в ночи костёр. Всякий раз они вспыхивали в темноте, когда встречная машина освещала их светом фар. Несмотря на накладные ресницы, размазанную косметику, лицо у неё было обсолютно детским. Она была похожа на куклу, которую вытащили из воды — Сколько тебе?

— Не боись, уже можно.

— Что можно?

— Всё можно — Она достала сигареты.

— Здесь не курят.

— Я в окно.

— Ни в окно, ни за окно, нельзя.

— Ладно, всё равно промокла — Она выбросила сигарету за окно.

— Так куда тебя вести?

— Всё равно.

— Что значит всё равно.

— А то и значит, что всё равно? — Она повернулась ко мне, положив ногу на ногу, оголив ещё до конца не сформированные, но уже красивые стройные ноги — А вези меня сразу к себе.

— Куда?

— К себе, ты, что на ухо туговат? Или испугался?

— А дома тебя не хватятся?

— Нет дома. Ничего нет.

— Что значит, нет? А родители.

— В Египте родители.

— Как в Египте?

— Да так.

— А ты?

— А я здесь с тобой. Ну что возьмёшь к себе, или мне опять под дождь идти?

— Давай я тебя домой отвезу.

— Я ж говорю, нет дома.

— Как нет.

— Так, ключи я потеряла. Дверь не открыть.

— Значит надо ломать.

— Ага, там знаешь какая дверь.

— Что ж теперь на улице жить.

— Ничего, неделя осталась. Через неделю вернуться и откроют.

— Так тебе, что идти некуда?

— Ну, ты поражаешь своей сообразительностью.

— Ладно, поехали ко мне.

— Наконец то, созрел.

Я привёз её к себе. А что ещё мне оставалось? Выгнать её на улицу. В конце концов, ничего плохого я ей не сделаю. Поживёт недельку и домой. Всё ж лучше, чем на улице.

— Входи. Там ванна. Я сейчас найду тебе, что-нибудь сухое — Уже год как я жил один. Жена ушла от меня, оставив кучу своих вещей. Я не выбросил их только потому, что мне сложно было это сделать. Я вообще предпочитал не открывать дверцу её шкафа.

— Ух ты, а жена не заругает.

— Нет. Она теперь ругает другого.

— Так значит, ты свободен.

— Значит так.

— Я скоро.

— Есть хочешь?

— Да.

Я пошёл на кухню, и, проходя мимо ванны, увидел её в отражении зеркала. Она была тонкая и хрупкая, с распущенными волосами, и маленькой аккуратной грудью. Она стояла напротив зеркала, глядя на меня своими широко раскрытыми, по-детски наивными глазами. Я с силой толкнул дверь.

— Чёрт, ты что не закрыла её?

— У меня клаустрофобия, я боюсь замкнутых пространств.

— Нужно было хотя бы предупредить.

— А зачем? Ты, что никогда голых девушек не видел?

— Видел, но это не значит, что я хочу на тебя смотреть.

— А что во мне не так? — Она высунулась из-за двери.

— Да закрой ты эту чёртову дверь — Я отвернулся.

— Как скажешь. А вообще подобное поведение мужчины может обидеть девушку.

— Всё закрыли тему. Яичницу с помидорами будешь?

— Да. И что-нибудь выпить.

— Я не пью и тебе не позволю.

— Какие мы строгие.

— Какие есть. Алкоголь разрушает человеческий организм, к тому же женщины более склонны к алкоголизму, чем мужчины.

— И т. д., и т. п. Всё это я уже слышала в школе. Не надо мне повторять.

Она вошла на кухню в розовом халате жены. Халат был немного великоват, но от этого она приобретала в нём, особый шарм. Она сделала вид, что не заметила моего взгляда, и медленно, прошла к холодильнику.

— Сам не пьёшь, а вино держишь?

— Это на случай, для гостей.

— Тебе не кажется, что сегодня именно такой случай?

— Так, возьми себе сок и отойди от холодильника.

— Зануда.

— Спасибо. Ешь, садись — Я стал, есть, стараясь не смотреть на неё.

— Может ты, развлечёшь девушку умной беседой?

— Когда я ем, я глух и нем.

— Может, скажешь, как тебя зовут?

— Леонид Андреевич.

— Лёня, Лёня, Лёнечка — Она толкнула меня ногой.

— Так, не балуйся.

— А моё имя ты не хочешь узнать?

— Хорошо как твоё имя? — Я посмотрел на неё. Она была похожа на лисёнка. Маленький, чуть вздёрнутый носик. Тонкие губы, и открытые чистые глаза. Да ещё когда она смотрела на меня, она дрожала мелкой едва заметной дрожью. Точно ей холодно — Так как твоё имя?

— Лолита.

— Нет, только не это. Я спрашиваю как твоё настоящее имя?

— Меня, правда, так зовут. Но если тебе не нравиться можешь звать меня просто Лол.

— Лол?

— Да кукла есть такая.

— Хорошо, пусть будет Лол.

— Вкусно, Лол?

— Отвратительно. Ты совершенно не умеешь готовить. Но, я займусь этим. Мужчина должен хорошо питаться. Иначе, у него не будет сил. Ухаживать за своей женщиной.

— Так, женщина. Поели и спать.

— Как ясно и просто.

— Ляжешь в маленькой комнате. Всё, спокойной ночи.

Я ушёл к себе и сел за компьютер. Минут через десять вошла она.

— Стучаться не учили?

— А, что тут было такого, что я никогда не видела.

— Я не знаю, что ты видела, а мне неприятно, когда ко мне входят без стука.

— Хорошо Лёнечка, я буду стучаться.

— Во, первых Леонид Андреевич, во вторых, почему ты не спишь?

— А ты?

— Не отвечай вопросом на вопрос.

— Мне страшно, можно я побуду с тобой?

— Ладно. Только не мешай.

— Я буду как мышка — Она села на диван и уставилась на меня. Только я привык к её взгляду, как снова услышал её голос — А почему от тебя ушла жена?

— Зачем тебе?

— Интересно, почему люди расходятся?

— Это сложный вопрос.

— Я пойму.

— Полюбила другого.

— Она красивая?

— Да.

— А кто красивее я или она?

— Это не соизмеримо.

— Почему?

— Потому, что ты красива по своему, а она по-своему. И вообще, пришла без спросу. Сиди тихо, а то выгоню — Некоторое время было тихо, потом я снова был вынужден отвечать на её вопросы.

— А ты любил её?

— Да.

— А сейчас, любишь?

— Не знаю, думаю да.

— Дура, она у тебя.

— Рано тебе ещё судить о таких вещах.

— Да. А везти меня, к себе, не рано?

— Я, что должен был бросить тебя на дороге под дождём?

— Скажи ещё, что привёз меня сюда из сострадания. Знаем мы таких гусей. Говорит о сострадании, а сам, аж подпрыгнул, когда увидел меня в халатике, жены, на голое тело.

— Так, встала и пошла в свою комнату.

— Щас, я не собака, что б команды выполнять.

— Тогда я уйду — Я встал.

— Ну, прости меня Лёнечка. Я больше не буду.

— Хорошо — Я снова сел за стол и начал работать. Сначала было тихо. Слышно было, как она сопела в тишине, потом я опять был вынужден оторваться от монитора.

— Лёнь…

— Леонид Андреевич.

— Скажи, а ты мог бы полюбить меня?

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что ты совсем не интересуешься мной. Неужели я такая некрасивая?

— Очень даже красивая, просто этот вопрос тебе лучше выяснять со своими сверстниками.

— Ты думаешь, я ещё маленькая? А у меня между прочим, уже всё было. И с мальчиками и девочками. Так что я уже вполне зрелая в этом вопросе. А если говорю с тобой, то это от того, что ты мне нравишься, и если ты захочешь — Она приспустила халат, оголив тёмную родинку на плече. Ты можешь стать ближе ко мне.

— Видишь, ли, это не происходит так быстро. Нельзя просто взять и броситься в объятия друг друга. Люди должны сначала, получше, узнать друг друга. А на это нужно время. И порой много времени.

— А сколько нужно времени.

— Не знаю, иногда на это уходят годы.

— Так долго?

— Зато отношения между людьми становятся настоящими. На всю жизнь.

— А у тебя с женой тоже так долго было?

— По всей видимости, недостаточно.

— Хорошо, давай, получше, узнаем друг друга.

— Согласен.

— Посиди со мной.

Я сел рядом. Она положила мне голову на колени и заснула. Я боялся побеспокоить её, и сидел, не шевелясь, стараясь её не разбудить. Пока не заснул тоже.

— К утру у меня болела спина. Было очень неудобно спать в полу сидячем положении. Зато меня ждал королевский завтрак.

— Вставай, соня.

— Что случилось.

— Случилось утро нового дня. Теперь твоя жизнь в надёжных руках и я не позволю тебе начать день натощак.

— У меня сегодня выходной.

— Отлично, значит, проведём его вместе.

— Как вместе?

— Так, вместе. Умываться и за стол.

— Ты не была в прошлой жизни, сержантом в армии?

— Я в этой жизни была помощницей вожатой в лагере.

— Тогда встаю, поскольку другой альтернативы, для себя не вижу.

Я привёл себя в порядок и пришёл на кухню. Она сидела за столом и ждала меня.

— Садись, ешь.

— Что это?

— Пророщенная пшеница с морковью.

— Я не ем такое.

— Теперь ешь. Это здоровое питание. А тебе нужно быть сильным, что бы…

— Да, да я помню, что бы ухаживать за своей женщиной. Где ты это всё взяла?

— В магазине здоровое питание, пока ты спал.

— Я должен тебе деньги за всё это — Я потянулся к сумке.

— Нет, это куплено на твои деньги.

— Как, на мои деньги.

— Я взяла их у тебя в сумке.

— То, есть, как это ты взяла у меня деньги? Просто влезла ко мне в сумку и взяла?

— Конечно, ты мужчина, ты зарабатываешь, а я женщина я занимаюсь домом. Должна же я была приготовить тебе завтрак.

— Ты понимаешь, что нельзя без спроса лезть в чужую сумку?

— Не могла же я будить тебя из-за такого пустяка. И потом, что значит чужую? Разве я не твоя женщина? Разве у нас не должно быть общего бюджета?

— Слушай меня внимательно. Это, моя сумка. И ни кто кроме меня не имеет право совать в неё свой нос. Ты поняла?! И вообще кто тебе сказал, что ты моя женщина?

— Ты, разве не ты мне вчера сказал, что нам нужно время. Что бы наши отношения стали настоящими. Ну, а к сумке твоей я больше не подойду. И вот ещё, это чек, а сдача в сумке. Пересчитай, а то ещё скажешь, что я тебя обокрала.

Она заплакала и выбежала из кухни. Я понял, что перегнул. В конце то концов, она просто хотела накормить меня, а где ещё ей было взять деньги. Не красть же продукты в супермаркете. Я пошёл за ней.

— Ну, прости меня. Просто я уже довольно, долго живу один, и отвык от таких отношений. Давай попробуем сначала? Дай мне ещё шанс.

— Хорошо, но ты должен будешь съесть всё до конца. И попробуй сказать, что тебе не понравилось.

— Да я ещё добавки попрошу.

— И посуда на тебе. У меня маникюр, я не могу мыть тарелки.

— Ну, против такого обстоятельства не пойдёшь.

После завтрака мы поехали в зоопарк. Всю дорогу она держала меня под руку. И вид у неё был такой важный, будто она была участником некого таинства, доступного только посвящённым в него. И только когда мы вошли в зоопарк, она снова стала обычной девчонкой, которая носилась от вольера к вольеру и кричала мне, — Смотри, смотри какие они.

Потом мы ели мороженое. Пили коктейль. А потом пришли в кино. Она потребовала, что бы я непременно взял билеты в последний ряд. Когда я спросил зачем, ведь там будет плохо видно, она таинственно улыбнулась и сказала, а ты, что собираешься смотреть на экран.

Мы сидели одни в последнем ряду. В полупустом зале. И я не знал, что мне сделать, что бы избежать того, зачем, обычно ходят в кино девчонки и мальчишки её возраста. Впрочем, это был дневной сеанс, и показывали Гарри Поттера. Оторвать её от экрана не смогла бы ни какая сила. Лишь изредка она прижималась ко мне, когда на экране возникал Волендемор. Всё же остальное время она смотрела с таким увлечением, что исчезни я из зала, она бы не заметила этого.

— Знаешь, — Сказала она мне, когда мы вышли из кинотеатра — Этот Гари Поттер, удивительный, правда.

— Да.

— Он такой же, как ты, Умный, красивый и обходительный. Вы даже похожи с ним внешне, только тебе не хватает очков. А давай купим тебе очки.

— Зачем, я прекрасно вижу и без них.

— Ну, нет, очки носят не для зрения.

— А для чего?

— Для того, что бы выглядеть, умным, немного рассеянным и беззащитным, когда очки снимают.

— Нет, давай всё-таки обойдёмся без очков.

— Что ж, ты мне нравишься и без очков.

— Вот и хорошо.

— Слушай, а пригласи меня в ресторан.

— Нет.

— Почему? У тебя нет денег?

— Дело не в деньгах.

— А в чём?

— Видишь ли, девушек твоего возраста не водят по ресторанам.

— Почему?

— Ну…

— Ты боишься, что тебя обвинят в растлении несовершеннолетней?

— Что ты несёшь? Ничего я не боюсь. Где ты таких слов набралась?

— В школе проходили. Но ты не бойся, мы скажем, что я твоя дочь, и, что у меня сегодня день рождения.

— Нет, не стоит врать. Это неправильно.

— А если у меня сегодня, правда, день рождение?

— Нет.

— Ты не веришь мне?

— И сколько тебе?

— Неприлично задавать женщинам подобный вопрос. Но я скажу, мне семнадцать.

— Тебе семнадцать?

— Ты сомневаешься? А как же доверие друг, другу, ведь без него не построишь отношения.

— Ну, что ж это меняет дело. Пошли.

Мы заехали домой. Лол, одела, вечернее платье, жены, с открытым декольте, я костюм и в таком виде мы пришли в ресторан. Она шла с гордо поднятой головой, держа меня под руку. Она была безумно хороша в этом платье. А у меня было ощущения, что я обокрал кого то. И сейчас меня схватят за руку и закричат — Держите его. Мне казалось, что все смотрят на меня осуждающе. И когда мы делали заказ, официант подмигнул мне, и спросил — Что будет пить дама? Сок оборвал его я.

— И бокал шампанского — Сказала она.

— Для меня — Ответил я.

— Милый, ты же не пьёшь?

— Сегодня такой день, что я не могу себе отказать.

— Тогда два бокала — Сказала она, улыбнувшись так, что я понял, что проиграл этот раунд.

