Валентин Пампура

Война где-то рядом

"Мир это равновесие противоречий. Если его нарушить, то на его место приходит война. Война, это зверь, требующий крови"

ВОЙНА ГДЕ-ТО РЯДОМ

Война шла с юга. Она катилась телевизионными роликами по экранам наших телевизоров. Чистое голубое небо вспыхивало белыми вспышками. Где-то, что то загоралось, и тогда чёрный дым струился к облакам. Танки словно в компьютерной игре, катились по вспаханному полю. Разрушенные дома, плачущие женщины и дети. Смазанные окровавленные тела, скрытые от наших нервов размытой картинкой. Бедные люди. Мы сочувствуем им и переключаем телевизор. В комнату льётся лёгкая музыка, мы наливаем кофе и через десять минут забываем о том, что видели. До следующих новостей.

Последний раз мы виделись с тобой в парке. Была весна, природа пробуждалась несмотря ни на что. Птицы пели осанну, рождению новой жизни. Мы шли по аллее, ты тогда остановился и сказал.

— Я уезжаю.

— Куда?

— На войну.

— Постой, ты, что? Зачем тебе это?

— Нужно.

— Делать тебе нечего. Без тебя разберутся.

— А если не разберутся?

Ты посмотрел так, что я понял, отговаривать бесполезно. Я пожал плечами, и мы пошли дальше. Мы простились с тобой в метро. Ты сел в поезд и больше я тебя не видел.

Я не понимал, зачем тебе это? Зачем нужно все бросать и ехать туда, где смерть. Мчаться в чужую страну, охваченную, бессмысленным пожаром. Но ты уехал, несмотря на все разумные доводы близких тебе людей. Через три месяца ты мне позвонил. Твой голос был, совсем другим. Он как будто повзрослел, он звучал

так, будто ты узнал, что то такое, что недоступно тем, кто остался здесь. Но, тем не менее, он оставался таким же простым и открытым.

— Привет, как дела? — Спросил ты.

— В порядке. А ты как?

— Нормально.

— Как там?

— Здесь сущий ад.

— Возвращайся пока не поздно.

— Нет. Я нужен здесь.

— Кому?

— Людям.

Связь оборвалась. А через месяц я узнал, что ты погиб. По телевизору, все так же гремела война. Вот только в сводках о потерях, я теперь слышал твоё имя. Они уже не звучали где — то там, они были внутри меня. Они звенели так, как звенит колокол, во время беды. И их не спрятать размытой картинкой. Ты как то сказал мне — Война, она как пожар, если вовремя не потушить дом соседа, то очень скоро огонь перекинется на твой дом. Скоро я понял, о чем ты говорил.

Это случилось в метро. Я ехал на работу. Когда в соседнем вагоне, что то хлопнуло. Полетели стекла, и меня отбросило в сторону. Все заволокло дымом. Поезд ещё некоторое время проехал, и стал. Двери соседнего вагона были искорёжены. Из вагона доносились стоны и крики о помощи. Кровь, боль и едкий дым все это было настоящее. И происходило здесь и сейчас. Сознание отказывалось верить в подлинность событий. Казалось, что сейчас картинку размоют, скрыв от глаз, все самое страшное. И можно будет переключить на другой канал. Но, увы, это было не возможно. Все происходило здесь и сейчас. И страх, и смятение чувств, и запах гари и солоноватый вкус в горле. Все было настоящим. И не куда было скрыться от этого. Война уже не казалась где-то там, она была здесь среди нас, кровавая и слепая в своей беспощадности. Она жила и дышала с нами одним воздухом, Она улыбалась нам, держа за спиной смертоносный груз. А мы смотрели ей в глаза не подозревая, что уже обречены, ещё не чувствуя как она сжимает нас в своих крепких объятиях.

Знаешь, только теперь я понял, почему ты поехал туда. Ты поехал туда, что бы она, не пришла сюда. Но ты был один, и не смог удержать её. А я был слишком занят собою, что бы помочь тебе. Но теперь я знаю, что мне делать. И я верю, что число подобных тебе людей будет расти. Они уже встают и смотрят туда, где полыхает земля. Они уже знают, что делать. Потому, что если они не остановят её, то не остановит никто.

ДРУГ ЗА ДРУГОМ…

— Горше горчичного зерна, горе-то, бывает, понял, аль нет? — Спросил Минька, Саньку, и посмотрел на спелую рожь. — Иной раз счастье то соберёшь в ладони, а оно, словно вода сквозь пальцы, утечёт, и ничего не останется. А горе, то, долго не отстаёт от человека, оно завсегда за счастьем идёт, или перед, это как сложиться, но то, что они друг за другом ходят, так это истинная правда. Тут, уж никуда ни денешься, одно другое сменяет. И ничего с этим не поделаешь.

Минька, лёг на траву и закрыл глаза. — Я вздремну, маленько, а ты пока поиграй. Или вон, птиц послушай, слышь, щегол как старается.

— Дядя Миня — Спросил Санька — А счастье, оно какое?

— Счастье — переспросил Минька, зевая — вон, видишь, бабочка над цветком?

— Ага.

— Так вот, счастье, оно как бабочка, Порхает, себе, и глаз радует, а как в руки возьмёшь, так и пропадёт.

— А что значит пропадёт?

— А то и значит, что пыльца с крыльев осыплется, и нет её. — Минька замолчал, а Санька стал смотреть на бабочку. Бабочка взмахнула крыльями, и, кружась, подлетела к Саньке. Санька замер, чтобы не спугнуть своё счастье, а бабочка, покружившись над Санькой, тихо опустилась, и села ему на руку.

Санька смотрел на расписные крылья, и был счастлив, счастлив, так, как тогда, когда отец, впервые, посадил его на своего коня.

Санька улыбнулся, бабочка взмахнула крыльями, и улетела.

Когда Санька с Минькой вернулись домой, Санька узнал, что на отца, пришла похоронка.

БОРЬБА МЕНТАЛИТЕТОВ

После объявления о частичной мобилизации, на автобусной остановке, появился листок с отпечатанным текстом — Лучше три года тюрьмы, чем смерть. — А внизу текста кто-то приписал от руки. — Лучше смерть, чем всю жизнь простоять раком.

По раскалённой трассе, М-4 Дон, движется колонна, военной техники. Мимо, обходя колонну, проносятся легковые автомобили, спешащие к морскому побережью. Из проносящихся мимо авто, люди с любопытством, глядят на военную технику. Взрослые молча провожают её глазами, а дети, высовываются из окон, и с жадностью, осматривают, идущую по трассе колонну.

Вот колонна уходит с трассы и останавливается на обочине. Из окна Урала высовывается вихрастая голова. Карие глаза всматриваются, в синеву неба.

К Уралу, подкатывает пассат, из окна выглядывает девчонка. Она машет вихрастому парню, он смотрит в её сторону.

— Нет войне! — Кричит она ему.

— Нет. — Соглашается он.

— Бросай всё, поехали к морю. — Говорит она ему.

— Не могу, — отвечает он — Если я всё брошу, то кто тогда скажет войне, нет?

ПОДСОЛНУХ

Огромный, жёлтый подсолнух, склонившись тяжёлой головой, смотрел на Ванюшку. Он висел над самым забором, аппетитно чернея своими крупными семенами. Ванюшка сидел на куче песка и смотрел на подсолнух. Золотые волосы как жёлтые листья подсолнуха окаймляли его лицо. А большое количество веснушек, словно семечки темнели на его лице.

— Мама, а, правда, подсолнух похож на солнце?

— Да, сынок, подсолнух он как солнце, только маленькое.

— А когда он вырастит, он станет как солнце?

— Нет, но он даст людям вкусные семена, а люди из него сделают масло.

— Это то масло, которое заливают в танки, что бы они стреляли?

— Нет, сынок, это то масло, на котором жарят вкусные пирожки.

— А на чем будут работать танки?

— Не знаю, сынок… Лучше бы они не на чем не работали.

— А если они не будут работать, они не смогут стрелять?

— Не смогут…

— А зачем они стреляют?

— Потому, что дураки, вот и стреляют.

— А сегодня тоже будут стрелять.

— Нет, сынок, не будут у тебя же сегодня день рождения.

— Мама, а почему ты плачешь?

— Это так, сейчас пройдёт. Ты помнишь, что нужно делать, если услышишь взрыв?

— Да мама, нужно лечь на землю, и закрыть голову руками. И открыть рот. Вот так, правильно?

— Все правильно. Хорошо. За двор не выходи, я пойду, поставлю тесто. А то, придут гости, а у нас ничего не готово.

Мама ушла, а Ванюшка стал смотреть на подсолнух. Он переливался на солнце жёлтыми лепестками, и Ванюше чудилось, как из него льётся чистое и свежее масло.

— Давай, давай братуха, лей, шо краёв не видишь? — Чистая как слеза, она наполняла стаканы, и туманила головы трём нац-гвардейцам. Они сидели на ящиках из-под снарядов. Черным, пустым оком, смотрел в небо миномёт. — Слухай сюда, мы тут, как форпост, как эта бл… последний оплот цивилизации. А короче давай за матерей, жен, сестер, в общем, за всех тех, кого мы здесь защищаем от сепаров.

— За мир.

— Вот правильно. За мир без колорадов.

— Травить бл… жуков, что б картошку нашу не жрали.

— Ес, уважуха.

— Слушай, я уже две недели здесь, а ещё не одного ватника не завалил.

— Братуха, сегодня завалишь, это будет тебе мой подарок на днюху.

— Колян, давай с биноклем на пост, как увидишь движуху маякни. Ты пойми, вот они там, за нами кто? Нули. А ты вернёшься героем. Нет, ты понял, да? Настоящим героем, мужиком. И будешь там иметь право на все. Потому, что вся жизнь там, только благодаря тебе. Ты понял, да? Вот. Давай разливай, не томи тару.

Подсолнух качался над самым забором. Ванюшка подкатил бочку к забору, взобрался на неё и потянулся к подсолнуху.

— Сема, движение, но правому краю.

— Так, братуха твой звёздный час, заряжай. — Темно зелёный, снаряд с небольшим оперением исчез в бессмысленной трубе миномёта. Она напряглась, хлопнула, и снаряд со свистом ушёл в небо.

Ванюшка уже почти дотянулся до подсолнуха. Когда, что, то просвистело и хлопнуло недалеко от забора. Срезанный осколком подсолнух упал на землю. Ванюшка свалился с бочки на кучу песка. Во двор выбежала мать.

— Ваня…

— Мама, где ручка? Где моя ручка? — Кричал Ванюшка, глядя на окровавленный обрубок.

Кисть руки была срезана осколком, и лежала не далеко от подсолнуха. Нестерпимая боль, красными кругами заволокла все вокруг Ванюшки. Она впивалась, не давая ему найти места. Он бился на руках матери, пока совсем не обессилил и не потерял сознание.

В ПОИСКАХ МИРА

Они как срезанные цветы, разбросанные по дороге. Как листья, что сорвал с дерева ветер и несёт неизвестно куда. Их было много, но они были одиноки в своей беде. И не к чему им было прислониться и не на что положить голову. Они двигались в направлении, но не имели конечной цели. Они искали мира, но мира не было внутри них.

Разом они потеряли все, что имели. Работу, учёбу, дом, вещи, домашнюю утварь и живность. Многие потеряли, близких им людей, огонь войны не щадил никого. Он гнал их с насиженных мест, и они шли. Шли вперёд, потеряв прошлое и не имея будущего. Они просто шли, надеясь уйти подальше от бессмысленной кровавой бойни.

Они шли пешком, передвигались на транспорте, сидели на обочине, ожидая своей очереди. Они были измотаны, но сосредоточенны. Каждый из них был целой книгой, со своей не похожей на другие, историей. И лишь одна глава, у них была одна на всех. Ведь у неё был один автор. Это он свёл их всех вместе и погнал по дороге. Это он оторвал их от насиженных мест, и покатил, как ветер катит кусты, лишив их связи с родной землёй.

Они уходили все дальше и дальше, оставляя за спиной, канонаду орудий. И близкие их сердцу, родные места. Места, где они прожили всю жизнь. Места, где не одно поколение сплетало их в единую нить. Как из клочка бесформенной шерсти, сплетают прочную и красивую нить. Они шли до тех пор, пока смерть не выдохлась и не отстала от них. Напоминая о себе только черным дымом горящих домов, оставленных за спиной. Они не знали, что их ждёт дальше. Они дышали первыми минутами покоя вокруг них. Покой же внутри себя, они ещё долго не сумеют обрести. Ещё долго они будут скитальцами на чужой земле. Это протянется сквозь поколения. И даже их внуки выросшие, и впитавшие в себя обычаи и нравы той страны, в которой они родились. Будут чувствовать, разрыв с неведомой им, родной землёй. Это будет течь внутри каждого из них, как течёт сок, по стволу срубленного дерева. Передавая память о прошлом, своим ветвям.

Но сегодня, им посчастливилось уйти от войны. И они пили тишину. Они наслаждались мирным сном, и сном своих детей. Они впитывали в себя первые минуты мира. Осознавая, что нет ничего важнее, чем мир вокруг спящих спокойным сном детей. Ни тонкие стены палаток, не сырость ночи, не беспокоили их. Они были спокойны за жизнь своих детей. Они знали, что не один снаряд не ворвётся и не унесёт ни чьей жизни. Неустроенность быта, неопределённость будущего, сегодня не тревожит их. Они счастливы, первой спокойной ночи, которая выпала им после стольких страшных дней. Она дала им часы забвения. Она одарила их надеждой на будущее. Многое из этих надежд не оправдается. Многое сложится, не так как хотелось. Но сегодня, вдали от смерти, вдали от их разрушенных и оставленных домов. Они впервые за все дни войны смогли почувствовать себя людьми. Людьми, у которых появилась надежда. Надежда на жизнь.

