Магомет Тимов

Аргентинский архив № 1

Вступление

16 апреля 1945 года

Генуэзский залив, 7 миль к югу от порта Генуя.

20:36 по местному времени.

Джованни Ренци очередной раз помянул Господа в суе и воздел перепачканные смазкой ладони к сочащемуся унылым обложным дождём низкому ночному небу.

— Пепо, мерзавец! — рявкнул он, стараясь переорать грохот косых струй по крыше невысокой надстройки шхуны. — Ты где, мать твою?

Сын, двадцатилетний оболтус, вызвавшийся идти с ним в это плавание, откликнулся их недр невеликого моторного отсека:

— Да, отец?

— Какого дьявола ты там возишься? Если мы не запустим этот проклятый движок в ближайшие полчаса, то надвигающийся шторм выбросит эту лохань на камни южнее Генуэзской бухты!

— Но, отец…

Из-за какофонии дождя голос Пепо звучал глухо, как из бочки. Старик Ренци только рукой махнул, воздев намокшую бороду к небу, словно бы призывая всех святых в свидетели того, сколь непутёвого наследника они ему послали.

Ему не хотелось выходить в море, но голод, непременный спутник всех последних лет, заставил отойти от швартовой стенки и попытать счастье в этот ненастный апрельский день.

С утра погода была ещё относительно нормальной, они пару раз забрасывали сети, и уже кое-какая мелочь плескалась в трюме, когда старенький «маркони» забулькал, словно наглотался с дури морской воды, пару раз чихнул и заглох.

Все попытки вдохнуть хоть какое-то подобие жизни в двигатель, не привели ни к какому результату, шхуна болталась лагом к волне, принимая крутой скулой удары пенных барашков. Оба они — отец и сын — вымокли до нитки, а тут ещё откуда-то со стороны Атлантики внезапно налетевший ветер пригнал громадную дождевую тучу, и начался настоящий ад.

Вода сверху, вода, плещущаяся на дне машинного отделения, вода, куда не брось взгляд… И никакой перспективы добраться до порта хотя бы к утру.

Старик, конечно, и сам понимал, что несправедлив к сыну: в такой ситуации никто бы не смог оживить эту водоплавающую рухлядь. Вероятно, забились воздушные фильтры, но что-то разобрать в этой кромешной темноте и при такой качке было практически невозможно.

Ладно ещё, что тучи делают невозможной работу авиации этих проклятых янки, а то вполне можно было бы ожидать, что какой-нибудь заскучавший в рутинном патрулировании пилот «мустанга» или «брюстера» решит погоняться за беззащитной шхуной «потенциального противника», заподозрив её в перевозке оружия или ещё какой-нибудь контрабанды. Да и мало ли что ещё может прийти в голову опьянённым близкой победой янки, чьи полки стоят уже на подходах к Генуе! В общем, если всё это суммировать, то ситуация могла бы показаться вполне себе сносной. Авария? Так мало ли их бывало за его жизнь в море! Выкрутимся как-нибудь, не впервой.

Пепо, долговязый малый, в раскорячку выбрался из ямы моторного отсека, потянулся до скрипа в суставах и вдруг замер, глядя куда-то в сторону.

Старый рыбак всмотрелся в том же направлении и вздрогнул: серая пелена дождя в каком-то полукабельтове от борта шхуны стала вдруг уплотняться, мутнеть, становиться заметно осязаемой…

Проклятый дождь глушил все посторонние звуки, и оттого казалось, что нечто огромное надвигается на маленькое судёнышко с неотвратимостью рока… Корабль?

Старик уже потянулся было к потемневшей от времени рынде, чтобы подать предупредительный сигнал, но что-то заставило его в последний момент одёрнуть руку от судового колокола.

Подобно призраку из детских сказок мимо борта скользило длинное тело подводной лодки, идущей в надводном положении. Шума дизелей не было слышно, видимо, корабль двигался на электрической тяге.

Лодка перемещалась очень медленно и в какой-то момент замерла неподалёку от рыбацкой шхуны. Старик Джованни шагнул из рубки к сыну и зажал ему широкой ладонью рот, уже готовый разразиться удивлённым восклицанием. Ренци понимал, что немецкая субмарина не может просто так появиться у ставших вдруг в одночасье враждебными берегов Италии. В том, что она принадлежит к ведомству Дёница, старик не сомневался. Он достаточно насмотрелся на эти силуэты за время последней войны. Но вот что она делает здесь вместо того, чтобы искать вражеские конвои на просторах Атлантики?

Послышался скрип проворачиваемой кремальеры, где-то наверху, видимо, на рубке, откинулся люк, послышалась гортанная немецкая речь. Ренци прислушался: говорили двое… По-немецки. Старик притих, стараясь разобрать каждое слово.

Обер-лейтенант цур зее[1] Отто Вермут, командир подводной лодки U-530, выбрался на кольцевой мостик рубки и сразу же накинул на голову капюшон прорезиненной накидки. Однако, это не спасло его от пронырливых косых струй ледяного апрельского дождя. Он зябко поёжился и отступил на шаг в сторону, давая проход своему первому помощнику, Рудольфу Лямке.

Лейтенант цур зее Лямке служил ещё с первым командиром U-530 Куртом Ланге, которого в январе ввиду преклонного для подводника возраста — а Ланге тогда исполнилось уже сорок два — списали на берег. Лямке знал на борту всех и с первых дней стал прекрасным первым помощником для молодого и амбициозного Вермута.

Сам Отто был направлен на лодку всего лишь на должность вахтенного офицера, но заместитель адмирала Дёница, адмирал Ганс-Георг фон Фридебург отчего-то счёл возможным назначить молодого двадцатичетырёхлетнего обер-лейтенанта командиром субмарины.

Нет, опыт, хоть и не командный, у Вермута был, он уже успел совершить четыре боевых похода общей продолжительностью в двести пятьдесят дней на U-103 и вообще на флоте служил уже более двух лет, но вот так стать командиром боевого корабля… Об этом он, конечно, не смел и мечтать.

— Ну, и где они? — недовольно буркнул Лямке, озираясь по сторонам. Рассмотреть что-то в этой серой мгле было практически невозможно, включать прожектор вблизи враждебного берега было бы полным безумием. Отто пожал плечами.

— Мы в точке рандеву, остальное уже не наша забота…

— А тебе не противно, что когда весь Рейх в едином порыве готов положить голову на алтарь победы, нас вынуждают выступать в роли каких-то извозчиков? — буркнул первый помощник, поднимая повыше воротник дождевика и смахивая с носа ледяную каплю.

— А у нас есть выбор? — приподнял брови обер-лейтенант. — Это был приказ самого «большого Льва[2]». На войне как на войне, брат…

— Это точно, — лейтенант Лямке хотел было достать из-под плаща сигарету, но, поморщившись от дождевых струй, бросил эту затею. И в этот момент откуда-то со стороны послышался осторожный перестук движка небольшого катера.

— Сигнальщик! — рявкнул обер-лейтенант, махнув перчаткой невидимому матросу. Сверху рубки, от уходящего в темноту ночи штыря антенны, сорвался и мазанул по водной поверхности, испещрённой барашками злых волн, ослепительно белый прожекторный луч. В его пятне, в кабельтове от узкого тела субмарины, появился катер из тех, на которых генуэзские контрабандисты бегали на Корсику и Сардинию. С правого крыла его рубки стремительно замигал ратьер, отправляя в ночь серии точек и тире азбуки Морзе.

— Палубная команда, подготовиться к швартовке, — перегнувшись через кольцевое ограждение площадки, крикнул куда-то вниз первый помощник, по палубе прокатился дробный перестук каблуков матросских ботинок.

Старый Ренци боялся вздохнуть, хотя прекрасно понимал умом, что за таким шумом, который создаёт дождь и плеск волн, его дыхание вряд ли кто услышит. Он завороженно смотрел, как катер подошёл к крутому борту субмарины, откуда на его палубу тут же перекинули деревянные сходни с леерами.

В свете прожектора с борта катера на лодку переместились несколько фигур, бесформенных в своих резиновых накидках. Но в одной из них старому рыбаку почудился женский силуэт.

Сходни были сноровисто убраны, катер ещё старательнее затарахтел движком и, отвалив от борта лодки, растворился в темноте. Прожектор тут же погас, лодка двинулась с места и, набирая ход, растворилась в кисее дождевых струй. Рыбак истово перекрестился и, произнеся хвалу Деве Марии, подтолкнул всё ещё не очухавшегося от увиденного сына в сторону люка моторного отсека.

Едва катер отчалил, как обер-лейтенант спустился на палубу, чтобы лично проводить гостей в их каюты, которые были им подготовлены заранее. Увидев перед собой несколько закутанных в дождевики фигур, он вытянулся и вскинул руку в приветствии:

— Хайль…

И тут неверный свет плафона на ограждении рубки упал на лицо стоящего перед ним визитёра, невысокого человека с выправкой штатского, несмотря на угадывающийся под дождевиком мундир. Отто Вермут молча отступил на шаг и придержал рукой рубочный люк:

— Прошу на борт, господа…

Его голос сейчас не смогла бы узнать и родная мать. Потому, что именно в этот момент обер-лейтенант цур зее Отто Вермут понял: это его последний в жизни рейд.

…10 июля 1945 года в аргентинский порт Мар-дель-Плата прибыла германская субмарина U-530. Когда на её борт поднялись аргентинские военные и пограничники, то они не обнаружили на лодке никаких следов вооружения: торпеды отсутствовали, зенитные пулемёты были демонтированы и исчезли бесследно.

На борту, кроме пятидесяти четырёх членов экипажа, не было никого. Все судовые документы и личные документы подводников были уничтожены. Отсутствие у подводников документов командир лодки не смог внятно объяснить. Как и то, куда пропал один из спасательных ботов.

Пограничники выразили было предположение, что, незадолго до сдачи властям, экипаж с помощью этого бота высадил неподалёку от побережья Аргентины каких-то пассажиров, хотя моряки этот факт категорически отрицали все, как один.

Поиски на побережье и в прибрежных водах результата не дали, и история была похоронена в архивах на долгие годы.

Интерлюдия

14 марта 1950 года, вторник, 22:27. Ближняя дача И. В. Сталина

Лаврентий Берия сидел, погрузившись в кожу громадного дивана Большой гостиной, и размышлял. Нет, цель, с который его вызвал сегодня в загородную резиденцию всесильный Хозяин, ему была, в принципе, известна. Не сказать, что его не волновало теперешнее положение — как-никак, должность почти всесильного заместителя Председателя Совета министров, курировавшего Министерство государственной безопасности СССР, Министерство внутренних дел и Министерство государственного контроля, давала вполне определённую плавучесть, и потопить его сейчас, особенно после успешного завершения советской ядерной «программы сдерживания», как её цепко охарактеризовали ушлые газетчики, было ох как непросто.

Но каким-то неведомым даже ему самому нюхом бывший глава НКВД ощущал, что над ним сгущаются тучи, и опасность исходит от самого Кобы. Тот стал слишком подозрительным в последнее время, его мнительность превратилась в какую-то манию преследования, и этого стали опасаться даже самые близкие к нему люди. Те, кому не особо повезло, уже исчезли с политического небосклона, а некоторые из них так и вообще затерялись в дебрях многочисленных «лагов». Остальные притихли, особенно после смерти Жданова и последовавшего за ним «дела врачей-отравителей».

Берия уткнул нос в неизменный тёмный шарф-кашне, пальто он не сбросил, демонстрируя этим Вождю, что прибыл сюда исключительно под влиянием обстоятельств и стремится опять как можно скорее заняться своими непосредственными обязанностями. Шляпа лежала тут же, на коже дивана, капельки влаги на ней, оставшиеся на месте снежинок, нанесённых бушевавшим уже второй день бураном, не спешили исчезать даже в тепле уютной, несмотря на свои размеры, гостиной.

Почти неслышно щёлкнул замок, высокая дверь в спальню приоткрылась, и в гостиную вошёл неслышным шагом Сталин. Он умел ходить вот так, подобно кошке, научился, видимо, на скалистых тропах в окрестностях родного Гори. Юфтевые сапоги почти бесшумно ступали по ковру, френч без погон и знаков различия, мягкие бриджи… Ничего от образа Генералиссимуса, тиражируемого кинохроникой и многочисленными парадными фото.

Войдя, Сталин прошёл к длинному столу, на котором предварительно услужливый помощник разложил какие-то документы, кивнул Берии, словно только недавно с ним виделся.

— Здравствуй, Лаврентий… Спасибо, что так быстро приехал.

Берия усмехнулся:

— А когда было по-другому, Коба?

Сталин шевельнул усами, словно собираясь что-то произнести, но потом махнул рукой, сгрёб со стола какой-то листок и небрежно толкнул его по зелёной столешнице в сторону Берии. Тот грузно поднялся с жалобно всхлипнувшего дивана, шагнул к столу, взял лист, оказавшийся расшифровкой донесения одного из агентов-нелегалов. В свою бытность генеральным комиссаром государственной безопасности он достаточно насмотрелся подобных документов, и теперь узнавал их с первого взгляда. Но на всякий случай приподнял глаза на Сталина, словно испрашивая разрешения.

Тот усмехнулся, хитро прищурившись:

— С каких пор ты стал таким робким, Лаврентий? Читай, мы хотим слышать твоё мнение по этому вопросу… Интересные вещи товарищ докладывает…

Берия перехватил листок поудобнее, вытащил из кармана футляр со знаменитыми очками, извлёк из него бархотку и, тщательно перетерев отливающие синевой стёкла, нацепил круглые линзы на нос. Усевшись на стул с высокой спинкой из тех, что стояли вдоль длинного стола совещаний, углубился в чтение.

Сталин тем временем отошёл к окну в дальнем конце залы и принялся рассматривать буйство снежных вихрей за высокими окнами: буран не отпускал Москву и Подмосковье из своих объятий. Высокие сосны, окружавшие дачу, были покрыты мохнатыми шапками снега, и ничто не говорило о том, что за окнами не вьюжный январь, а вполне себе весенний март. Не зря же старики говаривали: «Марток — наденешь двое порток!».

Пока Берия читал донесение руководителя американской резидентуры, Коба задумчиво крутил в пальцах потемневшую от времени трубку. Курил он в последнее время редко, и даже любимая когда-то «Герцеговина-Флор» уже не приносила былой радости, вкус табака словно бы растворялся в лёгких и уже не кружил, как прежде, голову.

Лёгкое шелестение бумаги за столом сообщило Сталину, что его старый друг и помощник закончил чтение. Отец Народов медленно повернулся к нему, ткнул в его сторону чубуком трубки:

— Скажи, Лаврентий, почему, когда ты был на посту комиссара госбезопасности, такие, с позволения сказать, новости были более-менее предсказуемы, а сегодня обрушиваются, как снег на голову?

Он покосился на буран за окном, получилось символично.

Берия откинулся на спинку стула, пожевал губами, внимательно подбирая слова для ответа. Когда-то Коба буквально «слизывал» ответы с языка собеседника, но когда это было…

Когда пауза превысила критические пределы, зампредседателя Совета Министров, тщательно взвешивая каждое слово, произнёс:

— Я впервые слышу об этом проекте американцев, товарищ Сталин…

Словосочетание «Товарищ Сталин» давно стало условным знаком между ними, словами, определяющими отношения сторон в данный конкретный момент времени. Сейчас они стали предельно официальными. А иначе и быть не могло…

В своём донесении руководитель резидентуры в США сообщал, что американцы, поняв, что ядерную гонку они, как минимум, не выиграли, а, возможно, и проиграют в недалёком будущем, бросили громадные средства на разработку бактериологического оружия. Опыт Советской Армии, во время беспримерного рейда через пески Гоби и Хинган разгромившей аналогичные японские лаборатории, не мог остаться без внимания соответствующих специальных служб потенциального противника. Тогда большой научный потенциал в этой области попал в руки советских специалистов в качестве трофея, и теперь Советский Союз имел некоторое преимущество в аналогичных разработках. К тому же Курчатов, не остановившийся на успехе семипалатинского испытания, активно работал над проектом водородного оружия.

И всё же американцы занялись бактериями. Словно бы и забыв про «ядерную гонку». Было в этом что-то неправильное…

Наконец Сталин разлепил губы и тихо произнёс:

— Мы полагаем, что это просто отвлекающий манёвр бывших «союзников». Виктор Семёнович[3], конечно, не последний в своём деле, но его орлы явно маху дали… Факты говорят о том, Лаврентий, что главные силы американцы и их союзники бросят на создание ещё более мощного ядерного заряда, типа того, что удумал Курчатов.

Берия пожевал губами, на мгновение задумался.

— Нет, — ответил он спустя пару секунд. — Не хватит у них научного потенциала. Мы сейчас по всем вопросам ноздря в ноздрю идём. Эйнштейн отказался сотрудничать с ними, а больше свежих идей им взять неоткуда.

Сталин хмыкнул, и в его усмешке Лаврентию Павловичу послышался сарказм.

— А про немцев ты, случаем, не позабыл, генацвале? Про тех, что с Гейзенбергом работали? Они ведь были в шаге от создания бомбы ещё в 1945 году, и, если бы не норвежские диверсанты, уничтожившие завод по производству тяжёлой воды в Норвегии, неизвестно, куда бы зашла война, в конечном итоге.

Берия тяжело кивнул:

— Да, уже тогда доктор… Дебнер, по-моему, работал над проектом водородной бомбы, правда, так и не добился успеха…

Сталин покачал головой:

— Времени мы ему не дали, Лаврентий, просто цейтнот какой-то у них случился… Зато сейчас и денег, и времени у них полно…

Берия усмехнулся.

— Ну, и что? Про их Лос-Аламос мы знаем практически всё, весь манхэттенский проект был у нас как на ладони…

Сталин резко обернулся к нему.

— А кто тут говорит про американцев, Лаврентий? Или ты думаешь, что нам неизвестно, что они подчистую вывезли все немецкие ядерные кадры и оборудование тогда из Австрии?

Берия развёл руками:

— Тогда я не понимаю сути проблемы…

— В том-то и дело, что никто не понимает её сути. Постараемся объяснить… Скажи мне, Лаврентий, как ты считаешь, «Одесса[4]» просто оказывает адвокатские услуги бывшим нацистам или является чем-то более существенным?

Берия молчал. Он хорошо знал Сталина: Коба не нуждался в такие моменты в оппонентах для поддержания разговора. Он что-то узнал и просто тренируется в риторике перед бывшем главой разведки и контрразведки страны.

Выдержав почти что МХАТовскую паузу, Иосиф Виссарионович торжественно произнёс:

— По сведениям нашей разведки, многие из немецких физиков-ядерщиков при помощи посредников из стана наших бывших «союзничков» по Коалиции смогли скрыться в Латинской Америке. Предположительно, в Аргентине. Или в Бразилии. Уходили они по весне сорок пятого «крысиными тропами[5]» при непосредственном посредничестве Ватикана и хорватских экстремистов. В Генуе их подбирали германские подлодки и тайно переправляли в тёплые края. Как тебе такая схема?

— Схема как схема, — сварливо откликнулся Берия. — Не лучше и не хуже другой. Вполне жизнеспособная идея. Я помню, в сорок пятом было выужено у берегов Аргентины несколько подозрительных немецких субмарин. Правда, пассажиров на них не оказалось…

Сталин поднёс к усам ненабитую трубку, задумчиво пососал мундштук. Покачал головой.

— Из Аргентины наш агент сообщает, что местные спецслужбы гоняются там за каким-то человеком, они его называют «Архив № 1». А почему бы ему не оказаться одним из тех самых ядерных физиков, а, Лаврентий?

И Сталин расхохотался своему риторическому вопросу, как удачной шутке. Берия вежливо улыбнулся, поддержав Хозяина. У него были свои мысли относительно умственных способностей главы контрразведки, но в его намерения не входило ставить палки в колёса Абакумову. Тот был мужиком мстительным и мог нагадить по-крупному.

Сталин неожиданно оборвал смех, его глаза мгновенно стали колючими, взгляд пронизывал собеседника насквозь.

— Вот что, Лаврентий Павлович, делай что хочешь, но отыщи нам этот «архив», он нам позарез как нужен… Не хватало ещё, чтобы американцы опередили наших учёных орлов, тогда дело совсем уже гнилым будет… Сколько у них носителей ядерного оружия, а, товарищ Берия? А у нас? Это пока наши головастые умники свою ракету запустят… Всё весит на волоске, весь этот мнимый… как бишь его, а?

— Паритет, — осторожно подсказал Берия, Сталин энергично закивал, став на секунду похожим на китайского болванчика… Но только на секунду.

— Мы не верим Абакумову, — резко бросил он, — нас не устраивает, как при нём дела пошли, столько агентов погубили не за понюх табаку, а, Лаврентий? То ли дело было, пока ты рулил…

Берия нервно дёрнул щекой. Вождь играл в какую-то свою игру, это было ясно. И чем же его так Главный Разведчик допёк, вот интересно? Но вслух Берия сказал только:

— Мне после Победы недосуг было разведкой заниматься, Коба, у меня был Лос-Аламос[6].

— Но ты же курируешь МГБ, верно?

Возникла неловкая пауза.

— Так точно, я понял задачу… Мои полномочия?

— Самые широкие, — развёл руками Сталин, словно бы наглядно показывая размеры этих самых полномочий. — Люди, техника, деньги… Всё твоё.

— Я понял, — Берия поднялся, одёрнул полы длинного чёрного пальто, взял с дивана шляпу. — Всё как обычно: хватай мешки — вокзал отходит…

Сталин спрятал улыбку в усы:

— Никогда в этой стране не было по-другому, Лаврентий. Да уже, наверное, и не будет. Разве что, после нас…

Он неторопливо обошёл стол, протянул широкую ладонь, Берия пожал её. Он понимал, что ступает на очень скользкую дорожку, идя в противоход с Абакумовым. Тот был мужиком недалёким, но мстительным, а очередной внутриведомственной войны Лаврентию Павловичу сейчас ох, как не хотелось…

Из комнаты охраны Берия набрал знакомый номер. Покосившись на замершего в почтительном ступоре дежурного подполковника, негромко бросил в трубку:

— Павел Анатольевич, дорогой, не спишь ещё? Вот и прекрасно… Дело есть, отлагательств не терпит. Я подъеду через минут этак сорок на Неглинку, выскочи на наше место, подберу. Поговорить надо. Добро…

Он бросил трубку и, толкнув дверь, шагнул в объятия разыгравшегося бурана.

«Хорьх» зампредседателя Совета министров остановился на углу Неглинной и Петровского бульвара только на какое-то мгновение, но этого хватило, чтобы в распахнувшуюся на пару секунд заднюю дверцу скользнула крупная фигура в лётной куртке на меху, армейских галифе, заправленных в унты и спортивной шапочке, в каких любили играть хоккеисты.

Павел Судоплатов, легенда советской и иностранных разведок, мастер спецопераций и на настоящее время — руководитель отдела ДР (диверсионная работа) МГБ СССР, занимавшегося проведением диверсий на американских военных базах и на базах их соратников по НАТО по всему свету, устроился поудобнее на мягких сиденьях автомобиля и пожал протянутую Берией руку.

— Здравия желаю, Лаврентий Павлович, — не по-уставному поздоровался он. Берия же только кивнул. Потом бросил водителю: «Вперёд…».

И машина покатилась по охваченным мартовской метелью улицам ночной Москвы. Берия сверкнул очками в сторону ночного визитёра:

— Что, Паша, засиделся, поди, на кабинетной работе? Кони твои тоже застоялись?

Судоплатов усмехнулся одними уголками губ. Он прекрасно знал субординацию, и запанибратское обращение к нему одного из первых лиц государства его нисколько не обмануло. Они работали с Берией бок о бок с 1941 года, много воды утекло с тех пор, но отношения оставались дружелюбными, конструктивными, но никогда не вёл себя Судоплатов со всемогущим некогда наркомом как равный с равным. Слишком был умён для этого.

— Никак нет, товарищ зампред, работы навалом. Натовцы активно лезут на Восток, мы стараемся им спуску не давать.

Берия покачал головой, разглядывая завихрения снега за окном.

— Это — весна, Паша, — неожиданно бросил он через плечо. Судоплатов деликатно ждал разъяснений. — Такая вот весна, Боец… Как всё у нас: через одно место…

Он глянул остро на именитого диверсанта. На открытом лице Судоплатова пытливый взгляд Берии не смог прочитать ничего, тот сидел с лёгкой улыбочкой и терпеливо ждал, когда начальство перестанет рефлексировать и приступит к главному действу.

Кивнув каким-то своим мыслям, Берия негромко сказал:

— Есть мнение, Павел Анатольевич, что вам придётся заняться своим любимым делом на широкую ногу.

— Каким именно, не соизволите разъяснить? — простовато ответствовал Судоплатов, искоса поглядывая на начальство. — А то я в последнее время, можно сказать, многостаночник… Кого только готовить не приходится, вы не поверите…

Берия покивал, он знал, что к его любимцу за консультациями обращались представители самых разных ведомств, слишком большой был опыт работы у этого человека, да и талант… нет, талантище, которым наградил его, наверное, сам Дьявол, просто пёр из него. На опыте его операций учил своих спецов даже Аллен Даллес, глава не так давно созданного американцами Центрального разведывательного управления. Популярен был Паша в определённых кругах, этого у него не отнять.

— А талант твой, Павел Анатольевич, нам пригодится тот самый, что позволял тебе ликвидировать без особой шумихи самых разных функционеров по всему свету. Только на этот раз нам надобно поставить дело на почти научную основу. Для этого предлагаю тебе подумать над созданием в аппарате МГБ двух новых структур, назовём их, к примеру, Бюро… Или как-то ещё…

— Бюро № 1 и Бюро № 2, — подхватил диверсант, Берия кивнул.

— Принимается как рабочий вариант.

— И чем эти структуры заниматься будут?

— Ликвидаторством, друг мой Павел, непосредственно — ликвидаторством.

Судоплатов замер на сиденье. В его мозгу моментально пронеслись картины террора тридцать седьмого года, повальные аресты, одиозные «тройки», переполненные лагеря… Неужто опять?

Берия словно бы прочитал его мысли.

— Это не то, о чём ты только что подумал… Не тушуйся, волкодав, у тебя всё на лице написано было. К тому нет возврата, не бойся. Все акции ты и твои парни будете проводить исключительно за рубежом. При этом Бюро первое примется за поиск и истребление беглых нацистов и их пособников, а Бюро № 2 займётся нашими бывшими соратниками из стран соцлагеря… Не секрет, что те же хорваты немало заработали, проводя бывших эсэсовцев «крысиными тропами». Да и не только хорваты отметились. Та же социалистическая нынче Болгария, как и братская теперь Чехословакия, воевали с Гитлером по одну сторону мушки. Так что там ещё разгребать и разгребать. А начать придётся с Аргентины.

Судоплатов удивлённо приподнял брови:

— А чего из такой дали?

Берия нахмурился.

— Это — разговор особый, не здесь его вести будем. Скажи главное: ты согласен заняться организацией новых отделов? Сразу предупреждаю: хоть дело и необычное, но там, — он ткнул пальцем в потолок кабины, словно за ним притаился некто всемогущий, — дают нам карт-бланш.

— Так всё серьёзно? — тихо спросил Судоплатов. Берия хмыкнул.

— Не то слово, Паша, не то слово…

— Я согласен, Лаврентий Павлович, вы же меня знаете, мне б только дело погорячее, а там уж…

— Знаю, товарищ Судоплатов, — тон зампреда стал сухим, диверсант подтянулся. — Пока суд да дело, оргвопросы… Начинай-ка ты подбирать кадры для нового аппарата. И запомни: цель первая — в Аргентине. Ты же когда-то испанским отделом в НКВД заведовал? Тебе и карты в руки, товарищ руководитель. Вперёд и — с песней, как говорится.

Судоплатов откинулся на подушки сиденья и бросил взгляд в тёмное окно. Мартовский буран продолжал поглощать тёмную Москву. И будущее знаменитому разведчику тоже пока виделось исключительно в тёмных тонах. Но он-то знал, что любая тьма уходит с рассветом. Чего-чего, а ждать он умел, как никто другой.

Часть первая

Архив номер один

В эпохи народного подъёма пророки бывают вождями;

в эпохи упадка — вожди становятся пророками.

Григорий Ландау

Глава 1

Бюрократы

Нет лучшего пути к успеху в сборе и оценке разведывательной информации, чем интеллектуальное содружество учёных и разведчиков-практиков.

Рэй Клайн

Москва, 4 мая 1950 года, утро. Метростроевская улица.

Иван Сарматов, студент последнего курса переводческого факультета МГПИИЯ[7], мерил шагами сквер неподалёку от главного корпуса института и размышлял и своём ближайшем будущем. И виделось оно ему в этом солнечный денёк месяца мая 1950 года вовсе не таким безоблачным, как ослепительно-синее весеннее небо.

Накануне вечером, после последней пары, к нему подскочила Леночка, секретарша из деканата, и придержав его за пуговицу новой замшевой куртки, которую отец привёз блудному сыну с последнего симпозиума антропологов в Вене, скороговоркой прощебетала:

— Яков Наумович ждёт вас завтра к 11 часам, просьба не опаздывать!

И собиралась было упорхнуть, стрекоза, но Иван успел ухватить её за острый локоток и придержать:

— Минуточку, минуточку… Леночка, дорогой мой человечек! Куда же вы столь скоро? Не оставляйте в неведении самого верного поклонника вашего обаяния, сжальтесь — скажите, на кой я понадобился нашему уважаемому декану? Я же теперь не усну, родная!

Леночка жеманно прыснула в кулачок: ещё бы — едва ли не самый завидный «жених» факультета, сын самого профессора и академика Сарматова только что открыто признался ей в своей симпатии! Но тут же, не в силах сдержать в себе горячую новость, выдала:

— Яков Наумович накануне запросил ваше личное дело со всеми оценками за год и историей пропусков, изучал весь вечер… Так-то вот, товарищ Сарматов, готовьтесь к головомойке.

И упорхнула, постоянно оглядываясь и лукаво улыбаясь.

Иван поморщился. Ему и самому было прекрасно известно, сколько у него накопилось в этом году пропусков! Закрыть все не помогали даже многочисленный донорские справки, которыми его усилено снабжала ближайшая станция переливания крови. Оттуда его уже гнали разве что не метлой, гневно заявляя, что столько крови, сколько он умудрялся сдавать, в человеке просто физически не помещается, и такая практика не только вредна для его молодого организма, но ещё и порочна по самой своей сути, поскольку позволяет будущему педагогу или переводчику, как уж тут сложится, сачковать с занятий.

Он помнил, как за гораздо меньшие огрехи в прошлом году с позором вылетел из ВУЗа его приятель, Лёшка Астафьев из Ангрена. Правда, у того не было папы-академика, и держали его последний год исключительно за его заслуги на спортивной стезе, был он незаменимым разыгрывающим в институтской сборной по волейболу. Однако, время пришло, и многочисленные «нб[8]» в журнале перекрывать уже было нечем. Теперь, видимо, пришло время и Сарматову отвечать за свои прогулки с Танюшей по садам и паркам столицы во время занятий, а также посещение в неурочное время киносеансов в клубе на Печатников.

И вот теперь Иван мерил шагами дорожку сквера и сосредоточенно выстраивал «линию защиты» перед встречей с непримиримым к прогульщикам деканом. Пока выходило что-то слабо. Неубедительно как-то выходило…

Отвернув рукав замшевого пиджака и глянув на часы, Сарматов вздохнул: время, отпущенное на размышление, истекло, пора было идти на ковёр к Якову Наумовичу. Хмыкнув, Иван зябко повёл плечами и двинулся к жёлтому зданию главного корпуса.

Пройдя по скрипучему паркету наполненных светом майского солнца коридоров, Иван поднялся на второй этаж и остановился напротив двери с надписью «Декан переводческого факультета». Огляделся. В коридорах было пусто по причине занятий, до окончания второй пары оставалось ещё минут десять. Все знакомые на лекциях или семинарах, не у кого даже поддержки попросить… Резко выдохнув, Иван одёрнул пиджак и толкнул дверь, потемневшую от времени и помнившую, видимо, ещё прежнего хозяина здания, в котором размещался институт, московского губернатора Петра Еропкина, устраивавшего здесь балы, которые посещал даже маленький Пушкин.

В приёмной Леночка скользнула по нему сочувствующим взглядом, но, вопреки привычке поболтать с очередным посетителем, быстренько поднялась из-за своего стола и скрылась за дубовой дверью деканской обители. Выскочила она обратно буквально через пару секунд и, оставив дверь приоткрытой, пискнула:

— Яков Наумович вас ждёт, товарищ Сарматов… Проходите…

Иван удивлённо помотал головой и шагнул в недра знакомого кабинета. Столь коротким его ожидание аудиенции у декана ещё никогда не было. Леночка шёпотком бросила ему вслед: «К чёрту, Ваня…». Дверь за ним захлопнулась, как крышка гроба.

Декан сидел за столом и перебирал разложенные перед ним бумаги, при звуке хлопнувшей двери поднял голову, снял очки и, подслеповато прищурившись, глянул на вошедшего.

— Сарматов? — он мельком глянул на лежащую поверх других бумаг характерную папку личного дела студента, приоткрыл первую страницу, захлопнул. — Чего стоишь, проходи, присаживайся…

— Здравствуйте, Яков Наумович, — юноша несмело прошёл по истёртому до ниток ковру, который мерили шагами, наверное, уже тысячи студентов, и несмело присел на стул с высокой спинкой пред ликом всесильного декана.

Некоторое время тот смотрел на него выжидательно, что ли, с каким-то даже сожалением, потом, вспомнив о ком-то, встряхнул массивной головой, крякнул и поднялся, бросив куда-то за спину:

— Он ваш, товарищ. Передаю, как говорится, в целости и сохранности…

И декан, усмехнувшись каким-то своим мыслям, вышел. Вышел. Из. Своего. Кабинета!

Ошарашенный Иван робко глянул в ту сторону, куда кивал декан, и только теперь заметил сидящего в стороне в глубоком гостевом кресле незнакомого мужчину. Юноша несказанно удивился: он мог поклясться, что, когда входил в комнату, этого человека здесь не было… Или он его не заметил, настолько тихо и неприметно тот себя вёл.

Был тот, несомненно, высок, не ниже самого Ивана, а в том было без малого метр восемьдесят росту. Одет гость был в прекрасно пошитый светло-серый костюм европейского образца, дорогая сорочка была расстёгнута на шее, но галстук — шёлковый, похоже итальянский — лежал тут же, на подлокотнике кресла.

Сколько лет пришельцу, Иван точно сказать не рискнул бы: ему могло быть и около тридцати, и далеко за сорок. Мускулистое тело, скрывавшееся под дорогим костюмом, несомненно, принадлежало атлету, спортсмену, лицо под шапкой светлых полос было скорее славянским — широкие скулы, брови, разрез глаз, но сами холодные голубые глаза придавали ему какое-то отстранённое, надменное выражение, свойственное скорее представителям нормандской или германской расы. И глаза эти внимательно разглядывали студента.

— Здрасьте, — пробормотал Иван, плохо понимая, с кем он в данный момент имеет дело. Но сам тот факт, что Яков Наумович ретировался из собственного кабинета со скоростью покидающей тонущий фрегат команды, наводил на определённые размышления.

— Здравствуй, — голос у незнакомца был мягкий и, как это называют в кругах «просвещённой» молодёжи, бархатистый. Таким только обольщать красоток на Арбате, подумалось вдруг Ивану не без налёта сиюминутной зависти. — Проходи, присаживайся поближе.

Сарматов покинул свой неудобный стул и перебрался на кресло, стараясь при этом затратить как можно больше времени на эти пертурбации с тайной надеждой, что вот-вот прозвенит звонок с пары и его отпустят с Богом. Но звонок не зазвенел, а гость, устроившись в своём кресле поудобнее, закинул ногу на ногу, продемонстрировав при этом шикарные чёрные лакированные туфли и носки в тон костюму, и задал свой первый вопрос, сразу же поставивший Ивана в тупик:

— Как жить дальше собираешься, соколик?

Некоторое время Сарматов тупо смотрел на покачивающийся носок лакированной туфли незнакомца, обдумывая, не послать ли всех и вся вот прямо здесь и далеко, но мысль о том, что именно и каким именно тоном скажет дома почтенный батюшка его, академик, профессор-антрополог Пётр Алексеевич Сарматов, удержала его от столь опрометчивого шага. И он ответил по своей извечной привычке, которая так раздражала его педагогов, вопросом на вопрос:

— А что, у меня есть варианты? Кроме отчисления, конечно?

Незнакомец удивлённо приподнял брови, посмотрел на своего визави с определённым интересом.

— Ну, юноша, варианты — они есть всегда. Как и выход из любой ситуации. Однако, откуда такой пессимизм в отношении своего будущего?

— А то вы не знаете? — уже более дерзко вскинулся Иван. Незнакомец пожал плечами, что при его габаритах впечатляло, и полез в карман. Иван следил за его рукой с внезапно возникшим интересом, словно она вот сейчас, прямо в это мгновение могла извлечь из недр стильного костюма свиток индульгенции за все его прежние грехи. Но рука вернулась с круглой металлической коробочкой, которую незнакомец протянул Сарматову:

— Угощайся, леденцы… Ты же не куришь, я в курсе… Да и я вот в последнее время бросил, дрянь привычка, затягивает почище водки… Ты, кстати, ещё ведь и не пьёшь, брат?

Иван отрицательно помотал головой, незнакомец бросил в рот леденец, убрал коробочку в карман и рассмеялся:

— Чего головушкой своей буйной-то мотаешь, небось думаешь, что у меня других забот нет кроме как разбираться с твоими пропусками? На это есть вон дражайший Яков Наумович, пускай его заботят твои академические будни, у меня, брат, совсем другие резоны.

Иван украдкой вздохнул, что не ускользнуло от внимания гостя.

— Погоди вздыхать, как корова стельная, лучше подумай, к чему по твою душу в это богоугодное заведение притащился целый майор государственной безопасности, а?

Иван остолбенел, вперив изумлённый взгляд в незнакомца. Прошла минута. Другая.

— Какой майор? — пробормотал он наконец. Незнакомец рассмеялся.

— Твой тренер по вольной борьбе сказывал, что у тебя отменная реакция. А ты эвона как из реальности выпадаешь… Брехал, что ли, тренер-то?

Иван насупился:

— Я пока что только три схватки за всю карьеру на ковре сдал… Да две вничью свели.

— И это знаю, — веселился гость. — Ладно, томить не стану, давай-ка, брат, знакомиться! Котов я, Сергей Владимирович. Для своих — Ёшкин Кот или просто — Кот.

— А почему — Ёшкин? — смелея, переспросил Сарматов. Гость пожал плечами.

— А я родом из Марийки, из Йошкар-Олы, там у нас есть такой местный персонаж… А «кот», как сам понимаешь, от фамилии, от бати мною наследованной. Ну, держи кардан!

Он поднялся и протянул Ивану ладонь, оказавшуюся неожиданно широкой, как лопата. Иван тоже встал напротив, привычно пожал её и вдруг ощутил, как его пальцы оказались словно бы в стальных тисках: Котов явно стремился определить, как долго студент сможет сопротивляться его стальной хватке, наработанной, вероятно, многими годами тренировок.

Иван напряг кисть так, как только смог, от боли пот выступил у него на лбу, что не ускользнуло от внимания Сергея Владимировича, но он только слегка усмехнулся каким-то своим мыслям и хватку не ослабил. Однако Иван успел отметить, что тот не прибегает к запрещённым в таких делах приёмчикам, как, например, многие из его не обделённых силушкой знакомых из той же секции борьбы: не давит, например, большим пальцем на определённую ямочку на руке оппонента, не жмёт на пальцы… Котов играл по-честному, и Иван по-честному же пробормотал через полминуты:

— Всё, спёкся я… Сдаюсь!

Котов хватку отпустил, похлопал ладонью по плечу:

— А ты молодец, не многие столько бы простояли против меня… Силён, паря…

Котов занял своё место.

— Спасибо… — Иван стоял напротив и ещё некоторое время потирал даже слегка припухшую руку.

— Да не за что… Давай-ка лучше сразу к делу. Ты же учишься на испанском отделении, не так ли?

Иван кивнул, пытаясь предугадать следующий вопрос. И он последовал. Неожиданный.

– ¿Te gustaría practicar el idioma en el país del idioma que estás estudiando[9]?

— Por supuesto, ¡y quién no querría esto[10]! — рефлекторно ответил Иван и вдруг замер. Котов насмешливо наблюдал за ним. Потом коротко кивнул на широкий диван, место на котором обычно декан предлагал особо уважаемым гостям. Иван присел на краешек, осторожно спросил:

— Так вы говорите по-испански?

— А ты не заметил? — в голосе Сергея Владимировича явно слышались озорные нотки.

— Напротив, у вас отличное произношение, — воодушевился возможной отсрочкой наказания за пропуски Иван. — настоящий español castellano[11]!

— Знаю, — с неожиданной грустью вдруг бросил гость. — Это и плохо.

— Почему? — вскинулся Сарматов.

— А потому, любезный мой Иван Петрович, что работать нам, при условии, что вы подойдёте под все те требования, которые предъявляет к кандидатам наша служба, придётся как раз там, где мой «кастильяно» плохо понимают. Хорошо, вижу твои изумлённые глаза, повторяю заход, как говорят наши летуны. Позволь представиться: Котов Сергей Владимирович, майор государственной безопасности. Прошу любить и жаловать. И приехал я сюда именно по твою несомненно бессмертную душу, Иван-свет-Петрович. Чтобы сделать тебе одно интереснейшее, с моей точки зрения, предложение. Я хочу пригласить тебя на службу к нам.

Иван недоверчиво, словно ожидая подвоха, глянул на Котова:

— А вот сейчас не понял… В органы, что ли?

Майор кивнул.

— Точно так. В МГБ. Министерство государственной безопасности. Только давай сразу оговоримся, — поднимая руку, он остановил готового уже вскочить от переполнивших его чувств Ивана. — Если даёшь согласие на сотрудничество с нами, то сразу по окончании сдачи госэкзаменов отправляешься в нашу школу для прохождения спецкурса. Если же после всего здесь и сейчас услышанного ты ответишь отказом — постой, не спеши прерывать старших! — то немедленно забываешь о нашей беседе на веки вечные. Как говорится, поговорили и разошлись без последствий. Соответствующие бумаги я тебя попрошу подписать позднее. Итак?

— Я согласен, — быстро кивнул Иван и поймал насмешливый взгляд Котова. — А что? Опять не так сказал? Нужно было клятву там кровью подписывать или что?

Котов неожиданно вдруг сразу посерьёзнел.

— Не трепи языком, паря. Про кровь лишнего ни-ни… Как-нибудь без неё обойдёмся. А вот подписать кое-что действительно придётся.

Он достал откуда-то из-под кресла объёмистый портфель, лязгнул медными застёжками и извлёк из его объёмистого нутра тонкую папку. В ней оказался всего один листок с убористо напечатанным текстом. Он взял его, некоторое время рассматривал словно бы на просвет, а потом положил на журнальный столик, стоящий возле дивана, и подтолкнул Ивану.

— Читай и расписывайся. Ручка есть, студент?

Иван достал из внутреннего кармана пиджака пижонистый «паркер» — подарок отца и предмет зависти однокурсников, не глядя, широко подмахнул документ. Котов крякнул взял бумагу, с сожалением посмотрел на свежую подпись и… резким движением разорвал её.

Иван вскочил:

— Вы что! Я же подписал документ!

— Но не читал, — в голосе майора громыхнул металл, от чего у Ивана словно бы сопли в носу замёрзли: такой Арктикой сразу вдруг повеяло.

— Ты нарушил сразу две заповеди чекиста, — продолжал между тем Сергей Владимирович, — не выполнил мой приказ и не прочитал то, что подписываешь. О пагубности последнего факта даже в повседневной жизни можешь проконсультироваться у своих приятелей с юрфака МГУ, они тебе всё в подробностях изложат…

— Но я…

— Понимаю, выказал мне доверие. Польщён. Но это не снимает с тебя ответственности за твои поступки. Всё-то с тобой приходится по паре раз проделывать…

Откуда-то майор извлёк второй такой же лист — брата-близнеца первого — и протянул Ивану.

— Читай и подписывай.

Сарматов кивнул и принялся читать бумагу, оказавшуюся распиской в том, что обязуется хранить государственную тайну, не общаться с иностранными гражданами или сообщать о неизбежных контактах соответствующим службам и так далее, и так далее… Дочитав до конца, он поднял глаза на усмехающегося Котова.

— Всё понятно? — ехидно осведомился тот. Иван осторожно кивнул.

— Вроде как — да… Можно подписывать?

— Валяй, — небрежно кивнул майор. — Если нет вопросов… Существенных. На остальные ответят другие и в другом месте.

По лицу подписавшего бумагу Сарматова было видно, что вопросов у него уйма, но все они совершенно не существенные. Передав листок майору, Иван всё-таки решился спросить.

— А это, работать-то я где буду? Вы что-то там про страну испаноязычную намекали…

Котов убрал листок в папку, папку — в портфель, тщательно застегнул замки и, оставив кожаное чудовище в сторону, небрежно бросил:

— И пылкие испанки будут, и мулатки, и креолки… А пока ты будешь приписан к Бюро № 1, парень. Именно это — твоё основное место работы. Как сдашь экзамены, конечно. И хвосты перед сессией, кстати. Твои девяносто четыре часа прогулов я отменить не могу, придётся самому выправлять ситуацию. В плане учёбы, конечно, пропуски мы, так и быть, тебе спишем…

Иван потерянно кивнул…

— Спасибо… Но бюро… Бумажки буду перекладывать или там переводами заниматься, да? Бюрократия, одним словом…

— Чем начальство скажет, тем и заниматься будешь, — наставительно поднял палец Котов. — И — точка. Отныне ты себе не принадлежишь. Как, кстати, почтенный Пётр Алексеевич, батенька твой, отнесётся к твоему выбору? Одобрит?

Иван вздрогнул: он в этой кутерьме совершенно забыл об отношении почтенного академика к мрачной службе, которую курировал сам Лаврентий Павлович Берия. А относился Сарматов-старший к органам крайне нелояльно… Ну, да поставим перед фактом, и деваться ему будет некуда. Небось, Иван уже совершеннолетний, да и институт уже практически закончил, так что разберёмся как-нибудь.

Примерно в таком ключе Иван и высказался. Котов только плечами пожал, мол, поступай, как сам знаешь. Подхватив с пола портфель, он небрежно бросил Сарматову:

— Сарматов — это от слова…

— Сарматы — было такое скифское племя в древности, — поспешил пояснить Иван.

Ему уже порядком надоело всем подряд разъяснять происхождение своей фамилии, иные из-за неё так и вообще норовили разглядеть в нём татарина или узбека несмотря на то, что никакого внешнего сходства с этими народностями у Ивана не просматривалось. Хоть был он смугл и тёмен волосами, но смахивал скорее на итальянца или грека: сказывалась кровь предков, некоторые из которых обитали в предгорьях Кавказа, как, например, прадед по материнской линии, мудрый Ваха, о коем в семье Сарматовых легенды ходили.

— Скифы, говоришь, — словно бы про себя пробормотал майор, потом улыбнулся. — А что, славное племя… Как там у Блока? «Мильоны вас, нас — тьмы, и тьмы, и тьмы! Попробуйте, сразитесь с нами!». Решено: будешь Скифом отныне, присно и во веки веков. Аминь, как говорится, паря. До встречи в другой жизни.

— Это как? — не понял Иван. Майор пожал плечами:

— Увидишь в своё время. Привет Якову Наумовичу.

Юноша обалдело смотрел, как за этим загадочным человеком медленно захлопнулась высокая дверь. А затем в неё же вошёл декан, и Ивану стало не до сантиментов…

Дома разразилась предсказуемая буря. Сарматов-старший, взгромоздившись гранитной глыбой за свой рабочий стол и воздев академическую бородку к портретам вождей, развешанных по стенам кабинета, сотрясал воздух тирадами, сделавшими бы честь даже великим ораторам древности, вроде Лисия и Демосфена.

Он вспоминал своих предков, положивших голову на алтарь науки, отказавшись, правда, от скромного предложения супруги, дражайшей Ольги Арсеновны перечислить оных. А на её замечание, что прадед великого академика и светоча антропологической мысли был, вообще-то, яицким казаком, он только больше покраснел и прошёлся Большим Петровским Загибом[12] по всей своей династии от двенадцатого колена, не осознавшим в своё время величие победа Великой Октябрьской революции и оттого чуть было его, Петра Алексеевича карьеру чуть было не погубившими своим непролетарским происхождением.

Иван сидел на диване, обитом полосатой тканью, и молча слушал отцовский разнос. Всё шло примерно в том русле, как он и предполагал, и потому он шибко и не расстраивался. Батя был предсказуем, как перемена времён года, а по сему не стоило лишнюю волну поднимать. Это как раз и могло вызвать нежелательные осложнения. И пока…

А пока дражайшая Ольга Арсеновна, в свои сорок пять сохранившая почти всю прелесть юности благодаря покладистому характеру и природному уму, с изяществом, достойным королевской фрейлины, извлекла из углового шкафчика заветный поднос с серебряной чаркой, графинчик зелёного стекла, лимон, заранее порезанный дольками и, плеснув в чарку из бутыли «шустовского», как она обзывала армянский коньяк, поставила всю эту красоту пред светлые очи Петра Алексеевича. Бородка академика моментально изменила вектор в сторону чарки, он секунду вперивал яростный взгляд в супругу, а затем, неожиданно обмякнув, плюхнулся на свой стул с резной спинкой и расхохотался.

— Ну, Оленька, уважила! Как обычно! Всегда-то ты отыщешь «веский аргумент» в споре…

Супруга смиренно потупила глаза и, присаживаясь на диван рядком с сыном, скромно произнесла:

— А как, по-твоему, на такие эскапады должна реагировать жена академика? Только подыскивать очередной веский «аргумент».

Профессор покачал головой, затем сграбастал своей ручищей, достойной портового амбала, стопку и, крякнув, залпом опрокинул её.

— Это же коньяк, Петя, армянский, кстати, как и любишь, — укоризненно произнесла Ольга Арсеновна. Академик недоумённо посмотрел на дно пустой стопки:

— Да? Вот незадача, а я и не распробовал в сердцах… Ну, да исправим.

Он сам наполнил вторую чарку, она последовала за первой. Пётр Алексеевич замер, смакуя букет тонкого напитка, потом, смягчившись, бросил теперь уже заинтересованный взгляд на сына.

— Ну, отпрыск недостойный, теперь разъясни нам, убогим, за каким… зачем ты ввязался в эти игры с государством? Чем тебе поприще, к примеру, переводчика при посольстве хуже рутины работы канцелярской крысой? Или я уже чего-то не понимаю в этой жизни?

Дождавшийся, наконец, возможности вставить слово, Иван пояснил:

— Отец, ты всегда меня учил достоинству и патриотизму в отношении своей Родины. Как я понимаю, мне предоставляют возможность здесь вот и сейчас свой патриотизм проявить в полной мере.

Отец поднял на сына ставший вдруг тяжёлым взгляд.

— Наверное, ты не особенно понимаешь, что за структура взяла вдруг тебя за цугундер… Хотя, откуда… Ты же не жил в тридцатые годы… Машина за полночь во дворе, грохот сапог на лестнице, сырость камер Лубянки… Ты даже не представляешь, что это такое — жизнь в постоянном страхе, в ожидании ареста, камеры, расстрела без суда и следствия!

Иван набычился, сказывалась отцовская кровь: он тоже не терпел, когда ему перечили.

— А дядя Миша, твой родной брат, он что, тоже, по-твоему, расстреливал и пытал невинных?

— При чём тут Мишка? — даже опешил от такого напора профессор. — Он… он занимался совершенно другим делом…

— Ага, ловил шпионов на передовой и ликвидировал бандподполье на Западной Украине после войны, я прекрасно помню. Где и голову свою сложил, кстати. А ты всю войну при университете своём просидел сиднем, только в метро от бомбёжек бегал, думаешь, я забыл те годы?

— У меня была бронь! — вскинулся оскорблённо профессор. — Кому-то и будущие кадры тоже готовить надо было!

— Ага, — теперь Ивана уже понесло, даже мать встревожено положила свою ладонь на его. — Антропологи, конечно, основа современных войск! И низкий тебе за это поклон!

— Да что ты знаешь, сопляк! — взвился в фальцете почтенный учёный мух, свирепо взглянув в глаза сыну… Взвился — и сразу обмяк… Потому, что увидел в глазах Ивана нечто такое, что было выше всех его доводов…

Иван сбросил с ладони руку матери и, подхватив со спинки стула пиджак, резко хлопнув дверью, выскочил из комнаты.

Профессор шумно выдохнул и сел на место. Жена подошла к нему, положила сзади руки на плечи, поцеловала в зарождающуюся пролысинку на мощном затылке.

— Эх, Петюня, Петюня… А мальчик-то наш вырос. А ты и не заметил за своими лекциями да семинарами.

— Да уж, — только и нашёл, что ответить Пётр Алексеевич. — И что теперь делать?

— А что делать? — рассмеялась жена. — Жить, дорогой, жить дальше. Идём на кухню, я твоих любимых блинчиков наготовлю.

14 июня 1950 года. 17:55. В двух километрах к северо-востоку от посёлка Нахабино.

Компактное двухэтажное здание первого корпуса Высшей разведывательной школы МГБ СССР, именуемой во внутриведомственной переписке просто «101-й школой», пристроилось в сени́ громадных сосен так, что определить, что именно скрывается под сплошным зелёным ковром Хлебниковского лесопарка даже при аэрофотосъёмке с применением самого современного оборудования было бы проблематичным.

Целый комплекс строений, несколько полос препятствий, собственное стрельбище — всё это было надёжно скрыто от посторонних глаз лесным массивом, протянувшимся в сторону Балашихи на многие километры. А от случайных любопытствующих субъектов этот сверхсекретный объект надёжно прикрывали многочисленные «секреты» специально подготовленной охраны.

Несмотря на то, что время было вечернее, занятия уже закончились, в кабинете начальника школы, генерал-майора Светлова, продолжалось совещание. Внеурочное и оперативное. Кроме самого Юрия Борисовича здесь присутствовали также генерал-лейтенант Судоплатов, старый сослуживец Светлова и давнишний приятель, а также майор Котов собственной персоной.

Хрустальную пепельницу уже украшала гора окурков, на столе были разбросаны исчерканные убористым мелким почерком «отца разведчиков», как между собой называли генерал-майора его курсанты, листки бумаги, какие-то диаграммы, понятные только присутствующим, и несколько папок личных дел действительных курсантов школы.

Китель свой, украшенный планками многочисленных наград, Светлов набросил небрежно на спинку стула, остальные тоже расстегнули кители, от напряжённой дискуссии на лбу Судоплатова уже выступила испарина, а судя по раскрасневшейся физиономии Кота было понятно, что он с трудом сдерживает распирающие его эмоции. В очередной раз перечитав написанное, Юрий Борисович удовлетворённо кивнул:

— Ну, что ж, коллеги, мне кажется, мы всё-таки пришли к компромиссному варианту, не так ли?

— Я бы так не сказал, — покачал головой Судоплатов. Котов покосился на него, но промолчал. Светлов удивлённо приподнял брови:

— А что вас теперь-то не устраивает, любезный Павел Анатольевич?

Судоплатов поднялся из-за стола, широким шагом пересёк кабинет и остановился у большого окна, выходившего на плац, по которому вразнобой маршировал взвод курсантов из последнего набора. По сути своей в недавнем прошлом студенты сугубо гражданских ВУЗов, они с трудом постигали непонятную им пока науку армейской маршировки под руководством пожилого старшины, чью гимнастёрку украшал орден боевого Красного Знамени.

Не отрываясь от открывшейся перед ним картины местных буден, он произнёс:

— Юра, давай не морочить друг другу голову: товарищ Берия поставил перед нами практически почти невыполнимую задачу — в кратчайшие сроки отыскать в чужой и враждебной нам стране группу людей. Благодаря «стараниям» товарища Абакумова мы потеряли там почти всю резидентуру, а те, кто остались, сидят без связи и возможности эффективно работать. Нам предстоит создать с нуля новую структуру, которая будет заниматься весьма щепетильными делами далеко за пределами нашей Родины. И первым делом будет это. Но…

Он обернулся и воздел к потолку указательный палец.

— Но…Ты, как начальник одной из первых разведшкол, не хочешь пойти мне навстречу и отдать во временное пользование несколько твоих классов, где мы вот с товарищем Котовым будем готовить основную и дублирующую группы для выполнения этого задания. Ты пойми, Юра, это всего-навсего на лето, пока мы не оформим полностью новый отдел. Тогда у нас и самих будут и классы, и базы. И люди.

Он кивнул на личные дела курсантов разведшколы:

— Не серчай, генерал-майор, но никого из предложенных тобой ребят я использовать не смогу: не совсем та направленность…

Светлов пожал плечами, и в этом невинном жесте Судоплатов уловил обиду. Лёгкую, но из тех, что, оставшись невысказанными, могут впоследствии превратиться в стойкую неприязнь. И тут же уточнил:

— Ты мне цыганочку не пляши, товарищ генерал, просто пойми нашу ситуацию. Вот, к примеру, сколько ты готовишь своих орёликов, а?

— Стандартный курс — три года, — нехотя ответил Светлов, предполагая дальнейшее развитие разговора. И не ошибся.

— Вот-вот, — Судоплатов подхватил тему с показным воодушевлением. — Три года, генерал! Три. А у нас от силы — полгода…

Генерал-майор, уже поднёсший было ко рту серебряный трофейный подстаканник со стаканом горячего чайку, который только что изобразил расторопный адъютант, молоденький капитан из «выдвиженцев» — выпускников партшкол, чуть было не разлил его себе на майку.

— Чёрт! Сколько?! — отставив стакан, резко обернулся он к «королю диверсантов». Судоплатов усмехнулся, улыбку с трудом сдержал и Котов.

— Полгода — максимум, — повторил генерал-лейтенант. — Больше нам американцы времени вряд ли отпустят. Большая игра начинается, а тут уж — кто кого перескачет.

— Всё, как всегда, короче говоря, — буркнул начальник разведшколы. Судоплатов только развёл руками.

— Не мы ставим сроки, сама жизнь определяет темп операции. Поэтому от тебя нам нужны пока только тренировочные классы и несколько инструкторов: стрелки́ там, криптографы, специалисты по экстремальному вождению… Видишь ли, друг Юра, нам не нужно готовить нелегалов, это — ваша ипостась, у нас совсем другая задача. Нелегалы, они ведь готовятся на длительное оседание, там и проработка легенды, имперсонация[13], амбаркация и деборкация[14]. А мы станем готовить оперативников, специалистов для одной-единственной акции, им некогда свои извилины перегружать всеми этими твоими науками. Их задача: прибыть, найти, уничтожить или выкрасть. А вовсе не жить годами и десятилетиями под чужой личиной.

Юрий Борисович покачал головой:

— Как-то это всё у вас получается… Какая-то лихая кавалерийская атака, понимаешь… Шашки наголо и — вперёд!

— А у нас по-другому и не получается обычно, — вставил свои пять копеек Котов, и подмигнул Судоплатову. Тот только хмыкнул, мол, точно так, майор…

Генерал-майор вздохнул, осторожно подхватил злополучный стакан, осторожно отхлебнул ароматного кипятку, покачал головой.

— Ну, не знаю, Паша… (Судоплатов отметил это «Паша» как добрый знак). Наверное, ты в чём-то и прав. В конце концов, тебе виднее, я не обладаю всей полнотой информации. Аудитории я тебе, конечно, предоставлю, согласую вот только с вышестоящим начальством. Не проблема.

Павел Анатольевич облегчённо кивнул.

— Далее… Спецов тоже подберу, скажешь только, каких именно тебе нужно. Сейчас лето, народ свободен по большей части. Пользуйся, как говорится… И место для временного пребывания на моей территории тоже обеспечу, до осени общежитий свободных — навалом. Но вот только секретность всего этого мероприятия в рамках нашей школы ты уж, голуба, будь ласков, обеспечивай сам.

Судоплатов усмехнулся: Светлов в конце войны довольно долго проработал на территории Польши, и теперь в его лексиконе время от времени проскакивали польские словечки.

— По рукам, — Павел Анатольевич протянул генерал-майору руку, тот пожал её.

— Тут ещё одна загвоздка, понимаешь дорогой ты мой товарищ, — исподволь начал Судоплатов. Юрий Борисович насторожился:

— Экий ты ловкий, братец-кролик… Как там говорят наши американский «друзья»: коготок увяз — всей птичке пропасть? Вот так и иди тебе на уступки… Ладно, говори, чего уж там.

Теперь улыбались все: общий язык был найден. И Судоплатов продолжил:

— Нужно будет обеспечить доступ на этот объект гражданским специалистам-инструкторам.

— И как ты это себе представляешь? — насторожился начальник разведшколы. Павел Анатольевич успокаивающе поднял руку.

— Не кипятись, Юрий Борисович, эти люди имеют все необходимые и только вообразимые доступы, а по уровню своей секретности ещё и фору дадут тебе и твоим людям.

Генерал-майор опешил:

— Неужто это?..

— Наша операция — эхо Лос-Аламоса, Юра… Опять начинается гонка…

Генерал-майор опустился на стул, оттянул ворот майки и вытер платком, извлечённым из кармана галифе, мгновенно вспотевшую грудь.

— Теперь мне понятен и столь высокий уровень секретности, и эта ваша спешка… Короче, так: я обеспечу вас всем необходимым. Отберу самых лучших спецов, постараюсь оградить ваших… людей от излишнего общения на территории школы. Когда вы готовы приступить?

— Немедленно, — чётко произнёс Судоплатов. Он повернулся к Котову:

— Как там наш первый кандидат? Готов?

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант. Скиф завтра сдаёт последний госэкзамен и прибудет в указанное ему место дислокации.

— А второй из вашей команды? Есть идеи или кандидатура?

— Подобрал, товарищи Судоплатов. Некто Фоменко, Андрей Григорьевич, выпускник Московского механического института[15]. Подходит нам по всем параметрам.

— Не сомневаюсь, — кивнул Судоплатов. — Ко мне на собеседование обоих. Жду их послезавтра, кабинет, надеюсь, уважаемый Юрий Борисович нам выделит. Не так ли, товарищ генерал-майор?

Светлов только сдержанно кивнул. Будучи кадровым разведчиком, он на уровне рефлексов предчувствовал, какие грандиозные события заворачиваются сейчас в этом забытом Богом уголке Подмосковья.

… А за распахнутым окном перекрывали щебетанье лесных птах уставные команды старшины-фронтовика.

Глава 2

Физики и лирики

Вам знакомо выражение «Выше головы не прыгнешь»?

Это заблуждение. Человек может все.

Никола Тесла

15 июня 1950 г. Москва. Большая Дмитровка

Пивная на углу Большой Дмитровки и Столешникова переулка была переполнена. Подвальное помещение со сводчатыми, в потёках оплывшей штукатурки и плесени, никогда не страдало от отсутствия посетителей. Выгодное расположение — в самом историческом месте столицы, практически — в её культурном центре, овеянное городскими легендами прошлое и не менее бурное настоящее делало её местом паломничества самых различных категорий пишущего, ваяющего, стихоплётствующего и прочего творческого населения большого города.

По слухам, здесь когда-то в компании Маяковского читал свои матерные стишки сам «дядя Гиляй» — певец Замоскворечья Владимир Гиляровский, навеки прославивший дореволюционную Москву в своих замечательных очерках[16]. Поговаривают, что хаживал сюда отведать местного пива с тверскими раками даже сам Булгаков, но люди трезвого уморазмышления, конечно же, с этим были категорически несогласны.

Как бы то ни было, но Яма — именно так, а не казённым порядковым номером была отмечена местными старожилами эта пивная — служила местом ежедневного общения десяткам художников и музыкантов из тех, кто уже стремился причислить себя к столичной богеме, но ещё не вышел кошельком, дабы крутиться среди себе подобных в ресторане «Советский» (он же бывший «Яр») или в престижном «Метрополе».

Андрей Фоменко, выпускник Московского механического института, неспешно потягивал уже ставшее тёплым пиво и наслаждался зрелищем Наума, местной достопримечательности, талантливого художника-пейзажиста с Неглинки, традиционно небритого, в какой-то засаленной хламиде на голое тело, но с неизменным ярко-синим шикарным бантом на тонкой длинной шее, стремящегося втереть заезжему колхознику, каким-то чудом отбившемуся от организованной экскурсии по столице СССР, свой пейзаж поливаемого унылым дождём Арбата под видом французской акварели.

Комизм ситуации состоял в том, что залётному было абсолютно ровно, Москва на этой миниатюре или Монмартр. Гость столицы неспешно потягивал уже третью кружку пенистого пива к неистовой зависти бедного художника и пропускал мимо ушей его дифирамбы своей акварели.

Судорожно сглатывая подступавшую к горлу слюну, Наум уже собирался было в очередной раз сбросить цену, теперь уже ниже низкого — до «трёшки», надеясь выгадать хотя бы на пару пива, но в этот момент его будущий благодетель отставил от себя тарелку с останками раков, одним богатым глотком выдул полкружки пива и, сыто рыгнув и натягивая соломенную шляпу на свою необъятную лысину, поднял с пола толстый, явно беременный портфель, из которого вызывающе торчала палка сервелата, наверняка прикупленного в «Елисеевском», неожиданно подмигнул Науму и, запанибратски хлопнув художника по плечу, громыхнул начальственным баском:

— Ты, паря, дюже суетливый, оттого и расторговаться своей работой не умеешь с выгодой… Проще будь, мазилка, накось вот, хлебни с приятелями за здоровье Сидора Петровича с Магнитки… А мне пора, жена, поди, на Казанском уже икру мечет…

С этими словами он сунул во влажную ладонь ещё не верящего в своё счастье Наума несколько смятых червонцев и, расталкивая присутствующих локтями и зажатым под мышкой портфелем, стал, подобно ледоколу, пробираться к смутно маячащему бледным пятном в табачном дыму выходу.

Андрей с интересом наблюдал, как вокруг ставшего в друг разом богатым на несколько червонцев, что по местным меркам вполне могло быть приравнено к загадочным сокровищам Флинта, Наума начинают, словно акулы вокруг потерпевшего кораблекрушения моряка, кружить местные завсегдатаи из вечно безденежных…

Наум быстренько засунул волшебную акварель поглубже в большую чёрную папку, которую вечно таскал с собой, правда — больше для виду, поскольку продавалось у него здесь что-нибудь крайне редко, и, воровато оглядываясь, сунулся за столик, поближе к Андрею. Тот слегка подвинулся и поставил перед ошалевшим от нежданного богатства художником кружку с пенной шапкой.

Наум замахнул королевский глоток, некоторое время стоял, блаженно смакуя первые ощущения, и только потом повернулся к студенту:

— Ну, физика, а ты так могёшь?

Андрей засмеялся:

— Фартовый ты человечище, Наумушка… На пустом месте куш срываешь!

Наум оскорблённо набычился, отчего его и без того карие глаза стали совсем тёмными:

— Он хотел купить мой «…дождь на Арбате».

— Так не купил же! Но тебя пожалел!

Наум отхлебнул ещё пива и неожиданно подмигнул Андрею:

— Да ты, физика, смотрю, пользуешься популярностью…

— О чём ты? — вскинулся Андрей, обводя взглядом сиреневый полумрак зала.

— А вон, — Наум ткнул небритым подбородком в сторону дальнего тёмного угла зала. — Видишь то лоснящееся чувырло с вещмешком, стоящим на полу. Аккурат возле ноги? Боится, небось, что стырят.

— И что?

— А то, — наставительно произнёс Наум, — что он битые полчаса тебя разглядывает.

— Да ладно! — Андрей уставился на незнакомца. Тот был одет в простой костюм рабочего с московских предместий, на голове — картуз с твёрдым козырьком, галифе армейского покроя заправлены в не слишком новые, но аккуратно начищенные яловые сапоги. Добротный пиджак поверх чистой отутюженной косоворотки. На вид — лет тридцать-тридцать пять. Лицо абсолютно незнакомое.

К удивлению Андрея, незнакомец, перехватив его заинтересованный взгляд, улыбнулся и подмигнул ему. Улыбка у него была доброй и открытой. Андрей невольно улыбнулся в ответ. Наум настороженно покосился на студента:

— Ты… это… Осторожно с ним, — горячим шёпотом просвистел Андрею на ухо художник. — А вдруг он из этих…

Наум неопределённо повертел в воздухе рукой, изображая неведомых «этих». Андрей только усмехнулся снисходительно: паникёрский характер приятеля ему был прекрасно известен.

Откуда-то из пивных паров вынырнула фигурка тощего ушлого мужичка с мятой «беломориной[17]» в зубах и пустой кружкой в костлявой руке. Глядя на приятелей по-собачьи преданными глазами, он проблеял тоскливо:

— Плесните пенного почтенному участнику героической обороны Севастополя! Колосники горят, мочи нет!

Андрей мазнул по нему презрительным взглядом и отвернулся, а Наум, исподтишка отлил «герою» пива из своей кружки и полушёпотом посоветовал:

— Валил бы ты, Тимоня, по-доброму… У моего приятеля там дядька на Девятой батарее погиб, он таких как ты, тыловых крыс, пачками теперь в подворотнях давит… Голыми руками, причём.

Глаза Тимони вмиг округлились до размеров пятиалтынного, сграбастав кружку с вожделенным напитком, он моментально растворился в кабацком чаде. Наум толкнул локтем товарища:

— О чём задумался, добрый молодец?

— Да вот думаю: диплом получу завтра-послезавтра, монатки в зубы и… Дальше-то куда? По распределению? Определят в какой-нибудь Верхнепупинск за Уралом — и прощай все мечты…

— О как, — Наум глотнул, смакуя, очередной глоток пенного. — А чего ты ждал, брат? Что тебя Москва с распростёртыми встретит? Здесь и своих инженеро́в хватает. Небось, предупреждали при поступлении-то?

— А то, — боднул упрямой головой Андрей. — Но всё же верилось в лучшее, так сказать, все эти пять лет. Да и последний курс голову так промыл…

— От чего? — засмеялся приятель. — От того, что накопил за предыдущие четыре? Да уж, погуливанил ты этой зимушкой, слухи аж в Яму докатывались.

— Ну и что? — вскинулся Андрей, упрямо мотнув русыми вихрами. — Диплом-то всё равно почти с отличием!

За спором оба не заметили, как давешний незнакомец прихватил свою кружку и перебрался за их столик. Взгромоздив пиво и газетку с остатками воблы чуть в сторонке, он с интересом прислушивался к разговору приятелей. В какой-то момент Наум бросил взгляд по сторонам и заметил его.