— Что ты делаешь — Зашипел я, когда официант удалился — Ты не будешь его пить.

— Конечно, милый, мы будем смотреть на него.

— Какого чёрта, и прекрати меня так называть.

— Как?

— Милый.

— Хорошо милый, только не злись — Официант принёс шампанское и, наклонившись ко мне, прошептал — У нас есть уютные номера на втором этаже. Не хотите.

— Нет, чёрт возьми. У моей дочери, сегодня день рождение, ей исполнилось семнадцать лет. Мы хотим просто его отметить, в тесном, семейном кругу. А вы лезете к нам со своими грязными намёками — Я сказал это так громко, что люди из-за соседних столиков посмотрели в нашу сторону.

— Ты слишком напряжён — Сказала она, когда официант отошёл — Выпей тебе станет легче. В конце, концов, мне исполнилось семнадцать. А при некоторых обстоятельствах, в этом возрасте можно официально вступать в брак. Она стукнула свой бокал, о мой, и отпила. У меня просто не осталось другого выхода. Не мог же я силой забрать у неё бокал.

Мы ужинали, и пили шампанское. Вскоре мне действительно стало легче. Мир вокруг меня уже не был столь враждебен. Я почувствовал, какую то свободу и даже начал шутить. Она смеялась и смотрела на меня своими чистыми как небо глазами. И мне было хорошо. Когда мы танцевали, она прижималась ко мне, и я слышал, как стучало её сердце.

Потом, когда мы вернулись домой, я потянулся рукой к выключателю.

— Нет, только не зажигай свет — Она посмотрела на меня. И я увидел, как свет с улицы, отражается в её наполненных нежностью глазах. Обними меня, пожалуйста.

— Я обнял её.

— Мне очень хорошо с тобой. Поцелуй меня — Её лицо было так близко, что я не мог не заметить её мелкой дрожи. Тонкие губы потянулись ко мне, и я почувствовал их аромат. Они пахли, так как пахнут первые ягоды земляники. И на вкус они оказались такими же свежими, и сладкими, как эта спелая, сочная, лесная ягода — Я хочу сегодня, стать твоей.

— Нет.

— Почему.

— Я не могу.

— Что останавливает тебя.

— Так нельзя.

— Как нельзя?

— Так — Я не знал, что ответить ей. Голова моя кружилась. Я чувствовал её тепло, её дрожь во всём теле. Я ощущал её дыхание на своей шее. Казалось ещё чуть, чуть и я полечу в её объятия навсегда и бесповоротно. Как вдруг эта мысль. Она вспыхнула в моей голове. Как вспыхивают фары, вылетевшего на в стречку автомобиля. — А, Что потом? Что будет потом, когда мы проснёмся с утра? — Мне стало страшно от этой мысли. Потому, что я не видел ответа. Я оттолкнул её — Нет. Нельзя. Мы не можем быть вместе.

— Почему?

— Потому, что… потому, что мы ещё не достаточно узнали друг друга.

— Ты лжёшь мне. Ты просто испугался. Ты струсил, я видела, как забегали твои глазки. Ты просто боишься будущего. Ты боишься настоящих отношений.

— Нет, Я ничего не боюсь.

— Да, поэтому, твой шкаф до сих пор завален её шмотками? Ты боишься признаться себе в том, что её давно нет. И что ты больше не нужен ей. Ты прячешься за тем, что лежит за дверцей этого шкафа — Она открыла его и вывалила всю её одежду — Смотри, вот то, чем ты живёшь. Ты живёшь иллюзией. Тебе приятно думать, что она с тобой. Потому ты до сих пор не освободил этот шкаф. Ты никогда не освободишь его. Ты сгниёшь вместе с её вещами. Как гниёт то, что уже никому не нужно.

— Замолчи — Я ударил её, она вспыхнула, и бросилась из квартиры. Некоторое время, я стоял, не понимая, что произошло. Потом я посмотрел на черноту ночи за окном, и мне стало страшно за Лолиту. Я бросился на улицу. До утра я бегал по пустым улицам, в надежде найти её, пока обессиленный, не вернулся домой. Я не знал где и как искать её. И тут мне пришла в голову гениальная мысль. Я взял краску и написал под домом, крупными буквами — Лол, ты нужна мне. Вернись, пожалуйста. Она пришла едва расцвело.

— Где ты была? Я волновался за тебя.

— Напрасно, я была этажом выше. Я сидела на подоконнике. А когда расцвело, я прочла твоё послание мне. Зачем я тебе?

— Помоги мне избавиться от всего этого? — Я показал на вещи жены.

— Хорошо.

Мы выбросили все её вещи, и обессиленные бессонной ночью, уснули. Она спала рядом, и я чувствовал её дыхание на своём плече. Я чувствовал покой. Такой покой который не чувствовал уже давно.

Когда мы проснулись, солнце уже было высоко.

— Я хочу, засыпать и просыпаться рядом с тобой всегда — Сказала она мне.

— Смотри, какое солнце.

— А поехали сегодня за город.

— Тогда встаём, приводим себя в порядок и в путь.

Она пошла в ванну, а я включил телевизор и поставил чайник. Я уже хотел выйти из кухни. Когда на экране увидел, Лол. Вернее её фотографию. Далее там сообщалось, что шестнадцатилетняя Лолита Скворцова сбежала из дома три дня назад. И всех кто знает, что, либо о ней, просят сообщить по ниже, указанным телефонам. Далее показали маму Лолиты. Она плакала и просила её вернуться. Я набрал номер, и назвал свой адрес. Она вышла из ванны, замотавшись в полотенце. Она подошла ко мне, и потянулась губами к моему лицу.

— Нет — Я отстранил её.

— Почему?

— Ты врала мне.

— Что?

— Ты врала мне всё это время.

— Что ты несёшь?

— У тебя не было вчера дня рождения. Тебе шестнадцать лет. Три дня назад ты сбежала из дома. Твои родители не в Египте, и ты не теряла ключи от квартиры. Тебя ищет мама. Лолита Скворцова. Только, что твоё фото показывали в новостях.

— И что? А может у меня были причины сбежать из дома. Может там меня…

— Только не надо нового вранья.

— А какая разница, шестнадцать мне или семнадцать? Всего лишь год, разве это можно назвать враньём. И разве ты сам, не врал себе, с тех пор как ушла твоя жена?

— Хватит.

— Пожалуйста, не гони меня. Я люблю, тебя. Мне никогда и не с кем, не было так хорошо, как с тобой. А ведь и тебе тоже. Разве не так? И неужели счастье двух, любящих сердец не стоит маленькой, совсем небольшой выдумки, я даже не называю это враньём. Пожалуйста.

— Я позвонил, сейчас за тобой приедут.

— Зачем, что ты наделал? Ты разрушил всё. Я ненавижу тебя. Я сейчас оденусь и уйду.

— Нет. Я не пущу тебя — Я втолкнул её в комнату, и запер дверь.

Я до сих пор не знаю, правильно ли я тогда поступил. Но ведь я не мог просто отпустить её. Тогда бы она снова оказалась на улице. И кто знает, куда она могла попасть. Но и запирать её я не имел никакого права. Почему я это сделал? Наверно потому, что, за последние сутки, между нами столько всего произошло, что, несмотря на её ложь, я не мог допустить, что бы она оказалась на улице.

В дверь постучали. Я открыл, там стояли сотрудники внутренних дел. Я впустил их. Провёл к комнате, открыл дверь, и мы вошли. Лолита раздетая, лежала на кровати. Она привязала свои руки моим ремнём к спинке кровати. Зачем она это сделала? Думаю не трудно понять.

Меня забрали. Три месяца, разбирательств. Три месяца я провёл в следственном изоляторе. Это была не лёгкая страница моей жизни. Тем не менее, и её, однажды перевернули. Лолита призналась, что сама привязала себя к кровати. Медицинские анализы и работа психологов, всё это подтверждало мою невиновность. В конце, концов, я вышел на свободу.

Я стал жить дальше, стараясь не думать о том, что произошло. Пока однажды, знакомый голос не остановил меня на улице.

— Лёнь. Лёня. Привет.

— До свидания.

— Да постой же ты. Я виновата, прости.

— Простил уже. Всё.

— Ну, подожди.

— Чего тебе?

— Когда прощают, то не смотрят в сторону.

— А куда смотрят?

— В глаза друг другу.

— Всё хватит, никаких больше глаз. Они очень дорого мне обходятся.

— Ну, прости меня, я была идиоткой. Меня расстрелять надо за это.

— Выпороть тебя надо как следует.

— А хочешь, ударь меня.

— Не хочу.

— Хорошо, тогда просто поверь мне, что я действительно раскаиваюсь — Она посмотрела на меня. Я увидел слёзы в её глазах.

— Хорошо. Я не сержусь. Забудем.

— А знаешь, к нам в класс пришёл новый мальчик. Он очень похож на тебя. И он мне очень нравиться. Я хочу вас познакомить.

— Зачем?

— Мне интересно твоё мнение.

— Ладно. Приходите завтра в семь.

— Спасибо. Мы придём.

— Она ушла, а я подумал, что как бы там ни было, но благодаря Лолите, я избавился от многих своих иллюзий. Она просто взяла, и перевернула всю мою жизнь. И думаю, я должен быть благодарен ей за это.

Двое на плоту

Океан.

Плот.

Идиот.

Боксёр

В конце к ним присоединяются, жена боксёра, стриптизёр, и пара санитаров.

Плот посреди океана. На нём двое.

Боксёр. Чёрт! Чёрт! Чёрт! Кругом одна вода.

Идиот. Мир это 70 процентов воды, и тридцать процентов суши.

Боксёр. Знать бы ещё, где эти тридцать процентов суши?

Идиот. Нигде. Есть только вода и плот.

Боксёр. И два идиота, на нём.

Идиот. Ну, зачем же так драматизировать? Не два, а один.

Боксёр. Сам ты идиот.

Идиот. Я и имел в виду себя.

Боксёр. Хоть одна здравая мысль.

Идиот. Благодарю, вас Сэр. Ведь иначе и быть не могло, потому, что только идиот, мог оказаться с вами на одном плоту, посреди океана.

Боксёр. Заткнись! Ненавижу таких, как ты.

Идиот. Вы знаете, в данной ситуации это не то чувство которое стоит питать, к ближнему своему.

Боксёр. Пошёл ты к чёрту. Если б не ты, я бы сейчас сидел в шезлонге, пил холодный коктейль, а не болтался бы с тобой посреди океана, умирая от жары и жажды.

Идиот. Это не я, это течение. Кто знал, что оно действительно существует.

Боксёр. Об этом не трудно было догадаться, или хотя бы открыть учебник географии. Любой школьник знает, что существуют течения уносящие плот от берега в открытое море.

Идиот. Если б мы знали об этом раньше.

Боксёр. Только не надо обобщать, я с отличием окончил университет.

Идиот. Однако это не помешало вам залезть на плот.

Боксёр. Никогда не прощу себе этого поступка.

Идиот. Теперь уже поздно, поезд ушёл.

Боксёр. Чёрт бы, тебя побрал, с твоим плотом.

Идиот. Почему вы не спрыгнули, когда нас понесло в море?

Боксёр. Боялся напороться на рифы.

Идиот. До рифов там было далеко.

Боксёр. Не спрыгнул и всё! Тебе какое дело?

Идиот. Ни какого. Так просто.

Боксёр. Сам-то чего не спрыгнул?

Идиот. Капитан покидает судно последним.

Боксёр. Идиот.

Идиот. Да сэр!

Боксёр. Прекрати меня так называть.

Идиот. Как скажите сэр. — Молчат. Всматриваясь в синеву. — Слушайте, а зачем вы это сделали?

Боксёр. Что сделал?

Идиот. Залезли на мой плот?

Боксёр. Если б я ещё знал, зачем?!

Идиот. Удивительно, иногда, мы совершаем странные поступки.

Боксёр. Иррациональные.

Идиот. Какие?

Боксёр. Иррациональные. Поступки, не поддающиеся рациональному осмыслению.

Идиот. Как вы хорошо это сказали.

Боксёр. Окончил Магистратуру с отличием. Имею разряд по боксу, отличную работу, большой дом, две машины, и Риту. А болтаюсь на плоту посреди океана, с каким то…

Идиот. Договаривайте, я не обижаюсь.

Боксёр. Даже эта функция отсутствует на этом элементарном механизме.

Идиот. Я, конечно, не окончил университет, но могу вам сказать, что глупо обижаться на человека, с которым приходиться делить один плот, посреди океана. К тому же я вижу, что вы слегка расстроены, и я могу понять это.

Боксёр. Можешь понять? Что ты можешь понять?! Что я слегка расстроен?! Да я взбешён как стадо озверевших бизонов.

Идиот. Посмотрите вокруг.

Боксёр. Что?!

Идиот. Посмотрите, какой большой мир. У него нет ни конца, ни начала. А мы словно песчинки, которые занесло неведомо куда. Вы чувствуете это величие вокруг себя.

Боксёр. Величие? Я чувствую панику, когда смотрю вокруг.

Идиот. Знаете, последние несколько лет я провёл под простынёй.

Боксёр. То есть?

Идиот. Я просыпался, садился, и натягивал на себя простыню.

Боксёр. Зачем?

Идиот. Видите ли. Когда вы просыпаетесь, вы остаётесь один на один, с реальностью. А это страшно. Только не смейтесь, меня пугало это так, что мне ничего не оставалось, как накрываться простынёй, и не вылезать, из-под неё, пока, не наступит ночь, и я снова не усну. Во сне, знаете, всё как то естественнее, и если даже, что то случается, ты просто просыпаешься и всё. А с действительностью всё гораздо сложнее. Никогда не знаешь, что тебя ждёт, и чем это может закончиться.

Боксёр. Но нельзя же вечно сидеть под простынёй?!

Идиот. Да, именно это и говорил мне мой врач. Он приходил ком-не, и подолгу разговаривал со мной. Наша сущность — говорил он — заключена в скорлупу. Мы находимся в яйце, до тех пор, пока не созреем для дальнейшей жизни. И вот когда мы созреваем, скорлупа лопается, впуская нас в мир. Мир пугает нас, но мы всё равно входим в него. Ваша простыня — говорил он — И есть та скорлупа, которая должна треснуть, и впустить вас в мир. Просто вы ещё не созрели.

Боксёр. Созрели?

Идиот. Да.

Боксёр. Это, что, как финики?

Идиот. Почти. Это образ.

Боксёр. Понятно.

Идиот. Собственно — говорил он — Весь этот мир, и есть одно большое яйцо, в котором мы созреваем. Только каждый в своё время. Ведь даже яблоки на одном дереве не зреют одновременно.

Боксёр. И что?