ВОЙНА

Чёрная птица, пропахшая гарью, с ослепляющими вспышками, грохотом, хлопающих разрывами снарядов. Она смотрела в синее небо темными, трубами, готовыми в любой миг разорвать тишину пронзительным свистом. И обрушить на землю тысячи маленьких, сверкающих на солнце металлических капель, окропляя её горячим дождём. Слепая и бессмысленная она сеяла смерть железными осколками, пожиная свои плоды, и орошая кровью свои поля. Подкошенные колосья появлялись после каждого её прикосновения. Они не имели ни пола, ни возраста, они для неё все были на одно лицо. Они лежали с разорванными гимнастёрками, багровея на чёрной земле. Они были в цветных платьях изрезанные осколками. Они были как разбросанные цветы, с запёкшими от пороха губами, и маленькими истерзанными телами, алеющими на белом снегу.

Она царила над людьми, накрывая их своими черными крылами. Но она всего лишь тень. Отражение мыслей приведённых в действие. Чьей то твёрдой волей. А мы находящиеся по одну и другую сторону фронта, всего лишь исполнители. Которые потом станут её пищей. Мы суетимся возле орудий, отправляя смертоносные снаряды, туда, где может быть, в этот самый час, возвестил мир о своём рождении новый человек. Многое ли он успеет познать за, то время пока летит снаряд. Но мы не думаем об этом. Мы просто выполняем свою работу. Мы солдаты и смерть для нас понятие отстранённое. Её так много вокруг нас, что мы уже не чувствуем ничего, видя распростёртые тела. И только когда мы узнаем, что снаряд упал на наш дом, похоронив под руинами всех близких нам людей. Мы остро чувствуем свою потерю. Мы переживаем не просто смерть близких нам людей, мы переживаем потерю связей, мы переживаем потерю всего, что нас наполняло, что давало нам смысл нашего существования. Мы оплакиваем пустоту, которая образовалась в результате смерти. Мы становимся скитальцами, не имеющими ничего, к чему можно было бы стремиться. То ради чего стоило бы жить. Мы становимся выжженной изнутри плотью. А война несётся дальше, превращая живых в мёртвых. Она проносится как вихрь, оставляя позади себя покалеченных телесно, и душевно. Они больше не интересуют её. Они словно призраки, оторванные от мира и разбросанные всюду. Они как осколки, разлетевшиеся в стороны. Но, они ещё долго будут жить с нею, Чувствуя, как она жжёт их изнутри. Увеличивая пустоту в их душах.

РОЯЛЬ

Они бежали от войны, по нашпигованным минами дорогам, пока одна из них не разорвалась, и не повредила колесо.

— Нам нужна помощь, вы не могли бы помочь нам с починкой нашего колеса. — Спросил Том, старика, сидящего, у дома с вывеской ремонт авто.

— Мина? — Спросил старик, осматривая повреждённое колесо.

— Да. — Ответил Том.

— Это вам ещё повезло, могло быть совсем худо.

— Согласен, так вы могли бы исправить колесо. — Снова спросил Том.

— Нет, ничего не возможного. — Сказал старик.

— Сколько вы хотите за починку, моего колеса?

— Смотря, что вы можете за него предложить.

— Я могу предложить вам деньги.

— Мне не нужны деньги.

— Что значит, не нужны деньги?

— Это значит, сер, что мне не нужны деньги.

— Хорошо, что вам нужно?

— Вы умеете играть на музыкальных инструментах?

— Что?

— Видите ли, у меня на заднем дворе есть рояль, настоящий, большой, с белыми, и чёрными клавишами. Но я не умею на нём играть.

— И…

— Если бы вы смогли сыграть на нём, я бы починил ваше колесо.

— Зачем вам это?

— Кругом, война, сер… разруха, люди озверели, готовы убить, за галлон бензина. А тут этот рояль, я нашёл его в десяти милях отсюда. Представляете, город разрушен, одни камни кругом, а он, стоит посреди развалин, целёхонек, только немного запылён. Как он уцелел, я не знаю, но я погрузил его на свой грузовик, и привёз

сюда. Это очень хороший рояль, поверьте мне, но я не умею играть… пойдёмте, я покажу. — Идут на задний двор. — Вот, видите… — снимает с рояля брезент. — Посмотрите на него, и скажите, что он не красавец.

— Да, он действительно красив. — Проводит рукой по крышке рояля.

— Ну, так, что, вы сыграете мне на нём?

— Нет.

— Почему?

— Я не умею играть.

— А ваша спутница?

— Не знаю, не уверен…

— Может, стоит спросить?

— Хорошо. Я позову её. Лиза… Лиза…

— Что?

— Иди сюда. — Лиза входит во двор.

Лиза. Господи, какое чудо, откуда он здесь?

Старик. Я нашёл его в разрушенном городе.

Лиза. Он прекрасен.

Старик. Я тоже так подумал, когда в первый раз увидел его.

Том. Ты умеешь играть на рояле?

Лиза. Нет, то есть, я не знаю… я, когда то училась в музыкальной школе, но это было ещё задолго до войны. У нас в школе было обычное фортепиано, а тут…

Том. Разве это не одно, и тоже?

Лиза. Нет, то есть… дело не в инструменте, дело в навыке, а у меня всего семь лет музыкальной школы.

Том. Если ты сыграешь на нём, нам починят колесо, и мы уедем отсюда, до того, как нас обнаружит военный патруль.

Лиза. Я попробую. Садиться за рояль, поднимает крышку, смотрит на клавиши.

Том. Ну…

Лиза. Сейчас… не торопи меня. Я уже не помню, как это делать. — Кладёт пальцы на клавиши. Медленно, нота за нотой, звуки выходят из-под её пальцев. Сначала они бессвязны, и тонут в воздухе, но вот пальцы, словно почувствовав свободу, понеслись по клавишам, рождая, новые звуки, они как первые жаворонки, взлетали один за другим, в утреннее небо, и начинали там свою божественную литургию. Они поднимались всё выше и выше, кружа над обугленной землёй. Над разрушенными городами, над опустошёнными душами, над каждой живой клеткой, измученной, долгой, и мучительной войной. До тех пор, пока пальцы, не замедлили своего бега, и не застыли, как две уставшие птицы, сложившие свои крылья.

— Клянусь богом, я словно побывал на небесах — Сказал старик, утирая слёзы.

— Нужно уходить, — сказал Том, показывая на бронемашину, несущуюся к дому — это патруль, скоро они будут здесь.

— Возьмите мой грузовик, сразу за домом кукурузное поле, за ним лес, за лесом дорога. Поспешите.

— Поехали с нами. — Сказала Лиза.

— Нет, я не оставлю рояль. — Сказал старик.

— Уходим, Лиза… — Том взял её за руку, и посадил в грузовик.

Когда приехал патруль, старик смотрел на чёрно-белые клавиши, и улыбался. Пламя, выпущенное с огнемёта, охватило клавиши рояля, и старика.

Старик горел как церковная свеча. Он горел, и слышал, как звуки льются из-под пылающих клавиш.

СЕМЁН

Звёзд не было видно. Небо было чёрным.

— Тьма така, що не видно руки. — Думал Семён, пытаясь разглядеть свою ладонь.

Семён лежал на дне окопа, вырытого, в свежем, сыром чернозёме. И смотрел в темноту. Ночная сырость, ознобом пробиралась под одежду, и мелкой дрожью, рассыпалась по всему телу. — Холодно, замёрзну тут до утра — думал Семён, стуча зубами — лишь бы дождь не пошёл — Он посмотрел на небо, но ничего не увидел. — Знать бы ще, де мы. — Думал Семён.

Его и ещё с десяток новобранцев привезли на позиции ночью, выгрузили и сказали держать оборону.

— Петро — кликнул Семён.

— Шо — зевнул Петро.

— Где мы?

— А я Шо, бачу? Расцветёт, тогда узнаем. Спи.

— Ага, спи, если москали придуть?

— Да куды они придуть, тот, шо нас привёз, говорив, шо, тут кругом, минные поля.

— А може, того, до хати?

— Ага, ззади пулемёти тебе проводять до самой хати.

— А де москали?

— Там. — Махнул рукой в темноту Петро. — Не мешай спать.

Петро уснул, и Семён снова остался один. Дождь, мелкими каплями, стал сыпать на него. Семён втянул шею и закрыл глаза. Ему представился тёплый, шерстяной свитер, который связала ему жена. Он был серый, крупной вязки, и пах лавандой, жена любила, эти духи. Семён вспомнил жену, и она представилась ему такой же, какой он видел её, когда его забрали. Растерянную, с испуганным глазами. Она стояла в проходе комнаты, и держалась за круглый живот.

— Петро. Петро…

— Шо?

— А у меня жинка вот, вот родить должна.

— И шо?

— А як же, вона там, а я тут?

— А ты её тут от москалей защищаешь.

— А шо москали, зроблят, если придуть?

— Убьють усих, жинку изнасилуют, а младенца из живота вырежуть.

— Брешешь.

— Може и брешу, так по телевизору говорили.

— А хто говорив?

— Не знаю, генерал якийсь.

— Генерал… ну може и не брешуть…

— Може и не брешуть — сказал Петро, прячась в воротник.

— И шо надо этим москалям? — Думал Семён, вглядываясь в темноту. — И шо, нежити в своей хати? Нужно обязательно воевати? — Дождь стал сыпать сильнее — Як можно воевати в таку погоду? В таку погоду нужно быть дома, под боком у жинки, а не торчать посеред поля як… — Семён, не договорил, он укутался в мокрую куртку, и задремал.

Ему приснилась его хата, аккуратно прибранная жинкой.

В хате тепло и сухо. Семён, даёт жинки гроши, заработанные в зоне проведения АТО, садится за стол, жинка наливает ему борща и подаёт стаканчик горилки. На столе лежат пироги, сало, кровяная колбаска, и солёные огурчики. Семён берёт стаканчик, и собирается его осушить, как вдруг, в хату, вваливаются озверелые москали, в ватниках, валенках, и с косматыми бородами. Они хватают жену, и начинают рубить её топорами. Семён кричит, москаль берёт Семёна и трясёт, Семён просыпается. Над ним нависает Петро и трясёт его.

— Шо ты орёшь, як резанна порося? — Семён протёр глаза.

— Кошмар приснився.

— Тьфу, на тебе, перепугал мене. — Петро лёг на своё место.

— Петро?

— Шо тебе?

— А гроши, когда дадуть?

— Сказали, когда родину защитим, тоди и дадуть.

— Лишь бы не обдурили.

— То так. — Сказал Петро.

— А шо, можуть не дати?

— Можуть, якщо пропав без вести, або тикал, або в полон попал. Або еще, шо, вони знайдуть причину. — Петро уткнулся в воротник и захрапел.

— Як же так — Сказал Семён в темноту — мои гроши та и не дати? — Подул ветер и холодные капли посекли лицо Семёна. Семён свернулся калачом, закрыл глаза, и задремал. Но и во сне он продолжал бормотать. — Гроши нельзя не дати, мене зараз без грошей никак не можна. Жинка вото ось народить, хозяйство поднимати потребно, не, мене без грошей никак не можна. — Вскоре он уснул, и ему приснился большой красный петух. Петух расхаживал, перед Семёном, красуясь своими перьями. Семён глядел на него и думал — Ось так птица, всим птицам, птица. Таку бы птицу, да в хозяйство, славные были бы цыплята. — Семён огляделся, нет ли кого рядом, и, убедившись, что он с птицей тут один, стал ловить петуха. Но петух был проворен, и всякий раз уворачивался от Семёна. А когда Семёну всё-таки удалось схватить его за хвост, петух вдруг взмыл в небо, да со всего размаху упал на землю. Раздался протяжный свист, прогремел гром, земля вздрогнула, и ярко-красные перья разлетелись вокруг Семёна.

Семён проснулся, развороченная взрывом земля горела перед ним. Петро, что-то кричал ему, но он не понимал его. Потом опять свист и снова взрыв, кто-то выскочил из окопа, и побежал в темноту. Спина его горела, и пламя какое-то время раскачивалось в темноте, пока тот не упал. — Що сидиш, дурень, тикать треба — Заорал на него Петро.

— Що, це?

— Москали.

— Тикать требо.

— Куды тикать?

— Туды. — Петро показал в сторону своих.

— Там же пулемёти?

— А… — Петро махнул рукой и скрылся в темноте.

Семён вышел из оцепенения, и хотел было бежать за Петром, но пулемётная очередь остановила его.

Снова свист, и снова взрыв, комья земли осыпали Семёна. Он выскочил из окопа, и побежал в сторону, откуда летели снаряды. Он бежал по раскисшей земле, поминая Богородицу, и «Отче наш» Он бежал до тех пор, пока что-то не щёлкнуло под ногой, и хлопком его не отбросило в сторону. Семён упал в мокрую траву, и потерял сознание.

Он очнулся, когда его несли, на себе, москали. Он хотел встать, но тот, что шёл рядом сказал — лежи спокойно.

— Куды вы мене?

— В лазарет. И считай, что тебе повезло, для тебя война окончена.

— Да, вы шо, мене не можна в лазарет… — запричитал Семён — мене же гроши не дадуть. Поверните мене назад.

— Какие гроши, у тебя нога раздроблена, молись, что б ногу сохранили.

— Не можно мене в лазарет, мене же гроши не дадуть. — Стонал Семён — У мене жинка народить должна, мене без грошей не можно. — Семён плакал и просил вернуть его назад, пока не потерял сознание.