— Эй, товарищ, мы вас за свой столик не приглашали, — сварливо бросил он. Незнакомец широко улыбнулся:

— Так это… Здесь же не написано, что место, мол, забронировано… Вот я и того…

Андрей дёрнул уже собравшегося было поскандалить Наума за рукав:

— Да ладно тебе, Наум, товарищ прав: в пивной и бане все равны…

— Вот-вот, — сразу повеселел незнакомец, — именно так! Могу пивком угостить, к примеру, да и познакомимся заодно.

— Пивко — это хорошо, — сменил гнев на милость художник. — Кто ж здесь от халявы-то окажется!

— Так вот накось, возьми пару червонцев, принеси пива на всех, да и раков у старика Феофана попроси. Слышал, он для своих придержал в подсобке пару вёдер. Пусть раскулачивается.

— Так он меня и послушает, — криво усмехнулся Наум. Раков он обожал, но вот общаться по этому поводу с Феофаном, которого все Столешники почитали за крутой характер и богатые кулаки, он не горел особым желанием.

— А ты скажи: Кот, дескать, просит нижайше… Уверен, не откажет, — просто сказал незнакомец. — Или-иди, мил человек, а то скоро закроют, и останемся мы и без пивка, и без раков…

Наум, постоянно оглядываясь, отправился к прилавку, на встречу с грозным Феофаном, а незнакомец придвинулся к недавнему студенту поближе, поднял кружку:

— Доброго вечерка, так сказать…

Андрей сумрачно посмотрел на него.

— Я не пью с незнакомыми мне людьми в общественном месте.

— О как! — рассмеялся новоиспечённый сосед по столику. — Так давай познакомимся… Котов моя фамилия, распространённая, конечно, но я вот такой один, молодой и красивый. Можешь Котом называть, меня так весь Арбат и Замоскворечье кличут.

Андрей усмехнулся:

— Бывалый, значит… Из блатных?

Незнакомец пожал плечами:

— Смотря что блатом называть… В какой-то мере.

Андрей пожал плечами.

— Сложно тут как-то всё у вас… Со мной проще: Андрей…

— Фоменко, Андрей Григорьевич, двадцати двух лет от роду, рабоче-крестьянского происхождения, выходец из Челябинской губернии, выпускник Московского механического, — заметив изумлённый взгляд будущего физика, пожал плечами. — Я что-то напутал?

— Напротив, и это — настораживает, — буркнул Андрей. — И дальше удивлять будете или сразу разбежимся?

— Зачем разбегаться, если я тут именно по твою душу? — Кот пригубил пивка и весело взглянул на нового знакомого. — Да не округляй ты глаза, чай, не чёртик я из табакерки! Пойдём-ка лучше на свежий воздух, прогуляемся, да и поговорим заодно. Как ты понимаешь, твоё происхождение — далеко не всё, что мне про тебя известно. Могу поведать и про мать твою, урождённую дворянку, которая, чтобы отвести от родителей немилость властей, замуж вышла за рабочего-металлурга, работала в школе, физику преподавала, откуда и у тебя появилась тяга к наукам. Батя твой, Григорий Кузьмич, остался на войне, лёг под Ржевом в звании старшего сержанта, орденоносец и герой. Как и дядька, действительно оставшийся под Севастополем. И братья его, до Берлина почти дошедшие. И про три твоих побега на фронт я знаю, и про успехи в англицком развлечении, у нас боксом именуемом… Ну-ну! — предостерегающе поднял он руку, заметив, как Андрей сунул руку в карман. — Свинчатку-то не тереби. Во-первых, потому, что я к тебе сугубо по делу. И моя информированность кое в чём должна тебя насторожить, с одной стороны, а с другой — заставить задуматься, откуда в советской стране может получиться столь информированный товарищ. Вот ежели я, скажем так, вражеский шпиён, так тут ты прав, без свинчатки просто никуда… А ежели совсем наоборот, товарищ будущий физик-инженер?

Андрей осторожно вытащил руку из кармана, в котором действительно лежал добрый кусок свинца, отлитый под хват ладонью, вполне заменяющий кастет, но не запрещённый, в отличие от последнего, законом. В Яму без такого подспорья Фоменко и не рисковал соваться. Был соответствующий опыт. Но вот откуда Кот об этом узнал? Или взаправду — из этих… Или тех?

— Как же мы уйдём, товарищ… Кот? А Наум вот-вот вернётся с раками и пивом? Что подумает?

— А ничего и не подумает, — засмеялся Кот, и смех его отчего-то Андрею понравился. — Мы ему вот на столешнице пару красненьких оставим, и он сразу обо всём забудет.

С этими словами мужчина вытащил из кожаного лопатника пару червонцев и затолкал под общепитовскую тарелку с останками раков.

— Пошли, — кивнул он Андрею, и, не оглядываясь, двинулся сквозь пьяное марево к выходу из пивной. Андрей беспомощно огляделся по сторонам, сгрёб со столешницы помятую кепку, прихватил хвостик воблы и двинулся следом.

Наум подоспел к столу только через четверть часа, но застал только пустые кружки и тарелки, с которых местная шпана уже смела даже косточки воблы… Только пара сиротливых купюр манила из-под блюда.

Наум поставил на мрамор столешницы кружки и раков, на всякий случай огляделся — Андрея и таинственного незнакомца нигде не было.

— Да и ладно, — бросил самому себе художник. — Однако, и прёт мне сегодня!

И он опрокинул в себя первую кружку… Впереди был замечательный вечер, достойный истинного служителя муз.

— А потом нам лекции читал товарищ Курчатов, и я окончательно понял, что моё призвание — ядерная энергетика, — Андрей внезапно остановился и уставился на Кота. Тот смотрел на него с чуть насмешливым прищуром. — А чего это вдруг вы так внезапно этим интересуетесь? По вашему виду не скажешь, что вы и семь-то классов окончили, а тут — деление ядра…

Мужчина сдвинул на затылок кепку, бросил какой-то уж слишком внимательный взгляд по сторонам. Вокруг шумела вечерняя Москва. Девушки в лёгких платьицах стайками сновали по аллее Цветного бульвара, в сени деревьев группками кучковались по скамейкам старики, сосредоточившись на своих шахматных партиях, разыгрываемых, наверное, годами, со времён ещё довоенных.

Ватага мальчишек весело гнала перед собой облезлый обод велосипедного колеса без шины, он отчаянно гремел по галечнику дорожки и норовил время от времени шмыгнуть в придорожные акации, но умелые погонщики ловко направляли его веткой в нужном направлении.

Столица отходила от кошмара войны. Мужчины в потёртых гимнастёрках со следами нашивок за ранение встречались всё реже, город заполнили толпы рабочих, стремящихся занять свои места за станками, по которым трудовые ладони так соскучились за четыре страшных года.

Заработали практически все предприятия. Дымила «Трёхгорка», гремел «Серп и Молот», утренними гудками будили засонь ЗиС и МЗМА[18], поутру толпы рабочих стремились к заводским проходным, а вечерами, уставших, но довольных очередным прожитым мирным днём, из развозили сияющие свежим лаком поезда метрополитена.

Строились сталинские высотки. Новый корпус МГУ должен был вот-вот стать украшением Ленинских гор, одновременно стремились в небо этажи домов-гигантов на Кутузовском, Котельнической набережной, на Смоленской площади достраивалось новое здание Министерства иностранных дел… Москва росла и ширилась, сбрасывала с себя вместе со светомаскировкой последние следы недавних боёв.

Андрей заметил минутное замешательство нового знакомого, но расценил его несколько по-своему.

— Что, товарищ? Давно не были в столице?

Мужчина повернулся к собеседнику, рассмеялся.

— Глазастый какой, смотри-ка… Да нет, товарищ Фоменко, я, напротив, давно отсюда не выезжал. Дела, понимаешь… Просто не могу нарадоваться на мирную Москву… Как всё здесь переменилось… К лучшему, Андрюша, к лучшему, конечно… Где вся эта серость, постоянный страх бомбёжек, аэростаты в затянутом тучами небе…

Андрей засмеялся.

— Так когда это было! Пять лет, почитай, прошло с тех пор, а то и больше. Если вспомнить, когда немца с околиц прочь погнали…

— Вот и я о том же, — засмеялся мужчина. — Но перед глазами стоит всё ещё ТА Москва, несломленная, воинственная… Да, прочем, о чём это я? Перейдём лучше к делам нашим скорбным… Так, говоришь, товарищ Курчатов вам лекции читал. И как, понравилось?

Андрей аж задохнулся, вспомнив негромкий говорок никому не знакомого тогда лектора. Это впоследствии они были просто очарованы безвестным докладчиком, а в первый момент на фоне именитых профессоров скромный мужчина с взъерошенной шевелюрой показался им доцентом-неудачником, случайно вышедшим на подмену одному из их маститых педагогов. Но так было точно до того момента, когда он произнёс первую фразу первой лекции: «Друзья мои, запомните: жизнь человека не вечна, но наука и знания переступают пороги столетий!». А дальше началось путешествие в фантастическую страну, где царствует атом…

— Да, он был неподражаем!

— А нет желания поработать именно в этом научном направлении? — Кот внимательно посмотрел Андрею прямо в глаза, отчего у последнего по спине пробежали мурашки, но не от страха, а скорее от ожидания удивительных перемен.

— Конечно, — юноша поперхнулся, вдруг замер. — Кто вы, товарищ? Мы сейчас должны распрощаться и, желательно, вам больше никогда не попадаться на моём пути, иначе я сдав вас первому попавшемуся постовому милиционеру, и пусть там с вами разбираются те, кому это по службе положено…

Кот предостерегающе поднял ладонь:

— Но-но, юноша, вы хочите песен — их есть у меня, как говорят в Одессе…Органы уже рядом…

Он вытащил из внутреннего кармана красную книжечку, взгляд Андрея резанули тиснёные золотом на красном сафьяне буквы — «Министерство государственной безопасности СССР». Он медленно поднял голову и посмотрел в глаза собеседнику.

— И к чему весь этот спектакль? Нельзя было сразу вот так представиться, а то какие-то подозрительные разговоры, намёки… И вообще, чем я так успел заинтересовать ваше заведение? Не был, не имел, ни привлекался до сих пор, как говорится…

Кот расхохотался:

— А ты что ж, милок, думаешь, что мы только шпиёнов по крышам гоняем, как в том фильме? Не помню уж названия, да видно — дермецо картина, раз не отложилась… Ан нет, дорогой, у нас полным-полно дел и в других областях. Для начала представлюсь по форме: майор государственной безопасности Котов, Сергей Владимирович. Про тебя, дружок, мне известно всё колена эдак до седьмого, не меньше, так что можешь не представляться.

— Я уже понял, — буркнул Андрей. — А, всё-таки, я-то тут каким боком?

Котов окинул окружающее пространство цепким взглядом и кивнул в сторону пустой скамейки:

— Присядем? И поговорим?

Андрей пожал плечами и направился в указанном направлении.

Когда оба устроились в тени развесистой ивы, майор делано-заговорщическим тоном предложил:

— Не желаешь поработать на благо социалистической Родины?

Андрей рассмеялся, и смех его Котову явно понравился: чистый такой смех, без поддевки, открытый.

— А я и так буду на её благо работать по распределению. Вот только диплом получу на руки. Отправлюсь на какой-нибудь завод-гигант, их много сейчас строят, буду вкалывать от сих и до сих и максимально приносить пользу обществу.

Котов хмыкнул:

— Дерзко… Дерзко, юноша, учитывая, с кем вы сейчас ведёте столь философскую беседу.

— Отчего ж, я прекрасно осознаю, с кем говорю, товарищ майор. Да вот только чист ч перед советским законом, и потому бояться мне нечего.

Котов рассеянно посмотрел на небо: в высокой июньской синеве лениво ползли перистые облака, слегка подкрашенные предзакатным солнцем. Снял с головы картуз, помял его в руках, положил рядом с собой.

— А вам прикид мастерового идёт, — неожиданно сказал Андрей. Котов удивлённо приподнял бровь:

— Точно?

— Верняк. Уж если даже Наум повёлся на этот маскарад… А у него глаз намётанный.

— Лестно, лестно, — пробормотал майор, и вдруг пристально глянул прямо в глаза бывшему теперь уже студенту. — А если я предложу тебе поработать в нашем ведомстве?

Андрей даже приподнялся.

— Мне? В чекисты? Ну, вы даёте…

— Что-то не так?

— Да нет, — слегка смутился Андрей, Котов пристально следил за его реакцией…

Потом он просто сказал:

— Вы нужны стране, товарищ Фоменко.

Андрей даже опешил.

— А что, мобилизуете? Война-то, вроде как, пять лет назад закончилась. Или нет?

Котов энергично помотал головой:

— Нет, молодой человек. Для нас, да и для вас, по большому счёту, война пока ещё не закончилась. Она идёт не на полях сражений, не в воздухе, не на океанских просторах. Теперешняя война идёт за кульманами, в научных лабораториях, на испытательных полигонах. И только от таких, как вы, молодых и талантливых учёных, зависит, кто в этой войне станет победителем, и насколько спокойно сможет спать остальной мир. Да-да, ставкой в этой битве уже не отдельная страна или страны: угроза нависла над всем миром.

— И вы хотите сказать…

— Я хочу пока только сказать, что вы нужны нам в качестве консультанта по вопросам… скажем так, ядерной энергетики.

Фоменко даже привстал на скамейке, на мгновение потеряв дар речи.

— Но ведь я…

— Вы хотите сказать, молодой человек, что не специализировались именно по этому профилю, а только прослушали полный курс лекций по тематике, так?

— Ну, примерно…

— Так это не беда, — гулко хлопнул его своей широкой ладонью по спине Котов. — Все недостающие знания вы сможете получить непосредственно от тех, кто работает по теме. А затем уже консультировать нас в процессе, так сказать…

— В процессе… чего?

Котов предостерегающе поднял указательный палец.

— А вот это уже, дружок, как говорят в романах, совсем другая история. Главное, решите для себя: вы с нами или нет? Если нет, то считайте, что сегодняшней встречи просто не было.

— А если я скажу «да»? — неожиданно охрипшим голосом спросил Андрей. Котов широко улыбнулся:

— А вот тогда и поговорим.

— Да, — выдохнул Андрей. Мгновение майор просто смотрел ему в глаза, потом поднялся, одёрнул сюртук.

— Тогда пошли, — просто сказал он.

— Куда? — автоматически поднимаясь со скамейки вопросил Андрей. Котов усмехнулся.

— В светлое будущее, юноша, — загадочно сказал он и устремился по аллее к выходу из сквера. На секунду замешкавшись, Андрей устремился следом за ним.

17 июня 1950 г. Москва. Кремль. Кабинет И.В. Сталина 22:50

Лаврентий Берия сидел на громоздком неудобном диване, который давно про себя окрестил «Прокрустовым ложем», и терпеливо ждал, когда Сталин ознакомится до конца с его докладной запиской. Так повелось в неведомые времена, когда он только-только заступил на пост наркома внутренних дел СССР. Несмотря на то, что между ним и Иосифом Виссарионовичем всегда были простые отношения, он никогда не обращался к нему, но подготовив пространной докладной записки.

Её чтение Сталиным стало своеобразным ритуалом между ними. Берия знал, что вот сейчас Сталин закончит чтение, некоторое время будет мерить относительно небольшой кабинет короткими шагами, потом остановится и, заложив руки за спину и глядя на кремлёвский дворик, произнесёт традиционное: «И как мы всё это должны оценивать, товарищ Берия?».

И только после этого между ними начнётся по-настоящему продуктивный разговор. И он продолжал терпеливо ждать. И не ошибся в своих ожиданиях.

Сталин завершил чтение, отложил листки с напечатанным текстом в сторону, аккуратно пристроил так и не раскуренную трубку в хрустальной пепельнице, тяжело поднялся и, заложив руки за спину, подошёл к окну. Не оборачиваясь, бросил через плечо:

— А что, Лаврентий, немцы действительно успели эвакуировать своих физиков в Латинскую Америку? И как нам теперь всё это оценивать, товарищ первый заместитель Председателя Совета министров?

Лаврентий Павлович понял, что Хозяин уловил суть вопроса.

— Как я понимаю, вы собираетесь навестить этих господ у них дома, да, Лаврентий?

Берия выдержал паузу, долженствующую означать уважение к способности Вождя уловить суть вещей в нагромождении канцеляризмов. И только потом осторожно ответил:

— Коба, в марте ты поставил мне задачу, сейчас я предлагаю её решение. Непростое решение, согласен. Нам ещё долго будут в нос тыкать убийством Троцкого, а тут готовится полномасштабная охота не только на нацистских преступников, но и на их прихвостней. Но с случае, о котором я докладываю, оба наших новоиспечённых Бюро будут всего лишь прикрытием основной операции. Мы просто обязаны не дать распространиться ядерному оружию в мире. Ну, в той мере, в какой это возможно, естественно.

Сталин обернулся к нему, выпростал правую руку из-за спины и засунул её за лацкан френча на наполеоновский манер. Некоторое время пристально смотрел на Берию, потом тяжело кивнул массивной головой. Его рыжеватые от табака усы хищно шевельнулись:

— Мы надеемся, на этот раз у вас прокола не будет… На карте стоит очень многое. А вы тут вот предлагаете использовать каких-то совсем зелёных юнцов. Как это согласуется с главной задачей?

Берия был готов к этому вопросу и чётко произнёс:

— Мы с Судоплатовым просчитали все возможные варианты и остановились именно на этом.

— Поясните нам…

— Извольте, Иосиф Виссарионович, — Берия всегда умел уловить эту грань, за которой «панибратский» Коба вдруг обретал имя и отчество. — В группу предлагаются три человека. Командир группы — опытный разведчик-нелегал, профессионал до мозга костей, имевший практику в одной из испаноязычных стран. С ним отправляются два оперативника, один из которых готовится для работы с местным населением и связи с посольством, второй — консультант по вопросам ядерной физики. Этот позволит нам точно установить, насколько нашей стране интересны эти самые тайные физики из Германии, если они действительно существуют.

— Вы понимаете, товарищ Берия, что времени на подготовку этих мальчишек у вас практически не будет? — Сталин подошёл к столу, достал из ящика коробку «Герцоговины Флор», выпотрошил одну папиросы и, выпотрошив её на листок бумаги, принялся набивать табаком трубку.

— Так точно, товарищ Сталин, понимаю. Мы будем готовить их на базе 101-й школы, но по отдельному плану. С остальными курсантами они контактировать не будут. Думаю, что за полгода мы сумеем их поднатаскать для выполнения задачи.

Сталин вдумчиво раскурил трубку и, выпустив кольцо сизого дыма в сторону приоткрытого окна, раздельно произнёс:

— Мы думаем, что это всё-таки авантюра. На столь щекотливое дело мы отправляем старого волкодава и пару мальчишек-недоучек…

Берия энергично замотал головой.

— Не согласен, Коба, ты сам посуди: после владычества Абакумова у нас в Южной Америке не осталось действующей резидентуры, так, отдельные наблюдатели. Любая вновь устанавливаемая сеть тут же окажется в поле зрения аргентинских спецслужб и, соответственно, американцев. По нашим сведениям, в Лэнгли уже готовят свою группу для заброски в Аргентину. Мы, в отличие от американцев, которые после войны в Латинской Америке чувствуют себя, как в собственном чулане, весьма ограничены в действиях. Посольские тут не помогут, остатки сети едва ли успеем собрать с бору по сосенке. А этих троих вычислить будет практически невозможно. Именно потому, что действовать они будут, как дилетанты. Нам необходимо их непредвзятое мнение. Их свежий взгляд.

— А если их всё-таки расколют? — хитро прищурился Сталин. Берия пожал плечами.

— На войне, как на войне. Мы отречёмся от них. Или уничтожим прежде, чем они попадут в аргентинскую темницу или на американскую явочную квартиру.

— Даже так?

— Да, Коба, — Берия тяжело вздохнул, и поднялся. — Мне кажется, что это единственно возможный способ прорваться через все заслоны и отыскать этот самый таинственный «Архив…». А потом уже при необходимости подключать остальных. Мы не можем рисковать последними агентами на этом континенте.

Сталин подошёл к столу, тяжело опустился в своё кресло, откинулся на спинку.

— То есть, ты выписал этой троице билет в один конец, так, Лаврентий?

Берия неловко потоптался, развёл руками:

— При самом плохом раскладе, Коба… Только при самом плохом раскладе. Они будут иметь минимум информации и не смогут оказаться опасными для нас самих. Обычная страховка. Потеря одного, и даже трёх «винтиков» в государственном механизме не будет критичной…

Сталин удивлённо приподнял густые седые брови.

— А я не думал, что ты столь злопамятен, Лаврентий. Не думал.

Берия пожал плечами:

— А при чём тут я? Твои речи[19] любящий народ растаскивает на цитаты самостоятельно.

Сталин усмехнулся.

— Ленина, однако, не цитируют в пивных и на рынке, не так ли, Лаврентий?

Берия поддержал шутку:

— Его не цитируют даже в нашем Политбюро, товарищ Сталин.

— А напрасно! Источники нужно знать. Вот мы когда-то не поленились, почитали. И теперь для нас многое в этом мире понятно. Даже если автор и не во всём был окончательно прав. Кстати, когда ты собираешься отправлять группу?

Берия не стал даже заглядывать в свою неизменную кожаную папку.

— Я уже упоминал…

— Не будет у тебя полгода, Лаврентий. В этом-то и заковыка. Мы считаем, что им необходимо быть в Буэнос-Айресе не позднее Рождества. Католического, естественно. Это не наша прихоть, не думай, мы оперируем докладами многих служб и примерно представляем не только военный, но и политический расклад в мире. Короче, подготовка должна быть закончена не позднее ноября. Плюс-минут ещё пара недель. Управитесь.

Берия убрал в сторону папку, расправил плечи:

— Так точно, товарищ Сталин. Управимся.

— Вот и отлично, — Вождь всех народов неторопливо пыхнул трубкой и неожиданно улыбнулся. — Давай, выкладывай, товарищ Берия, что там у тебя ещё в карманах… Не с одной же только этой проблемой ты заявился ко мне на ночь глядя.

Берия хмыкнул и вновь взялся за папку, осторожно сбросил застёжки и раскрыл наконец её.

— Ты как всегда проницателен, Коба… Есть, кроме Аргентины, ещё одна проблема у нас… И если бы только она.

21 июня 1950 года. 14:35. Спецобъект МГБ «101 школа».

Генерал-майор Светлов смотрел на лежащие перед ним папки количеством в две. Личные дела новых курсантов. Их только что вчера привезли в расположение под пристальным надзором Котова. Юрий Борисович знал майора, казалось, миллион лет, но постоянно удивлялся его способности всегда оказываться в гуще каких-нибудь одиозных событий или авантюрных операций родного ведомства. Сколько под его начало Светлов передал своих выпускников — даже представить невозможно, но генерал точно знал: все они вернулись с заданий целыми и относительно невредимыми. За Котовым прочно укрепилась слава везунчика и прекрасного специалиста по агентурной разведке.

А вот эти двое определённо вызывали у начальника «101-й школы» если не сомнения, то недоумение. Такой казалось бы совершенно несовместимой пары и придумать было невозможно!

Один — баловень судьбы, сын успешных родителей, родившийся, что называется, с серебряной ложкой во вру. Профессорская квартира, престижный ВУЗ, поклонницы, благо, внешностью Господь не обделил. Знает три языка, эрудирован, дерзок и расчётлив при этом.

Другой вышел из простой рабочей семьи, отец остался где-то подо Ржевом, сын приехал покорять Москву и поступил не куда-нибудь, а в Механический… Прослушал курс ядерной физики у самого Курчатова, даже не предполагая, что читал ему сам создатель первой советской атомной бомбы. Спортивен, крепок. Умом не обижен, ну, да других в тот ВУЗ и не берут.

И вот из этих двоих его инструкторам придётся в сжатые сроки готовить полевых агентов. Да ещё и по специальной программе, поскольку задание у них предполагается более чем сложное. Как профессионал, Светлов понимал почти полную безнадёжность данной затеи. Но понимал он также и то, что именно стоит на кону. И кто стоит за приказом о проведении этой сумасшедшей операции.

Генерал открыл лист негласной проверки курсанта Сарматова, пробежал глазами графы таблицы: прадед, дед по отцовской линии, по материнской линии, отец… Отец… Академик, профессор Сарматов, напротив фамилии пара хорошо известных генералу специальных меточек. Однако, Сарматов-старший-то не отличался щепетильностью в выборе методов при достижении целей, шёл, что называется, по головам к вершине своей карьеры. Копии его доносов со скрупулёзностью, свойственной работникам госбезопасности, были аккуратно подшиты тут же. Особой плодовитостью в эпистолярном жанре Сарматов-старший отличался в период 37–38 годов. Именно тогда его стараниями население Сибири увеличилось на тридцать-сорок профессоров и академиков. По странному стечение обстоятельств имевших отношение к столь экзотической науке, как антропология.

В дальнейшем будущий академик свой пыл поумерил, ему намекнули, что так научный мир может остаться без лучших своих учёных мужей, а заодно и продемонстрировали аналогичное произведение изящной словесности, но теперь уже выставляющее лично его, Петра Алексеевича Сарматова, как английского шпиона и морального разложенца. Это был конец тридцать девятого, Берия тогда, только вступив на пост наркома внутренних дел и сменив на нём Ежова, резко сократил репрессии и сделал упор на развитие отношений внутренних органов с научной интеллигенцией. Это и спасло незадачливого сексота от продолжительного срока, полагающегося тем, кого обвиняли в подобных прегрешениях против советской страны. Интересно вот только, сын догадывается о художествах отца или пребывает в счастливом неведении? Судя по его постоянным пикировкам с отцом, о которых рассказывают близкие семье люди, скорее — последнее.

Негромко звякнул селектор, голос дежурного чётко доложил:

— Товарищ генерал-майор, на территорию только что прибыл генерал-лейтенант Судоплатов.

Светлом встал, одёрнул китель, нажал кнопку обратной связи на селекторном пульте.

— Проводите ко мне. И пригласите майора Котова, он сейчас должен быть на стрельбище.

— Слушаюсь, — селектор щёлкнул и умолк. Генерал подошёл к окну, раздёрнул шторы. Он любил работать вот так, в полумраке, когда ничто не влияет на ход мыслей, даже радостный свет тёплого июньского полдня. Он напряг слух, но так и не услышал топота сапог по ковровым дорожкам коридора: знаменитый диверсант, подвиги которого во время Великой Отечественной стали притчей во языцех среди специалистов разведки, а проведённые им операции, препарированные и разложенные аналитиками западных спецслужб по полочкам, легли в основу подготовки диверсионных подразделений во многих странах, в тех же США, например, вошёл, как всегда, бесшумно. Светлов усмехнулся краешками губ и повернулся к двери.

— Добрый день, Павел Анатольевич. Какими судьбами на этот раз?

Судоплатов, козырнул по-уставному, хотя и был старшим по званию. Но он находился на территории, управляемой Светловым, и был фактически гостем. Какая уж тут между своими субординация? Сняв фуражку, смахнул пот со лба, прошёл в кабинет, приятели пожали руки и устроились за чайным столиком в дальнем углу обширного кабинета.

— Всё теми же судьбами, Юрий Борисович, всё теми же заботами.

Светлов усмехнулся понимающе:

— Не поверишь, Паша, только что занимался делами тех двух, что ты мне подкинул…

— Это ты сейчас про Фоменко и Сарматова? — на всякий случай переспросил Судоплатов.

— Про них самых… Они уже успели о погоняла от Кота получить: Скиф и Фома.

— Фома? — на мгновение Судоплатов на мгновение задумался. — Постой-постой, ну, Скиф — это понятно, Сарматов-сарматы-скифы… Логическая цепочка прослеживается. А почему «Фома»?

— Да уж больно хорошо наш приятель из Механического умеет с ножичком играться, аки блатной с фомкой. Да и фамилия соответствующая. Говорит, что наблатыкался так в московских подворотнях. Но, чудится мне, у парня к тому ещё и талант, плюс боксёрская реакция. Интересный персонаж, скажу я тебе, этот Фоменко: умнейший парень, математик от бога, физик, а с виду — шпана шпаной, вот честное слово! Кладезь для нас! Да и Сарматов тоже фрукт ещё тот. Профессорский сынок, а крепок и жилист, словно всю жизнь не странички книжные листал, а, как минимум, амбалом трудился в одесском порту.

— Да уж, — хмыкнул Судоплатов. — Умеет Котов кадры подбирать, в этом ему не откажешь.

— Кстати про Котова… Не погорячился ты, назначив именно его старшим этой группы?

— А в чём проблема-то? Сергей Владимирович — опытнейший специалист, на его счету не одна успешная операция…

— Да то-то и оно, что опытнейший… Сколько Коту годков-то? Напомнить? Полтинник в этом году разменял наш майор… Да, кстати, посему он майор-то до сих пор, так до полкана и не дорос?

Судоплатов пожевал губами, покачал головой…

— Так у него в той командировке, в Касабланку, помнишь? — Светлов кивнул. — Накладочка вышла… Вытаскивал но тогда одного идиота, влипшего в достаточно гадкую историю… Из посольских… И пришлось ему того кадра морем уводить, под водой, с респиратором. В нейтральных водах их ждала наша подводная лодка. Нет. Всё прошло чин чином, вышли без потерь, как говорится, только посольский в штаны наложил тогда, причём — в самом прямом смысле… Когда подводники его на борт втаскивали, вонял он что твой деревенский сортир.

Светлов расхохотался:

— Я понимаю… Товарищ так от переизбытка впечатлений, судя по всему… И что дальше?

— А дальше на резонный вопрос одного из наших мореманов «чем это здесь так воняет?» Котов, не раздумывая, ответил: «Мировой политикой, товарищ!».

Светлов хлопнул себя ладонями по коленям:

— Ай да Кот! В точку, однако… И?

— А что «и»? Посольский тот оказался сынком одного высокопоставленного советского товарища, как, впрочем, это с ними обычно и бывает…

— Не любишь посольских? В контрах с дипломатами?

— Дипломатов уважаю, а посольских — не люблю, — согласился Судоплатов. — Особенно вот таких. Блатных. В общем, сынок этот накатал телегу на майора, дескать, тот аполитичен, прилюдно хаял внешнюю политику советского государства и дальше в том же духе… Наши майора конечно отмазали, как могли, но абакумовские Кота так и заморозили в звании. Хотя за ту операцию медалькой отметили. Уж больно красиво там тогда всё вышло. Так чем тебя возраст Котова не устраивает?

— Сам посуди, Павел Анатольевич, наш герой ещё с листовками от царской охранки бегал, басмачей под Кокандом в капусту крошил… А тут такая неординарная задача, требующая выложиться по полной… Да ещё с двумя пацанами в довесок… Хватит ли силёнок?

В этот момент в кабинет вошёл майор Котов, замер у порога, обратился по форме:

— Товарищ генерал-лейтенант, разрешите обратиться к товарищу генерал-майору?

— Разрешаю, — кивнул Судоплатов. Котов повернулся к Светлову:

— Товарищ генерал-майор, старший группы майор Котов по вашему приказанию прибыл.

— Проходи, присаживайся.

Котов прошёл к столику, уселся на стоящую чуть в стороне банкетку.

— Тут вот у товарища генерал-майора сомнения появились: на станет ли твой возраст помехой при выполнении этого задания? Операция на контроле сам понимаешь, у кого. Провал исключён по определению.

На лице Котова эмоции никак не отразились. Он только чуть прищурил глаза.

— Никак нет, товарищ генерал-лейтенант. В этом задании возраст не помеха. Напротив, здесь необходим именно опыт, а он, как вы и сами знаете, приходит только с годами.

— Согласен, — кивнул Светлов. — Считай, что почти убедил. А пока расскажи-ка нам про своих подопечных…

Котов подобрался, начал, осторожно подбирая слова:

— Сложно пока делать какие-то выводы, мы работаем меньше недели вместе… Но одно могу сказать: команда у нас слепится.

— Они же такие разные… Происхождение, воспитание, мировоззрение, наконец…

— Я бы начал с последнего: с мировоззрением у обоих всё в порядке. Это честные советские граждане, полностью преданные своей советской родине и готовые ей послужить там, где она прикажет. А что касается происхождения, то ещё товарищ Ленин говорил в одной из своих статей…

— Всё-всё, демагог, — расхохотался Судоплатов. — Завязывай, нам уже всё понятно… В конце концов, сам кадры подбирал, тебе и расхлёбывать, ежели что…

— А когда по-другому было? — пожал плечами Котов. Судоплатов согласно кивнул.

— Тогда вот вам, други мои, последняя, так сказать, вводная.

Светлов и Котов подтянулись, понимая, сто шутки кончились и, судя по тону генерал-лейтенанта, надолго.

— Не будет у вас полгода на подготовку. Четыре месяца от силы. В Аргентине вы, Кот, должны быть к католическому Рождеству, не позднее. С учётом плана заброски, предполагающего перемещение через несколько третьих, так сказать, стран, и морской переход, весь процесс подготовки должен быть завершён до середины октября. Как-то так…

Светлов нахмурился, майор на мгновение замер, предавшись каким-то своим мыслям, потом лицо его осветила довольная улыбка:

— А что, будто бы во время войны по-другому было? А сейчас и база лучше, и инструкторов хороших полно. Да и ребята толковые, ей Богу! Управимся.

Светлов покачал головой:

— Мы, со своей стороны, приложим все силы, конечно… И всё-таки четыре месяца…

— Четыре месяца не сто двадцать семь дней[20], — жёстко бросил Судоплатов. Лица его собеседников сразу посуровели. — Прорвёмся.

— Так точно, — по-уставному ответили, поднявшись со своих мест, разведчики. Судоплатов кивнул:

— Тогда переходим к делу, — и достал из своего портфеля папку с грифом «Совершенно секретно. Исключительно для внутреннего пользования». — Я надеюсь, здесь все понимают, что нам будут активно противостоять американские спецслужбы?

Глава 3

Противостояние

Выяснилось, что «общечеловеческие ценности» полностью совпадают с национальными интересами США.

Леонид Шебаршин[21]

27 июля 1950 года. Неподалёку от Вальпараисо. Чили.

Редрик Уолш сидел высоком на берегу океана и смотрел, как белесые барашки волн уныло лижут холодный песок пляжа. Над свинцовой поверхностью вод нависали серые клочья туч, готовые вот-вот разразиться мелким, отвратительным дождём, столь обычным в это время года. Середина зимы в Южном полушарии здесь, на пустынном чилийском побережье всегда сопровождалась жестокими штормами, иногда выбрасывающими на прибрежные скалы утлые рыбацкие баркасы.

В Чили Уолшу не нравилось. То ли дело было на Кубе или в той же Колумбии: мягкий, почти курортный климат, дешёвая выпивка, доступные девчонки. И минимум работы, рай для полевого агента любой спецслужбы мира! А здесь…

Редрик плюнул с высокого скалистого берега вниз, в сторону серого, даже на сторонний взгляд холодного пляжа. Нищая страна, единственный интерес в которой для американской демократии представляют её медные залежи и возможность контролировать юную часть Тихого океана. Порты в отвратительном состоянии, дорог практически нет, полуголодный люд хватается за любую работу. В таком питательном бульоне американские корпорации чувствовали себя, как рыба в воде.

Левоцентристское правительство с удовольствием впускало в страну северных «инвесторов», обильно дававших взятки налево и направо. Американские банкиры и бизнесмены уже успели подмять под себя ведущие отрасли промышленности и монополизировать торговлю, оставив местным элитам возможность «править» в своё удовольствие, но исключительно в интересах иностранных монополий.

Простой люд выживал в меру своих способностей, большинство недовольных отправлялось на Восток, где за грядой Анд относительно благоденствовала в меру спокойная Аргентина.

О том, чтобы если и не вернуться в Штаты, так хотя бы перебраться через Анды, в тайне мечтал и сам Уолш. В свои почти сорок лет он уже подумывал об отставке со службы в разведке и каком-нибудь маленьком домике на солнечном побережье Калифорнии. Сан-Франциско его бы вполне устроил. Оставалось только завершить здесь дела, и можно было бы написать соответствующий рапорт по инстанции.

Редрик Уолш уже в течение двух лет возглавлял так называемую «станцию» Центрального разведывательного управления США в Чили. Выходец из морской разведки, он Вторую мировую встретил в звании лейтенанта-коммандера на базе флота в Пёрл-Харборе и стал свидетелем первого поражения американской разведслужбы, прошляпившей концентрацию и последующую атаку на гавань японского авианосного соединения.

Оглушённый разрывами бомб, обалдевший от вида взорванной на рейде порта «Аризоны», унесшей на дно бухты в считанные минуты жизни тысячи американских моряков, придавленный к земле очередями пулемётов японских «зеро[22]», Уолш моментально понял, что флотская разведка — не его конёк. Он не был трусом, более того, во время той самой атаки японских самолётов на Перл-Харбор он даже сумел организовать расчёт какой-то полураздолбанной зенитной батареи и оказать сопротивление второй волне артналёта, теперь уже на сам город. И они даже успели сбить один и подбить второй японские истребители-бомбардировщики, за что впоследствии Редрику была торжественно вручена Серебряная звезда[23].

Героизм лейтенанта-коммандера был по заслугам оценён не только флотом, но и непосредственным руководством. После того, как театр военных действий несколько отодвинулся от Гавайских островов, и жизнь в Гонолулу слегка вернулась в своё русло, Уолш был переведён непосредственно в контору разведки, где занимался до конца войны стратегическим планированием операций своей службы на Филиппинах и в Малайзии.

Сразу после войны ему пришлось некоторое время работать в аппарате оккупационных войск на Окинаве, помогать в развёртывании разведсети теперь уже против своего недавнего союзника на Дальнем Востоке — Советского Союза. Здесь он достаточно преуспел и собирался уже завершить карьеру в разведке, но грянули очередные переформирования, в Америке решили систематизировать работу многочисленных разведслужб, приведя всё к какому-то общему знаменателю.

В 1947 году президент США Гарри Трумэн принял Закон о национальной безопасности, в результате Федеральное бюро расследований (ФБР) сложило с себя часть полномочий в области сбора информации, переложив их на плечи вновь созданного образования — ЦРУ[24] или Центрального разведывательного управления США. Основой ЦРУ Управление стратегических служб, однако в структуру вошли также представители армейской и флотской разведок. Так Уолш попал в «контору».

Его организаторские и прочие таланты новым руководством были по достоинству оценены и, после определённой переподготовки на «Ферме[25]» в окрестностях Уильямсбурга, он отправился покорять просторы Чили.

Работа «станционного смотрителя» в этой стране могла бы вполне могла бы считаться синекурой, если бы… В одной стороны — вполне лояльное к США местное правительство, щедро подкармливаемое с ладошки Дяди Сэма. С другой — невыразимо скучное существование на территории, которая, по большому счёту, никому не нужна. Минимум промышленности, карманная армия, столь же немудрящий флот. Какие могут быть тут геополитические интересы? Разве что, у американских промышленных корпораций.

Правда, был один момент, который грел душу Уолша: накануне ему по закрытой линии дозвонился полковник Снайдер из европейского отдела и сообщил, что к нему на встречу срочно вылетел представитель штаб-квартиры с определёнными полномочиями. И встречу обозначил именно здесь, в нескольких милях от Вальпараисо, на неуютном океанском берегу. К чему все эти условные меры конспирации в Чили, Уолш не совсем понимал, но что-то ему подсказывало, что в его судьбе грядут перемены. Как опытный разведчик, Редрик привык доверять своим внутренним ощущения, как правило, они его не обманывали.

Коммандер Уолш (а именно в таком звании он теперь пребывал) откинул обшлаг рукава щегольского плаща, мельком глянул на циферблат армейских часов: было без трёх полдень. Посланник, если он прибыл в Сантьяго, уже должен был бы показаться. Здесь, на продуваемом со всех румбов берегу спрятаться было просто негде. Но когда из-за спины раздалось негромкое: «Hello!», Редрик вздрогнул и резко обернулся.

Незнакомец среднего роста, облачённый, как и он сам, в элегантный плащ явно европейского покроя, улыбался ему из-под серой тирольской шляпы. Смеющиеся голубые глаза на неприметном лице без признаков растительности, смотрели благожелательно из-за стёкол круглых, как у германского министра Геббельса, очков.

На ногах — крепкие альпийские ботинки из буйволовой кожи, шерстяные мягкие брюки ложатся на них тяжёлыми складками. В руках незнакомец держал обычный чёрный зонт-трость.

— Добрый день, коммандер Уолш, — продолжил между тем незнакомец бархатным голосом, более подобающим какому-нибудь портье в фешенебельном отеле Монте-Карло, нежели секретному агенту. — Надеюсь, не напугал вас своим нежданным явлением?

Слегка оправившись от первого шока, Уолш нацепил одну из своих наиприятнейших улыбок и ровным голосом с нотками радушия произнёс:

— Отнюдь, сэр. Я здесь исключительно ради встречи с вами, а отнюдь не для любования местными, откровенно признаюсь, не слишком гостеприимными пейзажами. С кем имею честь?

Незнакомец бросил невыразительный взгляд на бескрайнюю свинцово-стальную ширь океана и небрежно бросил:

— Альфред Розенблюм, я прибыл из Лозанны. Специально, дорогой мой, по вашу душу.

Эмиссар рассмеялся приятным смехом с нотками едва заметного превосходства европейца над представителем Нового Света. Уолш проглотил пилюлю молча, ожидая продолжения. В конце концов, он на своём поле, почему бы гостю не открыть все карты самому.

И продолжение последовало.

— В «конюшне» решили, что вам стоит сменить своё поле для гольфа, каким, без сомнения является эта страна, на площадку для бейсбола. В таком контексте там видят Аргентину. В том плане, что бейсбол — чисто американская игра, и на просторах тамошних пампасов вам придётся в неё наиграться по полной.

Редрик хмыкнул и посмотрел прямо в глаза господину Розенблюму.

— И по каким же правилам мне предстоит сыграть в Аргентине, сэр? Надеюсь, вы мне их разъясните?

Представитель европейской резидентуры улыбнулся:

— Милейший мистер Уолш, конечно же, разъясню. Именно для этого я и прибыл сюда с другого конца света. Не думаете же вы, что я оставил лозанских устриц в угоду местному севиче[26]? Я не любитель острых блюд, дорогой друг, мы в Европе по старинке стараемся беречь желудки, не то, что вы, молодые, здесь, среди гор специй и перцев. А что касается правил, то они, как всегда, просты: Америка превыше всего, и нам предстоит добиться здесь только положительного результата, то есть — победы.

Уолш кивнул в ответ, а сам задал уже вертевшийся некоторое время на языке вопрос:

— И против кого же мы сыграем на этот раз?

Господин Розенблюм вдруг посмотрел на него пристальным взглядом и негромко произнёс:

— Против Советом, сынок… Против русских агентов здесь, в самой заднице мира.

Уолш отвернулся к океану, некоторое время смотрел, как тяжёлые валы накатываются раз за разом на серый песок. Потом произнёс:

— Какого дьявола этим русским понадобилось в Латинской Америке?

— Это — тема для отдельного разговора, и у нас ещё будет куча времени поболтать на эту тему по дороге в Буэнос-Айрес. На авиабазе под Сантьяго-де-Чили нас уже ждёт самолёт. Вам, друг мой, на всё про всё даётся пять часов. Передадите «станцию» своему заместителю на то время, что понадобится для замены вам на вашем посту. Как мне известно, преемник уже готовится вылететь в Чили. Об остальном мы поговорим в вашем офисе и в самолёте. И ещё, самое главное: этой миссии придают очень большое значение в Белом Доме. Со времён Манхэттенского проекта не было столь секретного мероприятия, как это. Идёмте, пора в офис.

Мистер Розенблюм развернулся и направился в сторону расселины, куда вела тропинка, ранее Уолшем не замеченная. Уолш бросил последний взгляд на равнину Тихого океана, чёрные тучи, надвинул поглубже шляпу и направился следом за представителем Центра к машине, которая, как оказалось, поджидала их в какой-то сотне ярдов, прямо за крутым поворотом тропы.

И подумал, что судьба в очередной раз улыбнулась ему: не успел он подумать о том, что пора валить из этой малогостеприимной страны, как ему тут же указали, куда именно валить следует. Чёрт, не самый плохой вариант, если подумать. Если бы не русские…

Но тут уж и сама судьба была бессильна.

28 июля 1950 года. Овальный кабинет Белого Дома. Вашингтон. Округ Колумбия.

Гарри Трумэн, тридцать третий президент Соединённых Штатов Америки, сидел за своим письменным столом и внимал негромкому говорку мужчины, сидящего в гостевом кресле слева от столешницы. Лишний раз президент отметил про себя, что военно-морская форма ему к лицу. Контр-адмирал Роскоу Генри Хелленкоттер был третьим по счёту директором американской разведки и первым — ЦРУ после принятия Закона о национальной безопасности.

Хелленкоттер прошёл весь путь настоящего военного адмирала, командовал во время Второй Мировой линкором «Миссури», руководил в 42–43 м годах морской разведкой в штате командующего Тихоокеанским флотом адмирала Честера Нимица.

В 1947 году контр-адмирал возглавил Центральную разведывательную группу, за короткое время разросшуюся, его стараниями, до размеров управления. Он был выдвиженцем Трумэна и никогда не забывал, кому обязан местом главного служителя плаща и кинжала в Штатах. Поговаривали, что именно ему принадлежал секретный лозунг этой секретной организации: «К 1948 году больше, чем государство». И это были не пустые слова. К текущему моменту управление перешло от банального сбора информации о событиях в мире к формированию этих самых событий. Таким образом, ЦРУ превратилось в правительство внутри Правительства США.

Трумэн слушал доклад контр-адмирала вполуха, ему почему-то вспомнилось, как в Белом Доме, на неофициальном завтраке по поводу подписания директивы о национальной безопасности, он презентовал руководителю своего аппарата адмиралу Уильяму Лихи и тогдашнему — первому! — директору ЦРГ адмиралу Сиднею Соерсу чёрные плащи со шляпами, деревянные кинжалы и накладные усы. Трумэн сказал им тогда: «Вы должны принять эти одеяния и сопутствующие им принадлежности в качестве моего личного сыщика и директора центрального управления сыска».

И вот Центральная разведывательная группа за пару лет наглядно доказала ему, что принципиально не может существовать маленькой разведывательной организации.

Президент в какой-то момент обратил внимание на то, что потерял нить доклада адмирала. Потерев высокий лоб, Трумэн нетерпеливым жестом прервал монотонное чтение Хелленкоттера и произнёс, внимательно глядя ему в глаза:

— Рос, давайте на этом прервёмся… Ситуация в Корее, конечно, остра, комми ломятся на Юг со страшной силой, но сейчас меня интересует не это…

Адмирал аккуратно прикрыл папку, положил её на колени и пристально уставился главе государства куда-то в район переносицы. Его лицо классического морского волка из романов писателя Джека Лондона было непроницаемым. Трумэну вдруг представилось, что адмирал прекрасно вписывается в интерьер мостика боевого корабля, того же линкора «Миссури», например. Но при всё при том он великолепен был и здесь, в Овальном кабинете. В общем, человек всюду на своём месте, редкое качество, однако.

При том, что республиканцы в Конгрессе не простят ему того, что разведка практически похлопала ушами, допустив вторжение северокорейской армии на Юг полуострова. Теперь все, начиная от деятелей из ООН кончая главами ведущих мировых держав вынуждены ломать себе голову над тем, как разрешить Корейский кризис, мало-помалу переходящий в полномасштабную локальную войну. Уже в свалку влез Китай при поддержке (негласной, естественно, Советского Союза), а американский флот на полных парах стремится в район конфликта. Но дело даже не в этом конфликте. Если последние доклады службистов из Южной Америки не врут, то вопрос геополитического господства будет решаться именно там. И что на это скажет глава самой молодой, но при этом одной из самых амбициозных силовых структур мира?

— Адмирал, — продолжил Президент, — военно-морская разведка доложила, что в одной латиноамериканской стране свили своё гнездо не просто фашистские прихвостни, а ведущие специалисты по ядерной проблеме в мире. Проще говоря — беглые немецкие физики-ядерщики. Что вам известно по этому поводу?

У Хелленкоттера чуть дёрнулась щека, Президент и не заметил бы этого, если бы не пристально вглядывался в его непроницаемое лицо. Адмирал ответил ровно и спокойно:

— Мы давно разрабатываем эту тему, с той поры, когда аргентинцы передали нам беглые немецкие подлодки. И хотя вдумчивые и длительные допросы экипажей и командиров германских субмарин практически ничего не дали, специалисты Управления стратегических служб[27] пришли к выводу, что эти две субмарины доставили на побережье Аргентины каких-то пассажиров. Береговая охрана аргентинцев ничего подозрительного в береговой зоне не обнаружила, но это ничего не значит: всё побережье в окрестностях Буэнос-Айреса заселено немцами-фольксдойче. А они были в своё время весьма лояльны к гитлеровскому режиму и вполне могли бы укрыть беглецов.

Трумэн поднялся с кресла и прошёл к большому окну, раздёрнул шторы. Обернулся к адмиралу.

— Продолжайте, продолжайте… Это очень интересно. Как я понимаю, на этих лодках прибыли вовсе не партийные бонзы Третьего Рейха…

— Так точно. Наши специалисты тщательно изучили жилые отсеки подлодок и не нашли вроде бы ничего необычного, пока в дело не вмешались специалисты-дозиметристы.

— Дозиметристы?

— Да. Наши работы по ядерному оружию уже выходили на стадию финальных испытаний, и мы прекрасно знали, что немцы достаточно далеко продвинулись в своих исследованиях в этой же области. В общем, кому-то пришло в голову обследовать каюты с дозиметром…

— И?

Адмирал усмехнулся уголком губ.

— Один из отсеков фонил. Не сильно, едва заметно, но это позволило нам предположить, что именно там перевозили некие радиоактивные вещества или людей, имевших к ним самое прямое отношение. Тогда это не слишком насторожило. Война шла к концу, мы в ядерной гонке были на голову впереди всех. Не за горами были испытания в реальных условиях. Дело отложили. Но сейчас, когда Советы достигли с нами относительного паритета — я не имею в виду носители ядерного оружия, по бомбардировщикам мы пока сильно их опережаем — настало время новых поисков в этом направлении.

Трумэн уселся в кресло напротив адмирала, откинулся на спинку…

— И вы считаете, что бывшие нацистские учёные, буде они существуют, смогут помочь нам сделать некий рывок в разработке ядерного оружия бо́льшей мощности?

Адмирал кивнул.

— Именно так.

— И что делается в направлении поисков этих самых загадочных физиков?

— Мы решили задействовать в операции наших агентов в Аргентине и Чили, использовать чилийскую «станцию» для оперативной связи, на территории этой страны мы пока ещё чувствуем себя как дома. С Аргентиной сложнее. Тамошний диктатор, Хуан Перон, весьма независим, широко проводит политику национализации предприятий и природных богатств страны, поощряет профсоюзы, заигрывает с фольксдойче. Ему интересны инвестиции, а беглые немцы притащили туда много золота… Но наша резидентура уже заточена на решение проблемы.

Трумэн довольно потёр ладони:

— Браво, адмирал, браво! Считайте, что вы в моих глазах реабилитировались за Корейский кризис. Нет-нет, я не гарантирую вам того, что вы не уйдёте в отставку, мне незачем сейчас бодаться с обеими палатами парламента. Но то, что вы при любом раскладе останетесь на флоте — обещаю!

— Спасибо, — Хелленкоттер быстро поднялся, склонил голову в знак того, что прекрасно понял Президента. — Разрешите идти?

— Идите, — махнул рукой Трумэн. — Оставьте военные игрушки с Кореей военным, сами полностью сосредоточьтесь на аргентинской проблеме. Не хватало ещё, чтобы ей вплотную занялись русские… И да хранит вас Господь!

Старенькая, но проверенная временем «дакота[28]», натужно воя двигателями, тащилась в пелене облаков на высоте не более шести тысяч футов. Негерметичный салон комфорта не добавлял, но чего было ожидать от обычного армейского грузовика, только с крыльями?

В грузовом отсеке на жёстких деревянных боковых сиденьях с возможным комфортом расположились трое джентльменов. Уолш украдкой рассматривал третьего спутника. С ним его познакомил Розенблюм только вчера, едва они вернулись на «станцию» в Сантьяго. Там их уже поджидал здоровяк ростом не менее шести футов и трёх дюймов, широкоплечий, загорелый, голубоглазый блондин, словно бы только что сошедший с германских плакатов общества «Сила через радость[29]». Улыбнувшись ослепительной улыбкой, он протянул Редрику широченную ладонь и представился:

— Мартин. Мартин Бонненкамп.

Говорил он с лёгким немецким акцентом…

— Мартин представляет германскую… скажем так, информационную службу, с которой мы тесно сотрудничаем в последний год, — поспешил пояснить Розенблюм. Уолш понимающе кивнул.

«Ну почему меня это не удивляет?» — подумалось ему. Сразу же пришла на ум цитата британского политика Джона Палмерстона: «У Англии нет постоянных союзников и постоянных врагов — постоянны и вечны только её интересы». Поэтому он без каких-то особых внутренних метаний пожал руку немцу, с которым, возможно, ещё пять лет назад они сидели по разные стороны баррикад. Хотя, вряд ли, тому на вид было не более двадцати двух…

— Мартин будет отвечать за коммуникации с местными фольксдойче[30], которые, паскуды, наверняка знают многое, но вряд ли станут делиться своими познаниями с недавними врагами на поле боя.

Уолш согласно кивнул. Проблема была с этим и в Чили, он не раз сталкивался с откровенно враждебным отношением местной германской диаспоры к американцам и англичанам, пытавшимся вести в этой стране свой немудрящий бизнес. Иное дело корпорации, тем на всё и всех наплевать.

— Кроме того Мартин прекрасно владеет приёмами рукопашного боя, силён и будет вполне адекватен в роли полевого агента…

Ну, уж в этом-то Уолш не сомневался. Бицепс этого шваба был в обхвате поболее ляжки самого Редрика.

— Добро пожаловать в команду, Мартин, — просто сказал Уолш, — Зови меня просто — Рэд.

— Так точно, сэр, — щёлкнул несуществующими каблуками мягких туфель немец. В своём морском реглане с надвинутым капюшоном он сейчас был больше похож на местного рыбака, нежели на жителя Старого Света. Если бы, конечно, не его блондинистость.

И вот они втроём направляются через Анды в страну пампасов и свирепых гаучо[31]… Это всё, что на сегодня сам Уолш знал об это стране. Впрочем, не всё… Кроме гаучо там был ещё и президент — Хуан Перон…

Уолш ещё раз бросил взгляд на серость за иллюминатором и постарался вспомнить, что успел накопать на этого одиозного аргентинского политика.

Родился Перон в 1895 году, в селении Лобос неподалёку от Буэнос-Айреса. Папаша был вполне себе успешным землевладельцем, скотоводом, даже поработал в качестве судебного пристава. Благодаря своим связям и финансам он смог обеспечить сыну приличное образование. Будущий президент окончил сначала «Collegio Militar» (школу с военным уклоном), а затем и «Escuela Superior de Guerra» (военный колледж).

Таким образом, юному Перону была с детства определена карьера военного, и он её благополучно строил, пройдя путь от второго лейтенанта пехоты до капитана и поступив в военную академию в 1926 году, которую с успехом закончил в 1929 и где преподавал военную историю и стратегию, а также успел даже опубликовать несколько собственных книг по этому направлению — «Записки военной истории» и «Историю русско-японской войны» и другие.

В звании майора Хуан Перон участвовал в восстании против президента Аргентины Иполито Иригойена в 1930, а затем служил некоторое время личным секретарём военного министра в новом правительстве.

Став подполковником армии Аргентины, Перон успел поработать военным атташе в Чили, а в 1939–1940 годах пребывал в европейской командировке с миссией наблюдения за подготовкой ко Второй мировой войне ведущих держав. Ему предстояло определить условия нейтралитета своей страны и соотношение сил двух блоков — фашистского и демократического.

На ту пору Перон уже был весьма опытным дипломатом, политиком и разведчиком. Он избрал местом своей постоянной дислокации Италию, откуда выезжал в Германию, Францию, Испанию и Португалию.

Чтобы составить полную картину того, что происходило в Европе накануне Большой Войны, Перон встречался и с испанскими франкистами, и с республиканцами, посетил даже германо-советскую границу по линии бывшего Восточного фронта в Первой Мировой войне. Внимательно изучил тактику действия альпийских стрелков в Италии, посещал полугодичные курсы по прикладным и общественным наукам в университетах Турина и Милана. Беседовал с Муссолини и германскими военными высокого ранга. Проявлял интерес как к итальянскому фашизму, так и к «русскому коммунизму».

Такая адская смесь в голове талантливого политика и военного не могла не найти выхода, и, по возвращении на родину, Перон в 1941 году вступил в тайную офицерскую группу с целью свержения существующего порядка. Ведь ещё путешествуя по Италии, Перон опубликовал пять книг про Муссолини, описав его военные методы и тактику.

А 4 июня 1943 года грянув мятеж, в ходе которого Перон вместе с генералами Рамиресом и Раусоном свергли существующее правительство и установили в Аргентине новую власть.

Уолш усмехнулся по себе, оценив иезуитскую сущность Хуана Перона: в новом правительстве он вытребовал для себя всего лишь должность министра труда и социального обеспечения, что, согласитесь, странно для явно профашистского молодчика.

Новая хунта быстро покончила с существующим на то время консервативно-латифундистским, проанглийски настроенным режимом. Это было несложно, если учесть, что народные массы в подавляющем своём большинстве ненавидели богачей-землевладельцев и разжиревших на наёмном труде зажиточных скотоводов. Люди видели в них исключительно прихвостней британской короны, и в их глазах мятежники-фашисты выглядели истинными патриотами.

Поначалу хунту возглавлял генерал Педро Рамирес, но он всё больше поглядывал в сторону эмиссаров из Вашингтона, что не устраивало как вице-президента Фарреля, так и самого Перона. Объединившись, два этих деятеля 26 января 1944 года выступили за разрыв отношений с Японией и Германией и, заручившись таким образом сами поддержкой американцев, по-быстрому свалили Рамиреса, заменив его Фаррелем.

Перрон стал вице-президентом, по-прежнему занимаясь социальными вопросами. Он заручился поддержкой большинства профсоюзов, которые, с его лёгкой руки, стали быстро перестраиваться по образу и подобию синдикатов Муссолини. И когда в октябре 1945 года публично, на балконе президентского дворца слабовольный Фаррель, ничего не представлявший из себя как политическая фигура, расцеловал Перона и официально передал ему власть, народные массы бурно это поддержали.

Военные поняли, что их, как говорится, «…развели на голом месте», но сделать что-нибудь с новоиспечённым президентом было уже поздно: «дескамикадос[32]» видели в нём единственного народного вождя, а когда армейцы пытались задерживать Перрона или арестовать его, то толпа его просто отбивала у солдат.

Свою идеологию сам Перон называл «хустисиализмом[33]». Вновь выстраиваемая им система базировалась на союзе профобъединений, в которые записывали всех подряд с подачи госадминистрации. Началась массовая национализация: железные дороги, тяжелая и легкая промышленность, энергетика, инфраструктура, медицина и образование перешли в государственную собственность.

Полуразрушенная Европа крайне нуждалась в аргентинской продукции: мясе, зерне, стали… Сложилась благоприятная внешнеэкономическая конъектура, а поступавшие в страну доходы от торговли не морозились с стабилизационных фондах и не оседали в карманах власть имущих, а инвестировались в различные отрасли промышленности и социальную сферу. Ну, а когда и этих вливаний не хватало для того или иного проекта Перона, средства изымались у крупных собственников. Страна процветала, как никогда.

И уже на исходе сороковых годов Аргентина на полном серьёзе задумалась о вступлении в «ядерный клуб» держав — обладательниц ядерного оружия. И вот здесь-то в США вспомнили о слабо «фонящем» отсеке одной из интернированных из Аргентины германских субмарин. И не в шутку напряглись… В планы Белого Дома не входило расширение элитного «атомного междусобойчика» на ещё одного члена — непредсказуемую и профашистскую Аргентину. Под руководством не управляемого с Капитолийского холма Перона она могла серьёзно осложнить Штатам жизнь в Латинской Америке, в которой банкиры и предприниматели Дяди Сэма давно уже привыкли вести себя как на собственном заднем дворике. Этого в Белом Доме допустить не могли…

Из задумчивости Уолша вывел очередной выверт пилотов, бросивших машину в пологое пике. Редрик почувствовал свой желудок где-то в области горла, самолёт резко накренился на правое крыло и покатился к земле по какой-то немыслимой траектории.

Краем глаза Уолш отметил, что Розенблюм с Бонненкампом тоже не выглядели больше образчиками мужского вида из рекламных буклетов. Первый закрывал рот клетчатым платном и старательно пытался не выпростать свой желудок в собственные ладони. А немец просто наклонил голову к коленям и обхватил затылок ладонями, замерев в позе человеческого эмбриона…

На удивлённый взгляд американца он, бледно улыбнувшись, пояснил:

— Нас так учил инструктор на базе… Говорил, что при авиакатастрофе такое положение даёт максимум шансов на выживание при ударе.

Уолш пожал плечами и, поднявшись, двинулся к кабине пилотов. Пол был накренён под углом градусов в тридцать влево, поэтому приходилось всё время упираться в стену и хвататься за лямки на потолке. Одёрнув гофрированную дверь пилотской кабины, он сунул туда голову и чуть не отшатнулся: сквозь лобовые стёкла, казалось, прямо на него неслись тяжёлые грозовые тучи.

К нему обернулась голова второго пилота в очках-консервах и лётном шлеме.

— Что-то не так? — вполне обыденным голосом, только слегка на повышенных тонах в стремлении перекричать шум двигателей и стихии за окном, поинтересовался лётчик.

— Почему мы снижаемся так резко?

— Простая предосторожность, — невозмутимо пояснил пилот. — В Аргентине правительство не особенно любит янки. Поэтому мы приземлимся не на стандартном аэродроме, а на частном, принадлежащем одному местному скотоводу. У него пара-тройка собственных самолётов, и он иногда оказывает — не бесплатно, конечно, услуги местным контрабандистам. Ну, и нам от случая к случаю.

В этот момент самолёт пробил нижнюю кромку облачности, и снизу поплыла пампа, поросшая местами редким, но жёстким и густым кустарником. А впереди стелилась бескрайняя гладь Атлантики.

— Левее, на одиннадцать часов, — бросил командир, самолёт заложил плавный вираж, теперь и Уолш видел посадочную полосу, подсвеченную редкими кострами по сторонам с выложенным из белых полотнищ знаком «Т» в начале полосы. От берега океана до конца полосы было не более пары сотен ярдов.

Редрик осторожно прикрыл дверь кабины пилотов, пошатываясь, вернулся на своё место. Спутники посмотрели на него вымученно-вопросительно.

— Садимся, — коротко бросил Уолш и подал всем пример, ухватившись покрепче за скобу не стене, возле иллюминатора. Ему показалось, или действительно его товарищи испустили еле сдерживаемый вздох облегчения.

Самолёт в очередной раз скользнул вниз, за иллюминатором покатилась ровная грунтовая площадка, колёса грохнули о полосу, самолёт, резко снижая скорость, покатился по земле.

Розенблюм настороженно посмотрел на свой клетчатый платок, которым ещё минуту назад зажимал рот, потом махнул рукой и, стянув с головы шляпу, промокнул платком взопревшую лысину.

— Кто-нибудь знает, эти пилоты из нашей фирмы? — ни с того, ни с сего поинтересовался он.

Уолш только руками развёл…

29 июля 1950 года. Буэнос-Айрес. Американское посольство

Третий секретарь посольства Джозеф Баркли положил трубку на аппарат и глубоко задумался. В свои тридцать пять он мог бы быть вполне доволен жизнью, ну, по крайней мере, на данный момент.

Работа на тёплом месте (во всех отношениях), гольф по субботам с советником Райтли, красавица-жена, перспектива перевода куда-нибудь поближе к вожделенному Капитолию… Идиллия такая длилась почти три года, до сегодняшнего дня, когда ему позвонили из Вашингтона и сообщили, что границу Аргентины пересёк самолёт с агентами ЦРУ, которые благополучно приземлились на ранчо Каса Нуэстра в паре сотен миль от столицы Аргентины. Это ранчо, служившее американским спецслужбам временной базой, было Баркли прекрасно известно, и потому он вправе был ожидать в самое ближайшее время крушения всего своего столь устоявшегося миропорядка.

По опыту работы в посольстве он знал, что явление сотрудников этого секретного департамента в той или иной стране обычно сопровождалось если и не государственным переворотом, то, как минимум, глубокими потрясениями местной государственной системы. А этого Баркли хотелось сейчас меньше всего. Вот, например, годика через два, когда он покинет эту столь гостеприимную землю — на здоровье, а пока…

Рассеянно переложив на столе несколько ничего не значащих бумаг, Баркли опять поднял трубку и бросил коротко: «Зайди!». Дверь кабинета распахнулась, и внутрь бесшумно скользнул Алан Коуэн, его двадцатисемилетний помощник, до нельзя амбициозный тип, недавно присланный «на усиление» из Вашингтона. Коуэн прошёл классический путь юного дипломата: успешный Гарвард, работа в «свите» сенатора от штата Луизиана и вожделенное назначение в дипломатический корпус. Правда, в Европу, как это мечталось Алану, его не послали, но юное дарование это ничуть не смутило, бледный, как кожа скандинавки клерк с усердием выполнял любое поручение Баркли, в чём оказался практически незаменим. Казалось, не было такой услуги, которую не был бы готов оказать расторопный помощник. И выполнял порученное всегда с неизбывным рвением.

Преданно глядя на шефа белесыми глазами, поминутно смахивая со лба непокорную соломенную чёлку, Коуэн раскрыл свой неизменный блокнот в готовности стенографировать.

— Значит так, малыш, — Баркли вальяжно откинулся на спинку старинного, наверное, ещё викторианского кресла из тёмного палисандра. — Тут нас навестила весьма представительная делегация «рыцарей плаща и кинжала» … Во главе её некий Редрик Уолш, он заведовал их конюшней в Чили. Накопай-ка мне на него всё, что отыщешь в свободном доступе. Ну, и чего там нет — тоже… Всякие там слухи из Вашингтона и Большого Яблока[34]. Покопай в своих связях в Комитете начальников штабов, среди сенаторов из военных, ну, не мне тебя учить.

— Что именно копать?

— Да всё… Мне почему-то до рези в кишках хочется знать, что эти парни в своей профессии больше предпочитают: плащ или всё-таки кинжал? И чего нам здесь от них ждать. Завтра после обеда я традиционно буду докладывать о ситуации в стране и городе послу Гриффису, он весьма щепетильно относится к предоставляемым фактам, так что ты, дружок, уж постарайся…

Коуэн по-армейски щёлкнул каблуками и кивнул белобрысой чёлкой:

— Конечно, советник Баркли. Как всегда, советник Баркли…

Секретарь усмехнулся. «Советник» … До этого статуса ему, конечно, ещё копать и копать… Лесть мальчишки… Но — приятно, приятно, что уж тут греха таить. И этот прилёт «шпионов» … Может, это шанс? Как там говаривал когда-то Сенека? «Шанс не кричит о себе. Он всегда рядом и тихонько ждёт, чтобы ты его заметил!».

— Свободен, — кивнул он Коуэну, и тот, мелькнув бледной тенью, растворился за дверью, которая даже и не хлопнула. Баркли хмыкнул: столичная школа…

Он встал и подошёл к большому окну, за которым уныло шлёпал потоками по мощёной дорожке многодневный дождь. Зима здесь, как всегда, если и была мягкой, то солнечной погодой не радовала… Южное полушарие, близость Антарктики… Скорей бы сентябрь… А ещё лучше — перевод куда-нибудь на Карибы. Дипломат помотал головой, отгоняя наваждение: судя по последним новостям, в ближайшее время работы будет невпроворот. Вот это и есть настоящий шанс поймать Бога за бороду.

Баркли вернулся в кресло и углубился в пришедшие из Вашингтона с последней дипломатической почтой документы.

29 июля 1950 года. Подмосковье. 101-я школа. Кабинет Ю.Б. Светлова

— Таким образом, американские спецслужбы начали наращивать свою военно-морскую группировку в Южной Атлантике. Официальная версия, озвученная Комитетом начальников штабов для прессы — глобальные учения совместно с британскими союзниками в районе Фолклендских островов. При этом следует заметить, что Фолькленды — исторически спорная территория между Англией и Аргентиной, и данные манёвры иначе как провокационными назвать никак нельзя.

Майор из информационной службы закрыл папку и замер, выжидательно глядя на Светлова. Тот переглянулся с присутствующим при докладе Судоплатовым.

— Ну, что на это скажешь, Павел Анатольевич?

Судоплатов развёл руками:

— Всё, как мы и предполагали. Перон вплотную подошёл к теме обладания атомной бомбой. Страна на пике экономического и социального подъёма, вся Европа есть у них с ладони — поставки зерна и мяса идут из Аргентины бесперебойно. Именно в такой ситуации наша миссия становится крайне важной.

— Есть ещё одна новость, — подал голос майор. Светлов повернулся к нему:

— Надеюсь, хорошая?

— Это как посмотреть, товарищ генерал-майор… В Аргентину нелегально прибыл на частном самолёте известный нам руководитель «станции» ЦРУ в Чили коммандер Уолш. С ним — ещё двое, чьи личности нами пока не установлены. Один — определённо этнический немец, второй явно из Европы. Приземлились на побережье, точное место нам неизвестно. Государственным аэропортом не воспользовались, что естественно. У Перона сейчас с американцами отношения натянутые. Мы предполагаем, что это как-то связано с нашим «архивом».

— Скорее всего, американцы решили сами перехватить физиков, пока этим всерьёз не занялись аргентинские спецслужбы. Хуану Перону пока было не до этого. Зато теперь — в самый раз, — проворчал начальник разведшколы, достал из ящика стола «Казбек» и подтолкнул пачку Павлу Анатольевичу Бросил докладчику:

— Можете идти, майор. Спасибо…

Майор по-уставному развернулся и покинул кабинет. Судоплатов от папиросы отказался:

— Что-то не до курева сегодня, Юра… Печёнкой чую, зашевелились наши «союзнички». По мне, так и эти манёвры они затеяли с единственной целью: отвлечь внимание от чего-то, что будет происходить на материке. Мы же перелёт этого Уолша почти прошляпили, если бы не наш человек в Сантьяго, так и были бы сейчас в полно неведении…

— Согласен, — кивнул Светлов. — Такие фигуры по шахматной доске просто так не передвигают. И кто такой с ним третий, который европеец? Кто у нас есть в Буэнос-Айресе? Я что-то не припомню своих там, из последних выпусков…

Судоплатов покачал головой.