Идиот. То, что мой страх естественен. И когда мне впервые стало тесно в моей скорлупе. Я подумал, что если пришла пора появиться на свет, то лучше это сделать, там, где много воды, так как вода естественный спутник каждого новорождённого. Тогда я попросил доктора помочь мне. Соорудить небольшой плот. И привязать его к причалу, а сам стал готовиться к своему рождению. Я делал это, когда рядом не было никого. Я прислушивался к себе, к окружающему, пока однажды на рассвете, не сдёрнул с себя простыню, и не шагнул в неизвестность. Вы смеётесь, я понимаю вас, мне бы тоже было смешно на вашем месте. Но вы только представьте, как мне было страшно. Я боялся всего, и тишины спящего дома, и прохлады раннего утра, и широты океана, но больше всего, я боялся снова вернуться под простыню. И потому я быстро добежал до причала, прыгнул на плот, отвязал его и оттолкнулся от материка.

Боксёр. Во сколько у тебя утренний приём лекарств?

Идиот. Мой врач, не давал мне лекарств. Он считал, что лекарства, только усугубляют болезнь. Он лечил меня словом. Или вернее мыслью, заключённую в слово.

Идиот. Это не очень обнадёживает. Ты учти, у меня разряд по боксу. Я нокаутирую с одного удара. Со второго, убиваю.

Идиот. Если вы насчёт агрессивности, то не беспокойтесь. Агрессии у меня не наблюдалось. Правда, однажды, ком не под простыню забралась крыса.

Боксёр. Кто?

Идиот. Крыса. Это меня очень напугало, и я укусил её.

Боксёр. Что сделал?

Идиот. Укусил.

Боксёр. За что?

Идиот. За ухо.

Боксёр. И…

Идиот. Она оставила меня.

Боксёр. Однажды, на университетских соревнованиях, мы с соперником вошли в клинч, он вцепился зубами мне руку, и тогда я выбил ему все зубы. Вот так. — Он сжимает кулаки и наносит удар воображаемому противнику. — С тех пор он уже никого не может укусить.

Идиот. Наверно хорошо иметь большие мускулы и крепкие кулаки?

Боксёр. Да, неплохо.

Идиот. Должно быть, они придают вам уверенность?!

Боксёр. Ещё бы.

Идиот. А страх, у вас бывают приступы страха?

Боксёр. Нет.

Идиот. Совсем?

Боксёр. Мне нечего бояться.

Идиот. А я всё время боялся. Боялся, пока отвязывал плот. Боялся когда оттолкнул его от причала. Страх прошёл только когда я увидел вас. Я был счастлив, когда увидел ваше заспанное лицо, высунувшиеся из-под брезента. А когда плот понесло, и я смотрел, как вы безуспешно пытались вернуть его к берегу, я думал, только о том, что бы течение оказалось сильнее вас.

Боксёр. Зачем?

Идиот. В первый раз за долгое время моего заточения, я был счастлив, счастлив, видеть рядом с собою человека. И мне было бы жаль, потерять попутчика.

Боксёр. Да, что б ты провалился со своим плотом. У меня там всё идёт прахом, а я болтаюсь посреди океана, с каким-то идиотом, и выслушиваю его бред.

Идиот. Возможно, вы правы, и я много говорю, но знаете, за последнее время я отвык от общения, с доктором я только слушал, а с вами могу говорить.

Боксёр. Заткнись, если не хочешь умолкнуть на веки, ты понял!

Идиот. Да я понимаю вас.

Боксёр. Что ты понимаешь! Что ты вообще можешь понимать. У меня там дом, работа, Рита.

Идиот. Простите, а Рита это ваша женщина?

Боксёр. Рита, это суперприз! Ты понимаешь, что такое суперприз?! Это билет, в счастливую жизнь. Лайнер, который вас доставит в земной рай. Рита это дочь моего босса. Она досталась мне как лучшему выпускнику. Как первому боксёру университетской, спортивной команды. А вместе с ней и хорошее место в престижной фирме.

А вчера, этот мой билет, умыкнул из клуба, с каким то стриптизёром. И я просто потерялся, я не знал, что мне делать. Я напился, и проснулся на этом чёртовом плоту.

Идиот. Вы её любите?

Боксёр. Любите?! Можно ли любить звезду в небе? Нет. Ею можно только восторгаться. Боготворить. А любить её нельзя.

Идиот. Почему?

Боксёр. Потому, что любовь не для таких женщин как она. Таких женщин как она, не любят. Такие как она, сами не могут никого любить. Они могут лишь лить свой холодный свет, на таких, как мы. А мы, можем только пользоваться их светом. Наслаждаться им. И если вдруг вам перепадёт больше света, чем другим, считайте, что удача улыбнулась вам. И тогда не зевайте, а берите как можно больше, потому, что завтра её сияние, может перепасть, кому-нибудь другому. И тогда вы окажетесь в полной темноте. Вы почувствуете себя на дне такой ямы, из которой вам никогда уже не выбраться. Это всё равно, что сменить, жар жизни на могильный холод. — Он замолчал.

Идиот. Вы умеете вязать морские узлы?

Боксёр. Что?!

Идиот. Я давно хотел научиться вязать морские узлы, но всё как то не складывалось.

Боксёр. Узлы?

Идиот. Знаете, что главное в вязании морского узла?

Боксёр. Что?

Идиот. Верёвка. Потому, что если нет верёвки, то нет и морского узла. У вас есть верёвка?

Боксёр. Нет.

Идиот. И у меня нет. Но можно попробовать вязать узел мысленно. Представьте два конца верёвки. Представили?

Боксёр. Ну.

Идиот. Теперь нужно их сплести между собой, в определённом порядке. Если правильно сплести концы между собой, то узел никогда не развяжется сам. Он будет прочен и стоек к любым внешним воздействиям. Вяжите.

Боксёр. Не могу.

Идиот. Давайте поможем себе руками. Ваша рука это один конец верёвки, а моя другой. Теперь сплетаем концы так, что бы получился узел. — Пытаются сплести узел из рук. Путаются. — Не дёргайтесь.

Боксёр. Это ты дёргаешься, а я пытаюсь плести.

Идиот. Вы не туда плетёте.

Боксёр. Это ты не туда плетёшь. Отпусти меня.

Идиот. Я не держу вас. Это вы держите меня.

Боксёр. Я держу?! Да ты опутал меня своими руками.

Идиот. Я вам говорил, что у меня не получаются плести эти узлы.

Боксёр. Не можешь плести, так не берись, чёрт тебя возьми. Давай распутывай меня.

Идиот. Не нервничайте, сейчас. — Расплетают руки. — Всё, вы свободны. — Боксёр вскакивает, и ходит по плоту.

Боксёр. Свободен, ты ещё издеваешься?! Я заточён на этом чёртовом плоту. Между прочим, по твоей милости. Если бы ты, не сходил сума, а оставался под присмотром своего доктора, то я бы не оказался посреди океана.

Идиот. Вы знаете, всё в мире относительно.

Боксёр. Да пошёл ты. — Он замолкает, садиться на плот, и смотрит в синеву.

Идиот. Вы зря смотрите на вещи, только с одной стороны. Конечно, наша привязанность к плоту, похожа на заточение, но с другой стороны, посмотрите какой простор вокруг, вдохните воздух, здесь, всё просто дышит свободой.

Боксёр. Свободой!? Эту, бессмысленную пустоту ты называешь свободой!?

Идиот. Да, именно свободой, и я вам скажу, что большую свободу, чем эта, вам сможет дать только смерть.

Боксёр. Смерть?!

Идиот. Да, ведь если разобраться, что мешает нам в достижении свободы? Наши желания. Они всегда стоят на пути к полной свободе.

Боксёр. Что за чушь, желания двигатель человека, это и есть свобода.

Идиот. Разве желание иметь, что либо, дом, деньги или женщину, не порабощает нас? Разве женщина не требует от мужчины отречения от других женщин? А деньги, порой они заставляют нас отказаться от самого дорогого, что у нас есть. Я думаю наши желания, это звенья цепи, которые сковывают, и порабощают нас.

Боксёр. Чушь.

Идиот. Нет. Мы постоянно опутываем себя цепями желаний, и только смерть, может освободить нас от них, и даровать нам полную свободу.

Боксёр. Смерть!? Опять смерть?! Да ты самоубийца, сбежавший из-под наблюдения врача. Весь этот плот это попытка покончить собой, но одному тебе скучно, и ты решил прихватить меня с собой. Учти, я не из тех, кто так легко складывает лапки, понял!? — Садиться на другой конец плота.

Идиот. Там, под простынёй, меня действительно посещали мысли о самоубийстве. Но знаете, что меня останавливало? Страх. Страх перед неизвестностью, но такой же страх, я испытывал, боясь жизни, которая была с наружи простыни. И только теперь, окружённый океаном, я не чувствую больше страха. Там под постоянным присмотром, я боялся жить. Здесь же, окружённый опасностями, я не боюсь, я хочу жить. Я безумно хочу жить.

Боксёр. Я тоже хочу жить, но моего здравого рассудка, хватает, на то, что бы осознать всю опасность ситуации, в которую мы угодили.

Идиот. Вы боитесь?

Боксёр. Нет.

Идиот. Скажите, а там, на суше, вы боялись?

Боксёр. Чего?

Идиот. Не знаю. Чего угодно, что то потерять, или найти, или бабайки под кроватью…

Боксёр. Ничего я не боялся.

Идиот. Но хоть какие ни-будь страхи у вас были?

Боксёр. Никаких?

Идиот. Я никогда не встречал человека, у которого нет никаких страхов. Впрочем, мой доктор говорил, что если человек ничего не боится, то он либо, покойник, либо кретин.

Боксёр. Если ты сейчас не заткнёшься, я сам заткну тебя.

Идиот. Хорошо, вы только не нервничайте. Нам ведь ещё долго плыть на одном плоту. Думаю, нам нужно научиться понимать друг друга.

Боксёр. Слушай ты. — Он схватил его за воротник и поднял над плотом. — Я тебя сейчас выброшу в море.

Идиот. Не делайте этого. Если вы выбросите меня, вы останетесь совсем один. И вам станет страшно. — Он ставит его на плот.

Боксёр. Если я чего и боюсь, то это стать таким же идиотом, как ты.

Идиот. Вам это не грозит.

Боксёр. Почему?

Идиот. Потому что тогда в мире будет нарушено равновесие.

Боксёр. Что за чушь?

Идиот. Видите ли, мир разнообразен, и не повторим, но главное, в нём то, что он может совмещать противоположности. В этом и есть его предназначение. Собственно говоря, я думаю, он для этого и создан.

Боксёр. Кем?

Идиот. Не важно, называйте его как хотите. Это не имеет значения. Так вот, единственное, что мир не терпит, это нарушение равновесия. Потому, что тогда он рушится. Я думаю именно по этому, на этом плоту оказались мы с вами. Вы моя противоположность, а я ваша. И мы с вами создаём равновесие.

Боксёр. Какое к чёрту равновесие!? Между нами не может быть ничего общего.

Идиот. Я об этом и говорю. Мы с вами две противоположности, благодаря которым создаётся равновесие. Ведь, что удивительно, мы не попали с вами на этот плот, раньше, когда я сидел под своей простынёй, а вы под своей.

Боксёр. Я никогда ни сидел не под какой простынёй.

Идиот. Видите ли, простыня это не буквальное выражение. Это всего лишь образ. Моя простыня была соткана из моего страха перед жизнью, ваша из ваших желаний иметь хороший доход, престижную работу, красивую женщину, вы сплели её и запутались в ней. Как путаются птицы в силках ловцов.

Боксёр. Я никогда ни в чём не путался!

Идиот. Конечно, только я выбрался из-под своей простыни, а вы ещё нет.

Боксёр. Что ты несёшь, придурок! — Хватает его за горло. — Заткнись.

Идиот. Да, давайте помолчим, я устал. — Он отпускает его, и уходит на другой конец плота, смотрит на воду, потом кричит.

Боксёр. Я не когда не путался ни в чьих сетях. И когда я выберусь отсюда, я докажу это. Я отобью охоту у этого стриптизёра, путаться с чужими женщинами. Понял! Вот так! — Он наносит удар воображаемому сопернику.

Идиот. А у неё, вы тоже отобьёте охоту путаться со стриптизёрами?

Боксёр. У неё… — Он сжимает кулаки, и садиться на край плота. Он похож на промокшего воробья.

Идиот. Вам больно?

Боксёр. Я хочу умереть.

Идиот. Здесь должно быть очень глубоко.

Боксёр. Полторы, а может и две, тысячи метров

Идиот. А тут есть хищные рыбы?

Боксёр. Есть.

Идиот. Две тысячи метров, наполненной водой, и хищными рыбами.

Боксёр. Да.

Идиот. Мы скользим над бездной.

Боксёр. Что?

Идиот. Я говорю, мы скользим над бездной.

Боксёр. Мы в неё падаем.

Идиот. Это только так кажется.

Боксёр. Мне никогда ничего не кажется.

Идиот. Тогда это будет очень долгое падение.

Боксёр. Нет, оно будет быстрым. Я хочу, что бы оно было быстрым.

Идиот. Зачем спешить? Ведь можно наслаждаться падением, так же как и взлётом.

Боксёр. Я не хочу наслаждаться, я просто хочу упасть, разве я не имею на это права!?

Идиот. Не знаю, но едва ли вам захочется шагнуть в эту бездну. — Он посмотрел вниз. — Должно быть, там сейчас темно и холодно. И где то среди тьмы, скользят хищники. Они как звенья между переходом из одного мира в другой. Вы чувствуете их ледяное дыхание, и ровный, бесстрастный взгляд.

Боксёр. Я ничего больше не чувствую. Я ничего не хочу. — Он ложиться на спину. — Оставь меня, мне уже всё равно.

Идиот. Существует теория, что мир это колесо. Одно большое колесо.

Боксёр. Мне плевать.

Идиот. Вы только представьте себе это огромное колесо. И мы крутимся в нём. Как крутятся разные животные на карусели. Сегодня ты лошадка, завтра акула, а послезавтра бабочка, а может быть потом, ты станешь человеком. И будешь гордо восседать на льве. Как вам это? — Он смотрит на него.

Боксёр. Я хотел бы быть идиотом, что бы ни думать о том, где я, на чём я, и куда меня несёт, этот чёртов плот. Я хочу лишиться рассудка, что бы бессмысленно радоваться всему, что вижу вокруг. И может быть, сейчас я бы радовался тому, что жизнь моя рухнула, и пропала без следа. А вместо этого я сижу на плоту посреди океана, кишащего хищниками, и выслушиваю бред идиота.

Идиот. Вы любите имбирные пряники?

Боксёр. Нет.