ОГНЕННЫЙ ОСЬМИНОГ

На небе вспыхнула звезда. Потом ещё, и ещё, до тех пор, пока небо не стало похоже на решето. Словно кто то, просеивает сквозь него, солнечную муку. И она сыплется тонкими серебряными струйками, осыпая, тёмные кусты, забор, и блестящую в темноте реку.

Ромашка, тянет руки, к тонким нитям, и его ладошки, серебрятся в темноте. Уголки губ расходятся, и Ромашка начинает смеяться. — Кто тут у нас не спит? — Слышит Ромашка, голос, и чувствует как, что то большое и тёплое, накрывает его своими крылами. Он хватается ручками за птицу, и она поднимает его высоко в небо. Туда откуда сыплется на землю солнечная мука.

Вдруг на небе вспыхивает большая, яркая звезда. Она трещит, и сыпет тонкими, белыми нитями. Нити, падая, расходятся от звезды в разные стороны, и звезда становиться похожа, на огромного, небесного осьминога. — Бу! — Кричит Ромашка и тянет ручки к звезде. Но птица, вынимает его из неба, и укрывает своими крылами. Ромашка слышит, как сильно стучит сердце птицы, и ему становиться страшно.

Звезда роняет свои лучи на землю, и она загорается, земля горит, вместе с деревьями, и домами, птица несёт Ромашку, сквозь пламя и Ромашка чувствует как сердце птицы, колотится о грудную клетку. Пока не разбивает её, и не падает на обугленную землю, Ромашка падает в траву, пламя охватывает птицу. Дым не даёт кричать, зрачки, становятся огромными, и в них отражается огненный осьминог.

Руки. Крепкие руки подхватывают Ромашку, и выносят из огня.

Холод и боль, смешиваются с бинтами, и Ромашка, обессилив, проваливается в темноту. Несколько часов, он проспит спокойно.

МЕЖДУ

Хлопок, облако дыма, и лязгая гусеницами, танк, скрывается в лесополосе. Мотор глохнет, и наступает тишина.

Где-то, там за рекой, снаряд разрывается, выбрасывая клочья земли, обломки строений, и части человеческих тел.

А здесь, в тени, зелёной листвы, нет, ни смерти, ни боли, ни отчаяния. Ничего, кроме мирного шелеста листьев, и стрекотания, зелёных кузнечиков. И только металлический уродец, разворотивший, землю своими гусеницами, не вписывается в эту картину. Правда, с выключенным двигателем, он больше похож на уснувшего монстра, будить которого совсем не хочется.

Люк открывается, и оттуда высовывается голова. Волосы прилипли ко лбу, глаза пытливо ощупывают пространство.

Бабочка, порхая яркими крыльями, садиться на толстую броню. Глаза замечают бабочку, и становятся тёплыми. От них расходятся лучики, и освещают пространство вокруг уснувшей машины. — Бу — выстреливают воздухом губы, и бабочка, хлопая крыльями, поднимается вверх. — Бу. — Грохочет орудие за рекой. — Бу. — Вздрагивает машина, и окутывается чёрным дымом.

ПРОСЕКА, ИМЕНИ ПЕТРИКА

Солнце нежилось в голубом небе. В траве стрекотали кузнечики. Ни выстрелов, ни запаха гари, ни развороченной земли. — Буд-то, и войны нет. — Думал Петрик, шагая через просеку. Рядовой Петрик, только месяц назад прибыл в зону боевых действий. Он не был на первой линии обороны, его оставили в тылу, в, роте связи, и сегодня его отправили на блок пост, для проверки связи. — Вот так бы идти и идти всю свою жизнь. И ничего больше не нужно. — Петрик шёл, раскачивая желтоглазые одуванчики, и улыбаясь, щурился на солнце. В голове крутилась фраза — вместе весело шагать по просторам, по просторам — Дальше Петрик не помнил и мысленно повторял эту фразу снова и снова, пока под ногой, что-то не щёлкнуло. — Мина! — Проскочило в сознании Петрика. Он стал, и закрыл глаза. — Сейчас рванёт. — Думал Петрик — Рванёт, и всё, и ничего больше, не неба, не ромашек, ни травы. — Он ждал, в висках стучало, капли холодного пота сочились, сквозь застывшие от ужаса поры. — Один, два, три — отсчитывал Петрик, но взрыва не последовало. Так же грело солнце, и стрекотали кузнечики. Только под ногой, он чувствовал, упругую пружинку, стремящуюся, вырваться на свободу. — Не сработала, или сработает, когда уберу ногу? — Подумал Петрик. И сильнее надавил подошвой, на пружинку. Нужно стоять, стоять не двигаясь — думал Петрик. Если б он только мог увидеть себя сейчас со стороны, то не узнал бы своего лица. Белое, как лист бумаги, оно, беспомощно глядело в пространство, испуганными глазами. А в голове, навязчиво кружилось — вместе весело шагать, по просторам… — Просека, ромашки, голубое небо, солнце, всё это отодвинулось от Петрика, и стало в стороне от него. А в центре, под ногой, сжатой пружиной сконцентрировалась смерть, чёрная, рваная, и безобразная, по своей сущности. Она, упрямо давила ступню, стремясь вырваться на свободу, и изменить мир по своему образу и подобию. Как это делала не однократно, превращая зелёный луга в грязные, вывернутые комья земли. Синеву неба в клубы едкого дыма. А красивые города в руины, смешивая разбитые камни с частью человеческих тел. И сейчас, она готова была поступить с миром, так же, как поступала всегда, если бы не нога Петрика, прижавшая её к земле, как прижимают голову ядовитой змеи. И Петрик давил эту голову, не давая ей подняться. Давил, не позволяя смерти покинуть своё логово. Сконцентрировав все свои усилия на ступне. Петрик стоял, не двигаясь, глядя как солнце, описав круг, медленно скрывалось за лесом. Нога отекла, и казалось, стала чужой, и только ледяное покалывание, ещё давало ощущение, того, что это его нога. Петрик стоял, вдавливая пружину глубоко в землю.

Вскоре солнце село, и ночная сырость стала пробираться под одежду. Озноб проникал глубоко в мышцы, судороги сводили их, и острая боль, словно бритва, рассекала мышцы поперёк. В голове был туман, в ушах шум. Во рту сухость и привкус свинца. Разноцветные круги плыли перед глазами. Петрик покачивался, словно одиноко стоящий одуванчик. Мысли были бессвязными, и рваными, яркими, разобщёнными образами, они то и дело, вспыхивали в голове, так например Петрик, вспомнил свой выпускной. Он почему-то возник перед ним, большим белым бантом, который раскачивался на, чёрной, как смоль косичке, Лизы, она просидела с Петриком за одной партой пять лет, а на выпускной пришла с двумя, большими, белыми бантами.

Потом, перед Петриком, загорелась, рябина, ярко-красными гроздьями. Она алела на снегу, словно капли собачьей крови, которые высыпались, из разодранной, волком, шкуры, дворового пса Васьки. Петрик знал Ваську, с детства, когда он ещё был коричневым, округлым щенком, с большими, висящими ушами. Потом был жар, Петрик лежал, укутанный в одеяло, а мама, смачивала ему, пересохшие губы, лимонным соком. Потом всё смешалось, и перед Петриком снова возникла просека, живая, подвижная, тянущаяся, к солнцу, и качающая своими зелёными макушками. В ветвях щебетали птицы, в траве стрекотали кузнечики, а над желтоглазыми ромашками, порхали бабочки, вдруг всё разлетелось, в одно мгновение, землю вывернуло наизнанку, а небо заволокло чёрным, едким дымом. И просека превратилась в горящую пустыню.

Петрик стоял в самом центре огня, и смотрел, как смерть проникает во всё, что ещё только минуту назад, было наполнено жизнью. Во всё, что казалось ему, верхом совершенства, что пробуждало в нём всё самое лучшее, что в нём было, и теперь это, превращалось в пепел, В пепел, кружащий вокруг Петрика.

Полоска белого тумана заполнила просеку, когда видения схлынули, и Петрик, почувствовал как утренняя дрожь, пробирается по спине. Нога отекла, и Петрик уже не ощущал её. В голове было пусто и темно. Усталость победила страх смерти, и Петрик, думал только о том, что бы лечь в густую траву, и заснуть. Заснуть, что бы больше никогда не просыпаться. Он качнулся и стал медленно оседать. Упругая пружина, почувствовав слабину, толкнула Петрика в ступню. Онемевшая нога, загудела, как гудят натянутые провода, передавая уставшему мозгу, сигнал предостережение. Образы пылающей просеки, снова вспыхнули перед Петриком — Нет! — закричал Петрик, осипшим голосом, и сильнее вдавил пружину в землю. — Я не позволю бессмысленному куску железа набитому тротилом, уничтожить просеку наполненную жизнью. Миллионы лет потребовалось, что бы создать мир, пронизанный шелестом травы и щебетанием птиц, и всего лишь мгновение, что бы уродливая, глупая машина, уничтожила всё вокруг. Я буду стоять тут до тех пор, пока у меня хватит сил, а когда я обессилю, то упаду на тебя, слышишь меня, мина? Я не позволю тебе, уничтожить, эту просеку. — Петрик крикнул это так громко, что бы мина услышала его, и что бы смерть, затаившаяся в ней, поняла, что ей не победить жизнь.

— Петрик. — Хрустнула ветка, и на просеку вышли два бойца.

— Мина — прохрипел Петрик, указывая себе на ноги.

— Не двигайся, я сейчас. — Боец подошёл к Петрику, и осмотрел мину. — Давно ты здесь?

— Со вчерашнего дня.

— Вставай с неё, тихо.

— Я не могу, она разнесёт тут всё.

— Не разнесёт, если сразу не взорвалась, то уже не сработает. Вставай.

Петрик медленно оторвал ногу от пружины, та щёлкнула, и застыла. Петрик сделал несколько шагов, и повалился в траву. Тонкие, стебли щекотали ему лицо, запах цветов, наполнял ноздри, а зелёные кузнецы пели ему осанну.

Уже потом, в роте, когда Петрик рассказывал, как стоял на мине, и как твёрдо решил, что не позволит мине, сжечь просеку. Бойцы смеялись, и говорили — ай да, Петрик, заговорил мину. Надо бы его, Петрика определит в роту сапёров. Он бы тогда все мины заговорил. — Петрик улыбался, и думал, о том, что хорошо, что всё так закончилось. А просеку, с тех пор стали называть, просекой, имени Петрика.

Агония

Повелитель.

Верный слуга.

Супруга повелителя.

Военачальник.

Эскулап.

Начальник тайной канцелярии. — Человек без лица.

Правитель стоит у окна, своего дворца. Он стар. Внизу, в долине раскинулся огромный город, за окном ночь, но улицы города освещены, и заполнены народом. Правитель, не отрываясь от окна говорит.

Повелитель. Что там внизу? Почему они не спят. — Верный слуга, склоняя голову, отвечает.

Верный слуга. Они чувствуют слабость, мой повелитель.

Повелитель. Слабость?

Верный слуга. Да мой повелитель. Они думают, что сила не способна больше управлять миром.

Повелитель. Они так думают?

Верный слуга. Да мой повелитель.

Повелитель. И ты говоришь мне это в лицо, значит, ты тоже так думаешь?

Верный слуга. Нет, мой повелитель. Я всего лишь, продолжение ваших глаз и ушей. А разве глаза и уши могут лгать своему господину?

Повелитель. Могут. Если старость накрывает их своей пеленой.

Верный слуга. Тогда прикажите своим воинам, бросить глаза и уши стервятникам, пусть они послужат пищей, голодным птицам.

Повелитель. Я верю тебе, ты единственный кому я могу тут доверять. Говори, говори всё, что думает мой народ.

Верный слуга. О, великий правитель, люди больше не верят в твоё могущество. Они думают, что ты обманываешь их. Они не считают тебя больше бога избранным.

Повелитель. Много таких?

Верный слуга. Да, мой повелитель. Базары переполнены скверными слухами о тебе. Люди шепчутся всюду, где встречаются. А некоторые даже говорят это вслух, не боясь наказания.

Повелитель. А что говорят мои верные сторожевые псы?

Верный слуга. Среди них, тоже разброд и шатание. Они считают, что ты, не так силён как раньше. Они больше не чувствуют силу

твоей десницы. Они начинают грызться между собой, пытаясь отхватить лакомый кусок.

Повелитель. Это результат продажности моих вассалов. Они забыли, кто их хозяин. Но я напомню, им это. Я смогу… — он замолчал, глядя на разноцветные огни внизу.

Верный слуга. Да мой повелитель.

Повелитель. Кто здесь? — Он стал осматриваться, словно не видит никого вокруг.

Верный слуга. Я мой повелитель, ваш верный слуга.

Повелитель. Хорошо. Скажи, остались ли ещё те, кто верит в моё могущество.

Верный слуга. Да, но их единицы.

Повелитель. Собери всех. — Даёт ему порошок. — Ночью, пусть добавят это в колодцы на площадях. А на базарах пустят слух, что боги разгневались на народ, и послали им своё наказание. Они будут умирать, до тех пор, пока снова не поклоняться своему правителю.

Верный слуга. Я сделаю, всё как вы сказали. — Принимает порошок.

Повелитель. Позови ко мне, начальника тайной канцелярии.

Верный слуга. Слушаюсь, мой повелитель. — Уходит.

Правитель, всматривается в огни города. В углу сидит старуха, и плетёт сеть.

Правитель. Я потратил на них всю свою жизнь. И что получаю, взамен, упрёки, ненависть, обвинения во всех смертных грехах. Они забыли, с чьей руки кормились, все эти годы. Кто наполнял их кошельки золотом, а их гаремы наложницами. Кто приводил, для них рабов, с чужеземных стран. Кто являлся основой миропорядка, благодаря которому росло их благосостояние. Кто? — Он смотрит на старуху. — Старуха качает головой. — Никто не смеет так обращаться со своим повелителем. Я накажу их. Я посею вражду между ними. Они будут рвать друг друга на куски, я…

Входит начальник тайной канцелярии.