— Там вообще беда, Юра… В Латинской Америке у нас очень слабые позиции. Дипломатические отношения в очень бледном виде сохранились после войны только с Мексикой, Уругваем и Аргентиной. В последней даже и посла-то нет, так, просто наблюдательная миссия, существующая с 1946 года. Правда, вопрос о назначении посла, как мне известно, рассматривается. Есть пара полевых агентов, можем кого-то из Чили или Бразилии подтянуть, но это почти нереально… нашим ребятам придётся работать в изоляции, полагаясь только на себя. Кстати, как там их подготовка? Продвигается?

Светлов усмехнулся.

— Идёт усиленными темпами. Талантливые ребята, тьфу, чтоб не сглазить…

Начальник разведшколы постучал по столешнице. Судоплатов рассмеялся:

— Юра, коммунист ты, а в бабушкины суеверия впадаешь…

— Знаешь, Павел Анатольевич, как один умный человек сказал: «Если вам перешла дорогу чёрная кошка — плюньте на приметы. Просто развернитесь и идите другим переулком». Так-то.

— Ну, с этим трудно не согласиться, — развёл руками «король диверсий».

Глава 4

Искусство войны

Современный шпионаж является главным образом экономическим, научным, техническим и финансовым.

Клод Сильберзан[35]

Подмосковье. Конец августа 1950 года

— А я всё равно не понимаю, при чём тут мы? — Иван отбросил в сторону травинку, которую до сих пор жевал в состоянии глубочайшей задумчивости и сел, отряхивая рубашку. По-мирному тёплый августовский день уверенно катился к закату, на ровной, как зеркало, глади пруда расходились круги от разыгравшейся не на шутку здоровой рыбины.

На поросшем шелковистой травой склоне в паре шагов сидел с удочкой Андрей и с деланым вниманием следил за неподвижным поплавком. Рядом стояло выпрошенное у старшины-механика в гараже помятое ведро с травой. Предназначалось оно для «богатого улова», красочно описанного местными рыбаками в своих байках, на деле же в теплой водичке в нём плескалась пара заморенных пескарей.

— Ало, гараж! — Иван огляделся, присмотрел какой-то ветхий корень, прицелился и бросил его с целью сбить с головы приятеля кепку. Андрей, не оборачиваясь, мотнул головой, трухляшка пролетела мимо. — Я с тобой разговариваю!

— А что ты, гнилая интеллигенция, хочешь услышать от невежественного потомка лапотных мужиков? — скрывая усмешку, бросил через плечо Фоменко. — Что Кот ошибся, и мы тут груши околачиваем напрасно? Не тот контингент, так сказать? И что тебя не устраивает?

Иван потянулся до хруста в суставах, подставив лицо последним тёплым лучам закатного солнца, полной грудью вдохнул аромат близкого леса:

— Красота… Да всё меня устраивает, только вот непонятно, на кой мы сдались нашей доблестной разведке, когда вокруг полно вон таких волкодавов! Вспомни, вчера, на полосе препятствий того здорового, из четвёртого взвода? И ловкость, и хватка! Как он после десяти километров кросса припечатал Миколайчука к татами! Сила! Подсечка, захват, удушение, на всё про всё несколько секунд! А мы?

— Что мы? — по-прежнему невозмутимо поинтересовался Андрей. Всё его внимание было приковано к поплавку, который вдруг заходил по стоячей воде в азартном танце и снова замер… — Нас же Кот тренирует по особой программе…

— Тоже мне программа, — сплюнул в сторону Сарматов. — Диалектология, география, химия и физика… Я-то думал, хоть постреляю вдоволь… А тут даже тир по расписанию, не говоря уж о стрельбище… Вон, посмотри, как курсанты выкладываются, под вечер майки выбрасывать можно! А мы словно к школьной олимпиаде готовимся, конспектики карябаем.

Андрей начал разлаписто подниматься, одновременно вытягивая леску из воды. На пустом крючке прикорнула полоска вялой ряски.

— Что б я ещё хоть раз кому-нибудь поверил за «рыбные места», — буркнул он, сматывая леску на катушку и закрепляя её на удилище. — Вот, Вань, не понимаю я твоего недовольства. Тебя ведь, насколько мне помнится, сюда никто на аркане не тащил? И чего ж теперь сопли по кулаку размазываешь? Решил обратную включить?

Иван тоже поднялся, стряхнул со штанов травяной сор, поправил рубашку…

— Не уж, друг мой Фома, не дождёшься… К родному папаше меня теперь и калачом не заманишь… Мозг вынесет своими нравоучениями, знаток жизни…

— Напрасно ты так на него, Скиф, он же тебе добра желает…

— Пожелал один такой… В общем, это моё дело. А что касается нашего обучения, я всё равно сегодня же вечером, как личное время наступит, достану Кота допросом с пристрастием, так сказать, пускай колется, для чего стране понадобились два таких долбака, как мы. Ладно, пошли, а то время нашей увольниловки заканчивается. Скоро вечернее построение.

Приятели смотали остальные удочки, до этого разбросанные по прибрежной травке, и направились в сторону близкого леса, за тёмной канвой которого было не разглядеть высокого бетонного забора «спецшколы № 1».

Сразу после ужина Иван, как и обещал, разыскал в гулких сводчатых коридорах школы Кота и преградил ему дорогу:

— Разрешите обратиться, товарищ майор государственной безопасности!

Котов усмехнулся в усы:

— Обращайтесь, курсант Скиф.

— Я и курсант Фоменко… то есть, курсант Фома хотели бы уточнить некоторые аспекты нашей подготовки. У вас найдётся время для короткого разговора наедине?

Котов пожал плечами:

— А почему бы и нет? У вас на вечер никаких спецвыходов не намечается?

— Никак нет, всё по общему распорядку: личное время до отбоя.

— Отлично! Значит в двадцать-пятнадцать приходите в «красный уголок», побалакаем о том, о сём. Всё, свободны, курсант Скиф.

Иван щёлкнул каблуками и, чётко развернувшись через левое плечо, отправился на поиски Андрея. Котов лукаво посмотрел ему вслед… Ну, по крайней мере, с уставными обращениями у отпрыска славного академика теперь всё было в полном порядке… А ведь как всё начиналось…

…Группа новоиспечённых курсантов натужной трусцой поднималась по тропинке на вершину одинокого холма, поросшего редкими берёзами. Котов стоял в тени одной из них, прячась от палящих лучей июльского солнца и внимательно следил за стрелкой секундомера, зажатого в руке. Когда последний боец почти вполз на вершину холма, майор резким взмахом руки отсёк контрольное время и скомандовал:

— Группа — стой! Пять минут отдыха.

Взмокшие от пота курсанты повалились бесформенными кулями на траву, даже не удосужившись сбросить с плеч скатки шинелей. Только автоматы, наученные горьким опытом прошлых марш-бросков, они не выпускали из дрожащих рук.

Десятикилометровый кросс в полной выкладке — ещё то удовольствие даже для уже отменно подготовленного бойца, чего уж там говорить об этих «недоделанных», как их полупрезрительно-полуиронично окрестил капитан Касаткин, ответственный за общефизическую подготовку первого курса разведшколы.

Понятное дело, сюда попадали те, чьи атлетические кондиции были предварительно проверены и одобрены комиссией. Предпочтение отдавалось спортсменам-разрядникам в соответствующих профилю видах спорта: боксёрам, борцам, стрелкам, пятиборцам, легкоатлетам. Впрочем, в физической подготовке будущего разведчика владение любым видом спорта шло только на пользу. Но даже спортсмены в первое время пасовали перед теми нагрузками, которые выпали на их долю в первый месяц учёбы. Инструкторы не делали различия между ними и теми, которыми на гражданке спорт был только приемлем только в созерцательной форме, то есть — с трибун стадионов. В школе считали — и не без основания! — что «тяжело в учении — легко в бою» и регулярно руководствовались этой суворовской школой. Как правило, в реальной практике это себя оправдывало. В любом случае, с физподготовкой, по мнению всё того же капитана Касаткина, «…лучше перебздеть, чем недобздеть». Руководство с этим было полностью согласно и давало этому «садисту и изуверу» (по мнению большинства курсантов) карт-бланш во всём.

Котов сунул секундомер в карман широких галифе и вышел из тени:

— Скиф, Фома — ко мне!

Двое курсантов вскочили с возможной после такого марш-броска скоростью и подбежали к нему, вытянулись «во фрунт».

— Вам ещё три километра бегом вон до того пригорка, по карте — высота 236. Бегом марш! Время пошло!

Парни переглянулись и, только скрипнув зубами, рванули в указанном направлении. Подоспевший Касаткин окинул майора насмешливым взглядом:

— Пошто детишек мучаешь, Кот?

Майор усмехнулся:

— Пусть уж лучше я, чем садисты из вражьей контрразведки… Или ты не согласен, капитан?

— А я что, я ж только за, — смешался Касаткин. — Только вот нормативы для всех когда-то разрабатывались, а ты эту парочку замордовал в усмерть…

— А они — не «все», — просто бросил майор и, козырнув капитану, отправился вслед за своими бойцами. Капитан пожал плечами:

— Как скажете, товарищ майор, как скажете… Токмо от смерти на своих двоих редко кому убежать удавалось…

— Как и от самого себя, — не оборачиваясь, продемонстрировал смешавшемуся подчинённому свой изумительный слух Котов. — Поднимай своих, идите в расположение…

…Так было каких-то полтора месяца назад. А сегодня подобные кроссы для них — детский лепет по сравнению с тем, что пришлось испытать и разучить за это столь короткое время. Эти двое, проходившие спецподготовку по ускоренному курсу, показывали изумительные результаты по всем дисциплинам, и майор был рад, что не ошибся однажды в своём выборе. Именно он предложил набирать в эту группу не вчерашних школьников или демобилизовавшихся срочников, а выпускников профильных ВУЗов, получивших прекрасные знания по необходимым на будущем задании дисциплинам. Ну, и спортсменов, конечно, не без этого.

И эта доктрина выбора себя полностью оправдала. На данный момент Скиф и Фома уже проходили те предметы, которые преподавались обычным курсантам в конце второго и на третьем курсе спецшколы. Сказывалось академическое высшее образование и общий уровень эрудированности недавних московских студентов.

Им совершенно не нужен был на предстоящем задании опыт участия в реальных боевых действиях, на что ещё недавно делали упор члены приёмной комиссии. Они станут представителями разведки качественно нового уровня — интеллектуальной, научной, технологической. Такие вызовы сегодня бросала реальность, и им нужно было соответствовать.

Ровно в четверть девятого оба курсанта нарисовались у двери «красного уголка». Иван коротко глянул на Андрея и решительно толкнул створку, заглянул внутрь:

— Можно?

Майор сидел в дальнем углу обширного помещения, заставленного ровными рядами стульев с откидными сиденьями, как в кинотеатрах. У небольшой сцены Котов поставил столик, возле него устроился сам, ещё два стула пустовали, в ожидании курсантов.

— Входите, курсанты. Проходите, присаживайтесь. Разговор, как я понимаю, будет у нас долгим, а в ногах, как моя бабка говаривала, правды-то и нет.

Вчерашние студенты не заставили себя упрашивать, заняли свои места напротив майора. Тот окинул их спокойным взглядом:

— Мне начинать, или сами изложите суть проблемы?

Иван набрал в грудь побольше воздуха и решился:

— Товарищ майор…

— Сергей Владимирович, — негромко перебил его Котов.

— Что?

— Мы здесь без званий, Ваня, поэтому называй меня по имени-отчеству, ладно?

— Слушаюсь, това… Сергей Владимирович… В общем, нам бы хотелось понять, за какие-такие высокоморальные и профессиональные качества мы были выбраны из миллионов наших соотечественников? И почему нам запрещено большую часть свободного времени показываться из своей комнаты и контактировать с остальными курсантами? Ну, как-то так…

Он сказал — и оглянулся на Андрея в поисках поддержки, тот только напряжённо кивнул. Котов внимательно всмотрелся в их нахмуренные лица и… рассмеялся! Молодые люди снова переглянулись, и теперь уже Андрей задал вопрос:

— Мы как-то не так сформулировали мысль?

Котов помотал головой, успокаивающе поднял ладони:

— Да нет, чего уж там… Всё в порядке… Просто в этих стенах подобные вопросы, наверное, не задавались с момента основания этого богоугодного заведения… Здесь вообще, если вы вдруг не заметили, вопросы задавать не принято. Но я вас понимаю: это чисто по-суворовски. «Каждый солдат должен знать свой манёвр» … Правильно, только солдат, в таком случае, должен обладить мышлением полководца. Это я сейчас не про армию, а про разведку конкретно. В нашем случае, излишнее знание отягощает, и потому о своём назначении наши курсанты узнают в последний момент. Во избежание, так сказать… Но в вашем случае всё иначе, и вы это почувствовали. Почему?

Выдержав паузу и отметив повышенное внимание курсантов, майор продолжил:

— Потому, что вы действительно особенные. Этому есть несколько причин. Во-первых, вы первыми попали сюда не после армии, а сразу с дипломами ВУЗа. Это обеспечило определённый стартовый интеллектуальный уровень и задало новую планку. Во-вторых, то, чем вам предстоит заниматься, в корне отличается от большинства задач, которые приходится решать выпускникам данного заведения…

— Страна изучаемого языка, — пробормотал Иван, вспомнив вдруг ставший таким давним, словно бы из другой жизни, разговор в деканате родного института. Котов расслышал, кивнул.

— Приблизительно угадал, да только здесь каждый первый становится «нелегалом», не в это суть… Как бы вам это попроще объяснить…

— Вы уж постарайтесь, товарищ… «Кот» … Надеемся, интеллектуального потенциала у нас хватить понять, — с максимальной иронией вставил свои «пять копеек» Андрей, и подмигнул приятелю, но майор шутливый тон курсанта не принял.

— Дело в том, что задача, которая поставлена перед нами — я не оговорился, перед НАМИ, вами и мной — Партией и советским Правительством настолько неординарна, что решить её не под силу рядовым исполнителям, даже имеющим большой опыт работы за рубежом. Я постараюсь разъяснить вам ситуацию, насколько это в моей компетенции, да и вообще возможно.

Он встал, одёрнул гимнастёрку, расправил её складки под ремнём портупеи на спине и подошёл к окну, раздёрнул тяжёлые бархатные тёмно-коричневые портьеры. За большими стёклами медленно умирал августовский вечер.

— Сразу хочу оговориться, — бросил он чрез плечо, — что наша сегодняшняя беседа не укладывается в рамки курса вашей подготовки и является сугубо частной…

— А почему… — начал было Иван, но Кортов резко его одёрнул:

— Не перебивайте, Скиф, всему своё время… Я не стану останавливаться на деталях предстоящего задания, просто слегка введу вас в курс мировой политики и той ситуации, которая сложилась вокруг предстоящих задач. Вы уже поняли, Иван, что действовать вам предстоит в Аргентине, я сразу уточняю это, поскольку уже завтра вы приступите к курсу изучения особенностей именно этой латиноамериканской страны, её географии, климата, экономики и политической системы. Так уж сложилось в послевоенные годы, что наша разведка, занимаясь по большей части контршпионажем, несколько утратила свои позиции на мировой арене, а уж в Латинской Америке мы всегда были не сильны. После второй мировой войны там прочно обосновались американцы. Это и не удивительно — вездесущий Дядюшка Сэм всегда стремился погреть свои вороватые лапки на чужом богатстве, а Латинская Америка на ресурсы, ох, как щедра! Однако, нас не интересуют полезные ископаемые её стран, мы будем искать определённых людей, военных преступников, скрывающих от мира нечто, для нас и нашей страны весьма важное и не менее опасное, попади оно во вражеские руки. Найдя этих людей, мы должны будем на месте определить степень важности того, что у них имеется, и уже на основании наших выводов в Центре решат, что с ними делать.

— Это нам понятно…

Андрей нетерпеливо поёрзал на неудобном деревянном седалище. Котов изобразил на лице вежливое внимание.

— Наш вопрос остаётся: почему именно мы?

Майор помолчал некоторое время, задумчиво пожевал губами, словно ощупывая будущий ответ на вкус и форму… Покачал головой…

— Честно говоря, парни, это была не совсем моя идея, тут головы поумнее поработали. Но если вкратце… То мысль в том, чтобы к работе привлечь максимально образованных людей, которых будущий противник никоим образом не смог бы связать с нашими разведорганами. Именно поэтому ваша подготовка проходит по индивидуальным планам с минимальными контактами в кругу остальных курсантов и преподавателей.

— И мы одни — такие? — с самым невинным видом задал вдруг вопрос Иван. Андрей воззрился на него удивлённо, а Котов только крякнув уважительно. Но ответил:

— Нет, вьюнош, отнюдь… Хороша бы была разведка наша, если бы полагалась в таких делах исключительно на волю случая: чёт или нечет, пан или пропал. История не знает сослагательных наклонений, разведка не терпит случайностей. Ну, по крайней мере, тогда, когда их можно максимально избежать. Готовятся и другие группы. И на задание отправится наиболее подготовленный контингент, уж поверьте мне… Так что, как говаривал вождь мировой Революции товарищ Ленин, «…учиться, учиться и ещё раз учиться»! Могу пока в успокоение лишь сказать, что на данном этапе вы идёте первым номером. Остальное зависит исключительно от вас. Дерзайте…

14 сентября 1950 года. 16:20. Спецобъект МГБ «101 школа».

Павел Анатольевич Судоплатов распахнул створки окна в учебном кабинете и на секунду замер: за стенами корпуса вступил в свои права огненный сентябрь! Подмосковье окуталось багрянцем осени, леса стояли в своём пёстром великолепии, но солнце припекало совсем по-летнему, и на футбольной площадке гоняли мяч несколько мускулистых парней в трусах и майках.

Судоплатов обернулся и взглянул на замерших во внимательном ожидании курсантов. Скиф и Фома заняли по парте в первом ряду, конспекты закрыты, даже дыхание, казалось, оба затаили… Сидящий на «галёрке» — в заднем ряду — Котов чему-то хитро ухмылялся в усы.

— Значицца так, хлопцы, — генерал-майор посуровел, придав ситуации значимости. — Сегодня я введу вас в курс дела относительно будущего задания. Это необходимо не только для того, чтобы вы прониклись всей важностью и сложностью задания, но и к тому, чтобы вам стала понятна суть той подготовки, которую вы будете проходить в дальнейшем.

Он отошёл к классной доске и на чёрной поверхности её начертал мелом — «1943 год».

— Итак, сорок третий год… Самая середина Великой Отечественной… Вот-вот наступит перелом, и мы погоним фрицев «…вдоль по Питерской» или по старой Смоленской, как когда-то Наполеона, не суть важно… Важно другое: знаменитый физик Нильс Бор, тогда бежавший из Дании, находящейся в германской оккупации, в нейтральную Швецию, через своих не менее известных коллег Елизавету Мейнтер и Альфвена обратился к советскому Правительству и нашим физикам, в частности — к Капице, и сообщил, что по его сведения в Германии ведётся разработка сверхмощного оружия, основанного на расщеплении атомного ядра. Сказать, что для нас это стало уж полной неожиданностью, я не берусь: впервые наши учёные услышали об этом ещё в 1940 году, но посчитали, что при современной технологической базе создание такого оружия невозможно в принципе. Но, тем не менее, Комиссия Академии наук СССР по изучению проблем атомной энергетики под руководством академика, профессора Хлопина, порекомендовала Правительству и всем профильным научным учреждениям отслеживать все публикации по данной тематике за рубежом. До 1943 года англичане уже пытались запустить проект «Трубный сплав» по созданию урановой бомбы, но, по нашим сведениям, с ассигнованиями на подобные исследования у них было из рук вон плохо. Отношение нашего командования и Правительства к вопросам создания атомной бомбы изменилось в корне, когда из Америки пришли сведения о первой цепной ядерной реакции, которую осуществил Ферми. Стало ясно, что создание супербомбы не за горами. Перед нами была поставлена задача скоординировать деятельность различных подразделений разведки и бросить все возможные ресурсы на получение материалов американских исследований. Поскольку именно американцы, по мнению светил нашей науки, были в этом вопросе наиболее продвинутыми. Возглавлял американскую ядерную программу Оппенгеймер, 44-летний физик, даже не лауреат Нобелевской премии, что весьма удивляло наших учёных мужей, а бок о бок с ним трудились Ферми и… тот самый Нильс Бор, ратовавший за прекращение всех исследований в этом направлении! Я не хочу сейчас рассказывать вам всех подробностей ядерной гонки. Только представьте себе: страна была максимально истощена жесточайшей из войн, которые только знало человечество, сам я, помимо атомного шпионажа, был вынужден заниматься ещё и организацией партизанского движения… И в условиях совершенно дикой нехватки финансовых, материальных и человеческих ресурсов нашим учёным пришлось создавать с нуля практически новую отрасль науки и промышленности — ядерную энергетику. Тогда в значительной мере нам помогли продвинуться в исследованиях и практическом создании ядерной бомбы разведданные, полученные нашими отважными разведчиками-нелегалами, собиравшими сведения о так называемом «Манхэттенском проекте». Вашими будущими коллегами, между прочим… Благодаря им, мы совсем ненамного отстали в создании ядерного оружия от США и смогли в дальнейшем сохранить паритет и избежать новой, теперь уже термоядерной войны.

Судоплатов замолчал, прошёл к учительскому столу, плеснул из полупустого графина в стакан воды, выпил, жадно глотая, словно бы заново переживая все перипетии тех недавних страшных лет…

— Ну, да это лирика, — резко бросил он, словно бы разом отметая дела давно минувших дней и призывая обратиться к дню сегодняшнему. — Тогда шла война, решать приходилось множество проблем одновременно, и мы как-то с этим справлялись. Сосредоточившись на лабораториях Лос-Аламоса, мы как-то упустили из виду немецких физиков. Те тоже, как оказалось, сумели продвинуться достаточно далеко в своих исследованиях. Деление атомного ядра было открыто в Германии Ганом и Штрассманом ещё в 1938 году независимо от работ учёных в других странах, но только когда они обобщили аналогичные сообщения из других стран, появилась идея превратить чисто научное открытие в прикладное с целью создания сверхоружия для Третьего Рейха. Правда, по большей части, в виду особенностей развития технологий в Германии, основное внимание там уделялось созданию атомного двигателя, в чём немцы значительно преуспели. Все их исследования замедлялись постоянными бомбардировками союзников, в результате которых неоднократно разрушались заводы по производству тяжёлой воды. И тем не менее в 1940 году Германия на голову опережала в исследованиях остальные страны, принявшие участие в «ядерной гонке». Некоторую проблему изначально создало отсутствие необходимого сырья, но после того, как Гитлер аннексировал Судетскуо область Чехословакии в 1938 году, в его распоряжении оказались урановые рудники в окрестностях городя Яхимов. Кроме того, с оккупацией Бельгии в руки нацистов попало около тысячи тонн оксида урана, завезённого бельгийцами из своих африканских колоний. Вторжение в Норвегию принесло Германии единственный на то время в мире завод тяжёлой воды, которую используют для замедления ядерной реакции. Всё это вкупе позволило немцу Вернеру Гейзенбергу приступить к созданию первой в мире «урановой машины», как тогда называли ядерный реактор. Атака японцами Пёрл-Харбора и вступление Америки во Вторую мировую войну привело к тому, что создание атомного оружия было признано в США приоритетным направлением. В Германии же, не имевшей столько ресурсов, финансирование ядерных исследований шло по остаточному принципу, Гитлер не верил в создание атомной бомбы до окончания войны на Восточном фронте. А т о, что война будет затяжной, показали тяжелейшие компании зимы 1941-42 годов и поражение гитлеровских войск под Сталинградом. А тут ещё и британские спецслужбы провели секретную операцию «Ганнерсайд», в ходе которой вывели из строя тот самый завод в Норвегии. Остатки запасов тяжелой воды (оксида дейтерия) уничтожили норвежские партизаны. Германские исследователи окончательно перешли в режим «подсоса»: ни денег, ни ресурсов. Тем временем конец войны был близок, в январе 1945 года группу учёных под руководством Гейзенберга и почти завершённый ими ядерный реактор В-VIII вывезли из Берлина в сторону границы со Швейцарией, в деревушку Хайгерлох. Там работы продолжились и шли даже тогда, когда война уже фактически закончилась. Нехватка тяжёлой воды и урана привела к неудачной попытке запустить цепную реакцию 23 марта 1945 года, а в мае-июне Гейзенбера и девять его соратников арестовали американские спецслужбы и тайно вывезли на территорию Великобритании в ходе операции «Эпсилон». Немецких физиков американцы разместили в поместье Фарм-Холл, это в окрестностях Кембриджа, которое просто нашпиговали прослушивающими устройствами. Это и была главной задачей операции «Эпсилон» — определить, насколько близко немцы подобрались к созданию ядерной бомбы. Результаты потрясли обе стороны: американцы вдруг поняли, что со стороны Германии можно было не ожидать в ближайшее время практического применения ядерного оружия, а немецкие физики, в свою очередь, оказались в шоке от продемонстрированных им результатов атомной бомбардировки японских городов Хиросимы и Нагасаки. Как оказалось, до последнего момента Гейзенберг и его коллеги были свято уверены, что опережают в своих исследованиях практически все страны. Таким образом немецкие физики вроде бы остались за рамками… Но всё оказалось не так просто…

Судоплатов отметил, что недавние студенты внимают ему с таким почтением, будто слушают лекцию любимого педагога, и усмехнулся… Говорить он умел, но и умел ценить искусство слушать своих собеседников. Эти двое ему определённо нравились.

— Проблема всплыла совершенно неожиданно. Не стану останавливаться на подробностях, с ними вы потом ознакомитесь сами, скажу только, что несколько германских физиков-ядерщиков сумели уйти от американской, британской и прочих разведок и осели в Латинской Америке, которая уже давно даёт приют беглым нацистам

— В Аргентине! — не удержался и вставил Иван. Котов хотел его одёрнуть, но генерал жестом остановил своего коллегу:

— Именно, Скиф… «Крысиные тропы» в Европе, целый тайный подводный флот Дёница… Мы до сих пор точно не знаем, сколько точно военных преступников ускользнули этим путём от возмездия. А теперешний аргентинский диктатор, Хуан Доминго Перон, просто одержим идеей создания собственной атомной бомбы и вступления в «ядерный клуб». И ему, кстати, ничто не может помешать это сделать. Ничто и никто. Кроме вас, надеюсь…

Иван и Андрей переглянулись.

— Так значит…

— Да, курсанты, основной вашей задачей станет поиск и уничтожение германских физиков-ядерщиков, бежавших в Аргентину. В кратчайшие сроки. Вы станете одними из первых сотрудников вновь создаваемого Бюро № 1 Министерства государственной безопасности СССР по диверсионной работе за границей. И эта миссия станет первым заданием наших новых «бюрократов», как нас уже успели окрестить злые на язычок бумагомаратели с Лубянки. Полномочия мне, как начальнику службы, товарищ Берия дал весьма широкие, но это не снимает с нас ответственности за скорейшее и чёткое выполнение этого непростого задания. Вы остаётесь в непосредственном подчинении товарища Котова, он же и возглавит вашу группу во время выполнения задания. И сроки будут, предупреждаю, весьма сжатыми…

Андрей поднял, как школьник, руку.

— Да, курсант Фома?

— Сколько времени отцы-командиры нам дали на подготовку?

Судоплатов усмехнулся:

— Да, почитай, что и ничего совсем… Через два месяцы вы отправляетесь. Ещё вопросы есть? Ну, коли нет, так за сим закончим, у меня дела. Майор, выйдем-ка, покурим…

Надев фуражку, генерал-майор козырнул вскочившим курсантам и вышел в коридор. Бросив «Ждите!», Кот последовал за ним своей скользящей, словно бы плывучей походкой.

Когда офицеры вышли, Иван повернулся к Андрею:

— Ну, и как тебе эта хохма? За два месяцы они собираются выстрогать из двух недоделанных бойцов невидимого фронта! Или я сошёл с ума, или мир перевернулся…

Андрей только руками развёл.

— Им, наверное, виднее… Всё по старинным рецептам. Помнишь, «Искусство войны[36]», ну, нам ещё на лекции оттуда фрагменты читали? «Бей врага там, где он не ожидает». Это как раз про наш случай. Павел Анатольевич сказал, что в Латинской Америке у наших органов пока с позициями что-то не очень… Следовательно, никто и не ожидает, что из Союза приедут спецы по их душу.

— «Спецы», — Ивана просто переполняла ирония. — Это мы-то «спецы»? Три «ха-ха», мой юный друг! Мы пока ещё — симбиоз полу-филолога и недофизика. Из нашей тройки единственный по-настоящему полезный в деле человек — товарищ Кот, а мы при нём в качестве пары подвижных, ну, относительно, мишеней. Однако, посмотрим, что себе думают наши начальники… Не думаю, что столь могучий государственный аппарат станет тратить средства и время на пустой проект в нашем лице. Следовательно…

— Следовательно, — подхватил Андрей, — занимаемся своим делом и старательно ждём результата.

Тем временем в беседке возле спортплощадки Котов сдержанно доказывал Судоплатову свою позицию:

— Да пойми ты, Павел Анатольевич, мы практически ничем не рискуем! Да, нет у нас сегодня налаженной сети в Аргентине, ну и что? Наша группа готовится работать именно в условиях полнейшей автономии. Управление ничем не рискует: репутационные риски также сведены к минимуму. Иван, по легенде, испанец, что объясняет его кастильский вариант языка, заниматься вплотную диалектами у нас нет не времени, ни, честно говоря, желания… Его задача — светские беседы, высшее общество Буэнос-Айреса. Бывший студент Мадридского университета, антрополог…

— Почему — антрополог? — приподнял брови генерал-майор. Кот рассмеялся:

— Папашка его, если вы помните, Павел Анатольевич, академик который, профессор антропологии. Сынок многого у него нахватался, в детстве по раскопкам с батюшкой катался, читал много. Для салонной болтовни сойдёт.

— А второй? Тоже антрополог? — майор отметил добродушную иронию в словах начальства, тайком вздохнул с облегчением — его план начинают понемногу если и не одобрять, то хотя бы признавать.

— Никак нет! Андрей… курсант Фома, то есть, по легенде — выходец из немцев Поволжья, был интернирован в 1941, ещё ребёнком, родители потерялись, вырос в Германии, закончил факультет физики Университета Вольфганга фон Гёте, во Франкфурте-на-Майне. В Аргентину подался подальше от «комми[37]», которых стало слишком много в Европе. Фома прекрасно владеет немецким, знаете, такая вот природная предрасположенность к языкам. В институте близко сошёлся с одним парнишкой, настоящим, урождённым немцем из Саратова, так и выучил язык, говорит свободно, с баварским акцентом, как природный пруссак. В миссии будет участвовать в качестве эксперта по ядерной физике. Ему предстоит оценить, насколько те, кого мы ищем, своими открытиями представляют угрозу для мировой безопасности. По результатам анализов информации, полученной этими двоими, мы и будем решать, как поступать дальше: ликвидировать эту группу физиков на месте или вывозить кого-то из них в Союз.

Судоплатов прислонился к парапету беседки, одёрнул гимнастёрку, сдвинул на затылок фуражку… Огляделся…

— Погода-то какая стоит, а Серёжа? — неожиданно не в тему спросил он. Котов опустился рядом на скамейку беседки.

— Есть такое дело… Бабье лето скоро… Говорят, так простоит аж до ноябрьских…

— А в тридцать шестом, в Каталонии, тогда дожди были…

— И духота, — буркнул Котов, хмурясь… Он не любил вспоминать поражения. Особенно такие…

— Вижу, вижу… Помнишь. Так вот, чтобы подобного провала не случилось в Аргентине, готовь своих ребят по полной. Мы не имеем права на ошибку, второй попытки нам никто не даст. По нашим сведениям, американцы уже включились в игру, с их стороны работает команда профессионалов из ЦРУ. И среди них есть штатный «ликвидатор» высокого класса. Так что смотрит там в оба, Кот. И — удачи вам.

— Спасибо, товарищ генерал-майор, Павел Анатольевич…

Судоплатов тяжело поднялся, протянул майору широкую ладонь.

— Рисковое дело ты задумал провернуть, Серёжа, ох, рисковое… Но я — на твоей стороне. Главное — ребят сбереги. Если там станет совсем плохо, бросайте на хрен всё и уходите по любому из проработанных вариантов. Вы — первые, за вами придут другие и докончат дело. Но им уже будет легче, благодаря вам и вашей работе. И… с Богом!

Майор крепко пожал протянутую руку и долго смотрел вслед кряжистой фигуре «гения диверсий», как в своём кругу разведчики называли Павла Анатольевича. И думал, что для начала в Аргентину нужно ещё попасть…

Буэнос-Айрес, Аргентина. Сентябрь, 1950 год.

Свинцовые волны океана набрасывались на песок пляжа и пенными языками слизывали выброшенные ранее ночным штормом водоросли. Вёрткие чайки сноровисто сновали между потоками воды, выискивая только им известные лакомства, оставленные на холодном песке океаном. Время от времени скандальные птицы начинали истово кричать, устраивая драку за добычу, и тогда в пёстром комке сходились десятки горластых участников этой внезапной потасовки.

Он не любил чаек, ещё в детстве читал у кого-то, что эти птицы — души не вернувшихся из плавания, погибших в море матросов. Это тогда так запало ему в душу, что и сегодня, на склоне лет он не изменил своего отношения к этим визгливым пернатым.

Осень здесь, в Юном полушарии, выдалась нынче приятной, чем-то напоминающей ему столь любимую Европу. Мягкий климат, редкие дожди, нет той свойственной, например, старой Англии, промозглости. Да и что говорить, по здешним меркам это ведь весна, начало новой жизни, расцвет всего живого.

Он сделал лёгкий мазок на холсте, слегка подправляя светотень на омываемом волной валуне. Чуть прищурил левый глаз, приглядываясь… Нет, верно говорят, талант либо есть, либо его нет. Мастерство с годами только крепчает, как доброе вино. Он не брал в руки кистей почитай уже лет двадцать, ну, может, чуть меньше. А поди-ка, картина получается вполне себе… Да, достойная работа, которую не грех выставлять даже в мадридском Прадо… Особенно, если предположить, кто её автор…

Он беззлобно захихикал, поправляя кашне на испещрённой старческими морщинами шее, закашлялся, прикрывая рот сухощавой ладошкой, смахнул с глаз непокорную седую чёлку, надвинул поглубже на брови мягкий чёрный фетровый берет.

Внимательный Отто тут же протянул ему крышку от термоса, в которую уже был налит горячий глинтвейн, предусмотрительно захваченный охранником из дома. Он благодарно кивнул, маленькими глоточками стал, смакуя, пить обжигающий напиток. Смотри ж ты, уж на что эти островитяне — никчемная нация, но иногда умеют нечто полезное сотворить. А с другой стороны, кому как не англичанам изобретать такие напитки с их вечно промозглым климатом? Никчемная нация! Спрятались за своим Проливом[38] от доблестной германской армии, отгородились армиями русских и теперь пожинают плоды победы. Ну, как им кажется… Победы…

Он отложил кисть, всмотрелся в бескрайнюю даль океана, словно стремясь за завесой серых туч у горизонта разглядеть далёкую Германию. Не ту, растерзанную на протектораты «союзниками», а другую, Германию его юности, страну Шиллера и Гёте, великого Шиллера и гения Бисмарка. Он читал газеты, и знал про разделение его родины на Западную и Восточную. Одна легла под коммунистов, поправ извечные ценности. Другая не менее истово отдалась американцам с англичанами. Две проститутки на одном пространстве… Он невесело усмехнулся… Мало кто знал, что тогда, в сорок пятом, он был на шаг от обладания самым мощным оружием в мире. Нет, не американцы, а он, его люди первыми запустили широкомасштабные работы по исследованию ядерной цепной реакции. И одному только Богу известно, чего стоило русским и американцам направить германских физиков по ложному пути, убедив, что работа над атомной бомбой на тот момент бесперспективна! Результат?

Теперь Оппенгеймер и его ребята — Ферми и Бор — на коне, они совершенствуют своё детище в лабораториях Лос-Аламоса, а он — секретный пенсионер в забытой Богом стране, рисующий свои картины на берегу Атлантики под присмотром заботливого Отто…

Но кто сказал, что все закончено? Да, сегодня в мире две ядерные державы рулят геопорядком: Америка и Советский Союз. Ядерная дубинка — весомый аргумент в спорах. Но когда-то Бенито Муссолини, старый приятель местного диктатора Перона, часто повторял девиз гарибальдийцев девятнадцатого века: «Morte alla Francia, Italia anela[39]!». И что? Франция подписала капитуляцию в Компьенском лесу летом 1940 года, а Италия стала одной из трёх стран Великой Оси, сверхдержавой своего времени. И наплевать, что коммунисты при поддержке этих богомерзких евреев-банкиров из Америки и Англии сумели одержать верх! Он-то знал истинное положение дел и цену этой «дружбе» и «воинскому братству». Свой тух в кармане он сумел не только сберечь, но и благополучно вывезти из догорающей в пожарах войны Европы сюда, на дальний берег.

Он смотрел слезящимися глазами вдаль. Где-то там, за гребнями чёрных волн, лежала его Родина. Попранная сапогами вражеских солдат, растоптанная полчищами иностранных армий. Разрушенная и с трудом возрождающаяся из пепла. Но там ещё остался и его народ, которому не привыкать подниматься из грязи и снова вступать в схватку с многочисленными врагами. Ибо если у англичан, по меткому выражению её политиков, «…нет союзников, а есть только собственные интересы[40]», то для народа Германии просто «Германия — превыше всего[41]!». Так было, так будет. С его помощью.

Он поднялся с раскладного полотняного табурета, который Отто моментально сложил и забросил в багажник массивного «опеля». Мольберт и кисти он привык складывать сам, никому не доверял это поистине ответственнейшее дело. Поправил шарф, в последний раз оглянулся на океан. Он любил это место в паре километров от Буэнос-Айреса, любил за тишину, спокойствие, чем-то напоминавшее ему ровное течение жизни в далёких теперь предгорьях Баварских Альп, где ему неоднократно приходилось отдыхать и работать. Здесь прекрасно писалось и думалось. Здесь он был почти дома. И перспектива возвратиться на Север, на зелёные просторы древней страны в последнее время неожиданно замаячила совсем новыми красками…

Этот мальчишка, Перон, конечно, душу продаст за атомные секреты. Он спит и видит себя третьим членом «ядерного клуба». Но вот так просто преподносить местному диктатору себя, словно лобстера на блюде, да ещё и в майонезе и листьях салата он не собирался. Впереди предстоит большой торг, долгая игра на повышение ставок, итогом которой станет обоюдовыгодное соглашение. Но это — в будущем.

А пока высовываться не стоит. Клаус недавно заметил слежку и пока ещё не установил точно, кто это? Местная контрразведка проявляет излишнюю бдительность, или из кустов уже торчат уши спецслужб бывших соратников по Коалиции? В последнее время к выходцам из Германии здесь проявляют все повышенный интерес. И не только сторонники Перона. Деньги «фольксдойче» нужны всем: от продажных политиков до коммерсантов, нуждающихся в инвестициях. И теперь каждый шаг придётся рассчитывать особенно тщательно. Но то, что делать этот шаг придётся, он не сомневался.

Бывшие союзники сегодня по разные стороны баррикад, они оказались там сразу после своей пирровой победы, ещё в 1945 году, когда стало понятно, что сосуществование двух систем-антиподов на одном континенте без конфликтов невозможно. Америкашки, наделав дел с Германиями, свалили преспокойно к себе за океан, предоставив разбираться с Советами своим «партнёрам» по вновь испечённому Североатлантическому Союзу — НАТО. Которым это встало сразу же поперёк горла. Ещё год-другой — и бывшие соратники войдут в окончательную конфронтацию, вот тогда-то он и подарит Перону атомную бомбу. И за ручку введёт на мировую арену. А пока…

— Поехали, — бросил он Отто, внимательно стоящему у приоткрытой двери. Клаус уже прогрел машину, прекрасно помня о предпочтениях пожилого пассажира. Уселся на заднее сиденье, запахнул поплотнее полы клетчатого полупальто. Отто занял своё место рядом с водителем, и «опель» покатил в сторону аргентинской столицы.

Ни хозяин, ни его охрана не обратили внимания на прикорнувший в стороне, на обочине грунтовой дороги в двух шагах от харчевни «Жареный Петух», чёрный «форд», за тут же поднявшимся стеклом его дверки скрылся объектив фотоаппарата. Некоторое время постояв, «форд» чихнул, завёлся и, выбравшись на ту же магистраль, покатил в противоположную сторону.

Глава 5

Дебют

Чтобы понять природу и безнравственность европейской морали, понаблюдайте ненависть стада к правдивому.

Фридрих Ницше

Литерный поезд Пекин-Москва. Казань. 20 октября 1950 г.

Куцый состав пассажирского литерного прикорнул на третьем пути у старого здания красного кирпича — построенного ещё до революции вокзала Казани. Вдоль вагонов не бегали привычно с кошёлками вокзальные торговки, не сновали бабки с пирожками, военные инвалиды в поисках дармовой копеечки, девки с лотками папирос.

Длинная цепь солдат с карабинами наперевес напрочь обивала у рядового обывателя всякое желание приближаться к сумрачному составу. Только пара рабочих вагонного депо привычно шла от вагона к вагону, привычно простукивая молоточком на длинной ручке буксы, стараясь заранее выявить возможный дефект колёсной пары.

Тот, что постарше, седой, с коричневыми от дешёвой махры усами, в промасленной спецовке, сдвинув мятый картуз на затылок, поучал своего напарника, совсем ещё мальчишку в поношенном сюртуке фабричного училища:

— Васёк, ты шибко не части, ударять нужно в самое сердечно буксы, над подшипником… Звук должен быть чистый и звонкий… Это значит, что смазка в порядке, а в металле нет скрытых каверн…

— Чего нет? — недоумённо уставился на старшого Васёк. Тот усмехнулся в усы:

— Эх, голь мамадышская… Трещин, говорю, нет в металле, раковин всяких. Важно это, не то разлетится букса на полной скорости, и не избежать катастрофы… Вот я помню году эдак…

— Смотри, смотри! — молодой неожиданно дёрнул дядьку за рукав, махнул рукой в сторону последнего вагона. Старшой глянул в указанном направлении, приложив ладонь козырьком ко лбу.

Дверь последнего вагона распахнулась, и оттуда на перрон скользнула гибкая девичья фигурка в элегантном европейском полупальто, с воротником, подбитым соболем. Сапожок её скользнул на первой пороше, ближайший боец оцепления поспешил подхватить её под локоток, не давая упасть.

— Да кто ж такая? — крякнул мастер-обходчик, зорким глазом дорожника отметив непривычно изящную фигурку и непривычные черты лица… Его напарник жарко зашептал ему на ухо:

— Это китайцы, да, дядька Потап? Мне брательник про таких рассказывал, он на Хингане их немеряно насмотрелся… Красивая какая…

Потап хмыкнул, отметил, что давешний солдат забросил карабин за спину и отдал честь девушке.

«Видать, птица высокого полёта», — отметил старый обходчик, толкая Васька дальше, автоматически продолжая простукивать буксы. — «Эвона сколько солдатиков нагнали».

Китаянка, между тем, поправила пальто, улыбнулась оказавшему ей помощь солдатику, пошла вдоль состава и скрылась за крайним пакгаузом. Часовой хотел было последовать за ней, но окрик старшего караула из тамбура пятого вагона, зорко контролировавшего ситуацию, заставил его вернуться на место. Через некоторое время девушка выскользнула из-за пакгауза, в руке её была корзинка из тех, в которых бабульки таскают пирожки на продажу. Тот же часовой подхватил её под локоток и помог забраться по лесенке в тамбур.

У последнего вагона бригадир поезда протянул Потапу дорожную карту на подпись. Старый обходчик отметил в сопроводиловке, что неисправностей по его ведомству не обнаружено и не удержался, спросил:

— А что, товарищ, они аж из самого Китая?

Бригадир поезда усмехнулся, пряча бумаги в просторный портфель.

— Точно так. Партийная делегация. Едут на встречу с самим товарищем Сталиным. Во ознаменование годовщины образования Китайской народной республики, так сказать. Тормозимся только на узловых для пополнения паровозов водой и запасами угля. Завтра уже в Первопрестольной отшвартуемся…

Бригадир, во время войны сражавшийся на Северном флоте, любил при случае вставлять в свою речь морские словечки. По морю он тосковал и не скрывал этого, но тяжёлое ранение, полученное при сопровождении союзных конвоев, сделало дальнейшее прохождение службы на флоте невозможным, и ветеран нашёл себя в новом качестве: знание техники, привычка к длительным отлучкам и походной жизни смирили его с железнодорожной романтикой. Теперь он считал, что сопровождение литерных составов не менее ответственно, чем океанские конвои. И в чём-то, несомненно, был прав.

Прозвучала команда «По вагонам!», бойцы поспешно забирались в тамбуры, проводники поднимали подножки, встраивались у дверей, выставив наружу жёлтые флажки.

Потап с Васьком, отступив от края перрона, наблюдали, как мимо плывёт, постепенно набирая ход, сияющий свежей краской состав: для литерных дипломатических поездов советское правительство не жалело нового подвижного состава.

В последнем вагоне, в крайнем окошке Ваську привиделось мелькнувшее на мгновение миловидное личико с непривычным разрезом глаз. Девушка приподняла ладошку на уровень плеча и легонько помахала чумазому юноше. Или тому просто показалось?

Изгибаясь змеёй на стрелках и постукивая колёсами на стыках литерный Пекин-Москва пополз в сторону Кировской дамбы, чтобы через пол суток сбросить ход у перрона Казанского вокзала столицы.

Холл гостиницы «Москва». Столица, 22 октября 1950 г.

Скиф захлопнул последнюю страницу журнала «Огонёк» и бросил его на широкий диван. Здесь, в глубине холла величественной гостиницы они с Фомой парились уже второй час. Котов поставил перед ними непонятную задачу: внимательно следить за членами делегации Компартии Китая, заселившимися в гостиницу накануне.

Непонятной эта задача была со всех сторон: во-первых, «Москва» итак была нашпигована соглядатаями всех мастей, и это неудивительно — делегация такого уровня из молодой коммунистической страны была в Москве впервые. Во-вторых, кроме фотографий членов делегации и их подробного описания майор больше не передал своим подопечным никаких сведений. Досье на товарища Чжана Ло и его окружение «бюрократы» изучили уже чуть ли не до дыр, но так и не могли понять, с какого боку они здесь. Безопасностью делегации, на взгляд Фомы, сегодня занималась чуть ли на половина личного состава МГБ Москвы. А указания майора Котова были более чем лаконичными: «Сидеть в гостинице и смотреть в оба. Если заметите что-то необычное — действуйте по обстановке».

Необычного хватало в избытке. Начать с того, что такого количества китайцев в одночасье столичная гостиница никогда не видела. Китай только накануне отметил первую годовщину становления Народной Республике, и на второй странице «Огонька» был опубликован портрет молодого лидера страны — до недавней поры никому не известного Председателя Компартии Китая Мао Цзе-дуна. В переводной статье китайского журналиста Мэн И рассказывалось о трудовых успехах китайского народа и выражалась надежда, что братский Советский Союз будет и дальше поддерживать своего восточного соседа во всех передовых начинаниях. Статью оба изучили до дыр, но никакого понимания своего теперешнего задания она им не принесла.

Конечно, оба прекрасно понимали, что в свете американской агрессии в Корее, где против адептов мирового империализма плечом к плечу встали наравне с корейским народы СССР и Китая, визит столь представительной делегации был вполне уместен. Но рядом с малозаметными постороннему глазу спецами из правительственной охраны, наводнившими гостиницу «Москва» молодые сотрудники Бюро № 1 всё ещё чувствовали себя вислоухими щенками.

Мимо проскочили двое китайцев с пухлыми портфелями под мышками с засученными по локоть рукавами и в одинаковых круглых очках, делавших их похожими на однояйцевых близнецов… Впрочем, на взгляд Скифа, вся делегация состояла из если не родных братьев и сестёр, до, по крайней мере близких родственников — выходцев из одной деревни, настолько они все были похожи! Круглолицые, косоглазые, низкорослые и, как казалось на первый взгляд, все одного возраста. Только ко второму часу стало понятно, кто есть кто. Фома, едва завидя кого-нибудь из свиты товарища Ло, тут же спешил свериться с переданными ему Котовым фото из досье. Так он умудрился теперь отличать хотя бы некоторых из них, что считал своим несомненным успехом.

Скиф на это только посмеивался, потягивал крепкий кофе, который захватил с собой на смену в термосе, ждал того момента, когда делегация отправится с визитом в Кремль, где в настоящее время готовится встреча на высшем уровне. Но туда, как пояснил курсантам Котов, им пока путь заказан. В общем, через пару часов нудное сидение в холле обещало закончиться к вящему удовольствию обоих.

— Смотри, — толкнул приятеля в бок Андрей. — Это у нас?..

Иван бросил короткий взгляд на идущую скользящим шагом по гасящему звук шагов красному ковру коридора китаянку в голубом шёлковом платье с традиционными жёлтыми китайскими драконами. Пышные волосы были собраны на затылке в высокую причёску, поддерживаемую парой тонких золотых шпилек. Ножки, обутые в европейские туфельки, мелко семенили в сторону номера товарища Ло.

— Товарищ Юнь Мэй, помощница и переводчица товарища Ло, — без запинки ответил Скиф, не сводя взгляд с кукольного личика китаянки. — Закончила британский колледж в Гонконге, свободно владеет английским и русским языками, отец работал на КВЖД[42], инженер, мать — учительница в школе. В аппарате Председателя Мао в первых дней. Что ещё? Умница, красавица, ну, да это ты и сам видишь…

— Кому что, а немытому — баня, — хмыкнул Андрей, провожая взглядом юную китаянку. На пороге она на секунду задержалась и бросила ему короткую улыбку. Дверь захлопнулась за ней с глухим чавкающим звуком: для высокопоставленных гостей в номерах была обеспечена самая качественная звукоизоляция.

— А что? Очень даже соблазнительная кисонька, — мечтательно прикрывая глаза, бросил Скиф. — Прям куколка с картинки… А идёт-то как пишет! Дыхание Востока, так сказать.

Фома прыснул, он бы и расхохотался — настолько сейчас его приятель и коллега был похож на кота, мечтающего о крынке сметаны, но положение обязывало. Он прекрасно помнил, как первый месяц в школе Иван мечтал об оставленных за её высоким забором своих подружках. Такой вот резкий переход от слегка вольной жизни к монашескому аскетизму его поначалу сильно раздражал. А отсутствие увольнительных в город хорошему настроению тоже не слишком способствовало. Когда же их, наконец, впервые отпустили на сутки в Москву, Иван, против ожидания Андрей, отправился не по подружкам, а домой, проведать мать и отца. И этим он заслужил уважение Фомы и его полное доверие.

Сам Андрей тогда провёл выходной в «Иллюзионе», кинотеатре в новой высотке, где смотрел непереводного «Диктатора» с неповторимым Чарли Чаплином, хотел проверить своё теперешнее знание языка. И вот второй выезд в город — и уже первое задание.

К курсантам неслышно подошёл, как подкрался, один из специалистов охраны, негромко бросил:

— Товарищ Юнь Мэй покинет номер товарища Ло через пару минут, один из вас должен сопроводить её в главный холл, где собирается вся делегация. Второй — пройти в номер товарища Ло и быть рядом с ним до момента посадки в машину. Приказ майора Котова… Не знаю, парни, зачем ко всему этому приплели ещё и вас, но разбираться некогда… Аудиенция у товарища Сталина через два часа, всё должно пройти без сучка, без задоринки. Отправите машины — свободны. Всё понятно?

— Так точно, — вразнобой ответили курсанты. Спец кивнул и отошёл в сторону. В этот момент дверь номера товарища Ло отворилась, и товарищ Юнь Мэй вышла в коридор. Андрей поспешно поднялся и направился к ней, одновременно Скиф двинулся в сторону номера представителя Председателя Мао.

Слегка поклонившись, Андрей произнёс по-английски, обращаясь к китаянке:

— Позвольте вас проводить в холл?

Ему показалось, что она на секунду замешкалась, но потом улыбнулась своей очаровательной улыбкой и скромно произнесла:

— Да-да, конечно, молодой человек. Вы очень любезны.

Она двинулась по коридору, одновременно бросив короткий взгляд в сторону Ивана, не спеша идущего в сторону только что оставленного ею номера. Тем временем Андрей взял её под ручку, собираясь произнести очередной комплимент, но взгляд его упал на кисть белоснежной руки, и слова застыли у него на губах. Вместо этого он крикнул Ивану, одновременно хватая китаянку за обе кисти:

— Скиф, в номер! Она не та, за кого…

Договорить он не успел, Юнь Мэй одним текущим движением выскользнула из его захвата и, присев, ручкой веера, который до этого просто несла в левой руке, коротко ударила его в солнечное сплетение. Фома вдруг почувствовал, так в глазах потемнело, а дыхание перехватило. Он успел заметить, как изящная ножка в европейской «шпильке» вот-вот вонзится ему в лицо, ничком упал на ковёр и резким разворотом, как учил его старшина Нечипоренко, провёл подсечку под обе ноги.

Китаянка, по-видимому, не ожидала от русского увальня, каким виделся на посторонний взгляд Андрей, такой прыти, а потому подсечку пропустила. Однако, не упала, как можно было ожидать, а невероятным кульбитом снова оказалась на ногах.

Веер был отброшен, а в руках Юнь уже оказались две длинные спицы из её причёски, которые были направлены прямо в шею Андрея. Тот ещё успел отметить, что из номера товарища Ло слышатся звуки борьбы, а дальше ему уже было некогда отвлекаться на посторонние раздражители.

Китаянка провела короткий стремительный выпад, Фома отклонился, пропуская первую шпильку левее, вторая рука китаянки, казалась, вот-вот достигнет цели, но Андрей вовсе не собирался продолжать движение влево, а, слегка, наклонившись, с коротким шагом вперёд резко ударил Юнь правым локтём в шею, одновременно разворачиваясь через левое плечо и уходя её за спину.

Китаянка не успела отреагировать на второй удар сзади по почкам, сосредоточившись на блокировке первого… Масса Андрея была явно больше её живого веса, сильный удар в поясницу согнул Юнь Мэй пополам и отбросил в сторону стены. Прокатившись по ковру, она была уже готова вскочить, но тут вступил в дело давешний охранник, он резким ударом ребром ладони по шее отправил «помощницу товарища Ло» в глубокий нокаут.

Бросив Андрею «Сторожи!», он, на ходу вытаскивая пистолет из кобуры под мышкой, метнулся в номер. Но там уже, по-видимому, всё было кончено: Иван, заломив руки за спину, выволакивал из номера пожилого китайца в разорванной сорочке и подранных брюках. Очки в тонкой золотой оправе болтались на одной дужке, лицо пересекала глубокая царапина…

— Что с товарищем Ло? — на ходу бросил Ивану охранник, тот только махнул рукой в сторону номера. А к ним уже со всех сторон спешили безликие люди в серых костюмах, которых в холле первого этажа даже для приятелей оказалось неожиданно много…

— Орлы, орлы…

Котов поднялся из-за стола и прошёл вперёд, встал перед сидящими на стульях рядком Скифом и Фомой. Беседа проходила через полчаса после вышеописанных событий в кабинете директора гостиницы «Москва». Внизу ещё бушевала начальственная буря, десятки контрразведчиков почёсывали постояльцев, выискивая пособников преступников, а здесь, на втором этаже, за тяжёлыми дубовыми дверями тамбура директорских апартаментов, продолжался «разбор полётов», как назвал экстренное совещание майор. Собственно, присутствовали на этом разборе только они втроём.

— Итак… Курсант Сарматов, прокомментируйте ваши действия в коридоре. Ну?

Иван поднялся со стула, дерзко взглянул прямо в глаза майору.

— Товарищ майор, когда Андрей… курсант Фома отправился сопровождать помощницу товарищи Ло к машине по приказу сотрудника службы правительственной охраны, я двинулся согласно заявленной диспозиции к номеру главы правительственной делегации Китая. Уже по дороге я услыхал крик напарника «Она не та, за кого себя выдаёт!» и отметил, что курсант Фома вступил в … борьбу с той, что выдавала себя за переводчицу… Ну, я сразу — в номер, а там товарища Ло уже душит этот очень похожий на него товарищ… Я его сразу выключил и оказал товарищу помощнику Председателя Мао первую помощь. Как-то так…

— Понятно, садись, — майор уставился на Андрея, рассматривавшего свои сжатые в кулаки руки, лежащие на коленях. — Поделись-ка, голубок, с какого такого перепугу ты вдруг напал на хрупкую, беззащитную женщину?

Андрей дёрнулся:

— Да уж, беззащитную…

Иван прыснул в кулак, майор свирепо посмотрел на него, и он замер.

— Я жду ответа.

Андрей тяжело поднялся.

— Я… Я даже не знаю… Когда мы готовились к мероприятию, вы приказали нам тщательно изучить описания членов китайской делегации… Тогда мне всё это казалось блажью, для нас, русских, эти китайцы все на одно лицо! Но я, тем не менее, изучил не только биографии членов делегации, но и те особые приметы, что были известны нашим компетентным органам. Так вот, когда я взял за руку товарища Юнь Мэй, то заметил на её кисти татуировку — цветок лотоса, почти истёртую, причём попытки её свести производились недавно. Татуировка потускнела, но не пропала совсем. По моим сведениям, никаких татуировок на кистях товарища Юнь быть не должно. И я решил предпринять меры по её задержанию… Я ошибся?

Котов расхохотался, подошёл к Андрею и гулко хлопнул его по спине:

— Нет, парень, вы оба не ошиблись… Вы даже не представляете, насколько не ошиблись… Эти двое, «Юнь Мэй» и её подельник, подложный «товарищ Ло» оказались опасными диверсантами. И целью их был, ни много, ни мало — сам товарищ Сталин!

Курсанты замерли. Майор продолжил:

— Всё было продумано давно, этим занимались западные спецслужбы. Настоящая Юнь Мэй была убита в поезде, во время остановки литерного состава в Казани. Её тело обнаружили путевые обходчики за грузовыми пакгаузами. Видимо, она вышла на перрон прогуляться, а те, кто следил за делегацией, её устранили, подменив профессиональным убийцей. Совместно с подельником, который поселился в гостинице за неделю до прибытия в столицу товарища Чжана Ло, они собирались убить последнего и, заняв чужие места в делегации и, проникнув в Кремль, убить товарища Сталина. О том, что покушение готовится, мы знали от наших китайских товарищей, но не могли представить, каким образом это может получиться. А после сообщения из Казани что-то стало вырисовываться, но слишком поздно: оставались считанные часы. И тогда возникла идея подключить к операции «свежие головы» в вашем лице, что оказалось в корне верным решением. Вы и так готовились к работе с делегацией в качестве своего промежуточного экзамена, знали всех её членов в лицо, так сказать, и я решил подстраховаться. И — не ошибся. И всё-таки, только татуировка вас насторожила, курсант Фома?

— Никак нет! — снова вскочил Андрей, но Котов жестом усадил его обратно на стул. — Никак нет…

— И что же?

— Язык… Я читал, что товарищ Юнь Мэй заканчивала колледж к Гонконге, следовательно — должна была прекрасно знать английский. Эта же… в общем, преступница говорила на языке прилично, но не так, как должна была бы, имея такую подготовку. И акцент… Слишком явный южный акцент, а её семья происходит с Севера, коли уж отец на КВЖД работал…

Майор похлопал в ладоши, изображая аплодисменты.

— Браво, ребята, браво… Это — реальный успех. Нам только что удалось предотвратить страшное преступление. Андрей, ты всё верно подметил. Что касается татуировки, то цветок лотоса — символ одной из триад, бандитских группировок Южного Китая. Эта девочка ох, как не проста, ну, да теперь с ней будут работать специалисты, они всё досконально прояснят.

— А что с делегацией? Переговоры состоятся?

Котов покосился на Ивана, который с безучастным видом смотрел в окно на Красную Площадь.

— Конечно, ведь от них зависит дельнейшее развитие ситуации в Корее. Там воюют тысячи китайских добровольцев, есть там и наши специалисты… Так что вы сделали большое дело, друзья, спасибо от имени партии и правительства!

— Служим Советскому Союзу! — негромко произнесли, вскочив, курсанты. За высокими окнами кабинета, на Спасской башне Кремля, куранты пробили полдень…

Подмосковье. Ближняя дача. 24 октября 1950 г.

Иосиф Сталин отвернулся от окна, за которым вертела снежинками первая метель, слегка прищурившись, посмотрел на Первого заместителя Председателя Совета министров СССР.

— А что, Лаврентий, эта шайка действительно так близко подобралась ко мне, а? Было дело?

Лаврентий Берия, занявший своё излюбленное место поодаль от Вождя народов, зябко поёжился.

— Да не то, что б уж очень… Они, конечно, сработали дерзко, неслыханно дерзко… За всю мою память, ни с чем подобным нам пока встречаться не приходилось… Такой симбиоз британских спецслужб и китайских бандитов… Нет, мы конечно знали, что англичане контролируют многие из Триад, это повелось ещё со времён опиумных войн… Их влияние на Востоке традиционно велико, и нам пока там им нечего противопоставить…

— А почему, скажи, Лаврентий? — Сталин выжидающе приподнял трубку, словно бы прислушиваясь. Берия развёл руками:

— У них за спиной — века опыта колонизации, их разведка пока ещё опытнее, имеет более давние традиции… Это «бремя белого человека», которое англичане несут по всему миру требует отличного владения ситуацией… Колониальная политика…

— А что, разве, согласно теории Маркса-Энгельса-Ленина колониализм не падёт под напором коммунистической идеи?

Берия позволил себе усмехнуться.

— Несомненно, падёт, Коба, и мы это уже видим повсеместно: волнения во Вьетнаме, Бирме, Лаосе, где ещё недавно французы были, как дома… Немецкие колонии в Африке, португальские владения, испанские протектораты… Мир уже лихорадит. Что же касается англичан, то никогда ещё подданные британской короны не упускали возможностей подгадить нам. Так было испокон веку, не могли они сидеть сложа руки и сейчас. Тем более, что Китай — новая, громадная по территории и населению сила на азиатском континенте. Коммунистический Китай, заметь…

Сталин медленно покачал своей тяжёлой седой головой, снова отвернулся к окну. Стемнело, но метель не утихала. В её заверти почти не было видно фонарей вдоль дорожек.

— А эти двое, которые задержали китаянку и её подельника? Кто они, из какого ведомства?

Берия усмехнулся. Этого вопроса он ждал больше всего.

— Оба — сотрудники Бюро № 1, созданного по твоему приказу, Коба. Судоплатовым.

Сталин снова обернулся, в глазах — лёгкая лукавинка.

— По моему приказу, говоришь, а, Лаврентий? Ну, да ладно, пусть будет — по-моему… И как у них смекалки хватило! Ведь рядом такие зубры обретались…

— Так, свежий взгляд, Иосиф Виссарионович, — опять поставил дистанцию Берия. Животным чутьём он ощутил, что Коба ушёл, остался товарищ Сталин. — Это из той команды, что готовится на Аргентину…

Сталин покивал, прошёл к рабочему столу, сел за его зелёное сукно, зажёг лампу с зелёным абажуром.

— Принеси мне на них материалы, Лаврентий. Я хочу лично посмотреть, в чьи руки мы доверяем судьбу атомного будущего планеты… Надеюсь, ты понимаешь всю ответственность их миссии?

Лаврентий Павлович подтянулся: лирика закончилась, начиналась главная работа. Он достал из портфеля, до сей поры лежавшего на стуле, в стороне, пару тонких папок под грифом «Совершенно секретно. Исключительно для служебного пользования», прошёл к столу и положил их перед руководителем советского государства.

— Вот, оба здесь…

Сталин кивнул, открыл первую…

— Садись, Лаврентий, в ногах, как говорят, правды нет… Разговор у нас будет долгий, вся ночь впереди…

Примерно в это же самое время в кабинете по тактике подмосковной спецшколы Иван с Андреем заканчивали писать отчёты по недавнему происшествию. Иван тихонько ругался, ему всё казалось, что его опус переполняют канцеляризмы вперемешку с тавтологией… Андрей не особенно заморачивался со стилем, просто старался максимально точно излагать факты.

На исходе второго часа их мучений заявился Котов, собрал писанину, бегло просмотрел и сунул всё в красную сафьяновую папку с гербом СССР. Потом уселся на краешек подоконника, окинул своих подопечных внимательным взглядом:

— Ну, что, «бюрократы», чего приуныли?

— Чего, чего…, — Иван нервно пожевал губами. — дела-то на пять минут, а вторые сутки не успеваем рапорта писать… Это дело, что ли?

— А что, по-твоему, дело? С пистолетом по крышам прыгать, как в шпионских фильмах? На машинах гонять по ночному городу? Ну, чего набычился, молчишь? Говори, командир приказывает…

— А почему бы и не с пистолетом? — вдруг поддержал приятеля Андрей. — Нас ведь и этому обучали… А в результате сидим вот, ерундой занимаемся…

— Ерундой, значит…

Котов поднялся с подоконника, прошёл к учительскому столу, упёрся в него массивными кулаками.

— Тогда послушайте меня внимательно, один раз — больше повторять не стану… Я вас понимаю, парни, вы — молодые, вам всё либо чёрное, либо белое. А в разведке так не бывает. Там всё как раз наоборот. Но, чтобы всё было понятно, разберём ситуацию на последнем примере, тем более, что ваши воспоминания ещё свежи. На первый взгляд может показаться, что всё так и есть: коварные шпионы и шпионки, отравленные шпильки, покушение на вождя государства… А теперь представьте, сколько людей в самых разных странах мира стояло за тем, чтобы вы двое, такие молодые и красивые, оказались в нужное время в нужном месте. Тысячи ничем не приметных клерков, собиравших разрозненные сведения, передававших людям, которых никогда не узнают по имени или в лицо… Сотни курьеров, десятки аналитиков, перечитывающих сотни донесений… Простые советские люди, заподозрившие неладное в Казани, полевые агенты и оперативники… Да мало ли…. Все они, даже зачастую того не подозревая, работали ради одной цели: чтобы кто-то остановил готовящуюся диверсию, перехватил убийц на последнем рубеже. Без грохота выстрелов, без визга протекторов на отчаянных поворотах… Просто и буднично. Изо дня в день…

Курсанты слушали молча, перед ними впервые во всей грандиозности разворачивалась картина будущей работы… А Котов продолжал:

— И я хочу, чтобы вы осознали: ваш успех — это успех тысяч честных граждан, работающих на одно общее дело. Ваше поражение — поражение многих и многих, крах их многолетних трудов, а может быть — и гибель. Я говорю это сейчас не к тому, чтобы запугать вас, я говорю это для того, чтобы вы почувствовали всю меру ответственности за дело, которое поручает вам наше советское государство. За вами — вся его мощь, все ресурсы. Но и от вас требуется полная самоотдача. Разведка — дело коллективное, здесь не место героям-одиночкам, хотя случается и так, что один, как говорится, в поле воин… там, далеко за границами Родины, вы будете полностью автономны, свободны в перемещениях и в выборе методов. Но всегда вы будете ощущать сильную руку нашего государства, готового всегда прийти на помощь своим верным сынам. Или покарать предателей. Накануне вы с честью выполнили возложенную на вас миссию. Теперь пора переключаться на основное задание. Приказом командования, вам предоставлен недельный отпуск…

Курсанты радостно переглянулись…

— Повидайтесь с родными, приятелями… Завершите неотложные дела. Надеюсь, что про то, кто вы и кем станете, распространяться не стоит, вы и сами понимаете. Для родных вы отправляетесь в длительную загранкомандировку. Скажем, по линии МИДа… Тем более, что ваш папаша, любезный Скиф, уже осведомлен, что вы решили связать свою жизнь с органами. Так что не станем его разуверять. Служба и у нас разная бывает, соответствующую легенду мы для вас подготовим. Отдыхайте, набирайтесь сил. На месте быть 30 октября, не позднее 19:00. Вопросы?

— Никак нет! — хором рявкнули курсанты.

— Вот и отлично. Жду вас через неделю. Можете идти.

Курсанты вскочили, бросились к выходу. Уже на пороге остановились. Иван смущённо пробормотал:

— Спасибо, товарищ майор… Сергей Владимирович… Мы всё запомнили и это… Постараемся оправдать ваше доверие…

— Не моё, Иван, не моё… Государства… Родины… Да ладно, бегите, чего уж там…

И майор махнул рукой им вслед…

Дома Ивана встретили неожиданно тепло. Собственно, неожиданностью это стало для него, матушка же ждала его прихода каждый день в течение всех этих долгих месяцев, и даже сам дражайший Пётр Алексеевич соизволил благосклонно обнять блудного отрока и на первых порах воздержаться от язвительных комментариев относительно его «светлого будущего» на ниве охраны интересов государства.

Правда, во время семейного ужина, когда Скиф приоткрыл слегка перед родителями перспективу служить за границей по линии Министерства иностранных дел, отец кардинально изменил свою позицию, даже стал интересоваться взглядами сына на мировую и внутреннюю политику, пытался выяснить новости из, так сказать, высших сфер.

Иван отвечал охотно, даже поделился в той мере, в какой разрешил Котов, своим участием в организации визита делегации Компартии Китая в Москву. Отец одобрительно кивал головой, время от времени задавая наводящие вопросы, а матушка просто с любовью смотрела на сына, которого не видела так давно и отмечала про себя, что он весьма возмужал, да и вон под глазами залегли ранние морщинки. Для постороннего это, возможно, и осталось бы незаметным, но мать на то и мать, чтобы в мелочах рассмотреть большее, за незначительными деталями отметить большие перемены в любимом сыне. И нельзя сказать, чтобы перемены эти ей не понравились. Сын на глазах становился самостоятельным, уверенным, надёжным мужчиной. Видно, на пользу пошла учёба в этом закрытом заведении, если вечно беспечный и взбалмошный Ванька вдруг стал степенным и ровным в суждениях. Вот и сейчас на каверзные подчас вопросы отца Иван отвечал спокойно и обстоятельно, не избегая уточнений и деталей, которые отражали не только его недюжинный ум, но и благоприобретённые в школе МГБ специфические познания.

Например, когда Пётр Алексеевич под третью порцию домашней наливочки поинтересовался у сына мнением, станет ли война в Корее прологом Третьей мировой, Иван только усмехнулся:

— Конечно, нет, отец, можешь даже не сомневаться.