Идиот. А я очень люблю имбирные пряники. Но однажды у меня появилась аллергия на имбирные пряники. И доктор, запретил, мне их есть.

Боксёр. И что?

Идиот. Представьте моё состояние. Тогда я тоже думал, что не переживу этого.

Боксёр. А имбирные пряники?

Идиот. Что имбирные пряники?

Боксёр. Ты их разлюбил?

Идиот. Нет, я люблю их по-прежнему.

Боксёр. И как тебе?

Идиот. Что как мне?

Боксёр. Как тебе без имбирных пряников?

Идиот. Плохо, было, по началу.

Боксёр. Что и требовалось доказать.

Идиот. Что требовалось доказать?

Боксёр. Всё плохо.

Идиот. Я не могу согласиться с вами.

Боксёр. Хочешь пряник? — Достаёт с кармана имбирный пряник. Идиот смотрит на пряник. — На ешь — Идиот глотает слюну.

Идиот. У вас, что, с собой имбирный пряник?

Боксёр. Был. — Бросает его в море.

Идиот. Вы выбросили его?

Боксёр. Да. Был пряник, и нет пряника. А желание осталось. Что ты теперь скажешь.

Идиот. Удивительно, что у вас оказался именно имбирный пряник.

Боксёр. А если бы он был не имбирный, то что?

Идиот. Ничего. — Смотрит в море. — Всё-таки жаль, что вы его выбросили.

Боксёр. Почему?

Идиот. Неважно. О чём я говорил?

Боксёр. О львах и куропатках, и что однажды мы будем восседать на них.

Идиот. Да, животные, они, суть отражение наших страстей, а страсти порождают желания. Впрочем, хорошо, что вы его выбросили.

Боксёр. Почему.

Идиот. Его присутствие доставило бы мне массу неприятных минут.

Боксёр. А теперь?

Идиот. Что теперь?

Боксёр. Теперь не доставляет?

Идиот. Доставляет.

Боксёр. А как же человек, восседающий на льве?

Идиот. Теперь лев доедает человека. — Смотрит на воду.

Боксёр. Ты больной.

Идиот. Доктор говорил мне то же самое.

Боксёр. Тебя нужно лечить.

Идиот. Доктор говорил, что лечить нужно весь мир.

Боксёр. Мир неизлечим.

Идиот. Здесь вы с ним сходитесь.

Боксёр. Нет.

Идиот. Почему?

Боксёр. Я бы тебя запер.

Идиот. От кого.

Боксёр. От мира.

Идиот. Доктор говорил так, отпуская меня — Если в мире станет на одного сумасшедшего больше, мир ничего не потеряет от этого.

Боксёр. Тут я с ним согласен, я только не понимаю, причём тут я?

Идиот. Я же говорил, всё дело в равновесии.

Боксёр. Плевать я хотел на равновесие.

Идиот. Нельзя! Без равновесия мир рухнет.

Боксёр. Может быть, он уже рухнул. Может, его уже давно нет.

Идиот. А что есть?

Боксёр. Ничего нет. Есть только плот, и два идиота на нём.

Идиот. А доктор?

Боксёр. И доктора нет.

Идиот. Нет. Доктор есть. Он добрый и мудрый. Он в белом одеянии, с чёрной бородой, и с грустными глазами.

Боксёр. Почему с грустными?

Идиот. Потому, что он всё знает. В нём заключена вся мудрость. А на его ладони, лежат ответы на все вопросы.

Боксёр. Хотел бы я знать хотя бы часть из них.

Идиот. А что именно, вы хотели бы знать?

Боксёр. Почему мир такое дерьмо?!

Идиот. Доктор говорил, что мир не снаружи, он внутри.

Боксёр. Что ещё говорил твой доктор?

Идиот. Он говорил, что всё зависит от нас.

Боксёр. Ничего от нас не зависит. Ни океан, ни плот, ни течение, которое нас несёт.

Идиот. Нет, есть нечто большее, что пронизывает всё это.

Боксёр. Нет ничего. Есть только океан, плот, а также потребность в воде и еде. И это реальность, не пронизанная, твоим больным воображением.

Идиот. А пряник?

Боксёр. Что пряник?

Идиот. Имбирный пряник, что оказался в вашем кармане.

Боксёр. Это случайность.

Идиот. А то, что он оказался имбирным, тоже случайность?

Боксёр. Он мог оказаться каким угодно!

Идиот. Да! Но он оказался имбирным.

Боксёр. И что!?

Идиот. А то, что я люблю, именно имбирные пряники. И аллергия у меня, на имбирные пряники.

Боксёр. Это ровным счётом, ничего не значит!

Идиот. Нет, здесь есть какая то связь.

Боксёр. Связь только в твоей больной голове. В реальности же есть только то, что есть. И ничего хорошего эта реальность нам не несёт.

Идиот. У вас была в детстве любимая игрушка?

Боксёр. Что?

Идиот. Игрушка.

Боксёр. Какая?

Идиот. Любимая.

Боксёр. У меня?

Идиот. Да. У меня, например это был серебряный ангел. Знаете, такой, какие вешают на ёлку. Нет, у меня были и другие, но этот, был самый любимый. Я всегда носил его с собой. Он и сейчас со мной, показать?

Боксёр. Нет!

Идиот. Вот он. — Достаёт из кармана, алюминиевого серебряного ангела.

Боксёр. Ты таскаешь с собой детскую игрушку?

Идиот. Да. А вы?

Боксёр. Нет.

Идиот. У вас не было никогда любимой игрушки?

Боксёр. Была.

Идиот. Какая?

Боксёр. Не важно.

Идиот. А всё-таки.

Боксёр. Так ерунда одна.

Идиот. Какая?

Боксёр. Резиновый слоник.

Идиот. А чем он вам нравился?

Боксёр. Он был большим и сильным.

Идиот. Вы хотели быть похожим на него?

Боксёр. Да.

Идиот. У вас получилось?

Боксёр. Нет.

Идиот. Почему?

Боксёр. Не знаю.

Идиот. Знаете, есть одна восточная притча, о человеке, который хотел стать большим и сильным. Он хорошо питался, много тренировался и наконец, стал большим, и сильным. Он мог сдвинуть с места скалу. Выпить море. Остановить целую армию, но когда он встретил муравья, он понял, что его сила, это просто иллюзия.

Боксёр. Причём тут я?

Идиот. Видите ли, мне кажется дело не в самой силе, а в том, куда её направить.

Боксёр. Куда её можно тут направить?

Идиот. Не знаю, можно например, соорудить, из этого куска брезента парус.

Боксёр. Парус!?

Идиот. Да.

Боксёр. Ну, конечно, парус! Как я сразу не догадался. — Сооружают парус.

Идиот. Я всегда мечтал ходить под парусом. И вы знаете, иногда мне кажется, что изобретение, всех этих пароходов, с их моторами, большая ошибка. Вы только посмотрите, как они уродливы. — Показывает на корабль.

Боксёр. Корабль.

Идиот. Да, разве он не ужасен?

Боксёр. Там, корабль.

Идиот. Мне кажется, что океан, создан для парусных судов. А этим громоздким уродцам, здесь не место. Вы согласны со мной.

Боксёр. Эй! Там, я здесь! SOS! Спасите меня! Помогите!!!

Идиот. Они слишком далеко, они не услышат вас. — Судно исчезает за горизонтом.

Боксёр. Заткнись! Я ненавижу тебя! Жалкий уродец! Идиот! Кретин! Таких как ты, нужно держать подальше от нормальных людей. — Он садиться, и накрывает голову руками.

Идиот. Вам трудно?

Боксёр. Отстань.

Идиот. Я понимаю вас.

Боксёр. Что ты можешь понимать.

Идиот. Когда вы показали мне имбирный пряник, а потом выбросили его, я почувствовал, то же, что и вы.

Боксёр. Опять имбирный пряник…

Идиот. Видите ли, наши желания, порождают миражи, миражи, несут нам страдания. А страдания ввергают нас в бездну отчаяния. Ваше желание быть успешным и богатым, породили мираж, который вы приняли за истину. И теперь, когда он рассеялся, вы чувствуете себя обманутым.

Боксёр. Если б моя жена, не подложила мне свинью, в виде стриптизёра…

Идиот. Она поступила так, как поступила.

Боксёр. Она не имела права так со мной поступать!

Идиот. Почему?

Боксёр. Она моя жена!

Идиот. Ваш брак, это всего лишь сделка. Вы получили деньги и успех, она стриптизёра. И если б вы выдержали равновесие, то могли бы прожить так до самой старости.

Боксёр. До самой старости…ты соображаешь, о чём говоришь!? Она не имела права так поступать!

Идиот. Почему?

Боксёр. Она моя жена!

Идиот. Она всего лишь, ваш счастливый билет в богатую жизнь, а стриптизёр это плата, за него.

Боксёр. Заткнись! Ты, идиот, и ничего не понимаешь. Что ты вообще можешь понимать в таких делах!?

Идиот. Возможно, вы правы, я никогда не был женат. И не могу судить о таких делах, но знаете, что мне нравиться во всей этой истории?

Боксёр. Что?

Идиот. Вы не остались равнодушны, к поступку вашей жены. Это значит, что вы ещё живы. Было бы куда хуже, если б вы спрятались под свою простыню, делая вид, что всё в порядке.

Боксёр. Возможно, только теперь у меня ни денег, ни карьеры, ни жены.

Идиот. Теперь, у вас есть плот, и свобода. Свобода выбора, остаться на плоту или вернуться к прошлой жизни.

Боксёр. Вернуться!? Как пешком по воде!?

Идиот. А хоть и по воде, человек способен на многое, вопрос лишь в том, что вы выберите.

Боксёр. У меня нет выбора.

Идиот. Ой, как вы заблуждаетесь. Вы знаете, когда я только попал в больницу, мне тоже казалось, что у меня нет выбора, а знаете, как это страшно? Жить думая, что до конца своих дней, будешь вынужден сидеть под простынёй. И трястись от мысли, что когда ни-будь, простыня не выдержит, и мир навалиться на тебя всей со своей тяжестью, и раздавит окончательно. И так было до тех пор, пока я не понял, что могу всё изменить. Нужно только шагнуть в неизвестность.

Боксёр. Шагнуть в неизвестность?

Идиот. Именно. Вы уже взошли на плот, подняли парус, теперь вам нужно только выбрать направление. Туда откуда вы пришли, или туда, где вы ещё не были.

Боксёр. Только и всего. — Встаёт, подходит к парусу. — Как это просто. Всего один поворот, и всё будет по-прежнему. — Поворачивает парус. Потом садиться, и смеётся.

Идиот. Что вас рассмешило?

Боксёр. Нет ветра.

Идиот. Да, полный штиль.

Боксёр. Я же говорил, что ничего от нас не зависит.

Идиот. Может, вы, просто, ещё не готовы?

Боксёр. К чему?

Идиот. К своему выбору.

Боксёр. Знать бы ещё, когда я буду готов.

Идиот. Этого никто не знает. Иногда достаточно мгновения, а иногда на это уходят годы. Мой доктор говорил мне…

Боксёр. Всё хватит! Хватит, доктора, равновесия, простыней, и всего прочего. Оставь меня! Я хочу побыть один.

Идиот. Да, конечно, не буду вам мешать. Я буду там — показывает на другую сторону плота — если что понадобиться. — Уходит. — Если хотите…

Боксёр. Нет! Не хочу! Тайм-аут. — Какое то время сидят молча. Солнце почти касается моря, и от этого вода окрашивается в красный цвет.

Идиот. Солнце садиться. Скоро станет совсем темно, и на небе появятся звёзды. Вы любите звёзды?

Боксёр. Нет.

Идиот. У меня в палате всего одно окно, но из него можно было видеть часть млечного пути. Я люблю смотреть на звёзды. А вы?

Боксёр. Нет.

Идиот. Когда смотришь на звёзды, начинаешь, верить в себя. А что делаете вы, когда теряете веру?

Боксёр. Иду на ринг.

Идиот. Вам нравится бить людей?

Боксёр. Мне нравиться побеждать.

Идиот. А вас били?

Боксёр. Бывало.

Идиот. Что вы чувствовали в такие моменты?

Боксёр. Злость.

Идиот. И что вы делали?

Боксёр. Я вставал, и наносил сопернику свой знаменитый хук с левой, никто не мог устоять против него.

Идиот. И человек падал?

Боксёр. Да.

Идиот. И не мог подняться?

Боксёр. Нет. Это называется нокаут. А теперь я сам получил такой нокаут, от которого никогда уже не смогу прийти в себя, и всё, что окружает меня, это всего лишь, иллюзия моего умирающего сознания, которое, плот перевозит в царство теней.

Идиот. Вставайте!

Боксёр. Зачем?

Идиот. Вставайте! Мой доктор, говорил, что каждое животное рождается по-своему.

Боксёр. Что?

Идиот. С человеком точно так же. Вставайте, же… — Поднимает его. — Давайте драться.

Боксёр. Ты совсем рехнулся?

Идиот. Вы боец! Вам нужна хорошая драка. Посмотрите на этот плот, он такой же, как ринг. Деритесь, ну… ударьте меня как следует. — Начинает задирать его руками.

Боксёр. Отстань, я убью тебя с одного удара.

Идиот. Ну, же, давайте… — бьёт его руками.

Боксёр. Отвали. — Отталкивает его от себя. Тот теряет равновесие, и падает в море. Несколько мгновений Боксёр с ужасом смотрит, как тот болтается в воде, потом прыгает к нему и начинает тонуть.

Идиот. Хватайтесь за меня. Держитесь крепче. Вытаскивает боксёра из воды. — Зачем, вы прыгнули, если не умеете плавать. — Откашливается.

Боксёр. Я боялся убить тебя.

Идиот. А говорили, что ничего не боитесь.

Боксёр. Я так думал раньше.

Идиот. Хорошо, что вы оказались со мной на плоту.

Боксёр. Почему?

Идиот. Без вас, я бы пропал.

Боксёр. Я рад, что смог быть вам полезен, сер.

Смеются.

Боксёр. Чёрт возьми, а ведь плот, это не такое уж и плохое место. И может быть даже лучшее из всех мест на сегодняшний день.

Идиот. Хорошо, что вы это поняли.

Боксёр. Ещё бы поесть, и можно до самого рассвета, любоваться звёздами.

Идиот. Вы хотите есть?

Боксёр. Я был бы не против, немного заморить червячка.

Идиот. Так это, можно устроить. У меня с собой пара бутербродов, одно яблоко, два банана, и бутылка воды. — Выкладывает из сумки еду.

Боксёр. Ты взял с собой провизию?

Идиот. Конечно, я ведь не сумасшедший, что бы отправляться в море без еды.

Боксёр. Это я уже понял. — Принимаются за еду. — Расскажи мне о себе, как ты попал в больницу?