Начальник тайной канцелярии. Разрешите, мой повелитель?

Правитель. Кто, здесь?

Начальник тайной канцелярии. — Повелитель всматривается в начальника тайной канцелярии.

Правитель. Где твоё лицо?

Начальник тайной канцелярии. Мне не положено иметь своё лицо.

Правитель. Говори, я слушаю тебя.

Начальник тайной канцелярии. Ваши вассалы, мой повелитель, считают, что вы не можете больше управлять страной. Некоторые поговаривают, о мятеже.

Повелитель. Тебе известны имена?

Начальник тайной канцелярии. Да, мой повелитель.

Повелитель. Список. — Ему подают список. Он смотрит. Потом отдаёт его назад. — Мне нужно, что бы они рвали друг друга на куски.

Начальник тайной канцелярии. Сегодня ночью, вырежут их женщин и детей, а улики будут говорить о вине и тех и других.

Повелитель. Прекрасно. Сделай всё как сказал, и моя милость не обойдёт тебя стороной.

Начальник тайной канцелярии уходит. Повелитель поворачивается к старухе. Сеть, которую она плетёт становиться больше.

Повелитель. Я должен наказать их, они забыли кто их повелитель. — Старуха молчит. — Или ты считаешь иначе? Если так, убирайся, а не то я прикажу выпустить твои кишки, и украсить ими, городскую площадь. — Старуха смотрит на повелителя, и плетёт сеть.

Входит супруга повелителя.

Супруга. Что ты кричишь? Что случилось? Ты не здоров?

Повелитель. И ты туда же, я прекрасно себя чувствую. Я полон сил, и энергии. Я готов весь мир, бросить к своим ногам.

Супруга. Ты вечно на коне, тебя никому ещё не удавалось выбить из седла. Однако, уже, время пить наше лекарство.

Повелитель. К чёрту лекарство, оно мне больше не нужно. Отдай его старой перечнице. — Указывает на старуху.

Супруга. Кому?

Повелитель. Старухе, вон она в углу. — Она смотрит в пустой угол.

Супруга. Хорошо, мой повелитель. Я сделаю, как вы сказали. — Идёт в угол и оставляет там лекарство. — Позвольте пригласить вашего доктора, он давно уже ждёт аудиенции.

Повелитель. Он надоел, со своими микстурами. Всё, что он может, это набивать свои карманы моим золотом. Вот возьму, и прикажу залить в его глотку, всё то золото, что он заработал, на мне, за последние десять лет.

Супруга. Дорогой, если ты так щедро будешь платить эскулапам, то в нашем государстве очень скоро не останется ни одного лекаря.

Повелитель. Мне не нужны больше эти шарлатаны. Я великий правитель, а великие правители, не подвержены никаким заболеваниям.

Супруга. Да, мой король, и всё-таки, позволь, ему войти, его беседа позабавит тебя, отвлечёт от тяжёлых мыслей.

Повелитель. Хорошо. Пусть войдёт, но если мне с ним станет скучно, я щедро заплачу ему за этот визит.

Супруга уходит. Входит эскулап.

Эскулап. Да здравствует мой повелитель. — Кланяется.

Повелитель. Твой повелитель всегда здравствует. И не нуждается в твоих услугах.

Эскулап. Я счастлив, что мой повелитель не нуждается в моих услугах.

Повелитель. Не лги мне, ты не любишь здоровых людей. Они лишают тебя денег. И если в мире не будет болезней, ты умрёшь от голода.

Эскулап. Мир не останется без недугов, мой повелитель, поскольку сам мир является недугом. Но в случае с моим повелителем, я готов умереть от голода, только бы вы всегда здравствовали.

Повелитель. Какая тонкая лесть. Хорошо. Попробуй исцелить её? — Показывает на старуху. Лекарь смотрит в пустой угол.

Эскулап. Простите, я плохо вижу в темноте, кого мне нужно там исцелить?

Повелитель. Старуху, она сидит в углу. Подойди поближе. — Подходит.

Эскулап. Да, действительно, старуха… и, по всей видимости, очень стара.

Повелитель. Думаю, она намного старше этого мира.

Эскулап. Простите. — Обращается к старухе. — Разрешите вас осмотреть. — Осматривает старуху, потом возвращается к повелителю. — Увы, мой повелитель, её болезнь не поддаётся лечению.

Повелитель. Что это за болезнь.

Эскулап. Старость, мой повелитель.

Повелитель. Старость. Ненавижу, старость. Убирайся, я не хочу тебя больше видеть.

Эскулап уходит. Повелитель смотрит на город, в городе начинаются пожары, дома вспыхивают один за другим. Толпы людей спасаются бегством, но их настигают всадники в чёрном, и поражают саблями.

Входит военачальник.

Военачальник. Мой повелитель. В городе резня. Ваши вассалы сцепились друг с другом, если не остановить их сейчас, они все погибнут.

Повелитель. Окружите город, и не дайте никому вмешаться в эту резню.

Военачальник. Это всё, что мой повелитель велит мне исполнить?

Повелитель. Да. — Военачальник уходит. — Постой, зажгите, побольше зданий, пусть осветят город как днём, я хочу видеть всё своими глазами.

Военачальник. Да будет так, мой повелитель. — Уходит.

Повелитель. Вот так. — К старухе. — Теперь нам будет хорошо видно как мятежники, рвут друг другу глотки. — Старуха молчит. — Я знаю. Что ты думаешь, обо всём этом, но это мой долг. Долг правителя. Эти люди, там внизу, слишком алчны, что бы понять, насколько хрупок порядок, установленный, нашими предками. Их интересует только нажива, и за неё они готовы всё разрушить.

Если не привести их в чувства, не показать, в чьей руке, находятся их жизни, они растопчут всё, на чём держится наш мир.

Да в таком деле не обойтись без крови. Но кровопускание, как говорит мой эскулап, вынужденная мера. Благодаря ей организм очиститься от всего наносного, и задышит полной, и здоровой грудью. — Старуха смотрит на повелителя, и продолжает плести сеть. Город пылает сильнее. — К утру, всё будет кончено.

Повелитель смотрит на город. Входит его супруга, эскулап, верный слуга, военачальник, и начальник тайной канцелярии. Шепчутся.

Эскулап. В городе бушует неизвестная болезнь. Люди мрут как насекомые. Она не щадит ни чернь, ни господ, перед ней все едины.

Супруга. Неужели мы все обречены?

Эскулап. Боюсь, что так.

Супруга. И даже я?

Эскулап. Все.

Военачальник. Вассалы убивают друг друга на улицах города. А он — показывает на повелителя — приказал не вмешиваться в бойню.

Супруга. Всё рушится, складывается как карточный дом, а он, стоит и смотрит в окно. Почему, почему он ничего не предпринимает?! Быть может вы — обращается к начальнику тайной канцелярии — прольёте свет?

Начальник тайной канцелярии. Таков приказ.

Супруга. Таков приказ?! И это всё?

Начальник тайной канцелярии. Я большего сказать вам не могу.

Супруга. — К верному слуге. — А вы, вы знаете его так близко, как даже я не смею подходить. Он другом называл вас…

Военачальник. Если только дружба, ему известна…

Верный слуга. Он напуган.

Все. Напуган?!

Верный слуга. Как дерево отжившее свой срок, теряет силу, истощая ветви, так он один стоит в пустыни, и чувствует корнями, как жизнь водой, уходит вглубь земли. Не оставляя влаги для него. И все вокруг теряют страх свой перед ним. От лесоруба, с острым топором, до мелкого ничтожного термита, что норовит, сточить его упрямый ствол. Он защищается, неся погибель миру, он жизнь свою пытается продлить.

Супруга. Продлить…

Верный слуга. Он дал мне порошок, что смерть несёт через болезни, его я высыпал в колодцы. Вода отравлена, и там и тут, земля сосудами своими, отраву разогнала по земле. Мы все обречены.

Супруга. Не верю я тебе. То боги наказали безрассудных, а праведные выживут, и будут царствовать, вовеки.

Эскулап. Нам, нужно, что-то делать, он безумен, он с ведьмой говорит, в своём воображении. — Смотрят на повелителя. Он разговаривает с пустым местом.

Военачальник. Пусть ласка женская послужит нам на благо. — К супруге. — Вы женщина, и верная жена, своею лаской, нежным словом вернуть его вы сможете, всегда. Он вас послушает, размякнет, и даст приказ нам, кровь остановить.

Супруга. Что ж я попробую, когда-то я сумела увлечь его в расставленные сети, и продержать в них, много долгих лет.

Идёт к повелителю. Остальные скрываются в темноте.

Она двигается как кошка. Говорит, растягивая слова.

Супруга повелителя. Мой повелитель, слышишь, бьётся сердце, наполненное нежностью, моей. Горит огонь внутри неутолённый, и ищет ласк твоих мой гибкий стан.

Повелитель. Что может течь в лозе, давно отцветшей, на ней нет листьев, ягоды иссохли, нет сока в них, нет боле ничего, что к сладости любви взывать способно. К чему сухие стебли льнут к скале, в ней влаги нет, в ней лишь холодный камень, незнающий ни ласки не любви.

Супруга. Но так ли это?

Повелитель. Так, не сомневайся, и ласки свои брось, продрогшей осени они не украшают, одежды пёстрые осыпались давно. Лишь серый дождь унылый за окном, удел твой, до зимы, крепись.

Супруга. А если сердцу хочется любви.

Повелитель. То похоть, не любовь тебя тревожит, и если не уймёшься, то клянусь, клеймом железным выжгу я её. — Супруга уходит.

Супруга. Всё слышали, прогнили мои сети, теперь и пескаря со дна не зачерпнуть. — Уходит. И бросается со стены замка, в ров.

Военачальник. Я сам пойду к нему, я всё скажу как есть. — Идёт к повелителю. — Мой повелитель, осмелюсь доложить, что страшная зараза, косит твоих солдат. Ещё немного, от армии твоей не будет и следа.

Повелитель. Солдат, на то солдат, что б честно умереть. И ты иди, и выполни приказ, не то тебя как дезертира вздёрну, на собственных кишках, под барабанный бой.

Военачальник. Да будет так, я выполню приказ. — Уходит.

Эскулап. Желчный старик. Что ж я пойду, общаться с сумасшедшим, умею я, и дело поверну, как только с ним поговорю. — Идёт к повелителю. — Мой повелитель…

Повелитель. Разве звал тебя я?

Эскулап. Я врач ваш, долг мой перед вашим здоровьем, быть вечно на чеку, вся жизнь моя настроена на это.

Повелитель. Похвально рвение такое, награды царской требует оно. Стража. — Зовёт стражу, входит стража. — Возьмите лекаря сего, расплавьте золота по боле, наполните его, до подбородка. — Стража уводит эскулапа, за дверью слышны крики.

Верный слуга. Пойду к нему, ведь он совсем один. — Идёт к повелителю. — Мой повелитель.

Повелитель. — Кто там?

Верный слуга. Ваш верный раб.

Повелитель. Ты сделал, всё как я просил тебя?

Верный слуга. Я сделал всё, как надо.

Повелитель. Что думаешь, об этом. — Показывает на пылающий город.

Верный слуга. Мне жаль вас, мой король. Вам страшно умирать, агонию свою, продлить пытаетесь смертями.

Повелитель. Ты никогда не лжёшь, и в том твоё несчастье. — Вынимает нож, и вонзает его в верного слугу. — Не страшен, тот, кто лжёт, а страшен, тот, кто говорит вам правду.

Начальник тайной канцелярии. Что ж мой черёд, я знаю, что сказать, недаром я начальник тайной канцелярии. — К Повелителю. — Мой повелитель.

Повелитель. Где твоё лицо?

Начальник тайной канцелярии. Мне не положено по службе, иметь лицо.

Повелитель. Что ж, говори. Я слушаю тебя.

Начальник тайной канцелярии. Я выполнил приказ. Город, горит, мятежники мертвы. А вам я, вот, принёс воды с колодца. Выпейте её.

Повелитель. С базарной площади?

Начальник тайной канцелярии. Оттуда.

Повелитель. Стража.

Начальник тайной канцелярии. Нет больше никого. Есть только вы, и я. И славная вода. — Достаёт нож. — Я помогу, вам страх преодолеть, и получу в награду, лицо, и царство.

Повелитель пятится задом к углу. Старуха встаёт и накидывает на него сеть. Повелитель хватается за сердце и падает замертво.

ТУМАН

Старый уазик, скатился с дороги, и уткнулся капотом в туман.

— Это здесь? — Спросил Сергей, выбираясь из машины. Его трясло от озноба.

— Да, аккуратно. — Сказал Стас, но Сергей не устоял, ноги поехали по раскисшей грязи, Сергей ухватился за дверь. — Будь осторожней, здесь кругом глина. — Сказал Стас.

— Теперь вижу. Сколько нам идти?

— Три километра.

— Три километра по раскисшей глине.

— Маршрут сложный, зато можно быть уверенным, что тут мы ни на кого не наткнёмся.

— А дальше?

— Дальше, по старой железке, на дрезине.

— Откуда ты знаешь про этот маршрут?

— Знакомый напел, занимался контрабандой в своё время. Возил её по этому маршруту. — Стас достал рюкзак из машины. Вынул оттуда пистолет, и положил в карман.

— У тебя пистолет?

— Да.

— Зачем?

— Пригодиться. Замёрз?

— Нет, это нервное.

— Выпьешь? — Протягивает Сергею флягу.

— Нет.