— Это почему же? — встрепенулся Сарматов-старший. В их научных кругах было принято в курилке время от времени тягаться в политических прогнозах. И большинство учёных мужей склонялось к мысли, что очередная война не за горами. И будет она, несомненно, ядерной…

— Да потому, — расправляясь с крылышком цыплёнка-табака спокойно пояснил Иван, — что на сегодня у нас с американцами достигнуть ядерный паритет. У нас есть теперь не только атомное оружие, но и средства его доставки. И они это отлично понимают. Перелёт Чкалова через Северный полюс не забыт, а это самый короткий путь доставки ядерной бомбы. Пока не изобрели чего-нибудь ещё, естественно. В Америке нет самоубийц, их страна никогда не испытывала войны на своей территории, предпочитая разжигать её огонь где-нибудь подальше от своих рубежей. Это происходит сегодня в Корее. Но наши с китайцами пока успешно противостоят американским авианалётам, а наземной операции никто проводить не станет. Так что можешь успокоить своих коллег: противоатомные бомбоубежища на дачах пока копать не нужно.

Профессор хекнул, налил себе и сыну ещё по одной.

— Четвёртая, — укорила Ольга Арсеновна, на что Пётр Алексеевич только отмахнулся:

— Не бухти, мать, дай мужикам в кои то веки поговорить по-человечески!

— А что, без наливки уже и разговор не в разговор?

— Не ворчи, Оленька, дай лучше Ванюшку послушать… Много интересного парень рассказывает… Примечательным вещам, смотрю, их там учат…

Иван только улыбнулся. Он прекрасно знал меру своей откровенности. Искусству беседы его учили профессионалы, и теперь он мог так подавать общеизвестные факты, что собеседник только виду давался, как не мог усмотреть в привычном потоке информации столь очевидное! А на самом деле сам оказывался в плену очередной информационной ловушки.

И даже почтенный профессор антропологии, прекрасно владеющий искусством научной полемики и риторики оказался бессилен перед будущим профессионалом тайной войны. Иван с удовольствием вёл беседу в том русле, в котором желал, а отец легко плыл по проложенному им каналу… И только поздно ночью, когда остатки наливки были решительно спрятаны в тайничок Ольгой Арсеньевной, а отец и сын собрались уже на покой, Пётр Алексеевич вдруг подмигнул сыну и усмехнулся:

— Хорошие у тебя учителя, сын… Завидую. Не столкнулся с такими по молодости — столько глупостей понаделал… Дорогу ты под себя выбрал, Ванюшка… Так иди теперь по ней, не сворачивая.

С этими словами профессор подошёл к Ивану и крепко обнял его…

Андрей, естественно, не поехал к себе на Урал, не было для этого достаточно времени, резонно предположив, что успеет это сделать после возвращения из командировки. Для начала он вызвал маму на переговоры на завтра, а пока отправился в любимую пивную, в Столешников переулок.

В Яме ничего не изменилось. Тот же гул полупьяных голосов, те же лица, то же пивное марево. Взяв пару кружек и сухую до колючести воблу, парень выбрал местечко подальше, в глубине зала, и предался греху чревоугодия. По пивку он соскучился за эти месяцы, да и душа свободы требовала, надоела эта палочная дисциплина. Хотя где-то в подсознании сидела мерзкая мыслишка, что вот так просто поблажки в виде недельного отпуска начальством раздаваться не будут Следовательно, руководство впоследствии своё доберёт сторицей.

— Хай вэй, — услышал вдруг Андрей знакомое из-за спины и, обернувшись, попал в объятия Наума. Глаза у того сияли, он, после первых обжималок, слегка отстранился, внимательно вгляделся в приятеля:

— Лопни мои глаза, Андрюша, если ты не ограбил универмаг!

— А что не так? — рассмеялся Фоменко. Наум обиженно надул губы:

— И ты ещё спрашиваешь? Да от тебя за версту веет если не спецраспределителем цэка, то уж по крайней мере неслабой фарцой! Колись, брат, где так прибарахлился?

Только тут до Фомы дошло, что он отправился на прогулку в том же костюме, в котором принимал участие в операции, в гостинице «Москва» … Больно уж ему понравилось, как сидел тот костюмчик. А Наум-то, набитый глаз, сразу отметил фартовый прикид! Орёл!

— Да так, Наумушка, одну шабашку надыбал… Заказчик оказался близок к высшим сферам, вот и помог малость приодеться. Сам-то как, всё акварельками промышляешь?

— Да нет, — Наум посерьёзнел, — никому живопись сегодня не нужна… Так, помогаю жучкам клиентов на скачках искать, на ипподроме подвязался.

— И как, прибыльно?

— По-разному, как масть ляжет… Могу и тебя пристроить, если там не зарываться, то на приличное житьё-бытьё хватит с лихвой. Подумай, ты парень ушлый, умный…

— Спасибо, друг, подумаю…

Андрей отхлебнул уже потеплевшее пиво. Наум придвинулся к нему вплотную, жарко зашептал на ухо:

— А помнишь, тогда человек к тебе прилип… Мурый такой, мутный… Ну, который про тебя всё знал? Обошлось?

— Спешной ты, Наумушка, — отставил кружку и принялся за воблу Андрей. — Ежели б он тогда действительно был из ТЕХ, сидел бы я сейчас с тобой, как сам-то думаешь?

— Всяко бывает, — осторожно ответил Наум. — Ты на вопрос не ответил, брат…

Андрей рассмеялся.

— Ох, и память у тебя… Я уж и забыл про него давно… Да обошлось всё, так, с института один грешок тянулся, так мы всё урегулировали, не боись…

Наум облегчённо вздохнул:

— Уфф… Ну, и ладно… Ещё по пивку?

Андрей кивнул и отправился к стойке раздачи…

Андрей покинул Яму уже перед закрытием. Накинув полученное в гардеробной пальто, он выскочил на морозный осенний воздух, наскоро поправляя кашне. Случайных прохожих почти не было, тонкая наледь на асфальте делала передвижение по нему чем-то сродни катанию на коньках. Пару раз с трудом сохранив равновесие, Андрей перешёл на проезжую часть, пустынную в такое время. Машины разбили за день лёд, и идти по голому асфальту казалось наслаждением.

Андрей запахнул пальто, чтобы не простыть ненароком. Он не мог позволить себе разболеться накануне выпускных испытаний. Занимаясь шарфом и пуговицами, он не сразу заметил, что чуть в стороне разыгрывается маленькая трагедия. Трое каких-то сумрачных типов преградили дорогу девушке в скромном коричневом пальто и белой паутинке, накинутой на светлые волосы. Она пыталась робко обойти агрессивную группу, но то один, то другой из парней заступали ей дорогу, скрабезно выражаясь о ней и нагло ухмыляясь в симпатичное личико перегаром.

«А вот и развлечение», — не без удовольствия подумал Фоменко, поводя плечами и разогревая мышцы. Но все трое хамов, по-видимому, были ветеранами уличных баталий, они сразу отметили в приближающейся одинокой фигуре опасного противника. Сказалась многолетняя закалка и многочисленные драки, проведённые в самых разных московских районах и подворотнях.

Бросив беззащитную жертву, трое сразу же переключились на новую мишень. Мгновенно они перекрыли дорогу Андрею, встав полукругом, он сразу отметил, что эти трое прекрасно готовы к драке, не будут мешаться друг другу, поскольку каждый занял строго отведённое ему в предстоящей драке пространство. Подойдя к девушке, Фома слегка наклонился к ней и шепнул на ухо: «Сейчас тут будет немного шумно… Бегите», после чего приглашающе раскинул руки:

— Ну, что, урки, пошалим?

— Это кто у нас такой храбрый? — с деланной ленцой прошепелявил беззубым ртом крайний справа хулиган. — Оставь девочку и проваливай, к тебе у нас претензий нет…

— А к девочке, значит, есть? — деловито поинтересовался Андрей. По опыту таких драк он знал, что для начала следует добиться морального паритета с противником, показать ему, что ты не слабак, и тебя на понт не взять.

Налётчики переглянулись, и давешний шепелявый загоготал:

— Конечно, есть, дружок… Не хочет уделить внимание трём ветеранам, паскуда! Если хочешь, присоединяйся к нам, от неё не убудет…

— А я не привык делиться со всякой шелупонью, — дерзко бросил Фома, краем глаза отметив, что левый, высокий бандит сунул руку в карман. «Нож», — скорее весело, нежели испуганно определил Андрей. Толкнув девушку себе за спину, он коротко бросил «А теперь беги!» и неожиданно рванул прямо на шепелявого. Все трое также бросили ему навстречу… Им казалось, что они это проделали одновременно, но именно, что только показалось! Первым нарвался на прямой в челюсть шепелявый и отлетел в сторону, разбрасывая по белой пороше осколки зубов пополам с кровавой юшкой.

Второй действительно вытащил из кармана финку, но воспользоваться ей не успел: продолжая движение, Фоменко ударил его по руке с зажатым в ней ножом сверху вниз кулаком, а затем обратным движением нанёс противнику удар снизу вверх, этакий хук справа. Лязгнули от соприкосновения с кулаком зубы нападавшего, в следующую секунду он, закатив глаза, опустился под ноги Андрею.

Третий оказался ловчее, скользнул в сторону, одновременно потащил что-то из кармана… «Только бы не ствол», — подумалось Андрею, но в этот момент раздался визг тормозов, большая чёрная машина затормозила за спиной последнего бандита, распахнулись дверцы, и выскочившие из салона трое молодцев в добротных кашемировых пальто в мгновение ока заломили руки за спину незадачливому мастеру гоп-стопа и, ни слова не говоря, затолкали его в кабину. Потом один из них, усмехнувшись при виде побоища, достал из кармана листок бумаги и ключи.

— Вот, вам просил передать майор Котов. На бумажке — адрес служебной квартиры. Товарищ майор рекомендует остановиться там на эту неделю.

— Вы следили за мной? — изумился Андрей. Человек пожал плечами.

— Государство заботится о сохранности своей собственности. Особенно той, в которую вложило немалые средства. Приятного вечера.

Нежданные спасители нырнули в свой автомобиль, машина взревела мотором и, разрывая ослепительным светом фар чёрный провал московского переулка, исчезла в пороше. Андрей огляделся…

Девушка стояла в стороне, в изумлении глядя на него. Среди ставшего враз грязного снега копошились грабители-неудачники. Андрей оправил пальто, весело взглянул на девушку:

— Теперь можно и познакомиться… Меня Андреем зовут. А вас?

— Настя… Анастасия… Крапивина…

— Весьма приятно… А не прогуляться ли нам, Настя, по ночной Москве? Если вы никуда не спешите…

Девушка улыбнулась, и Андрей отметил, какие у неё огромные тёмные глаза… «Как омут», — кроме этого банального сравнения ничего в голову Андрею почему-то не пришло. И когда она смущённо сказала: «Давайте погуляем!», он нырнул в этот омут без оглядки…

Глава 6

Аргентинское танго

Танго — это естественный пульс на запястье Буэнос-Айреса

Леопольдо Маречаль

Позёмка закручивалась мелкими смерчиками и норовила залезть под полы осеннего пальто, которое оказалось вдруг не по сезону холодным. Мама настаивала, чтобы Иван одел полушубок, но тот из-за своего природного упрямства категорически отказался и вот теперь мёрз, ожидая на площади перед Белорусским вокзалом, когда его подберёт машина майора Котова. Тот отзвонился накануне и напомнил, что срок увольнительной истекает и предложил, так сказать, «средство доставки». Иван не стал упираться, тем более, что тащиться в Подмосковье сначала на электричке, а потом на попутках ему никакого резона не было. И вот теперь он, зябко поводя плечами, всматривался в белесую мглу в ожидании служебного транспорта.

Неожиданно кто-то гулко хлопнул его по плечу. Иван резко обернулся и — замер, увидев перед собой улыбающегося Андрея. На его лице тоже сама собой расплылась довольная улыбка. Он не мог и предположить, что так соскучится по приятелю-сокурснику всего лишь за неделю разлуки.

Парни обнялись, рассматривая друг друга, словно прошёл, как минимум, год с момента их расставания. Первым не утерпел Андрей:

— Ну, колись, беспутный сын звезды отечественной антропологии, как ты там? Не съел тебя заслуженный батюшка?

Иван расхохотался:

— Да что ты, Андрюх, кто ж ему даст? Я до сих пор пухну от маминых пирожков и булочек! Даже вон с собой прихватил, будем жировать, брат…

Он показал увесистый кулёк, завёрнутый в тёплый платок, из которого доносились одуряющие запахи домашней выпечки. Андрей даже зажмурился, представляя его содержимое, а Иван, глядя на друга, расплылся в довольной улыбке.

— Ну, ладно-ладно, будет тебе… Нанюхаешься ещё… Сам-то как отпуск провёл? На Урал скатался? Так и отдыхал в дороге?

Андрей на секунду смутился, потом энергично помотал головой.

— Не ездил я к маме… Не получилось. В Москве был, но звонил домой, да, почти каждый день…

Он на секунду замялся, что не ускользнуло от Ивана.

— Ну, — улыбнулся он ободряюще. — Чем-то же ты всё это время занимался? Меня вон на убой откармливали, а ты просто в окошко глядел? Да и где жил-то всё это время?

Андрей окончательно смутился… Потом прямо взглянул в глаза приятелю и отчаянно заявил:

— Женюсь я, Вань, всё, и — точка…

От такого напора Иван даже отступил на шаг, посмотрел на друга, чуть склонив голову на бок…

— А вот сейчас не понял… В каком таком смысле «женишься»? На ком? Успел-то когда?

Андрей опустил голову, сказал тихо:

— Настей её зовут, познакомились в первый день отпуска, да так и прожили вместе все эти дни… Котов дал ключи от служебной квартиры, в Перово… Так мы почти на улицу не выходили все эти дни, если только в лавку за хлебом там… Еды в холодильнике навалом было припасено…

Иван весело присвистнул:

— Ну, ты даёшь, Андрюха! Ай, да молодчага! А она кто, твоя Настя? Учится, работает?

— Студентка института лёгкой промышленности, будущая ткачиха… Каждый день на занятия убегала, между прочим, а потом — снова ко мне… Из Омска она, сибирячка.

— Молодец… А познакомились как?

Андрей пожал плечами…

— Да случайно, потом расскажу, если захочешь… Вон за нами машина, кажись…

И точно: подле них остановился знакомый автомобиль, за рулём которого восседал неизменный Степан, личный водитель Котова.

Бывший фронтовик, старый вояка не спешил оставлять службу, семьи у него не было — все полегли в Белоруссии, под Ровно, в партизанском отряде от рук карателей в 1942-м, и Степан после ранения и последующей демобилизации был оставлен в Москве сначала при главном Управлении разведки Министерства обороны, а потом и при «лесной» разведшколе № 1. И три последние года он возил лично майора Котова, чему был несказанно рад. Годков ему было уже за пятьдесят, на пенсию свою персональную Степан давно заработал, так что теперь крутил баранку в собственное удовольствие и состоял при молодых курсантах, Иване и Андрее, кем-то вроде гувернёра, если такое применительно к столь специфическому учебному заведению, которым была спецшкола № 1.

— Эй, школота беспорточная, — добродушно окликнул курсантов Степан, чуть приопустив окно. — Давайте шомором в машину, Сергей Владимирович уже заждался вас, хватит отдыхать…

Курсанты, не сговариваясь, почти одновременно юркнули в кабину с разных сторон, заняв заднее сиденье, машина развернулась на площади, сигналя редким прохожим, и понеслась по Ленинградскому проспекту в сторону Химок.

Москва. Кремль. Кабинет И.В. Сталина. 1 ноября 1950 г. 10:00.

Иосиф Сталин стоял перед картой СССР, занимавшей почти всю стену, за его спиной, за длинным столом совещаний, собрались руководители Министерства обороны страны, представители штабов различных родов войск, глава МГБ Виктор Семёнович Абакумов, Лаврентий Берия и другие ответственные товарищи. Сталин смотрел на Дальний Восток, именно он беспокоил его сегодня больше всего. Наконец, он обернулся к собравшимся и прервал напряжённое молчание:

— Так вы говорите, товарищ Абакумов, наши западные «союзники» совершенно обнаглели? Так я вас понял?

Абакумов поднялся, отодвинул от себя папку, которую только что со всем вниманием изучал и поспешно произнёс:

— Так точно, товарищ Сталин… Их разведка лезет во все дыры, если можно так выразиться… Только за последнее полугодие нами отмечены попытки проникновения на следующие оборонные объекты…

Виктор Семёнович потянулся было к давешней папке, но Сталин жестом остановил его:

— Послушаем лучше военного министра[43] товарища Василевского…Вы что-то хотели нам доложить, Александр Михайлович? Так докладывайте…

Заслуженный маршал грузно поднялся, бумаги он оставил на столе… Будучи в своё время командующим Дальневосточным военным округом, ситуацию в регионе он знал не понаслышке.

— Товарищ Сталин, начать хотелось бы с разведывательных полётов авиации Военно-морских сил США у наших границ. Так, к примеру, 8 апреля этого года американский бомбардировщик «Приватир» был сбит над Балтикой, в наших территориальных водах, истребителем ПВО Ла-11, упал в море в районе города Лиепая. В мае такая же история повторилась уже над Кольским полуостровом. А с началом Корейского конфликта положение в воздухе окончательно обострилось. 4 сентября наш самолёт разведчик под командованием Константина Корпаева вылетел на перехват неопознанного эсминца, приблизившегося на опасное расстояние к порту Далянь и вместе с двумя истребителями сопровождения был подвергнут неспровоцированной атаке аж одиннадцати американских истребителей! В результате скоротечного воздушного боя наш разведчик был сбит и упал в мере, экипаж погиб… Восьмого октября два американских истребителя Lockheed F-8 °C атаковали наш военный аэродром, на котором базировалась авиация Тихоокеанского флота, расположенный подле села Сухая Речка, возле бухты Перевозной в Хасанском районе Приморского края. Это от Владивостока примерно в 150 километрах и на 100 километров вглубь нашей территории от Северокорейской границы. Из авиационных пулемётов была расстреляна базировавшаяся на аэродроме 1 эскадрилья 821-го полка 1990-й истребительной авиадивизии 54-й армии, которая находилась на боевом дежурстве. Самолёты были расстреляны на стоянках, дежурная пара даже не успела подняться в воздух. Средствами ПВО аэродрома удалось отогнать американских стервятников, но около 20-ти самолётов Bell P-63 Kingkobra были выведены из строя.

В кабинете повисло тяжёлое молчание… Сталин обвёл присутствующих неопределённым взглядом, под которым маститые военные только опускали головы…

— Так, — наконец произнёс руководитель советского государства, и от этого «так» у многих между лопатками сразу намокло… — Что мы предприняли? Послушаем товарища из МИДа…

Поднялся молодой заместитель министра иностранных дел СССР Андрей Громыко:

— Товарищ Сталин, на следующий день, 9 октября, нами была вручена соответствующая нота послу США в Советском Союзе. Гарри Трумэн по итогам инцидента выступил с обращением, в котором полностью признал вину американских лётчиков, но отметил, что они действовали так, по ошибке приняв наши самолёты за северокорейские из-за больших красных звёзд в белом круге на бортах. А в глубь нашей территории их, якобы, завела навигационная ошибка. Врут, конечно…

— Врут, — кивнул Сталин. — И это всё?

Громыко пожал плечами:

— Они предложили «…возместить ущерб, нанесённый советской собственности», тем более, что никто из личного состава подразделения не пострадал…

— Та-так, — усмехнулся Сталин. — Значит, они настолько уверены в себе, что даже признают собственную открытую агрессию на нашей территории. Нагло… Нагло… А что, для такого поведения у них есть основания, а, товарищ Абакумов? Есть в рукавах нечто, о чём мы не догадываемся?

Абакумов снова поднялся, смахнул клетчатым платком пот со лба…

— Товарищ Сталин, мы работаем в этом направлении… Я думаю, товарищ Берия больше в кусе технологических возможностей наших бывших… союзников…

Сталин вдруг уставился на Абакумова свирепым взглядом, полыхнувшим из-под седых бровей подобно яростной молнии:

— А вам не кажется, товарищ Авакумов, что вы принимаете Лаврентия за какого-то там Фигаро, итальянского фигляра… «Берия здесь, Берия там», — фальшиво пропел он на манер знаменитой арии. Подошёл к своему письменному столу, упёр в него массивные кулаки.

— Наша разведка в очередной раз обосралась, — жёстко бросил он в лицо министру государственной безопасности. — И внешняя разведка, слившая в сортир кучу своих резидентов в Европе и Америке, и военная разведка, прошляпившая американские авианосное соединение возле собственных берегов… Что делать с этим будем, а, товарищи? Как нам прикажете реагировать на такое вот поражение по всем фронтам? Или, в конце концов, нам действительно стоит прислушаться к товарищу Берии? А, Лаврентий Павлович? Вы нам бомбу дали, укажите теперь, в кого и когда её бросать?

Сталин опустился в кресло; облегчённо вздохнув, занял своё место Абакумов. Берия, до этого сидевший на самом дальнем конце стола, медленно поднялся, одёрнул свой как всегда элегантный костюм, поправил знаменитые очки.

— Иосиф Виссарионович, — в голосе Берии практически не было интонаций, казалось, что вещает какой-то автомат из фантастического кинофильма, — несправедливо было бы обвинять во всех грехах исключительно товарища Абакумова… Да, действительно, положение нашей резидентуры сегодня не из лучших, но мы знавали и более трудные времена… Видимо, к вопросу следует подходить… несколько с другой стороны. Как показывает практика, Америка активизируется только тогда, когда чувствует на том или ином театре военных действий своё полное превосходство. Так было в Первую Мировую, так они вели себя при открытии Второго фронта… И сейчас они столь дерзки только потому, что рассчитывают, по-видимому, в самое ближайшее время нас в чём-то обскакать. До прошлого года доминантой в отношениях со Штатами было обладание ими ядерным оружием. Мы смогли не только ликвидировать этот пробел в нашей оборонной стратегии, но и обеспечили войска достаточным количеством носителей такого оружия, чтобы американцы не чувствовали себя в безопасности у себя на континенте. Сейчас наши КБ активно работают над созданием ракетных носителей ядерной бомбы. Я бы не хотел сейчас останавливаться на вопросе ядерного паритета, сегодня это пока ещё — удел дипломатов… Но мы, как и американцы, активно работаем над совершенствованием своего оружия, и сейчас мир завис на тонкой грани, балансируя над обрывом… И я готов предположить, что в ближайшее время поле тайной войны переместится в Латинскую Америку, где, как мы предполагаем, укрываются нацистские специалисты-ядерщики. И там уже мы проиграть не имеем права.

Сталин слушал, кивая каким-то своим мыслям. Когда Берия закончил, он поднял голову и окинул присутствующих тяжёлым взглядом.

— Мы считаем, что всем, присутствующим здесь, необходимо оказать товарищам Абакумову и Берии максимальное содействие. О ходе операции, проводимой Бюро № 1 в Аргентине докладывать лично мне, особо срочные донесения доставлять в любое время суток. Военной разведке максимально загрузить нашего «вероятного противника», пусть вертятся как уж на сковородке… Главное — отвлечь внимание американцев от Аргентины, пусть расходуют свои ресурсы в другом направлении. В конце концов, у нас идёт война, вот пусть и воюют в Корее. Всем всё понятно? Если да, то все свободны, останутся товарищи Громыко, Абакумов, Малиновский и Берия. Нам есть, что обсудить в узком кругу, не так ли, товарищи?

В то же самое время. Спецшкола № 1.

Андрей закончил писать, придирчиво оглядел дело рук своих, словно бы только что завершил великий шедевр, ещё раз перечитал последние строки. Оглянулся на Ивана, который делал вид, что усиленно штудирует учебник грамматики испанского языка. Достал из тумбочки конверт, старательно сложив письмо, опустил его туда, тщательно заклеил…

Убористым быстрым почерком написал адрес, черкнул обратный…

— А заклеивал зря, — через плечо равнодушно бросил Скиф. Андрей недоумённо на него воззрился.

— То есть, как — «зря»? В каком таком смысле?

— В том смысле, — Иван поднялся с кровати, бросил учебник на подоконник, потянулся до хруста в суставах, — что в спецотделе письмецо твоё так или иначе перлюстрируют, е двои упражнения с языком пропали втуне…

— Упражнения с языком? — опять не понял Андрей. Иван рассмеялся:

— В том смысле, что лизал конверт напрасно. Да ладно, не бери в голову: сами откроют, сами закроют… Кстати, а как ты сам-то письма получаешь? Что, у нашего богоугодного заведения ещё и обычный почтовый адресок имеется?

Теперь уже рассмеялся Андрей:

— Ваня, ты и не поверишь! Есть! Правда, очень своеобразный… Мне его продиктовал Кот. Просто пишешь на конверте «Москва. Компас». И всё.

— Москва… Компас… Нормально так… И доходит?

— Само собой… Я же с Настёной так и переписываюсь уже почитай какую неделю… И она письма получает, и я. Блин, вот угораздило же меня втюриться так не вовремя… Она такая… такая… Чудесная, вот…

Иван покачал головой, отвёл глаза в сторону… Если по чести, то ему с девушками везло: папа-академик служил приманкой не для одной провинциалки, стремившейся покорить его сердце. Но пока все отношения сводились к невинному флирту или, уж на худой конец, к паре-тройке ни к чему не обязывающих постельных интрижек. А вот так, как Андрюшка, чтобы вдруг раз — и навсегда, ну, или, в конце-то концов, надолго, у него не получилось… Хотя, особенно он по этому поводу не комплексовал: годков-то всего сколько, самое время последний рубль ребром ставить! Всё ещё случится в своё время, а пока впереди просто большая учёба и работа. Всё так, как не уставал повторять майор Котов: «…здесь вам будет не просто трудно, а неимоверно трудно. Ибо везде, куда потом забросит вас судьба, будет по сравнению с днём сегодняшним истинная благодать». И в это как-то верилось…

— Пойду, передам письмо дежурному, для утренней почтовой отправки.

— Или-иди, — буркнул Скиф, вновь погружаясь в грамматику. Но Андрей не успел выйти, как дверь распахнулась, и в комнату широким шагом вошёл майор Котов.

— Сидите, сидите, — бросил он попытавшемуся подняться Скифу, хлопнул по плечу Андрей. — На пару минут, отроки, всего лишь на пару минут…

Он уселся за письменный стол у окна, бросил на него мокрую от осеннего дождя фуражку.

— Погодка — «не разбери — поймёшь», — буркнул майор. — Ещё вчера морозило, а сегодня, вон, глянь-ка, опять льёт… Ну, да ладно, я не про погоду пришёл толковать с вами. С завтрашнего дня вы переводитесь в карантин. Это значит, что до отправки осталось меньше месяца. Никаких контактов с остальными курсантами и инструкторами. Общаться будете теперь только со мной, начальником школы или товарищем Судоплатовым. Всё, чему мы успели бы вас обучить в столь короткий срок, мы вам передали. Остальное выявит только практика, которая, как известно, лучший учитель. Теперь займёмся, собственно, непосредственной подготовкой к выполнению поставленного перед нами задания. Будем учиться танцевать аргентинское танго, как говорится. А это, как известно, танец горячий и весьма темпераментный. Так что завтра, ровно в восемь утра, после завтрака с вещами — в холл главного корпуса. Передислокация будет, так сказать. Ну, а пока — вечер ваш, товарищи… Отдыхайте.

Он поднялся и, кивнув, быстро вышел, на ходу натягивая фуражку. Курсанты переглянулись.

— А что, — широко улыбнулся Иван. — Мне всегда танго нравилось… А тебе?

— Как-то не сподобился научиться, — меланхолично, думая о чём-то своём, бросил Андрей. — Мы больше по части «барыни» в своих провинциях…

— Не ёрничай, — расхохотался Иван. — Кот — учитель танцев ещё тот, после его уроков хоть в краковяк, хоть в тустеп пускайся… И попробуй, кстати, не спляши…

— Это точно, — согласился Андрей и отправился к дежурному. Как он понял, завтра письмо уже отправить не удастся…

Отныне обитали они в отдельном здании, которое на местном жаргоне именовалось «карантином». Здесь проводили агенты последние месяцы перед заброской, практически не контактируя с остальными обитателями школы, кроме весьма ограниченного контингента, естественно. Котов был с ними чуть ли не круглосуточно, вникал в все нюансы подготовки подопечных, сам наравне с ними осваивал некоторые специфические дисциплины. Например, особенности ведения огневого боя в замкнутых помещениях. Тема стала актуальна после многочисленных уличных боёв в ходе Великой Отечественной, а также руководство исходило из практики партизанского движения, предусматривающих действия небольших групп в ограниченном пространстве.

Латинская Америка после того, как её страны в большинстве своём сбросили с себя «колониальное иго», просто бурлила последние лет пятьдесят. Военные перевороты в различных странах стали обыденностью, часто случалось так, что жители той или иной страны засыпали при законно избранном Президенте, а просыпались уже под властью очередной военной хунты, которая со временем так же сменялась президентской республикой. Эта чехарда породила множество анекдотов, но при том оставалась объективной реальностью для подавляющего большинства стран этого «горящего» континента.

Особняком в этом карнавале переворотов стояла Аргентина. Президент Перон все последние годы держал её в строгой узде и не допускал конкуренции себе на политическом поле. Основой тому стали относительно устойчивое экономическое положение, внятная внешняя и внутренняя политика и, конечно, бесконечная любовь простого аргентинского люда к его жене, великолепной Эвите, Эве Перон.

— Эва Перон, а точнее — Мария Эва Дуарте де Перон, первая леди Аргентины и вторая супруга президента Перона, — Котов сделал паузу, чтобы все прониклись значимостью того, что он сейчас рассказывает. А Иван в очередной раз восхитился испанскому языку майора… Все занятия в школе практически с первого дня велись исключительно на этом языке, не исключая, впрочем, и немецкий, в котором, теперь уже, был силён Андрей, а Ивану приходилось активно совершенствовать своё знание, поскольку в институте немецкий был у него только вторым языком. Котов продолжил. — Потрясающая женщина, поверьте… Ей сегодня всего лишь тридцать один год, и она достигла своего положения практически самостоятельно, поднявшись с самых низов… Эва Дуарте родилась в провинции Буэнос-Айрес в 1919 году и была только пятой, младшей, притом — внебрачной дочерью скотопромышленника Хуана Дуарте. Мать её служила у того служанкой, ну, и, как это обычно происходит, понесла однажды от своего работодателя. Мать Эвиты происходила из небогатой семьи иммигранта-баска. И когда в 1926 году скотовод оставил свою побочную семью без средств к существованию, погибнув в автомобильной аварии, маленькая Эва, едва закончив начальную школу, была вынуждена отправиться покорять столицу Аргентины. Чем только она не занималась поначалу: работала в рекламном бизнесе, выступала с актёрской труппой, даже принимала участие в радиопостановках.

Котов проследил, чтобы курсанты записали всё, что он только что им сообщил и усмехнулся:

— Вижу на ваших рожах невысказанный вопрос… На кой нам вся эта бесполезная информация о далёкой от предполагаемой цели миссии женщине?

Майор покачал головой, отметив, что оба курсанта смутились. И продолжил уже более жёстким тоном.

— На самом деле всё просто. Эвита Перрон сегодня — личность сверхпопулярная не только у себя на родине, в Аргентине, среди политиков Европы она тоже снискала успех. Хотя, об этом будет позже… Итак… Период молодости Эвы Дуарте покрыт завесой тайны. Злые языки, по преимуществу — бабьи, говорят, что она начинала свой путь с панели…

— Откуда? — вскинулся Андрей, Иван хихикнул. Котов и бровью не повёл.

— Предполагается, что начинала она с самой древней профессии на Земле. И освоила её в совершенстве.

Андрей хотел было что-то вставить, но получил пинок под столом от Ивана и промолчал.

— Была ли она проституткой — не известно, всё это, повторяю, только досужие служи… Но! Все, без исключения, её знающие, как мужчины, так и женщины, отмечают, что, несмотря на весьма скудное воспитание и образование, она имела несомненный талан заводить себе влиятельных любовников, при этом всегда стремилась сделать из мужчины-покровителя выдающуюся личность. В чём и преуспевала. Мужчины те, стоит заметить, не отличались благодарностью по отношению к Эвите и частенько не платили ей взаимностью. Это привело к трагедии: в 1943 году, после разрыва с очередным мерзавцем, Эва Дуарте решилась на подпольный аборт, что сегодня отражается на состоянии её здоровья… Но не стану забегать вперёд.

Майор отхлебнул остывшего чаю из кружки на столе и продолжил:

— Впрочем, польза от любовников иногда была. Именно благодаря протекции одного из них Эва Дуарте попала на радио, где получила контракт на участие в радиопостановке «Героини в истории». Это случилось как раз в год прихода Перона к власти. Новый правитель был заинтересован в популяризации своей персоны, и часто посещал радиостанцию, где 22 января 1944 года произошла его судьбоносная встреча с Эвой. На проходившем там благотворительном вечере эта восхитительная женщина подошла в нему и просто сказала: «Спасибо вам, полковник, что вы есть!». В ту же ночь она оказалась в его объятиях, в коих и пребывает до сих пор. Говорят, что у них вспыхнула взаимная и страстная любовь. Он, по-видимому, оказался именно тем мужчиной, о котором она всю жизнь мечтала — сильным и мудрым, способным не только возвысить, но и защитить, и она сделала всё, чтобы остаться с ним навсегда. С этого момента её жизнь круто изменилась. Овдовевший полковник в 1944 году предложил её кандидатуру в качестве диктора политической передачи «Навстречу лучшему будущему». Программа была чисто пропагандистской, работала в интересах секретариата труда. И чем выше поднимался по карьерной лестнице Перон, тем прочнее становилось положение в свете его избранницы. Например, влюблённый Перон профинансировал съёмки Эвиты в главной роли в фильме «Расточительница». Да и на радио её гонорары достигли рекордной суммы.

Котов сложил листки с материалами по Перону в папку, допил холодный чай.

— Но для молодой семьи всё только начиналось. Коллеги-офицеры, соратники по военной хунте, были шокированы ростом популярности своего лидера среди простого народа. В самом начале 1945 года он был даже арестован, но трудящиеся, собравшиеся на Майской площади перед Президентским дворцом, вырвали его из лап охранников. Именно день 17 октября 1945 года стал для Аргентины началом перонистского движения. Перон активно готовился к президентским выборам, а 22 октября 1945 года осуществилась его мечта — свадьба с Эвитой Дуарте. Как говорят, брак этот состоялся по искренней и взаимной любви. Не менее искренне Перона полюбил и народ Аргентины, что показали выборы, прошедшие через полгода после свадьбы, в феврале 1946 года, на которых он одержал убедительную победу. Эвита, таким образом, стала «первой леди» Аргентины и вошла в самое изысканное общество. Её влияние на мужа было столь велико, что многие высокопоставленные чиновники получили свои посты только после её высочайшего одобрения. О своей родне она, впрочем, тоже не забывала. Так, например, её брат, Хуан, занял пост личного секретаря Перона, мужья старших сестёр оказались на постах председателя Верховного Суда Аргентины, сенатора и директора Центральной таможни. Популизм, игра на народной любви мог стать опорой политического движения только в том случае, если бы Перон постоянно выступал на митингах и толкал речи по радио. Но у него на это категорически не хватало времени, и тогда ему на помощь пришла верная жена. Она добровольно взяла на себя роль некоего «моста» между Президентом и народом, стала посещать промышленные предприятия и выступать перед рабочими. Много внимания Эвита Перон стала уделять беднейшим слоям населения страны. Вот тут ей пришлось столкнуться с жёстким неприятием её политики дамами из аргентинской родовитой аристократии. Они никак не желали видеть Эвиту в качестве почётного председателя Благотворительного общества. Её муж решил проблему с присущей ему прямотой: Правительство закрыло Общество и конфисковало его имущество в пользу государства. Взамен тут же появился Фонд социальной помощи Марии Эве Дуарте де Перон… И хотя официально Эвита Перон не занимала никаких государственных постов, она уже в 1946 году организовала приём граждан во вновь созданном Министерстве труда, бывшем секретариате, где когда-то трудился её муж. Она даже потребовала от Председателя Палаты депутатов принятия закона об избирательных правах женщин.

Андрей поднял руку, Котов кивнул.

— А что, эти самые аристократы и аристократки так вот и смирились с таким вызовом?

Майор рассмеялся:

— Конечно же, нет. Но прошлое Эвиты, выросшей в беднейших кварталах Буэнос-Айреса, закалило её, а работа на радио сделала острой на язычок. Например, как-то один дипломат, пытаясь осадить её в разговоре и показать собственную значимость, заявил: «Не стоит забывать, сеньора, что во время моих поездок Президент пишет мне постоянно!». На что Эвита парировала: «А вам не стоит забывать, что со мной Президент каждую ночь спит…». Результатом такой пикировки стала немедленная отставка дипломата.

Котов подошёл к окну, раздёрнул тяжёлые портьеры. За высокими окнами тихо падал снег, закручиваясь смерчиками в свете фонарей на столбах. Некоторое время он стоял, заложив руки за спину и глядя на по-зимнему ранний вечер за окном, потом тихо произнёс:

— Вот и закончились дожди, пришла пора снегопадов… В ближайшее время снега вам не видать, как своих ушей, сеньоры… Кстати… Надеюсь, никто не считает время, потраченное на этот экскурс в историю правящей аргентинской четы потраченным впустую?

Ответом ему было выжидательное молчание. Котов удовлетворённо хмыкнул: «Пообтёрлись, соколики. Ещё вчера бы они завалили вопросами, а сейчас смотри-ка, молча ждут продолжения… Стали понимать, что ни одно слово в этих стенах не произносится ради простого сотрясания воздуха… Ну, что ж, продолжим, однако…».

— Самое интересное началось дальше, как вы уже, наверное, догадываетесь. Уже летом 1947 года состоялась поездка Эвиты в Европу по приглашению Франкистского правительства Испании, оказавшегося в изоляции после Второй мировой войны и остро нуждавшемся в налаживании новых международных связей. Аргентина была богата и готова предоставить испанцам крупный займ. Но сам Перон не решался оставить страну из опасения активизации политических противников. И он отправил в Старый Свет свою супругу, возложив на неё трудную миссию. Визит был неофициальным, он должен был рекламировать внутреннюю политику Хуана Перона и обеспечить международное признание его режима.

Майор отметил, что курсанты старательно записывают его слова в свои коленкоровые тетради. И продолжил:

— Её «Радужный тур» с успехом продолжался почти два с половиной месяца. Старый Свет увидел в Эвите новую, богатую Аргентину. Испания оказывала ей королевские почести, остальные страны — Италия, Франция и — особенно! — Швейцария, Португалия, Ватикан и Монако ограничились исключительно дипломатическим протоколом, положенным супруге главы государства. Не обошлось и без ложки дёгтя: в Италии некоторые граждане, наслышанные о бурной молодости Эвиты, выкрикивали на многолюдных митингах непристойности в её сторону. Говорят, что в ответ на её возмущённый возглас «Боже, они называют меня падшей женщиной!» сопровождавший её в поездке по Италии отставной адмирал ответил с неподражаемым юмором: «Сеньора, я уже пятнадцать лет не выхожу в море, а меня по-прежнему называют адмиралом!». Но несмотря на все эти «заусенцы» визит Эвиты Перон в Европу однозначно удался. Она встречалась с виднейшими мировыми политиками, среди которых были Салазар и Франко, папа Пий XII, госсекретарь США Джордж Маршалл, президенты Франции, Италии, Швейцарии, Португалии и Бразилии, Уругвая и Бразилии. Генерал Франко сам вручил ей орден, а Папа Римский удостоил личной беседой. Она вернулась на родину с многомиллиардными контрактами на поставку мяса и зерна в обнищавшую после войны Европу. Она завоевала имидж крупного государственного деятеля, стала лидером в масштабах нации и заняла второе после мужа место в государственном устройстве Аргентины.

Котов задёрнул портьеры, обернулся к курсантам.

— Всё это я вам рассказал для того, чтобы вы как следует уяснили для себя: в системе государственного управления нет мелочей. И порой далеко не те, кто вещает с трибун, вершат истинную политику. В нашем деле это ещё означает, что всегда существует несколько путей достижения конечной цели. То, что немецкие физики находятся под официальной опекой Аргентины, можно не сомневаться. А вот двигаться через кольца охраны или окольным путём, через многочисленных знакомых и родственников супруги Президента Перона — нам предстоит выяснить на месте. А сейчас — спать, завтра начинаются контрольные испытания. Скоро в дорогу, архаровцы. Доброй ночи!

И, по-уставному развернувшись через левое плечо, майор лёгким пружинистым шагом покинул учебную аудиторию.

Аргентина. Где-то на побережье в окрестностях Буэнос-Айреса. 21 ноября 1950 г.

Уолш хмуро смотрел на не по-весеннему свинцовые волны Атлантики. И с некоторой долькой ностальгии вспоминал вот примерно такой же пасмурный день в Чили, на побережье другого океана, когда чёрт его столкнул с этим Розенблюмом… Так было всё отлично по ту сторону Анд: мирная, в меру коррумпированная страна, доступные девки, неплохое жалование за практически dolce farniente[44]… С приездом этих двух европейцев всё встало с ног на голову, а совсем ещё недавнее прошлое грозило уже никогда не вернуться в будущем.

Поиски таинственных «немецких физиков» упёрлись в толстую стенку полнейшего непонимания местных властей. Насколько проще было в Сантьяго, где один вид зелёных бумажек с изображением любого американского президента приводил местных чиновников в радостную оторопь и заставлял просто лучиться желанием угодить подданным Дяди Сэма.

Здесь тоже брали взятки. Причём, в отличие от своих коллег по другую сторону гор, гораздо более крупные. Брали, благожелательно улыбались и… практически ничего не делали. Точнее, делали вид, что неистово пытаются что-то делать. Воду в ступе толкли с таким вдохновением, что искренности исполнения пожеланий американских эмиссаров местными чиновниками могли бы позавидовать самые талантливые актёры любых академических и королевских театров мира. В самых различных ведомствах истово кивали, небрежно сталкивая пачки купюр в ящики столов, и — разводили руками. Мол, ничего не поделаешь, немцев в стране немеряно, но искомые вами особы не найдены, и, скорее всего, границу Аргентины не пересекали.

Всё это начинало напоминать бег по кругу. Прошло уже несколько месяцев, а они ни на йоту не сдвинулись с места в своих поисках. В ход пошли даже связи с местными бандитами которые готовы были мать продать за пачку «зелёных» … Но когда касалось немецких физиков, всё у них почему-то не складывалось. И даже от денег они отказывались зачастую, крестясь при этом и поминая всуе Деву Марию. Даже флегматичны Розенблюм время от времени разражался такими изысканными проклятиями, что даже привыкший к общению с портовыми амбалами и дремучими контрабандистами дон Энрике, владелец ранчо Каса Нуэстра, спешил зажать уши своему малолетнему сыну Фернандо.

Единственным, кого, казалось, совершенно не интересовала тема физиков, был неутомимый Бонненкамп. Он с раннего утра куда-то исчезал, время от времени испрашивая у Розенблюма очередную сумму на текущие расходы, возвращался поздно вечером, усталый, как чёрт, голодный, но совершенно невозмутимый. И хладнокровно вымарывал на схеме, тщательно вычерченной Розенблюмом прямо на стене обширного амбара фермы, очередной квадрат, обозначающий зону поисков. Иногда после такого его вояжа Уолш находил в газетах сообщение об очередном нераскрытом убийстве.

Редрик мотал головой, пытался что-то внушить Бонненкампу, но не мог не признать эффективности немецкого метода, позволяющего обрезать ненужные связи и всячески ограничить район возможных поисков.

Именно после одного такого таинственного исчезновения Мартин вернулся с какой-то сумкой, которую бросил на стол, перед Уолшем и своим непосредственным начальником. Последний медленно поднял на него взгляд:

— И что это, Мартин?

— Сумка, — столь же коротко ответствовал немец. Розенблюм усмехнулся, но не подал виду, что теряет терпение.

— Что сумка — вижу… Дальше.

— Внутри, — Мартин отвернулся и отошёл к окну, вгляделся в темнеющее небо на западе, в стороне океана. Розенблюм передёрнул плечами, мол, да и чёрт с тобой… Осторожно расстегнул замки и открыл сумку. Запустил туда руку, покопался, что-то перебирая…

Уолш наблюдал за ним с настороженным вниманием. Наконец европеец вытащил на свет божий поблёскивающую синевой просветлённой оптики компактную «лейку». Осторожно положив фотоаппарат на стол, он повернулся к Мартину.

— Ну, фотокамера… Чья?

— Какого-то британского журналиста. Мне некогда было устанавливать личность полностью.

— Надеюсь, он жив? — с определённой долей надежды в голове вопросил Розенблюм. Мартин пожал плечами.

— Пару часов назад был ещё жив.

Розенблюм начинал закипать.

— Я жду объяснений! — в конце фразы голос европейского эмиссара сорвался на фальцет. Вместо ответа Бонненкамп с непроницаемым видом подошёл к столу и видом вытащил из сумки чёрный бумажный пакет из-под фотобумаги. Бросил его на стол. Из пакета вывалились и разлетелись по столу и по полу фотоснимки отличного качества.

Уолш наклонился и поднял один. С глянцевого фото на него смотрел… От неожиданности Редрик даже опешил.

— О, майн Гот! — вскричал Розенблюм, напяливший на нос неизменное пенсне и разглядевший свой снимок. Они переглянулись. «Заморский гость» тяжело опустился в кресло. — Этого не может быть… Этого просто не может быть… В противном случае…

Уолш так и не узнал, что случится в противном случае, поскольку Розенблюм вдруг вскочил, бросился к Бонненкампу и ухватил его за грудки:

— Вот только не говори мне, Мартин, что тот фотограф ухе почил где-нибудь в городских трущобах с верёвкой на шее… И даже не думай заикнуться мне об этом…

Не ожидавший такого натиска немец слабо отбивался, отпихивая от себя грузного швейцарца. Потом ему это надоело, и он, ухватив запястья Розенблюма стальными тисками своих кистей, насильно усадил его обратно в кресло, с которого тот некоторое время ещё порывался вскочить. Так они и боролись несколько минут, молча сопели и пыхтели, а Уолш между тем внимательно рассмотрел фотографию.

Сомнений быть не могло, хотя журналист и снимал издалека и штатным объективом. Спецсредств, конечно, у него быть не могло. От этого размер фигуры на кадрах был мелковат. Но вот само качество… Всё-таки «Кодак» делал теперь довольно приличную любительскую плёнку.

Повернувшись к соратникам, Редрик рявкнул:

— Всё, довольно… побаловались — и хватит… В связи со вновь открывшимися обстоятельствами я вынужден срочно прибыть в посольство и воспользоваться их системой связи. Как вы и сами понимаете, это всё слишком серьёзно. Вы, Розенблюм, подыщите-ка нам какую-нибудь приличную квартирку где-нибудь на окраине города. А вам, Мартин, предстоит поехать к журналисту и вдумчиво побеседовать с ним на тему того, где именно и когда были сняты эти, несомненно, уникальные кадры. Всем задача ясна?

Европейцы синхронно кивнули, как два китайских болванчика.

— Вот и ладно. Тогда все — по своим делам…

С той поры прошло уже два дня, и теперь здесь, на пустынном берегу Уолш ожидал Мартина с фотографом, которого тому наконец-то удалось вновь обнаружить. Британец не смотался домой, а попытался пересидеть смутные времена у своей подруги. Но завистливые приятели по корпункту за полсотни «зелени» легко слили её адресок, и Мартин не преминул туда наведаться…

Чайки немилосердно орали, дрались над пеной прибоя, и Уолш не сразу услышал шелест шин «форда» по щебню дороги. Машина остановилась чуть в стороне. Мартин разлаписто вылез с водительского места и, распахнув заднюю дверцу, вытащил оттуда тщедушного незнакомца в костюме в тонкую полоску и щегольских штиблетах.

Держа его за шиворот, Бонненкамп подтащил его к Уолшу, который и не подумал сделать шага навстречу. Он, расправляя складку не д\левой перчатке, с видом, с которым энтомолог собирается препарировать редкую бабочку, наблюдал за дёрганьями журналиста.

Когда Мартин поставил его напротив, Редрик про себя отметил, что и без того бледное лицо жителя «туманного Альбиона» приобрело от страха какой-то и вовсе синюшный оттенок. Только щегольские усики отчаянно топорщились на узком, похожем на топор лице, да почти бесцветные глаза тускло блестели какой-то отчаянной горячностью. По-видимому, общение с Мартином не прошло для британца бесследно, и он уже внутренне попрощался с жизнью, а свою поездку за город воспринял, как последний путь.

— Имя, фамилия? — жёстко начал беседу американец. Он давно разработал для себя стиль такого вот «аврального потрошения» случайного собеседника, когда нет ни времени, ни желания разводить долгие антимонии.

— Сэмюель Кроуфорд… Сэмми можно между своими, мистер… Сэр…

— Оставим мистера… Итак, Сэм… Ты прекрасно понимаешь, какие снимки в твоей коллекции нас заинтересовали, не так ли?

Британец истово закивал. Он понимал.

— Тогда два вопроса. Первый: кто-нибудь, кроме тебя, естественно, знает, кого именно ты снимал?

Кроуфорд замотал головой:

— Нет, мистер… Сэр… Я никому…

Редрик невольно потёр руки… Плохое качество для разведчика — вот так, невольно выдавать своё отношение к ситуации… Но в данном случае он ничего не мог с собой поделать. Перед глазами уже сияли самые радужные перспективы.

— Что ж, парень, твои шансы вернуться к старухе-маме… У тебя есть мама, надеюсь, ты ведь ещё далеко не старик? Так вот, твои шансы выжить неимоверно подросли. И всё вообще наладится, если ты правильно ответишь мне на второй вопрос. Итак: у тебя сохранились негативы?

Журналист настороженно кивнул.

— И они, разумеется, в надёжном месте? — засмеялся Уолш.

Ответом был робкий кивок.

— Отлично! Тогда ты сейчас поедешь с мистером… Джоном, и он заберёт у тебя все материалы: негативы и ВСЕ отпечатки, понял, юноша — ВСЕ.

Опять серия судорожных кивков, словно шея Кроуфорда больше не могла удержать сразу отяжелевшую голову.

— И после этого можешь проваливать на все четыре стороны, — завершил свою мысль американец. — Мистер… Джон?

Мартин вытянулся.

— Проводите мистера Кроуфорда туда, куда он укажет, получите все материалы. И дайте ему денег из нашего фонда материального поощрения деятелей культуры и искусства…

Хорошо, что журналист смотрел в это время в рот Уолшу, он не видел, как по лицу немца скользнула хищная ухмылка. Схватив британского подданного в охапку, Мартин сунул его на заднее сиденье, сам сноровисто плюхнулся за руль. «Форд» взревел форсированным мотором и, подняв тучу пыли, устремился в сторону города.

Уолш устало опустился на большой валун, снял шляпу и промокнул несвежей салфеткой мокрый лоб. Он ещё не верил в свою удачу… То, что они узнали пару дней назад, способно было в корне изменить глобальный миропорядок похлеще, чем невнятная война в какой-то там далёкой Корее. Это была бомба почище атомной!

Уолш вздохнул-выдохнул… Теперь предстояло остановить бег и во всём обстоятельно разобраться. И, возможно, даже не спешить с депешей в Вашингтон. Здесь, на противоположном от Америки конце Света разворачивались события, которым было суждено изменить весь расклад в ситуации, сложившейся после Второй мировой. А это дорогого стоило и требовало осмысления.

Впервые за несколько месяцев американец был рад, что судьба так вовремя забросила его в эту забытую Богом страну. Оставалось только разыграть выпавший джек-пот. А это он умел!

Глава 7

Голубая лента Атлантики

Цивилизация заканчивается на берегу океана.

Хантер Стоктон Томпсон

14 декабря 1950 года. Порт Буэнос-Айреса.

Иван открутил барашки иллюминатора и распахнул круглое окошко толстого стекла, обрамлённое сияющей медной окантовкой. В тесную каюту сразу же ворвался пронзительно-свежий морской ветер. Стали слышны все портовые звуки — скрипы лебёдок, глухое рокотание паровых кранов, разгружающих многочисленные суда, гортанные, пока ещё чужие, но совершенно знакомые крики портовых грузчиков, плеск короткой и злой волны о пирсы, между бетоном причалов и стальными тушами океанских и каботажных судов.

— Который час? — донеслось с верхней койки, простыня слетела на пол и вниз свесилась взъерошенная голова Андрея. Иван отметил про себя, что испанский коллеги и приятеля стан не в пример лучше, нежели на момент их первого знакомства. Хотя, если уж быть совсем точными, тогда Андрюшка на языке Сервантеса и Лопе де Веги не изъяснялся совсем, от слова «абсолютно». Вот всего лишь за несколько месяцев он не просто постиг простейшие азы грамматики и фонетики, но и говорил уже довольно бойко, правда, с невыразимым акцентом, но это было вполне в русле его «легенды», ведь, согласно ей, был он немцем Поволжья, оказавшимся в силу обстоятельств в оккупации, а впоследствии интернированным в Германию.

Там он, якобы, и познакомился с испанцем Хосе Вальдесом, как теперь непривычно именовался Скиф, бывшим бойцом «чернорубашечников» генерала Франко, а ныне — безработным вольным художником, подавшимся в поисках лучшей доли в волшебную Аргентину, о которой в последнее время, после визита очаровательной Эвиты грезили практически все обездоленные в Европе.

Сам же Иван теперь откликался на имя Генрих Штраубе, с экспансивным «Вальдесом» он познакомился в порту Генуи, где оба завербовались палубными матросами на борт португальского сухогруза «Velho Burro[45]» под командованием славного шкипера Еспертино. Настоящего имени капитана за весь рейс они так и не услышали, но прозвище «Остряк» ему шло как нельзя лучше. Особенно его юмор могли по достоинству оценить те, кого он поутру ловил с запахом вечернего рома: им приходилось пару суток драить и без того чистую палубу за все вахты сразу.

Капитан Еспертино приметил Штраубе и Вальдеса в портовой конторе по найму, где они пытались завербоваться на любое судно, следующее в Аргентину. Капитан сразу оценил двух молодых и, наверняка, выносливых потенциальных матросов, а поскольку у него был определённый некомплект палубной команды — двое моряков из экипажа «Старого Осла» во время суточной стоянки в Марселе успели получить в кабацкой драке по паре переломов и ножевых ранений — то капитан решительно схватил обоих слегка растерявшихся будущих матросов в охапку и волоком потащил их на борт своего ржавого корыта.

Потом последовал короткий инструктаж старого боцмана Франсуа Жано, в ходе которого они выяснили, что являются близкими родственниками дохлой каракатицы и тухлой макрели, что их место — на палубе с раннего утра до полного посинения со шваброй и полотняным ведром, что жить им предстоит в каюте номер «4» на третьей палубе, и по приходу в Буэнос-Айрес он мечтает лично отправить их на берег пинком под зад.

Его отношение к рекрутам круто изменилось только тогда, когда выяснилось, что Генрих родился в Союзе, к которому воевавший в «маки[46]» боцман испытывал просто-таки грандиозную любовь. Его не смущала даже национальность «Генриха»-Андрея. Он хлопнул его по плечу и, достав из прикрытого разной ветошью почти чёрного от времени рундучка пыльную бутылку чего-то неимоверно крепкого, он тут же предложил новобранцам «спрыснуть знакомство». Так началось это путешествие через океан…

Точнее, началось оно не с этого, а пару недель назад, когда Иван с Андреем отправились сначала самолётом в группу советских войск в Германии, где их уже поджидал Котов.

Встретились они в неприметном домике на окраине Берлина, где у советской разведки находилась конспиративная квартира. Встретились, чтобы расстаться через пару часов. До Аргентины им предстояло добираться разными путями.

В последний раз они уточнили некоторые моменты предстоящей операции, Андрей передал майору письмо с традиционным уже адресом «КОМПАС», невероятно смущаясь при этом. Котов хмыкнул, спросил только:

— Что там её наплёл?

Андрей пожал плечами.

— Да ничего особенного. Сказал, что некоторое время буду работать в закрытом учреждении… Она знает, где я учился, вряд ли это какие-то подозрения вызовет. Сейчас полно не то, что «ящиков» — целые города вон закрывают или они под землю уходят… Время такое, никого ничем уже не удивишь.

— Понятно…

Майор подошёл к высокому стрельчатому окну… Слегка раздвинул шторы. За мутным стеклом бросал на землю мокрые хлопья снега ветер. Котов аккуратно задёрнул шторы.

— Проклятый Гольфстрим. Из-за него в Европе не бывает по-настоящему нашей зимы, хляби какие-то. Не дождь, не снег. Грязь одна. То ли дело в Подмосковье. Ну, да ладно, повторение, как говорят, мать… Итак, всё запомнили?

Иван с Андреем кивнули.

— Повторим диспозицию. Вы?

— Мы завтра отправляемся в Цемпин, где встречается с Ульрихом Гезе, местным контрабандистом, лучшим на побережье. Говорим, что нам нужно в Швецию, что всё оплачено дядюшкой Мартином. Передаём ему половину пятидолларовой купюры, у него должна быть вторая половина. Если всё сходится, то садимся на его шхуну и отправляемся в Мальмё. Там не задерживаемся, переправляемся на пароме в Данию. В Копенгагене заходим в припортовую таверну «Свинья и початок», спрашиваем «старину Крюгге». Если нам говорят, что он «…преставился ещё по весне», то проходим за стойку, в подсобку, там нас будут ждать новые документы, эти мы оставляем там же бармену. Если в ответ звучит «Он будет попозже, подождите», то садимся за дальний столик, берём по пинте пива, сидим ровно пятнадцать минут и выходим. Нас уже будет ждать машина, она отвезёт нас в город, где мы помотаемся пару часов, убедимся, что хвоста нет, переправляемся обратно в Мальмё и с Ульрихом, который будет на всякий случай нас ждать трое суток, возвращаемся в ГДР. Это значит, что канал спалился. Начинаем второй вариант, через чехов.

— Если же всё в порядке, то через три часа автомашина заберёт нас и доставит на границу Германии и Франции. Там мы переходим на территорию Франции, в ближайшем городке пересаживаемся на автобус в сторону Парижа и дальше уже путешествуем в Италию по своим основным легендам. Цель — Генуя, порт. Вербуемся матросами на ближайшее судно до Аргентины. При необходимости — ждём столько, сколько будет нужно.

— Всё правильно, — кивнул Котов. Набрал полную грудь воздуха, словно бы хотел произнести что-то из ряда вон, но в последний момент махнул рукой и, неожиданно улыбнувшись, протянул Ивану руку. — Всё сказано, ребята. Я ухожу, вы — через пятнадцать минут. Встретимся в Буэнос-Айресе. Adios, amigos[47]!

Пожав руку и Андрею, Котов подхватил со стола свою фетровую шляпу, ещё раз глянул за портьеры окна, подмигнул:

— А всё-таки наша зима ни с чем не сравнится, верно, хлопцы? А встретимся мы так и вообще в лете…

Нахлобучив шляпу на голову, майор стремительно вышел, прикрыв за собой дверь. Пророкотали поспешные шаги по лестнице, где-то внизу хлопнула входная дверь.

Андрей хмыкнул, почесал в затылке:

— Вроде как готовились к этому, тренировались, учились… А страшновато.

— Вот и всё об этом человеке, как говаривала незабвенная Шахерезада, — буркнул Иван, доставая из шкафа дорожный мешок. — Кончай философствовать, физик-лирик, собирай шмотки. Нам ещё всю ночь ехать.

23 ноября 1950 года. Буэнос-Айрес. Американское посольство.

Джозеф Баркли, третий секретарь посольства США, задумчиво вертел в руках гаванскую сигару, которую только что вынул из шкатулки палисандрового дерева, стоявшей на каминной полке в его рабочем кабинете. Проведя сигарой над верхней губой, Баркли зажмурился, как кот при запахе деревенской сметаны и глубоко вдохнул дурманящий аромат табака.

Курить он бросил около года назад Вредная привычка, к которой он пристрастился в курилках Конгресса, когда ещё работал мальчиком на побегушках у одного политикана из Калифорнии, отрабатывая государственный грант на образование, была его наказанием все годы служения на дипломатическом поприще. На свою беду, курить юный Джозеф пристрастился именно «гавану», а её стоимость постоянно пробивала бюджет скромного государственного служащего, как японская торпеда борт американского линкора.

Бюджет со временем вырос и окреп, но и цена на сигары сделала скачок следом. И когда Баркли вдруг собрался с духом и, последовав совету своего очередного начальника, ярого противника табакокурения, завязал с вредной наклонностью, то даже почувствовал приятное облегчение. Но с той поры коробка отменных сигар неизменно украшала его камин. За редким исключением, гостям он этот деликатес не предлагал, но сам время от времени вдыхал благостный аромат далёкой отсюда Кубы.

Когда в дверь еле слышно постучали, он невольно сморщился, отложил вожделенную сигару на серебряное блюдо в стороне, принял вид озабоченного делами государства служащего и слегка нетерпеливо:

— Ну, что там у тебя?

Бледной тенью человека в помещение скользнул Алан. Его пшеничная чёлка постоянно падала на глаза, он нервно смахивал её одной рукой, в другой помощник бережно прижимал к тщедушному телу рабочую папку. Джозеф слегка поморщился: папка означала если не очередную неприятность, то, по крайней мере, хлопоты, а вот работать сегодня третьему секретарю посольства категорически не хотелось. Но он отреагировал должным образом, переложив с места на место пару ничего не значащих писем на столе. Негоже было подчинённым расслабляться, глядя на начальство, которое бьёт баклуши.

Коэн раскрыл папку, достал пару листков, положил перед Баркли.

— Что это? — тот только слегка повёл бровью, рассматривая лежащий перед ним гербованный документ.

— Очередные прошения на въезд в нашу страну. Политические беженцы. От режима Перона.

— Да? — слегка оживился Баркли. — И что же им настолько не нравится в этой столь благословенной Аргентине?

Алан слегка наклонил голову к плечу, что должно было означать нечто вроде ироничного «Да кто их, местных варваров, разберёт?». Но вслух, как и положено дипломату он этого не сказал, а выдохнул:

— Господин Миллер просил подписать и направить в отдел негласной проверки.

Миллер был первым секретарём посольства и той ещё сволочью. Вполне мог бы сам озадачиться проверкой этих «инакомыслящих» вместо того, чтобы в служебное время кататься на яхте с вдовой местного овечьего магната. И это при скучающей в Висконсине родной жёнушке! Сам Баркли отнюдь не был моралистом, но и столь явного адюльтера категорически не одобрял. Мало ли чего говорят сейчас тут об Америке и её представителях… Теперь ещё газетные писаки начинают охоту за похождениями первого секретаря посольства и его «колибри», как сам он не без определённой доли сарказма называл свой предмет обожания весом около центнера…

Ален не уходил, и Баркли был вынужден поднять на него глаза.

— Что-то ещё?

— Да, сэр. В приёмной ожидает аудиенции мистер Уолш.

Баркли вздрогнул. За те месяцы, что резидент американской разведки пребывал в зоне его юрисдикции, они встречались лишь единожды. Вопреки всем опасениям, господа шпионы оказались действительно личностями неприметными, на контакт с посольством практически не выходили, только недавно, когда одного из помощников местного сенатора вытащили из канализационного коллектора с явными признаками насильственной смерти, Уолш вдруг неожиданно для себя отметил, что с прибытием этой троицы криминогенная ситуация в столице Аргентины в части насильственных умерщвлений значительно ухудшилась.

Полиция с ног сбилась, но так и не смогла выяснить, кто стоит за чередой убийств, и, что самое интересное, не могла понять мотивов этих преступлений! Для серии их просто не было — настолько непохожими были все эти злодеяния. Для банальных разборок уличных банд — слишком дерзко, да и опять же поводов для такой дикой серии ни у кого из местных бандитов найтись не могло. Все убиенные принадлежали к определённым кругам городской аристократии и в той или иной мере входили в «дальний круг» знакомых Перона. А с этим господином шутки были плохи.

И тогда в посольство пришёл наконец загадочный мистер Уолш…

За всю свою карьеру посольского Баркли как-то не доводилось сталкиваться с представителями разведки. Нет, естественно контакты со спецслужбами случались, но, как правило, исключительно на бюрократическом уровне, из разряда «подай-принеси»: подготовка справок, документов, виз… А тут перед ним воочию возник один из тех, кто стоит на стороне интересов Америки, находясь в глубокой тени. И, как оказалось, он совершенно не походил на Супермена из популярных комиксов 30-х…

Уолш вошёл в кабинет бесшумно, практически влился в окружающую его новую обстановку, скользнул к указанному хозяином креслу и замер там в ожидании. Его усталые глаза с печальным вниманием глядели на хозяина скромных дипломатических апартаментов.

Баркли некоторое время беззастенчиво пялился на скромного гостя, но на того вызывающее поведение хозяина кабинета не произвело совершенно никакого воздействия. Он обводил взглядом стены с много численными фотографиями и дипломами в ещё свежих рамках, свидетельствующими о принадлежности их владельца к элите республиканской партии. Баркли ждал разъяснений, но так и не дождавшись, прервал, наконец, эту тягомотину:

— Мистер Уолш, я рад, что вы наконец-то почтили нас своим явлением… Не прошло и года, как говорится, с момента вашего явления на подведомственной мне территории. И что же вы имеете мне сказать по поводу совершенно «случайных» моментов гибели представителей местного истеблишмента? Вы ведь по этому поводу нарушили моё уединение, не так ли?

Уолш отвёл рассеянный взгляд от регалий хозяина и неожиданно холодно бросил:

— Мистер советник, я совершенно не понимаю, коим образом я могу быть причастен к каким-либо убийствам.

— А кто здесь произнёс слово «убийство»? — всплеснул руками Джозеф, великолепно изобразив на своём лице неподдельное изумление. — Мы… точнее — я говорил всего лишь о серии газетных статей о загадочных… как бы это сказать… Происшествиях, вот, с представителями аргентинской аристократии в последнее время. И период этот, по странному стечению обстоятельств, совпадает с моментом появления вас и ваших людей на территории этого суверенного государства.

— Пока — суверенного, — буркнул себе под нос Редрик Уолш. Баркли приподнял брови:

— Не совсем понял…

Разведчик хмыкнул.

— Говорю, суверенного, пока у власти Перон и его клика… А потом кто-нибудь на борту линкора доставит сюда демократию и под дулами его же орудий предложит подписать пару пактов… И закончится суверенитет, а начнётся истинный рай на земле. Ну, да я сейчас не об этом. Так что, вы говорите, там с убийствами?

Баркли поморщился, но ответил, с трудом сдерживая праведный гнев:

— Несколько высокопоставленных чиновников…

Уолш лукаво наклонил голову к плечу и сразу стал похож на филина. Сходства добавляли и очки в круглой оправе, отсвечивающие бликами в лучах утреннего солнца, ненароком заглянувшего обычно сумрачный кабинет.

— А кто-то уже выставил нам ноту протеста? — проникновенно вопросил разведчик. Баркли уставился на него ошеломлённо.

— Да, но… Нет!

Уолш великолепно пожал плечами.

— А ко мне тогда какие вопросы, мистер? Как говорят мои приятели-криминалисты, «…нет тела — нет дела»! Что-то ещё ко мне?

Баркли смотрел на него, насупясь, выдержав приличествующую случаю паузу, бросил, ка пролаял:

— Нет, господин Уолш.

— В таком случае, я позволю себе откланяться.

Он поднялся с кресла, одёрнул превосходный твидовый пиджак и направился к выходу, категорически не обращая никакого внимания на наливающегося яростью хозяина кабинета. И на пороге, остановившись на секунду, представитель ЦРУ чуть обернулся и бросил небрежно через плечо:

— Мой Мартин — крайне интеллигентный субъект, в противном случае покойников было бы на порядок больше. И вот тогда уж вам точно не удалось бы отвертеться от объяснений. А так это просто проделки местной «каморры», можете мне поверить.

Он кивнул и толкнул массивную дверь кабинета.

Когда она захлопнулась за Уолшем, Баркли откинулся в кресле и замер на мгновение. Но ярость, скопившаяся в нём за время визита резидента искала выход, и секретарь посольства, схватив со стола тяжеленное пресс-папье с ручкой в форме вставшего на задние лапы медведя, швырнул его в закрывшуюся за Уолшем дверь.

Не успело ещё папье, поцарапавшее тёмный дуб дверной створки упасть на паркет, как дверь приоткрылась, и Уолш бросил в отворившуюся щель:

— Я рад, что мы с вами нашли взаимопонимание, советник Баркли!

Дверь тихо затворилась.

Баркли некоторое время сверлил бешеным взглядом дубовые створки, но тут мысли его приняли другой направление. «Советник? Советник… Это мне, простому секретарю… Звучит неплохо, мистер Уолш. Я приму вашу неуклюжую лесть в качестве извинения и некоторого аванса на наше дельнейшее сотрудничество».

И, как оказалось, Баркли всё понял совершенно правильно.

Уолш снова сидел в кабинете Баркли, на столе лежала одинокая фотография из тех, что были добыты в квартире Кроуфорда, фотографа-любителя из Девоншира. Редрик наблюдал, как на лице третьего секретаря посольства последовательно сменяются недоумение, изумление, растерянность… Наконец Бар поднял голову от фото, моргая, уставился на Уолша.

— Но, мистер Уолш…

— Редрик.

— Простите?

— Редрик. Так можете звать меня, Джозеф.

— Да-да, конечно… Редрик… А тот фотограф? Вы его… Простите, он ещё жив?

Резидент вытянул ноги в шикарных лакированных туфлях, закинул руки за голову, мечтательно уставился в потолок кабинета, украшенный ещё колониальной лепниной в виде амуров и цветов орхидеи.

— Не очень… Но не это должно вас волновать, господин советник…

— Секретарь, Редрик, всего лишь третий секретарь нашего засунутого в местную задницу посольства.

— Но скоро станете советником, Джозеф, особенно, если поможете переслать эти фотографии моему начальству в Вашингтоне.

Баркли понимающе кивнул, покачал головой, опять натянул на нос очки и уставился в фото. Потом тяжело вперился куда-то в переносицу резидента.

— Редрик, но у вас же есть собственные каналы? Радио там, агентурная цепочка?

Уолш поспешно закивал.

— Конечно-конечно, есть много чего, но вот именно эти фотографии вместе с негативами я не решусь доверить никому из своих связников, надеюсь вам понятно, почему именно?

— Однозначно.

— Поэтому я вынужден обратиться к вам. Есть же у вас дипломатическая почта, всякие там курьеры, фототелеграф, наконец?

Баркли поднял руку, останавливая Уолша.

— Всё это есть. Но фототелеграф можно перехватить, к тому же на выходе там стоят простые служащие, которые первыми и увидят отпечатки. Это раз. Дипломатическая почта и курьерская служба тоже существуют, но и их можно перехватить, тем более что за этим… объектом, как вы тонко выразились, наверняка охотитесь не только вы с вашими людьми. Это два. Поэтому нужно искать другие варианты.