Идиот. Не помню.

Боксёр. В смысле?

Идиот. Я всегда, жил в больнице.

Боксёр. А твои родители, братья, сёстры, кто ни-будь?

Идиот. У меня никого нет.

Боксёр. То-есть, всю свою жизнь ты провёл в больнице?

Идиот. Да, там не так уж и плохо, у нас хорошая больница, а мой доктор, он…

Боксёр. Я помню, он большой, добрый, и всё понимает.

Идиот. Он бы тебе понравился.

Боксёр. Не сомневаюсь, теперь, я понимаю, почему ты так радуешься этому плоту, затерянному в океане.

Идиот. Этот плот, то, чего мне не хватало всю мою жизнь.

Боксёр. Ты бы выбрал его, даже если б твоя жизнь на плоту оказалась короче, чем жизнь в больнице?

Идиот. Да.

Боксёр. Может быть ты и прав. Здесь действительно, свободнее дышится. Здесь понимаешь, что нельзя потерять то, чем собственно никогда и не владел.

Идиот. Это хорошо, это значит, что вы выбрались из-под своей простыни. Смотрите, там, видите, сколько огней, словно разноцветное созвездие плывёт по волнам.

Боксёр. Это лайнер… круизный лайнер. Они не далеко, ты видишь. — Кричит — Эй… помогите… мы тут…

Идиот. Зачем вы зовёте их, разве вам тут плохо?

Боксёр. Я зову их, потому, что нельзя всю жизнь провести на плоту. Понимаешь? Всё, что ты здесь мне проповедовал, хорошо, но только тут. — Стучит себя по голове. — А там… — показывает на огни — там ре-а-ль-но-сть. И она существует по другим законам, понимаешь меня… эй… на судне… мы тут… слышите меня, они не слышат, нужно, как то привлечь их внимание. — Ищет глазами, натыкается на парус — Парус, ну конечно… достаточно только выбрать направление. — Достаёт зажигалку, поджигает парус.

Идиот. Парус… он сгорит.

Боксёр. К чёрту… к чёрту парус, к чёрту этот плот, я должен получить билет на этот лайнер.

Поджигает. Парус разгорается всё ярче и ярче.

На судне.

Боксёр. Что тебя ждёт на берегу?

Идиот. Скорее всего, меня переведут в больницу, из которой мне будет уже не выбраться.

Боксёр. Почему ты не остановил меня, когда я жёг парус?

Идиот. Вы так хотели попасть на свой корабль, как я мог вам помешать…

Боксёр. Да, это было бы невозможно.

Входит женщина, за ней рослый мужчина.

Жена боксёра. Дорогой, когда мне сказали, что нашли тебя, я бросила всё, и сразу прилетела в порт.

Боксёр. Кто это? — показывает на рослого мужчину.

— Это наш новый шофёр, представляешь, он работал в баре стриптизёром, но хозяин уволил его, бедняжка остался без работы, не могла же я бросить его на произвол судьбы. Мы должны помогать своим ближним.

Входят санитары, и забирают идиота.

Боксёр смотрит, как они ведут его по трапу, потом вдруг вырывается из объятий жены, бросается к трапу, и кричит — я найду тебя, слышишь, я вытащу тебя от туда…

Жена уводит его.

Ожидание

или двое стойких мужчин

Двое мужчин.

Камень.

Лу — Очень крупная женщина.

Ночь. Пустыня. Камень. Серый камень одиноко торчит посреди, пустоты. Возле него двое мужчин.

— Пришли.

— Это здесь? — Смотрит на камень.

— Да.

— Она прийдёт сюда?

— Да.

— Странное место для свидания.

— Женщина. Разве можно понять, что у неё в голове.

— Ты прав. — Осматриваются. — А зачем мы ей?

— Не знаю.

— Может мы ей понравились?

— Да. Особенно ты.

— Я!?

— Конечно, с такой рожей как у тебя, только и нравиться женщинам.

— Думаешь?

— Не сомневаюсь.

— А она красивая?

— Очень.

— Ты видел её?

— Нет.

— А откуда знаешь?

— Мне Венсент рассказал.

— Это он сказал, что она хочет встретиться с нами?

— Да.

— Он её знает?

— Он знает всех шлюх в округе.

— Она шлюха?

— Нет.

— Тогда откуда он её знает.

— Не знаю. Знает и всё.

— И она хочет нас видеть?

— Да.

— И она не шлюха?

— Нет.

— Странно это всё.

— Да.

— Может, уйдём отсюда?

— Нет, такой случай выпадает не часто.

— А что мы ей скажем?

— В смысле?

— Когда она прийдёт.

— Скажем привет.

— И всё?

— А что ещё?

— Не знаю.

— Можно спросить как жизнь?

— А она?

— Что она?

— Что она ответит?

— Откуда я знаю… может скажет хорошо, или так, себе.

— А дальше?

— Что дальше?

— Дальше что?

— Дальше всё сложиться само собой, главное начать.

— Думаешь?

— Уверен.

— А если не сложиться?

— Что не сложиться?

— Ничего не сложиться.

— Тогда не знаю.

— Я думаю, мы должны сказать так…

— Как? — Он молчит.

— Не придумал ещё.

— Ладно.

— Послушай

— Что?

— Я читал одну книгу…

— Ты читать умеешь?

— Да.

— Давно?

— Не помню.

— Ладно, не важно. И что в книге?

— Там он становился перед ней на колено и говорил…

— Перед кем?

— Перед дамой.

— Как?

— Что как?

— Становился как?

— А! Вот так. — Становиться на колено. — И говорил: «О прекраснейшая из женщин» — Другой смеётся. — Ты чего?

— Ничего. Ты бы видел себя сейчас.

— А что? — Встаёт.

— Да так, не надо на колено. И фразу эту, тоже не надо.

— Думаешь будет смеяться?

— Возможно.

— Как Лу?

— Лу — шлюха.

— И что?

— Она смеялась, потому что ты ей мало заплатил.

— Думаешь?

— Конечно. Заплатил бы больше, она бы не смеялась.

— А этой тоже нужно будет платить?

— Нет.

— Почему.

— Она не шлюха.

— А кто?

— Ангел.

— Давай уйдём отсюда.

— Зачем?

— Она прийдёт, а тут мы.

— И что?

— Ничего. Я ухожу. — Встаёт. Уходит.

— Постой.

— Что?

— Ты, что оставишь меня тут одного?

— Пошли со мной.

— Я не могу.

— Почему?

— Она сейчас прийдёт.

— И что?

— Она прийдёт, а нас нет.

— И хорошо.

— Почему?

— Не испытает разочарование.

— В чём?

— Посмотри на наши рожи.

— Что не так?

— Всё не так. Не одна приличная женщина не посмотрит на таких, как мы. Пошли лучше к Лу. Там, по крайней мере, всё понятно. А тут мы даже не знаем, что ей сказать.

— Нет.

— Почему?

— Тебе не кажется, что это неприлично? Она прийдёт сюда, ночью, а нас нет.

— А зачем она придёт сюда ночью.

— Что бы увидеть нас.

— Зачем?

— Ну вот, мы опять вернулись к этому вопросу.

— Так зачем она хочет видеть нас?

— Просто, хочет видеть и всё.

— И она не шлюха?

— Нет.

— И ей не нужно будет платить?

— Нет.

— Странно это всё.

— Да.

— Может мы ей понравились?

— Возможно.

— Ты думаешь, мы можем понравиться женщине?

— Не знаю.

— Давай так. Ты посмотришь на меня, а я на тебя. И если найдём, друг в друге, что ни-будь, что может понравиться, остаёмся.

— Идёт. — Пристально смотрят друг на друга.

— Ну?

— Что ну?

— Нашёл что ни-будь?

— Не мешай. — Рассматривает его. Смеётся.

— Что?

— У тебя нос картошкой.

— Это от насморка.

— У тебя насморк?

— Да.

— Давно?

— С детства.

— Всё у тебя не как у людей.

— Не отвлекайся.

— Хорошо. Смотри, что у меня.

— У тебя лицо измождённое.

— Это у меня от ноги.

— А что с нею?

— Болит.

— Почему?

— Что почему? Почему болит? Или почему лицо измождённое?

— Почему болит?

— Реагирует на понижение температуры.

— Да, холодает. Сейчас бы, чего ни-будь, горячего, и в постель к Лу.

— Я бы сейчас не отказался от ужина приготовленного заботливыми ручками. Как ты думаешь, она умеет готовить?

— Кто?

— Ангел.

— Её так зовут?

— Возможно.

— То есть ты не уверен?

— Я уверен, что ей подошло бы это имя.

— Тогда да.

— Что да?

— С таким именем она должна готовить божественно.

— Как Лу?

— Лу шлюха. Она может готовить только так, как ей заплатят.

— А мне понравилась картошка, которую она мне пожарила. Румяная, с нежной хрустящей корочкой…

— Заткнись.

— Почему?

— Есть хочется.

— И мне.

— Давай не будем о еде.

— Давай.

— А о чём?

— Смотри, какая луна.

— Как круг сыра.

— Мы же договорились.

— О чём?

— Не говорить о еде.

— Хорошо, не буду. Тогда на, что она, по-твоему, похожа?

— На голые ляжки Лу.

— Почему у неё такие ляжки?

— Потому, что она толстуха.

— А у Ангела, тоже такие?

— Нет, она совсем другая. Она…

— Божественна?

— Где ты взял это слово?

— Не помню, прочёл где-то.

— А это полезно.

— Что полезно?

— Читать.

— Зрение портиться.

— Ты серьёзно?

— Да. Посмотри на меня.

— Ладно, давай подготовимся. А то она придёт, а у нас тут бардак.

— Давай. А что делать?

Смотрят на камень.

— Вот, этот камень, мне кажется не на месте. Давай передвинем его туда.

— Давай.

Передвигают слева на право. Камень тяжёлый. Смотрят.

— Так лучше.

— Да.

— А чем лучше?

— Не знаю.

— Давай вернём его на место.

— Давай.

Возвращают камень на место.

— Вот теперь порядок.

— Да.

— Хотя там он лучше смотрелся.

— Думаешь?

— Уверен.

— Давай вернём его назад.

— Давай.

Возвращают камень назад.

— А теперь мне кажется он…

— Ни говори больше, ни чего.

— Почему?

— У меня нет больше сил, двигать этот Сизифов камень.

— У меня тоже.

— Лучше б его вообще не было.

— Да.

— Что ты сейчас сказал?

— Я сказал — Да.

— Нет, ты, что то сказал насчёт того, что лучше б его вообще не было.

— Это не я, это ты сказал.

— Это не важно. Важно, что это очень светлая мысль. Давай его накроем.

— Чем?

Снимает пиджак, натягивает на камень.

— Одного пиджака мало, давай свою куртку.

Тот снимает куртку. Накрывает камень.

— Теперь то, что надо.

— Только холодно.

— Да, холодно.

— Замёрзнем, совсем.

— Замёрзнем. К чёрту этот камень, давай оденемся.

— Давай.

Забирают одежду. Одеваются. Снова смотрят на камень.

— Может она его и не заметит.

— Она, что слепая?

— Нет.

— Но ведь мы тоже его не сразу заметили?

— Не сразу. Ладно, давай ждать.

— Давай. — Садятся у камня. — А долго ждать?

— Пока не прийдёт.

— А когда придёт?

— Скоро.

— Хорошо, бы.

— Да.

— Как думаешь, она красивая?

— Красивая, и пахнет ночной розой.

— Почему розой?

— А чем ещё может пахнуть красивая женщина?

— Молоком.

— Она, что корова?

— Нет.

— Тогда почему молоком?

— А почему розой?

— Я думаю, аромат розы ей подошёл бы больше.

— Ты всегда думаешь, только о себе.

— Ты сам спросил меня, какая она.

— Да, но я не спрашивал тебя, как она пахнет.

— Это была импровизация. Я увлёкся, что с того?

— Ничего. — Отворачивается.

— Ладно, пусть пахнет молоком. Хотя думаю, ей бы больше подошёл цветочный запах.

— Наверно. У меня насморк.

— Давно?

— С детства.

— Всё у тебя не как у людей.

— Что делать.

— Не знаю. — Встаёт.

— Ты куда?

— Никуда. Нога болит.

— Сядь.

— Нужно расходиться.

— Хорошо. — Тоже встаёт.

— А ты что встал?

— Холодно, нужно подвигаться. Если она не поспешит, мы окоченеем совсем.

— Не думай о холоде, думай, о чём ни-будь другом.

— О чём?

— Вон, смотри какая, красная, луна.

— Как Лу, когда злиться.

— Да, тогда ей под руку лучше не попадать.

— А ангел тоже?

— Что тоже?

— Тоже злиться как Лу?

— Нет. Она же Ангел.

— А луна?

— Что луна?

— Почему злиться луна?

— Луна не злиться, она краснеет перед бурей.

— Думаешь будет буря?

— Думаю будет.

— А как же Ангел?

— Что Ангел?

— Она придёт в бурю?

— Придёт, она же Ангел.

— А если она не найдёт нас?

— Об этом я не подумал. — Задумывается. — Давай разожжём костёр.

— Давай. — Собирают сухие кусты. — А она его заметит?

— Заметит, мы разожжём большой костёр.

— Да, такой, что бы его было видно из далека.

— У тебя есть спички?

— Нет.

— И у меня нет.

— Что делать?

— Не знаю.

— Давай кричать.

— Зачем?

— Что бы она нас услышала. Она нас услышит и пойдёт на голос.

— Давай.

— Ангел, а-у-у, мы здесь.

— Да, здесь мы.

— Иди на голос.

— На голос иди.

Из темноты выходит Лу.

Лу. Вы что орёте?

— Уходи, не мешай.

— Да, не мешай, мы ждём Ангела.

Лу. Кого ждёте?

— Ангела.

Лу. Вы, что перепились?

— Нет, просто мы ждём женщину, понимаешь. Настоящую женщину. Женщину с большой буквы.

— Да, и она идеальна.

— Что она?

— Совершенна, то есть включает все те качества, которыми должна обладать совершенная женщина.

— И она пахнет молоком.

— Не молоком, а ночной розой.

— Да, но с примесью молока.

— Вы идиоты. Если конечно вы не пьяны.

— Ты же знаешь, что я не позволю себе лишнего стаканчика, когда меня ждёт встреча с женщиной.

— Тем, грустнее на вас смотреть. Ладно, мальчики, когда придёте в себя, приходите, я приготовлю вам ужин. И не увлекайтесь, надвигается буря.

— К чёрту бурю. К чёрту ужин. Когда есть она!

— Да!

Лу уходит.

— Зачем ты влез со своим молоком?

— А что?

— Теперь она подумает, что мы сумасшедшие.