— А я выпью. — Пьёт.

— Какой густой туман. — Сергей протягивает, руку, и ладонь исчезает в тумане.

— Да, тут часов до восьми, туман, а после… после, лучше нам отсюда убраться. Когда туман рассеется, мы будем здесь как на ладони. Пошли.

Стас взял рюкзак, и они двинулись вперёд. Глина чавкала под подошвами, ноги разъезжались, тела качались, и тонули в тумане.

— Как думаешь — спросили Сергей — Война надолго?

— Кто её знает? В любом случае, нужно держаться от неё подальше.

— Это так.

— Спасибо знакомцу, за этот маршрут. Представляешь, какая, сейчас давка на погранпереходе? А ведь и не выпустили бы, да ещё и с нашими деньгами — Стас похлопал по рюкзаку — Загребли б, прям на переходе, Родину защищать. — Смеётся.

— Да. — Смотрит на руку. — Всё-таки странно всё это.

— Что?

— Да, вот это, есть ладонь — отводит руку от себя. Ладонь исчезает в тумане — и вот уже и нет ничего, будто и не было. Ни руки, ни человека, пустота.

— Экзистенциональная тоска. Смотри на мир проще. Рыба ищет, где глубже, а человек где лучше, слыхал такую поговорку. Человек, тоже животное, выщипал всю травку на пастбище…

— Что? — Сергей оторвался от руки.

— Ты слушаешь меня?

— Да, извини.

— Я говорю, опустошил пастбище, ну или всех зайцев съел, и перешёл на новое место. Уловил?

— Уловил. А если и там зайцы кончатся?

— Ну, тогда перешёл в другой лес. Мало ли на земле лесов.

— А если нигде ничего не останется?

— Что значит не останется?

— Если всё время, только опустошать, то однажды ни одного зайца не останется.

— Я не понимаю, ты, что хочешь сказать?

— Да, так…

— В чём дело?

— Не знаю, просто, мне кажется, что, мы растворяемся в этом тумане. Ещё немного и от нас не останется ничего.

— Когда кажется, креститься надо. Вот — хлопает ладонью по рюкзаку — вот наша реальность. С такой реальностью, нам ни какой туман не страшен.

— А если это — показывает на рюкзак — тоже туман?

— Что-то не нравишься ты мне.

— Я сам себе не нравлюсь последнее время.

— Что случилось?

— Не знаю, но с каждым шагом я исчезаю.

— Чего?

— Исчезаю. Со мной такое было уже, лет десять назад. Шёл поздно вечером по тёмной, улице, и в одной из подворотен увидел двух мужчин, и женщину. Они прижали её к стене, один держал, а другой, рылся в её сумочке. Она увидела меня, и закричала… — Сергей замолчал, и посмотрел на ладонь.

— И что?

— Я сделал вид, что не услышал, повернул на другую улицу, и быстро зашагал в обратную сторону. — Сергей снова погрузил ладонь в туман. — С тех пор я как будто исчез.

— Муки совести. Глупости. Всё, что происходит, предначертано свыше. Да, и что ты мог сделать один против двух? Ничего. Ну, а женщина, что? Подрезали кошелёк и отпустили. Сама виновата, нечего по ночам, шляться.

— Её на утро нашли мёртвой.

— У каждого своя судьба.

— Да, своя, скажи, что там впереди.

— Перевал, там мы перейдём границу.

— А что сзади?

— Ничего. Хаос, и смерть, а если короче, то война.

— Война.

— Да, победят одни или другие. Или никто не победит, перебьют друг друга. Но нас это не касается.

— Почему?

— Потому, что это не наша война.

— А чья?

— Тех, кто остался. — Стас посмотрел на часы. — Странно, по времени мы уже должны подойти к железке. — Он остановился, снял с плеч рюкзак. — Да и туман должен уже начать рассеиваться. А он стал ещё гуще. Сергей. — Сергей не откликнулся. Стас оглянулся, Сергея не было. — Серёга. Серёга!

— Что?

— Ты где?

— Тут. — Сергей появился из тумана. — Никогда не видел такого тумана, шаг в сторону и пропал.

— Не пропадай так больше, а то я чуть в штаны не наложил.

— Я стараюсь, изо всех сил стараюсь, всё равно, исчезаю.

— Давай завязывай со своей тоской.

— Это не тоска. Я понять хочу.

— Что ты хочешь понять?

— Что со мной происходит?

— Хрень с тобой происходит. Стресс на фоне всех этих событий.

— Каких событий?

— Война, мобилизация, закрытые границы, поверь мне, я тоже чуть не свихнулся. Но мы с тобой справились, почти справились. Мы продали фирму, вывезли деньги, обошли кордоны, осталось совсем немного и мы на той стороне. И никто, слышишь, никто нас не потащит на эту чёртову войну.

— Ты боишься смерти?

— Что?

— Ты боишься смерти?

— Нет. Но я против бессмысленной смерти.

— А что значит бессмысленная смерть?

— Это когда тебя ведут на убой, за чужие интересы.

— А как их различить?

— Кого?

— Интересы. Где свои, где чужие, всё так переплетено.

— Вот, видишь — Стас показал на рюкзак с деньгами — Это наши с тобой интересы. Мы их заработали, и наш интерес преумножить, заработанное, а война, разрушила наш интерес. Разнесла его в пух, и прах. Потому, что ей плевать на наши с тобой интересы. Ей вообще на всё плевать. И тем, кто её начал, плевать. Им важны, только их интересы. А я за их интересы в пекло не полезу, и ты тоже, потому, мы здесь.

— А если там не только, их интересы?

— А чьи ещё?

— Тех, кто попал в жерло всех этих интересов, и каждое минуту, гибнет там, как им быть?

— Откуда я знаю? Я не Иисус и не Будда. Я не должен заботиться о спасении человечества.

— Это так. Скажи. Ты, когда, поздно вечером возвращался, откуда, ни будь, домой. Ты выбирал, пустую, тёмную улицу, или шёл там, где есть фонари, и много людей?

— Естественно, как и все нормальные люди, я выбирал многолюдную и освещённую улицу.

— А почему?

— Ясно почему, на многолюдной улице, меньше вероятности подвергнуться нападению.

— Я так и думал.

— Что ты думал?

— Ты выбирал многолюдную улицу, потому что понимал, что в случае, чего, кто ни будь, обязательно поможет тебе. Ты сознательно опирался на помощь людей.

— И что?

— Ничего. Я думаю это потому, что в людях, где то глубоко внутри, там — Сергей постучал себя по груди — заложено тяготение к своему этносу, или лучше сказать к душе своего народа. Потому, что только там они чувствуют себя в безопасности. Это как ребёнок, который успокаивается, попав в поле своих родителей.

— Это философия.

— Нет, душа, пронизывает и связывает воедино, определённый народ, образуя единый организм, пропитанный полем этой души. И потому, когда кому то угрожает опасность, срабатывает защита, этого поля, и любой, кто оказывается рядом, приходит на помощь.

— Что-то в твоём случае, эта защита не сработала.

— Не в этом дело.

— А в чём?

— Человек, это сложная биоконструкция, кроме души, эта конструкция пронизана, более низкими проявлениями, такими как желания, страхи.

— Страхи?

— Да, страхи… и самый жуткий страх, это страх смерти. Инстинкт самосохранения, он срабатывает на животном уровне, и человек становиться глух к зову души, и тогда он стремиться спасти своё тело. Но спасая тело, удаляется от души, обрывает нити, связывающие его с ней, как бы исчезает для неё. Нечто подобное и произошло со мной. Потому я исчезаю, исчезаю с каждым шагом…

— Тебе нужно прийти в себя, а для этого ты должен опираться не на философию, а на что-то более реальное. — Он похлопал по рюкзаку. — Я уверен, выберемся от сюда, всё станет на свои места.

— Нет, не станет. Ты не понимаешь, кто мы теперь? Беглые каторжане, прячущие свои лица от людей? Сухие кусты, оторванные от земли, и гонимые ветром? Кому мы нужны там, куда мы бежим? Кто мы для них? Что мы несём им, горстку своих воспоминаний? Они не нужны там никому. Длинными, унылыми ночами, мы будем тешить друг друга, этими воспоминаниями, напиваясь до беспамятства? Орать песни, о своей потерянной родине, и проклинать, всех и вся, оправдывая, свой побег. Или ты скажешь, что я не прав? Вспомни колонну автомобилей, что растянулись вдоль маленьких горных селений, ожидая своей очереди на погранпереходе. Вспомни, что нам кричали, местные женщины, и их дети. Они кричали, — вы не мужчины, вы трусы. В вашем доме пожар, а вы бежите от него, как трусливые зайцы. — Они плевали нам в след, ты помнишь это?

Мы никогда, и нигде, не найдём себе места. Мы станем вечными скитальцами, потерянными, в лабиринтах своих собственных страхов, и иллюзий.

Ни один народ не примет нас, потому, что, таким как мы нельзя доверять. И мы будем скитаться, до тех пор, пока не умрём, на чужих задворках, как умирают безродные бродяги.

— Глупости, когда всё закончиться, мы вернёмся.

Ты надеешься на возвращение? Но нам некуда будет вернуться. Когда пожар утихнет, и на пепелище взойдут новые всходы, мы поймём, что это чужие ростки, потому, что мы не сделали ничего, что помогло бы им взойти. Ты не думал об этом?

— Ты заболел.

— Нет, я выздоровел.

— Вставай, пошли.

— Я не пойду. Я устал всё время бежать, бежать, повинуясь страху, покорно подставляя спину его кнуту.

— Тебе не терпеться сдохнуть, на поле боя? Тогда, пожалуйста, только кому, и что, ты этим докажешь?

— Себе, я докажу себе, что я существую, что я не кажусь себе, и что страх больше не управляет мной. Потому, что я есмь. И кто знает, если бы, я тогда, в переулке, не покорился страху, то возможно, та женщина, была бы жива. А ты, ты можешь бежать дальше, не пытаясь, даже разобраться, в том, что гонит тебя? Вцепившись в рюкзак, набитый зелёными банкнотами, как дурак в писаную торбу, и думать, что ты свободен! Что ты обманул своего внутреннего врага! Но нет! Он погоняет тобой, твоею, собственною страстью, страстью к этим зелёным фантикам. — Вынимает из рюкзака деньги, и разбрасывает их.

— Прекрати!

— Зачем! Давай посмотрим, на что ты способен ради этого божка. — Разбрасывает банкноты, они разлетаются и тают в тумане.

— Признайся, что ради него, ты полез бы в самую, жестокую мясорубку, лишь бы получить, ещё несколько заветных бумажек.

— Ты рехнулся! Отдай рюкзак! — Пытается отобрать рюкзак, но Сергей отталкивает его. Стас падает, нащупывает в кармане пистолет, раздаётся выстрел. Сергей, роняет рюкзак. Стас ползает по земле, собирая банкноты, потом, берёт рюкзак и бежит к границе.

Марта и Ян

Ян работал в компании по продажи канцелярских товаров, а Марта, работала в сети модной одежды. У них был свой домик с зелёным газоном, в пригороде, и небольшие сбережения в банке. После работы они ужинали в ресторане, Ян любил жареные колбаски с тушёной капустой, а Марта предпочитала фрикадельки в сливочно-белом соусе с каперсами. После они ехали домой или в кино, на ночной сеанс. По выходным встречались с друзьями, в кегель баре, катали шары, пили пиво, болтали о пустяках. Или же ездили за покупками, в гипермаркет. Узор жизни, складывался, как складываются узоры в калейдоскопе, пока однажды… впрочем, это однажды, случилось не сразу, а подобно тому, как образуются природные явления. Сначала налетело маленькое облачко, потом тучка, потом всё небо затянуло тёмно-синей набухшей массой, а уж потом грянул гром. Впрочем, давайте по порядку.

День стоял ясный, и тёплый, не предвещающий никаких катаклизмов. Ян закончил работу, купил продукты, и поехал за Мартой. Она работала в двух кварталах, от конторы Яна.

Машины медленно ползли по заполненным дорогам. Ян зевал глядя в окно, радио трещало о чрезвычайном положении в странах восточного мира. Об инфляции, подорожании нефти, и наплыве беженцев с ближнего востока. И о скором прибытии, их в город.

Марта ждала Яна на автобусной остановке. Ян подкатил к Марте, она села на переднее кресло, и сразу же сделала радио громче.

— В ресторан? — Спросил Ян.

— Нет, ты, что, радио не слушаешь? Сегодня в город привезут первых беженцев. Бедные люди, ты представь, сколько им пришлось пережить. Мы должны поехать на площадь, встретить их. Поддержать. Ты купил продукты?

— Да.

— Отлично. Отдадим их беженцам. Нужно помочь им. Поехали, там сегодня будет много тех, кто не равнодушен к несчастью этих людей. Мы должны быть среди них.

Площадь была заполнена людьми, когда подошли первые автобусы с беженцами. Многие, из местных, принесли с собой еду, одежду, кто-то просто стоял с транспарантом, на котором, было написано, на арабском языке: «Добро пожаловать» Люди были счастливы, возможности помочь, тем, кто нуждался в помощи. Люди приветствовали прибывших, и старались сделать для них, всё, что в их силах.

Вскоре город наполнился беженцами. Они прибывали каждый день. Их привозили большими автобусами, и расселяли, в специально отстроенные лагеря. Марта, как и многие из местных жителей, была воодушевлена возможностью помочь, людям. — Сейчас заедем на склад — говорила Марта — мы отобрали кое, какую одежду, для беженцев, отвезём её в красный крест. Что ты такой хмурый, не выспался?

— Нет, просто вся эта история с беженцами…

— Что не так?

— Их всё больше и больше.

— И что?