Уолш развёл руками:

— В моём распоряжении таких вариантов не существует. Информация слишком ценна, а вкупе с данными о беглых германских физиках становится просто уникальной. Что вы можете предложить?

Баркли самодовольно улыбнулся:

— Для начала — виски, если вы не возражаете…

Он наклонился и извлёк откуда-то из-под стола початую бутылка «Джонни Уокера», вытащил из стола пару хрустальных бокалов. Уолш кивнул, придвинул кресло поближе к столу. Виски он любил, но вот найти его здесь было крайне трудно, у местных бутлегеров бутылка стоила чуть ли не в сумму недельного жалования американского клерка.

Баркли сноровисто расплескал янтарную жидкость по стаканам, придвинул один Уолшу, поднял свой:

— За удачу, Редрик, которая, несомненно, сопутствует вам судя по этим вот, — кивок в сторону стола, — фото.

Выпили. Помолчали. Первым тишину нарушил разведчик.

— Так что за вариант у вас есть в рукаве, Джозеф? Времени мало, наверняка не только мы ищем этих клятых физиков, вряд ли русские менее осведомлены о них и, следовательно, могут тут же упасть нам на хвост.

Баркли кивнул:

— Именно об этом я и подумал… Поэтому предлагаю воспользоваться авральным вариантом… Здесь, в аэропорту Буэнос-Айреса, есть зафрахтованный нашей дипмиссией самолёт. Он находится в состоянии постоянной лётной готовности специально для подобных вот случаев. Это старенький B-17, слегка переделанный и снабжённый дополнительными топливными баками, способный без посадки совершить перелёт если и не до Вашингтона, то уж до Майами-то безо всяких проблем.

Уолш задумался.

— Пожалуй, — наконец согласился он, когда добивший свой виски Баркли уже и не надеялся получить ответа. — Это, действительно, идеальный вариант. Когда мы сможем его осуществить?

Баркли пожал плечами:

— А что нам мешает сделать это немедленно? Одну минуточку…

Он нажал только ему ведомую кнопочку под столом, в приоткрывшуюся дверь тенью скользнул незаменимый Коуэн, замер в отдалении с блокнотом в руке в преданном ожидании указаний.

Баркли достал из ящика стола лист гербованной бумаги, размашисто набросил на нём несколько беглых строк, извлёк печать и быстро поставил оттиск. Огляделся в поисках пресс-папье, и вдруг вспомнил…

— Алан, дружище, вон там, возле двери, валяется пресс-папье, не подадите его, милейший?

Алан Коуэн торопливо обернулся и, заметив возле двери искомое, поспешил подобрать и доставить к столу. Секретарь посольства промокнул оттиск печати и собственное факсимиле, посмотрел на лист со стороны, держа его на расстоянии вытянутой руки, после чего аккуратно сложил протянул его помощнику:

— Доставьте это майору Галларду, ВВС США, он квартирует на Пако Негро, в доме, арендованном для отдыха экипажей. Передадите лично в руки, а если его не застанете по каким-то причинам, то оставьте конверт у дежурного по команде. И передайте через него майору, что сегодня вечером ему надлежит прибыть ко мне для получения надлежащих инструкций.

Коуэн ещё раз поклонился, при этом взгляд его скользнул по лежащей на столе фотографии. От внимательного взгляда Уолша не ускользнуло, как дрогнули брови помощника секретаря посольства и как слегка дёрнулась его щека. Но, в целом, резидент оценил выучку посольского клерка: тот ничем не выразил своё отношение к увиденному.

Когда Коуэн вышел, Уолш всё-таки решил поинтересоваться у хозяина кабинета, насколько надёжен его помощник. Тот только плечами пожал:

— Его нам рекомендовали на самом высшем уровне, Редрик… Вашингтону, как говорится, виднее. Не мне судить о том или ином назначении. Во всяком случае, со своими прямыми обязанностями он справляется куда как лучше, нежели его предшественник, Джаспер, выпивоха и игрок.

Уолш покачал головой, потом поднял свой бокал:

— Надеюсь, что у нас всё сложится, мой друг!

— Я тоже, — облегчённо заулыбался третий секретарь посольства. Ему не светила перспектива вооружённого до зубов нейтралитета с представителем молодой, но уже весьма авторитетной государственной службы. И он искренне радовался тому, что сумел в столь щекотливой ситуации не «потерять лицо».

«Разве я мог когда-либо подумать, что окажусь вот так: вдали от родины, от знакомых до боли лужаек альпийской Баварии, от медвежат берлинского зоопарка в далёкой стране, в окружении всего лишь нескольких, оставшихся верными мне, слуг? Нет, не о том мы мечтали беспросветными юнцами в дымных пивнушках Мюнхена, когда в головах и сердцах своих строили будущее Великой Германии… Мы хотели создать из униженной Антантой, поруганной и растащенной на куски страны государство, равного которому по мощи и территории не знал даже Древний Рим.

Нашим вождям представлялись грандиозные переходы миллионной армии через хребты Урала и Тибета туда, на равнины величественной Индии, на родину древних ариев — предков нашей великой нации. И тогда казалось — особенно после падения нашего извечного врага, Франции — что возможно всё! Под сапогом германского солдата скрипели пески Африки, наши танки утюжили дороги Польши и Чехословакии, самолёты бомбили Лондон… И чёрт дёрнул этих безумцев изобрести этот адский план — «Барбаросса»! Разве сразу не понятно было, что Советы сильны даже не своей армией и их хвалёным «коммунистическим духом», Советский Союз просто поглощал вторгшиеся в него армии своей территорией!

Не помню, кто уж это сказал, но написал он изумительно верно: в своём походе в Россию любая армия европейского государства, даже если захватит Москву, неизбежно растворится, ассимилируется на бескрайних просторах этой снежной страны. Осядет в её сёлах, городках и посёлках, постепенно забудет свои корни и свою родину. Так было уже в прошлом веке, когда голландские и германские бюргеры подались туда в поисках лучшейжизни, получили от русского царя деньги и землю — и где они сейчас? Превосходно живут себе в степях Южного Урала или Поволжья, постепенно теряя свой язык и самоидентичность, арийские корни.

Мы были на шаг всего от создания самого мощного в мире оружия, способного не только в корне изменить ход Второй мировой войны — практически перекроить всю карту мира в соответствии с интересами Германии. Но — нет, этим британским ублюдкам удалось уничтожить завод сверхтяжёлой воды в Норвегии, а американским болтунам занести в уши наших военных идею о том, что ядерная бомба при современном уровне развития технологий — идея бесперспективная, к тому же невероятно затратная. Я не знаю пока, какую роль в этой дезинформации сыграли Советы, но подозреваю, что одну из главных. Не зря же они практически следом за американцами с отставанием всего лишь в несколько лет сумели испытать собственный атомный заряд. И это меня радует…

Нет, не надо приписывать мне внезапно открывшееся чувство к Советской России, она была и будет для меня и моих друзей врагом номер один. Гордый тевтонский рыцарь никогда не смирится с поражением. Но сегодня американцы для Германии представляют гораздо большую опасность, нежели Москва. У Америки есть деньги и союзники в Европе, чтобы создать свой антикоммунистический блок, и напрасно теперешние лидеры Германии так уповают на заокеанских «благодетелей», сумевших сотворить в нашей стране экономическое «чудо». Ни один американский банкир не выпустит просто так ни пенни из рук. Как там говорят, «…я воспринимаю каждый доллар в карманах другого человека как личное оскорбление, если не могу воспринимать как добычу». Не важно, кто автор этого мудрого изречения, но оно, как ничто другое, отражает сущность американского менталитета. Мы, немцы — рыцари войны, привыкшие завоёвывать победу собственной кровью. Американцы — торгаши, победу покупающие.

Кстати, за послевоенное объединение Германии активнее других ратовали почему-то именно русские, этот их злой гений Берия. А вот янки и их британские партнёры были категорически против. Результатом стали две Германии и раздробленный на две части древний Берлин…

Но возмездие непременно грянет, и уже скоро. Невозможно удержать в одних руках обладание сверхоружием, особенно, если не ты его изобрёл. Наши лучшие умы были конфискованы в безраздельное пользование оккупантами из-за океана, но я собрал вокруг себя новое поколение физиков, жаждущее реванша. У нас нет теперь Родины, но зато есть фантастически светлые головы, арийский дух и амбиции президента Перона. И общая ненависть к поработившим Германию нациям. А значит — будущее возмездие грянет скоро и неотвратимо. Мир ещё содрогнётся от топота сапог армии Великого Рейха, теперь уже — Четвёртого».

Человек отложил в сторону исписанные мелки убористым почерком листки нелинованной бумаги, аккуратно закрыл колпачок ручки и положил её на строго отведённое ей место в углу большого стола. Помассировал виски — сегодня мигрень пришла отчего-то раньше обычного, как правило, боли не случались до обеда. Смахнув со лба непокорную чёлку, человек взял колокольчик тёмной меди и резко тряхнул им. На резкой звонок немедленно отворилась высокая дверь кабинета, и в проёме возник неизменный Отто.

— Да, герр Лямке?

Человек поморщился от ставших привычными, но от этого не более приятными звуков чуждого имени.

— Возьми эти вот бумаги, пусть Клаус отвезёт их в банк сеньора Энрике, не стоит хранить такое дома.

— Да, герр Лямке…

— И ещё, что там с этим фотографом?

— Я могу пройти?

— Несомненно, Отто, несомненно… Прикажи принести нам пару кофе, как я понимаю, у тебя есть, чем разнообразить моё убогое прозябание в этом доме?

— Точно так, герр…

Человек только раздражённо манул рукой. Отто прошёл к столу, дважды звякнул колокольчик, и ещё не успел помощник опуститься в глубокое кожаное кресло напротив стола, как шустрый Клаус уже внёс в кабинет серебряный поднос с парой дымящихся кофейным ароматом чашек, молочником со сливками и блюдце с тёплыми ещё булочками из пекарни по соседству.

Насладившись первыми глотками душистого кофе, мастерски готовить которое Карл был мастером, герр Лямке вопросительно взглянул на своего помощника и телохранителя:

— Теперь я готов слушать твою историю, Отто. Итак, фотограф…

Отто осторожно отставил чашку на журнальный столик, словно боялся раздавить её своими огромными лапищами и начал:

— Нам удалось установить его личность по номерам машины, которую он брал в прокате в Ла-Бока, местные итальяшки опознали её. Фотографа зовут Кроуфорд, Сэмюель. По нашим сведениям, он работает сразу на несколько британских газет — две в Лондоне, одну в Саутгемптоне и ещё на какую-то заштатную газетёнку из Ливерпуля. Специализируется на политических сенсациях, сюда приехал за своей невестой, которая, по слухам, входит в ближнее окружение Евы Перон, Эвиты…

— А вот это уже интересно, — приподнялся, опираясь на подлокотники, герр Лямке, но тут же снова бессильно опустился обратно в кресло. — Весьма интересно… Но главное, как я понимаю, на нас он наткнулся совершенно случайно, так ведь, Отто?

— Да, мой… герр Лямке… Мы считаем, что он не следил специально за вами, возможно, просто снимал виды океана, городские окраины, и натолкнулся на нас совершенно случайно.

Человек пожевал губами…

— Не нравятся мне такие случайности, категорически не нравятся, Отто. На кону стоит судьба нации, не меньше. Ну, хорошо… Что вами предпринято?

Отто развёл руками.

— Кроуфорд куда-то пропал, то есть — с концами. Машину мы обнаружили возле дома, квартиру в котором он снимал. В самой квартире относительный порядок, то есть, он покидал её не в спешке, по доброй воле. Соседи говорят, что несколько дней назад к нему приходили какие-то люди, по выговору один из них был, несомненно, немец, а второй — европеец, а вот откуда, они затрудняются сказать с полной определённостью. Соседи сами имеют португальские корни, поэтому могут только предположить, что он был из Швейцарии или Бельгии.

— Но не американец? — уточнил герр Лямке. Отто кивнул: Отто кивнул:

— Не, в этом все сходятся категорически. И это непонятно. Что немцу и бельгийцу выискивать в Аргентине? Здесь нет развитой агентуры этих стран, как, впрочем, и американской. И русской, кстати… У нас в этой стране достаточно сильные позиции, ну, пока у власти Перон, естественно. Да и всегда наши фольксдойче имели в Буэнос-Айресе сильное лобби. Во время войны отсюда шла нам большая помощь, как и из Бразилии.

— Я помню это, — резко оборвал помощника герр Лямке. Он сидел, сцепив руки перед собой так, что, казалось, костяшки пальцев его побелели. — Как всё это некстати. Поднимите всю наши агентуру, свободную и тех, кто служит в полиции. Найдите этого фотографа, выбейте из него фото и негативы или выкупите, если уж вы вдруг окажетесь в плену излишнего милосердия. Даже здесь, в этой столь удалённой от нашей Родины стране, мы пока не можем считать себя в полной безопасности.

Отто кивнул:

— Слушаюсь… И ещё, наш источник в американском посольстве докладывает, что третий секретарь, некто Джозеф Баркли, ответственный за работу со спецслужбами, в последнее время проявляет не свойственную ему активность; по словам источника в Аргентину прибыло несколько специалистов Центрального разведывательного управления США. Цель визита непонятна, они здесь торчат уже с июля, но наш человек не имел возможности доложить об этом раньше, поскольку в посольстве в последнее время режим повышенной секретности. Янки явно готовятся к каким-то действиям в этой стране, возможно, произошла утечка информации по физикам.

Герр Лямке нервно дёрнул щекой:

— Как, откуда?

— Один из наших специалистов предположил, что после того, как местное правительство интернировало наши субмарины в Америку, там тщательно обследовали отсеки. И, возможно, обнаружили следы плутония. Это почти нереально, учитывая принятые нами меры безопасности, но у американцев отличные приборы и, во много благодаря нам, прекрасные опытные специалисты.

— Да уж, — нехотя согласился хозяин кабинета. — Мозги воровать америкашки умеют, в этом им не откажешь… Но здесь они не успеют. Перон, надеюсь, не сольёт нас в обмен на обещания вечной дружбы с этими мерзавцами?

— Нет, — покачал головой Отто. — Он у нас на крепком крючке. Желание стать третьим обладателем «ядерной дубинки» наглухо вынесло ему мозг. Финансирование наших исследований идёт полным ходом, обратной дороги нет. По крайней мере, всё говорит за это.

Герр Лямке энергично потёр руки, на его бледном худощавом лице впервые появилось слабое подобие улыбки, больше смахивающей на гримасу. Такая смена настроений была уже привычна для Отто и нисколько его не пугала. Он поднялся, щёлкнул каблуками, вскинул подбородок:

— Разрешите идти?

— Идите, — кивнул герр Лямке. — Надеюсь, с фотографом вы дело уладите?

— Да, сегодня же…

Отто по-военному повернулся через левое плечо и вышел из кабинета. Человек некоторое время смотрел на закрывшуюся за ним дверь, затем тяжело поднялся, что бы там не говорили врачи, а годы своё брали. Да и в молодости немало покуражился, вот теперь и сказывается всё это. Но, как говорилось у него на родине, «Glück und Glas, wie Licht bricht das[48]». Надо жить дальше, тем более что впереди у него вновь, как и в далёкой теперь молодости, стоит великая цель: вернуть Родине былое могущество и позволить ей занять подобающее ей место в мире.

Он уселся за свой стол, взял из стопки чистый лист бумаги, положил перед собой, некоторое время смотрел на него в глубокой задумчивости. Потом открутил колпачок с авторучки и написал первую строку новой главы мемуаров:

«В конце августа 1944 года стало абсолютно ясно, что Советы уже не остановить…».

Он посмотрел в чуть приоткрытое окно: где-то в стороне сиял предрождественской иллюминацией весёлый Буэнос-Айрес. Впереди был Новый год, каким он будет для него, его семьи, всех тех, кто доверил ему свои судьбы и жизни? Кто знает… Наверное, один только Бог.

— А вот и завтрак! — Иван поставил на маленький колченогий столик у распахнутого окна две тарелки с яичницей, в которой розовым манящим светом проглядывали кусочки телячьей колбасы. Андрей отложил в сторону газету местных объявлений, которую штудировал с утра в порядке совершенствования языка и, потирая руки, придвинулся к столу.

— Откуда такое чудо? — поинтересовался он, кивнув на тарелки. Иван засмеялся:

— Тётушка Элоиза с первого этажа угостила, её племянник работает на Вилла Дель Торос, в нескольких милях от города у какого-то телячьего короля. Вот он и подкидывает ей время от времени что-нибудь из продукции своего хозяина.

— Изумительная колбаса, — Андрей от удовольствия аж зажмурился. — такую даже в Елисеевском не видел…

И тут же получил пинок под столом. Приятель был бдителен. Хоть и говорили они исключительно по-испански, излишние словоизлияния об их прошлом в СССР были категорически запрещены ещё кураторами в школе, но даже мудрый Иван не мог время от времени отказать себе в удовольствии сравнивать какое-нибудь местное «чудо» с тем, что ему довелось видеть в родной стране. И далеко не всегда сравнение было в пользу местных экземпляров. Но вот колбаса от тётушки Элоизы была действительно вне всякой конкуренции.

Они жили в этой комнатке под самой крышей, так называемой мансарде, в одном из припортовых районов, уже несколько дней. Всё это полностью вписывалось в разработанную Центром в Москве легенду.

Покинув борт судна, они, как и положено иммигрантам, зарегистрировались в соответствующем органе, получили предписание явиться «для дальнейших регистрационных действий» через неделю, после чего им будет предоставлен временный вид на жительство и возможность устроиться на работу. Благо, с последним в столице Аргентины на этот момент проблем не было: экономика страны стремительно развивалась на фоне «мясного бума», рабочие руки были нужны повсюду.

К иммигрантам в Байресе, как называли свой любимый город местные жители, здесь относились без предвзятости. Вообще столица Аргентины середины двадцатого века в чём-то напоминала Вавилон древности в момент строительства знаменитой библейской Башни. Здесь вполне свободно можно было найти людей, говорящих на испанском, португальском, английском, итальянском и даже русском языках.

Глобальные пертурбации в виде Первой и Второй мировых войн, Великая Депрессия в США в тридцатых бросили на берега Аргентины тысячи, если не миллионы людей, ищущих лучшей доли. Здесь компактно приживали не только этнические немцы — фольксдойче, но и итальянцы, в большинстве своём селившиеся в районе Ла-Бока, французы, пристроившиеся поближе к набережной и не отказывавшие себе в привычке прогуливаться по набережной, русские ещё той, первой, послереволюционной волны эмиграции, селившиеся где попало.

За те дни, что они провели в городе, Иван и Андрей успели снять небольшую мансарду над студией танго, обзавестись полезными знакомствами среди местных лавочников и молочников, переругались со всеми окрестными чиновниками, которые ни за какие деньги не стремились облегчить жизнь заморских гостей, предоставив им внеочередную регистрацию. В общем, вели себя, как и положено только что прибывшим в страну иностранцем, ищущим прибежища.

Соседство студии танго они успели оценить в первый же вечер, когда звуки зажигательного колоритного танца, который местные ученики исполняли не только на паркете зала, но и, к удовольствию зевак, прямо на мостовой перед входом в заведение, не дали им спать до трёх часов ночи. На следующий день история повторилась, и Андрей уже предложил было поискать новое прибежище, но на третью ночь парни, к своему немалому изумлению, вдруг провалились в глубокий сон прямо с раннего вечера: сказалось обилие впечатлений и регулярная усталость от беготни по громадному городу…

— Ты не забыл? — приподнял вдруг вилку Иван. Андрей замер, опустив столовые приборы на салфетку.

— Ты о чём?

— Сегодня, в полдень…

— Да помню, помню…

Андрей промокнул губы салфеткой, отхлебнул из фарфоровой чашки большой глоток кофе, откинулся на плетёную спинку стула.

— Что-то меня мандраж бьёт, — признался он другу. Иван пожал плечами.

— Меня тоже.

— Это же надо: несгибаемый потомок конкистадоров боится просто дойти до кафезиньо и посидеть там несколько минут, — хмыкнул Андрей, но понимающе покачал головой. Им предстояло отправиться в небольшое кофе неподалёку от Дворца Президентов. Там, если всё прошло нормально, их должен был ждать Котов, добиравшийся в Аргентину одному ему ведомыми путями. Почему-то оба приятеля волновались, хотя не видели к этому поводов.

За несколько минут до полудня они вошли в кафе «Палома Бланка» и заняли давно ими примеченный столик в дальнем углу. Заказав у гарсона кофе по-турецки, принялись ждать. Прошло положенное время, колокольчик над дверью моментами заливисто звякал, отмечая приход очередного посетителя… Кота не было. Прошло уже всё мыслимое и немыслимое ожидание. За дверями разгорался жаркий декабрьский полдень, и выходить под солнце категорически не хотелось. Андрей принял предложение Ивана ещё посидеть здесь с полчасика с явным облегчением…

Но и в течение следующих часов майор так и не появился в кафе.

Окончательно потеряв терпение и остатки спокойствия, Андрей наклонился к Ивану и бросил в ухо жарким шёпотом:

— Ну, что делать-то теперь будем, Скиф?

Лицо Сарматова осталось непроницаемым. Чуть повернув голову к Фоме, он так же почти неслышно бросил:

— Ждать, друг… Пока — ждать.

— А потом? — не унимался Андрей. Иван развёл руками с великолепным презрением к случайностям:

— Действовать по обстоятельствам. Как и учили. А пока закажи-ка брат вчерашнего чилийского красного… Что-то все эти ожидания горло сушат…

Глава 8

Сломанные крылья

Предательство такая странная вещь. Вы никогда не поймете причину, по которой оно было совершено.

Саймон Себаг-Монтефиоре

Судоплатова разбудил резкий звонок телефона. Он по привычке бросил взгляд на часы: была половина третьего ночи. Оглянулся на жену, которую уже не будила такая напасть — привыкла, спустил ноги, нащупал тапочки и отправился в прихожую, где исходился нервным перезвоном громадный эбонитовый чёрный аппарат, зачем-то нацепил на нос старомодные очки в тёмной роговой оправе и, взяв неуклюжую трубку, приложил её к уху.

— Судоплатов. Слушаю, — чётко бросил он. На том конце провода негромко хохотнули:

— Это хорошо, что слушаешь, Павел Анатольевич, очень хорошо. Так слушай внимательно. Люди этого идиота Абакумова прошляпили американского агента прямо у себя под носом, надеюсь, тебе не нужно объяснять, что это значит?

— Никак нет, товарищ Берия, — Судоплатов сразу подобрался. В голове за секунду пронеслись тысячи комбинаций ответа на сложившееся положение, но исходных данных было слишком мало, и он осторожно поинтересовался:

— Кого-то по моему ведомству это зацепит?

— Да как сказать… Может, и нет.

Берия выдержал паузу, видимо сверялся с какими-то бумагами там, далеко, в своём кремлёвском кабинете. Потом неохотно продолжил.

— Хотя, нет, прибавило тебе абакумовское ведомство проблем, мне так кажется. Этот мальчонка, Фоменко, кажется, ведь из тех, что ты сориентировал на Аргентину, так?

Судоплатов замер.

— Так точно, товарищ первый заместитель Председателя Совета министров. Андрей Фоменко проходил по моему ведомству. Вы не ошиблись.

— Жаль, что не ошибся, — Павел Анатольевич не видел лица Берии, но представлял, как он, сидя за своим тёмным от времени столом, нервно перебирает пальцами листки донесений, лоб наморщен, тяжёлая складка пролегла между бровями. В круглых стёклах пенсне отблеск от лампы с зелёным абажуром. — Приезжай ко мне. Машина за тобой уже выехала.

Короткие гудки. Отбой.

Судоплатов положил трубку на рычаг телефона, присел на пуфик возле входной двери. Потёр лоб. Он, конечно, привык вот так, ни свет, ни заря вскакивать и устремляться куда-то по приказу командования, зачастую уже в поезде или в самолёте, натягивая парашют, узнавать подробности очередного задания. Но это касалось тогда его и только его. А сегодня на карту поставлены жизни его ребят, совсем ещё пацанов, которых судьба бросила в горнило схватки ведущих разведслужб мира. И из-за чьей-то нелепой оплошности их карьера может пресечься самым жестоким образом, так и не успев начаться.

В дверь негромко постучали. Павел Анатольевич встряхнулся, открыл замок, сбросил цепочку.

— Проходи, — бросил он личному водителю Берии, возникшему на пороге. — пойду, хоть наброшу на себя чего-нибудь…

— Не торопитесь, Павел Анатольевич, — водитель присел на освободившийся пуфик. — Лаврентий Павлович сказал, что можете даже позавтракать, если есть желание. Или заскочим в кремлёвский буфет…

— Буфет — это хорошо, — рассеянно бросил Судоплатов и отправился одеваться.

— Ну, что скажешь, Павел Анатольевич? — Берия сидел, тяжело сцепив руки на столе перед собой и непонятно смотрел сквозь стёкла очков. Судоплатов отложил листки донесений, потёр переносицу: от постоянного недосыпа голова шибко болела, особенно, когда приходилось вот так, ни свет, ни заря срываться с тёплой постели и нестись через пол города на начальственный зов.

— А что сказать? Смежники, как обычно, не торопятся делиться именами и паролями, так сказать. Я так и не сообразил, где именно Фома мог пересекаться с этим американцем? Да и американец ли он вообще? Ну, да, работает на ЦРУ, да, крутился среди богемы… И вообще, если уж люди товарища Абакумова его «пасли», то как смогли допустить, чтобы объект пересёк государственную границу это или головотяпство, или конкретный саботаж.

Берия картинно развёл руками и снова сложил их на столе.

— Если действительно интересно — я подам запрос в абакумовское ведомство. Мы на пороге серьёзной схватки с американцами за влияние в послевоенном мире. Все эти игры в ООН, альянсы — чушь, пускание пыли в глаза обывателям. Мы-то с тобой знаем, чего стоит «честное слово» американских президентов… Достаточно нарушение ялтинских соглашений по Германии вспомнить.

Судоплатов задумчиво кивнул. Потом произнёс, тщательно подбирая слова:

— Одного я не могу уразуметь, Лаврентий Павлович: где мои хлопцы моли пересечься с этим типом? Мы же их тёпленькими взяли, прямо из-под мамы-папиного крыла, можно сказать! Из ВУЗов — и в разведшколу. И проверяли со всем тщанием.

— Как говорят наши моряки, «…неизбежные на море случайности». Давай-ка лучше я действительно запрошу у Виктора Семёновича подробности, надеюсь, не откажет по старой памяти, так сказать.

Берия скупо улыбнулся, хмыкнул и Судоплатов, попытавшийся представить себе, как министр госбезопасности Абакумов будет мотивировать подобный отказ всемогущему «отцу атомной бомбы». Получилось плохо.

— Медлить не будем. У меня и других дел полно, поэтому сформулируй запрос прямо сейчас, подумай внимательно, сам знаешь: грамотно поставленный вопрос несёт в себе половину нужного ответа. Комнату я тебе выделю, твори. На всё про всё тебе — пара часов. Подашь мне — я подмахну. В Аргентине многое на карту поставлено. Досадно буде всё похерить из-за нелепой случайности.

Судоплатов поднялся:

— Разрешите идти?

Берия только махнул рукой, и Павел Анатольевич вышел в приёмную, где его уже поджидал новый, незнакомый пока ему полковник-ординарец Берии, готовый проводить в отведённый ему кабинет. Полный тревожных предчувствий, Судоплатов двинулся по кремлёвским коридорам.

Буэнос-Айрес, 24 декабря 1950 г.

Байрес сиял. Столица Аргентины готовилась встречать рождество. Праздничная иллюминация расцветила городские улицы, на ветринах магазинов, по такому случаю украшенных перемигивающимися гирляндами, радовали глаз миниатюрные «пасебре» или как их называли в старину в России — «вертепы», изображающие младенца Иисуса с его матерью. Девой Марией, и явившимися по зову Вифлеемской звезды старцами-волхвами. Картинка в разных исполнениях разнилась материалом и степенью достоверности фигурок, но неизменно оставалось одно — она несла в страну дух приближающегося Рождества.

Аргентина в праздновании этого события унаследовала по большей части итальянские и немецкие традиции. Будучи католической страной, она начинала потихоньку гулять с начала Адвента и продолжала до момента наступления Рождества. К тому же, праздник совпадал с окончанием учебного и рабочего года и начало летних каникул. Все это делало праздник не столько религиозным, сколько светским, сугубо коммерческим, когда особым спросом пользовались ёлочные украшения, свечи и всё, что только можно подарить своим близким в этот трогательный праздник.

Андрей, оказавшийся за границей впервые, жадно разглядывал венки из красных, золотых и белых цветов, украшающие двери домов, с восторгом отмечал редкие настоящие ёлки в распахнутых по причине жаркого дня окнах домов, украшенные ватными шариками, изображающими неведомый в этой стране снег. Неизменные «пасебре» красовались под ёлками, там же пристроились и коробки с подарками.

Тут и там зазывалы крупных магазинов в одежде «Папай Ноэля», — местного аналога русского Деда Мороза, спешили затащить припозднившихся покупателей в надежде сбыть хотя бы по дешёвке залежалый товар. Как правило, все их попытки оставались тщетными, люди стремились мимо, к станциям метро, трамваям, чтобы поскорее оказаться в семейном кругу и приступить, наконец, к празднованию Рождества. Иван, идущий рядом с приятелем, рассматривал всю эту предновогоднюю мишуру не то, чтобы снисходительно, скорее отстранённо. Он много читал в детстве о том, как праздную этот праздник в разных странах, и поэтому смотрел на происходящее скорее, как на отлично снятое кино, нежели как на реальную окружающую обстановку. Он видел за этой праздничной мишурой большие проблемы лично для них с Андреем: Котов так и не появился ни позавчера, ни вчера, ни сегодня.

В том кафе они уже стали практически завсегдатаями, местные посетители при виде их широко улыбались и приподнимали соломенные шляпы, произнося неизменно-нейтральное «Buenos dias[49]…» и жестом предлагая разделить с ними выпивку. На что Иван отмечал столь же неизменным «Gracias[50]». Они выпивали свой кофе, пролистывали валявшиеся на стойке бара свежие газеты, аккуратно расплачивались, оставляя бармену положенные скромные чаевые и уходили.

А вечером, в своей мансарде, строили предположения — одно невероятнее другого — что именно могло произойти с командиром их группы. Поскольку информации было ноль, все их измышления носили сугубо терапевтический характер и служили исключительно для успокоения собственных нервов. Ибо обоим страсть как е хотелось переходить ко второму варианту развития операции, поскольку уверенности в собственных силах и возможностях у приятелей было всё-таки маловато: сказался невероятно короткий период подготовки в разведшколе.

Вот и сегодня, следуя из кафезиньо «Палома Бланка» в направлении дома, они старались не разговаривать, каждый думал о своём, а праздничная суета вокруг не только отвлекала от мрачных мыслей, но и вселяла какую-то надежду на завтрашний день, который оба определили как контрольный. Если майор не появится в кафе завтра, было решено запускать на полную катушку резервный план.

— И всё равно мозг отказывается воспринимать вот эту духоту как канун Нового года… У нас это на уровне памяти предков, что ли? — пробормотал Андрей, разглядывая искусственную ёлку отчего-то белого цвета, увешанную сияющими игрушками. — Красота-то какая! Хотя, и у нас праздновать Новый год тоже умеют…

— Да уж, — согласился Скиф. — Плюс тридцать и белая ёлка… Новый год, однако…

Сказал он это по-немецки. Изображая из себя иммигрантов, парни между собой должны были в основном изъясняться на этом языке. В одиночку же Иван говорил с окружающими исключительно на испанском.

Андрей тихо рассмеялся.

— А твой немецкий уже вполне приличен, — желая поднять настроение приятелю, бросил он. Но Иван тона не принял.

— Зато твой испанский оставляет желать лучшего, — сквозь зубы произнёс он. Андрей удивлённо повернулся к напарнику.

— А мне он без особой надобности, — беспечно ответствовал он. — Я же — немец Поволжья, не забывайте, сеньор Вальдес.

Теперь уже расхохотался Иван.

— Уел, честное слово, уел! Да, кстати, как тебя местные-то фольксдойче восприняли. Ну, прям на «ура!».

Это действительно было так. Стоило лишь приятелям обосноваться на новом месте, как к Андрею потянулись представители немецкой диаспоры. Слово за слово, в короткой беседе или в обстоятельном разговоре они стремились узнать побольше о своей далёкой родине из первых рук. А некоторые интересовались и жизнью герра Штраубе до войны на загадочной «земле Советов». Андрей отвечал обстоятельно, легенда была до запятой проработана ещё дома. Его слушали, качали головами, иногда с чем-то спорили, чему-то удивлялись.

Больше всего в этих разговорах Андрея и Ивана изумляло то, что к Советскому Союзу у большинства местных немцев не было ненависти. Скорее даже уважение, как к достойному противнику, который в честной схватке просто оказался сильнее. Гораздо больше бранных слов доставалось американцам за разрушенный Дрезден и Гамбург, за отказ создать после войны единую Германию.

Собственно, как понял Иван из этих разговоров, самому появлению нацизма в Германии способствовало то унижение, которое претерпела страна после поражения в Первой Мировой войне. Лишённая права иметь собственную армию и флот, обложенная всевозможными аннексиями и контрибуциями, она пыталась выжить и, по возможности, возродиться снова. И идеи нацизма тогда пали на обильно удобренную союзниками по Антанте почву. А потом, в годину Великой Депрессии те же бывшие враги в первой войне стали способствовать возрождению германской военной мощи для войны второй, теперь уже против СССР. Деньги не пахнут, бизнес, как говорят в Америке, границ не знает.

Они уже подходили к дому, когда из дверей Школы Танго выскочила шустрая девчонка, Габриэлла, как к месту вспомнилось Ивану, и подбежала к ним.

— Доброе утро, сеньоры, с наступающим Рождеством Христовым!

— Доброе утро, Габи, — на американский манер назвал девушку Иван. Он помнил откуда-то, что ей это нравится. Наверное, тётушка Элоиза рассказала в одной из своих бесед на бегу, между прачечной и булочной, в которой работала. Она любила перемолвиться словцом с молодым «господином из Севильи», как она почему-то прозвала Ивана. Она как-то даже сказала, что наслаждается звуками его испанского, словно пеньем соловья в саду на рассвете. Ивану это польстило, тем более что разговорчивая тётушка много полезного рассказала новоявленным иммигрантам о жизни в Буэнос-Айресе вообще и в их скромном домовом мирке, в частности. Это помогло русским адаптироваться среди остальных обитателей доходного дома относительно беспроблемно.

— Сеньоры, вы сегодня приглашены к нам в студию на рождественскую индейку. После праздничной мессы в храме Сан Николас, часиков в десять приходите в патио позади дома, там соберутся все.

— Охотно, — Иван галантно поцеловал сразу зардевшейся девушке ручку. — Что-то принести с собой?

— Ничего не надо, стол — не ваша забота… разве что, прихватите ваше любимое вино, мы пока не знаем ваши вкусы, — лукаво улыбнулась Габриэлла.

— И что ожидается в программе? — поинтересовался Андрей, то есть — герр Штраубе. Девушка пожала плечами:

— Это же естественно: много шуток, песен, выпивки, закуски и — танго!

— Я плохо танцую…

— Танго невозможно плохо танцевать. Когда танцует душа, это всегда прекрасно. А танго — это и есть танец души. Придёте?

— Обязательно, — засмеялся Андрей. — Моя душа давно уже жаждет вытанцеваться по полной!

США. Вашингтон. Белый Дом. 24 января 1950 г.

Уолтер Бэделл Смит, новоиспечённый глава Центрального разведывательного управления, впервые был в Овальном кабинете. С момента его назначения на этот пост в октябре, когда старина Хилленкоттер был признан несоответствующим занимаемой должности, по большей части — из-за не слишком успешной военной компании в Корее, Смиту приходилось усилено вникать во все те многочисленные многоходовые комбинации, которые Управление разыгрывало при его предшественнике. И вот теперь он впервые оказался пред очи Президента Соединённых Штатов Америки.

Трумэн, смотрел на главу разведки сквозь стёкла дорогих очков и пытался понять, насколько этот парень сможет помочь своей стране вылезти из того дерьма, в которое её загнала недальновидная политика её сенаторов и конгрессменов вкупе с трагически бездарными действиями разведки в Юго-Восточной Азии.

Стремительной победы в Корее не получилось. Советы совместно с Китаем смогли не только завоевать превосходство в воздухе, но и обеспечить корейской армии стабильный режим снабжения оружием и боеприпасами. Американские войска, вынужденные действовать вдали от своих баз, оказались в сложном положении, тогда как подлётное время советским самолётом даже с территории СССР исчислялось минутами. Конечно, авианосное соединение обеспечивало достаточное количество самолётов для поддержания боевого духа «южан», но континентальная держава — это всё-таки континентальная держава. Особенно, когда у неё с потенциальным противником практически собственная граница.

— Я слушаю вас, Уолтер, — голос у Трумэна был мягкий, словно бы даже завораживающий, но директор разведки не делал по этому поводу иллюзий. Этим же голосом отдавались приказы на ядерную бомбардировку японских городов и воздушную атаку Кореи, действия спецслужб на территории бывших союзников. Но и у Смита уже было что предложить Президенту, и он не слишком беспокоился по поводу своей карьеры. По крайней мере, не в этот канун Рождества.

— Наш агент в Москве был раскрыт контрразведкой русских, но благополучно был нами выведен из страны и сегодня он на пути в Америку.

— Вы считаете, что такая новость — приятное дополнение к Рождеству? — скептически поджал губы Президент. И это был даже не вопрос — скорее утверждение. Смит усмехнулся про себя: именно такой реакции он и ожидал.

— У любой медали есть и оборотная сторона, — осторожно начал он. — Наш парень долгое время крутился среди советской богемы: писателей, музыкантов, художников, студентов. И ему удалось зацепиться за один очень перспективный источник.

— Что за источник, в какой области?

— В самой что ни на есть актуальной: ядерные разработки русских.

— Вот как…. Интересно. Продолжайте.

Смит кивнул, и достал из папки, которую до этого скромно держал на коленях, как прилежный школьник, небольшой листок бумаги. Положил его на сукно стола перед Трумэном.

— Что это? — рассматривая бумагу, но не беря её в руки, бросил Президент. Смит улыбнулся.

— Объект наблюдения, бывший студент одного из узко специализированных факультетов московского института, занимался в группе под руководством советского профессора Курчатова и должен был быть, по нашим данным, распределён в соответствующий проектный «ящик», как это называют русские.

— Ящик?

— Ну, да… Это от того, что подобные исследовательские заведения или специальные производства, по большей части — оборонные, не имели официального почтового адреса, а только абонентский ящик, post office box. Отсюда и такое жаргонное обозначение. Так вот. Прямо накануне распределения мальчика прихватила себе русская разведка.

— Откуда такие сведения?

— Наш человек в Москве зафиксировал контакт Студента (под такой кличкой проходил у нас объект наблюдения) с неким Котовым, тёмной личностью, время от времени всплывавшей в наших сводках, на которого, впрочем, нет ничего определённого. Известно только, что Котов является специалистом из внешней разведки Советов.

— Продолжайте…

— После контакта с Котовым Студент пропал из поля зрения нашего человека на пару месяцев, но потом у них был единственный контакт, в ходе которого наш человек по косвенным признакам сделал вывод, что Студент проходит обучение в некоем специальном заведении, что-то вроде нашей Фермы, — воодушевившись н вниманием к его новости, продолжил Смит. Но Трумэн прервал его нетерпеливым жестом.

— «Косвенные признаки» … Вы можете выражаться яснее?

— Да, господин Президент, конечно, господин Президент… Так вот, как-то вечером на Студента было произведено нападение, агент его инспирировал. В драке Студент использовал пару специфических приёмом, которым не научишься на улице, а финале драки подкатил автомобиль с залепленными снегом номерами, драчунов повязали, а Студенту передали какую-то бумажку. Из этого мы сделали вывод, что за ним постоянно наблюдали кураторы, подстраховывали, так сказать.

— И что по этому поводу решила для себя наша разведка? — в голосе Трумэна Смит с облегчением уловил явную заинтересованность.

— Разведка считает, что парня будут использовать во внешней разведке в качестве полевого агента, на подготовку реального нелегала понадобится слишком много времени. Вероятно, русским «в полях» потребовался для чего-то консультант с полным набором специфических познаний. Поскольку пока только две страны обладают ядерным потенциалом, использован он может быть лишь у нас. Или…

— Или?

— Или в Аргентине, где и мы активно ищем беглых германских физиков.

— То есть, его привлекают для работы по «Архиву номер один»? — приподнял брови Трумэн. Смит кивнул.

— Странно… Хилленкоттер меня клятвенно заверял, что русские ни сном, ни духом не ведают про этот «Архив».

— Значил, он либо сам про это не знал, либо лгал вам, господин Президент.

Трумэн кивнул. Не зря, значил, он снял с поста этого спесивого адмирала… Пора, пора уже перетряхнуть это сонное болото, под маркой тайных операций поглощающее финансы, сопоставимые с бюджетом некоторых европейских государств.

— А что у нас там с этим «Архивом»? Команда Уолша ухе полгода торчит в Аргентине и пока — никаких новостей…

— А вот здесь всё не так однозначно. Несколько дней назад Уолш сообщил, что у него есть сведения такой важности, что он не может их доверить ни фототелеграфу, ни радиосвязи. Всё-таки, хоть мы и не ссоримся с Пероном, но и в его друзьях пока что не ходим. Он затребовал для пересылки материалов спецсамолёт из резерва нашей дипломатической службы в Аргентине.

— А у них есть такой?

— Так точно, модифицированный В-17, командир экипажа — Ричард Хоскелл, майор. Его парни в постоянной готовности «номер один» в Буэнос-Айресе.

— Так дайте ему самолёт, Уолтер, какого чёрта? В чём загвоздка?

— Уже ни в чём, господин Президент! С вашего позволения, я немедленно передам указания в посольство. Разрешите идти?

Трумэн кивнул.

— Идите, Уолтер. И…

Смит замер.

— Счастливого Рождества, дружище.

— И вам, господин Президент!

Буэнос-Айрес, 24 декабря 1950 г. Вечер. Студия танго «La Sonrisa[51]»

— Всё, я больше не могу, — Андрей рухнул на скамью в углу зала, подальше от стола, заставленного яствами и от танцующих вокруг него пар.

— Ну, что же вы, Генрих, вечер только начинается! Кстати, вы неплохо танцуете. А если ещё и возьмёте у нашего мэтра сеньора Домингеса пару-тройку уроков, так все молодые сеньориты квартала уж точно будут вашими!

Андрей рассмеялся:

— Вот куда мне столько сеньорит, Габи? Я — человек с проблемами, без собственного дома, без работы пока, без положения в обществе… Город знаю с грехом пополам, говорю с запинками, слова подбираю по пол часа. И кому я такой нужен?

Габриэла рассмеялась.

— Всё проходит, сеньор Штраубе, и это — пройдёт. Так, кажется, было начертано на кольце царя Соломона? Смотрите на всё философски. Вы тут действительно без году неделя, но уже вместе с вашим приятелем из Испании завоевали симпатии всего местного населения… Ну, в масштабах нашей маленькой коммуны, конечно. Вон, только посмотрите, как сеньор Хосе достойно ведёт свою партию с Хелен…

Андрей посмотрел в направлении, куда показала Габриэла. Действительно, Иван плавно двигался в ритме танго с какой-то стройной блондинкой, явно не местной, полькой, что ли? Видимо, кроме танца, Иван успел её ещё чем-то заинтересовать, поскольку она, чуть прикрыв глаза и доверчиво положив ему на плечо свою маленькую ладошку, слегка улыбалась. Иван перехватил его взгляд и, не переставая что-то тихо говорить Хелен, сделал Андрею потешную гримасу, мол, отвернись, не смущай даму. Тот отвернулся.

Они гуляли в компании танцоров и им сочувствующих уже несколько часов. Аргентинцы — люди весёлые, широкой души. Попраздновать любят и умеют это делать. На столе, кроме традиционной индейки, было полно салатов, по большей части — из продуктов, которые до недавнего времени плавали в водах океана. Какой-то удивительный суп из рыбы, салаты из устриц и зелени, неизменные «пучеро аргентино» — горшочки с тушёной говяжьей грудинкой, бараниной, капустой, горохом, шпигом и ещё бог не есть чем!

А потом были танцы. Здесь отказы в стиле «я не танцую!» не принимались, и поэтому Андрей оказался нарасхват. Как всегда, с партнёрами в студии было не густо, но, к удивлению недавнего студента, танго оказалось хоть и не простым в исполнении, но весьма зажигательным танцем, да и партнёрши были все, как на подбор, мастерицы своего дела. В общем, к ночи Фоменко уже вполне вменяемо передвигался по танцевальному паркету. Интересно, а с кем это так упоенно танцует его приятель.

— А кто эта Хелен? — осторожно спросил он Габриэлу. Та пожала плечами.

— Англичанка. Приехала в страну где-то с год назад… Точнее, её привезла с собой из Европы Эвита Перон. Слышал про такую?

Андрей насторожился.

— Кто ж не слышал про супругу вашего президента? — осторожно отреагировал он. Габриэла капризно шлёпнула его ладошкой по руке:

— Ты так равнодушно высказался об этой изумительной женщине!

— Так я ж её практически не знаю, — весело возмутился Андрей. Девушка укоризненно покачала головой.

— Эвита Перон — богиня! Она первой потребовала для женщин нашей страны равные права с мужчинами.

— Смело, — серьёзно кивнул Андрей.

— Именно… И пусть пока не всё удалось, но мы на верном пути. Эвита со своим мужем, который бесконечно влюблён в неё и просто боготворит, сделали для народа Аргентины больше, чем все предшествующие президенты страны вместе взятые! Сегодня мы практически одни кормим Европу, а завтра станем житницей всего пира…

Андрей помнил из «политпросвета» в спецшколе, что это почти соответствует истине. «Мясные бароны» этой страны сделали на голодающем Старом Свете шальные деньги и останавливаться на собирались. Экономика Аргентины росла, как на дрожжах.

В этот момент к ним подошли Иван и Хелен.

— Знакомься, — Иван указал на Андрея. — Мой приятель, Генрих Штраубе, юный физик… В отставке. Сейчас — специалист широкого профиля в отсутствие работы, может всё: драить палубу, перемещать материальные ценности на большие и средние расстояния, при большой нужде — начистить кому надо морду. В общем, от скуки на все руки…

— А ещё, — вступилась за партнёра по танго Габриэла, — он замечательно танцует!

— Генрих, — по-английски произнёс Андрей. Хелен улыбнулась и четь присела в полоне.

— Хелен Райт, по профессии — литературный редактор в издательстве, сейчас помогаю Эве Перон составлять тексты для речей её мужа и для неё самой.

— Давно из Европы?

— Да уже почти год. Мы с Эвитой познакомились на одном рауте для прессы в Неаполе, она меня просто очаровала… Я набилась на знакомство, сказала при встрече, что хочу посмотреть её удивительную страну. Эвита сразу же меня поддержала, и вот я здесь!

— Нравится Аргентина?

— Очень, — засмеялась Хелен, поправила выбившийся из высокой причёски локон. Андрей отметил, что с Иваном она уже держится вполне непринуждённо, да и в школе танго явно частый гость, со всеми практически на «ты», никаких «сеньор» или «сеньорита», просто Хорхе или Стефания.

— Я обещал Хелен завтра прогулку по рождественскому Байресу, а она грозилась рассказать мне историю этого чудесного города, — вставил свои «пять копеек» Иван, обиженный отсутствием внимания к своей персоне. Хелен шутливо толкнула его в бок, мол, не дуйся, здесь все свои…

— А это — идея! — поддержал друга Андрей. — Мне тоже пора получше узнать город, давший мне пристанище.

— Вот и отлично, — Габриэла подхватила обоих парней под ручки и потащила на паркет. — Завтра наступит… завтра, а пока у нас пришло Рождество, друзья! Давайте-ка лучше выпьем вон того (Генрих, подайте бутылочку!) изумительного вина, впереди — вся ночь! И, конечно же, танго!

Грохот фейерверка накрыл город подобно цунами, в нём потонул бой часов на ближайшей ратуше, отмечающих полночь и — наступление Рождества… Тысячи хвостатых комет рванулись в небо, мгновенно расцветив его во все краски радуги! Страна пока только готовилась вступить в новое десятилетие, с надеждой, что она окажется ещё прекрасней года уходящего.

Буэнос-Айрес. Аэропорт Эсейса. 25 декабря 1950 г. Полдень.

Майор Ричард Хоскелл был в паршивом настроении. Вчера, в сочельник, они со вторым пилотом, капитаном Мартином Браско, основательно надрались в кантине «El Gato Negro[52]», подцепили каких-то сговорчивых девчонок, кажется — шведок (хотя, откуда в этом забытом Богом уголке планеты шведы, а?) и уже собирались отправиться с ними в покои матушки Жозефины, куда регулярно заглядывали в дни получки, но этот посыльный из посольства…

В общем, вместо желанного расслабления получился пшик… Этот сопляк Баркли, третий или сзади четвёртый секретарь чего-то там, передал, чтобы сегодня самолёт был готов к экстренному вылету. Поскольку за последние три-четыре года пребывания в Аргентине летать им приходилось, в лучшем случае, в Рио-де-Жанейро, а так — по мелочи, туда-сюда по стране, то ничего хорошего от этого назначения майор не ждал.

Девочек они отпустили, сговорившись встретиться на Новый год, вернулись в отель, где квартировали все десять членов экипажа В-17Е, а если уж быть совсем точным, то XС-108, именно так классифицировался данный тип заслуженной «летающей крепости». Это был прототип «штабной» машины, с пассажирским салоном на четырнадцать мест, слегка ослабленным оборонительным вооружением и повышенной за счёт дополнительных топливных баков — до восьми тысяч километров — дальностью перелёта.

Не то, чтобы Хоскеллу не нравилась его служба. В конце концов, в свои сорок лет он успел не только повоевать на Тихоокеанском театре военных действий, бомбя японские города, но и схлестнуться с «бошами» в Европе, вываливая тонны бомб на германские заводы и фабрики. Он никогда не отлынивал от службы, не пытался остаться в стороне от драки. Это говорили и награды — медаль Конгресса и «Пурпурное Сердце». Последнюю награду он получил, когда привёл почти развалившийся самолёт на базу. Привёл, когда его уже никто не ожидал увидеть. В этом была особенность этого типа самолёта: даже изрешечённый вражескими пулями и снарядами в дуршлаг, он мог доползти до дома, как пелось в той песне, «…на честном слове и на одном крыле». За годы войны майор влюбился в свою машину, а когда она закончилась, и ему предложили продолжить службу на том же типе самолёта, только на дипломатическом поприще, он тут же согласился.

А чего было отказываться? Дома его не ждала мисс Хоскелл, точнее — она ждала его первые два года войны в доме его родителей, на одиноком ранчо, в Оклахоме. А на третий год, всего за пару месяцев до подписания мирного договора на борту линкора «Миссури» она собрала свои невеликие пожитки, сказала его папаше, что поехала в Тампу, городок в сорока милях от их ранчо, якобы — за тканью на платье. И только её и видели! Соседский парнишка сказывал после, что встречал её с сыном тамошнего шерифа, дескать, всё у них там тишь да гладь, да Божья благодать. Но ещё раньше всё ему написала матушка в выражениях, далёких от тех, которыми изъясняются эти посольские хлыщи. И он остался на службе с чистой совестью.

Раз в месяц майор исправно отсылал родителям часть своего неплохого, надо сказать, жалования, получал в ответ короткие письма из дома. Про то, что опоросилась свинья, как пропал и нашёлся старый жеребец Арчер, что уродилось, а что нет в том или ином году. И хотя на вкус постороннего эти немудрящие письма с точки зрения информации не несли никакой ценности, Хоскелл промежду строк читал добрые слова любви и участия, от которых на душе становилось теплее, и служба казалась не такой нудной.

Майор сидел в своём кабинете в маленьком домике при местном аэродроме, выделенном аргентинцами для отдыха экипажей американских самолётов, которые частенько залетали в эту страну. Он ждал. Баркли обещал прояснить ситуацию к обеду, уже стукнул полдень, а вестей всё не было.

Тонкая фанерная дверь распахнулась, и в комнату ввалился Браско. Форменная рубашка была расстёгнута на груди, среди обильной растительности на торсе капитана тускло блестел серебряный крестик. Чёрные космы торчали во все стороны, видимо, вчера Мартин не стал исполнять приказа начальства относительно возвращения в расположение экипажа, а продолжил зажигать с той девчонкой. Глаза его подозрительно блестели, и пахло от него отнюдь не туалетной водой.

— Пил? — задал никчемный вопрос майор.

Браско пожал плечами, подошёл к холодильнику и достал из него запотевшую бутылку содовой. Зубами содрал крышку и припал к источнику живительной влаги. Некоторое время майор наблюдал, как ходит туда-сюда его кадык, слушал, как булькает в бездонной глотке содовая. Опустошив тару, капитан швырнул пустую бутылку в корзину для бумаг, стоящую возле стола, и, икнув, рухнул на затрещавший под его могучим телом диван.

— Жрать охота… Командир, когда эти «головастики» из посольства прояснят ситуацию? — не ответив на вопрос Хоскелла, пробурчал он. Майор пожал плечами.

— Чёрт их знает. Жду вот. Судя по их спешке, долго нас мурыжить не станут. Скорее всего…

Майор замер на полуслове: за дверью раздались торопливые шаги. Капитан посмотрел на него и вопросительно приподнял брови. Майор развёл руками, ив этот момент в кабинет вошёл Коэн, похожий на бледную спирохету служащий посольства, мальчик на побегушках у Джозефа Баркли.

— Майор Хоскелл? — безошибочно глянул он на командира экипажа самолёта. Майор кивнул. Коэн протянул пакет:

— Это вам. Ознакомьтесь. Там маршрутный лист и карта. Вылет в шестнадцать ноль-ноль. Вопросы?

— Нет вопросов. Пункт назначения? Это я так, знаю, что есть в марштурке…

— Вашингтон, майор. Летите домой.

Коэн развернулся и, чётко печатая шаг, вышел из комнаты. Браско выжидательно смотрел на командира.

— Что? — изобразил непонимание майор. Капитан широко улыбнулся.

— Пари…

Хоскелл расхохотался:

— Чёрт! Ты прав, проспорил я, точно, проспорил… Только вот откуда ты мог знать, что ещё до конца года мы окажемся в Америке?

Браско развёл руками:

— Интуиция, командир, исключительно интуиция. Она меня не подвела, когда я дал согласие вступить в твой экипаж и не остался в полку на Гавайях. Всё те, кто отказался тогда, сегодня утюжат небо Кореи или лежат в её земле. Не подвела она меня и теперь. А если честно, старики сказывали ещё раньше, что под Новый год у посольских частенько случаются оказии до дому. Любят ребята встретить праздник среди родни, вот и придумывают всякие командировки, приуроченные к такому случаю. А мы — тут как тут!

— Ладно, пиво с меня, брат… Иди, поднимай экипаж, начинайте проверку машины. Я пока ознакомлюсь с полётным заданием.

Вилла на окраине Буэнос-Айреса. 25 декабря 1950 г. Полдень.

Герр Лямке смотрел водянистыми глазами на верного Отто. Тот переминался с ноги на ногу у входа, не смея сделать шаг в кабинет и хорошо зная вспыльчивый нрав его хозяина. Попав ему под горячую руку можно было и по голове каминной кочергой запросто заполучить!

— Что? Что?! Что там ещё? — Лямке резко отодвинул в сторону рукопись, отчего исписанные листки полетели со стола на старинный персидский ковёр. Отто тут же перестал изображать из себя статую Командора и бросился их собирать. Герр Лямке нервно наблюдал за его суетой прекрасно понимая, что верный слуга пришёл с недобрыми вестями. И это — в Рождество! Дьявол его побери, этого британца, теперь постоянно мегрень не отпускает от мыслей о возможных последствиях такого прокола. Столько лет и сил — псу под хвост!

— Перестань там копошиться и внятно расскажи мне, что там с фотографиями, — наконец смилостивился хозяин кабинета, дождавшись, впрочем, пока последний лист не ляжет на зелёное сукно столешницы.

Отто облегчённо вздохнул и выпалил:

— Сегодня американцы отправляют материалы самолётом в Вашингтон. Майор Хоскелл, командир служебного борта, уже получил маршрутное задание. Вылет в шестнадцать ноль-ноль…

Герр Лямке быстро-быстро закивал головой, словно китайский болванчик, отчего чёлка свалилась ему на глаза.

— Прекрасно, Отто, всё складывается просто великолепно…

— Но, герр… Я не совсем понимаю…

— Надеюсь, у нас есть свои люди в аэропорту?

— Так точно, мой…

— ладно, ладно… Пустое. Так пусть они действуют. Всё складывается как нельзя лучше, мой друг.

Герр Лямке склонился над рукописью, всем своим видом давая понять слуге, что распоряжения отданы, и разговор закончен. Не глядя, как Отто покидает кабинет, он написал: «В 1923 году, в тюрьме города Ландсберг, я начал диктовать своему другу Эмилю Морису труд своей жизни, автобиографию, в которой постарался изложить своё видение настоящего и будущего нашего мира. Я назвал эту книгу «Четыре с половиной года борьбы против лжи, глупости и трусости». Но мой первый издатель, Макс Аманн, сократил её название… И, не буду врать, его вариант народу понравился больше…».

Буэнос-Айрес. 25 декабря 1950 г. Аэропорт Эсейса. 15:35

Курт Шальке, старший смены техников грузового терминала, вышел из бытовки и направился в сторону только что прибывшего из Асунсьона Дугласа ДС-4. Пилоты передали по рации, что у них была проблема с передней стойкой шасси, нужно было проверить, сделали что-нибудь техники с ней или нет. Вылет машины, конечно, только завтра, но нынче Рождество, и ребята могут малость расслабиться сверх меры и позабыть и своих прямых обязанностях.

Курт шёл по прокалённому перрону в сторону сверкающего в лучах полуденного солнца самолёта, когда возле него остановился тягач, из окна которого ему помахал Алекс, водитель, устроившийся сюда на работу всего лишь месяц назад.

— Добрый день, господин Шальке! С Рождеством, господин Шальке!

— И тебя, Алекс, с праздником. Как дела?

— Спасибо, нормально дела. Вам тут какой-то человек просил передать на проходной, говорит — не смог дозвониться… Вот…

Курт Шальке принял из рук парня увесистый свёрток, некоторое время недоумённо рассматривал его, а когда собрался что-то уточнить, тягача уже и след простыл Пожав плечами, Шальке разорвал провощённую бумагу, стянутую простой бечёвкой, осторожно развернул — и тут же завернул обратно, дико озираясь. И заметил, выпавший из пакета листок бумаги. Он поднял его, заранее зная, что там накарябано. Он, трясясь в душе, ждал подобного письма уже пять долгих лет. И всё это время надеялся, что они не придёт никогда.

И, всё-таки развернув лист, он прочитал мелкий корявый почерк. Написано было по-немецки.

«Ангар номер три. Вылет в 16:00. С нами — Бог!»

Шальке бросил взгляд в сторону ангара № 3. Громадные его створки были раздвинуты. В тени циклопического сооружения виднелся серебристый корпус американского бомбардировщика В-17.

Ангар № 3. В то же самое время.

Майор Хоскелл поудобнее устроился в командирском кресле, проверил привязные ремни, замки парашютных лямок. В кресле второго пилота копошился Браско, пытаясь разобраться в сплетении проводов гарнитуры, кислородного шланга и собственных ремней. Наконец он привёл всё в порядок, откинулся на спинку, смахнул пот со лба. Двигатели не работали, и вентиляция в кабине пилотов оставляла желать лучшего.

— Экипаж» — бросил Хоскелл в ларингофон.

— Второй к взлёту готов, — отозвался Браско, показывая оттопыренный большой палец.

— Штурман к полёту готов…

— Бортинженер к полёту готов…

— Стрелок-радист к полёту готов…

Десть человек экипажа, сплочённая команда профессионалов, налетавшая вместе не одну тысячу часов, была готова к воздушному марафону. Им предстояло согласно маршрутного листа лететь до Каракаса, там дозаправиться и взять курс на Майами. И только после второй заправки уже лететь в Вашингтон. В мирное время не работа, а прогулка. Эх, вот то ли дело во время Второй мировой…

Дрогнула машина: это аэродромный тягач поволок громаду самолёта прочь из ангара, на ближайшую рулёжку.

Курт вытер ветошью руки и пытался вспомнить, всё ли он сделал так, как его когда-то учили. Вроде как, всё. А если чего и напортачил, то это выяснится очень скоро. Он, приложив ладонь козырьком ко лбу, смотрел, как здоровый американский самолёт, ревя сверкающими кругами пропеллеров, выползал на исполнительный рубеж в конце длинной полосы. Походил туда-сюда руль направления на здоровом киле, вверх-вниз помахали рули высоты, элероны. Это командир корабля проверял готовность систем к взлёту. Курт усмехнулся… Он не желал никому зла. Просто сегодня так легла масть. Кто-то должен умереть. И пусть это будет не он.

Курт отвернулся от полосы и зашагал в сторону грузового терминала…

— Экипаж, взлетаем, — майор потянул на себя штурвал, и почти тридцатитонная машина легко побежала по бетонке. Мелькнул в стороне открытый бассейн — местная достопримечательность: там можно было, купаясь, наблюдать за взлётами самолётов.

Самолёт всё ускорялся, вот уже переднее колесо оторвалось от полосы, бешено вращаясь, словно оттолкнувшись, самолёт оторвал и боковые стойки шасси, майор ещё немного двинул от себя все четыре ручки дросселей: двигатели заревели на полную мощность, и бомбардировщик, убирая шасси, заваливаясь на левое крыло и одновременно набирая высоту, поплыл в сторону океана, чтобы завершив взлётный манёвр, взять курс на север, в сторону Соединённых Штатов Америки.

Буэнос-Айрес. 25 декабря 1950 г. Кафе «Палома Бланка». 16:05

— Он не придёт, — негромко произнёс Андрей. Иван пригубил обжигающий кофе, что в такую жару его приятелю виделось проявлением мазохизма. Но Скиф ничего не мог с собой поделать: дома кофе был даже для него редкостной роскошью, а здесь он дорвался до любимого напитка и не мог отказать себе в удовольствии пить кофе по любому случаю.

— Что ж, и к этому мы были готовы. Если и сегодня не слепится, будем задействовать резервный план. Кстати, куда вы после полуночи с Габриэлой свинтили? Хелен меня вопросами замучила: где они да где они…

Он лукаво покосился на Андрея. Тот отвернулся к окну, чтобы скрыть смущение:

— Гуляли по набережной, болтали ни о чём… Она рассказывала о себе, про братьев своих, тех, что в порту работают, про дядю-латифундиста… Что ещё хочешь узнать?

— Да, собственно, всё, — раздалась над его ухом фраза на безукоризненном испанском. Но главное: голос! Голос, её произнёсший!

Котов в великолепном белом костюме с стиле «тропико» стоял возле их стола и улыбался одними усами.

— Сидите, — остановил он их жестом. — И я присяду с вами. Отсюда открывается великолепный вид на залив, не правда ли? Эй, гарсон, мне двойной мартини…

Майор присел на свободное место, достал из кармана белоснежный платок и смахнул им со стола несуществующие крошки. Посмотрел на слегка обалдевших подчинённых.

— И вы действительно решили, что я не явлюсь?

— Но ведь…

Андрей замолчал, не зная, что сказать. Официант принёс Котову мартини в высоком бокале с оливкой… Кот бросил взгляд за окно: там над синей гладью залива красиво закладывал вираж большой самолёт с опознавательными знаками ВВС США на бортах и крыльях. Майор уже собирался что-то сказать, когда на месте самолёта вдруг вырос громадный огненный шар!

Некоторое время действие разворачивалось в тишине, потом по толстым витринным стёклам кафе ударила взрывная волна… Что-то посыпалось на пол в буфете, зазвенела бьющаяся посуда, послышались истерические крики…

Котов и его подопечные рефлекторно бросились на пол, это спасло их от осколков разлетевшегося вдребезги оконного стекла.

— Что это было? — стараясь переорать грохот взрыва, крикнул Иван.

— Что угодно, но дело определённо — дрянь, — на тех же тонах прокричал Котов. Андрей хлопнул его по плечу и добавил по-испански:

— Добро пожаловать в Аргентину, сеньор Эль Гато!

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

Часть вторая

«Не плачь по мне, Аргентина[53]!»

Власть одного человека над другим

губит прежде всего властвующего

Лев Толстой

Глава 1

Черная кошка в тёмной комнате

Кто ищет, тому назначено блуждать.

Иоганн Вольфганг Гёте

Подмосковье. Ближняя Дача. 27 декабря 1950 г.

Сталин тяжело поднялся со стула, прошёл к большому окну, отдёрнул тяжёлую портьеру. За высоким стеклом бесновалась предновогодняя вьюга. Некоторое время Глава советского государства молча рассматривал танец снежных хлопьев, почти незаметно покачиваясь с носка на пятку, потом медленно обернулся к выжидательно застывшим на «гостевом» диване Судоплатову и Абакумову.

— Так что, товарищи, можно вас поздравить с двойным провалом? Так или не так? Что-то скажете в своё оправдание?

Разведчики молчали. Ничто не нарушило напряжённую тишину, только Абакумов тихонько постукивал по лежащей у него на коленях чёрной кожаной папке нервными пальцами.

— Ну-ну, — усмехнулся в усы Сталин. — В былые времена вы за словом в карман не лезли, верно я говорю, товарищ Берия?

Лаврентий Петрович, занявший кресло в самом дальнем углу кабинета, настороженно сверкнул оттуда своими очками.

— Мне кажется, Иосиф Виссарионович, что товарищи всё уже осознали в полной мере и теперь готовы выправить ситуацию, не так ли, Виктор Семёнович? Это ведь по вашему уважаемому ведомству проходил тот американец?

— Точно так, — Абакумов подобрался. План защиты у него был выстроен уже давно, равно как и те предложения, которые он готовился изложить Сталину.

По чести сказать, Абакумов не считал себя виноватым в том, что его люди упустили американского шпиона. С точки зрения руководителя разведслужбы, дело житейское. Сегодня — упустили, завтра отловим, дел-то… Виктор Семёнович вообще не понимал, отчего именно с этим случаем все носятся, как курица с яйцом. В сорок девятом у него самого в Штатах несколько агентов провалились, так тогда никто по этому поводу не поднимал особого шума. Разведка — это постоянный бой, а в любой войне жертвы неизбежны. А тут с нашей стороны вообще пока обошлось без человеческих жертв… Хотя, что-то почтенный Павел Анатольевич недобро смотрит, кто ж его, душегуба, знает, что там на уме?

Сталин смотрел в окно. Абакумов старательно разглядывал его седую макушку, словно старался проникнуть в то, что под седой копной волос, в мозгу этого неоднозначного человека. Он прекрасно осознавал, что отсюда могут быть два выхода: обратно, к себе в кабинет, или в подвалы его же родной Лубянки. А там уж практически без вариантов. От осознания такого возможного исхода спина покрывалась липким потом, и в коленях появлялась слабость. Но Виктор Семёнович был опытным волком, пережившим не одного начальника, прошедшим всё огни и воды разведки, и потому внешне все его метания выражались только тем, что побелели костяшки пальцев, постукивающие по папке.

Наконец Иосиф Виссарионович отвернулся от окна и бросил на Абакумова невнятный взгляд из-под густых бровей.

— Вот нам говорят, Виктор Семёнович, что американцы готовят нам какую-то очередную пакость. Так?

Абакумов, внутренне подобравшись, неопределённо усмехнулся.

— Так они, того, товарищ Сталин, этим перманентно занимаются. В этом вся их суть. Как какой-то из наших императоров говаривал про Туманный Альбион: «Англичанка гадит…». А Америка — производная от Британии, как тут может быть иначе? Вековая традиция, как говорится…

— И в свете этого вы решили отпустить их агента? — хитро прищурился Сталин. Абакумов мгновенно определил, какой именно выход ждёт его сегодня: однозначно, последний.

Сталин ждал, пока он достанет из кармана очки, протрёт со всем тщанием стёкла, водрузит на нос, и только после всей этой церемонии, усмехнувшись недобро, бросил:

— Передайте дело американского шпиона Судоплатову. Это ведь те самые бумаги вы в папке греете уже полчаса?

— Так точно! — вскинулся Абакумов. «Сейчас охрану вызовут… Или Паша меня прямо тут кончит…». Внешне свои мысли Виктор Семёнович никак не выразил, только когда передавал Судоплатову папку, руки вдруг предательски затряслись. Судоплатов папку взял и, раскрыв замки, достал верхний листок и погрузился в чтение, нисколько не обращая внимание на окружающих.

— Идите, товарищ Абакумов. Работайте… Пока — работайте. Мы будем думать, в каких областях лучше использовать ваши таланты. А разведка точно не для вас. Не ваше это — вот и всё.

Абакумов щёлкнул каблуками, по-военному развернулся и вышел из кабинета. Успел услышать ещё, как Берия бросил ему в спину:

— Подожди меня в коридор, Витя, есть разговор…

Абакумов вышел.

Судоплатов поднял глаза от бумаг, лицо его выражало степень крайней тревоги.

— Что там, Павел Анатольевич? — Берия поднялся и вышел из своего угла. — Действительно так всё плохо?

— Не знаю пока, — вздохнул Судоплатов. — Кроме того, что упустили врага за границу, нет больше ни в чём вины Абакумова. Всё, что произошло в Москве — трагическая случайность, не более. Будем думать, как исправлять ситуацию. Разрешите идти?

— Идите, — бросил Сталин, думая о чём-то о своём, настолько он вдруг неожиданно стал рассеян. Судоплатов покинул кабинет, Берия уже собрался было следом, но тихий голос Сталина заставил его обратиться в «соляной столб» прямо посередине кабинета. — Задержись, Лаврентий и вот что мне скажи: есть ещё возможность как-то отменить операцию в Аргентине?

Берия некоторое время помолчал, подбирая слова, потом сказал жёстко:

— На данном этапе это, боюсь, уже невозможно, Коба…

— Тогда, — Сталин опустился на «гостевой» диван, — в случае провала сделай так, чтобы никто и помыслить не мог, что мы там были. Сейчас, после тяжелейшей из войн, мир слишком хрупок и дорог нам, чтобы обрушить его вот так, одним неосторожным движением. А наши люди, ну, эти, разведчики… Да ты и сам всё понимаешь, Лаврентий, не мне тебя учить: если что — нас там не было. Все следы операции из материалов удалишь. Но только при фатальном исходе дела.