— Не всё ли равно?

— Действительно.

— А что она сказала насчёт ужина?

— Сказала, что приготовит его нам.

— Опять картошку?

— Наверно.

— Я бы не отказался от картошки.

— Я бы тоже.

— Пойдём?

— А как же Ангел?

— Может она нас подождёт?

— Ты с ума сошёл?! Женщина, одна, ночью, в пустыне!

— Ты прав. Надеюсь, она умеет готовить?

— Уверен, она прекрасно бы приготовила молодого барашка, в вине.

— Я бы не отказался и от картошки.

— Слышишь?

— Что?

— Кто-то идёт.

— Ангел?

— Нет. Показалось.

— Хорошо, а то я уже испугался.

— Чего?

— Ты же знаешь, мне никогда не везло с женщинами.

— А та, богатая дамочка, из Сайгона, ты говорил она любила тебя.

— Да, один раз.

— Расскажи.

— Я же тебе уже рассказывал.

— Не до конца. Нам помешала Лу своими рыданиями.

— Нет, меня прервал Венсент, он долго смеялся и хотел узнать, адрес этой дамочки.

— А зачем ему адрес?

— Откуда я знаю, может хотел с ней познакомиться.

— У него не было шансов.

— Почему?

— Потому, что бы понравиться такой дамочке, нужно быть таким как ты.

— Да ладно.

— Точно говорю, рассказывай давай.

— Хорошо. Я работал доставщиком, доставлял ей свежее молоко. Она им умывалась по утрам.

— Она была красивая?

— Модель с глянцевого журнала, не женщина, а мечта. Жила в богатом районе, в большом доме. Сначала она не обращала на меня внимания, а только кривилась, всякий раз, когда меня видела. А однажды, она втащила меня к себе в дом и стала целовать, называя меня уродцем. — Он замолчал.

— А потом?

— На следующий день мой босс уволил меня без объяснения причины. И я больше не видел её.

— Да.

— Что, да?

— Ничего.

— Чёрт, этот камень.

— Что с ним не так?

— Торчит тут, как не знаю, что.

— Давай его уберём от, сюда.

— Давай. — Передвигают камень в сторону. Смотрят.

— Без него как то пусто.

— Давай вернём его на место. — Возвращают.

— Как думаешь, она скоро прийдёт?

— Скоро.

— Через сколько?

— Что через сколько?

— Через сколько она прийдёт?

— Может, через час, или два, а может через десять минут? Женщина, разве её поймёшь.

— У тебя есть часы?

— Нет.

— Раз, два, три…

— Что ты делаешь?

— Считаю. Минута шестьдесят секунд, значит в десяти минутах шестьсот секунд.

— А если она прийдёт через час?

— Ты же сказал через десять минут.

— Я также сказал и что она может прийти через два часа. Почему ты выбрал десять минут?

— Считать меньше. Пять, шесть, семь…

— А если она вообще не прийдёт?

— Ты допускаешь, что она может не прийти?

— Ничего я не допускаю.

— Постой. Ты сказал: «А если она вообще не прийдёт»

— Я сказал это так, гипотетически.

— Ты допустил, то, что она может не прийти.

— Нет.

— Да!

— И что с того? Она женщина. С ней может произойти всё, что угодно.

— Что именно?

— Перемена настроения, сломанный каблук, эти дни, ну или…

— Что?

— Ничего.

— Нет, ты хотел сказать: «Ну, или, зачем ей два таких идиота, как мы?»

— Это ты сказал.

— Нет, это ты подумал, а я повторил.

— Не надо мне навязывать, то, что я не говорил.

— Ты подумал.

— А если и так! Чёрт возьми, почему она тоже не может так подумать?

— Потому, что она Ангел.

— А у Ангелов, что не бывает перемен настроения?

— Нет.

— Почему?

— Потому, что ты сам этого не хочешь.

— Хочу, не хочу, как будто это зависит от меня?

— Что ты хочешь сказать?

— Когда то давно я любил продавщицу цветочного магазина. Всё было хорошо. Дело шло к нашей с ней свадьбе… — Он замолчал.

— И что?

— Ничего! Она вышла замуж за своего боса.

— Это частный случай.

— Нет. Если женщина, передумает, то плевать ей на всех.

— Только не Ангелу.

— Это почему же?

— Потому, что она Ангел.

— Какое это имеет значение?

— Для меня большое.

— Тогда давай считать, в конце концов, что мы теряем?

— Действительно. На какой цифре я остановился?

— Не помню.

— Давай сначала. Раз

— Два

— Три

— Четыре

— Пять.

— Шесть, подожди.

— Что?

— Ничего.

— Семь…

— Нет.

— Что?

— Как я выгляжу. — Осматривает его.

— Как денди.

— Ты серьёзно?

— Серьёзней не бывает.

— Чёрт, столько лет прошло.

— Не говори.

— Волнуюсь как мальчишка.

— Держись, ты теперь настоящий мачо.

— Да.

— А как я, тебе? Этот костюм он не очень?

— Нет, в самый раз. Немного запылился, а так высший класс. — Отряхивает его.

— Идёт. — Слышны шаги. Они замирают. Входит Лу.

Лу. Вы ещё здесь?

— Это Лу.

— Вижу. Видишь ли Лу…

— Да, Лу уходи. Нам теперь не до тебя.

— У нас тут, встреча, понимаешь?

Лу. Понимаю. Только встречи не будет.

— Почему?

Лу. Она не прийдёт.

— Как?

— Подожди. Что значит не прийдёт?

Лу. Так.

— Она сама тебе это сказала?

Лу. Нет, мне сказал об этом Венсент.

— Он видел её?

Лу. Нет.

— Тогда…

Лу. Видишь ли, Ангела нет. Венсент выдумал её, что бы посмеяться над вами.

— Нет?

Лу. Да.

— Что она говорит?

— Она говорит, что Ангел не существует.

— Она лжёт.

— Зачем ей это?

— Она ревнует. Это же видно.

Лу. Что вы там несёте?

— Ни чего, мы будем ждать.

Лу. Посмотрите на луну, идёт буря, скоро тут будет ад.

— Тем более, мы должны быть тут, когда она прийдёт.

Лу. Вы просто два жалких идиота. И я нисколько не пожалею, если вас тут занесёт песком. — Уходит.

— Она сказала, что нас занесёт песком.

— Пугает. Впрочем, даже если и занесёт, я не сдвинусь с места пока не дождусь её.

— Я тоже.

— Тогда давай ждать.

— Давай.

Дует ветер.

— Ух, какой ветер.

— Спрячемся за камень?

— Нет, Ангел не найдёт нас там.

— Ты прав.

— Какой сильный ветер.

— Если она не прийдёт, утром здесь будут две кучки песка.

— Она прийдёт, она не может не прийти.

Дует ветер. Слышно как несёт песок.

— А если она всё-таки не прийдёт?

— Тогда конец.

— Страшно.

— Страшно жить, зная, что Ангела нет.

— А она ведь есть?!

— Есть! А если нет, пусть тут найдут, утром, две кучки песка.

— Пусть.

Входит Лу и уносит мужчин.

Вариация на тему Алиса в стране чудес

Сцена Алиса и дерево.

Алиса в саду своего дома. Дерево кормит птиц.

Алиса. Они вас совсем не боятся.

Дерево. Они знают, что я не причиню им зла.

Алиса. А как они это знают?

Дерево. Чувствуют.

Алиса. Чувствуют?

Дерево. Да все живые существа умеют чувствовать.

Алиса. А люди?

Дерево. И люди, только они забыли об этом. Подойди не бойся.

Алиса. А они не улетят?

Дерево. Нет, они знают, что ты хорошая.

Алиса. А мои сестры говорят, что я не нормальная.

Дерево. Это от того, что они не видят то, что видишь ты.

Алиса. Да, но мне говорят, что не нормально видеть то, что не видят другие.

Песня Алисы.

Когда я играю иль просто сижу

Мечтаю, закрывши глаза.

Я вижу как будто во сне, на Яву

То, что и придумать нельзя.

Я вижу на небе огромный фрегат

Раскинул свои паруса

Но взрослые мне всегда говорят

Что, чушь, это все, ерунда.

Читаю ль, считаю, иль просто молчу

Вдруг чувствую, что то со мной

То падаю вниз, и как камень лечу

То в небо расту каланчой.

И вот дотянулась до облаков

И в небо упёрлась рукой

Но мне говорят, что здесь нет дураков,

Иди ка Алиса домой.

Когда я одна, а вокруг тишина

И взрослые все уже спят

Я вижу, как по небу едет луна

И звезды колеса скрепят.

И с кроликом я по душам говорю

Когда я одна и не сплю

Но лучше об этом я промолчу

И вам ничего не скажу.

Дерево. Ты создаёшь внутри себя удивительный, сказочный мир. Ты населяешь его странными и загадочными существами. Когда ни-будь, о твоём мире услышат люди. И многие узнают в нем себя. А пока, смело иди по нему. И попытайся разобраться, в каждом кого встретишь на своём пути.

Алиса. А вы не могли бы сказать это все моим сёстрам. Что бы они меня не дразнили.

Дерево. Нет.

Алиса. Почему?

Дерево. Они не увидят меня. Потому, что я тоже в твоём воображении.

Голос мамы за сценой.

Алиса, и её игрушки.

Мама. Алиса я ухожу. Никому не открывай и ни шагу за порог.

Алиса. Хорошо мамочка. Странно. Почему нельзя никому открывать?

Гусеница. Да это хороший вопрос.

Алиса. А если придёт, кто ни-будь кого очень и очень ждёшь?

Плюшевый заяц. А может он уже пришёл и ждёт за дверью?

Алиса. Впрочем, я никого ни жду. И поэтому этот наказ выполнить не сложно. Гораздо труднее не переступать порог дома. Ну почему нельзя? Ведь там столько интересного.

Кот. Что касается меня, я охотно останусь дома.

Алиса. Сама-то она переступает порог, когда хочет. И ничего страшного с ней не случается. Нет, все, таки взрослые очень не последовательны в своих решениях.

Кукла. Это их право.

Алиса. В конце концов, это не справедливо.

Гусеница. Но ты должна слушаться маму.

Песня Алисы.

Нельзя за порог, нельзя за порог,

Опасен, тревожен там мир и жесток.

А если, не слушая маму шагнёшь,

То сгинешь, навек пропадёшь.

Но хочется мне, ой, как, хочется мне,

Там крутится мир как в большом

колесе,

А если чуть, чуть, одним лишь глазком.

А если никто не узнает потом.

И вот позади запретный порог.

А мир он прекрасен, совсем не жесток.

И сколько забавных весёлых затей

И странных немного, но чудных людей.

Здесь можно с зайцем по полю бежать.

Здесь можно падать и снова вставать.

Здесь можно кричать, здесь можно молчать,

Здесь можно с котом белый вальс

танцевать.

Здесь можно считать, здесь можно читать.

Здесь можно из звёзд свои рифмы слагать.

Со временем чай за столом распивать.

Здесь только нельзя в себя веру терять.

Тут дама бубен варила бульон.

А смелый валет был в ту даму влюблён.

Но дама червей любила Вольта

И сказка выходит совсем без конца.

Но шаг за шагом идём мы по ней,

Встречая все новых и верных друзей.

Но если потеря случиться в пути.

Мы сможем в себе свои силы найти.

И снова дорога опять без конца.

Опять от порога родного крыльца.

И нужно спешить и нужно успеть.

Пока мы ещё не смогли повзрослеть.

.

Звонок в дверь.

Алиса. Вы слышали, кто то пришёл.

Все игрушки. Алиса не открывай.

Алиса. А вдруг это пришёл почтальон? И принёс важное письмо? — Идёт к двери.

Все. Алиса нет.

Алиса открывает дверь. В комнату вбегает кролик. И начинает, что-то искать.

Алиса. Кролик, как кролик, ничего необычного. — Подумала Алиса. Впрочем, если бы не часы. Огромные часы, которые были у кролика, говорили совсем об обратном.

Кролик. Ай — яй — яй. — Сказал кролик, посмотрев на часы. — Я опаздываю.

Алиса. Простите сер?

Кролик. Ой-ё-ё-ё-ёй! — Сказал кролик. — Герцогиня! Герцогиня! Она отрубит мне голову, если я заставлю её ждать"

Алиса. Простите. Но рубить голову за опоздание, это глупо. Если б у нас в школе рубили головы за опоздание, то в классе осталась бы одна классная дама. Если б только она сама, когда ни-будь не опоздала. Но это не возможно, поскольку она никогда не опаздывает. А что вы думаете по этому поводу, сер.

Кролик. Нет. Это совершенно неприлично. Лезть, с пустыми разговорами в такую минуту. — Он пробежал через всю комнату и нырнул в шкаф.

Алиса. Подходит к шкафу. — Интересно? А что если?

Шкаф. Алиса. Ты должна слушаться маму.

Алиса. Да, но я уже нарушила её запрет и ничего страшного не случилось. (Переступает порог шкафа).

Полёт Алисы.

Лечу, лечу, опять, лечу

А может я, в кровати сплю?

Тогда зачем я говорю?

Когда я сплю, ведь я молчу?

Нет, я не сплю, нет, я лечу.

А вдруг сквозь землю пролечу?

Я испугаюсь, закричу?

Или, тихонько, промолчу?

Но я лечу, лечу, лечу.

А как у них в той стороне?

Они стоят на голове?

Или гуляют по луне?

Иль дело все-таки, во сне?

Нет, я не сплю, нет, я лечу

Взрослеть пока я не хочу.

Себя я больно ущипну

И докажу что я не сплю.

Ведь я лечу, лечу, лечу.

Перед Алисой дверь. За ней в замочную скважину виден чудесный сад.

Алиса. Простите. Пожалуйста. Сер. Не могли бы вы меня пропустить. Я очень хочу попасть в этот чудный сад.

Дверь. Нет.

Алиса. Но почему?

Дверь. Если дверь будет впускать каждого, то какой смысл в её существовании?

Алиса. Но если дверь не будет никого пускать, то не лучше ли вместо неё поставить забор?

Дверь. В твоих словах есть доля смысла. Но ты меня не убедила.

Песня Алисы и пантомима с дверью.

Что если эта дверь куда, ни-будь ведёт?

А что если за дверью меня опасность ждёт?

Простите сер, вы с этих мест?

А если кошка мышку съест?

Или скорей наоборот,

Кот влезет мышки прямо в рот.

Какая это ерунда

Зачем мы мучаем кота?

Простите сер, пустите сер

Ведь там за дверью чудный сквер.

Сцена в саду с гусеницей. Гусеница пускает мыльные пузыри.