— Они не работают, слоняются весь день, по городу… ночью, говорят, в районе лагеря, находиться не безопасно.

— Глупости, они такие же, как и мы, только несчастные.

— Я не спорю,… есть семьи с маленькими детьми, которые действительно нуждаются в помощи, но есть и те, которые ведут себя не как пострадавшие.

— Что ты имеешь виду?

— Вчера у соседей украли велосипед.

— Прекрати. Это просто велосипед, и ничего больше, ну, взяли дети покататься, что с того? Может быть, у них никогда не было велосипеда.

— Может и, не было.

— Приехали. Открой багажник. — Марта вышла из машины, достала пакеты из багажника. — Ты, что возишь с собой биту?

— Да.

— Зачем?

— Говорят, участились случаи грабежей.

— Ты, хочешь сказать, что это для того, что бы…

— На всякий случай.

— Брось, Ян, ты не сможешь ударить человека, кто бы он ни был.

— Не смогу.

— Тогда зачем это?

— С этим мне спокойнее.

— Ты слишком много смотришь полицейской хроники. Бери пакеты пошли.

Однажды, вечером, вернувшись, домой, они обнаружили на газоне своего дома группу отдыхающих, мигрантов. Они курили кальян, и жарили мясо.

Ян застыл глядя, как мигранты хозяйничают на его дворе.

— Ты видишь это? Они валяются на нашем газоне, жарят мясо на нашем гриле.

— Что с того, что они приготовят себе еду на нашем гриле? Да и с газоном ничего не случиться. Пусть отдыхают. Пошли в дом, не будем им мешать.

— Мне кажется, ты слишком, лояльно относишься к происходящему. — Сказал Ян, когда они вошли в дом.

— Нет, это ты слишком нетерпим, к этим бедным людям. — Во дворе, что то разбилось, Ян выглянул в окно. — Что там?

— Они разбили пивную бутылку.

— Ничего, всякое бывает. Не стоит из всего делать трагедию.

Я не делаю трагедию, я просто хочу понять, есть ли граница между дозволенностью, и вседозволенностью?

— Нет, Ян, это ты сейчас переходишь все границы. В конце концов, люди устали, им тоже нужно отдохнуть.

— Устали!? Устали от чего, весь день слоняться по городу? Тратить пособие на пиво и наркотики?

— Хватит!

— Что, хватит?! Между прочим, это пособие правительство, вынимает из наших карманов. Они пьют сейчас, за мой счёт, топчут мой газон, и бьют стёкла на моём дворе.

— Всё! Ты невыносим! Нужно быть животным, что бы не чувствовать хоть каплю сострадания к этим несчастным людям.

— Животным!? Животные сейчас там, на нашем газоне, смотри, Ян показывает на окно. За окном, мигрант мочиться на забор — Ты видишь!?

— Oh mein Gott, нужно показать им, где у нас туалет.

— Что!? Ты хочешь впустить их в дом!?

— На первом этаже, сразу у входа у нас есть туалет, мы редко им пользуемся, почему бы их не пустить туда?

— Потому, что это мой дом, Марта…

— Этот дом, по контракту, принадлежит нам обоим. И если ты отказываешься пустить их в свою половину дома, то я пущу их в свою. — Марта спускается вниз, выходит во двор. Что-то говорит, показывая на вход в дом. Несколько молодых людей идут в её сторону.

— Аnormale, — Кричит Ян, и отходит от окна. На первом этаже начинается, какая то возня, что-то падает, слышен голос Марты. Ян спускается вниз, двое мужчин, повалили Марту на диван, и срывают с неё одежду. — Нет! — Кричит Ян — Прекратите. Я вызову полицию! Вы слышите!? — Один из них оттолкнул Яна. Ян упал — Он лежал и смотрел, как один из мигрантов держал Марту за руки, а другой из них лежал на Марте, спиной к Яну. Его смуглый затылок, напоминал Яну, большую жареную, сосиску, с каплями проступающего, жира, на шее. Ян почувствовал твёрдую рукоятку бейсбольной биты под рукой. Он крепко сжал её в руках, и, поднявшись со всей силы, ударил её по смуглому затылку. Второй мигрант, бросился бежать. Затылок попытался подняться, но Ян ударил его битой по голове. А потом ещё, и ещё… Марта закричала, и капли крови осыпали её лицо. А Ян бил, и бил, по его по голове, пока не потерял силы. Тогда он выронил биту и устало опустился на пол. Марта выбралась из-под мигранта, и отползла к стене. Губы её тряслись, она сидела, обняв колени, и повторяла — ты животное, животное… — Ян потянулся к Марте — Нет! — Закричала она. — Не подходи! Ты животное, Ян. Животное.

Ян провёл несколько лет в тюрьме, а Марта в психиатрической лечебнице.

ТАХИР, ЧТО ЗНАЧИТ ЧИСТЫЙ, НЕПОРОЧНЫЙ

Огромная жёлтая дыня висела прямо над его домом. Старое абрикосовое дерево, раскинув ветви, роняло свои плоды. Они летели сверху в низ, и разбивались о крышу, разлетаясь оранжевыми брызгами по тёсаным доскам веранды. Круглый, пузатый тандыр, глядел своим единственным глазом, на расстеленное ковром небо. Утыканное, бесчисленным множеством, маленьких и больших звёзд. Пахло ночной свежестью спустившейся с гор, и печёными лепёшками завёрнутыми мамой в полотенца.

Возня и блеянье баранов не давали ему уснуть. Он лежал и смотрел в огромное небо, усеянное звёздами, и думал. Есть ли там, в большом звёздном мире другая жизнь и насколько она отличается от жизни в их маленьком пропахшем лепёшками и айраном кишлаке. Звезды мерцали, и казалось, отвечали ему, пока, наконец, не смешивались и не растворялись, в уходящем в страну снов, сознании.

Рашидов Тахир угыл Юсуфович 2000 года рождения. Место рождения: Узбекистан, Посёлок Тахмач Каракульского района Бухарской области. Приехал в город. Санкт- Петербург 13 января 2018 года. С целью устройства на работу. Клавиши клавиатуры мерно постукивали в такт ровной и текущей где то в стороне речи следователя. На оконном стекле в квадратах металлической решётки переплетались между собой ледяные узоры, протянутые тонкими морозными нитями.

Нити, сплетаясь между собой, образовывали цветной узор. Если нить обрывалась, мама вплетала её снова. Она сидела под деревом за старым бабушкиным станком. И пела тихо и задумчиво, словно надтреснутая дудка из камыша. Узоры сплетались один за другим, иногда мама останавливалась и о чём-то думала.

— Тахир — Позвала она. Тахир иди ко мне.

— Что мама?

— Ты знаешь, что означает твоё имя?

— Нет, мама.

— Оно означает — чистый, не порочный. Постарайся, держать себя в чистоте не марай своё имя.

— Хорошо мама, я обещаю.

— Ну, беги, играй.

В ночь 18 февраля 2018 года. Гражданин Узбекистана Рашидов Тахир угыл Юсуфович совершил разбойное нападение на гражданку Соловьеву Ольгу Александровну. Последние слова следователя прогрохотали по клавиатуре как товарный состав поезда.

— Старый грузовик, летевший по горной дороге, гремел своими бортами, подпрыгивая на кочках. Тахир с мамой сидели в кузове на больших тряпочных тюках. Они ехали в Бухару на базар. Мама соткала за зиму несколько ковров, и они везли их на продажу. Грузовик нёсся сквозь весну пропитанную запахами разбуженной земли. За собой, в облаке пыли, он оставлял все тяготы долгой, и холодной зимы.

— Ударив гражданку Соловьеву О. А. Рашидов, Тахир угыл Юсуфович похитил у гражданки Соловьевой О. А. Мобильный телефон и Пятнадцать тысяч рублей. Следователь облокотился на стол. Стол качнулся и ручка, упав со стола, покатилась к ногам Тахира.

Огромное красное яблоко, слетев с прилавка, устремилось вниз. Тахир, подхватил его у самой земли.

— Ах ты, мерзавец — Его схватил за руку огромный продавец яблок. Он больно сжал его кисть и потянул к себе — Ах ты мелкий воришка. Ты приехал в Бухару, что бы красть. Люди смотрите на этого мерзавца. Как земля только носит таких людей. Я хотел бы посмотреть в глаза его родителям, которые воспитали такое чудовище.

— Отпусти моего сына. Мой сын не вор. И никогда им не был. Вот тебе деньги за твоё яблоко. И она бросила в продавца все вырученные за проданные ковры деньги.

Тахир протянул руку, к катившейся к нему ручке, но следователь остановил его — Сидеть — Он подошёл к ручке и оттолкнул её ногой от Тахира. Подняв с пола ручку, следователь продолжил. — Похищенные, гражданином Рашидовым Т. Ю. у гражданки Соловьевой О. А. мобильный телефон и пятнадцать тысяч рублей при обыске гражданина Рашидова не обнаружены. Но гражданка Соловьева О. А. опознала в гражданине Рашидове нападавшего

— Меня не был там. — Сказал Тахир. Клавиши перестали стучать. Следователь посмотрел на Тахира.

Грузовик трясло на горных ухабах. Тахир молчал. Ветер трепал его волосы.

— Мама я не крал яблоко. Оно упало. Я хотел поднять, и вернуть на место.

— Я верю сынок.

— Тогда зачем ты отдала ему все деньги?

— Честное имя стоит, дорожи всех денег сынок.

— Они сидели, обнявшись в кузове старого грузовика. А грузовик мчался, подпрыгивая на кочках, и заносил пылью все нехорошее, что оставалось позади.

— Вы признаете свою вину? — Следователь посмотрел на Тахира.

— Нет. — Ответил Тахир.

— Не советую вам упорствовать — Потерпевшая вас опознала. Ваша вина доказана.

— Меня не был там. — Увидите. Половица скрипнула, и тёмный затылок Тахира исчез за дверью.

— А может, его действительно там не было? Может она ошиблась? Они ведь все на одно лицо? — Секретарь посмотрел на следователя.

Тахир смотрел на стену длинного зелёного коридора. Отсюда не было, выхода и Тахир это понимал. Конвоир возился с замком.

Мама сидела во дворе под абрикосовым деревом. Она разламывала спелый сочный абрикос, косточку клала в таз, а мякоть аккуратно выкладывала на большое покрывало.

— Вот видишь это хороший абрикос, а этот она показала, Тахиру, другой червивый. Он не на что не годиться. — И мама бросила его в ведро. — Так и с человеком Хороший человек принесёт много пользы, а плохой ничего кроме разрушения.

— Мама, а продавец яблок плохой человек?

— Хороший. Только он заблуждается. Червь не добрался до него.

— А, что нужно делать, что бы червь ни забрался в человека?

— Держи себя в чистоте. Твоё имя обязывает тебя.

— Мама я не был там.

— Я знаю сынок.

— Что — Спросил конвоир — что ты там несёшь, иди, давай.

— Может, и не было. Но опознание потерпевшей серьёзное доказательство того что он там был. А мы должны верить фактам, а не гадать на кофейной гуще.

— Разрешите? — Вошёл дежурный.

— Входи.

— У нас чп. Рашидов убит. При попытки к бегству.

— Твою мать… Что ж… теперь дело можно считать закрытым.

АЛИ

«Во имя Аллаха, Всемилостивого, Милосердного!

Хвала Аллаху, Господу миров!

Всемилостив и милосерден (Он Один),

Дня Судного Один Он властелин.

Мы предаёмся лишь Тебе

И лишь к Тебе о помощи взываем:

Направь прямой стезёю нас,

Стезёю тех,

Кто милостью Твоею одарён,

А не стезёю тех, на ком Твой гнев,

И не стезей заблудших»

Небо было большое, глубокое и усыпанное маленькими блестящими точками. Оно нависало над волнистыми барханами, и крошечные песчинки песка отражали небесный свет. Они переливались в такт с мерцанием звёзд, и казалось, что пустыня поёт. Вытягивая в длинную ровную нить согласные и гласные звуки. Заставляя их звучать, так как звучит главная молитва. Али любил эти ночи, проведённые с отцом в пустыне. Он любил слушать треск горящего кустарника. Любил смотреть на огонь. Казалось, что сам Всевышний разговаривает с ним, мерцая ярким пламенем освещая темноту вокруг себя.

Потом пришли люди с оружием. Они убили отца и мать, а сестру изнасиловали и зарезали. Али дали оружие и сказали, что если он не встанет на защиту Аллаха, то с ним поступят также как и с его семьёй. Али не хотел воевать. Он не понимал, зачем Всевышнему нужна была его защита, если Всевышний велик и сам является защитой для всех. Но эти люди не слушали его. Они убивали детей, насиловали женщин, грабили честных мусульман и называли это священным джихадом.

Али повезло, он сбежал от них. Потом была ночь, мокрая и холодная. Старая лодка, наполненная такими же беженцами, как и он. Лодка перевернулась. Али оказался в воде сквозь черноту ночи и шум волн до него доносились крики женщин и детей. Потом все смолкло, и только волны бросали в темноте кусок пенопласта, за который держался Али, повторяя про себя молитву, которой научил его отец.