— Я понял вас, товарищ Сталин, — Берия взял с журнального столика свою тёмную фетровую шляпу, с которой не расставался в любое время года, и вышел из кабинета.

Аргентина. Президентский дворец Каса Росада. 30 декабря 1950 г.

Вечер опускался на истомлённый жарой город. Эва Перон стояла, облокотившись, на резные перила длинного балкона и смотрела на Майскую площадь, заполненную фланирующими парами. Рождественская неделя ещё не истекла, люди ждали наступление нового десятилетия двадцатого века, перевалившего свой экватор.

Хелен Райт почти неслышно подошла сзади и остановилась возле своей высокопоставленной подруги.

— Кто это? — она кивнула на монумент на площади, в сени сквера, статного мужчину на разгорячённом коне, взметнувшего над собой флаг.

— Это — Мануэль Бельграно, один из наших славных Libertadores[54], генерал, создавший нынешний флаг Аргентины, — Эва тихо вздохнула… — Этот человек, как и я, вырос в многодетной семье, их там было двенадцать душ… И, хотя имел вполне серьёзные карьерные перспективы, поскольку его отец был весьма успешным предпринимателем, сменил профессию адвоката на дело борьбы с испанским владычеством в вице-королевстве Рио де Ла Плата[55]…

— Он — твой кумир?

— Наверное, в чём-то — да, как и для каждого аргентинца. Самопожертвование, кристальная честность, личное мужество… Это для генерала Бельграно были не пустые слова, как для большинства современных политиканов. О, Боже, сколько же я их насмотрелась в Европе…

Эвита, резко отвернулась от вида площади и опёрлась спиной о перила балкона.

— Вот скажи, Хелен, зачем ты покинула Англию? Только для того, чтобы увидеть эти опостылевшие бесконечные скотофермы и обрюзгшие рожи их владельцев в правительстве? Или тебе действительно не безразлично, как долго ещё сможет моя страна балансировать на краю пропасти?

Хелен даже отступила на шаг от такого неожиданного напора, помотала головой.

— Что ты, Эви… Мне действительно захотелось познакомиться с первой женщиной в мире, достигшей таких успехов в деле управления государством… Ведь даже в Европе ни для кого не секрет, что твой супруг своими победами во многом обязан твоему уму и обаянию…

Эвита горько усмехнулась, в её великолепных карих глазах отразилась глубокая горечь… Хелен вопросительно склонила голову.

— Я что-то сказала не так?

Эвита покачала головой.

— Нет, всё так… Или, сказать точнее, всё выглядит именно так. Моему мужу действительно удалось добиться достаточно длительного периода стабильности в экономике страны. За это время народ приподнял… заметь, я не говорю «поднял», именно приподнял голову, да и то — слегка. И во многом в этом помог глубокий продовольственный кризис в Старом Свете. Нам удалось на ходу вскочить в полуразвалившуюся телегу мировой экономики и скромно притулиться на лавке в сторонке. Пока нас не заметили сильные мира сего.

— Так это же здорово!

— Здорово… Или выглядит так на первый взгляд. Но нужно понимать, что кризис не вечен. Рано или поздно, но Европа встанет на ноги и перестанет нуждаться в нашем мясе. И вот тогда наступят по-настоящему трудные времена. Нам нужно машиностроение, судостроение, необходимо развивать добывающие отрасли… а времени до обидного мало. А если говорить честно, то его практически не осталось…

Хелен подошла к Эвите вплотную, положила ей руки на плечи. Всмотрелась в глаза, которые та попыталась спрятать.

— Та-а-ак… Это что-то новенькое…Мы стали скрытными… И в чём причина?

Эвита мягко убрала с плеч руки девушки, усмехнулась каким-то своим мыслям, отошла от балконных перил и бросила взгляд через плечо на площадь Мая, уже освещённую первыми фонарями.

— Дело в том, дорогая, что скоро президентские выборы.

— Да, я в курсе…

— И у моего мужа есть все шансы их проиграть.

Она резко вскинула голову и направилась в комнату. Уже в своём кабинете, усевшись за громадный стол, заваленный кучей бумаг — прошениями, письмами, резолюциями — она устало произнесла:

— У Хуана сильные противники, которые готовы бросить все свои деньги на то, чтобы свалить его. Да им ещё и приплатят из-за границы. Аргентина сегодня — слишком лакомый кусок, чтобы оставить его кому-то ещё, кроме себя, любимых… Так думают богатые латифундисты, промышленники, скотоводы, банкиры. В общем, все, кто по тем или иным причинам возвёл себя в ранг обделённых нынешней властью и мнит себя очередным «спасителем» отечество. Вроде вон того Бельграно, что стоит монументом под моим балконом. Только в отличие от легендарного генерала, они ни на йоту не заботятся о реальном состоянии дел в моей стране и готовы пустить сюда капитал разных проходимцев из-за океана. А я… А у меня…

— Что?

— У меня может просто не хватить сил на то, чтобы поддержать Хуана в этой его вечной борьбе… Просто не хватить сил…

Она опустила голову на сцепленные руки и замолчала. Хелен осторожно опустилась в высокое кресло в дальнем конце кабинета и уже собиралась достать из сумочки блокнот, чтобы потихоньку начать делать записи сегодняшнего разговора для своего дневника, как вдруг Эвита Перон, не поднимая головы, спросила глухим голосом:

— Ты, кстати, нашла своего фотографа? Ну, того, из Саутгемптона? Или откуда там он ещё:

— Нет, — Хелен отложила блокнот на столик красного дерева, оказавшийся поблизости. — Сэм как в воду канул… Правда, полиция нашла его машину в районе доков. Никаких следов борьбы в неё не обнаружено. Поэтому дело о пропаже возбуждать отказываются.

— И что говорят?

— Что говорят? — надула губки девушка. — Говорят, что если молодой человек надумает сбежать от своей подружки, то тут уж его никакая полиция не обнаружит… Мол, нашёл себе кого-нибудь и теперь отдыхает с новой возлюбленной где-нибудь в провинции.

— А обратно а Англию он отправиться не мог?

— Исключено, — резко вскинулась Хелен. — Перед самым исчезновением он говорил мне, что нарыл поразительный материал… Я знаю Сэма не первый год, когда он в таком состоянии, то ни о каком побеге домой даже и думать не станет! Что ты, Эви… Аргентина для нас с ним — счастливый билет в другую жизнь! Это возможность наконец добиться профессионального признания, что совершенно невозможно на родине. К тому же, полиция говорит, что границу вашей страны он не пересекал…

— Странно…Наши ребята, конечно, отличаются горячим нравом, но иностранцев, как правило, не трогают… Зачем нам портить отношения с Европой? Тут что-то другое… ну, да ладно… Как отпраздновала Рождество?

Хелен закатила глаза в восторге:

— Дорогая, ты даже не представляешь, как было весело! Я познакомилась с таким потрясающим молодым человеком!

Эвита наконец рассмеялась:

— Вот как! Ищешь одного, гуляешь с другим! Вот они, эти ваши европейские нравы!

— Да о чём ты? — насупилась англичанка. — Сэм — это… Ну, как брат… Приятель по совместным прогулкам под парусом… Жилетка, если хочешь, в которую можно поплакаться… А Хуан…

— Так его зовут Хуан?

— Ага, точно, так вот, Хуан — изумительный… В нём есть какая-то поразительная искренность, что ли…Что-то даже глубоко таинственное…

Эвита заинтересованно присмотрелась к подружке.

— Хуан… Он — аргентинец?

— Испанец.

— Испанец, — эхом отозвалась Эвита. — Ненавижу испанцев…

— Это у вас наследственное, — рассмеялась Хелен. Эвита пожала плечами, мол, может быть. — Хотя, Хуан, действительно, странный испанец… Я на его сородичей в достатке насмотрелась дома: дерзкие, наглые… Самодовольные… А этот… Даже не знаю, откуда сегодня такие берутся… Открытый, весёлый парень, прекрасно поставленная речь, хотя он говорит, что всю молодость провёл в королевских казармах… Интересные суждения практически обо всём! А как он читал стихи Лорки! Знаешь, мне кажется…

Она прервала себя на середине фразы и густо покраснела… Эвита встала и подошла к ней, присела на канапе рядом.

— Говори, девочка, мне же интересно…

Хелен подняла голову и встретилась взглядом с мудрой женщиной, которая повергла к своим ногам всю Европу…

— Мне кажется, что он мне нравится…

Эвита взяла её ладони в свои и мягко сжала:

— Поверь мне, дорогая, Любовь и Родина — вот то, за что не жалко отдать себя всего, без остатка… Я это знаю…

И Хелен ей тут же поверила… И стала рассказывать.

— Значит она — англичанка, — Кот откинулся на спинку дивана, пустил в потолок кольцо сиреневого сигарного дыма, которое тут же направило свой неспешный полёт в сторону открытого окна. — Это действительно интересно. И как ты считаешь, в окружении Эвиты Перон она оказалась случайно?

Иван развёл руками.

— Понятия не имею…

— А нужно иметь, — наставительно качнул в его сторону сигарой Кот. — В нашем деле случайностей практически не бывает. Каждый человек, попавшийся в наше поле зрения, так или иначе становится игроком общей партии. И у него своя, вполне выверенная роль. Это нужно понимать. Поэтому повторяю ещё раз…

Иван вскочил и подошёл к распахнутому окну. Внизу гомонила вечерняя улица. Народ собирался в школу танго на занятия. Откуда-то из глубины здания был слышен гортанный рёв маэстро Доменико… Жизнь продолжалась.

— Я узнаю, — ровным голосом произнёс Иван, оборачиваясь к Котову. Тот кивнул.

— Правильный ответ. Вот завтра же и узнаешь. Парень, — он вскочил и в два шага оказался подле Скифа, схватил его за плечи. — Ты даже не понимаешь, какой ты счастливчик! Ухватил Бога за бороду даже не приложив к этому ни малейших усилий! За такую удачи половина разведок мира отдала бы своё годовое жалованье! А вторая половина застрелилась от жгучей зависти…

Он рассмеялся, достал из шкафчика пузатую бутылку рома, плеснул на донышко в стакан, даже не протерев его от чая. Выпил залпом.

— Короче, так, бойцы… Всем — благодарность перед строем и мою личную признательность… Говорят же, что дуракам и новичкам всегда везёт. А почему?

Иван и Андрей, который в это время что-то писал на клочке бумаги, переглянулись и развели руками.

— А потому, дорогие мои, что и первые, и вторые редко задумываются над последствиями своих поступков. И если не теряют голову (во всех смыслах) в самом скором времени, то определённо получают преинтереснейший результат. Надеюсь, это применимо и к вам…

Котов прошёл к окну и осторожно выглянул из-за занавески.

— Кстати, как вы объяснили соседям и хозяину квартиры моё внезапное появление?

Андрей дописал свою записку, аккуратно сложил листок вчетверо и сунул в карман пиджака. Бросил карандаш в ящик стола и степенно ответил:

— Так мы, это, сообщили, что вот к нему, — он толкнул Ивана локтём, тот кивнул, — дядя из Европы неожиданно приехал. Попросили разрешения оставить вас на некоторое время у себя, так нам даже матрас вон выделили и обещали третью кровать сегодня поставить.

— Матрас — это хорошо, — мечтательно бросил Котов. И добавил, словно его только что осенило. — Кстати, кто сегодня был в городе? Что люди говорят по поводу вчерашнего взрыва над портовой гаванью? Или молчит народ, такая пиротехника для всех не в диковинку?

Андрей расхохотался:

— Нет, взрыв наделал переполоху в Байресе… Только и разговоров, что американский самолёт… Самолёты и сами по себе вызываю до сих пор здесь ажиотаж, и не только у мальчишек. А уж такая прилюдная катастрофа… А говорят разное: техническая неисправность, подрыв…

— Даже есть такая нелепая теория: дескать, на борту был боекомплект, который неожиданно сдетонировал, — подхватил Иван. — Мол, американцы держали в местном аэропорту полностью снаряжённый бомбардировщик для того, чтобы при случае шантажировать правительство. Чушь, конечно… Но, в большинстве своём, народ относится в происшествию с определённой долей удовлетворения. Хотя, экипаж, конечно, жалко… Люди погибли, всё-таки, в мироне время…

Котов покивал, отложил сигару на край пепельницы, глотнул рома, зажмурился от удовольствия… И, совершено, казалось бы, не к месту, спросил:

— А вот не появился бы я вчера… Что бы вы делали? А, друзья?

Парни переглянулись. Иван подал плечами:

— А действовали бы по плану. Сразу же после празднования Нового года пошли бы к тому местному контакту, что заучили на Родине наизусть. Получили бы, при правильном раскладе, рацию и связь с Большой Землёй, затребовали бы инструкции по поводу дальнейших действий. И, по мере возможностей, продолжили бы поиски немецких физиков.

Котов кивнул.

— Думали об этом?

— Конечно, — Андрей задёрнул портьеры на окне, подошёл к двери, распахнул её, выглянул в коридор, после чего аккуратно прикрыл и дважды провернул ключ в замке. Накинул цепочку. Вернулся к столу. Котов наблюдал за ним с видимым интересом. Андрей заметил это, набычился:

— Проверяете? Думаете, мы тут расслабились и забыли азы конспирации?

— Да нет… Напротив, любуюсь на дело рук своих… И не только своих. Молодцы, ну, что можно ещё сказать? Действительно, молодцы. Не растерялись, действовали строго по инструкции. Были готовы к любому развитию ситуации. Молодцы!

— Ну, это было самое простое в нашем положении: действовать по инструкции, — бросил Иван. Он развалился на продавленном старом диване и, закинув руки за голову, наблюдал, как по облезшей штукатурке потолка ползают блики от фар проезжающих по улице редких автомобилей. — И вообще, до недавнего момента вся эта затея больше походила на туристическую поездку… Не лишённую некоторой остроты, в принципе, достаточно вспомнить переход через Атлантику… После студенческого быта я, например, для себя открыл много интересного посредством погружения в матросскую среду, так сказать. По крайней мере, мой словарный запас значительно пополнился. Правда, в исключительно специфической области…

— Да уж, ругаться наш боцман умел виртуозно, — Андрей даже зажмурился, вспоминая… Но его одёрнул Котов:

— Ладно, ностальгическим воспоминаниям предадитесь, когда в конторе отчеты строчить будете после командировки. Девочкам из общего отдела байки будете травить. А сейчас строго по делу поговорим. Буду откровенен: времени у нас крайне мало. Уже по пути сюда меня догнала депеша Центра, из которой следует, что участие в операции лично твоё, Фома, там, — Кот ткнул пальцем куда-то в потолок, где, по его мнению, обитали далёкие кураторы миссии, — считают опасным. Есть риск разоблачения и последующего провала.

Андрей от неожиданности сел на диван, Иван не успел одёрнуть ноги и зашипел от боли:

— Тьфу ты, медведь корявый! Смотри, куда падаешь!

Но Андрей не обратил на его вопль никакого внимания. Он недоверчиво смотрел на Котова, ожидая объяснений. В разведшколе ему прочно вдолбили в голову, что правильно заданный вопрос несёт в себе половину ответа. А молчаливое ожидание приносит ещё более неожиданные откровения. И они последовали…

— В Москве тобой, уважаемый, плотно заинтересовалась американская агентура… Ну-ну, не делай изумлённые глаза! А то тебе не говорили, что практически каждый, кто так или иначе причастен или будет причастен к атомной отрасли, представляет особый интерес для западных спецслужб?

— Говорили… Но мне казалось…

Котов кивнул и продолжил за Андрея:

— Что всё это относится к корифеям отрасли, таким, как Капица или Иоффе… А ты, мол, мелкая сошка, величина, стремящаяся к нулю, так?

Андрей неопределённо повёл плечами.

— Ну, не совсем так, но где-то рядом…

— Так вот, не делай на этот счёт иллюзий. Иностранным разведкам на этом этапе, когда новая наука — ядерная физика — находится ещё только в процессе становления, любой — я это особо повторяю! — любой молодой учёный сегодня на вес золота. Поскольку уже завтра он станет перспективным специалистом с полным набором специфических знаний. Кстати, и сюда тебя отобрали именно из-за твоей профессиональной подготовки, не так ли?

Фоменко удручённо кивнул, а Иван вдруг с удивлением отметил, что все они практически с момента явления Котова говорят исключительно по-испански даже тогда, когда остаются вдвоём или втроём… И лишний раз восхитился мастерством людей, их готовивших. Ведь, смотри-ка, Андрюшка, до спецшколы не знавший ни слова по-испански, теперь говорит достаточно бегло, да ещё умудряется неплохо копировать местный диалект. Конечно, немецкий у него не в пример лучше, и местные фольксдойче с удовольствием затаскивают молодого парня в свои пабы, дабы за кружкой тёмного пива услышать из первых уст, что же сегодня творится там, в далёком и теперь уже почти недостижимом Фатерланде. Но тем не менее…

А вслух он высказал то, что мучило его в последнее время.

— У меня создалось стойкое впечатление, что поисками «архива» занимаемся не только мы.

Котов резко обернулся к нему, пристально присмотрелся. Иван выдержал пронзительный взгляд и устало бросил:

— Местная пресса в последнее время захлёбывается в описании необычной для этого города волны преступности. Череда бессмысленных, на первый взгляд, и абсолютно немотивированных убийств захлестнула город… Это не мои пассажи, так пишут газетчики. И, как апофеоз, взрыв американского самолёта над заливом. Возможно, у меня паранойя, и я несколько сгущаю краски, но об этом пишут все местные газеты.

Котов задумался. Потом коротко бросил:

— Тебе и карты в руки, дамский угодник… Поинтересуйся при первой же встрече у своей новой британской знакомой, что думают по этому поводу в верхних эшелонах местной власти. Настолько, насколько она об этом осведомлена.

— Попробую, — кивнул Иван, пропустив «угодника» мимо ушей.

— И, кстати, пригласи её завтра к нам. Ведь Новый год на дворе. Хотя по погоде этого не скажешь… Эх, ёлочку бы сейчас, братцы, да с подарками… Но будем, как говорится, отталкиваться от реалий бытия. В общем, с меня — торжественный ужин, Ивана назначаем главным виночерпием, поспрашивай там у своей дамы, какие тут есть приличные напитки. Андрей, на тебе — переговоры с хозяйкой, пусть подыщет нам молочного поросёнка, я вам такое жаркое изготовлю — пальчики оближите! Вы у меня этот Новый год по гроб жизни помнить будете!

И Котов вожделенно потёр широкие ладони.

Американское посольство в Буэнос-Айресе. 31 декабря 1950 года.

Джозеф Баркли пребывал в глубокой меланхолии. По крайней мере, так для себя он оценил свое теперешнее состояние. После взрыва самолёта, о котором он узнал одновременно со всеми жителями столицы Аргентины по оглушительному грохоту со стороны залива, он впал в нечто подобное ступору: вся суета, начавшаяся в посольстве сразу после официального сообщения о происшествии в небе над Ла-Платой, словно бы проходила мимо: кто-то приносил на подпись бумаги, приходил и уходил пресс-секретарь посольства, время от времени разражалась гневными звонками прямая линия с Вашингтоном, мелькал в дверях бледной тенью верный Коуэн. Но это всё существовало само по себе, где-то на грани восприятия.

Доминирующей в мозгу Баркли была единственная мысль: это война! Он, как никто другой, понимал, что не бывает случайностей в таком деле, как разведка. Все несуразности, копившиеся вокруг него в последнее время, теперь выстроились во вполне определённую последовательность, и такая определённость его не радовала. Он, в отличие от Уолша, не переживший некогда ужас Пёрл-Харбора, тем не менее прекрасно понимал, что это — война. Война тихая, без разрывов бомб и снарядов, без визга пуль над рядами колючей проволоки перед первой линией окопов… Хотя, позавчерашний взрыв как-то плохо вязался с тишиной… Как и с самим понятием тайной войны… Если предположить, что это была диверсия, то их неведомый противник перешёл черту и стал действовать не просто нагло, а недопустимо дерзко. При условии, что это, конечно, всё-таки была диверсия, а не несчастный случай. В последнем он имел все основания сомневаться, поскольку единственный знал, что именно находится в пакете на борту курьера.

Единственный… Баркли встал, подошёл к бару у дальней стены кабинета, некоторое время разглядывал батарею пузатых бутылок в нём, потом резко захлопнул дверцу. Нет, пить пока ещё рано. Нужно сосредоточиться. Посол уже затребовал от него все материалы по дипломатической почте, которую должен был перевозить этим рейсом майор Хоскелл. И хотя пакет Баркли не проходил через официальные реестры, мысль о том, что взрыв как-то связан с его содержимым, а значит где-то рядом находится огромная жирная крыса, не давала Джозефу покоя.

По сути, подозревать в чём-то он реально мог только двоих из своего окружения: этого непонятного и от того только более опасного Уолша и незаменимого Коуэна. Первый был полностью в курсе всего, но было бы совершенно диким предположение, что резидент американской разведки в Латинской Америке работает на третью сторону. Хотя, история мировых разведок знавала случаи и не такого предательства. Что же касается Аллана, то тот, несомненно, славный малый, за то время, что они работали вместе, у Баркли не было ни одного момента, когда бы он усомнился в лояльности своего подчинённого. Но собственные мысли, как говорится, к делу не пришьёшь. И будучи профессионалом, Джозеф также определил Коуэна в разряд подозреваемых. Оставалась ещё версия случайного взрыва в системе подачи топлива — официальная, кстати сказать, которую и проглотила пресса, но сам Баркли в неё ни на йоту не верил. Как, впрочем, и его непосредственное руководство. Поэтому на неопределённое время на территории представительства была введена «красная» тревога, предполагающая ограничение в обмене информацией через системы передачи данных на некоторое время, которое не касалось только непосредственно посла и его личного секретаря. Все телефоны использовались отныне исключительно для самых неотложных нужд, все разговоры фиксировались и тщательно анализировались.

Служба безопасности посольства землю рыла, копаясь в личных делах его сотрудников, и уже ожидалось прибытие из Штатов специальной комиссии ФБР и представителя военной прокуратуры для расследования дела о взрыве курьерского самолёта. Всё это приносило в жизнь посольства достаточно дополнительной суеты, но не влияло на меланхолию Баркли.

Из которой его вывел звонок Уолша. Резидент был немногословен, бросил только в трубку «Встретимся в баре на углу Морено и Пиедрас»… После чего в трубке зазвучали гудки отбоя. Джозеф схватил со спинки стула пиджак, сунул в карман пачку сигарет и быстрым шагом покинул кабинет. Он совершенно не опасался, что штатный слухач в этот момент тщательно записывает в журнал оперативного наблюдения место предполагаемого рандеву. Поскольку собирался ехать в совершенно противоположную сторону.

Они встретились на набережной, в парке. Дело было в обеденную пору, поэтому народу было вокруг относительно мало — жара, сиеста. Уолш был в ослепительно белом костюме, белых же туфлях, сорочке и шляпе. В руках он держал элегантную трость с набалдашником в виде головы льва, которой поигрывал с известной долей изящества. Этакий лондонский дэнди. Баркли даже слегка позавидовал его лоску, но вовремя вспомнил, кто скрывается за этой светской личиной.

Даже не будучи слишком опытным разведчиком, советник посольства заметил в отдалении крупную фигуру в бежевом костюме спортивного покроя, блондина с явно европейскими чертами лица, который, сидя в тени акации, потягивал темный «гинесс» из бутылки. Вероятно, это был тот самый мистер Бонненкамп, про которого упоминал Аллан. В таком случае опасаться было особенно нечего, и Джозеф подошёл к Уолшу.

— Мистер Уолш…

— Советник…

— После последнего события, боюсь, должность советника мне не светит в ближайшее время, — криво усмехнулся Баркли присаживаясь на скамейку и оправляя брюки. Уолш опустился рядом.

— Ну, это вряд ли, — коротко бросил он, ставя перед собой трость и сложив руки на голове льва. — Вы здесь не при чём. Даже напротив: вы сделали всё, что могли, чтобы доставить в Вашингтон важнейшие бумаги. Другое дело, что где-то рядом крутятся лишние уши. Или глаза. А может быть, и то, и другое. Вы уже составили список тех, кто имел касательство к нашему делу?

— Да, и он до смешного короток.

— Вот как?

— Именно, любезный Уолш… Вы, я да мой помощник. Вот и все подозреваемые. Мы с вами отпадаем… Или можем считать себя вне подозрений, ведь верно, Редрик?

Тот только усмехнулся.

— Ну, да, как жена Цезаря… Кстати, что там с помощником?

— Алан? Он славный малый, поверьте мне. Хотя, за кого в таком деле можно поручиться полностью? Я уже дал команду службе безопасности, завтра у меня на столе будет его полное досье: где бывал в последнее время, с кем виделся, кому звонил.

— Вы всегда так… опекаете своих работников?

— Не, конечно. Но в связи с вашим же делом, по поводу германских физиков, в Вашингтоне озаботились режимом повышенной секретности в посольстве. Поэтому практически каждый из нас там под колпаком.

— Ясно. — Уолш пожевал губами, помолчал. Глубоко вздохнул, огляделся по сторонам, взгляд его на секунду скользнул по спортивной фигуре в стороне. — А когда прибывает комиссия из Вашингтона?

Баркли тихо рассмеялся.

— Да кто ж их, наших начальников знает? Они там живут в каком-то своём мире, оперируют сводками, донесениями из разных концов света, им там виднее… Чем нам тут, на месте. Всё делается, как всегда, в обстановке глобальной секретности. Мне, естественно, сообщат, но, разве что, за день, за два. Одно могу сказать точно: навряд ли это случится раньше, чем через неделю. Пока на аэродроме работают безопасники посольства, а они почти все в моей зоне ответственности. Хотя и не в прямом подчинении. Как только они что-то накопают, я немедленно вам сообщу. Да, кстати, старина, не подскажете ли: остались у вас ещё такие фото или негативы? Или всё сгорело вместе с этим злосчастным самолётом?

— А с какой целью интересуетесь? — смешно наклонил голову Уолш. Баркли развёл руками:

— Не волнуйтесь, у меня нет второго самолёта, так что в ближайшее время новый фейерверк нам не грозит… Так да или нет?

Уолш глубоко вздохнул.

— Ведь вы же не поверите, если я скажу, что — нет… Умножая знания, умножаешь скорби, как говорится в Библии…

Баркли улыбнулся: он уже знал ответ. Но вслух произнёс:

— Я помню, что когда-то говорил Сервантес про «…все яйца в одной корзине». Как я понимаю, мне теперь стоит поискать альтернативный канал доставки посылки?

— Вы всегда всё правильно понимаете, мой друг, — кивнул Редрик, поднимаясь. Он приподнял шляпу. — Честь имею. Если будут новости, сообщите мне обычным способом. Теперь нам нет смысла особенно шифроваться. Это только вызовет дополнительные вопросы у ваших коллег. Всего наилучшего!

Подхватив поудобнее трость, Уолш направился к выходу из парка. Баркли отметил, что «спортсмен», заметив это, пружинисто поднялся и двинулся следом по параллельной аллее. Советник посольства усмехнулся: спутника Уолша он просчитал правильно.

Поднявшись со скамейки и одёрнув костюм, Баркли фланирующей походкой отправился в посольство, где его ждали насущные дела. И не заметил, как следом скользнул неприметный человечек, сидевший до этого на скамейке, где привычно резались в шахматы несколько пожилых аргентинцев в окружении экзальтированных болельщиков из числа их знакомых и друзей.

Уже на выходе из парка американец на секунду сбавил шаг: развязался шнурок, и Джозеф собрался поправить дело, когда человечек на мгновение прижался к нему, а затем скользящим движением прянул в кусты.

Страшная боль пронзила бок Баркли, он схватился за него руками, успел ещё почувствовать на ладонях нечто мокрое и тёплое, когда перед глазами померк предновогодний полдень, и его тело с навахой[56] между рёбер сползло на тёплую брусчатку парковой дорожки. Стекленеющие глаза отразили бездонное облачное небо, и он едва расслышал истошный крик случайного прохожего зеваки:

— Полиция, полиция! Здесь человека убили!

«Убили? Кого опять убили?» — успел удивиться его мозг, прежде чем погрузился во всепоглощающую пелену небытия.

Алан Коуэн вышел из здания дипмиссии уже за полдень. Он собирался заняться своими делами гораздо раньше, но эти типы из службы безопасности посольства три часа мурыжили его своими вопросами по делу, а всё больше — по крайней мере, по мнению самого Алана — безо всякой на то причины.

Нет, сам-то он прекрасно понимал, что грешен, причём настолько, что прознай про это безопасность, его бы не просто вытолкали с дипломатической службы взашей, но ещё и упекли бы в тюрьму где-нибудь в Оклахоме или ещё подалее. Но все те вопросы, что задавали ему сегодня, его нисколько не трогали. Ибо он не чувствовал за собой ни малейшей вины в гибели этого дурацкого самолёта. Другое дело — контрабанда, которой он на досуге здесь промышлял…

Алан прошёл до угла и, завернув, уставился на тумбу с афишей какого-то варьете. Так учили его местные друзья. Убедившись, что за ним никто не следует, Коуэн продолжил путь.

Конечно, взрыв самолёта перебудоражил город. В посольстве шли постоянные допросы и расспросы, полиция не вылезала из приёмной, сновали курьеры туда-сюда. Вашингтон слал депешу за депешей, даже грозил какой-то там комиссией с особыми полномочиями. Мистер Баркли с утра был не в себе, а потом куда-то вообще исчез…

Алан прошёл пару кварталов, ещё раз глянул в отражающее юное солнце стекло ближайшей витрины и со спокойным сердцем вошёл в маленькое кафе. Здесь стары седой немец подавал прекрасные сэндвичи из мелко порубленной свинины с луком под крепчайшее чёрное бочковое пиво.

Усевшись за привычный столик у окна, Коуэн махнул рукой степенно перетирающему бокалы за стойкой Гюнтеру и, положив перед собой утреннюю газету, принялся её изучать. Не прошло и минуты, как перед ним уже стояло блюдо с сэндвичем и запотевший бокал пива. Радушно улыбнувшись, Гюнтер махнул ему полотенцем и отошёл к стойке.

Но насладиться пивом Алану не дали. Едва он пригубил первый глоток, как перед ним на стул опустился дюжий немец из фольксдойче в потёртом комбинезоне, которые обычно носят автомеханики.

— Привет, мистер… Меня прислал Бруно.

«Прислал Бруно» были магическими словами. Произнести их мог только тот, кто знал об отношениях скромного посольского служащего с местными торговцами контрабандным товаром. В случае с Коуэном это была возможность получить вид на жительство в США в обмен на золото, которого после Второй мировой много стекалось в Аргентину с немецкими беженцами. Которые прекрасно понимали, что со временем «мясная» жила здесь иссякнет, едва Европа насытится, и тогда придётся им искать новую «Землю обетованную», и вот тут гражданство Соединённых Штатов Америки подойдёт как нельзя больше. После войны Америка действительно стала страной безграничных возможностей, особенно для тех, кто обладал теми или иными ценными навыками: был механиком, пилотом, инженером, врачом… А таких в избытке было в Аргентине.

Сам Коуэн был пешкой, но его «золотые вливания» помогали разрешить вопрос там, где бессильны были остальные методы. Работницы визового отдела просто обожали юного Алана и все поголовно щеголяли в серёжках, колье или кольцах, презентованных им. И им было совершенно безразлично, на чьи анкеты ставить штемпель «допущен»…

Посланник от «Бруно» ожидал ответа. И он последовал.

— Как там дядюшка? — вежливо поинтересовался Алан. «Автослесарь» расплылся в широкой улыбке.

— Он просил вам передать, — он сунул руку куда-то за пазуху и вытащил кулёк, завёрнутый во вчерашнюю газету. — Вот, это за последнюю услугу.

Алан удивлённо воззрился на курьера.

— Но… дядюшка со мной сполна расплатился за прошлую партию иммигрантов… Я не совсем понимаю…

— Дядюшке очень помогла новость про ту фотографию на столе у вашего шефа.

Алан вдруг вспомнил, как рассказывал на прошлой встрече про это удивительное фото… «Дядюшка» просто обожал такие вот пикантные новостейки, как предполагал Коуэн, он был или журналистом, или работал на какие-то закрытые местные структуры. Когда Алан рассказывал ему в приватной беседе про ту или иную посольскую сплетню, тот просто расцветал от восторга и с умилением слушал посольского клерка, не перебивая и только изредка задавая вроде бы ничего не значащие вопросы. И хорошо платил за такой, как он сам говорил, бальзам для его стосковавшейся по настоящим сенсациям души. Вот и теперь он должным образом оценил информационный потенциал Коуэна.

Алан, воровато оглянувшись, сунул свёрток во внутренний карман пиджака, одёрнул полы. Улыбнулся одной из своих самых обворожительных улыбок.

— Передайте привет дядюшке, — вежливо произнёс он, придвигая к себе пиво. Курьер опять улыбнулся, нацепил на голову помятый засаленный картуз и, поклонившись, вышел из кафе.

Коуэн задумался. Жизнь, конечно, налаживалась. Того, что он успел накопить за свой недолгий дипломатический опыт, должно было хватить на первое время в Штатах, к тому же и здесь пока ещё его бизнес процветает. Так что жизнь — определённо симпатичная штука.

Бросив на столик пару песо, Алан вышел из кафе, потянулся. Деньги во внутреннем кармане приятно грели душу. Можно было пойти в «квартал развлечений», там было полно чистеньких и доступных сеньорит… Или пошататься по автосалонам, которых в достатке теперь было в столице Аргентины. Страна приобщалась ко всем благам большой цивилизации. В общем, деньги давали кучу возможностей даже в этой латиноамериканской дыре.

Алан повернул в сторону «квартала красных фонарей». И не заметил, как от обочины отлип и покатил следом чёрный «паккард» с поднятыми стёклами, что в такую жару было по крайней мере странным.

Поравнявшись с американцем, автомобиль притормозил, ближайшее к Коуэну окошко приоткрылось, и высунувшаяся оттуда странная трубка коротко полыхнула пламенем. Автомобиль тут же взревел двигателем и, прочертив на брусчатке пару полос жжёной резиной, скрылся за поворотом.

Алан некоторое время стоял, с недоумением глядя на расползающееся по светлой сорочке кровавое пятно. Потом колени у него подогнулись, и он осел на раскалённый зимним солнцем тротуар. Когда к нему подскочил видевший всё через стекло витринного окна старина Гюнтер, было уже поздно: Алан Коуэн, помощник секретаря Баркли, был мёртв. Он стал последним из посольских, кто знал действительную тайну странных фотографий мистера Редрика Уолша. И она ушла вместе с ним.

Глава 2

Тени Бранденбурга

Наша разведка должна оставлять мораль за дверью.

Аллен Даллес

Буэнос-Айрес, Аргентина. 1 января 1951 года.

Андрей с трудом разлепил глаза. В голове гудело, казалось там поселился непоседливый ёжик, и этот непрошенный квартирант начинал неистово веселиться. Как и они сами в эту новогоднюю ночь. Пробормотав сдержанные проклятия, Фоменко осторожно сел на постели, отбросив простыню. Рефлекторно потянулся к стоящей в изголовье тумбочке, нащупал графин с относительно холодной водой, налил немного в ладонь и провёл по лицу… Полегчало, но ненамного.

Зрение сфокусировалось, Андрей обнаружил, что в комнате он один, постель Ивана пустовала, пребывая в раздербаненном состоянии. Видно, приятель уже поднялся и, как минимум, перешёл к водным процедурам.

Андрей откинулся на мокрую подушку и прикрыл глаза. Дневной свет вызывал мучительную боль в голове, хотелось зарыться поглубже в подушки и одеяло, чтобы ничего не видеть и не слышать. Он попытался вспомнить, как они провели эту новогоднюю ночь… Получалось, что от всей души…

Начиналось всё весьма прилично. Габриэла с Хелен пришли вовремя, принесли с собой херес и изумительную выпечку. Андрей к тому времени, вспомнив свои кулинарные опыты дома, приготовил курицу, фаршированную яблоками. Иван, правда, настаивал на утке, горячо убеждая, что его мама готовила на Новый год именно эту птицу, но Фома решил действовать от простого, помня, что самая короткая дорога та, которую ты знаешь. Поэтому с раннего утра он отправился на Старый рынок, где, изрядно поторговавшись с горластыми торговками, добыл жирную курицу, которую сноровисто разделал, нашпиговал пахучими зелёными яблоками, напоминающими родную антоновку, залил всю эту красоту белым вином и, стянул брюшину зубочистками, поставил противень в духовку, которую по такому случаю арендовал на кухне тётушки Эмилии, соседки по этажу. У них самих духового шкафа не было. В качестве оплаты пришлось наколоть ей дров для титана, но это уже было несущественно.

Ароматы новогоднего блюда витали в коридорах доходного дома, соседи с интересом наблюдали за весёлыми приготовлениями молодых людей к празднованию начала нового десятилетия двадцатого века.

Ближе к вечеру, когда уже стемнело и со стороны бульвара Колумба стали доноситься первые залпы петард, Андрей пригласил к столу Габриэлу и Хелен, ворковавших о чём-то с тётушкой Эмилией в патио, под сенью раскидистой акации, попросив заодно Ивана помочь ему принести курицу и всё, что к ней прилагается.

Скоро все уселись за большим столом, принесённым по такому поводу снизу, из студии танго, Иван на правах бывалого виночерпия разлил по высоким бокалам, позаимствованным там же, золотистый херес. Извинившись, что не удосужился добыть шампанское, он предложил первый тост произнести Хелен.

Молодая женщина, выглядевшая сегодня особенно элегантной в белоснежном платье с изящными оборками, словно бы только что спорхнувшем со страниц французского модного журнала, не стала жеманиться и, подняв свой бокал, просто сказала:

— За вас, друзья! Габриэла, это относится к уважаемым хозяевам этой прекрасной страны, надеюсь, передашь мои наилучшие пожелания своим приятелям в студии. И за нас, пока ещё гостей здесь, в солнечной и светлой Аргентине. С надеждой когда-нибудь стать здесь своими. Cheers[57]!

— Salud! — подхватил Иван и посмотрел херес на просвет. Андрей поддержал товарища:

— Auf das Glück[58]! — и добавил, вспомнив кстати аналогичное аргентинское пожелание, услышанное им однажды в местной харчевне. — Пусть ваши коровы будут тучными, а женщины красивыми, так, кажется, Габриэла?

Девушка расхохоталась, её всегда немного веселил испанский язык в устах этого симпатичного немца, особенно комично звучало в его исполнении это аргентинское присловье. Она притянула к себе ничего не подозревающего Ивана и звонко чмокнула его в щёку.

От неожиданности тот плюхнулся на стул под весёлый смех остальных. Но тост произнесён, вино должно быть выпито, как тут же резонно заметил Иван, чтобы отвлечь внимание от слегка растерявшегося от случившегося друга.

Потом были ещё тосты, курица всеми была признана великолепной и съедена под гитарный перебор откуда-то снизу.

Потом пришли ребята из студии, утащили всех в зал, где уже начиналось традиционное танго. Ближе к полуночи, когда веселье уже было в самом разгаре, и все ждали наступления Нового года, дверь в студию распахнулась, и на пороге появился Котов с громадной бутылкой «мадам Клико» в руках. Галстук его был слегка отпущен, светлый пиджак небрежно застёгнут на одну пуговицу, шляпа лихо сдвинута на затылок: ни дать, не взять — записной гуляка из какого-нибудь Палермо или Ретиро[59].

С ходу он заявил, что у него сегодня какой-то там праздник, и он угощает всех в ресторации Марко Паццони, расположенной поблизости. Это вызвало бурный восторг у гуляющие, любителей дармовщины хватает в любой стране и в любом городе. Все похватали с собой принесённые на праздник яства с намерением выставить их на столы там, и орущая разухабистые песни толпа выплеснулась на улицу. Котов в обнимку с двумя девицами возглавлял шествие, время от времени разражаясь какими-то весёлыми куплетами, которые тут же подхватывала восторженная публика не только из сопровождающих лиц, но и просто наблюдающих эту мистерию прохожих.

В какой-то момент Андрей даже позавидовал той лёгкости, с которой Котов сумел влиться в их маленький коллектив. Едва успев приехать в столицу Аргентины и поселиться в их квартире, он тут же просто влюбил в себя половину соседей, а у остальной половины находился в большом авторитете.

Буквально за пару дней пребывания он успел починить кран в ванной старого дона Стефано, чем до него безуспешно занимался местный сантехник Марко. Котов вставил наконец замок супругам Каррерас, выбросил прочь навязчивого племянника Марии-Терезии, которая уже и не мечтала закончить свои дни в покое и одиночестве. Он угостил пивом наверное половину студентов студии танго и очаровал её преподавателей и даже самого маэстро Доменико своим стилем исполнения этого танца.

Сеньор Серхио Ортега стал желанным гостем практически во всех квартирах этого доходного дома, а его хозяин, таинственный сеньор Рональдо, даже удостоил его личной аудиенции. Таким образом, сеньор Ортега со своей неизменной улыбкой стал символом этого маленького человеческого сообщества, поселившегося над студией танго «La Sonrisa».

Гулянка у Паццони затянулась часов до трёх ночи. Пили всё, что горит, танцевали до упаду, запускали петарды во дворе, у входа на кухню, потом направились к океану, чтобы продолжить распитие вин и пива уже там. А потом что-то словно бы щёлкнуло, и остаток вечера будто корова языком слизала. Воспоминания улетучились напрочь. Как он очутился в своей постели, куда пропала Габи, Андрей упорно не мог вспомнить.

Он осторожно поднялся и, шлёпая босыми ногами по некрашеным, но отполированными до восковой белизны многочисленными пятками доскам пола он направился в соседнюю комнату.

Иван обнаружился сидящим за обеденным столом с остатками праздничного ужина, поглощающим остатки каких-то салатов. Перед ним стояла початая бутылка пива, к которой он время от времени прикладывался.

Андрей уселся напротив, Иван встал, принёс из холодильника вторую бутыль и поставил перед Фомой.

— Поправься, — коротко бросил он и вернулся к своему занятию. Андрей смахнул пробку и приник к спасительной влаге. Через пару минут он почувствовал, что его отпускает, и он снова может вполне себе адекватно ориентироваться в ситуации.

— Во сколько мы вчера разошлись? — вяло поинтересовался он. Иван помотал головой:

— Понятия не имею. Последнее, что я помню, Хелен говорила что-то про полпятого. Но по какому поводу — вот хоть убей, не соображаю…

— А говорит, что русские пьют… Они тут просто профессионалы против нас, любителей…

— Особенно немцы.

— А при чём тут немцы?

— Не помнишь?

Андрей наморщил лоб в бессильных потугах что-то воскресить в памяти. Потом честно признался:

— Не помню.

— А ты вчера под конец откопал где-то пару своих «земляков» и пил с ними за фатерлянд пиво. Нет, точно не помнишь?

— Не помню, — расстроенно пробормотал Андрей и отхлебнул пива. — Помню до того момента, как…

Он обессиленно замолчал.

— Ладно, после разберёмся, — Иван поднялся, поправил спортивные штаны и отправился в спальню. На ходу бросил:

— Котов вчера вызвался проводить Хелен. Я не возражал, поскольку сам был, мягко говоря, не в форме уже. Вот так-то.

— А Габи?

— Ты же её проводил ещё часа в три, она сказала тебе, что у неё суровая мамаша. Как я понимаю, намекала на знакомство с родителями… Или нет?

Он посмотрел на Андрея с иронией. Тот смутился:

— Какие родители, чего ты мелешь? У меня же дома…

— Да помню я, помню, не ерепенься… Только дом где, и где ты, вспомни хоть это… Ладно, пойду, переоденусь, начальство обещало сегодня нас к связному повести, надо в форме быть.

— Да уж, сеньор Ортега — гигант, можно дале сказать — былинный богатырь в своём роде… Пить наравне со всеми, да ещё собираться по утру делами заниматься…

— Профессионал, — буркнул Иван, исчезая за дверью спальни.

— И с этим не поспоришь, — согласился Андрей.

Котов появился ближе к полудню. Где уж он был — Бог весть, но выглядел он так, словно только что вышел из купе первого класса литерного поезда. Подтянутый, абсолютно свежий, сияющий «фирменной» улыбкой. Которая сошла, едва он прикрыл поплотнее за собой дверь.

— Вот что, господа хорошие, праздники закончились, начались сугубо трудовые будни. В славном городе Буэнос-Айресе высокопоставленные чиновники вдруг отчего-то мрут, как мухи, и мне это категорически не нравится.

— Им, я думаю, тоже, — вставил свои пять копеек исполненный иронией по причине похмелья Иван. Он прикладывал к горячему лбу мокрую тряпку. Пытался было найти в аптеке поблизости какие-нибудь болеутоляющие средства, но поход туда закончился полным фиаско: аптекари все, как один, по-видимому, тоже страдали от последствий праздника и свои заведения сегодня не открывали. Пришлось довольствоваться народными методами: тряпкой на лоб и крепким чаем. Кофе не лез в организм, а традиционного русского средства — огуречного рассола — по вполне себе естественным причинам у соседей не оказалось.

Котов покопался в кармане и выудил оттуда маленькую жестяную коробочку-таблетницу и извлёк из неё аспирин.

— Держи, болезный, — сочувственно бросил он и налил Ивану воды из пузатого графина. Не веря в своё счастье, Скиф заглотнул таблетку, не разжёвывая и приник к стакану. Посидев некоторое время в ожидании чуда, он наконец расплылся в широкой улыбке.

— Сеньор Ортега, вы — самый лучший в мире лекарь, прям Айболит какой-то…

Андрей понимающе хмыкнул, он-то уже успел малость отойти от вчерашней гулянки. Котов покачал головой.

— Сомнительный комплимент…

— Почему? — поднял брови Скиф. Котов мстительно бросил:

— Хотя бы потому, что тот славный доктор, про которого вы только что упоминали, был, если мне не изменяет память, ветеринаром…

Теперь уже хохотали все трое. Но тревога, повисшая в комнате после заявления Котова, не проходила. Иван и Андрей устроились за столом и, наблюдая, как Котов принялся уписывать остатки вчерашнего угощения, стали ждать продолжения.

Оно последовало только через четверть часа. Отложив столовые приборы и аккуратно промокнув губы салфеткой, сеньор Ортега поправил усы и негромко произнёс:

— Пока вы тут отдыхали от вчерашней гулянки, я, сугубо по просьбе товарища, — он кивнул в сторону Ивана, — проводил его даму до дому. Уже на пороге её квартиры её перехватил посыльный от сеньоры Перон. А поскольку я ещё не успел откланяться, то вызвался её проводить. Возле Розового Дворца я увидел десятки автомобилей с номерами американского посольства, различных информационных агентств, газет и радиоканалов. На мой резонный вопрос, к чему такая сходка, одна из акул пера любезно сообщила, что накануне произошло двойное убийство американских дипломатов, и теперь Аргентина готовится к тому, что Америка объявит ей войну или, по крайней мере, разорвёт с ней дипломатические отношения. Дальше вашу, юноша, Хелен у меня забрали какие-то господа, близкие Эвите Перон, как я понимаю, и мне пришлось откланяться. Следовательно, теперь ваш выход, сеньор Вальдес… По-видимому, ситуацию не собираются предавать широкой огласке, иначе уже все вечерние выпуски газет были бы нашпигованы этой новостью.

— Вам что-то не нравится? — поинтересовался осторожно Скиф-Вальдес. Котов кивнул.

— Точно так. Мне не нравится, что с вашим появлением здесь совпадает череда жестоких убийств, совершенно не свойственных преступному миру этой относительно благополучной в отношении асоциальных элементов стране. А теперь ещё и гибель американских дипломатов…

— Они поднимут теперь всю полицию, станут чистить иммигрантов, приезжих и просто тех, кто каким-либо случайным словом или действием вызовет их подозрение, — буркнул Андрей. Котов-Ортега кивнул.

— Да, и это до предела усложнит нам задачу. Фильтровать станут каждого вновь прибывшего, проверять с особой тщательностью приезжих из Европы. В общем, нам придётся как-то пересидеть это смутное время.

Иван и Андрей переглянулись. Они только настроились на активную деятельность, прибытие Котова взбодрило, наполнило смыслом их пребывание в этой стране. И вот такой облом в самом начале операции.

— Но может статься, что всё спустят на тормозах. Будем посмотреть, как говорят в Одессе, — Котов встал, прихватил со стола шляпу, напялил её на затылок и шагнул к двери:

— Пойду, пройдусь по набережной. Послушаю, о чём шумят народные витии, так сказать. Буду через пару часов. Из квартиры не выходить, всех впускать, никого не выпускать. Временно переходим на осадное положение.

И он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

— Что это было? — в голосе Уолша было столько льда, что, несмотря на стоящую на улице новогоднюю жару, у его собеседников готовы были вот-вот замёрзнуть сопли. Герр Бонненкамп и мистер Розенблюм сидели напротив него на широком диване гостиной и внимали каждому слову шефа. Впервые за всё время операции в Аргентине Уолш почувствовал, что оба «прикомандированных» готовы повиноваться ему беспрекословно и полностью.

— Как так могло случиться, что все наши официальные контакты с Конторой утеряны безвозвратно, перерублены самым нещадным образом? — он ходил по залу в банном халате, так как только что принял ванну. Теперь ему приходилось «мылить шеи» своим нерадивым подчинённым. — Кто столь нагло и безнаказанно действует у нас под носом, пренебрегая не только своими жизнями и положением, но и возможными международными осложнениями для страны пребывания?

Мартин Бонненкамп несмело поднял руку, словно ученик начальных классов на директорской проверке. Редрик кивнул.

— Говори.

Бонненкамп поднялся, некоторое время рассматривал свои громадные лапищи, а потом просто произнёс:

— Это «Бранденбург», мистер Уолш… Больше некому.

При этом слове мистер Розенблюм непроизвольно вздрогнул… Достал из кармана платок, как всегда безупречно чисты и отглаженный, начел не по делу протирать и без того сияющие небесной голубизной — настолько они были девственно чисты — очки.

— Бранденбург? Какой Бранденбург? — Уолш впился в Мартина пронзительным взглядом. — Это то, о чём я думаю?

Мартин, наконец, поднял на него свои серые, похожие на льдинки глаза, и тихо, но ровно сказал:

— Это работала команда «Бранденьург-800». Больше некому.

— Мартин, не сгущайте краски, — встрял озабоченно Розенблюм. — откуда здесь взяться «Бранденбургу»? столько лет прошло, всё давным-давно поросло мхом…

Мартини упорно помотал головой.

— Нет, господин Розенблюм. Я не ошибаюсь. Да и не кто бы не ошибся, хоть раз столкнувшись с методами и тактикой этих ребят.

— Вы так говорите, словно бы сталкивались, — ехидно подначил напарника европеец. Бонненкамп помотал головой.

— Нет, Альфред. Не сталкивался. Просто я — один из них. Один из парней из Бранденбурга-на-Хафеле.

Уолш опустился в кресло, внимательно всмотрелся в глаза Мартину. Тот не отвёл их, только на скулах заходили желваки… Пни такого — загрызёт, ей Богу!

Но вслух Редрик сказал только:

— Что вы имели в виду, говоря, что узнаёте их принципы работы?

Мартин встряхнулся от каких-то навязчивых воспоминаний, подтянулся.

— Одним из основополагающих принципов является «уничтожение любых лиц, заподозренных в связях с противником», — он явно процитировал положение какого-то устава и наставление.

Редрик вздрогнул.

— То есть, вы считаете убийство двух посольских чем-то вроде зачистки?

Бонненкамп кивнул. Уолш недоверчиво покачал головой.

— Бред какой-то… Это же международный скандал!

— Да, — кивнул Мартин. — Но плевать они всегда хотели на международный скандал. Тридцать первого августа 1939 года именно «Бранденбург» в форме польских солдат одним из первых произвёл нападение на польские гарнизоны, переодевшись в польских солдат. Это было отчасти данью Женевской конвенции, согласно которой комбатанты были обязаны носить военную форму. Однако сразу после нападения «бранденбуржцы» сбрасывали форму противника и дальше вели бой уже в собственной и всегда со знаками различия. Мы принимали участие во множестве диверсионно-разведывательных операций по всему миру. И сейчас я имею все основания подозревать, что мы столкнулись с почерком моих бывших коллег.

Уолш поднялся, прошёл к окну, долго смотрел на одноэтажный пригород в мареве зимнего вечера. Потом повернулся к Розенблюму.

— Вы знали об этой пикантной детали биографии вашего коллеги, когда брали его в эту командировку?

Розенблюм развёл руками:

— Редрик, я и понятия не имел… О «Бранденбурге» слышал только как о некоем мифе… Сами знаете, как обрастала ими наша военная история. Только ленивый не паразитировал на дешёвых сенсациях. Но вот чтобы так, в столице суверенного государства, посреди бела дня покуситься на сотрудников посольства крупнейшей мировой державы… Это не входит в рамки моего понимания…

— Да чего в этом странного? — вскинулся вдруг Мартин. Он выпрямился во весь свой почти двухметровый рост, глаза его сверкнули… — Эти люди выполняли приказ. Вы же сами видели, кто им его отдавал… Вы видели фото… Кстати, о фотографиях. Мы все теперь — следующая мишень этих безбашенных профи! Мы — последние, кто знает их секрет… Это не шутка, мистер Уолш, и я не паникёр. Теперь они будут искать нас. И найдут, помяните моё слово, определённо — найдёт.

После такой горячей тирады напарника мистер Розенблюм посерел на манер асфальта и попытался было грохнуться в обморок, но его удержала от этого только единственная фраза, тихо произнесённая Уолшем:

— Пусть даже так. Но на нашей стороне тоже не пряничные человечки сражаются, ведь так, Мартин?

Он внимательно посмотрел на отставного «бранденбуржца». Тот некоторое время молча сверлил его взглядом, в котором горело тусклое пламя, потом чётко склонил подбородок к груди в уставном поклоне.

— Так точно, мистер Уолш. Я понял задачу. И поверьте: мы найдём их быстрее. Они засветились в определённых местах, а мы — нет. Поэтому у нас пока есть фора где-то примерно в неделю, как я полагаю.

— И нужна связь. Посольство засвечено, нам там появляться теперь смертельно опасно, наверняка они узнают меня по последней встрече с Брэдли, которую отследили. И будут пасти возле дипмиссии. А мы, в свою очередь, примерно знаем, где британец снимал свои кадры. Так что шансы ориентировочно равны. Связь? Будет связь, используем резервные каналы.

Уолш подошёл к серванту, достал оттуда бутылку ирландского виски, три фужера, поставил всё это на стол. Свинчивая крышку с тёмного сосуда, он бросил только:

— Паршиво, парни, что эти ребята всё время идут на полкорпуса впереди нас. Нужно выяснить, как им это удаётся. А заодно и их дальнейшие планы. Мартин, нам нужен «язык», если понимаете, о чём я…

— Так точно, сэр, — вытянулся немец.

Уолш кивнул. Разлил виски по фужерам.

— В таком случае — по коням, господа, праздники закончились, завтра нас ожидает не менее весёлый будничный день.

И он поднял свой бокал.

В зале для приёмов Каса Росада собрался весь цвет журналистской мысли аргентинской столицы. Здесь были представлены такие гранды, как «Ла Нациа», известная своими традиционно проправительственными взглядами, «Ла Пренза», более популярная в англо-британской диаспоре столицы, сплетница «Кларин» и ещё множество изданий помельче.

Иностранные «Уолл Стрит Джорнал», «Таймс», «Ле Фигаро» и прочие тоже не оставили своим вниманием этот странный брифинг. Странный потому, что корреспондентов предупредили о нём буквально накануне, а кого-то и посреди новогодней ночи, что создало вокруг этого мероприятия определённый ажиотаж.

Репортёры «Кроникл», вездесущие, увешанные микрофонами, в сопровождении ассистентов представители БиБиСи и «Радио Популяр», мелкие журналисты и так называемая «независимая» пресса из Европы — все набились в относительно небольшой зал, не привыкший к такому наплыву гомонящей журналистской братии.

Мнения, по поводу чего было устроено такое сборище, были самые разные, но в воздухе висела сплетня о двойном убийстве накануне. Казалось бы, к чему такая шумиха, дело-то, в общем, сугубо полицейское, если бы не одно «но»…

Все здесь присутствующие прекрасно помнили, к чему привёл взрыв американского крейсера «Мэн» в бухте Гаваны в 1898 году. Тогда Испания оплатила жизни 226 американских моряков своими колониями в Тихоокеанском бассейне и потерей Кубы. А здесь пришили аж двух американских дипломатов! Понятное дело, что это не провокация: Аргентина не настолько сошла с ума, чтобы портить отношение с Соединёнными Штатами, только что одержавшими блистательную победу во Второй мировой войне! Но факт остаётся фактом: люди погибли, причём среди бела дня, в аргентинской столице…

Напряжение нарастало, гомон журналистской братии нарастал, все ждали, когда же появится секретарь Президента Перона, по совместительству куратор службы безопасности Аргентины, нервный Родольфо Фрейде и разъяснить почтенной публике, что же всё-таки произошло в предновогодний день в главном парке города и неподалёку от американского посольства. Но уже разогретых для сенсации журналистов ждал ещё один сюрприз…

Дверь в кулуары отворилась, и пред публикой предстал собственной персоной лично Хуан Доминго Перон… Одет он был в простой повседневный костюм, словно бы вышел прогуляться на лужайку своей виллы после сытного ланча. На губах диктатора блуждала неопределённая улыбка. Гомон моментально стих, все замерли в тревожном ожидании.

Перон прошёл к небольшой трибуне с гербом Аргентины, расстегнул пиджак на одну пуговицу, пощёлкал пальцем по микрофону. Благожелательно прослушав звук в динамиках, глубоко вздохнул и произнёс:

— Добрый день, дорогие друзья… Хотя, судя по последним событиям, не для всех первый день нового десятилетия века двадцатого стал добрым. Вчера комиссар полиции города Буэнос-Айрес доложил мне о двух дерзких и жестоких убийствах, которые произошли посередине дня в центре столицы нашей страны. От рук неизвестных — пока неизвестных, хочу отметить это сразу — убийц погибли третий секретарь посольства США Джозеф Баркли и его помощник Алан Коуэн. Я и моё правительство считаем это вызовом нашей стране, плевком в её лицо. Америка всегда была и останется для нас партнёром номер один во внешней политике, финансовых и экономических проектах… То, что произошло, иначе как провокацией международного масштаба трудно назвать. Подобные инциденты не раз приводили к мировым потрясениям и большим войнам. Я надеюсь, что американская сторона воздержится от поспешных выводов и не менее поспешных решений. Мы приносим глубочайшие соболезнования родным и близким погибших и гарантируем Правительству США, что будет проведено тщательное и беспристрастное расследование этого мерзкого преступления. Это всё, что я могу вам сейчас сказать. Следствие идёт, и я обещаю, что оно будет совершенно прозрачным для прессы. В той мере, конечно, в какой это будет соответствовать интересам наших двух государств. На этом всё, благодарю за внимание…

Перон одёрнул пиджак и собирался уже покинуть трибуну, когда из толпы высунулся гигант-бородач Стив Хаскли, репортёр Нью-Йоркской «Глоб», и проревел в спину Перону, уже уходившему из залы:

— Господин Президент, а вы не боитесь, что ответ Америки может быть отнюдь не в дипломатической форме? Моя стране может не потерпеть столь наглый дипломатический Пёрл-Харбор…

Перон резко остановился, те, кто был к нему ближе, заметили, как резко дёрнулась левая щека диктатора. Президент Аргентины медленно развернулся и чётко, да так, что каждое слово было слышно даже без помощи микрофона, произнёс:

— Я принёс извинения народу Америки даже в том, чего не совершал. Краем уха я слышал, что историю с этими убийствами уже приравнивают в инциденту в Гаване в конце прошлого века… Смею вас заверить, мистер, что наша страна — не Испания. У нас нет колоний, но есть независимость. И у нас есть, чем её отстоять. Можете процитировать меня дословно. Мне нечего бояться. Путь боятся враги Аргентины.

Он чётко, по-военному, повернулся и покинул зал, в котором повисла оглушительная тишина.

Жак Монро, специальный корреспондент «Ле Фигаро» обернулся к Хаскли, сдвинув на нос очки вопросил своим непередаваемым баритоном, на который велись все красавицы аргентинской богемы:

— Стив, это что сейчас было? Перон послал ко всем чертям ваши Штаты?

— Он или отчаянный смельчак, или полный идиот, — пробормотал ошарашенный американец, на что француз иронически подхватил:

— Что часто является всего лишь двумя сторонами одной медали.

Хаски только кивнул в ответ и, протолкнувшись через растерянную толпу поспешил к телетайпу, чтобы первым донести до мира невероятную вещь: аргентинский диктатор только что бросил вызов политическому престижу Америки! Такая новость была достойна передовиц большинства грандов мировой прессы и вполне могла принести её автору Пулитцеровскую премию…

Котов вернулся домой только к вечеру. За это время Иван успел полностью прийти в себя и даже приготовил ужин. Жаркое источало невероятные ароматы, и «сеньор Ортега» с ходу на нах набросился. Андрей поставил на стол кувшин с холодным пивом, которому майор тоже отдал дань, за весь обед практически не произнеся ни одного слова.

Отставив полупустой кувшин в сторону и промакнув белоснежной салфеткой усы, Котов откинулся на спинку стула и устало произнёс:

— За весь день крошки во рту не было, вот не поверите… Да ещё и этот недосып после празднования… В общем, дело обстоит таким образом. Кто-то весьма профессионально завалил двух американских дипломатов. Практически одновременно, в разных районах города. О чём это говорит?

Иван с Андреем переглянулись, последний чётко произнёс:

— Действовала хорошо подготовленная группа, операция была спланирована заранее.

Котов только крякнул от удовольствия:

— Молодцы! Точно и по делу! Именно так. И что это нам даёт?

Иван задумчиво почесал в затылке, начал говорить, тщательно подбирая слова:

— Как мне кажется, действовали не местные. Зачем им дипломатические осложнения? Ведь как я понимаю, гибель дипломата — это, как минимум, нота протеста. Если не объявление войны или разрыв дипломатических отношений.

— Точно так, — удовлетворённо кивнул майор. — Дальше?

Иван покачал головой:

— А вот тут возможны варианты. Например, дело спустят на тормозах…

— Американцы-то? — расхохотался Андрей. — Да они только рады будут такой провокации, чтобы диктовать здесь свои условия! Вспомните Гавану!

Котов прищурился:

— Допустим… А если они действительно не дадут делу ход?

Андрей смешался:

— Ну, тогда я и не знаю… Значит, у них здесь какие-то иные интересы, более важные, нежели смерть двух посольских работников…

— А списать могут на местный криминал, скажем, заигрались в катранах, задолжали, а местные бандюганы их наказали…

От собственной прозорливости Иван аж засиял, Котов опять одобрительно кивнул.

— Тоже вариант. А теперь даю новую вводную. Недавно закончилась пресс-конференция, в ходе которой Хуан Доминго Перон принёс Америке свои извинения, а в ответ на выпад американского корреспондента относительно дерзости происшествия и молчания полиции резко ответил, что Аргентина ведёт расследование, принесла извинения и на большее Америка может не рассчитывать. Следовательно?

— Такой демарш может значить только одно: диктатор рассчитывает на «большую бомбу», — пробормотал Андрей, Иван хлопнул его по плечу:

— Верно! Это единственное основание для подобной дерзости. И они уже на пороге её создания. Значит, нам нужно спешить.

Котов поднялся, потянулся до хруста в суставах, выглянул за окно: на Буэнос-Айрес опускался томный зимний вечер. Он обернулся к замершим в ожидании приказа Ивану и Андрею:

— Завтра с утра возьмите машину в найм, поедем, прокатимся к одному моему старому приятелю. Пора уже обзаводиться связью.

Он направился к двери.

— Ночевать придёте? Дверь запирать? — бросил ему в спину Иван. Котов отмахнулся:

— Не стоит, навещу сегодня одного нового знакомого, постараюсь узнать подробности убийств. Он вроде как в полиции служит, может, в курсе событий. До завтра…

Дверь за сеньором Ортегой захлопнулась. Иван повернулся к Андрею, который сноровисто убирал со стола:

— А где он, кстати, ночует?

— Понятия не имею… Я как-то об этом даже не задумывался, — обескураженно ответил тот, ставя посуду в мойку. Открыв кран, он добавил:

— Но, по-любому, действует он грамотно. Случись что, хотя бы накроют не всех в одном месте.

— Утешил, батенька, — Андрей завалился на кровать и уставился в потолок. — Осталось найти прокат и взять машину.

— Есть тут один поблизости, я обратил внимания, когда гулял с Габи… А вообще, в вечерней газете есть целая полоса объявлений.

— Точно! Ты — гений! — Андрей дотянулся до газеты на стуле, развернул её… — Посмотрим, что тут у нас.

Потрёпанный, но довольно ходкий «опель» бежал по бетонке автострады на юг. Выехали уже около часа назад, солнце успело подняться достаточно высоко и припекало нещадно. Котов откинул тент на кабине, открыли все окна, но даже ветер, овевавший лица, был знойным, несмотря на относительную близость океана.

Иван, имевший достаточный опыт вождения отцовского автомобиля, к тому же закрепивший его в разведшколе, сидел за рулём, рядом сидел Котов, Андрей пристроился на заднем сидении и с интересом разглядывал пробегающие по сторонам пейзажи. Были они, кстати, достаточно однообразными, по большей мере это были пастбища, заполненные тучными коровами и овцами — основой процветания Аргентины в последнее десятилетие. Изредка то там, то сям попадались отдельные виллы в окружении коровников, в них обитали местные «бароны-скотоводы», миллионеры, опора власти и основные поставщики налогов в казну. Дорога была заполнена автомобилями, что делало относительно недальнюю поездку достаточно протяжённой по времени.

Ехали, как сказал сеньор Ортега, к его старому приятелю ещё по войне в Испании, бывшему бойцу интербригады, а ныне механику-«золотые руки», востребованному в своей округе. Имени Котов-Ортега не назвал, а они и не спрашивали, так и так познакомятся.

Едва пересекли городскую границу, Котов задумчиво произнёс:

— Честно говоря, братцы, я ожидал, что всё будет непросто в этой командировке. Но, по-моему, даже Павел Анатольевич не предполагал, насколько…

— А что не так? — не отрывая взгляд от дороги, поинтересовался Иван. — Разве в остальных командировках было проще, или здесь собралась квинтэссенция мирового зла?

Произнесено было с известной долей иронии, но Котов на неё никак не отреагировал, а сказал просто:

— Ты и сам не понимаешь, Скиф, насколько ты близок к истине…

От неожиданности Иван даже отвернулся от дороги и уставился на командира. Тот показал глазами в сторону лобового стекла, смотри прямо, мол, а сам продолжил:

— Я долго и вдумчиво беседовал вчера с новоиспечённым приятелем из местной полиции, и он поведал мне достаточно мелких деталей преступлений, совершённых в последний месяц в Буэнос-Айресе, чтобы я пришёл ко вполне определённым выводам, а именно: во всех убийствах прослеживается одинаковый почерк. То есть, это вовсе не значит, что убивал всегда один и тот же человек, нет, даже напротив — можно со всей уверенностью утверждать, что убивали разных людей в городе совершенно разные люди…

— Тогда я чего-то не понимаю… Разные люди — один почерк. Так не бывает! — категорически заявил сзади Андрей. Он смахнул со лба чуб, который трепал встречный поток воздуха, ничуть не ослабляемый ветровым стеклом.

Котов рассмеялся:

— Поспешное суждение, друг мой, весьма поспешное. И непрофессиональное, кстати. Есть случаи, когда одинаковые убийства могут совершать разные люди. Для этого необходимо всего лишь одно условие. Какое?

Андрей промолчал, подыскивая правильный ответ.

Зато ответил Иван:

— По-моему, всё на поверхности. Если это профессионалы, то они проходили подготовку в одном месте. Или у одного учителя, инструктора — не важно. Я прав?

— Умница! — Котов похлопал в ладони. — Совершенно верно. Мы имеем дело не просто с профессионалами. По некоторым данным, мы столкнулись со специалистами из «Бранденбурга».

— С немцами, что ли? Ведь Бранденбург в Германии, — вставил Андрей. Котов кивнул.

— Всё верно. Только в данном случае я говорю не о городе, а о немецкой спец-команде диверсантов «Бранденбург-800», названной так по месту своей первой дислокации.

— И что это за звери? — насторожился Иван. Он старательно глядел на дорогу, а у самого засосало где-то под ложечкой. Одно дело — готовиться к операции, что-то изучать, тренироваться, совсем другое — столкнуться с этим лицом к лицу. В конце концов, нет ничего зазорного в обычном мандраже…

— Именно, что звери, — ровно произнёс Котов. — Это диверсионное подразделение было создано на базе дивизии «Эббингхауз» ещё в тридцатые годы. В её составе были тогда только этнические немцы, ранее проживавшие на территории Польши. Они прекрасно знали польский язык, традиции и обычаи своей страны. Суть действий «Эбингхауза» была в том, чтобы переодетые в польскую форму её бойцы, перемещаясь по тылам польской армии, сеяли неразбериху и хаос, захватывали или уничтожали важные инфраструктурные объекты: склады, железнодорожные станции, мосты через реки. Это в значительной степени помогло немцам без особых усилий захватить Польшу в 39-м году.

— Очуметь, — пробормотал Андрей, ёжась… — А дальше что с этой дивизией?

— Дальше — больше. «Эббингхауз» расформировали после оккупации Польши, но уже в сентябре 1939 года Канарису было доложено о создании специального подразделения диверсантов, в состав которого вошли всего три офицера и шестьдесят семь солдат. В специальном приказе его назвали «строительной учебной ротой для специальных применений-800», а местом первоначальной дислокации был выбран Бранденбург. Эта рота подчинялась непосредственно руководству диверсионного отдела Абвера, немецкой военной разведки и лично адмиралу Канарису.

Котов помолчал… Затем глухо продолжил:

— Рота постепенно превратилась в батальон, состоящий из четырёх рот. Первую составляли русские, финские и прибалтийские немцы, португальцы, французы, немцы из Англии и стран Африки входили во вторую. Третья состояла из югославов и немцев из Судецкой области Чехии, а четвёртая осталась именно польской. Девизом команды стало «Для “Бранденбурга” все дороги хороши!». Особенно для кандидатов в будущие диверсанты важными считались умения быть находчивыми и изворотливыми, хорошо приспосабливаться к любым жизненным ситуациям, требовалось знание в совершенстве языка предполагаемого противника, а также особенностей и порядков стран-неприятелей. В общем, долго рассказывать, но вам теперь и так понятно, что это — действительно профессионалы высокого класса, способные на любую акцию. И их присутствие здесь лишний раз доказывает то, что мы на верном пути, и «архив № 1» где-то поблизости. Говорит об этом и поведение Перона. Такую уверенность ему может давать только гарантированное превосходство над США в чём-то. Или, по крайне мере, некоторое равенство возможностей. Следовательно, разработки ядерного оружия в Аргентине, как минимум, действительно ведутся, а вот на какой стадии всё это находится, нам теперь и предстоит выяснить.