Алиса. Добрый день. Вы не находите, сегодня прекрасная погода. — Гусеница молчит. Алиса говорит громче. — Прекрасная погода, как вы считаете?

Гусеница. Я никак не считаю. — Пускает мыльные пузыри.

Алиса. Грубо и неприлично так отвечать. Могли бы просто сказать, что не расположены вести беседу.

Гусеница. Не прилично, лезть, с глупыми разговорами, и уж тем более грубо и не умно давать советы незнакомым.

Алиса. Простите меня. Давайте попробуем сначала. Добрый день, я Алиса, или, по крайней мере, я была ею с утра.

Гусеница. И как прикажешь тебя понимать?

Алиса. Я сама не знаю как. Видите ли, за сегодняшнее утро, со мной столько всего произошло, что я уже ни чего не понимаю.

Гусеница. Интересно. — Сказала Гусеница. Она протянула окончание слова, произнося его в нос. Пустила пузыри, и посмотрела на Алису сквозь колечко для пузырей.

Алиса. Видите ли, когда ваше утро состоит из тарелки овсянки на завтрак, похода в школу, или игр, если выходной, то тогда всё понятно. А вот когда в вашу жизнь врывается кролик с часами, Ваш собственный шкаф убеждает вас слушаться маму, а ваше любопытство, берёт верх, то тогда с вами начинают происходить вещи, которые не происходят с нормальными детьми.

Гусеница. Из всего услышанного я делаю вывод, что ты — ненормальная!

Алиса. Мои сёстры мне так и говорят. Но дерево, дерево сказало, или сказала? Если она женского рода, а она, я могу вас заверить была именно женского рода, то нужно говорить она. Так? Но так как, она является деревом, то ему правильнее было бы сказать оно.

Гусеница. Ну, и что сказало тебе твоё дерево?

Алиса. Она сказала, что я должна смело идти вперёд, и пытаться разобраться в каждом, кого встречу на своём пути. А как же я могу разобраться в каждом, если я не могу разобраться сама в себе?

Гусеница. Так, что ж ты хочешь от меня?

Алиса. Видите ли, я хочу, я хочу, что же я хочу? Как порой трудно сформулировать простую мысль. И как легко иногда даётся формулировка сложных мыслей.

Гусеница. Не растягивай, взялась отвечать на вопрос, отвечай без запинки.

Песня Алисы.

Как трудно порою найти мне слова

Связать их в единую нить.

К примеру, на шее растёт голова?

Иль, шеи лишь тянется нить?

Играет пастух на зелёном рожке

А овцы лежат на траве?

Иль это играет лужок на траве.

А овцы пасутся в рожке.

Такая порою во мне чехарда,

Что я затрудняюсь сказать,

Какого размера моя голова,

И можно, ль зевая устать.

К примеру. У дома, зевает олень

Неся на рогах свою лень.

Иль это сплетённый из веток плетень,

Отбросил на луг свою тень?

Как в сложном, простое порой отыскать?

Найти путеводную нить.

То хочется бегать, кричать и ворчать,

То тихо сидеть, и молчать,

Как мне разобраться, где тень?

Где плетень….

Гусеница. Прекрати наводить тень, на плетень. Говори прямо.

Алиса. Я пытаюсь, но мысли пляшут в моей голове как цветные стёклышки в калейдоскопе, и в результате получается какая то чехарда.

Гусеница. Не говори чепухи.

Алиса. Я стараюсь, но всё путается, и я уже сама не понимаю, что говорю.

Гусеница. Тогда иди дальше, пока твои мысли не обретут новый порядок.

Алиса. А куда мне идти?

Гусеница. Туда, или туда. В твоём случае это уже не имеет никакого значения. — Гусеница пустила пузыри, и исчезла.

Алиса. Так куда же мне всё-таки пойти? Туда, или туда? В прочем если уже всё равно куда, то, пожалуй, можно и туда. Или всё-таки туда?

Песня Чеширского кота.

Ой ты горе, горе, от ума

Трудно с ним живётся.

Хвост на право, налево голова

Вместе не сойдётся.

Сколь корней не извлекай

Ответ не найдётся.

Всё равно направо голова

Хвост куда придётся.

Философия проста

Просто так, со скуки

Почеши, Чеширского кота

Только вымой руки.

Алиса. Простите, вы не могли бы мне помочь?

Чеширский кот. Ты тонешь?

Алиса. Нет, что вы, — она огляделась — да собственно тут и тонуть то негде.

Чеширский кот. Вот и я о том же. Если б, к примеру, ты тонула. Ну, или например, за тобой бы гналась стая диких псов, или тебя проглотил бегемот, или…

Алиса. А почему бы не допустить, что я просто заблудилась?

Чеширский кот. Заблудилась?! — Он протянул это так, буд-то его заставили проглотить бешеную мышь. — А почему ты решила, что ты заблудилась?

Алиса. Потому, что я не знаю, куда мне идти.

Чеширский кот. А почему ты решила, что должна знать, куда тебе идти? Вот я, например, никогда не знаю куда иду.

Алиса. Ну, как же, — возразила Алиса — Ведь прежде, чем пойти, нужно определить направление, в котором пойдёшь.

Чеширский кот. Ничего подобного. Ты ещё скажи, что, что бы поесть, нужно подумать, что нужно поесть. Или скажи, что, что бы сорвать яблоко, нужно подумать, что нужно сорвать яблоко. Ты полагаешь, что если подумаешь, что нужно сорвать яблоко, оно само упадёт к тебе в руки? Согласись, что это, полная че-пу-ха.

Алиса. Но я не это имела в виду.

Чеширский кот. Вот, видишь, ты говоришь одно, а имеешь в виду другое. Как же прикажешь тебя понимать?

Алиса. Я и сама уже не понимаю, как себя понимать. Иногда мне кажется, что я всё понимаю, а иногда что ничего я не понимаю. Всё очень спутанно, как…

Чеширский кот. Как колода карт.

Алиса. Именно. Как колода карт, которую разнесло ветром, И теперь я не знаю, кто я? Что я? И зачем я?

Чеширский кот. Ну, знаешь, от этого ещё никто не умирал. Я тебе скажу так, там где заканчивается одна ты, там же начинается и другая. И кто знает, какая из них, истинная?

Алиса. Возможно. Так куда мне всё-таки идти?

Чеширский кот. Иди туда, там живут Шляпник и Мартовский заяц. Они такие же ненормальные, как и ты.

Алиса. А почему вы решили, что я ненормальная?

— Чеширский кот. (Исчезая) — Потому, что иначе, мы бы с тобой не встретились.

Сцена с мартовским зайцем и Шляпником.

На поляне стол за ним Шляпник и Мартовский заяц.

Алиса подошла к столу, который был уставлен, чайными чашками. За столом сидели двое. Сказать, что они были странными, значит, ничего не сказать. Один был длинный, во фраке с невероятно-короткими рукавами. Второй маленький, в чёрном пиджаке, на белую рубашку, но почему то без штанов. Из головы его торчали длинные уши, какие бывают у кроликов, и ослов. Между посудой стоял будильник. Стрелки часов быстро пробегали круг, и он начинал звонить, провозглашая время послеобеденного чая. Маленький и большой пересаживались и приступали к чаепитию. Но стрелки снова пробегали круг молоточки били по колокольчику, и всё повторялось снова. Они были так увлечены происходящим, что не заметили, как к столу подошла Алиса.

— Простите. — Сказала Алиса.

— Ещё чего. — Сказал тот, который во фраке. И пересел.

— Вы позволите. — Спросила Алиса и попробовала сесть.

— Не позволим. — Завопил тот, что с длинными ушами. И тоже пересел.

— Но почему? — Спросила Алиса.

— Если позволять каждому, то в мире наступит хаос — Сказал тот, что во фраке.

— А нам нужен порядок. — Сказал тот, что с длинными ушами. — И они оба снова пересели.

— Порядок в чём? — Спросила Алиса. И посмотрела, как стрелки закрутились на циферблате.

— Во всём. — Сказал тот, что во фраке. — И снова пересел.

— Странно. — Сказала Алиса.

— Не то слово. — Сказал тот, что с длинными ушами. — Вот ты кто?

— Алиса. — Ответила она, обрадовавшись, что разговор принял нормальный оборот.

— Что-то не похоже. Сказал тот, что с длинными ушами, и подозрительно посмотрел на Алису.

— Вы тоже это заметили. — Спросила Алиса.

— Ещё бы. — Сказал тот, что во фраке. — Это куда проще, чем заметить слона.

— Неужели настолько? — переспросила Алиса.

— В нос бросается. — Сказал тот, что с длинными ушами.

— Не удивительно. — Сказала Алиса. — Всё утро со мной происходят такие метаморфозы, что я совершенно себя не узнаю. — Она отодвинула стул и села.

— Ты села! — Заорал, тот, что с длинными ушами. Алиса открыла было рот, что бы сказать да, но тут будильник снова зазвонил, и они опять пересели, и принялись за чай. Алиса пододвинула к себе чашку.

— Можно мне ложечку сахара. — Спросила Алиса, и указала на сахарницу.

— Нельзя. — Сказал тот, что с длинными ушами.

— Почему? — Спросила Алиса.

— Потому, что его нет. — Сказал тот, что во фраке, и высыпал весь сахар к себе в чашку.

— Тогда передайте мне, пожалуйста, варенье. — Попросила Алиса.

— И его нет. — Сказал тот, что с длинными ушами, и вылил всё варенье к себе в чашку.

— Ну, знаете! — Возмутилась Алиса. — В конце концов, это неприлично!

— Неприлично, садиться без приглашения. — Сказал, тот, что во фраке.

— Но я устала, а вы не хотели мне отвечать. — Сказала Алиса.

— Может быть, мы и теперь не хотим. — Сказал тот, что с длинными ушами.

— А ты навязываешь нам своё общение — Прошептал, тот, что во фраке.

— Я бы не навязывалась, если бы у меня не было на то причин. — Сказала Алиса.

— Я бы не навязывалась, если бы у меня не было на то причин. — Передразнил её тот, что с длинными ушами. — Вы только подумайте, какая длинная фраза.

— И заметьте, коллега, в этой фразе ещё отсутствует причина. — Сказал тот, что во фраке.

— С причиной она была бы похожа на длинный товарный поезд, который грохочет без конца и края. — Сказал, тот, что с длинными ушами.

— Ну, знаете, с таким же успехом, я могу сказать, что фрак, натянутый на осла, ещё не делает из него джентльмена, а длинные уши не оправдывают отсутствие штанов, при наличии рубашки и пиджака. — Алиса замолчала, гневно посмотрев на своих обидчиков.

— Ай, я несчастный, — зарыдал, тот, что с длинными ушами, — каждый может меня обидеть.

— Полюбуйся, что ты наделала. — Сказал, тот, что во фраке. — Неужели нельзя быть толерантной.

— Но, я… — в это время снова зазвонил будильник. Они пересели и принялись за чай. — Хотела сказать… — продолжила Алиса.

— А ты кто? — Оборвал её тот, что с длинными ушами.

— Знаете что? Это уже слишком. Это сказка, про белого бычка. — Сказала Алиса, и пошла дальше.

Сцена с королевскими малярами. Песня маляров.

Красим, белым, белим, красим.

Все на свете мы покрасим

Небо реки и мосты

Горы море и цветы

Роз зелёные кусты

Ой, не сносить нам, головы.

Шевелись, давай живей

Аккуратней не пролей

Что ж ты красишь голубой

Это ж роза не прибой

Что ж ты делаешь законник

Что мне делать я дальтоник

Вверх вниз вверх вниз

От земли до самых крыш

Краски красной не жалей

Эй, давай ещё подлей

Красим ветки и листы

Красим белые цветы

Ой, не сносить нам, головы.

Жизнь как краска, ровно ляжет

И никто нас не накажет

Значит, будет все путём

Ну а если все комком?

Ну, тогда лежи ничком

Ох, накажут нас потом.

Алиса смотрела на этих забавных существ, и думала — Они нелепые, и смешные, но очень добродушные. — И ей захотелось с ними познакомиться. Она подошла к ним и заговорила.

— Добрый день. — Сказала Алиса.

— Добрый он будет, если мы успеем покрасить розы к приходу Королевы. — Сказал шестёрка червей. — А то не сносить нам своих голов.

— Кажется, я, что то уже слышала о вашей королеве, её все бояться. — Сказала Алиса.

— Конечно, ведь она рубит головы с право, налево. — Сказал шестёрка крестей.

— Нет, с лева, направо. — Возразил шестёрка пик.

— Вы путаете, она рубит головы сплеча потому, что горяча, а всё потому, что Дама бубен, варила бульон, а смелый Валет был в ту даму влюблён. Вот! — Сказал шестёрка бубен.

— Ты ничего не знаешь, — Сказал шестёрка червей. — Валет бубен украл бульон, и потому будет казнён.

— Нет, вы всё путаете. — Сказал шестёрка пик. — Валет бубен украл каньон, и потому приговорён.

— Это всё слухи. — Закричал шестёрка крестей. — Валет бубен пролил лосьон и потому будет казнён.

— Постойте. — Сказала Алиса. — Я уже совсем запуталась. Какой каньон? Какой лосьон.

— Простите нашу слабость к рифмам. — Сказали они. — Но пока мы сочиняем их, мы не думаем о своей судьбе, ведь если мы не покрасим цветы, то не сносить нам, головы. Простите, опять рифма.

— Неужели, из-за такого пустяка, можно лишиться головы? — Спросила Алиса.

В эту минуту, в сад выбежал заяц, с большими часами, и прокричал. — Её величество Королева Дама Червей! — Все карты пали ниц. И в сад вошла дама червей.

— Ты кто? — Спросила она Алису.

— Алиса. — Ваше величество. — И Алиса сделала реверанс.

— Имя так, себе. — Сказала она.

— Простите, ваше величество. — Возмутилась Алиса.

— Прощаю. Зато оно хорошо рифмуется, Алиска-крыска.

— Ну, знаете… — Возмутилась Алиса.

— Знаю. Я всё знаю. — Ответила Королева.

— Если вы будете… — Сказала Алиса.

— Буду! Непременно буду. — Ответила Королева.

— Тогда…. — Алиса набрала воздуху, но королева её опередила.

— Я отрублю тебе голову. Надеюсь, ты всё поняла.

— Нет. — Возразила Алиса.

— Какая бестолковая девчонка. Ничего, я займусь твоим воспитанием. Итак, в присутствии королевы, то есть меня, глаз не поднимать. Раз. — Начала считать королева.

— Но… — Остановила её Алиса.

— Рта без разрешения не открывать. Два. — Сказала королева.

— Что? Опять возмутилась Алиса.

— Ловить каждое моё слово, словно это бриллиант, упавший с неба. Три. — Отчеканила королева.

— А если… — Сказала Алиса.