Окружённый железной сеткой и сотканный из разноцветных палаток лагерь был переполнен людьми разных национальностей и религиозных взглядов. Здесь были старики и женщины с детьми, богатые и бедные, и просто откровенные бандиты готовые зарезать за пачку сигарет. Здесь можно было купить выпивку и гуманитарную помощь, наркотики и девятилетнюю девочку сделав её своей рабыней, а потом выгодно перепродать. Здесь были собраны все пороки, какими пронизано человечество с момента своего грехопадения. Были здесь и те, кто под видом беженцев нёс в европейские страны священный джихад. Не раз они предлагали Али стать под знамёна нового ислама, но Али не хотел нести смерть и разрушения даже ради Всевышнего. Часто по вечерам он сидел у костра и смотрел на звезды. Здесь они были не такие как в детстве, когда он с отцом проводил ночи, в пустыни слушая шорохи ночи и ворчание верблюдов. Здесь они были гораздо мельче, как будто смазаны, как на фотографии где отсутствует резкость. И все здесь было не так как дома. Дома было все ясно, здесь же все имело, какой то двойной смысл. Здешние люди вели себя странно. Порой чёрное они называли белым, а белое черным. Их понятия не укладывались в сознание Али. Но он хотел выбраться из лагеря и начать новую жизнь.

Однажды ему повезло. Вместе с группой беженцев он попал в одну из европейских стран. Многие его соотечественники не могли найти себе место в новом мире. И они занимались тем, что приносило им доход. Они занимались проституцией, грабежом, наркотиками. Али повезло. Всевышний не оставлял его. Али взял к себе в закусочную арабской кухни Ахмед. Он приехал сюда несколько лет назад в поисках заработка. Открыл свой ресторан и старался помочь своим соотечественникам. Сначала Али убирал, зал помогал на кухне, а потом Ахмед научил его готовить. Али не плохо, зарабатывал, снял себе небольшую, но хорошую квартиру. Часто по вечерам он смотрел на звёздное небо и вспоминал свою жизнь до того дня когда защитники Всевышнего разрушили её.

Старая, наполненная покоем жизнь, осталась в прошлом. А новая жизнь, была сложной и не понятной. Али не мог отличить добро от зла. Все, что в его мире считалось, пороком тут выступало в одеждах добродетели и невинности. Это не укладывалось в его голове. Это было выше его понимания. У женщин здесь было множество мужчин, а многие мужчины одевались и красились как женщины. И часто все это происходило с согласия и тех и других. Многие из его соотечественников пользовались этим. Белые развращённые дамочки любили смуглых молодых парней с востока и заводили себе по несколько таких жеребцов. Они вели, себя непристойно прямо на улице не обращая внимания на окружающих. Многие белые мужчины поощряли такие встречи. И сами участвовали в них вместе с жёнами. Эти люди думал Али, живут в богатой стране, имеют хорошие дома, машины одежду, компьютеры, лучшую еду им не приходиться столько трудиться, как его отцу, они не знают, что такое война они живут на всем готовом и им становиться скучно. И от этого, они погружаются во все мерзкое и непристойное. Забывая свою принадлежность к Всевышнему. Таким образом, оскорбляя его. Вот те, кому действительно необходим очистительный огонь священной войны. Многие прибывшие вместе с ним сбивались в стаи. Они грабили и насиловали прямо на улицах, И смеялись над неспособностью этих рыхлых, безвольных людей защищать своих жён и дочерей. Но Али не хотел никому причинять боль. Он просто хотел жить. И не думать о тех, кто забыл своего истинного отца.

Однажды поздно вечером, возвращаясь, домой, в пустом вагоне метро он смотрел, как разноцветные огни реклам мелькали за темным стеклом вагона предлагая купить все, от БМВ до презервативов. Двери открылись, и в вагон вошла пара, они были пьяны. Женщина была сильна накрашена. Юбка была такой длинны, что когда она села было видно, что она не носит белья. Али отвернулся. Он не терпел пьяных женщин. Он не понимал, как может так пасть та кто является колыбелью жизни для всех детей Всевышнего. Пара не обращая внимания на Али, стала заниматься непристойностями. Али попросил их прекратить. Он попросил иметь уважение если не, к друг другу, то хотя бы к нему. Мужчина сказал, что бы он убирался туда от, куда приехал и не указывал ему как ему вести себя в своей стране. Окровавленная пасть гиены и красное бьющееся сердце, выпавшее, из разорванной груди антилопы промелькнуло перед глазами Али. Ярко- красные нити, свисающие с клыков гиены и её дикие глаза, он видел перед собой, когда бил мужчину кулаками сбивая их в кровь. Он чувствовал, как его кулаки погружались в мягкое и податливое тело. Он бил до тех пор, пока оно не обмякло и перестало сопротивляться. Женщина забилась в угол вагона и закрылась руками. Обессиленный Али сел рядом с телом. Он молча смотрел на свои руки и на свисающие с них ярко-красные нити.

Он просидел так до приезда полиции. Он не оказывал сопротивления. Не отвечал на вопросы, казалось, будто он где то далеко. Там где звезды касаются барханов, а луна огромным шаром висит над пустыней. Отражая в себе бесшумно несущихся по жёлтым пескам джейранов. Маленькую серебристую змейку, подстерегающую тушканчика. Она отражала все кроме небольшого одинокого костра бьющегося как сердце всевышнего посреди огромного затерянного среди звёзд мира. Три дня Али находился в мире покоя и блаженства. Пока голос на знакомом наречии не вернул его назад.

— Али. Сынок. Ты меня слышишь? — Он очнулся в маленькой комнате с решётками на, окнах. Напротив сидел пожилой араб. — Али. Ты слышишь меня?

— Да.

— Молодец. Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо.

— Скажи Али, ты помнишь, что случилось в вагоне метро?

— Да. Я не хотел его трогать…

— Я верю тебе. Просто скажи, зачем ты это сделал?

— Он оскорбил Всевышнего.

— Хорошо Али. Отдыхай я приду к тебе завтра.

В камере было темно. Уличный фонарь, за окном раскачивался, отбрасывая на стену тень от железных прутьев. Они качались в такт с фонарём. Становясь, то больше, то меньше, то вдруг исчезали совсем. И тогда тьма заполняла собой всю комнату.

— Вот смотри. — Сказал отец. — Огонь это свет Всевышнего. А тени это слуги шайтана. Посмотри, как они повторяют все его движения. Они хотят, что бы, люди не могли отличить их от него. И многие люди верят им. Тогда люди сбиваются с пути и тьма поглощает их. И не могут они найти дорогу к свету. Будь всегда внимателен в выборе пути.

— А как же их отличить от Всевышнего, если они так хитры?

— Всевышний есть свет. А шайтан тьма. Помни об этом.

Старый араб пришёл, как обещал. Он сел.

— Али. Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо.

— Молодец. Я постараюсь сделать все, что бы ты не, в чем не нуждался.

— Спасибо.

— Я считаю, что мы должны помогать дуг другу. Особенно когда вокруг столько не справедливости. Ты знаешь, я не виню тебя. Я бы тоже не смог сдержать себя при виде такой мерзости. Воистину такие люди достойны наказания. И то, что произошло, было волей Всевышнего. Но что самое страшное таких людей очень много. Они заполонили весь мир. Они пришли на нашу землю. И творят свои мерзости. Оскорбляя, его. Ты понимаешь о ком я. Им нужна наша нефть и наши женщины. Что бы утолять свои низкие потребности. Они хотят, что бы мы забыли Всевышнего и поверили в их Макдональдс. Нет, мы не настолько глупы. Как они думают. Мы возьмём у них только их оружие и обернём его против них. Когда придёт время. Надеюсь, ты понимаешь меня.

— Да.

— Есть люди, которым не безразлична судьба мира. Есть те, которые не могут спокойно смотреть на то, что твориться. Они избранные. Они воины света. Они пришли в мир, чтобы восстановить справедливость. И я думаю, ты один из них Али. Не спеши. Подумай хорошо, о том, что я тебе сказал. И если решишь, быть с нами скажи что хочешь меня видеть. Здесь меня зовут Мусаддак.

Али закрыл глаза. И снова погрузился во тьму. Постепенно тьма рассеялась. И Али почувствовал свежий ветер океана. Он ласкал его волосы. И наполнял запахом моря. Али любил этот запах. Любил сидеть на берегу и слушать как волны, с шумом, накатываются на берег. Как они, расползаясь белой пеной, откатываются назад. Оставляя на влажном песке маленьких рачков, скачущих и зарывающихся глубже в песок. Он любил смотреть на чаек оседлавших ветер и скользящих по нему как лодка по волнам. На рыбу, которая выпрыгивала из воды и снова ныряла в синею волну, оставляя след исчезающей пены на голубой поверхности воды. Али всегда восхищался глядя на мир созданный Всевышним. Али видел детей, которые играли, возле старых рыбацких лодок бросая в песок бараньи кости. А также Али видел, как приезжали люди с большими деньгами. Они покупали все что хотели. Женщин, детей, земли. Они вывозили все что могли, оставляя после себя выжженную пустыню. И земля больше, не могла родить ничего кроме зловония и страшных болезней, от которых умирали его соотечественники. А самое, страшное, что они убивали веру, которая передавалась с молоком матери, подменяя её властью денег, на которые можно было купить все кроме веры. Поэтому они так её ненавидели. И многие из его соотечественников поверили в силу красивых бумажек. Многие из правителей поддавшись искушению превратили свои страны в подобие шлюх ложившихся под того кто больше заплатит. И страшно было подумать, что может стать с его народом, если не остановить это насилие над миром.

Замок трижды щёлкнул. Али открыл глаза.

— Ужин — Услышал он.

— Мне, нужен Мусаддак.

Мусаддак, пришёл с белым мужчиной.

— Здравствуй Али. Это Джек он поможет тебе выбраться отсюда и переправит к нашим, братьям. Там ты должен будешь многому научиться. Ты готов?

— Да

— Молодец. Я не сомневался в тебе.

Ночью Али уже был в самолёте. А утром его везли по пыльной горной дороге в полевой лагерь.

В жизни мы не принимаем истину таковой, какой она является. Мы предпочитаем истине вымысел. И чем красивее вымысел, тем больше он нас притягивает. Потому истину часто облекают в вымысел, что бы мы могли добраться до истины самостоятельно. Но порой в красивую обёртку заворачивают, что-то другое. И никогда не знаешь, что там пока не развернёшь.

Лагерь располагался высоко в горах. На воротах из колючей проволоки был натянут, чёрный флаг с надписью НЕТ БОГА КРОМЕ АЛЛАХА. Воистину так ибо АЛЛАХ ВЕЛИК.

Здесь Али многому научился. Стрелять, делать и закладывать взрывчатку. Выживать в трудных условиях, и быть готовым отдать жизнь за Всевышнего. Здесь он в первый раз сознательно лишил человека жизни.

Один из братьев бежал. Его догнали и вернули в лагерь. Утром перед всеми братьями его вывели, поставили на колени. Али выпало наказать предателя. Али дали нож. Он подошёл к нему, взял его за волосы, запрокинул голову, и провёл ножом, по горлу слегка надавив лезвием на шею. Это оказалось не сложнее чем перерезать горло барану.

Ветер трепал чёрный стяг. Тело унесли и сбросили со скалы. Песок давно впитал в себя кровь. Солнце зашло, и на небе проступили первые звезды. Али давно не видел неба. С тех пор как попал в лагерь, он был занят изучениям борьбы с неверными, ему некогда было смотреть на небо. Но сегодня оно окутывало его своим звёздным плащом, и он падал в него как когда то в детстве. Он проваливался в него все глубже и глубже пока не оказался затерянным, посреди звёздной пустыни. Только теперь звезды не говорили с ним как раньше. Холодно и одиноко было Али среди звёзд. И не видел он дороги среди сияющих, разбросанных по всему небу вселенных. Только маленький огонёк костра, где то в дали, мерцал, то появляясь, то исчезая в темноте.

Все, что происходило, с Али дальше было похоже на сон. Сон, очнуться от которого было невозможно. Война захватывает человека полностью без остатка. Она не отбирает людей ни по полу, ни по возрасту. Она уничтожает всех на своём пути. Разрастаясь и требуя новые жертвы. В детстве Али видел, как акула с выпущенными кишками пожирала сама себя. Так и война, когда ей не хватает, внешних ресурсов начинает поглощать сама себя. Многие кто был по слабее, погибали впервые же дни или сходили сумма. Другие поддерживали огонь войны своими делами. Таким был Али. Али был хорошим воином. Он стал командиром своего звена. Они сражались с правительственными войсками. Совершали диверсии. Захватывали и налаживали поставку нефти. Организовывали доставку человеческих органов. Торговлю людьми, наркотиками. Они делали все, что приносило деньги. Война очень прибыльное дело. И Али очень быстро это понял. У него, уже, было несколько счетов в разных странах мира. За два года войны он стал богатым человеком. Однажды, думал Али, я выберусь отсюда и налажу свой бизнес в этой большой войне. И буду руководить, им из какой ни будь удобной мне страны. Но по, другому думала война. Она не любила терять преданных ей людей.

Это случилось ночью. В пустыне. Али со своим отрядом уходил от правительственных войск. Было темно, они сбились с пути. Вдруг в темноте Али увидел свет. Свет небольшого костра мерцающего в темноте. Как маяк он вспыхивал и пропадал на ветру.

Они пошли на свет. Это была стоянка семьи кочевника. У костра сидел мальчик. Али подошёл к нему и сел напротив него. Что- то в нем было знакомое. Али не мог понять что. Но это ещё больше притягивало его к нему. Мальчик смотрел на него и Али видел, как языки огня отражаются в чистых и ясных глазах.

— Скажи — Спросил мальчик — Зачем твои люди убили моего отца, мою мать и сестру?

— Видишь ли.… идёт война, и они могли сказать правительству, сколько нас и куда мы пошли.

— Ты думаешь, что сможешь уйти от наказания?

— Ещё никто не смог найти Али. Я знаю эту пустыню как свои пять пальцев.

— Ты думаешь, что сможешь скрыться от него?

— От кого?

— От него. Мальчик показал на звезды.

— Кто ты?

— Тот, кто должен тебе напомнить кто ты.

— Ты не можешь быть им.