Все замолчали, переваривая услышанное. Иван сделал вид, что занят исключительно дорогой. Андрей вспоминал всё, что только известно ему из того курса ядерной физики, который читал ему Курчатов в институте, и то, что выискал он самостоятельно в открытых источниках и публикациях. Котов ушёл в себя, размышляя о том, насколько этично он поступает, отдавая на растерзание волкам из «Бранденбурга» этих молокососов. В том, что будет большая кровь, он теперь не сомневался. Но он хорошо помнил, что сказал ему напоследок на едине Судоплатов: «Ты же понимаешь, Серёжа, что командировка ваша, по сути, прогулка в один конец… Я не знаю, что там себе думает наше начальство, но мы-то с тобой прекрасно понимаем, с кем вам там придётся столкнуться. Поэтому главное: выполнение задания. Любой ценой. А уж если получится выбраться из этой мясорубки живыми — ставлю ящик армянского коньяка, хоть и сам терпеть ненавижу пьяниц»…

«Думал от коньяка отвертеться, чёрт старый! А вот хрен тебе! Сам вернусь и пацанов за собой вытащу!» — подумал Котов, и от этой мысли настроение его понемногу выправилось. Тем более, что «опель» только что пролетел указатель, говорящий о том, что до городка Сан-Висенте осталось пять миль.

Ранчо Мигеля Монтойя оказалось в трёх милях от самого городка. Нашли его быстро, там и дорога-то была одна, укатанная до блеска колея в окружении посевов кукурузы. Ей, как пояснил Котов парням, местные жители используют как корм для скоты, да и мука из неё получается неплохая.

Машина прокатилась по обширному двору, вздымая клубы коричневой пыли и остановилась возле крыльца большого, на взгляд Ивана, двухэтажного деревянного дома. Пыль осела, когда широкая дверь на крыльцо, обитая сеткой от комаров, отворилась, и на пороге появился колоритный крепыш-бородач в широкополой шляпе, одетый в промасленный комбинезон и растоптанные ботинки с пятизарядным «винчестером» наперевес.

— Кого ещё там с утра пораньше принесло? — хозяин виллы поднял ружьё и направил его на незваных гостей, которые уже успели выбраться из машины. Иван с интересом рассматривал надворные постройки и диковинные механизмы, хранящиеся под навесом. Андрей разминал затёкшие ноги и настороженно пялился на ствол направленного на него оружия. И только Котов неторопливо выбрался из салона, поправил брюки, одёрнул пиджак, весело склонив голову к плечу, уставился на хозяина ранчо. Спросил насмешливо:

— Ну, выстрелишь ты, Мигель… Ладно, допустим. Допустим даже, что попадёшь… А трупы-то куда складировать будешь? Или сразу в компостную яму закопаешь?

От неожиданности Мигель даже разинул рот. Это было настолько потешное зрелище, что Иван с Андреем рассмеялись. Монтойя медленно опустил «винчестер», некоторое время вглядывался в черты лица Котова, потом, словно не веря самому себе, нерешительно просипел:

— Команданте Серхио? El Gato? Этого не может быть… Тебя же похоронили тогда в окрестностях Мадрида, в тридцать шестом…

Котов пожал плечами.

— Значит, плохо хоронили, Мигель. Пришлось воскреснуть. Тем более, что дела тут у вас заворачиваются покруче испанских…

И он заключил рванувшегося к нему Мигеля в медвежьи объятия.

Глава 3

Первый след

Хитрость — образ мыслей очень ограниченных людей и очень отличается от ума, на который по внешности походит.

Иммануил Кант

Вашингтон. Штаб-квартира ЦРУ. 4 января 1951 года.

Директор Центральной разведки[60] и, соответственно, Центрального разведывательного управления США Уолтер Бэделл Смит озадаченно рассматривал лежащий перед ним листок распоряжения Госдепа. Там в несколько строк уместился его приговор как руководителя разведки и политика. Если сказать вкратце, то «сверху» интересовались подробностями взрыва самолёта и двойного убийства дипломатов в Буэнос-Айресе и просили разъяснить, как на всё это должно реагировать Правительство Америки. Причём сквозь формальные фразы явно читался если и не издевательский, то явно угрожающий подтекст.

Кто-то там, в Капитолии, уже решил для себя, что новоиспечённый глава разведки станет тем козлом отпущения, на которого повесят теперь все международные осложнения и их стратегические последствия. Ведь ни для кого не секрет, что даже каждый отдельно взятый инцидент из трёх сам по себе — уже повод для начала полномасштабной войны с Аргентиной. И прецеденты были, та же Гавана, к примеру. Хотя, там Америка сама спровоцировала конфликт. Но тем не менее…

Уолтер Смит крепко задумался. Он прекрасно понимал, что будучи на своём посту без году неделя, является лёгкой добычей этих ястребов из Конгресса и Сената, но он не привык сдаваться. Он, в общем и целом, был в курсе операции Уолша в Аргентине. Ему на стол постоянно ложились весьма подробные доклады от Брэдли. Но в последние несколько дней в этой латиноамериканской стране вдруг почувствовалась явная напряжённость. Для начала третий секретарь посольства затребовал самолёт для передачи в штаб-квартиру каки-то особо секретных материалов. И этот самолёт сейчас покоится на дне залива Ла-Плата.

Буквально на следующий день происходит двойное убийство: гибнут сразу два американских дипломата.

Правительство США, конечно же, уже состряпало и отправило в Буэнос-Айрес гневную ноту, и этим всё закончилось. А первого января все таблоиды мира буквально взорвались сенсацией: аргентинский лидер, диктатор Хуан Перон ограничился весьма скупыми извинениями от своего парламента. Правда, пообещал отыскать и сурово наказать преступников. Впрочем, кто бы сомневался…

Смит был достаточно опытным штабным работником, опытным переговорщиком — в конце Второй мировой войны вёл переговоры сначала о сдаче итальянцев в сорок третьем, а затем о капитуляции германского Вермахта в 1945 году, и даже от имени союзного командования подписал в Реймсе соответствующий Акт.

К разведке он в какой-то мере приобщился во время своей работы послом в Москве, но это, как говорится, издержки производства: любой дипломат в той или иной мере разведчик. Не успел вернуться на командование первой армией, как был назначен главой ЦРУ.

И тут сразу из огня, да в полымя. Он прекрасно знал, что операции в Аргентине Генри Трумэн придаёт огромное значение. Поиски беглых немецких физиков были всего лишь оболочкой, за которой стояло желание Америки не дать сбыться амбициозным планам Перона — стать обладателем атомной бомбы. А, судя по его последним высказываниям и тому, сколь нагло ведут себя в Аргентине беглые немцы, планы эти зиждутся не на пустом месте.

Честно говоря, покойный Баркли относился к своим обязанностям достаточно наплевательски, иначе давно бы заметил соответствующие шевеления в массе фольксдойче. Дыма без огня не бывает, не бывает столь знаковых событий без определённых предпосылок. Увы, Брэдли и его помощник расплатились за свои ошибки кровью. А Уолш и его команда залегли на дно.

Смит посмотрел на аппарат внутренней связи, некоторое время колебался, потом решительно снял трубку:

— Джоунс? Майора Хопкинса ко мне.

Да, Хопкинс был сейчас именно тем человеком, который мог разрулить ситуацию. Он много работал по Латинской Америке, отлично знал местные нравы, возможности того или иного политика, особенности экономики той или иной страны.

Хопкинс появился минут через пятнадцать, безупречно выбритый, подтянутый, форменный мундир сидел на нём, как литой. Было ему, наверное, лет на пять больше, чем хозяину кабинета, его широкоскулое, словно рубленое топором лицо, ничего не выражало. Эта особенность Хопкинса способствовала тому, что за ним закрепилось негласное прозвище «Голем». Он знал об этом и нисколько не обижался, а даже, кажется, где-то даже гордился этим.

— Вызывали? — замер, вытянувшись в струнку, Хопкинс. Его стальные глаза смотрели, не мигая, как у змеи, и от такого взгляда Смиту было несколько не по себе. Он поспешно кивнул:

— Да, майор. Присаживайтесь.

Хопкинс осторожно опустился в крякнувшее под ним кресло. Всё-таки росту в нём было больше шести футов, да и весом Господ не обделил. Хотя всё это было, если можно так выразиться, исключительно в мышечном эквиваленте.

Смит толкнул к нему по столу лист с измышлениями парней из Конгресса по поводу событий в Буэнос-Айресе. Хопкинс сгрёб его своей лопатообразной ладонью, достал из кармана очки в неожиданно тонкой золотой оправе и, водрузив их на переломанный, словно у боксёра, нос, принялся внимательно читать. Это у него заняло не больше минуты.

Дочитав, он положил лист на стол, снял очки, откинулся на спинку стула.

— Как я понимаю, мне придётся туда скататься? — спросил он с полной невозмутимостью, словно речь шла о поездке на пикник в соседний лесок.

Смит пожал плечами:

— А кто его знает? Связь прервана. Группа затихла. Если ещё жива, конечно. Кто-то там серьёзно принялся за наших парней. Самолёт, посольские… У меня плохое предчувствие, Джек… Очень плохое предчувствие. Я тут без году неделя, ещё не успел вникнуть во все тонкости, так сказать. Отсюда не разберёшься, что да как. В общем, так: тут Конгресс привлёк ФБР к расследованию гибели самолёта, они не успели вылететь, как произошло это двойное убийство. Я отдам распоряжение, и тебя включат в её состав. Собирайся, вылет завтра. С вами полетит и человек на замену Баркли. Инструкции буду готовы, вот в этой папке сводки из Аргентины за последний месяц. Вникнуть успеете?

Хопкинс кивнул, молча взял протянутую папку, раскрыл, бегло пробежал глазами несколько страниц. В какой-то момент его брови поползли вверх. От взгляда Директора центральной разведки это не ускользнуло.

— Что-то не так?

Хопкинс закрыл папку, вытянулся:

— Никак нет, сэр. Только один вопрос, сэр…

— Слушаю.

— Там упоминается имя Бонненкампа, Мартина Бонненкампа, прикомандированного к группе Уолша, специалиста из Германии.

Смит наморщил лоб, потом лицо его прояснилось.

— Я помню. Он из внешней разведки Германии, оперативник. Его притащил с собой этот Розенблюм. Что с ним не так?

— Мне кажется, я его знаю. Да и на фото явное сходство.

— И кто же он? Любовник сестры нашего министра обороны? Тайный Санта-Клаус? — попытался неловко сострить Смит, но у самого от недоброго предчувствия остро кольнуло под ложечкой.

— Если это тот, о ком я говорю, то мы с ним пересекались в Европе, когда я занимался охраной нашей миссии во время суда в Нюрнберге. Даже имя не поменял, да и зачем, его тогда, как и многих их команды «Бранденбург-800» оправдали. Слишком уж они были нужны спецслужбам наших союзников. За него конкретно вступились, по-моему, британцы…

— Вот как, — Директор почувствовал себя выбитым из седла, настолько всё это было шокирующим. Сразу вспомнилась череда так и не раскрытых полицией Буэнос-Айреса убийств накануне известных событий. — Уолш ничего мне об не сообщал. Спасибо, Джек… Тогда всё становится ещё более тревожным. Собирайся, самолёт вылетает завтра в три пополудни.

Хопкинс кивнул и покинул кабинет.

Директор центральной разведки некоторое время задумчиво смотрел на захлопнувшуюся за майором дверь, потом опять придвинул к себе листок с распоряжением Конгресса. А затем, словно приняв для себя весьма непростое решение, медленно разорвал бумагу пополам и бросил обрывки в урну. Тщательно вытер пальцы влажной салфеткой. Он, опытный военный и дипломат, понимал, что на юге Южно-Американского континента сейчас зарождается практически Четвёртый Рейх. И не видел пока, чем может этому помешать.

Аргентина. Сан-Винсенте. Ранчо Мигеля Ортеги. 5 января 1951 года. Полдень.

На обед подавали «креольское локро» — густой суп из фасоли со свининой и огромным количеством специй. Ели все вместе: дюжина работников самых разных национальностей садилась за большой стол в месте с хозяином и его гостями под навесом в углу двора, и пожилой «asador» Родриго разливал громадным половником по глиняным мискам.

На «повара» Родриго принципиально не отзывался, поскольку был, по общему признанию, лучшим в округе мастером по приготовлению паррильяды — жареного мяса (а именно так и переводится название этого национального аргентинского блюда), которое делается на открытом огне вроде гриля или барбекю. А таких мастеров иначе как «паррильеро» или «асадор» и назвать-то страшно, смертельно обидятся. Ничего не поделаешь, обычай.

Паррильядой гостей Родриго попотчевал в первый же вечер, вызвав общее восхищение тонкостью вкуса и качеством приготовления этого замечательного блюда. И теперь он каждый день старался чем-то угостить «заокеанским друзьям своего господина»: то приносил им к завтраку свежие, с пылу, с жару «чорипанос» — что-то вроде американских хот-догов с колбасками чорисо, приправленными обладающим приятной кислинкой замечательным соусом чимичурри. А то угощал вернувшихся с прогулки по окрестностям европейцев «эмпанадос» — запечёнными пирожками с начинкой из овощей или мяса.

В этот день Мигель был за обедом несколько задумчивее обычного, почти не замечал подначек своего управляющего, Диего, по поводу соседки Анжелики, повадившейся наведываться на их ферму под различными предлогами — от поиска пропавшей овцы до просьбы починить глубинный насос. А по сути, пытающейся обратить на себя внимание его статного господина.

А что, всем известно, что сеньор Монтойя домовит, хозяйство у него крепкое, работникам платить не то, чтобы много, но зато исправно, да и кормит за свой кошт. Такое, по нынешним временам, редко встретишь. Теперь не до жиру, лишь бы хоть что-то платили… Сам Диего служил своему господину уже пятый год, практически с тех пор, как Мигель прикупил это никому не нужное ранчо практически за бесценок. То было смутное время, в стране царил хаос и безвластие, Перон только поднимался на политическом небосклоне, обычный партнёр аргентинских скотоводов и промышленников — Германия — лежала в руинах, и никто не предполагал, что полуразвалившаяся ферма через пару лет принесёт её новому хозяину такой доход! Сегодня на пастбищах и в загонах бродило около тысячи коров, а в хлеву верещали свиньи числом за полторы сотни.

Мигель отлично расторговался мясом в период бума продаж в Европу, и теперь практически рассчитался с кредитами и даже планировал расширение своего хозяйства. Так что женихом он был в свои неполные сорок лет, что называется, завидным.

Котов тоже заметил настроение Монтойи и, воспользовавшись тем, что сидел от него по правую руку, тихонько спросил:

— Что, нерадостные новости?

Мигель отправил в рот очередную ложку локро и сморщился, что должно было на его суровом лексиконе обозначать «не бери в голову, всё в порядке». Но Котов не отставал:

— Ты что-то прояснил по моему вопросу?

— Можно сказать и так, — неопределённо помотал в воздухе ложкой хозяин ранчо. — Давай-ка, Серхио, прогуляемся после обеда по окрестностям. Мне нужно проинспектировать дальнее пастбище, возле озерка. Поедешь со мной?

— Конечно, друг, о чём разговор?

— Вот и славно, там и поговорим, здесь слишком много лишних ушей, хотя я лично отбирал каждого из этих людей. Здесь нет проходимцев с улицы.

— Моих парней брать?

Мигель рассмеялся.

— Зачем? Хосе, я смотрю, отлично разбирается в машинах, вот пусть и поможет Марио в мастерской. А этот немец, Штраубе, просто прикипел к моей кобыле, Флорес. Так не мешай ему холить и мыть её, пока есть такая возможность. Как я понимаю, этим парням ещё много что предстоит. Не стоит загружать их раньше времени.

— А ты стал мудрым, — уважительно склонил голову Котов. Мигель только хмыкнул.

— Столько лет прошло, друг… Столько друзей полегло в землю. Помудреешь тут поневоле.

— Это точно, — кивнул Котов.

Остаток обеда прошёл в молчании. Остальные, видя настроение начальства, им тоже не докучали. Кроме старого Родриго, который не забывал подкладывать им горячей добавки и радовался здоровому аппетиту «добрых сеньоров».

Видавший виды армейский «виллис» остановился на краю обрыва. Под ним устроилось небольшое озерко с ровной гладью, в которой отражались редкие облака. По берегам топорщился кустарник с редкими листьями, который Монтойя назвал «пуна». Коровы как раз пришли на водопой, а пара пастухов-гаучо, с болас[61], притороченными к сёдлам, неспешно объезжала стадо, в очередной раз пересчитывая поголовье.

Остановив машину на холме, в тени раскидистого матэ[62], Мигель повернулся в Котову:

— Командир, я, кажется, узнал, где располагаются те, кто вас интересует.

Котов даже подался вперёд:

— Замечательно! И где же эта земля обетованная?

Мигель рассмеялся.

— Отсюда достаточно далеко, с тысячу километров на Юго-Запад. В предгорьях Анд есть такой городок, Сак-Карлос-де-Барилоче, там всего несколько десятков жителей…

— И чем же он примечателен?

— А тем, что там проживают в большинстве своём этнические немцы. Не только фольксдойче, но и множество приехавших в последние годы.

— Ну, это для Аргентины не новость. Здесь всегда сильна была немецкая диаспора.

— Это-то так, только вот ещё в военные годы ходила молва, что немецкие помещики, чьи земли располагались на побережье Атлантического океана, частенько принимали у себя гостей в внезапно всплывших в видимости того или иного поместья германских военных субмарин. Полиция, конечно, все эти слухи проверяло, ведь Аргентина упорно поддерживала свой имидж нейтральной страны. Но, к ак говорит молва, неофициальной столицей местных немцев после окончания Второй мировой стал именно Барилоче.

— Допустим, — остановил его Котов. — Но немцы жили там ещё в конца девятнадцатого века. Что радикально изменилось в том краю?

Мигель успокаивающе поднял руку.

— Послушай меня внимательно. Самыми известными землевладельцами в Патагонии с начала этого века были братья Дитрих и Кристель Лахузены, уроженцы Бремена. Им принадлежит компания «Лахузен и Ко», имеющая сотни овцеводческих хозяйств, производимая на которых шерсть идёт в Европу. Братья входят в десятку самых богатых промышленников Аргентины, владельцы ранчо, газет, магазинов, кафе, баров по всему Югу Аргентины, они — практически некоронованные короли Патагонии.

— Это весьма серьёзно… Но пока не приближает нас к разгадке тайны: где немцы могут спрятать свои тайные лаборатории, если им, конечно, это придёт в голову?

Мигель истово закивал:

— Именно там, в Барилоче! Во-первых, там полно одиноких ферм, разбросанных по огромной территории[63], за которыми практически невозможно уследить. Во-вторых, у Лахузенов есть одинокая вилла Сан-Рамон на берегу озера Науэль-Уапи, в стороне от Барилоче. Границы этой виллы тянутся до пампы, туда проходит единственная в Патагонии железная дорога, рядом есть оборудованная взлётно-посадочная полоса.

— Ничего себе, — присвистнул Котов, сбив на затылок шляпу. Мигель остановил его:

— И это ещё не всё! Совладельцем виллы Сан-Рамон является германское княжество Шаумбург-Липпе, а сам князь Стефан Шаумбург-Липпе в тридцатых и сороковых годах был советником посольства Германии в славном городе Буэнос-Айресе! Он даже давал в сорок шестом показания правительственной комиссии по расследованию нацистской деятельности в Аргентине.

— О как!

— Да-да. И, как думаешь, чем расследование закончилось?

— Ничем, — предположил Котов. Мигель расхохотался.

— Именно! А почему, как ты думаешь?

Котов развёл руками:

— Я же тебе не цыганка-гадалка…

— А потому, — торжественно продолжил Монтойя с видом фокусника, уже потянувшего за уши зайца из своей шляпы, — что, по слухам, впрочем — вполне достоверным, всеми делами на вилле заправлял никто иной, как сам Рамон Родольфо Фрейде, куратор службы внутренней безопасности Аргентины и, заметь при том, личный секретарь самого Хуана Доминго Перона.

Котов ошарашенно откинулся на спинку жёсткого сиденья «виллиса». Снял шляпу, вытер платком потный лоб, хотя солнце в этот момент зашло за надвигающуюся грозовую тучу, и было относительно прохладно.

— Твою ж мать, — только и нашёл он, что сказать…

— Вот такие пироги с котятами, — по-русски завершил своё изложение Ивану и Андрею информации, полученной от Мигеля, Котов. Они сидели на скамье в дальнем конце самого большого выгона, так напрочь исключалась даже малейшая возможность прослушивания их разговора, который сегодня был в статусе особенно конфиденциального.

— А наш хозяин, этот Мигель… Ему можно доверять? Мы уже тут который день, а я до сих пор так и не понял, кто он и откуда. Ясно только, что не местный, — насупившись, проговорил Иван.

Котов развёл руками:

— Ну, знаешь… В разведке, зачастую, даже себе нельзя доверять, так могут сложиться обстоятельства. Но за Мигеля можешь не беспокоиться: это стальной человек. Мы с ним в тридцать шестом бок о бок Мадрид обороняли, он был у республиканцев командиром разведывательного подразделения. Так-то, юноша.

Андрей удивлённо воззрился на майора.

— Вы воевали в Испании?

— Да, так получилось, — спокойно ответил Котов.

— И ни разу об этом не рассказывали? — не успокаивался Фома. Котов наконец рассмеялся.

— А чего там говорить-то? Мало ли кто там воевал? И как воевал? Столько отличных парней и девчонок из самых разных стран там головы сложили. У нас была в отряде, к примеру, санитаркой девочка, совсем юная… Из Чехии. Погибла, когда вытаскивала из-под обстрела бойца-француза… Так мы все плакали на её похоронах, настолько все были влюблены в её улыбку, в её огромной доброты глаза… Эх, да что там говорить… Испания — моя боль. Если бы не предатели… Запомните, ребята, самое страшное в нашем деле — измена кого-то из тех, кто рядом, в ближнем кругу. Они особенно опасны, так как перед своими мы становимся открытыми, размякаем, зачастую теряем бдительность. И вот тут-то враг наносит предательский удар по больному…

Котов замолчал, хотел что-то продолжить, но заметил скачущего к ним галопом мальчишку-креола с ранчо.

— Сеньор Ортега, сеньор Ортега! Вас хозяин зовёт!

— Что-то срочное? — поинтересовался Котов, поднимаясь ос скамейки и отряхивая, расправляя брюки. Мальчишка взгорячил коня рядом с ним, поправил шляпу на кудрявой головке.

— Говорит, срочно… Вам коня дать?

— А давай! — майор подмигнул Ивану с Андреем. — Встряхнём стариной. Вы уж там давай, сами добирайтесь. Вечером договорим.

Мальчишка соскочил с коня, протянул поводья Котову. Тот перехватил поводья, поставил ногу в стремя простого пастушьего седла, махом оказался в седле. Секунду устраивался, потом ударил коня пятками в бока, и тот понёсся к ранчо.

— Кентавр, — иронично бросил Иван, глядя ему вслед. Андрей кивнул и добавил:

— Ага, Хирон[64], ни дать, ни взять!

Ничего не понявший из их диалога мальчик посмотрел сначала на одного, потом на другого и просто сказал:

— В нём, наверное, живёт душа настоящего гаучо… Мне бабушка говорила, что так бывает… С иностранцами.

Он развернулся и зашлёпал босыми ногами по вытоптанной до блеска земле выгона к дому, вздымая облачка лёгкой, просвечивающей в лучах полуденного солнца пыли.

Вечером, после очередного обильного ужина, Котов пригласил Ивана и Андрея посидеть с ним на лавочке в беседке, что пристроилась возле домика рабочих. К удивлению Андрея, компанию им составил и Монтойя, прихвативший с собой, как он сказал, «…для большей душевности беседы», пинту вина и вместительные глиняные кружки. На закуску были громадные груши на блюде, стоящем посреди стола, сколоченного из грубо отёсанных досок.

Предвосхищая возможные вопросы, Комов сразу же расставил все акценты в беседе:

— Ещё раз хочу вам представить сеньора Монтойю, Мигель не просто мой соратник по борьбе за республиканскую Испанию, он ещё и наш агент здесь, законсервированный до поры, до времени…

— Ага, — расплылся в ослепительной белозубой улыбке на смуглом лице ранчеро. — И вот, сказал мне Серхио, твоё время, наконец, пришло! Salud, друзья, ещё раз за встречу, теперь уже в новом качестве.

Он расплескал вино по кружкам, поднял свою:

— Как там говорят у вас в Союзе… За здоровье! — последние слова он произнёс по-русски и очень душевно. Всё подхватили тост и выпили. Когда кружки стукнули по тёмной от ветра и дождей столешнице, Котов начал:

— У Мигеля есть новости, которые определят, чем конкретно мы будем заниматься в ближайшее время. Давай, амиго, говори, не томи публику.

Мигель подобрался, куда сразу исчез благодушный фермер, перед ними сидел профессионал, скупой на слова и движения, но том, что он смертельно опасен, никто теперь не сомневался. Цепкий взгляд и грация дикой кошки… Опасное сочетание для любого врага.

— Я был на рынке в Фиорентино, это местечко в тридцати милях к востоку отсюда. Знакомый мясник сообщил мне между прочим, что в последнее время ему крупно повезло: какие-то люди оптом скупают у него мясо свинины и, предварительно заморозив, отправляют куда-то на юг. Они просили его подыскать ещё поставщиков, так как спрос пока только растёт. Я согласился войти в доли и поставлять определённый объём мяса в срок, оговоренный контрактом.

— Значит, где-то на юге есть большое скопление людей, потребляющих повышенные объёмы продовольствия, — констатировал Иван. — Причём, люди эти появились сразу и в большом количестве, иначе местные скотоводы успели бы освоиться и со временем удовлетворили бы весь спрос. Либо там пока нет ферм в достаточном количестве, и это — довольно новое поселение.

— А заморозка говорит о том, что продукцию перевозят на значительное расстояние, — добавил Андрей. — Я пока не силён в географии, но что может быть там такого на юге, кроме пампы?

— Ман-Карлос-де-Барилоче, немецкая община. Достаточно закрытая территория, — буркнул Мигель. Котов кивнул

— Ты уже отправил мою радиограмму в Москву?

— Точно так, команданте. Ещё вчера, были нормальные погодные условия.

Андрей с Иваном переглянулись. То, что теперь есть связь с Родиной, их одновременно удивило и обрадовало. Казалось, что сюда, в бескрайние просторы аргентинских равнин, вдруг проникло морозное дыхание Подмосковья! В груди возникло и стало шириться чувство, что они не одни, что теперь-то уже все основные трудности позади, и то, ради чего они добирались сюда, преодолев тысячи миль, будет выполнено в любом случае.

Видимо, Котов почувствовал это их настроение и улыбнулся украдкой. Уж он-то знал, что значит в далёких и опасных командировках знакомое дыхание Родины, её доброе слово, поддержка.

— Ну, коли так, то слушайте, что мы будем теперь делать согласно вновь открывшимся обстоятельствам. Ты, Скиф, возвращаешься в Буэнос-Айрес. Тебе ни в коем случае нельзя выпускать из виду свою Хелен. Ты говорил, что среди пропавших в последнее время был её соотечественник и друг, какой-то фотограф, так?

— Да, но…

— Не перебивай. Как мне кажется, с этим фотографом связаны частично те убийства, что происходили в столице после нашего приезда. Да и сразу перед ним. Кто-то кого-то усиленно ищет. Как и мы. Может, даже тех же самых парней с «архивом № 1». И идёт на шаг впереди нас. Значит?

— Значит в поле его зрения рано или поздно попадёт и Хелен, — хмуро бросил Андрей, Иван вздрогнул:

— Вы думаете?

— Простая логика, — продолжил Фома. — Три последних убийства — явная зачистка. По той же самой логике следует, что искомое пока ещё в Аргентине, кому-то не удалось передать информацию во вне. Катастрофа самолёта говорит о том, что это мог быть тот самый канал связи, курьер… А погибшие посольские работники что-то знали об этом, поскольку бомбардировщик был приписан к дипмиссии. Следовательно, копаются в нашем же направлении американцы.

— И, согласно опять же логике, — подхватил Котов, — мешают им немцы, имеющие в активе спецов, подготовленных в окрестностях городка Бранденбург. Вот так-то. Хотя, судя по результатам расследования местной полиции, аналогичные профи работали и на противоположной стороне.

— Это-от как раз и не удивляет, — Мигель раскурил пахитоску, пустил к закатным облакам пару колец сиреневого дыма. — Мало ли разбрелось по свету профессиональных военных, бесхозных разведчиков? Они, как японские самураи, потерявшие или не уберёгшие своего князя — ронины. Те бродили по стране в поисках нового хозяина, чтобы в битве погибнуть и тем самым искупить свой грех.

— Интересное сравнение, — восхитился Иван. — Я что-то читал об этом…

— Да, похоже, — согласился Котов. — Короче, Вальдес, отправляешься вместе со мной в столицу. Я займусь своими контактами с полицией, постараюсь выяснить кое-какие подробности случившегося, а ты будешь спасать свою «британскую королеву», поскольку, скорее всего, теперь наши «бранденбургские мальчики» придут за ней. Бедолага фотограф пока в центре всей этой истории. Что же он мог такого накопать, что за ради этого столько народу положили?

— А я? — встрял Фома-Андрей. Ему вдруг показалось несправедливым, что в раскладах Котова находится место всем, кроме него. — Мне-то что делать, здесь коровам хвосты крутить?

— Ну, отчего ж коровам-то? «Можно и кобылам», — философски заметил Скиф, в душе довольный, что командир выделил его. Да и то, что придётся теперь практически официально работать с Хелен, ему очень импонировало. Он и самому себе боялся признаться, что эта строгая и даже где-то чопорная англичанка ему очень нравится. Настолько, что он готов голову положить, только бы сделать так, чтобы с ней ничего не случилось.

— Заодно и испанский подтянешь, — насмешливо добавил Котов. А увидев, что Фома насупился, весело хлопнул его по плечу. — Как, говоришь, ту девчушку зовут, ну, из школы танго? С которой ты на Новый год отвязывался?

— И вовсе не отвязывался, — насупился Андрей. Ну, потанцевали малость, так все же плясали, даже вы…

— И всё-таки? Имя?

— Габи… Габриэла. А что?

— Кто она, откуда?

Андрей недоумённо пожал плечами.

— Не знаю даже, как сказать… Она подрабатывает ассистентом в школе танго, вечерами учится на курсах стенографии, хочет поступить на работу в какую-нибудь солидную контору или банк секретаршей. Я думаю, у неё получится, — с неожиданной теплотой в голосе закончил он.

Котов кивнул каким-то свои мыслям. Потом плеснул вина из баклаги, выпил одним глотком, начал издалека:

— Видишь ли, друг мой Фома, на тебя возлагается едва ли не самая важная часть нашей миссии. Есть такая задумка: отправить тебя в этот самый Барилоче на глубокую разведку.

Фоменко встрепенулся:

— Есть — на разведку…

— Постой-постой, — рассмеялся Котов. — Погоди малость. Пока съездишь с нами с столицу, прихватишь там свою Габи, если она согласится, конечно, и вернёшься сюда, к Мигелю…

— Сеньору Монтойе, — важно поправил ранчеро, но тут же сам заразительно расхохотался. Улыбнулся и Котов.

— Ну да, ну да, конечно же, к сеньору Монтойе. Мигель как раз подготовит партию мяса на продажу на Юг. Доходит моя мысль?

— Кажется, да, — несмело пробормотал Андрей. — То есть, я поеду с мясным караваном, так?

— Да. К тому же, по словам того же лавочника, в той стороне хроническая нехватка рабочих рук. Что-то они там то ли строят, то ли копают. Наймёшься там на работу, тем более, что ты — немец, а Габи будет вроде как твоя невеста…

Андрей вдруг густо покраснел и опустил глаза…

— Но ведь, това… Тьфу ты… Сеньор Ортега, вы же знаете, что дома у меня уже есть…

Котов-Ортега развёл руками:

— Увы, сеньор… или, точнее, герр Штраубе. То, что было дома, останется дома. Только так. Здесь мы все подчинены одной задаче, и выполнять её будем теми методами, что нам доступны. Пойми, парень, — неожиданно мягко обратился он к Андрею. — Будь ты хоть миллион раз немцем, ты в том весьма замкнутом обществе несомненно вызовешь подозрение. Хотя шансы у тебя там трудоустроиться несомненно выше, чем у меня или вон Вальдеса. И наличие у тебя невесты расслабит наших оппонентов, повысит градус доверия к твоей легенде. А у тебя, зато, будет меньше проблем с испанским языком. Понятна моя мысль?

— Так точно, — чётко ответил Андрей.

Котов кивнул.

— Тогда сегодня всем — полный отдых, набирайтесь сил, завтра отправляемся в Буэнос-Айрес. Через неделю Фома вернётся к Мигелю, а затем отправится дальше, на Юг. А мы с тобой, Скиф, займёмся делами столичными, и постараемся найти этих загадочных «бранденбуржцев».

Аргентина. Вилла Каса Нуэстра. 7 января 1951 года.

— Они не могли раствориться в городе, в стране как ложка сахара в кипятке! — Редрик Уолш вскочил с кресла и широким нервным шагом прошёлся по комнате.

За высокими окнами кабинета лил дождь. Он начался с вечера и не собирался переставать. Сплошная пелена воды стояла за потеющими стёклами, скрывая от обитателей виллы остальной мир так, словно бы его и не было.

Потоки дождя шумели по водостокам и разливались по мощёным дорожкам бурными водами, чем-то напоминавшими тропические реки в сезон муссонов.

Господин Розенблюм только крякнул и потёр порозовевшую от напряжения лысину. Он прекрасно понимал, что это его просчёт с этими немцами, не стоило всё пускать на самотёк, отдавать на откуп дурной силе и ограниченному уму этого придурка Бонненкампа. Марти перегнул палку с этим фотографом, в итоге на руках уникальные фотографии, а вот того, кто на них запечатлён — и след простыл! Мартин не удосужился выяснить, где именно были сняты эти фото, а Буэнос-Айрес — не столь уж и маленький город, чтобы в нём можно было просто так отыскать человека. Тем более, если этот человек прилагает все усилия для того, чтобы остаться ненайденным. И в этот ему помогают настоящие профессионалы.

Розенблюм тяжело вздохнул, положил пухленькие ладошки на колени, поднял на шефа преданные глаза:

— Редрик, а что мы могли сделать? Они нас просто размазали в этой ситуации. Говоря по чести, я даже не особенно понимаю, если мне будет позволено так выразиться, какого чёрта они оставили в живых вас…

— Что?! — возмущению Уолша не было предела. Он даже задохнулся от ярости, но вдруг замолчал, что-то поняв. — То есть, вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, сэр, что первое убийство произошло через минуту после того, как вы расстались с Баркли. Практически, сразу же. Они наблюдали за вами, за вашей встречей. Может быть, даже слушали разговор, хотя в этом я не уверен. И как только вы отошли в сторону, Баркли получил нож в бок.

— Какой кошмар, — вдруг осознал всю трагичность ситуации американец. — Бедняга Джозеф… И я мог лечь рядом при ином стечении обстоятельств… Послушайте, Альфред, а ведь мы про них ничего практически не знаем, кроме того, кто у них лидер. Это, правда, только усугубляет ситуацию. Скажите мне, друг мой, почему они до сих пор до нас не добрались?

Розенблюм великолепно пожал плечами:

— Сдаётся мне, вас спасло только то, что вы практически не бывали в посольстве. Там всё и вся прослушиваются, каждый входящий туда стоит на заметке у местного германского подполья. Иначе как объяснить историю с самолётом, практически синхронные убийства работников дипмиссии? У этих парней, прошедших отличную школу Абвера и СД, много возможностей, особенно в стране, которая практически была всегда их союзником, а для нас до сих пор остаётся только настороженным партнёром, готовым при случае засадить наваху между рёбер. И это, как вы понимаете, не простая игра слов.

Уолш молча кивнул. Всё было и так ясно.

— Тогда действуем следующим образом. Я передал радиограмму в Вашингтон. Завтра оттуда прибывает комиссия ФБР. Формально они будут заниматься расследованием крушения самолёта. Но с ними прилетят двое парней нам в помощь. Одного я знаю, это старина Джек Хопкинс, майор, прекрасный оперативник, он мне сильно помог в Чили. А вот второго я лично не знаю, какой-то мощный нелегал, работал в России. Чем он нам может быть полезен, я пока не знаю, известно только, что он специализировался по физикам-ядерщикам. Правда, в Москве Советы ему малость прищемили хвост, и ему пришлось оттуда делать ноги. Но начальство считает, что здесь он будет нам полезен.

— Вполне возможно, — согласился Розенблюм, про себя тихонько выдыхая… Кажется, карающий меч судьбы сегодня только слегка царапнул по затылку и похолодил загривок. — Нам бы очень не помешал специалист по этой теме.

— Тогда завтра я отправлюсь в город, у меня вечером встреча с Хопкинсом в тихом месте. По ряду причин, сами понимаете, в посольстве мы светиться не станем.

— Разумно, — одобрил швейцарец. — И Бога ради, Редрик, помните, что в городе действует шайка прожжённых убийц, готовых на всё. Будьте крайне осторожны.

— Вот умеете вы настроение поднять, честное слово, — пробормотал Уолш, покидая кабинет.

Розенблюм подошёл к окну, некоторое время вглядывался в серый водяной занавес, а потом широким движением задёрнул портьеры.

Буэнос-Айрес. Конспиративная квартира над школой танго «La Sonrisa». 8 января 1951 года.

В город они приехали накануне вечером и сразу же завалились спать, как убитые. Котов с Иваном, проведя несколько часов за рулём, едва нашли в себе силы попить чаю, Андрея ещё хватило на душ. Зато поднялись все ни свет, ни заря, патио уже наполнился традиционными утренними звуками: кто-то с кем-то ругался, энергично к месту и не к месту поминая Деву Марию, кто-то напевал гнусавым голосам фривольную песенку, тётушка Элоиза зычным не по возрасту голосом звала какого-то Франсуа, поскольку опять прохудилась водопроводная труба в общем подвале.

В этом таком знакомом и родном гвалте Ивану на какой-то шалый миг почудилась родная Москва, такая далёкая, но до боли узнаваемая в звуках раннего аргентинского утра. Разве что кричали и ругались на испанском, что ещё раз подтверждало, что по сути своей люди все одинаковы вне зависимости от того, где им выпала судьба проживать: в старом арбатском дворике или в утопающем в цветах экзотической акации патио Буэнос-Айреса.

— Чего ж так орать-то? — возмутился, наконец, Андрей, натягивая на голову подушку и пытаясь снова уснуть. Но Котов не дал ему шанса вернуться в прежнее состояние.

Он появился на пороге спальни своих бойцов в одних трусах, играя упругими мышцами торса.

— Подъём, орлы, вас ждут сегодня великие дела!

Он не стал дожидаться, когда «орлы» выпростают свои вымотанные вчерашней дорогой тела из-под одеял, а отправился в душ, напевая какую-то залихватскую республиканскую мелодию, наверняка подцепленную где-то в окопах под Мадридом в далёком тридцать шестом.

Иван не стал тянуть и одним упругим движением выбросил гибкое молодое тело из-под одеяла. Сделав несколько энергичных движений для общего разогрева, он принялся выполнять комплекс тонизирующей гимнастики, прочно вбитый ему в голову старшиной из разведшколы. Через пару минут он почувствовал, как кровь рванула по жилам, кожа словно бы заполыхала огнём. Дело пошло, теперь осталось только принять душ.

Он услышал, как Котов перестал напевать, дверь душевой хлопнула, и Иван, на ходу подхватив полотенце со спинки кровати, направился заниматься водными процедурами.

Андрей наблюдал за всем этим, лёжа на постели, забросив руки за голову. Когда приятель вышел из комнаты, он тоже весьма бодро вскочил и, проведя пару ударов по воображаемому противнику — то, что боксёры называют боем с тенью», выскочил на балкон.

С высоты третьего этажа патио был как на ладони.

В дальнем углу тачал на своём станке чей-то ботинок сапожник Сандро. Точно никто не знал, какой он национальности, но сапожник говорил практически на всех европейских языках, правда одинаково скверно. Ругался, правда, на каком-то своём, гортанном и мелодичном. Иван предположил даже, что Сандро — албанец или даже грек, но проверить это не представлялось возможным: с окружающими Сандро беседовал исключительно про обувь или погоду, и никогда не заводил разговор на темы, которые могли бы пролить свет на его прошлое. А остальные т не очень-то интересовались.

Тётушка Элоиза развешивала бельё на маленьком узеньком балконе и негромко переругивалась с соседкой по поводу несвежего молока. В чём тут провинилась соседка, Андрею пока было непонятно.

В дальнем углу патио, на скамейке, несколько стариков судачили по поводу какой-то статьи в вечерней «Кларион», спор был ожесточённый, так в Москве спорят только болельщики «Спартака» и «Динамо»… Хотя, кто знает, возможно деды и были местными болельщиками. Сборная Аргентины отказалась принимать участие в прошлогоднем Чемпионате мира в Бразилии, и по этому поводу шум в городе не утихал до сих пор: игру здесь любили протсо до оголтелого фанатизма.

И в этот момент кованая калитка в воротах распахнулась, и во двор впорхнула невесомая в своём ситцевом платье в горошек Габриэла. Она насмешливо помахала полуодетому Андрею и устремилась к их подъезду.

Андрей мгновенно слинял с балкона, бросился к стулу, на котором по своему обыкновению аккуратно развешивал одежду, натянул брюки, с трудом попадая в брючины, майку и накинул рубашку. Пуговицы он ещё застёгивал, когда услышал из прихожей приветливый роком Котова:

— Сеньорита Габриэла? Как же, как же, ждёт… Что вы, всю ночь не спал… На балконе, говорите? Так с раннего утра только вас и высматривал, даже от завтрака отказался… Один момент…

Дверь в спальню распахнулась, и на пороге возник великолепный майор в своём банном халате:

— Эй, засоня, к тебе дама… Ого, да войска, я смотрю, при полном параде… Прошу!

Котов сделал приглашающий жест в сторону гостиной. Андрей провёл рукой по волосам и шагнул на встречу насмешливо склонившей головку к плечу Габи.

— Привет, ранняя пташка, — приветливо бросил он. И успел услышать над ухом смешок Котова: «Смотри-ка, на ловца и зверь бежит». Но только отмахнулся.

Глава 4

Пауки в банке

Мы ищем не там, где надо, и потому не можем их найти…

Сесилия Ахерн

Вилла в пригороде Буэнос-Айреса. 9 января 1951 года.

Гер Лямке отложил ручку и задумался. Он смотрел на лежащие перед ним исписанные нервным почерком листы дневника и вспоминал далёкий теперь сорок пятый год. Берлин, едва сбросивший последний снег, залпы орудий русских почти на самых окраинах и бесконечное ожидание трагедии. Трагедии просто-таки эпического масштаба. Ибо даже последнему унтеру в окопах было понятно, что не только сама Германия, но и Европа, да что там эта ветхая старушка — весь мир уже не будет таким, как несколько лет назад.

Война сбросила маски с лицемеров-политиков и лжецов-банкиров. Предавали все и всех. Продавали оптом и в розницу. Брат шёл на брата. Об этом ли думал он, когда встал на стезю борьбы за Великую Германию, когда строил вместе со всеми Третий Рейх. И не было ли это самой большой ошибкой в его жизни? Ошибкой, стоившей миру миллионных жертв, Германии — потери суверенитета и остатков величия.

Сейчас, даже с высоты прожитых после войны лет, прошедших в переосмыслении её значения для германского народа, герр Лямке не мог бы с абсолютной уверенностью сказать, насколько правильным было всё то, что они делали в последние десятилетия и делают сейчас. Здесь, вдали от полей Баварии, альпийских лугов Юга и портов Севера он собирался возродить теперь уже Четвёртый Рейх. На то были человеческие и финансовые ресурсы и, самое главное, перспектива создать новое, поистине сатанинское оружие ужасающей разрушительной силы. Всё шло строго по плану, если бы не этот фотограф-британец с его неуёмным любопытством, и американцы, всюду сующие свой мерзкий нос…

Им пришлось основательно наследить. Но без этого было не обойтись: фотографии не должны были попасть в Америку ни при каких обстоятельствах! Чего стоило найти своих людей в аэропорту, протащить и разместить на борту самолёта бомбу… А потом парням Отто пришлось тряхнуть стариной и заняться некогда привычным делом — ликвидацией лишних свидетелей. Всё прошло без сучка, без задоринки, осталось отыскать американскую разведгруппу, у которых, по мнению Отто, могли остаться копии фотографий и негативы, а заодно зачистить и эту сучку, подружку фотографа, о которой рассказывала «добрая самаритянка», его соседка, этническая немка. Проблема в том, что обретается эта девка возле Эвиты Перон, жены самого дона Хуана, но тут уж ничего не попишешь, издержки производства. В конце концов, создание для диктатора атомной бомбы всё спишет: его желание любыми путями попасть в «ядерный клуб», куда американцы с русскими пока никого не пускают, перечеркнёт любые жертвы на этом пути. Тем более жизнь какой-то там английской журналистки. Ей Отто займётся прямо сегодня.

Дверь тихонько скрипнула, и вот он, лёгок на помине… Отто бочком вошёл в кабинет босса, замер мрачной статуей на пороге.

— Вы вовремя, мой друг, — герр Лямке обернулся, посмотрел на своего помощника, по-птичьи склонив голову к плечу. — Что там у нас с госпожой Райт?

— Сегодня вечером отработаем её, — с таким выражением, наверное, говорят члены совета директоров какой-нибудь корпорации на производственном совещании, а не докладывают о подготовке к ликвидации профессиональные киллеры. Отто был очень хорошо вышколен, что называется — старая школа.

— Не затягивайте. Что там ещё? Я же чувствую по вашему напряжению в голосе: где-то рядом зреет очередная пакость.

Отто кивнул:

— Так точно. Из Америки прилетела группа сотрудников Федерального бюро расследований, будут заниматься самолётом.

— Они опасны? — голосе герра Лямке, впрочем, не было ни грана смятения. Он всего лишь хотел определённости в информации.

Отто помолчал. Потом несмело предположил:

— Возможно. С ними прибыли двое посторонних, явно из разведки. Один нам более-менее известен, это некто Джек Хопкинс, специалист по странам Латинской Америки. Полевой агент, так сказать. Он довольно умён, прекрасно подготовлен физически, великолепно говорит на многих диалектах испанского языка, говорят, что в Мексике он в одиночку положил банду торговцев живым товаром. Среди коллег его кличут Големом за немногословие и упорство в достижении цели.

Герр Лямке покивал:

— Занятно, занятно… Костолом, значит. Ну, по большей части, естественно. А второй?

Отто замялся.

— Со вторым не всё понятно. Мы пытались что-то про него разузнать, но пока никто нам не смог рассказать ничего путного. Лет ему под тридцать-тридцать пять, по внешности скорее азиат, а может и еврей: смугл и кучеряв. Судя по внешнему виду, достаточно физически подготовлен, явно занимался какими-то единоборствами. По-испански почти не говорит, знает немецкий, но в произношении проскальзывает какой-то лёгкий акцент. Так говорят те немцы, кто некоторое время пожил в России. Ну, там военнопленные или военспецы… Они приобретают своеобразный выговор, сленг, что ли. Это почти неуловимо, но я сталкивался с этим не раз.

— Интересно, интересно… В России, говоришь, бывал… А может, действительно, из наших? Из тех, кто валом валил к Даллесу в мечтах о сепаратных переговорах, вроде генерала Вольфа?

Голос герра Лямке в ходе этой тирады становился всё тоньше и тоньше, в конце сорвался на фальцет… оборвался.

Отто ждал, когда хозяин кабинета успокоится и восстановит дыхание. Предусмотрительно протянул ему белоснежный открахмаленный платок.

Герр Лямке рассеянно кивнул, промокнул платком губы, бросил его в корзину для бумаг. Тяжело опустился в кресло.

— Что там у тебя с командами прикрытия?

— Всё готово. Они отбудут по месту назначения сразу же после соответствующего приказа.

Неожиданно герр Лямке тихонько пропел, вроде бы про себя,

— Es geht alles vorüber, es geht alles vorbei[65]…

И лукаво посмотрел на своего помощника. Отто помялся… Он прекрасно знал крамольное продолжение этой песенки, распевавшейся втихомолку в окопах на Восточном фронте и в кулуарах Генерального штаба[66], сказал только:

— Когда начинаем операцию «Гроссе Вольфшанце»?

— Немедленно. У меня, практически, всё собрано. Выезжаем по готовности. Я не собираюсь ждать, когда эти американские ищейки вцепятся мне в загривок. Я сам мечтаю разорвать их в клочья и пустить по ветру над местной пампой.

Отто кивнул и вышел. А герр Лямке стал собирать в папку страницы дневника.

Буэнос-Айрес. 9 января 1951 года.

Иван сидел в сквере на Площади Мая, напротив Розового Дома, и ждал, когда освободится Хелен. Она выскочила к нему на секундочку, чмокнула в щёчку, сообщила, что соскучилась по нему и сразу же извинилась за то, что именно сегодняшнее утро у неё не задалось с самого начала, дел — невпроворот. В общем, придётся подождать… И вот теперь он ждал.

Котов недвусмысленно дал ему понять, что никаких отклонений от своего первоначального плана, названного с лёгкой руки Андрея, любителя шахмат, «дебютной идеей», он не потерпит, и потребовал именно сегодня обговорить с британкой все возможные варианты отъезда из столицы Аргентины.

Иван заранее приготовился к трудному разговору, он хорошо представлял себе, чего именно собирается потребовать, и какую ответную реакцию это может вызвать. Положение при «первой леди» Аргентины открывало для журналистки такие перспективы с точки зрения карьерного роста, что все его мутные намёки на некую опасность лично для неё, скорее всего никакого воздействия на Хелен не окажут. Иван это осознавал, и поэтому, с разрешения Котова, планировал в случае сложностей пустить в дело «тяжёлую артиллерию».

Прошло примерно полтора часа, когда парадные двери резиденции аргентинских Президентов распахнулись, и из них выпорхнула Хелен во всём своём очаровании. Она была настолько воздушна и элегантна, что даже строгое платье для официальных приёмов не могло нивелировать первое впечатление.

Иван подхватил букет алых роз, лежащий рядом с ним на скамейке, и шагнул ей навстречу.

— Вот, — он протянул ей розы, к своему немалому удивлению, отчего-то сильно смущаясь. — Наконец-то мы встретились…

Девушка приняла цветы безо всякого жеманства, погрузила лицо в аромат пышных бутонов, улыбнулась так, что у Ивана сердце вдруг зашлось в приступе тахикардии… Он хмыкнул, чтобы скрыть свои чувства, с наивозможнейшей элегантностью предложил ей локоть. Хелен взяла его под ручку, защебетала на ушко:

— Дорогой Хосе, с вашей стороны неприлично так надолго оставлять девушку в одиночестве. Я одна, в чужом городе… Тем более, что вы вели себя со мной вполне определённым образом, делали некие авансы… Что люди подумают обо мне, в той же школе танца, к примеру?

Она лукаво прищурилась, затем рассмеялась.

— Да ладно, не берите в голову, я всё понимаю… С приездом этого вашего приятеля, сеньора Ортеги, у вас, смотрю, прямо жизнь стала ключом бить! Есть перспективы с работой?

Иван выдохнул про себя, разговор сам собой сошёл со скользкой темы межличностных отношений в нужную колею. Как, впрочем, и предсказывал накануне Котов, прекрасно знакомый со всеми нюансами человеческой психологии. Правда, тот же Котов со вполне ощутимой долей скептицизма отзывался о женской логике и вполне допускал самые разные варианты развития диалога с Хелен. Он энергично закивал и начал с воодушевлением:

— О, да… Мы ездили к одному его знакомому, в предместья столицы, у него там большое ранчо. В ближайшее время мы переберёмся туда. Точнее, отправится Генрих, он накануне уговорил даже поехать с собой Габи…

— Даже так? — развеселилась Хелен. — Ай, да Габриэла, ай да тихоня! Как ловко всё обстряпала! Подцепила на раз такого парня! Этот твой Штраубе — замечательный юноша… Кстати, всё никак не вспомню, как вы с ним познакомились?

— Так это и неудивительно: я ни разу об этом не рассказывал, — осторожно начал Иван. — Мы с ним вместе приплыли из Лиссабона, познакомились ещё в порту, потом делили во время перехода через Атлантику, одну каюту. Так и сошлись.

— Интересно: он — немец, ты — испанец… Что между вами общего?

— Не знаю, — почему-то совершенно искренне произнёс Скиф. Он вдруг увидел их с Андреем со стороны. Он — москвич, сын профессора, баловень судьбы, перед которым были открыты возможности дальнейшего трудоустройства после окончания ВУЗа во всём многообразии. И Андрюшка, приехавший с далёкого седого Урала, живший в общаге, даже после своего престижного института вряд ли могущий надеяться на сколько-нибудь престижное место в передовых научно-исследовательских институтах страны.

Между ними изначально лежала бездонная социальная пропасть несмотря на политику государства, декларирующую всеобщее равенство. И только появление майора не просто уравняло их шансы, но и сблизило настолько, что теперь каждый даже из них даже и подумать не мог сделать что-то, не посоветовавшись с товарищем. И за ними стояла огромная страна, Родина-мать, готовая при случае вступиться за своих детей.

— Он — отличный парень и верный товарищ… Мы с ним, как Смок и Малыш у Джека Лондона, как Шерлок Холмс и доктор Ватсон… Ну, не знаю, как Дон Кихот и Санчо Панса…

Хелен расхохоталась.

— Особенно умиляет последняя аллюзия… И кто же из вас Дон? Ты, конечно?

Иван тоже рассмеялся:

— Вот не поверишь: всё зависит от ситуации.

— А я думала, что у немцев всё по расписанию. Скажем, по чётным дням он Дон Кихот, а по нечётным — Санчо.

— Ну, что ты, что ты… Не всё так запущено. У нас полное равноправие. Так что может случиться, что ты окажешься как-нибудь лицом к лицу сразу с двумя борцами с ветряными мельницами.

— Ну, это уже перебор! Когда-то Испании и одного Кихота хватило сполна.

— Согласен. Кстати, всё хочу спросить, да, как-то, к слову не приходилось: почему президентский Дворец розового цвета? Да и название, Каса Росада, Розовый Дом…

Хелен рассмеялась:

— А чем тебе не нравится?

— Ну, не мужественно как-то, — смутился Иван. Хелен призадумалась на секунду. Потом пояснила:

— Знаешь, здесь существуют две версии. По первой, в раствор для штукатурки замешивали кровь быков, чтобы она была более устойчивой. Во втором варианте, дворец розовый от крови, пролитой борцами за независимость Аргентины. Выбирай, который тебе больше нравится.

Иван покачал головой:

— Вот не поверишь: оба хороши. И таки да, ты права: в любом варианте этот цвет вполне мужественен. Аргентина не перестаёт меня удивлять.

— То ли ещё будет, — на полном серьёзе кивнула Хелен. — Так куда ты сегодня меня поведёшь? Если я не ошибаюсь, это наше первое настоящее свидание?

Иван удивился:

— И что ты имеешь в виду под понятием «настоящее»?

— Как — что имею в виду? Цветы, прогулка… До этого мы всё больше в компании встречались или на занятиях в студии танго.

— Слушай, действительно! Я как-то об этом не подумал… Так где посидим? Хелен, послушай, я здесь — новичок. И полагаюсь на твой вкус…

Хелен хитро прищурилась:

— А не боишься, что мой вкус обойдётся тебе в весьма звонкую монету?

— Нет, — рассмеялся Иван. — У тебя не получится меня разорить.

Он не лгал, Котов действительно накануне снабдил их достаточной суммой в местной валюте и порекомендовал не «жлобиться», сейчас важен был результат. А на вопрос, не вызовет ли подозрения их столь явная финансовая состоятельность, ведь они, как-никак, иммигранты, сеньор Ортега философски заметил: «Что поделаешь, последствия Мировой войны… Сейчас идёт финансовый передел мира. Рушатся и возникают из ниоткуда громадные состояния. Кому какое дело для этих, в сущности, копеек, у никому не нужных беженцев?». Но Хелен всё-таки задала этот вопрос…

— И что, у иммигрантов теперь столь достойное пособие?

— Отнюдь, — парировал Иван. — Просто мы с Генрихом изначально ехали сюда не с пустыми руками. Мы представляли, что нас ждёт, и подготовились к этому. Так что всё в полном порядке у нас с деньгами.

— Тогда пойдём в «El Grito de Gallo[67]», там за умеренные деньги можно получить вполне приличную курицу, запечённую с курагой. Замечательное блюдо, рекомендую.

— Доверяюсь твоему вкуса, — склонил голову Скиф. Он отпустил руку Хелен и шагнул на мостовую. — Такси! Такси!

Накануне вечером Андрей вернулся с прогулки в слегка приподнятом настроении. Не говоря ни слова, он, улыбаясь каким-то своим мыслям, сразу прошёл в душ, а потом заперся в спальне и не показывался до возвращения Котова. Вышел он только к общему ужину, когда майор раскладывал по тарелкам принесённую с собой пасту с пармезаном и жареным луком, купленную в итальянской закусочной на углу, в двух шагах от их дома.

Усевшись на своё место, он тщательно протёр вилку салфеткой, которую после положил на колени, некоторое время сидел молча, только губы слегка шевелились в темп произносимым словам молитвы.

Иван удивился: уж в чём — в чём, но в набожности его челябинского приятеля было сложно заподозрить: Андрей, будучи потенциальным физиком-ядерщиком, и, следовательно, материалистом до мозга костей, неоднократно заявлял, что он атеист. Правда, зачем-то добавлял «крещёный».

Котов тоже следил с интересом за манипуляциями подопечного, а когда тот с усердием принялся за пасту, поинтересовался:

— А что, в ресторане плохо готовят?

Андрей на секунду оторвался от тарелки, чтобы бросить короткое:

— А мы по пляжу гуляли…

— И до чего догулялись? — сдержанно задал следующий вопрос Котов. Андрей неопределённо повертел над головой рукой. — И что сей жест должен означать?

Андрей оторвался, наконец, от тарелки и, сглотнув, выговорил:

— Главное, что она согласилась ехать со мной; мне здесь, говорит, делать нечего, полный, мол, тупик. А там, глядишь, и работа денежная подвалит. В общем, порядок. Договорились встретиться завтра и обсудить, когда будем готовиться к отъезду.

— Вот и ладушки, — потёр с облегчением ладони Котов. — Надо сказать, товарищи, что нам основательно повезло. В чужой стране, без связи и прикрытия вы сумели превосходно адаптироваться, а, учитывая дефицит времени, это было самым важным. Теперь осталось Скифу решить вопрос с британкой, и можно считать дебют полностью разыгранным. Я постараюсь найти немцев через полицию и тот след, который остался от Кроуфорда, фотографа. А заодно и его квартиру обыщу…

— Её уже наверняка обшмонала полиция, вряд ли там осталось что-то, достойное внимания.

— А кто говорит о той квартире, в которой он зарегистрировался, когда приехал? — невозмутимо поинтересовался майор. Он посмотрел на Ивана даже с каким-то сожалением, как на больного. — Эх, и чему ж я вас учил почти полгода? Неужели не понятно, что люди его профессии всегда имеют хату про запас? Работа у него такая: за некоторые кадры могут обиженные мужья рожу подрихтовать или какие другие недовольные. Он же работал в скандальной хронике, а там нравы ещё покруче, чем в разведке.

— И как тогда искать его лёжку? — ехидно вопросил Иван. Котов головой покачал.

— А твоя Хелен на что? Думаешь, он от неё тоже шифровался? Вряд ли. Соотечественники, тем более — близкие люди обычно гораздо более осведомлены о реальном положении дел, чем официальные службы. И в твою задачу будет входить так же поиск квартиры фотографа. Сдаётся мне, что он каким-то Макаром завязан во всей этой истории.

Скиф тогда расстроенно вздохнул. Только Андрей как ни в чём не бывало продолжал уплетать свою пасту.

Джек Хопкинс устало зарился в окно, за которым проплывал вечерний Буэнос-Айрес. Рядом прикорнул Джон Салливан, невысокий крепыш с ёжиком тёмных волос и чертами лица столь невыразительными, что вполне мог бы сойти за представителя практически любой нации, кроме, разве что, негров. Да и с возрастом его всё было столь же непонятно: ему могло быть и чуть за тридцать, и весьма за сорок. Для специалиста его профессии внешность самая та, ибо был Салливан, как представил его перед вылетом из США директор Смит, засекреченным по самые «не хочу!» бывшим резидентом ЦРУ в Советском Союзе и специализировался по ядерной физике, а точнее — по этим самым физикам.

Судя по тому, с каким придыханием отзывался о нём директор Центральной разведки, резидентом Салливан был отменным, и провалился исключительно благодаря неформальному отношению к своим обязанностям советских чекистов, а, попросту говоря, был ими идентифицирована и разоблачён, в следствии чего был вынужден уносить ноги через скандинавские страны.

Одного не мог взять в толк Хопкинс: с какого такого перепугу Джона, специалиста исключительно по России, вдруг забросили в паре с ним чрез два континента, в эту богом забытую страну.

Ехали они сейчас в посольство после встречи на удалённой ферме, зафрахтованной «конторой» для своих делишек, с Редриком Уолшем в отель при дипмиссии.

Встреча прошла ожидаемо сдержанно, видно было, что Уолш и его помощники не в восторге от прибытия подкрепления, и видели в них исключительно ревизоров из Центра, хотя сам Хопкинс после всего услышанного не мог в толк взять, с чего это Уолш решил выступить в роли плакальщика. Судя по тому, что было Джеку известно, у «конторы» к этим ребятам не могло быть никаких претензий. Мало того, в той ситуации и с теми средствами, которые они имели в своём распоряжении, Уолшу удалось сделать практически невозможное, а именно: выйти на глубоко законспирированную ячейку германского разведподполья, занимающегося по заказу местного диктатора разработкой ядерного оружия. Последнее было пока не доказано, но всё сводилось именно к этому.

А когда Уолш сообщил, что собирался отправить самолётом некие материалы, которые могли бы произвести в Штатах (да и не только) эффект разорвавшейся бомбы, Хопкинс окончательно встал на его сторону. В переговорах, кроме Уолша, участвовал ещё седоватый джентльмен европейской внешности, представившийся Альфредом Розенблюмом, и его помощник, тот самый Бонненкамп, весьма неприятная личность, что вполне объяснимо, учитывая его нацистское прошлое и мутное настоящее.

Бонненкампом очень заинтересовался спутник Хопкинса, Джон с первых минут встречи буквально прилип к нему и во время всего диалога Уолша и Хопкинса о чём-то шептался с бывшим господином из Бранденбурга. В самих переговорах и тот, и другой практически участия не принимали, ограничились лишь парой-тройкой коротких замечаний, зато по окончании Салливан попросил Бонненкампа показать ему ранчо, и они удалились, вернувшись лишь минут через сорок, причём явно оба довольные друг другом. И как не пытался Хопкинс хоть словом, хоть намёком пояснить, о чём была беседа, Салливан категорически отмалчивался, глядя в окно на проплывающие мимо пасторальные пейзажи окрестностей аргентинской столицы.

И лишь когда машина выскочила на бульвар Колумба, он вдруг бросил коротко:

— А наши парни сделали здесь практически невозможное. Завтра Уолш предоставит нам те фотографии, из-за которых весь сыр-бор. Думаю, наше начальство весьма удивится.

— Вы знаете, кто или что на них? — подался к напарнику Хопкинс, стараясь между тем не выдать своего нешуточного интереса. Джон тонко улыбнулся:

— Увы, мой друг, увы… Даже наедине со мной говорить про эти снимки Бонненкамп категорически отказался. Сослался на запрет Уолша.

— Даже так, — протянул Джек и сдвинул шляпу на затылок. Он зачем-то глянул в заднее стекло, словно проверяя, нет ли за ними слежки. — Тогда предлагаю перед тем, как вернуться в отель, заскочить в бар напротив. Я назначил там встречу одному своему старому агенту, он работает в городской полиции. И он мне сообщил сегодня в разговоре по телефону утром, что кроме наших приятелей личностью пропавшего британского фотографа интересовались ещё несколько подозрительных типов. И даже обещал принести их фото.

Салливан моментально ожил, взгляд его вдруг приобрёл неведомый Джеку доселе стальной блеск, он внимательно посмотрел на Хопкинса:

— Человек проверенный?

— Да, он иногда выполнял для меня, скажем так, неофициальные тонкие поручения, из тех, которые нельзя доверить дуболомам из посольства.

— Понятно. Тогда пошли…

Машина как раз притормозила перед отелем, Салливан поправил галстук в гавайскую расцветку и полез из салона. Хопкинс выбрался через противоположную дверцу, бросив водителю короткое «Свободен!».

В баре было относительно пусто, что было странным для ещё относительно раннего времени. Времени, когда работяги из доков уже идут со смены промочить горло на ночь глядя, а у стойки их поджидают доступные подружки на вечер, ночь или вовсе на пару часов. Едва войдя в тёмный зал, Хопкинс энергично устремился в дальний, самый тёмный угол, где его поджидал информатор, представившийся сержантом Тампа.

Сержант был толст, нещадно потел и постоянно протирал лоб громадным клетчатым платком размером с попону для пони. Форма сидела на нём чуть лучше, чем на корове седло, а выпирающий из-под белой портупеи живот наводил на мысли о поздней беременности его владельца, впрочем, последнее предположение напрочь развеивали густые усы под похожим на картошку носом.

Джек плюхнулся на стул перед осведомителем и щелчком подозвал официанта:

— Пару немецкого пива…

Он покосился по сторонам и доверительно добавил Салливану:

— Пиво здесь пить рекомендую именно немецкое, проклятые «боши» построили на окраине фирменную пивоварню и исправно снабжают это заведение своей продукцией. Местное не идёт с этим ни в какое сравнение.

Официант поставил перед ними пару запотевших пенных кружек на картонные кружочки с названием заведения и испарился, получив деньги и чаевые. Хопкинс пригубил янтарный напиток, отставил кружку и уставился в переносицу сержанту.

— Говори, Гарсиа. Говори всё по порядку, не забывай мельчайших подробностей. Ну?

Сержант Гарсиа Тампа в очередной раз смахнул платком пот со лба и заговорил. Через пару минут его довольно сбивчивого рассказа Салливан стал вникать в суть дела и, по ходу повествования, даже заслушался.

По словам сержанта выходило, что незадолго до всех событий к ним в участок, расположенный в центральной части города, заходило сразу несколько подозрительных людей. Во-первых, дважды появлялись какие-то немцы, но не из фольксдойче, нет, у тех совершенно иной выговор. Они интересовались британским фотографом, точнее, не им самим, а машиной определённого типа и марки. То есть, про самого фотографа они ничего не знали. Потом появился ещё один немец, явно не из их компании, и тоже интересовался британцем. Он уже отыскал прокат, в котором тот брал автомобиль, теперь его интересовал его адрес. Гарсиа не знал, получил ли его немец или нет, скорее всего — да, так как через некоторое время к ним поступило заявление от гражданки Великобритании Хелен Райт о пропаже британского фотокорреспондента Сэмюеля Кроуфорда. Того самого, которого искали немцы всех мастей.

Вот тогда-то Тампа и решил, что это дело будет интересным для сеньора Хопкинса, и принялся собирать материалы. Он выяснил, что вышеозначенный одинокий немец никто иной, как господин Бонненкамп, временно проживающий на одинокой ферме в компании ещё пары странных господ. И что этот Бонненкамп уже отыскал фотографа и даже имел с ним встречу. Вот правда, чем она закончилась, сержант не мог рассказать. Наблюдатель тогда потерял объекты из виду, они очень профессионально ушли от преследования.

Салливан покивал:

— Да-да, всё именно так и было. Только последовательность тут несколько иная: сначала поисками фотографа занялись немцы, и уже после через своих друзей в местной полиции Бонненкамп узнал про их активность. Поскольку он интересовался любыми немцами, проживающими в столице Аргентины, подозрительная деятельность не самых открытых для общения представителей этой нации показалась ему подозрительной. Коли уж им нужен Кроуфорд, стало быть, ему он нужен тоже. Даже больше. Классическая германская логика не подвела. Он нашёл фотографа первым.

— И что было на снимках? Или кто?

Салливан покосился на открывшего рот от любопытства сержанта, коротко произнёс:

— А ничего. А вы, милейший, продолжайте, продолжайте…

— Ага… Так я, значит, это… А недавно здесь появился ещё один, испанец… Знакомый нашего комиссара, как оказалось… Я случайно подслушал их разговор…

Сержант замялся.

— Да не тушуйтесь, сержант! Всё нормально! И что за испанец?

— Подозрительный какой-то… Весь такой напористый, говорливый… В общем, не знаю… Хотя, всему отделу поставил ящик вина, мол, выпейте за моё здоровье. Со многими близко сошёлся, правда, они на меня косятся, не говорят ничего, кто я для них? Простой патрульный, а они же — белая кость, розыскники да все поголовно офицеры… Но зато я достал его фотку, случайно удалось заполучить. Мой приятель гулял в его компании на новый год в какой-то студии или школе танго, там фотографировал всех подряд. Там этот тип под ручку с какой-то девчонкой. Я набрехал, что знаю её и передам фотографию. Друг мне её отдал.

— С собой? — деловито поинтересовался Хопкинс. Гарсия кивнул, с трудом достал из кармана тугой бумажник, извлёк небольшой снимок. Протянул Джеку. Тот всмотрелся, пожал плечами — протянул сгорающему от любопытства Салливану.

Тот только краем глаза глянул — и чуть со стула не свалился… Взял фотографию моментально вспотевшими пальцами, приблизил к носу, чтобы в сумраке бара получше разглядеть изображение.

Хопкинс наблюдал за ним с едва сдерживаемым интересом. Потом поинтересовался:

— Кто-то из прошлой жизни? Тень отца Гамлета?

Салливан повернул к нему бледное лицо с бисеринками пота на бледном лбу.

— Хуже, Джек, гораздо хуже.