— Не перечить мне. Четыре. — Ответила королева.

— А когда же мне можно… — Спросила Алиса.

— Когда я разрешу, и, что разрешу. Пять. Ты всё поняла? Закончила королева.

— Да. — Ответила Алиса.

— Прекрасно, пока всё, остальное при случае. — Сказала королева.

— При каком случае? — Спросила Алиса.

— Смотри пятый пункт. Ответила королева.

— А почему в пятом пункте два положения? И что значит: «Что разрешу?» — Спросила Алиса.

— Это значит, что говорить можно, только то, что я разрешу, бестолковая девчонка, а не нести, всякую ерунду. Понятно? Сказала королева.

— Понятно. Ответила Алиса. И добавила.

Четыре Кракозяблика

Кракозили Бузю

Три съели утром Зяблика

Четвёртый съел Бузю. — Сказала Алиса.

Королева. Что ты несёшь?

Алиса. Ничего ваше величество.

Королева. Что значит ничего?

Алиса. То и значит, что ничего не несу.

Королева. Как, это не несёшь, когда именно несёшь.

Алиса. Вы ошибаетесь, у меня и в руках то ничего нет.

Королева. Ну как это нет!

Алиса. Вот смотрите. — Алиса показала свои ладони.

Королева. Действительно нет. А что это были за кракозяблики.

Алиса. А это, детская считалочка.

Королева. Ну, вот ты и попалась.

Алиса. Ничего подобного. Вы сами меня спросили. Пятый пункт, гласит: «Говорить можно, только когда вы разрешите» А вы сами меня спросили.

Королева. Это, что такое! — Сказала королева, увидев не докрашенные розы. — Немедленно отрубите им головы.

Алиса. Ваше величество. — Вступилась Алиса.

Королева. Пятый пункт!

Алиса. Шестой пункт, ваше величество, гласит: «Что в чрезвычайных обстоятельствах, можно нарушить пятый»

Королева. Какой такой шестой? Я не говорила тебе про шестой.

Алиса. Ваше величество, но ведь это логично, если есть пятый, то должен быть и шестой.

Королева. Допустим. А тебе пальцы в рот не клади.

Алиса. Не надо, ваше величество. Пальцы в рот вообще класть очень вредно.

Королева. Особенно для зубов.

Алиса. А это как получиться.

Королева. Тогда давай сыграем с тобой в королевский крокет.

Алиса. Сыграем. — Согласилась Алиса.

Королева. Проигравшему, отрубят голову.

Алиса. Согласна.

Играют в крокет. Игра перерастает в потасовку. Клюшками для крокета.

Сцена драка Алисы и Дамы Червей.

Как смеешь ты со мной шутить,

А вам какое дело?

Я научу тебя любить,

Простите я задела?

Ах так, тогда пришла пора,

Учить тебя манерам.

Прошу простить, меня учить,

Нельзя таким примером.

Ну, все Алиса, довела,

Зову сюда я палача.

Я, кажется, вас поняла,

Рубить вы любите с плеча.

Алиса кладёт клюшку на шею королевы.

Королева. Алиса мы цивилизованные люди. Давай решим наш спор в суде.

Заяц с часами. — Внимание. Начинаем королевский суд. Зачитайте приговор. — Сам же и зачитывает. — Слушается дело, о похищении королевского спокойствия. Обвиняемая Алиса, вы признаёте себя виновной?

Алиса. Ничего подобного.

Заяц. Ввиду упорства обвиняемой, суд вызывает первого свидетеля. Госпожа Гусеница. Прошу. — Скажите, суду, вам известно кто это? — Указывает на Алису.

Гусеница, пуская пузыри. Я плохо вижу. Не могу сказать наверняка.

Заяц. А вы попробуйте не наверняка.

Гусеница. Я право не знаю…

Дама червей. Отрубите ей голову.

Гусеница. Я вижу, это же Алиса.

Дама червей. Прекрасно, отрубите Алисе голову.

Алиса. Но имя ещё не повод рубить голову. Я вот, например, знаю, как вас зовут. — Обратилась Алиса к Даме червей.

Заяц к даме червей. Думаю, не стоит торопиться, давайте дослушаем свидетеля. — Дама червей кивает ему.

Заяц. Итак, вы признаёте Алису виновной?

Гусеница. Смотря как смотреть, если смотреть прямо, то не возможное возможно, а если косвенно, то возможно не возможное.

Заяц. Очень ценное доказательство.

Дама червей. Ну, что мы уже можем отрубить ей голову?

Заяц Даме червей. Ещё минутку.

Гусеница. Впрочем, мой мозг измучен постоянным курением, я не могу давать отчёт своим словам.

Заяц. Давайте выслушаем второго свидетеля. Шляпник, и мартовский заяц. — В зал входят Шляпник и мартовский заяц.

Алиса. А почему второго свидетеля, если их двое?

Заяц. Если ты будешь задавать вопросы, которые не относятся к делу, я потребую вывести тебя из зала суда. Итак — Обращается к Шляпнику — Вы признаёте Алису виновной?

Шляпник. Я признаю, что шляпка Дамы червей, прекрасна, но нуждается в небольшой доработке.

Заяц. Говорите по существу.

Дама червей. Более существенного свидетельства, я ещё не слышала за всю свою судебную практику. — К шляпнику — Итак, в какой доработки нуждается моя шляпка.

Шляпник. Если вам будет угодно, то не хватает пары павлиньих перьев.

Дама червей. Вы полагаете?

Шляпник. Уверен.

Дама червей. Занесите это в протокол. Это самое важное в этом деле.

Заяц. Слушаюсь. Итак — Обращается к мартовскому зайцу — Вы признаёте Алису виновной.

Мартовский заяц с чашкой чая, изо рта у него торчит ярлычок от пакетика чая — Если судить по справедливости, то зелёный чай мне нравиться больше чем чёрный, впрочем, если их смешать, то оба будут ничего.

Дама червей. То-есть как это ничего?!

Заяц. Свидетель хотел сказать, что ничего, это значит совсем ничего.

Дама червей. То, что ничего, это я уже поняла. Пусть выражается яснее.

Заяц. Свидетель, говорите, пожалуйста, по существу.

Мартовский заяц. По существу должен заметить, что чай пакетированный уступает по аромату и по вкусовым качествам листовому, но зато пакетированный чай удобен в условиях невозможности, заварить листовой.

Дама червей. С этого момента поподробнее, пожалуйста.

Мартовский заяц. Пакетик можно положить под язык, и ходить так с ним сколь угодно, не боясь пропустить полуденный чай.

Дама червей. Прекрасно придумано, это стоит занести в протокол.

Алиса. Господи, какая чушь! — К Даме червей — Лучше бы вы ему штаны выдали, а то смотреть противно.

Мартовский заяц. Ах, прямо в сердце! Так оскорбить тонкую душевную организацию. Разве я виноват, что я иной. Что я не похож на неё. Что отличаюсь от неё цветом своей шерсти, и широтой взглядов, какие не прикрыть никакими штанами.

Алиса. Да что там прикрывать, и носовым платком можно обойтись.

Заяц. Протестую! На лицо оскорбление наших моральных ценностей. У нас каждый имеет право быть тем, чем он захочет, и выражать себя всеми доступными ему средствами. Не прикрываясь носовыми платками.

Дама червей. Прекрасно сказано, а теперь отрубите ей голову.

Заяц. Последний свидетель ваша Червонность. Бубновый валет. Его вводят в зал он в наручниках. — Бубновый валет, поклянитесь говорить суду правду, и только правду.

Бубновый валет. А я ничего кроме правды и говорить не умею.

Заяц. Вы признаёте подсудимую Алису виновной?

Бубновый валет.

Я признаю, что съел бульон

Что пел я песню, про каньон

Что в даму сердца я влюблён

Что никогда не пил лосьон.

Заяц. Почему вы говорите стихами.

Валет бубен. Я влюблён ваша честь.

Дама червей зайцу. Уточните, у него в кого?

Валет бубен. В даму бубен, ваша, червонность.

Дама червей. Какой вульгарный выбор. Отведите его в башню, и не выпускайте пока он не образумиться.

Алиса. Ну, знаете, это уже слишком.

Дама червей. Выражайся яснее милочка.

Алиса. Это не суд, а какой то балаган.

Заяц. Протестую! Это оскорбление суда!

Дама червей. Отрубите ей голову.

Алиса. Ничего подобного. У вас ничего не выйдет.

Дама червей. Это ещё почему?

Алиса. Потому, что вас нет. Вы всего лишь, плод моего воображения. И мне самой решать, как закончить эту сказку. Сейчас я досчитаю до трёх, и ветер сдует вас как осенние листы. — Считает. Карты разлетаются. Алиса у себя в комнате.

Мама. Алиса всё в порядке?

Алиса. Да мамочка.

Мама. Ты не покидала свою комнату.

Алиса. Не покидала мамочка.

Мама. Умница.

Алиса подходит к рампе. Игрушки рядом с ней.

Алиса. Я всё поняла, главное, это найти правильное решение, и тогда всё будет хорошо.

Поют.

Песня Алисы.

Нельзя за порог, нельзя за порог,

Опасен, тревожен там мир и жесток.

А если, не слушая маму шагнёшь,

То сгинешь, навек пропадёшь.

Но хочется мне, ой, как, хочется мне,

Там крутится мир как в большом

колесе,

А если чуть, чуть, одним лишь глазком.

А если никто не узнает потом.

И вот позади запретный порог.

А мир он прекрасен, совсем не жесток.

И сколько забавных весёлых затей

И странных немного, но чудных людей.

Здесь можно с зайцем по полю бежать.

Здесь можно падать и снова вставать.

Здесь можно кричать, здесь можно молчать,

Здесь можно с котом белый вальс

танцевать.

Здесь можно считать, здесь можно читать.

Здесь можно из звёзд свои рифмы слагать.

Со временем чай за столом распивать.

Здесь только нельзя в себя веру терять.

Тут дама бубен варила бульон.

А смелый валет был в ту даму влюблён.

Но дама червей любила Вольта

И сказка выходит совсем без конца.

Но шаг за шагом идём мы по ней,

Встречая все новых и верных друзей.

Но если потеря случиться в пути.

Мы сможем в себе свои силы найти.

И снова дорога опять без конца.

Опять от порога родного крыльца.

И нужно спешить и нужно успеть.

Пока мы ещё не смогли повзрослеть.

.

Content

Валентин Пампура
Коротко обо всём. Сборник коротких рассказов

Небольшая история. Гроза

Родя

Недоразумение

Простая история

Дачная история

Страх

Высшее право

Ангел

Разность

Что-то тонкое

Сумма

Вселенная, которую ещё предстоит познать

Лол, или осторожно, Лолита

Доктор Ершов

Он и Она

Наказание

«А шарик вернулся, и он голубой»

Бен-Ами

Не состоявшийся роман

Рефлексы

Всё ради любви

Первый

Рыбка

Безысходность

Скука

Томка

Алыча

Плетёные кресла

Чипсы

Тамада

Случай

Ксения

Выстрел

Вахта

Чуткая натура

Дело житейское

Моя Дашка

Пейзаж

Лили, и её мечта

Инициация

Кошачье племя

Витка-польза

Случай в мотеле

На тёмной стороне луны

Уходящая луна

Старик

Снег идёт тихо

Морское братство

Море

Мечта рыбака

Место в жизни

Счастье моряка

Война где-то рядом

Друг за другом…

Борьба менталитетов

Подсолнух

В поисках мира

Война

Рояль

Семён

Огненный осьминог

Между

Туман

Просека, имени Петрика

Тахир, что значит чистый, непорочный

Али

Марта и Ян

Клеменс Майер

Агония

Трава

Я хочу думать

Выбор

Жребий

Возвращение

Отпуск мечты

Иордань

Письмо

Егорка и Ангел

Майкл Стенли

Звезда

До последнего зрителя

Порок

Бенефициант

Герой любовник

Подлинное искусство

Вдохновение

Арнольд Арнольдович Розен

Все мы — люди

Лестница в небо

Удивительные истории, моего маленького друга

Звезда

Уйти, что бы вернуться

Счастье

Оболочка

Капли с неба

Жук

Рассказ

Теннисный мяч

Немного о том, что нам не понятно

Вкус свежей лепёшки

Всё зависит от ветра

Лишнее

Присутствие

Небо

Книга

Одинокая птица в небе

Буря

Велосипед

Воспоминание

Краски мира

Подлинное

Ограниченность

Так спокойнее

Яблоко

Пустота

Дар

Всему своё время

От пылинки до солнечного луча

Небо, которое всегда со мной

Свет истины

Первое открытие

Желание

Второе открытие

Стеснительный Сеня

Доказательства

Фил

Ванюшкины сны

Не вовремя

Чудище

Ночное приключение

Заметка

Страшная ночь

Игроки

Противостояние

Преображение

Урок для будущего финансиста

Василь

Мечта рыбака

Звёздные искры

Семён

Круговорот

День сурка

Ночной концерт

Клавкина жизнь

Романтик

Демоны

Весёлые ребята

Чувство…

В яме

Вадик

Справедливость

Ночной звонок. (Чеховский сюжет)

Ошибки нет

Подарок

Смерть бродяги

Картина

Искусство стендапера

Воспоминание

По стопам Алисы Жизнь без края

Маленький человечек

Матильда

Письмо

Рецепт

Семёнов

Прерванный полёт

Прогресс

Всё относительно

Случай

Мысль

Та- б-б-бу-у-у- р-р-е-е-т-к-а-а

Видимость

Тоска

Сон

Загадка

Пятница

Конфликт

Я потерялся, но я обязательно найдусь

Премудрый червяк

Вопрос

Сливовое дерево

Несколько историй из жизни маленького городка, или Джоанна, и её ноги

Скука

Переезд

Равновесие

Трактат

Букин и бутылка лимонада

Булкин

Гастрономическая мелодрама

Старая, новая сказка

Вечная история

Через потерю, к обретению

Прыщ

Побег

Месть

Будни ведущего

Обретение цели

Вышел месяц из тумана…

Не состоявшееся убийство

Превращение

Грех

Наваждение

Старуха

Безальтернативность

Цахес и коза

Вольфрамовая нить

Тайная страсть

Весенняя лихорадка

Музыка вращающихся сфер

Так спокойнее

Суть

Белый сон

Выбор

Жизнь

Рождение

Смерть

Смерти нет

Святой

Что за покровом?

Река

Хочу авокадо, или история одной табуретки

Бри

Дом

Чайка

Мозаика

В ритме любви

Мужчина и женщина

Роман для двоих, или двое на сцене

Лол, или осторожно Лолита

Двое на плоту

Ожидание или двое стойких мужчин

Вариация на тему Алиса в стране чудес