— Нет, Али это ты не можешь, больше быть собой раз не узнаешь себя. Сходи, посмотри, что сделали твои люди с твоей семьёй. — Али встал и пошёл к своим людям. На земле с перерезанным горлом лежал его отец не далеко от него мать Али, а ещё дальше сестра.

— Что вы сделали. — Али повернулся к своим людям.

— То, что и положено. Насчёт девчонки не беспокойся, мы доставили ей удовольствие, прежде чем отправить к Всевышнему.

— Где мальчик?

— Какой мальчик? Здесь не было мальчика.

— Тут у костра.

— Нет, Али здесь не было мальчика. Только мужчина, женщина и девчонка. Мы все проверили. Никого.

Али подошёл к костру. Там не было никого только кустарник, трещал, сгорая в огне.

— Нет, Али это ты не можешь, больше быть собой раз не узнаешь себя. — Снова донеслось до Али. Так ясно как шумит родник, стекая по камням.

— Да, ты прав я забыл, зачем я здесь. Я пришёл, чтобы совершить свой джихад. И я совершу его.

Али убил своих людей. Потом наполнил бутылки из-под воды песком. Обвязал их вокруг своего пояса. И утром раскинув руки, в стороны пошёл на правительственные позиции.

Его расстреляли на подходе к позиции.

КЛЕМЕНС МАЙЕР

Клеменс Майер, уроженец Баварии выпускник философского факультета, спортсмен, неоднократный победитель, по стрельбе из винтовки, солдат удачи, воевал в Сирии, Ираке, Украине.

Она вышла из подвала. И замаячила, в прицеле снайперской винтовки, прижимая к груди небольшой свёрток. Указательный палец, коснулся холодного металла. — Тише, Клеменс, не спеши, посмотри, что она держит на руках? — Она обернулась, обходя лежащего мужчину, с ровным, аккуратным отверстием в затылке. — Что это? — Снова услышал Клеменс свой голос. — Ну, конечно, как я сразу не догадался, так заворачивают, только младенцев. — Женщина отвернулась от Клеменса, и её спина, закачалась в прицеле. — Спокойно, Клеменс, прямо между лопаток, чуть ниже, вот так… как говорят русские, одним выстрелом двух зайцев. Клеменс вдохнул, и замер, курок плавно утонул под пальцем, винтовка щёлкнула, и толкнула Клеменса в плечо. Женщина вздрогнула, качнулась, и медленно осела, прижимая к груди алеющий свёрток. — Отлично, Клеменс, а теперь домой.

Школа. Двое ВСУшников, играют в карты.

— Бей.

— Отвали…

— Тогда забирай…

— Пошёл ты.

Клеменс, тихо вошёл в класс, положил винтовку на стол.

— Чёрт, Клеменс, как ты так тихо двигаешься?

— Профессиональная привычка. — Он сел за учительский стол.

— Ты хоть стучи в следующий раз, а то, ведь я и пальнуть могу не глядя.

— Не успеешь. — Сказал Клеменс, и достал из-под стола, свой рюкзак.

— Как охота?

— Нормально.

— Сколько сегодня?

— Шесть с половиной.

— Что за половина?

— Шестая, женщина с младенцем.

— Семерых одним ударом. Прям как портняжка из сказки.

— Да. — Сказал Клеменс, занося в блокнот, цифру шесть с половиной.

— В следующий раз, возьми меня с собой, я тоже хочу поохотиться.

— Обязательно.

— Да! Заходили Британцы, приглашали тебя к себе, у них там сегодня попойка.

— Я не пью с Британскими свиньями.

— Отчего так? Не любишь Британцев?

— Нет.

— Брось, они такие же, как и ты, солдаты удачи. Разве вы не в одной лодке?

— Нет.

— Почему?

— Они убивают ради забавы.

— А ты?

— Ради идеи.

— Может тогда, выпьешь с нами? Мы тоже тут ради идеи.

— Вы тут, потому, что вас пригнали сюда, как скот, на убой.

— Слухай сюда… — Он потянулся за автоматом.

— Не нужно. — Сказал Клеменс, направив винтовку на ВСУшника. — Хочешь попасть в мой блокнот?

— Ладно. Всё. Не хочешь пить, не надо. — К напарнику. — Давай сдавай. — Берёт карты. — Козырей, сука, как х…м бей. — Клеменс кладёт винтовку. Убирает блокнот. — Странный, ты, какой, то. Клеменс — протянул ВСУшник — всё время один, молчишь, и имя у тебя непонятное.

— Обычное. — Сказал Клеменс.

— Оно, хоть, как то переводиться?

— Оно переводиться как милосердный.

— Классное имя для снайпера. Может ты, ещё скажешь, к кому ты тут проявляешь милосердие?

— Я проявляю милосердие к людям. — ВСУшники смеются.

— Насмешил. Ты тут, как и твои Британцы, ради денег. Мы же здесь, что бы спасти свою страну.

— Вы поэтому, грабите, и убиваете, свой народ?

— Ты бы следил за словами.

— Я, слежу за вашими мыслями. И могу сказать, что вы просто кучка грязных уголовников. Я же проявляю к людям милосердие. Я очищаю их от скверны, и отправляю к богу. Знаешь, что означает эта надпись — показывает на бляху ремня — «Gott mit uns» Она означает: «С нами бог» Такую же надпись, носил мой дед. Его звали Эрих, что означает правитель. Эрих Майер, в сорок третьем, он воевал в этих местах. Он, как и я нёс божественный свет, очищая эти земли от скверны. Но ему не повезло, он погиб. Он похоронен, где то здесь, и я найду его могилу, чего бы мне это не стоило.

— Почему ты решил, что он похоронен здесь?

— Чувствую. Я чувствую это стопами своих ног. Чувствую, что иду по его следам. Я ощущаю, что он, где-то рядом.

— Значит, ты приехал сюда ради могилы своего деда?

— Нет, я приехал, сюда, что бы закончить начатое, моим дедом дело. И когда я закончу его, когда я очищу от скверны, эту землю, и близлежащие земли, я построю тут дом, и привезу сюда своего сына.

— У тебя есть сын?

— Да, Ганс, он родился три месяца назад. И я должен позаботиться о том, что бы он занял, достойное место на этой земле.

— Что ж, это благородная идея, давай выпьем за неё, надеюсь, наши дома будут стоять рядом.

— Нет. Завтра у меня сложная работа.

— Что за работа?

— С их стороны появился снайпер, он объявил охоту на меня, я должен его опередить.

— Тогда я выпью за твою удачу. Русский снайпер, хорош, только когда сквозь дырку в его голове, можно увидеть, свою мечту.

Клеменс лёг на кровать, пружины скрипнули под ним, веки сошлись, пропуская тусклый свет, мерцавшей в табачном дыму лампы. — Этот русский снайпер, не так то, прост — думал Клеменс, прокручивая в голове прошедший день. — Где он может ждать меня завтра? На старом кладбище? У разрушенной церкви, или… или… чёрт знает, где ещё. Я должен выманить его. Мне понадобиться этот идиот, из ВСУ. Дам ему завтра винтовку, и положу его на самом видном месте, и тогда второй выстрел будет за мной. Веки потяжелели, и лампа погасла. Густая тьма окутала его. Она проникала всюду, пока, вдруг, откуда то изнутри, Клеменса, не стал литься странный свет, он выходил из груди, образуя, небольшое облако, облако, дрожало зеленоватым цветом, пока в нём не появилось лицо Ганса. Марта, жена Клеменса, прижимала Ганса к своей груди. Ганс надувая щёки, причмокивал, прижимаясь к груди Марты. Молоко брызгало, и лилось по счастливому лицу Ганса. Вдруг лицо Ганса и грудь Марты пропали, а на их месте, Клеменс увидел разрушенную церковь, черты её стали угрожающи, меняться, пока, наконец, церковь не превратилась в русского снайпера. Клеменс почувствовал под пальцем упругость спускового крючка. — Спокойно — услышал Клеменс свой голос — первый выстрел всегда за покойником. Второй за победителем. Нет! К чёрту! — Крикнул Клеменс. — Там Марта, с Гансом. — Церковь застыла, в прицеле Клеменса, Клеменс набрал в лёгкие воздуха, и замер, курок, утонул, под пальцем, винтовка вздрогнула, и из груди Марты, потекла кровь. Она залила Ганса, и он стал тонуть в ней.

Клеменс вскочил с кровати, тяжело дыша. В классе все спали. Пьяный ВСУшник, плакал, и звал во сне свою мать. Клеменс, снова лёг и закрыл глаза. Ветер прошелестел, листвой старого дуба. Жёлудь сорвался с ветки и полетел на землю. Он упал, на землю и пустил росток, скоро росток стал деревом, вдруг дерево стало сохнуть и превратилось в старика с распростёртыми объятиями. Старик стоял и смотрел на Клеменса, глазами маленького Ганса. Он был похож на тот железный крест, что хранился в бабушкиной шкатулке, как единственная память, оставшаяся от дедушки. — Дедушка — Сказал Клеменс — я нашёл тебя. — Дедушка, раскрыл свои руки для объятий, Клеменс обнял его, но подул ветер, и дедушка обратился в прах, разлетающийся, по земле.

Клеменс. Проснулся. На часах было четыре утра. Он встал и толкнул ВСУшника.

— Вставай.

— Куды?

— Возьму тебя с собой на охоту. Сделаю из тебя классного снайпера. Мне давно нужен был надёжный напарник.

ВСУшник встал, они собрались и вышли в предрассветную муть.

Клеменс шёл тихо, и ровно. ВСУшник дрожал от холода и похмелья. Он уже не был похож на вчерашнего, вояку, хмель сошёл с него, и теперь он больше смахивал, на бездомную, продрогшую скотину, которая медленно плетётся, не осознавая ещё, что её ведут на убой. Клеменсу, стало противно, он шёл молча, поодаль, стараясь не запачкаться об это подобие человека.

На место пришли ещё до рассвета. Клеменс определил лёжку ВСУшнику. — Здесь твоё место. Будешь контролировать дорогу к церкви. Бей каждого, кто появиться в зоне твоего выстрела. Я буду у церкви, удачной охоты — Клеменс, не пошёл к церкви, он занял позицию, с которой просматривалось всё пространство в районе

церкви, кладбища и ВСУшника. — Клеменс, лёг и прикусил зубами, тонкий зелёный стебелёк, сок брызнул Клеменсу, на язык. — Чудная трава, — подумал Клеменс — эта земля стоит, того, что бы положить в неё тысячи, таких как этот ВСУшник, она от этого будет только плодородней. — Солнце медленно поднималось из-за горизонта, освещая обгорелые стены разрушенной церкви. Оно прошлось лучами, по серебряному кресту, накренившемуся от взрыва. Осветило спину ВСУшника, перебралось через овраг, И высветило на окраине старого кладбища, чёрный железный крест. — Где же ты — думал Клеменс, всматриваясь в обгорелые стены, церкви. Может быть, ты не пришёл? Нет, ты здесь, я чувствую тебя. Я знаю, что ты тут. Просто ты ждёшь, ждёшь, когда устану ждать я. Но у меня много терпения, я долго ждал этого часа. Я ждал его с сорок третьего года, и я знаю, что последний выстрел будет за мной.

Солнце поднялось над церковью и застыло, словно затаило дыхание пред выстрелом. Листья на деревьях потемнели, ВСУшника разморило, он лежал в густой траве, лениво отгоняя от

себя жужжащую у носа муху. Вдруг, в тишине полуденного дня, звякнул колокольчик. ВСУшник отмахнулся от мухи и посмотрел на дорогу. Колокольчик снова звякнул, и на дорогу, из лесу, медленно вышла корова. Она остановилась, и оглянулась, потом качнулась, и снова, прозвенев колокольчиком, пошла по дороге. ВСУшник поймал её в прицел, и нажал на курок. Корова промычала и завалилась на бок. ВСУшник поднял большой палец над травой, но пуля, вылетевшая из-за обугленной стены церкви, уложила ВСУшниика в траву. — Вот он — вспыхнуло в сознании Клеменса. Он нажал на курок, винтовка вздрогнула, облако пыли поднялось над стеной церкви. — Есть! — Выдохнул Клеменс. Вдруг, с другой стороны, пуля ударила Клеменся в бок. Она ударила с такой силой, что его откинуло, и он скатился в овраг. — Двое! — Застонал Клеменс — oh mein gott. Их двое! Двое!

Клеменс лежал на дне оврага, в густой, сочной траве, а прямо над ним, в солнечных лучах сверкал чёрный железный крест. Клеменс смотрел на него, пока крест не превратился в дедушку. — Дедушка. — Прохрипел Клеменс, и пополз к нему. Он цеплялся за зелёные ростки, за коричневые корни, проступавшие из земли, Клеменс тянулся к стоящему на самом краю оврага, кресту, пока не добрался до него.

Чёрный, железный крест, с небольшой стальной табличкой

Лейтенант третьего стрелкового взвода

Эрих Майер 1922–1943 г.

Сознание Клеменса, вспыхнуло, и погрузилось во тьму.

Content

Валентин Пампура
Война где-то рядом

ВОЙНА ГДЕ-ТО РЯДОМ

ДРУГ ЗА ДРУГОМ…

БОРЬБА МЕНТАЛИТЕТОВ

ПОДСОЛНУХ

В ПОИСКАХ МИРА

ВОЙНА

РОЯЛЬ

СЕМЁН

ОГНЕННЫЙ ОСЬМИНОГ

МЕЖДУ

ПРОСЕКА, ИМЕНИ ПЕТРИКА

Агония

ТУМАН

Марта и Ян

ТАХИР, ЧТО ЗНАЧИТ ЧИСТЫЙ, НЕПОРОЧНЫЙ

АЛИ

КЛЕМЕНС МАЙЕР