— Кто это? — Хопкинс ткнул пальцем в фигуру высокого мужчины в белом костюме на фото. Салливан нервно хихикнул:

— Это, мистер Хопкинс, сам Эль Гато, собственной персоной… Большой специалист по тайным спецоперациям. Некогда русский резидент в Испании… Бывший правда. И что он делает здесь, так далеко от снежной России, где я видел его всего лишь полгода назад? Или его интересует то же, что и нас: немецкие физики? Тогда, боюсь, дела наши совсем хреновы. Этот не привык проигрывать.

Хопкинс озадаченно нахмурился. Он начинал понимать, почему ему с самого начала не нравилась эта командировка. Потому, что все вокруг, включая заштатного местного полицейского сержанта, знали о цели его поездки гораздо больше него самого. А Хопкинс не любил, когда его пытались держать за китайского болванчика.

— Я не могу в это поверить! — Хелен отвернулась и закрыла лицо руками. Иван не знал, что теперь делать. Только что он поведал девушке версию Котова о том, что произошло с Сэмюелем Кроуфордом.

Они сидели в её съёмной квартирке неподалёку от Розового Дома. Он говорил долго и сбивчиво, пытаясь не упустить ни одной мелочи. Она молча слушала, глядя в окно. И тогда он понял, что дальше тянуть и ходить вокруг да около больше нельзя. Пора рассказать всё, что знаешь.

И он рассказал. Рассказал жёстко, без обиняков: тело её знакомого было найдено в лачуге на северной окраине города, причём, уже относительно давно, но полиция не предавала огласке этот факт исключительно из-за опасения навлечь на себя гнев международного журналистского сообщества: акулы пира по всему миру не любили, когда кого-нибудь из их братии просто притесняли, тут сразу же начинался крик о пресловутой «свободе слова», а уж случай с гибелью коллеги был вообще делом из ряда вон, как говорится.

— Хелен, послушай, — Иван прикоснулся к её плечу, чуть подрагивающему от рыданий. — Так получилось, уже ничего не исправишь… Но…

— За что? — не слушая его, вопросила через плечо она. — Сэм был такой милый, безобидный… Он за всю свою жизнь пальцем никого не тронул! Он даже во время войны служил в Комитете по предотвращению воздушных налётов: разыскивал пропавших, помогал детям-сиротам, обустраивал бомбоубежища. Он смог пережить «Лондонский Блиц[68]», голод и лишения… И погиб в чужой стране, захоронен, как бездомный… Послушай, Хосе… А можно его тело переправить в Англию, родным? Мне кажется, у меня где-то был адрес его матери…

В голосе молодой женщины послышались истерические нотки, и Иван, осторожно развернув её к себе, прижал к груди, нежно погладил по волосам.

— Он был тебе дорог?

— Не знаю… Говорил, что я для него что-то значу… Может, и не врал. Здесь, на чужбине, невольно тянешься к своим, к соотечественникам, даже если они зачастую не блистают высокими моральными качествами. Ну, ты меня понимаешь, надеюсь… Вон, не успел ваш сеньор Ортега прикатить, как вы уже с Генрихом от него не отходите. Совсем нас с Габи забросили!

— Неправда! — возможно, с излишней горячностью возразил Иван. — Нам было нужно уехать по делам на пару дней, всего-то. Здесь с работой не очень, вот мы и познакомились с товарищем сеньора Ортеги, он обещал нас трудоустроить. Кстати, Генрих с Габи уже завтра уезжают к нему на ферму, а оттуда дальше на Юг.

Хелен отстранилась от Ивана, капризно топнула ножкой:

— Вы уже и Габи в ваши авантюры втянули! Так нечестно, меня оставляете совсем одну!

— Да никто не оставляет тебя! — возмутился Иван. Приподнял девушку за плечи и посмотрел ей прямо в заплаканные глаза. — Напротив, я приглашаю тебя уехать со мной!

— С тобой? — от неожиданности англичанка даже не сопротивлялась. — С тобой — куда?

Иван отпустил её, некоторое время всматривался в залитые слезами голубые глаза, отчего-то его внимание привлёк золотистый завиток локона над левым виском. Он коснулся его пальцем, она заметила, улыбнулась, улыбка получилась грустной и трогательно-беззащитной.

Иван хотел сказать ей, что здесь она будет в опасности, но в этот момент со стороны входной двери, из прихожей, послышался совершенно неуместный в данной ситуации, и оттого тревожный звук: лёгкое позвякивание.

Кто-то, стараясь не привлекать шумом внимание, пытался отпереть входной замок. Скорее подчиняясь инстинкту, чем рефлексам, выработанным в результате тренировок, Иван сгрёб Хелен в охапку, одним взмахом затушил свечу, которую она зажгла в несбывшейся надежде придать вечеру толику романтизма, как и всем их отношениям, впрочем, и повалил девушку на пол.

Она даже не успела толком возмутиться, когда он ладонью мягко зажал ей рот и горячим шёпотом вдохнул в ушко:

— Здесь есть чёрный ход?

Она вдруг всё сразу поняла, не стала возмущаться, не запаниковала. Только, глядя на него расширившимися глазами, ткнула пальцем куда-то за спину, в сторону, противоположную прихожей. Иван кивнул, привстал на колени, осторожно выглянул в прихожую, прячась за массивной атласной портьерой.

Дверь ещё не открыли, видимо неведомый взломщик пытался подобрать отмычку. Не дожидаясь, когда тому будет такое счастье, Иван вскочил и, двигаясь с кошачьей грацией, выработанной годами спорта и тренировками в разведшколе, скользнул в сторону потайного выхода, указанного хозяйкой квартиры. Массивная дубовая дверь была заперта на большой засов. Махнув рукой Хелен, он осторожно, чтобы не шуметь, сдвинул засов и помахал девушке рукой:

— Давай сюда, — прошептал он. Она зачем-то оглянулась в сторону шороха, потом в момент оказалась рядом с ним. — У тебя здесь есть что-то ценное, ну, то, за чем стоило бы потом вернуться? Что не хотелось бы оставлять в чужих руках?

Она помотала головой.

— Не, документы и всякую мелочь я храню во дворце, там Эвита предоставила апартаменты.

— Вот и отлично! Валим отсюда, пока гости не справились с замками.

Хелен кивнула, Иван распахнул дверь, которая вела, как оказалось, на тёмную лестницу, заставленную какими-то коробками и корзинами. Дождавшись, когда Хелен выскользнет следом за ним, Иван аккуратно прикрыл дверь, а заодно и припёр её каким-то старинным комодом, для чего пришлось основательно попотеть. После чего он достал из кармана потайной фонарик, вручённый ему Котовым перед уходом, и, подсвечивая себе путь, повёл Хелен вниз по ступеням, к едва виднеющемуся проёму выхода на улицу. Снаружи был поздний вечер, поэтому он надеялся, что им удастся остаться незамеченными.

Так и получилось. Они вышли на улицу, параллельную той, с которой они входили в здание. Иван сразу же выскочил на дорогу и замахал пролетающим мимо таксомоторам. Машина остановилась тотчас. Сунув водителю несколько песо, он втолкнул в салон Хелен, сел рядом, и такси понеслось по вечернему Буэнос-Айресу, сейчас вовсе не казавшемуся Городом Добрых Ветров[69].

Так получилось, что в квартире Ивана и Андрея вечером собрались все заинтересованные лица. Девушек Котов тут же отправил на кухню, как он сказал, «…приготовить какую-нибудь смазку для желудка», а сам остался со своими подопечными наедине.

— Вот, значит, как получается, — пробормотал он, когда Иван рассказал ему о странных ночных визитёрах. — То есть, как я и предполагал, личностью подруги фотографа всё-таки заинтересовались то ли немцы, то ли американцы. Что же такого он мог тут понаснимать, что устроил в столице Аргентины такую заварушку с десятком погибших, как минимум? Это я и экипаж самолёта имею в виду.

— Как я понял, — вставил Иван, — он иногда жил в квартире Хелен, когда ему было лень тащиться на окраину. Возможно, поэтому эти господа и притащились туда на ночь глядя.

— Я их понимаю, — кивнул Котов. — Помнишь, я говорил, что следует отыскать тайное логово Кроуфорда? Видишь, не один я так мыслю, следовательно, что?

— Что? — эхом откликнулся Иван.

— Мы на верном пути, — поднял палец майор. — Завтра же отправляем господина Штраубе с его подружкой к Мигелю, здесь становится жарковато. Мне не даёт покоя эта немецкая колония на Юго-Западе. Вот и займёмся ей.

— А я? — вскинулся Иван и тут же поправился. — А мы?

— Вы с Хелен пока перекантуетесь здесь, но, мне кажется, это гнёздышко будет безопасным недолго, от силы пару-тройку дней. А вот куда вам отправляться потом — мы решим по ходу дела. В этом городке становится не продохнуть от спецслужб и смертей. Поэтому отправимся на свежий воздух пампасов. Я так думаю, если не будет новых вводных.

— И кто нам тут эти вводные даст? — ехидно поинтересовался Андрей, слегка обиженный, что на долю его друга выпали все приключения, а ему оставалось только быть сторонним наблюдателем.

Котов развёл руками:

— Жизнь, — просто сказал он. Потом втянул носом воздух, широко улыбнулся. — Пойдёмте-ка на кухню, а то у меня сегодня маковой росинки во рту с утра не было. Ну, не считая пиццы…

И он покосился на Андрея шалым глазом.

Аргентина. Вилла Каса Нуэстра. 10 января 1951 года.

С раннего утра Уолш был занят тем, что долго и нудно оправдывался перед директором разведывательного управления за свои последние деяния. Пришлось рассказать всё: от поисков немцев до захвата английского фотографа и его устранения Мартином. Редрик прямо спинным мозгом чуял, как на другом конце радиоволны новоиспечённый Главный Шпион зубами скрежещет от невыполнимого желания немедленно, вот прямо сейчас свернуть старине Уолшу шею…

По большому счёту, было за что. История с фотографиями привела, шаг за шагом, к гибели сначала самолёта, а затем и двух не самых последних в иерархии работников посольства. Если бы он решился воспользоваться традиционными способами передачи информации, всего этого можно было бы избежать. Но, учитывая степень важности материалов и их несомненную «топовую[70]» секретность, он поступил единственно возможным способом. Уолш постарался донести по возможности всё это до сознания своего начальства.

После завершения его протяжённого монолога через небольшую паузу со стороны североамериканского континента долетело:

— Надеюсь, вы всё сделали правильно, Редрик. Мои люди, прибывшие с комиссией ФБР, оценят степень важности тех фотографий и захватят их с собой в Вашингтон. Вы действительно не можете мне сейчас сообщить, кто или что там такого изображено?

— Нет, сэр, это невозможно, передача может быть перехвачена. Как и шифровка. Поэтому остановимся пока на этом. Наберитесь терпения, скоро ваши люди доставят вам всё в полной сохранности.

— Надеюсь, надеюсь, Уолш… Здесь всё управление на ушах стоит, по три раза на дню звонит Президент, требует отчёта и, кстати, вашу голову. Я пока сдерживаю его натиск, но на фоне наших потерь в Корее настроение Папы не улучшается. Долго испытывать его терпение я не смогу.

Уолш вздохнул:

— Я понимаю, сэр. Всё будет сделано, сэр.

— Надеюсь, — прошелестел издалека директор, и связь прервалась.

Уолш отложил наушники, поднялся с плетёного кресла, стоявшего перед длинным столом, на котором, кроме мощной радиостанции армейского образца стояла укрытая жёстким чехлом небольшая криптомашина — шифровальный агрегат по типу знаменитой «Энигмы», несколько усилителей мощности и здоровая кофеварка, больше смахивающая на марсианский боевой треножник их «Войны миров», у которого поотрывали лапы. Нечто подобное Редрик видел как-то на иллюстрациях к знаменитому роману Уэллса в старой серии комиксов.

Итак, начальство отложило экзекуцию до получения более полных сведений. Мой Бог, да мы же здесь торчим уже скоро как год! И, если не считать этих поистине фантастических фотографий, ни на йоту не продвинулись в поисках этих грёбаных физиков…

Вчера Мартин под вечер проник в квартиру этой британской потаскушки, обретающейся подле Эвиты Перон. Он надеялся, что этот её дружок-фотограф оставил там какие-то другие негативы, нечто, могущее бросить свет на то, где теперь искать этих треклятых немцев. Но. Увы, всё оказалось бесполезным. В квартире Кроуфорд либо ничего ценного не держал, либо успел всё подчистить. Пара носовых платков и несколько пустых кассет из-под плёнки не в счёт. Мартину показалось, правда, что в квартире недавно кто-то побывал. Но предположения так и остались предположениями. Сам он никого не встретил, дверь на чёрный ход оказалась если и не заперта, то просто заколочена. В общем, ещё одна нить оборвалась.

Тщательное изучение фотографий позволило с относительной точностью определить, где проводились съёмки. Они вместе с Розенблюмом искатали весь тот отрезок побережья, даже нашли почти наверняка ту самую точку, откуда Кроуфорд производил фотографирование. Но ни самого объекта съёмки, ни места его примерного обитания они обнаружить не смогли, как не старались. Местные жители попались крайне несговорчивые, посторонних никто из них не видел, с незнакомцами разговаривать категорически отказывались. Оставалось надеяться на те связи Хопкинса в местной полиции, о которых он говорил накануне.

Уолш подошёл к окну, раздёрнул портьеры, впустив в комнату полуденное солнце. Он по природе своей был оптимистом, но чувствовал, что его оптимизма хватит ненадолго. Нужен был прорыв. Крутой. Реальный. Резкий. Иначе его карьере придёт полный «капут», как любят говорить немцы. Он собирался было запустить в дело кофеварку-монстра, когда в комнату ввалился вчерашний эмиссар из Вашингтона, этот самый загадочный мистер Салливан.

Он с порога гаркнул хрипло:

— Уолш, рога трубят! Вы снова в обойме! Вот, смотрите…

Он подошёл к Редрику и грохнул перед ним на стол фото какого-то хлыща с девочкой.

Уолш взял фотографию, некоторое время всматривался в изображённых на ней людей, потом перевёл взгляд на сияющую физиономию Джона Салливана:

— И что я должен здесь разглядеть?

Салливан хохотнул:

— Запомните, старина, этого парня на фото. Это — русский полевой агент, оперативник, некто Сергей Котов, он же сеньор Ортега, он же знаменитый Эль Гато из мадридских интербригад. И я боюсь, что он здесь по поводу тех же самых немцев, что и мы. А, следовательно, и по наши души, Редрик. Будите своих парней, мой друг, будем думать, как теперь со всем этим жить дальше. И, да, кстати, покажите же мне, наконец, ту свою знаменитую фотографию. В нашем деле неведение — страшный грех. Не помню уже, какой там по счёту.

И он заразительно расхохотался собственной шутке.

Глава 5

«На Север поехал один из них…»

Ничто так не развивает ум, как путешествие.

Эмиль Золя

Аргентина. Вилла Каса Нуэстра. 10 января 1951 года.

После того, как Уолш достал из сейфа и показал ему фотографии бедняги Кроуфорда, Джон Салливан долго сидел молча и лишь с противоречивыми чувствами рассматривал лежащие перед ним глянцевитые куски чёрно-белого картона. Он понимал, что именно сейчас видит: нерадостную перспективу окунуться в горнило уже не холодной, провозглашённой Уинстоном Черчиллем в своей знаменитой речи в Фултоне, войны, а самое что ни на есть огненное её чрево.

Эти фотографии означали, что то Зло, с которым страны Коалиции боролись долгие годы на двух океанах, на двух театрах военных действий, на самом деле не погибло, «…не уничтожено в его логове», как любили повторять русские в своих пропагандистских роликах, а спокойно себе живёт здесь, в тихой, тучной Аргентине и готовится возродить который уже там по счёту Рейх во всей его неприглядности.

Теперь уже Салливан ни на секунду не сомневался, что группа Уолша была на верном пути, ребятам удалось невозможное: они напали-таки на реальные следы группы нацистских заговорщиков, которым вполне по силам воспроизвести на деньги местного диктатора Перона боевое ядерное устройство. И сразу становилось понятным слегка дерзкое поведение самого Перона на последней пресс-конференции, когда он довольно резко осадил американского корреспондента. Правитель Аргентины уже в мыслях видел себя властелином третьей в мире ядерной державы. Только вот интересно, он себе представляет, что в случае удачи немецких учёных, он сам окажется заложником в руках куда более влиятельных и могущественных сил? Вряд ли… Для того, чтобы осознать всю глубину грозящей Аргентине и всему миру опасности, Перону стоило бы для начала взглянуть вот на это… Если, конечно, диктатор не в курсе ситуации.

— Что скажете, «старина»? — слегка подначил Салливана хозяин кабинета. Уолш уже несколько минут с глубокого кожаного дивана наблюдавший за потрясённой реакцией гостя на продемонстрированные фотоматериалы. Джон только руками развёл. Фото говорили сами за себя.

— Дайте мне связь с Центром, я доложу, что вы действовали в полном соответствии с ситуацией, и что все жертвы, понесённые нами в последние несколько дней, были не напрасными, — успокаиваясь, произнёс Салливан. Уолш кивнул, встал и жестом предложил следовать за собой.

Они прошли в ту самую комнату, где была установлена радиостанция, соседствующая с громадой кофеварки, Уолш включил рацию, несколько минут подождал, пока она прогреется, после чего просто сказал:

— Говорите. Мы в таких сеансах связи не используем шифры и азбуку Морзе, поскольку не находимся на территории страны, с которой официально пребываем в состоянии войны. Это позволяет общаться с руководством напрямую, что даёт определённые преимущества в скорости принятия решений.

— А возможности радиоперехвата?

— Риск есть, не относительно невеликий. Сеансы идут крайне нерегулярно, канал направленные, чтобы что-то уловить, нужно знать, когда, где и что именно слушать. Но, конечно же, мы избегаем конкретики и стараемся не произносить в суе значимых имён. Всё готово, Джон, общайтесь с директором, я подожду в соседней комнате.

И он вышел, предварительно включив аппарат на передачу.

Буэнос-Айрес. Квартира над школой танго La Sonrisa». 10 января 1951 года. Утро.

Сразу после завтрака Котов, точнее, сеньор Ортега, заявил всем, что оправляется по делам и приказал Андрею и Габи собираться в дорогу. Брать посоветовал только самое необходимое, заявив, что остальным они обзаведутся на месте.

— Так вы больше будете похожи на молодую пару, стремящуюся на новые места в поисках хорошей жизни, — слегка бравируя, весело заявил майор. На самом деле Котов волновался, да что там волнения — Котов банально боялся. Правда, не за себя, он давно уже перестал обращать внимания на опасности, если они не угрожают выполнению поставленной перед ним задачи. На собственную жизнь майору было давно уже наплевать. Сегодня он тревожился за своих питомцев, совсем ещё зелёных ребят, сразу оказавшихся в мясорубке этой схватки. Правда, парней этих готовили лучшие профессионалы страны и он сам, но от этого легче на душе не становилось.

— А когда мы выезжаем? — поинтересовалась Габи и провела пальцами по гладко выбритой щеке Андрея. Роль его новоиспечённой невесты ей явно нравилась. Фома слегка дёрнулся; вспомнил свою московскую зазнобу, подумалось майору. Он усмехнулся: зелен ещё парень, не погрузился полностью в образ, когда воспоминания, мешающие выполнению задания, автоматически блокируются мозгом, и становится уже не до сантиментов.

К чести Фомы, он быстро совладал с собой и, улыбнувшись, провёл пальцами по кисти девушки, лежащей у него на колене.

— Думаю, чуть позже, дорогая, — ровно произнёс он, глядя на Котова. Тот кивнул.

— Да, через час я пригоню машину, погрузитесь и — вперёд! Я догоню вас на ранчо Мигеля.

— Понятно, — Андрей поднялся, улыбнулся Габи. — Дорогая, пойдём, поможешь мне собрать чемодан.

Девушка кивнула и, наклонившись, что-то шепнула на ухо сидящей по другую сторону от неё Хелен, потом величественно встала и вышла следом за Фомой. Иван хмыкнул, Хелен строго глянула на него и бросила теперь уже майору:

— Замечательная пара, не так ли, сеньор Ортега?

— Несомненно, мисс, несомненно… Что же касается вас, порешаем вечером, когда я буду точно знать, кто и зачем заявился в вашу, леди, квартиру.

— А мне точно следует уехать? Я бы не хотела надолго оставлять Эвиту в такую минуту…

Котов насторожился:

— В какую именно?

— Понимаете, — решилась Хелен, — её муж готовится к выборам, выборная гонка начнётся в мае, а тут такая острая ситуация… Столица гудит, Перон оказался один против общественного мнения, возмущённого гибелью стольких людей… Да и журналисты теперь, когда тело Сэма нашли, поднимут бучу. А я уезжаю…

— Так это же ненадолго, — поспешил успокоить её Котов. — Буквально на пару недель. Потом вернётесь во дворец, и будет всё, как прежде. Пусть только уляжется буча, и полиция арестует тех, кто осмеливается шарить по квартирам друзей супруги Президента. Это тоже, знаете ли, мисс, та ещё история. Никому не захочется огласки. Поэтому предоставим событиям здесь идти своим путём, а сами понаблюдаем за их развитием со стороны.

Хелен кивнула. Рассудительность сеньора Ортеги её почему-то сразу успокоила, к тому же Хосе, по-видимому, этому господину доверялся полностью… А что ещё нужно в такой ситуации беззащитной девушке в чужой стране, как не крепкое мужское плечо, на которое всегда можно опереться. В конце концов, инстинкт выживания с рождения заложен в каждой женщине, успокоила себя Хелен в качестве оправдания за «измену» бедолаге Кроуфорду. Впрочем, кто-то из классиков, кажется, Александр Дюма, говорил, что в «…любви, как на войне, все средства хороши». А она, кажется, понемногу влюблялась в этого молодого — на несколько лет моложе её! — человека, случайно встреченного здесь, в далёкой Аргентине. Правда, пока ещё она боялась признаться в этом самой себе.

В этот момент подошла машина. Все спустились вниз. Водитель компании, предоставляющей аренду, передал Фоме ключи и документы, приложил ладонь к фирменной кепи и бросился ловить такси. Скиф шагнул к Фоме, крепко его обнял, шепнул на ухо: «Береги её!». И показал глазами в сторону Габи, со вкусом устраивающейся на переднем сиденье, рядом с местом водителя. Фома отчего-то покраснел, толкнул приятеля кулаком в бок, мол, не гони коней, сам всё знаю, чего уж там… Скиф отошел.

Котов был ещё скупее на выражения чувств, просто хлопнул Фому по спине так, что тот аж покачнулся. Что-то коротко бросил, Скиф даже не расслышал. Фома-Андрей стал вдруг сосредоточенным, энергично кивнул. Потом махнул всем рукой, так, не обращаясь ни к кому конкретно, запустил двигатель, машина пару раз чихнула клубами сизого выхлопа, потом тронулась и плавно покатилась прочь, мигнув на повороте жёлтым огоньком.

— С одним порядок, — выдохнул Котов. — Теперь будем решать, что делать с вами, голубки.

Хелен смутилась, Иван внимательно поглядел на командира.

— В каком смысле «что делать»? мы же собирались отправиться следом, только завтра, разве не так?

— Так-то оно так, вот неожиданно вопросы тут возникли. Я побывал в доме тех самых немцев, которых выслеживал отчего-то Сэмюель. И знаешь, какая картина вырисовывается?

— Даже и не представляю, — честно признался Скиф, внутренне содрогаясь. Он понимал уже, что все вчерашние планы будут корректироваться.

— Это правильно. По всем прикидкам, эти таинственные обитатели старинного викторианского особняка отправились куда-то на Север. Что у вас там на Севере, а, Хелен?

Девушка, слышавшая разговор двух испанцев через слово, поскольку думала сейчас о Габи, попыталась уловить его суть.

— То есть, на севере страны? Вы это имеете в виду?

— Да-да. Где-то там, на самой границе с Парагваем?

Хелен обезоруживающе улыбнулась:

— Откуда простой журналистке знать, что находится в глуши какой-то там Аргентины? Меня всегда больше интересовали события в столице, новости политики, культурной жизни… А Парагвай… Это так далеко.

— Понятно, — кивнул Котов. — А можно поинтересоваться у кого-нибудь из местных «гиен пера», не слышал ли кто-нибудь что-то про странные события на Севере? Ну, к примеру, непонятные стройки, новые дороги, посёлки…

Журналистка на секунду задумалась, потом лицо её просияло:

— Я знаю, кто нам поможет! Есть в «Кларино» такой изумительный паренёк, пишет, правда, так себе, да и только время от времени, но зато он всегда в курсе всего. Вот что значит родиться и жить возле доков. Там всегда собираются все городские сплетни. Так к нему обращаются даже маститые авторы, когда нужно проверить на достоверность ту или иную новость. Мы можем к нему заехать. Только…

— Что — только? — усмехнулся Котов, уже представляя себе, о чём пойдёт разговор. Хелен замялась.

— Он потребует денег за услугу…

— Да ради ж Бога! — засмеялся сеньор Ортега. — Любой труд почётен и должен вознаграждаться. Поехали.

И он махнул пролетающему мимо такси…

Бледный парнишка с бегающими глазками и трясущимися руками… Одет по-европейски, в относительно приличную рубаху и брюки, но до безобразия худое тело никак не гармонировало с достойной одеждой.

— Кока? — напрямую спросил Котов. Парнишка замотал головой.

— Нет, сеньор… Последствия лихорадки… пару лет уже терплю это… Я понимаю, смотреть не очень-то приятно. Тогда в нашей стране была проблема с лекарствами. Особенно в деревнях. Сейчас, правда, не намного лучше. Вот Хелен помогает иногда деньгами, подкидывает работу… Тем и живу.

Котов покачал головой. Порывшись в карманах, достал и протянул пятьдесят песо.

— У меня тоже есть для тебя работа, парень.

Лихорадочно блеснули маслины глаз, худая рука схватила и спрятала деньги с непостижимой для человеческого глаза быстротой. Вот только что на скатерти лежали купюры, а вот уже их и след простыл. Иван только головой покачал. Огляделся.

В этом баре народу было относительно мало. Обеденный перерыв уже прошёл, а до вечернего наплыва посетителей было ещё далеко. У окна потягивал ром моряк-француз неопределённого возраста, периодически оглядывая зал в поисках либо девочки, либо объекта для домогательств и последующей драки. Ему было отчаянно скучно. У стойки коротали время несколько докеров в робах, пропахших потом и селёными брызгами волн и чем-то ещё, свойственным только порту: то ли запахом рыбы, то ли мокрых палубных досок.

Бармен за высокой стойкой, потемневшей от времени и отполированной тысячами человеческих прикосновений, задумчиво перетирал бокалы, время от времени просматривая их на просвет.

Хелен они оставили в машине, справедливо считая, что этот бар — не лучшее место для порядочной девушки. Из размышлений Ивана вывел тихи голос парня:

— Я слушаю вас, сеньор.

— Как тебя зовут?

— Игнасио, с вашего позволения, сеньор…

— Отлично, Игнасио. Хелен рассказывала, что ты знаешь всё и про всех в этой стране. Ну, или, по крайней мере, к тебе, как к магниту, прилипают всяческие слухи, так?

Паренёк тихо рассмеялся. Это было печальное зрелище, казалось, что его мучает чахоточный кашель.

— Хелен мне льстит. Но кое-что я действительно знаю. Парни прозвали меня «Дырявая копилка» за то, что новости во мне держатся, как вода в решете… Постоянно нужно с кем-то ими поделиться. Что конкретно интересует вас, сеньоры?

Котов подобрался. Наступал момент истины. Конечно, верть на слово калке-журналисту имело мало смысла, но иногда вот так, по щепотке и собираются нужные сведения.

— Ты что-нибудь слышал о странной стройке там, далеко на Севере, почти у границы Парагвая?

Игнасио сразу стал серьёзен, подобрался. Даже вроде бы прошла дрожь с руках.

— А зачем вам эта информация, сеньоры?

— да мало ли… Допустим, мы собираемся наняться туда на работу. Сам знаешь, как с этим в столице. А мы — иммигранты, нам и без того проблем хватает. Подальше от правительства, поближе к большим деньгам… Говорят, там хорошо платят, а, амиго?

Игнасио бледно улыбнулся.

— Кто вам это сказал, скорее всего, грязный вербовщик. Как мне рассказывал один приятель, успевший там поработать в самом начале, когда всё это только начинало строиться, проклятые немцы все поголовно жмоты! Они платили сущую мелочь, а работать заставляли по двенадцать часов. А там одних земляных работ было на миллионы. Вон, целых три громадных здания отгрохали, всё в бетоне, как крепости какие… Забор по периметру трёхметровый, охрана, всё как положено… Только это строилось ещё лет пять-семь назад…

Котов ласково посмотрел на журналиста:

— А сейчас там что?

— Так кто ж его знает? — удивился парень. — Как были достроены эти бетонные коробки, так всех рабочих сразу взашей и вытолкали. А кто там останется? Места дикие, малярия гуляет, кругом джунгли… Одно слово — Мисьонес…

— Ага, вот как… Мисьонес, говоришь… Городок так называется или?

— Мисьонес — провинция, — пояснил Игнасио с некоторой долей превосходства. — А располагается вся эта ерунда неподалёку от водопадов Игуасу, в районе Тейу Куаре

— И как туда добраться? Поездом, автомобилем?

— Лучше всего самолётом. Неподалёку от городка Санта-Эсперанса, главного в штате Игуасу, есть частный аэродром. Немцы, по крайней мере, им пользовались. Но смотрите, будьте осторожны, места там дикие, полно бандитов и контрабандистов. С трёх сторон Мисьонес окружают Бразилия и Парагвай, реальной границы там, почитай, и нет совсем, вот все и мотаются туда-сюда.

— Приятное местечко, — буркнул Котов. — Но — спасибо. Вот тебе ещё сотня, выпей там с приятелями за наше здоровье.

Он поднялся из-за стола, взял шляпу. Встал и Иван. Он успел заметить, как и эти деньги исчезли в кармане Игнасио с непостижимой для простого смертного скоростью. Только головой покачал. Они уже выходили из бара, когда им в спину донеслось еле слышное:

— Только если вы действительно собрались в Тейу Куаре, то мои тосты за ваше здоровье вряд ли помогут вам его сохранить.

— А вот это мы ещё посмотрим, — беззлобно огрызнулся Котов, направляясь к машине, в которой их ждала Хелен. Он терпеть не мог, когда его запугивают, а тем более — когда отговаривают от чего-то того, что он уже давно для себя решил. Ивану оставалось только следовать за ним. Отчего-то пришла на ум институтская латынь: «Ave, Caesar, morituri te salutant[71]». Правда, участи римских гладиаторов для себя он не желал. Тем более теперь, когда он в ответе за Хелен.

Колонна автомобилей тянулась по не особенно хорошей бетонке на Север. Уолш устроился на заднем сиденье передней машины, вспоминал с чего начинался этот «крестовый поход» через пол Аргентины.

Они нашли всё-таки логовище немцев. Небольшой домик в викторианском или, как иначе принято называть, в «колониальном» стиле, стоял в глубине тенистого сада, надёжно укрытый от посторонних глаз кустами акаций и мимозы.

Когда они только ступили на мощёные плиткой дорожки, Уолш уже понял, что они в очередной раз опоздали. Везде — на подъездных путях, на небольших аккуратных лужайках, в надворных хозяйственных постройках царило запустение. Причём, не то запустение, которое бывает, когда хозяева вдруг и сразу покидают насиженные места, вовсе нет. Здесь правила хвалёная германская педантичность, с которой те, кто здесь жил, судя по всему, достаточно длительное время, не просто собрались и уехали, а тщательно прибрались за собой, не оставив тем, кто вдруг внезапно нагрянет в это уютное гнёздышко нацистов, не смогли бы найти ни одной зацепки, куда именно отправились обитатели этого просто-таки кукольного домика.

На кухне висели на крюках над плитой сковороды, сияли медными боками кастрюли в ящиках шкафов. Под лёгким сквознячком едва колыхались выстиранные и открахмаленные занавески. Ни пылинки на идеально начищенном паркете, ни одного лишнего листочка бумаги на секретере, которым явно совсем недавно пользовались, ибо на столешнице ещё не выветрились пролитые кем-то и тщательно замытые чернила.

В бельевых шкафах постельные принадлежности пребывали в идеальном прядке, выстиранные и отутюженные до бритвенной тонкости кромок. Но никаких следов нижней или верхней одежды, обуви Уолшу и его команде, усиленной спецами из ФБР, обнаружить не удалось.

Дом они перерыли буквально снизу до верху. Парни залезли на чердак, с лупой и фонариками обследовали подвал, тянущийся подо всем домом, перелопатили все надворные постройки. И всё безрезультатно. И когда силы уже были на исходе, как и терпение, один из экспертов вдруг обнаружил, что ковёр в одной из спален чуть сдвинут. Почти незаметно, но при тщательнейшем рассмотрении стало ясно, что не выцветший на солнце паркет под ним на доли миллиметра не совпадает с положением самого персидского чуда. Кровать тут же сдвинули, откинули ковёр и обнаружили лаз в ещё один подвал, тщательно замаскированный особенностями архитектуры дома. То есть, дом этот явно строили с определённым секретом.

Этот подвал если и не оправдал все ожидания, то, по крайней мере, дал им хоть какое-то направление дальнейших поисков. В каминной топке им удалось обнаружить остатки расшифрованного донесения, каким-то чудом не уничтоженного полностью огнём. Там было всего несколько фраз. «Пятьдесят шесть километров от границы с Парагваем», «сельва не пропускает солнечный свет», «идеально для прикрытия с воздуха», «будем ждать в районе Тейу…».

Сопоставленные с остальными отрывками, фразы сложились в некое сообщение, в котором некто ожидал обитателей этого особняка в районе Тейу Куаре, в пятидесяти шести километрах от парагвайской границы и был готов предоставить им убежище. Не пропускающая прямой солнечный свет сельва должна была гарантировать незаметность логова с воздуха. В общем, для специалистов из ФБР и команды Уолша всё было ясно. Для всех, кроме Джона Салливана.

Он внимательно выслушал все эти железобетонные доводы с милейшей улыбкой, со всем согласился и попросил разрешения, пока все будут брать особо опасных и предельно важных преступников, отправиться на юго-запад, в небольшой городишко под ничего не говорящем Уолшу названием Сан-Карлос-де-Барилоче. Причём, он не просил помощи, он только умолял ему не мешать. И Уолш не стал ему препятствовать, поскольку этот надоедливый малый, возможно, и был прекрасным специалистом по России и всему, что касается ядерного оружия, но оказался совершенно несносен в качестве напарника.

Его привычка повсюду совать свой нос, лезть во все углы и интересоваться всеми делами довольно быстро настроила против Джона Салливана практически всех членов его группы и даже большинство фэбээровцев. Те, было почувствовавшие себя в необременительной командировке, практически на курорте, вдруг оказались под градом обстрелов его острых и, зачастую, совершенно нелепых расспросов.

Единственным, кто мог его терпеть, был Джек Хопкинс. «Голем» молча слушал его, что-то записывал в блокноте, который в его грандиозной лапище смотрелся, как бабочка на ухе слона, иногда тихонько консультировался с ним. И Хопкинс неожиданно для всех вдруг принял решение ехать на Юг вместе с Салливаном. Для всех остальных он аргументировал своё решение стопудовым доводом: «Я прилетел вместе с ним, с ним и уеду. Или подохну рядом. А вы, сэр (Уолшу), берите людей и реализуйте ваш несомненно разумный план. Перед Директором, в случае чего, буду отвечать я».

Последнее заявление эмиссара из Центра окончательно примирило с ним Уолша, Мартина и даже вечно брюзгливого Розенблюма. Салливан и Хопкинс тут же отправились организовывать свой южный вояж, а команда Уолша погрузилась на арендованные автомашины числом в шесть, загрузила багажники оных под завязку орудиями убийства и отправилась на север, в штат Мисьионес, где, судя по захваченному документу, и обретаются эти недобитки из Германии.

Дорога была не слишком хорошей, продвигались относительно медленно, ситуация усугублялась ещё тем, что бензоколонки встречались относительно редко, и огромный запас бензина приходилось везти с собой в канистрах, которые заполнили оставшееся после погрузки оружия свободное место в багажниках. Из-за этого пришлось отказаться от больших запасов провианта, а питаться в кафезиньо и трактирах попутных городков и посёлков. Это тоже требовало времени, и с этим приходилось мириться.

Поля сменялись перелесками, один городок уступал место другому, а Редрик мечтал, как совсем скоро он развяжется с этим делом и отправится на отдых куда-нибудь на Гавайи, вспомнит молодость, глядишь, и встретится с кем-нибудь из своих бывших сослуживцев. Ему до чёртиков обрыдла вся эта Латинская Америка с её бесконечными «пронунсиаменто[72]», чехардой политиков и гангстеров, военных и деятелей вновь зарождающихся здесь бандитских профсоюзов. Ему хотелось покоя и определённости. А успешный исход планируемой операции мог ему это обеспечить.

На вторые сутки пути они оказались на территории провинции Мисьонес. Проводник вдруг засуетился и почти слёзно попросил уважаемых господ из Америки приготовить оружие, а лучше деньги: все, кто проезжает через эти места, платят дань некоему Хуану Доминго, или Косматому Хуану, то ли бандиту, то ли скоррумпированному на всю голову представителю власти. Уолшу уже приходилось слышать, что местные алькальды зачастую превращают государственные земли в свои частные вотчины и устанавливают свои собственные порядки. По крайней мере, так было во многих странах, например. Мексике или той же Колумбии.

Но здесь всё оказалось ещё проще. Небольшая провинция, зажатая между Бразилией и Парагваем, была к тому же удалена от метрополии. И здесь свили себе гнёздышко контрабандисты. И когда дорогу им перегородило поваленное дерево, Уолш уже точно знал, что и как ему делать. Помог чилийский опыт. Там таких отвязных ребят было полным-полно.

Где-то над провинцией Мисьонес. 12 января 1951 года.

Трёхмоторный Ju-52 резво тарахтел в сторону бразильской границы. Длительный перелёт от Буэнос-Айреса сюда, в провинцию Мисьонес, прошёл без происшествий, только однажды, почти сразу после вылета пилоту пришлось обходить грозовой фронт, но что поделаешь, грозы — не редкость в это время года в Аргентине.

Идею отправиться самолётом высказал Скиф. Отчасти потому, что ему страшно не хотелось перемещаться по местным автодорогам, памятуя про последнюю поездку в Мигелю Монтойе, кроме того, он волновался за Хелен, как она перенесёт многодневную тряску по бетонке. Да и, честно говоря, хотелось поскорее приступить к главному: непосредственному поиску этих самых физиков.

Самолёт Котов отыскал быстро. В стране пока ещё не привыкли к частному фрахту, и пилоты — владельцы небольших самолётов — сами искали заказчиков через бульварные листки и объявления на уличных тумбах. На одной из таких тумб майор и отыскал объявление некой авиакомпании «Cielo despejado[73]». Придя по указанному на простом листке из блокнота адресу, он оказался в небольшом ангарчике на окраине большого ухоженного поля, которое уже оккупировали несколько разномастных машин, из которых Котову был знаком только старичок-«Юнкерс» в дальнем конце поляны. На такие машины он насмотрелся во время войны. В самом ангаре была комнатка-выгородка, где за столом сидел весёлый седовласый сеньор в промасленном комбинезоне авиатехника с эмблемой LATAM[74]. Он перебирал лежащие перед ним многочисленные счета, судя по отметкам и штемпелям — от компании «Шелл», скорее всего — на горюче-смазочные материалы.

Завидев Котова, он для начала мазанул по нему неприязненным взглядом, но потом напустил на лицо весьма любезную улыбку.

Майор понял его ещё до того, как хозяин «авиакомпании» успел открыть рот. Многочисленные кредиты, отсутствие постоянных заказов, скопившийся долг за бензин, невнятные перспективы… Это кого угодно выведет из себя и заставит бросаться на людей. И Котов сразу приступил к делу.

— Я так понимаю, что офис в стадии перманентного ремонта? — он обвёл понимающим взглядом обшарпанные стены, закопчённый от частого применения керосиновых ламп потолок, окна, на видевшие моющих средств, наверное, с момента возведения этого древнего сооружения.

Седой, не успев даже проехаться своей традиционной тирадой по поводу праздношатающихся, так и замер с открытым ртом. А Котов продолжил как ни в чём не бывало:

— Мы тут с приятелями решили немного развеяться, совершить, так сказать, небольшой тур по стране. Мы там, у себя, в далёкой Испании, ещё не отошли от кошмаров войны, туризм только-только начинает пускать корни… И вот я решил наведаться в ваш благодатный край с тем, чтобы посмотреть те места, которые могли бы в последствии стать частью высокодоходных туристских маршрутов… Вы не ослышались, мой друг, именно высокодоходных.

Хозяин этого техногенного бунгало наконец оторвал свой зад от плетёного стула, одёрнул комбинезон и распрямился во весь свой немалый рост.

— Так это… Сеньор?

— Сеньор Ортега, к услугам вашим, уважаемый… Как, простите, ваше имя? Что-то не расслышал, снаружи так гудит ветер…

И Котов-Ортега обезоруживающе улыбнулся, словно бы ненароком доставая золотой портсигар с большим агатом на крышке, доставая из него гаванскую сигару и протягивая её хозяину авиакомпании.

Тот быстро вытер руки в пятнах литола валяющимся на столе, подле счетов, куском ветоши, осторожно принял сигару… Ортега протянул бензиновую позолоченную же zippo, чиркнул кремнем…

Хозяин, не мудрствуя лукаво, запросто, откусил кончик сигары, прикурил от огня, затянулся первым ароматным дымам, в видимом удовольствии закатил глаза к потолку.

Потом лукаво глянул на Ортегу-Котова.

— А ведь я вам и не представлялся, сеньор… Или мистер? Кто там вас сейчас в Европе разберёт…

— Так представьтесь, за чем дело стало! — легко согласился майор.

— Дик Паттерсон, Чикаго, штат Мичиган…

Теперь уже пришла очередь удивляться Котову:

— Эк далеко вас занесло-то, — восхитился он, легко переходя на английский.

— Значит, всё-таки мистер, — самодовольно заметил Дик, широко улыбаясь. — Хотя, вы прекрасно владеете обоими языками.

— Сеньор, мой друг, сеньор Ортега. Но, поскольку вам ближе именно английский, будем общаться на нём. Я, по долгу своей службы, свободно говорю на нескольких европейских языках, так что мне это не причинит никаких неудобств.

— Как вам будет угодно, мистер.

— И что же занесло прожжённого янки сюда, практически на край света?

Паттерсон присел на край стола, гостю показал на широкий кожаный, но уже изрядно продавленный диван, вполне сделавший бы честь большинству поместий и невесть как оказавшийся в этом полуразвалившемся ангаре. Котов присел, предварительно проведя по коже сиденья белоснежным платком. Дик наблюдал за ним с плохо прикрытой иронией. Потом ответил на заданный вопрос.

— Сначала Великая Депрессия… Не хотелось бы, знаете ли, бросаться с тридцатого этажа на Уолл Стрит или резать вены в ванной. Мой скромный бизнес по ремонту аэропланов погорел, не успев начаться, и я по совету приятеля, аргентинца, работавшего на чикагском аэродроме, уехал сюда. Здесь в специалистах была острая нехватка, и мои дела быстро пошли в гору. Сначала я стал старшим механиком в местном городском аэропорту, потом открыл свой офис по ремонту двигателей летательных аппаратов. К тому времени в Аргентине уже появился значительны авиапарк.

Он замолчал, вспоминая прожитое… Ортега терпеливо ждал. Наконец, когда пауза излишне затянулась, он осторожно спросил:

— А потом?

— А потом косоглазые напали на Пёрл-Харбор. И я вернулся в Штаты, нанялся на флот. Служил техником на «Саратоге[75]», сражался при Гуадалканале и в битве у Соломоновых островах. Там наши «Старушка» получила от японцев торпеду в борт, и мы поползли зализывать раны в Пёрл-Харбор. Пока корабль стоял в доке, я успел переучиться на пилота «банши[76]»… При высадке десанта на Иводзиму я находился в воздухе, вёл прикрытие, когда туча камикадзе атаковала «Старую Леди». Я был в числе тех шестерых, что выжили, сев на воду. Авианосец был сильно повреждён, полторы сотни парней погибли от огня и бомб япошек, ещё под две сотни были ранены. Корабль вышел из войны, отправился зализывать раны на Гавайи. Это случилось 21 февраля 1945 года, практически незадолго до окончания войны. А потом я демобилизовался и вернулся сюда. Деньги были, и я приобрёл тот самый «Юнкерс», что стоит поодаль. Машина в прекрасном состоянии, бери и лети.

Котов тихо рассмеялся, чтобы не нарушить потихоньку складывающиеся с хозяином доверительные отношения.

— Именно этого я и хочу: взять и полететь.

Джек вскочил со стола и хлопнул в ладоши:

— Есть всё-таки Господь на небесах! О, Боже, как же всё вовремя!

— Что, всё так худо?

— Не то слово, мистер… Или сеньор… Да в чёрту! Если заплатите по тарифу — отвезу хоть в Антарктиду.

— Туда не стоит, там холодно. Моим клиентам вряд ли понравится. А вот в Мисьонес… Было бы в самый раз. Туда и обратно. Только там подождать придётся, возможно день-два.

Улыбка Паттерсона стала ещё шире:

— Да хоть на неделю, лишь бы капала звонкая монета! Платить готовы в местной валюте или в долларах?

— А как вам угодно?

— Хотелось бы в долларах, старина… После сорок седьмого они потихоньку прибавляют в весе… А курс местных денег полностью зависит от того, кто при власти. Кто знает, сколько Перон просидит, а я всё-таки надеюсь когда-нибудь вернуться в Штаты, вот так-то…

— Пусть будут доллары, — с некоторой долей барства в голосе согласился сеньор Ортега. А майор Котов тем временем уже строил на этого отчаянного парня свои дальнейшие планы. Ведь предстояло ещё и Фому вытаскивать с Юга…

Котов достал бумажник и выжидательно замер, глядя, как в глазах пилота появился алчный огонёк.

— Сколько?

— Ну, до Игуасу и обратно, по таксе… Двести баксов, — отчаянно выдохнул Дик и внезапно замер: а вдруг перебор, и клиент с вот таким толстым бумажником сейчас развернётся и выйдет. Но благодетель поступил иначе: он достал несколько купюр, протянул Паттерсону.

— Здесь триста… Ещё столько же получите после возвращения. И не ставьте диспетчера в известность относительно того, куда и — главное! — с кем вы полетели. Если вы мне понравитесь, будет ещё один найм, почти сразу за этим. Устраивает?

— Ещё бы, сеньор! — Дик спрятал деньги в карман, подобрался… — Но лететь далеко…

— Если вы про горючее, то выпишите в компании счёт, я оплачу. Вам я плачу исключительно за работу.

И, кивнув на последок, Котов неспеша надвинул на лоб шляпу и покинул невзрачный ангар, успев уловить напоследок ошалелый от внезапно свалившейся на него удачи взгляд Дика.

Вылетев рано утром, видавший виды «Юнкерс Ju-52», с намалёванной на нём девицей в чепчике и передничке, долженствующей означать её принадлежность в славному ордену официанток и надписью «The best pudding in Charlie's Diner[77]!», взял курс на Север. Лететь предстояло долго, внизу тянулась однообразная равнина, и пассажиры, измотанные треволнениями последних дней, спали.

Водопады Игуасу они пролетела ближе в полудню. Рифлёная дверь в кабину пилотов отворилась и оттуда высунулась голова Дика в шлемофоне:

— Господа, один из самых замечательных видов в мире… Ну, для тех, кто не видел Ниагару вблизи, конечно. По правому борту, честь имею…

Зрелище и вправду было прекрасным. Миллионы тонн воды падали вниз с громадной высоты и разбивались на тучи брызг, сверкающих радугой под лучами тропического солнца. Можно было только представить, какой грохот стоял там, внизу. Всё это великолепие обрамлялось густым ковром тропического леса, протирающимся на много миль во все направления.

На небе не было ни облачка, видимость — от горизонта до горизонта, пора было приступать к поискам. Котов поднялся с жёсткого кресла и скрылся в кабине пилотов.

Хелен оторвалась от окна и повернулась в Ивану:

— Хосе, ты просто чудо! Обещал организовать бегство из столицы, а получился прекрасный тур… Я только слышала от Эвиты про эти водопады, но даже и представить не могла, что когда-нибудь попаду сюда! Это так здорово!

— Я рад, что тебе понравилось, — сдержанно ответил Скиф, думая про себя, что все проблемы только начинаются. Он тогда даже и не представлял, насколько это серьёзные проблемы.

На второй час барражирования над лесом Дик с присущей настоящему пилоту наблюдательностью узрел вдали какие-то дымы. Он немедленно сообщил об это сеньору Ортеге, а тот, в свою очередь, извлёк из рундука с авиационным аварийным запасом громадный морской бинокль.

Усевшись в кресло второго пилота, он направил оптический прибор в указанную сторону. То, что он увидел, ему понравилось и привело в замешательство одновременно.

Это были, несомненно, именно те самые строения, которые они искали. Три громадных тёмных каменных здания, окружённые высокой стеной, больше похожие на крепость, нежели на какой-нибудь жилой конгломерат. Не было видно идущих к ним дорог, кроме небольшой тропинки в джунглях, видимой, скорее всего, лишь сверху.

Самолёт приблизился к объекту на пару километров, и, по указанию Котова, Паттерсон снизился до предела так, что гондолы двигателей почти касались верхний ветвей деревьев. Все приникли к иллюминаторам.

Только оказавшись непосредственно над целью поисков Котов понял, откуда здесь дым: внизу недавно был бой, жестокий и беспощадный. Видны были тела людей в маскировочных комбинезонах наподобие тех, что немцы использовали во время боёв в Африке. И тела эти не шевелились.

Кроме них Скиф и Кот разглядели ещё с пару десятков разномастно одетых вооружённых людей, также не подающих признаков жизни. Там и сям валялось брошенное оружие, огонь лизал циклопические постройки, видимо, туда попали гранатами или засадили из огнемётов, если у нападавших таковые были.

«Юнкерс» сделал по просьбе Котова пару кругов. Дик был сосредоточен и молчалив, уже догадавшись, что влип в какую-то жестокую авантюру, но спорить и отказываться было уже поздно: коготок увяз, как говорится, всей птичке пропасть…

Наконец сеньор Ортега оторвался от батальной картины внизу и повернулся в Дику:

— Ну, что, друг? Сядем где-нибудь поблизости? Или нет настроения?

Дик насупился.

— А сами как думаете, мистер?

— Думаю, нет, — произнёс майор и вздохнул. — А если заплачу ещё столько же?

— И меня расстреляют перонисты[78] по возвращении…

— А мы им не расскажем, — весело бросил Котов. — Ну, старина? Сколько тебе лет-то, служивый? Выглядишь, не буду врать, на все пятьдесят с хвостиком…

— Сорок два, — буркнул Паттерсон, чувствуя, что не в силах отказать этому странному человеку. — Будет в этом годы, — зачем-то добавил он.

Котов развёл руками:

— Вот видишь, Дик, самое время последний доллар на ребро ставить! Пан или пропал, как говорится… Решайся!

И Паттерсон понял, что именно этого довода ему и не хватало до кучи… Он отчаянно рубанул рукой:

— Да, дьявол вас бери, ищите место для посадки!

Котов кивнул и выбрался в салон.

Самолёт Дик притёр на какой-то большой поляне без особого труда. Ещё где-то с полчаса ушло на рекогносцировку, анализ ситуации. А потом они двинулись к строениям, заперев Хелен в самолёте и настрого наказав никому не открывать ни под каким видом. Особых увещеваний тут не потребовалось, одного вида на бойню сверху ей хватило, чтобы желание куда-либо идти погибло в зародыше.

Ещё с воздуха Котов запеленговал направление, и остальное было делом техники. К его удивлению, Паттерсон выразил желание идти с ними. Американец полез куда-то в свои ящики, специальной сеткой закреплённые в салоне от возможных передряг при эволюциях самолёта, из одного из них достал винчестер с затёртым до блеска цевьём, пару громадных никелированных кольтов, больше подобающих ковбоям, нежели мирному пилоту, громадный мачете в ножных и МР-40[79] в смазке с парой запасных магазинов. Котов даже присвистнул:

— Откуда такое богатство, сэр?

— Во, уже до «сэра» дослужился… Я всего лишь младший лейтенант, сеньор, и то — в отставке. А добро? Так куда ж в этой стране без него… Кто-то, по-моему Аль-Капоне, сказал, что с помощью «кольта» и слова Божьего можно добиться гораздо большего, нежели исключительно при помощи только слова Божьего. Эту истину я неоднократно проверял на себе, и, поверьте, никогда ещё арсенал не тянул мне карманы.

Котов прихватил «шмайсер», сбросил пиджак и оставил его в салоне, проверил магазины, растолкал два по карманам, а третий пристегнул, передёрнул затвор, догоняя патрон в ствол. Прислушался к звуку.

— Отличная машинка, — ободрительно произнёс он. — Прям швейцарские часики, сразу уход виден.

Дик понимающе кивнул:

— Знающего человека видно сразу. А вам, юноша, рекомендую этот кольт. Эта игрушка из Спрингфилда сорок пятого калибра быка валит с ног. Надеюсь, умеете с ним обращаться?

За Скифа ответил Котов:

— Дик, поверьте мне, этот парень знает, что делать по любую сторону от мушки[80]…

— Приходилось в Техасе бывать? — с пониманием усмехнулся Дик. Комов улыбнулся уклончиво:

— Жизнь, она, знаете ли, сэр, странная бывает сучка.

— Это точно! — Дик проверил, как закрыта дверь в самолёт и махнул рукой в сторону леса. — Нам, кажется, туда.

— Да, — в голосе сеньора Ортеги прорезалась сталь. — сеньор Вальдес, вы за мной, мистер Паттерсон — замыкающий. Всё только по моей команде. Только смотреть, ничего больше. Пошли.

И они углубились в черноту сельвы.

Уолш чувствовал, что умирает… В груди что-то хрипело и булькало, наверное пуля этих проклятых «бошей» пробила лёгкое. Дышать становилось всё тяжелее и тяжелее. Он с тоской вгляделся в бездонное жаркое тропическое небо, будь оно неладно… Чёрт его дёрнул ввязаться в эту авантюру с германскими физиками…

Где-то неподалёку полегли Мартин и Альфред. Он видел, как последнему пуля попала в шею, вырвав оттуда кусок связок и вызвав фонтан крови. Редрик не был медиком, но догадывался, что после такого не выживают.

А Мартин поймал очередь из станкового пулемёта грудью, когда прикрыл его своим телом при попытке отойти под защиту леса. Но что-то всё-таки прилетело и ему. Интересно, остался в живых кто-нибудь из этих конторских крыс-фэбээрщиков? Как она веселились, собираясь на «славную охоту»! А случилось самим стать дичью… И если бы не контрабандисты этого Косматого Хуана, то и он давно бы уже отправился куда-нибудь на Валгаллу… Или в страну Вечной Охоты, как говорят у него на Родине индейцы.

В какой-то момент Уолшу захотелось заплакать… Он вдруг подумал, что за свою относительно короткую и остаточно никчемную жизнь так и не сделал чего-то главного, того, после чего уже и не стыдно покидать этот подлунный мир. Он не оставил после себя потомства. Не написал какую-нибудь книгу, полезную для всего Человечества… Даже не купил дом в Аризоне, как когда-то мечта…

Человечество… Редрик хрипло засмеялся и тут же заперхал кровью… Какое человечеству дело, например, до того, что произошло здесь с час назад? Несколько «честных» парней завалили нескольких «неправильных». Ну, или им так казалось. Что, это что-то изменило в мире. Нет. Разве что в нём действительно стало немного чище. А Человечество ничего не узнает об этом даже из вечерних газет.

Он снова закашлялся, между рёбер раздался жуткий клёкот.

— Постарайтесь не кашлять, — услышал он негромкий голос. Чья-то тень легла ему на лицо, человек забросил «шмайсер» на ремне за спину и склонился над ним. Лицо странно знакомое и незнакомое в одно и то же время… — Мы вывезем вас отсюда. К сожалению, остальные погибли.

— Вы их тоже заберёте?

— Ваших помощников? Нет, мы не похоронная команда. Да и для дела будет лучше, если останется меньше улик. Птицы и хищники за пару дней наведут тут порядок.

— Чёрт… Я вас знаю? — напрямик спросил незнакомца, который умело и быстро накладывал ему на грудь повязку. Европейское лицо, аккуратные усики… Знаком, определённо знаком…

— Вряд ли, — человек закончил перевязку, обернулся и бросил кому-то. — Принесите брезент из самолёта, Дик, нужно аккуратно перенести его… Мне не нравится его рана.

«А уж как мне-то не нравится, — успел подумать Уолш. И добавил про себя, — а самолёт — это просто прекрасно!».

И провалился в спасительное небытие, без боли и сновидений.

Глава 6

«На Юго-Запад другой…»

Власть одного человека над другим губит прежде всего властвующего.

Лев Толстой

Штаб-квартира ЦРУ. 14 января 1951 года.

Директор ФБР Эдгар Гувер, крупный широкоплечий мужчина в костюме в тонкую полоску ворвался в кабинет Директора центральной разведки словно торнадо на пляжи Майами. Из-за очков в тонкой золотой оправе сверкали яростью глаза, шёлковый галстук слегка ослаб в узле и сполз набок, неизменной оставалась только причёска: волосы были коротко пострижены и забраны назад, волосок к волоску.

Сколько же ему сейчас, вдруг подумалось Уолтеру Смиту? Уже за пятьдесят. Далеко за пятьдесят. Начинал он в далёкие двадцатые, когда города Америки оккупировала после Первой мировой войны межнациональная преступность. Толпы эмигрантов высаживались разноголосым десантом в порту Нью-Йорка, они стремились в благословенную Америку в поисках лучшей жизни, ведь легенда о стране равных возможностей уже была широко растиражирована в старушке-Европе. Штатам нужны были рабочие руки, тысячи рабочих рук. После войны экономика была на подъёме, грезился строительный бум, небоскрёбы росли, как грибы после дождя.

И среди этой аморфной массы из-за границы в Америку ринулся преступный люд. Поначалу наибольшую опасность представляли итальянцы, привнёсшие на новую родину нравы неаполитанской Каморры. Их примеру через какое-то время последовали и остальные, включая русских, французов, испанцев, мексиканцев… Больная страна всем была готова предоставить убежище. В том числе, и криминальному элементу.

Гувер пришел в Бюро расследований, когда оно ещё не было федеральным. И сразу реорганизовал его, сократив количество неэффективных агентов и перестроив сами принципы работы организации.

Работы было навалом. Бутлегеры активно использовали лазейки на границе и протаскивали в страну тысячи галлонов контрабандного алкоголя. На Среднем Западе мобильные банды, используя автомобили, грабили мелкие банки в городках и скрывались от правосудия в соседних штатах с более либеральным законодательством. Итальянцы сцепились с немцами, китайцы резали французов, русские стреляли всех подряд. А тут ещё и Великая Депрессия внесла свою лепту.

Но не таков был Великий Гувер, положивший на алтарь борьбы с преступностью практически всё, что было ему дорого. Он так и не завёл семьи, у него практически не было друзей, если не считать его заместителя, Клайда Толсона, он сутками мог просиживать на службе, горел на работе сам и жёг своих сослуживцев с неистовством испанской инквизиции.

Он разобрался с контрабандистами и бутлегерами. Он месяцами носился по равнинам Среднего Запада, пока его люди не пристрелили или арестовали практически всех воротил преступного сира того времени, включая легендарного Джона Диллинджера, короля ограблений банков.

Он много значения придавал научным методам в раскрытии преступлений, при нём была собрана уникальная коллекция отпечатков пальцев преступников. В 1935 году с его лёгкой руки организация была переименована а Федеральное бюро расследований.

Не прошёл Гувер мимо и борьбы «с ведьмами». Накануне начала Корейской войны он лично предоставил президенту Трумэну список из двенадцати тысяч неблагонадёжных граждан, требуя их немедленного ареста. Трумэн на такой беспрецедентный шаг не пошёл, и Гувер обиделся на него.

И вот он в кабинете… Пройдя к столу Директора, Гувер плюхнулся в гостевое кресло и жёстко вопросил:

— Вы сколько на своём посту, Уолтер? Ну, говорите, говорите…

— С октября, — максимально спокойно ответствовал Смит, откладывая документ, с которым до этого знакомился, в сторону текстом вниз. — Это что-то значит?

— С октября! — Гувер задрал подбородок к большой хрустальной люстре, отчего его острый кадык уставился прямо в лицо Уолтера Смита. Выдержав паузу, он вперил в него свои холодные глаза и неожиданно тихо произнёс:

— За что, Уолтер? За что вы это со мной сотворили?

Этот переход от почти хамского напора к жалостливым увещеваниям выбил Директора центральной разведки из колеи. Он растерянно уставился на своего гражданского коллегу.

— Что вы имеете в виду, директор Гувер?

Этим «директор» Смит рассчитывал сразу определить отношения между ними. По большому счёту, он, конечно, слегка превысил свои полномочия, отправив своих людей вместе с группой Бюро. Но, на его взгляд, это было весьма незначительно. Так отчего же столько шума?

— Я имею в виду, что мои люди отправились в Аргентину в рамках международного расследования гибели нашего самолёта и двух сотрудников посольства. Исключительно за этим. А в результате из группы в шестнадцать человек в живых остались только семеро, а из них только трое не ранеными. Как вы это объясните? Там что, война была? А если война, то почему там нагло подставили моих оперативников, а я сам ничего об этом не знаю?

Уолтер Смит опешил. Он ещё не получал информации из посольства, потом до него вдруг дошло, что вон в той папке синего сукна лежит донесение из Аргентины, о чём его ещё с утра предупредил помощник… Не подавая виду, что он сел в луже, Смит спокойно взял папку, раскрыл и бегло пробежал несколько строк донесения своего человека в посольстве. Потом перечитал снова. Ещё и ещё. И только тогда поднял глаза на развалившегося в большом кресле и глядящего на него с неподражаемой иронией Гувера.

— Ну, и как вам? — поинтересовался директор ФБР. Смит убрал листок обратно в папку не столько для порядка, сколько для того, чтобы как-то потянуть время. Если верить шифрограмме, в Аргентине произошли какие-то драматические события. Но поры было что-то отвечать. И Смит просто сказал:

— Любезный Эдгар, ситуация в этой стране сложилась таким образом, что все последние донесения приходили оттуда только с грифом «совершенно секретно» и «исключительно для служебного пользования». Их клали на стол только мне и господину Президенту. Если он считал нужным, то информировал о них остальные службы. Вот как-то так… Я вовсе не играю в шпионов, как вы теперь видите. Погибли ваши люди, что ж, примите мои соболезнования. Но, как явствует из донесения, там же, в джунглях, остались и трое моих высококлассных агентов. Для меня это на сегодня невосполнимая утрата. Мы и так имеем шаткие позиции в этой стране, так что давайте лучше объединим наши усилия и сообща разберёмся, что же всё-таки там произошло. И постараемся в очередной раз не наломать дров.

Гувер некоторое время сидел молча, лишь жевал губами, словно пробовал на вкус свои дальнейшие фразы, потом осторожно сказал:

— Простите меня, Уолтер. Старею, наверное… Мои слова о вашей некомпетентности были… Как б это сказать… Слегка поспешными. Каюсь. Давайте теперь подумаем, что и как делать дальше. Такие потери для моей епархии недопустимы. Тем более — в чужой стране. Мы всё-таки федеральное ведомство, и за границей работаем только в самых исключительных случаях.

— Поверьте мне, — приложил ладони к груди Директор центральной разведки, — это как раз тот самый случай. Дело в том, что в треклятой Аргентине несколько лет назад окопались нацисты…

Брови Гувера поползли вверх, лоб прорезали глубокие морщины.

— Продолжайте, — хрипло выдавил он.

Подмосковье. Дальняя дача Сталина. Кабинет. 15 января 1951 года.

Сталин опустил тяжелые волосатые кулаки на сукно стола, грузно опёрся на них. Трубка в правом, казалось, вот-вот треснет, настолько побледнели костяшки сжимающих её пальцев. Однако в остальном это был всё тот же Сталин — мудрый Вождь народов и несомненный лидер Компартии Советского Союза, спокойный, рассудительный, не знающий сомнений.

Но те двое, что сидели перед ним по обе стороны стола для переговоров, прекрасно осознавали, что сейчас скрывается за внешним спокойствием и душевным равновесием.

— Говорите, иначе зачем пришли.

Сталин резко оттолкнулся от стола и развернулся от визитёров к окну. За стрельчатыми высокими стёклами разворачивалась декабрьская ночь с танцем снежинок, лёгкой позёмкой и низкими облаками, скрывающими звёздное небо.

— Который там час у этих? — поинтересовался он не оборачиваясь.

— Два пополудни, — задумчиво ответил Берия. Он уставился в лежащие перед ним разведсводки и делал вид, что внимательно их перечитывает. На самом деле он всегда заранее готовился к визитам сюда, ибо Сталин вызывал на эту дачу своих подручных, когда интересы дела этого действительно требовали. Вождь не любил пустопорожней болтовни.

И Лаврентий внимательно изучал все материалы, заготовленные для предстоящего разговора загодя, делал необходимые пометки, запрашивал справки и пояснения по особо важным вопросам в соответствующих министерствах и ведомствах, и на совещании был готов дать ответ практически по любому вопросу.

— Как думаешь, они сейчас тоже обсуждают эту проблему? — чуть приподнял бровь Иосиф Виссарионович. Лаврентий усмехнулся:

— Не сомневаюсь, Коба.

— Получается, что германцы прищемили хвост этим американским выскочкам? — не отставал Сталин.

— Получается, так.

Сидевший напротив Берии Судоплатов сказал тихо:

— Там полегли девять агентов Гувера. Их пошинковали в капусту парни из «Бранденбурга-800».

Сталин обернулся:

— Откуда, Паша, в твоём голосе жалость? Или нам показалось?

— Не показалось, Иосиф Виссарионович.

— А чего так? Жалость к поверженному врагу?

— Да какие нам американцы враги? — чуть повысил голос Судоплатов. — Одно дело ведь делаем.

— Точно так, — усмехнулся Сталин, — одно. Даже союзниками были когда-то. На Эльбе — помнишь? — братались… Да… А теперь они полезли в Корею, в Аргентину, полезут и к нам, вот помяни моё слово. После речи Черчилля нет у нас с ними дружбы.

Берия решил смягчить ситуацию:

— В вопросах борьбы с нацизмом мы всегда были и останемся союзниками, Коба.

— Союзниками, говоришь, в борьбе с фашизмом? — Сталин шагнул к столу и снова опёрся на него кулаками. — А разве не их Ален Даллес искал сепаратного мира с Гитлером, а? Или не германский генерал Вольф ездил для этого в Швейцарию? И до сих пор неизвестно, куда они запрятали Вернера фон Брауна. Знаем только, что он продолжает заниматься баллистическими ракетами. И где здесь союзничество, скажите мне на милость? Ну, да ладно, пока всё идёт по плану. Что скажет разведка по поводу этого комплекса бункеров на севере Аргентины?

Судоплатов поднялся, одёрнул китель:

— Товарищ Сталин, мы со специалистами проанализировали информацию, полученную от агента «Кот», и пришли к выводу, что этот объект не более чем имитация, отвлекающий манёвр.

— Ничего себе, «манёвр»… Если я правильно понял, то там маленький бункер наподобие тех, что мы находили под Винницей или в Кёнигсберге. Со всем необходимым для длительного проживания и ведения активной обороны.

— Совершенно верно, товарищ Сталин, он и предназначался изначально для этого. Но потом вдруг оказалось, что в этой стране вполне можно прожить совершенно легально, не боясь выдачи международному трибуналу. И необходимость в этих строениях отпала. «Кот» внимательно осмотрел там всё, кроме нескольких чашек германского фарфора и немецкой же посуды — ничего. Ни запасов продуктов, ни средств связи. Создаётся впечатление, что немцы пустили американскую группу по ложному следу, а затем заманили в ловушку и уничтожили. «Кот» считает, что основные силы немцев отправились на юг, в район озёр, Сан-Карлос-де-Барилоче, «аргентинская Швейцария». Тучные земли, минимум постороннего населения, отличный климат и живописные виды.

— Кроме того, если уж где и устраивать ядерную лабораторию, то места лучше и не придумаешь. Есть вода для завода дейтерия и охлаждения обогатительного реактора, вокруг горы, в случае аварии или катастрофы всё останется там же, не будет заражения окружающей местности. Плюс моноэтническое по большей части население, — делая какие-то пометки в блокноте, проговорил Берия. — Они там, Коба, совсем обнаглели, чувствую себя как дома.

Сталин поднял вверх указательный палец:

— Вот, Лаврентий! Как дома. Значит, совсем осторожность потеряли. Их нужно брать. На их руках уже и в Аргентине крови полно осталось. А будет только больше. Передайте «Коту» через Испанца, что может выдвигаться на юг, пора заканчивать эту бодягу.

— Слушаюсь, — коротко бросил Берия.

— А ты, — Сталин ткнул пальцем в Судоплатова, — думай, как выводить пацанов оттуда будем… Мы не имеем права терять таких людей, тем более — совсем молодых. Итак война миллионы жизней пожрала.

И он отвернулся к окну, давая понять, что аудиенция завершена.

На улице, ожидая, когда подъедет машина, Судоплатов тихо спросил:

— Ты, Лаврентий Павлович, не докладывал Первому, что Фома уже на юге Аргентины?

Берия равнодушно пожал плечами.

— А зачем ему лишние волнения? Заешь, как говорится в Евангелие? «Умножая знания — умножаешь скорби». У Вождя своих скорбей хватает, а тут ещё мы… Давай-ка лучше с утречка подъезжай ко мне, будем радиограмму Котову составлять. Чувствую, распоясается он там без твоего чуткого руководства.

Машина чёрным призраком вынырнула из снежного вихря, остановилась рядом, дохнув бензиновым перегаром. Берия протянул Судоплатову ладонь для пожатия:

— Утром, в девять. И не напрягайся на ночь, завтра вдвоём всё обмозгуем. Ну, будь…

Он разлаписто полез в машину, адъютант прикрыл дверцу и уселся на переднее сиденье. Машина гулко вздохнула и покатилась по дорожке. Следом выкатилась из гаража ещё одна, но Судоплатов её словно и не замечал, он думал о тех, кто сейчас едет на Юг через жаркие пампасы Аргентины. Потом согнал наваждение, тряхнув головой, кивнул адьютанту и занял своё место в салоне. Машина тронулась.

Судоплатов подумал, что до дома ему ехать не меньше часа по такой погоде, и, откинувшись на мягкую кожу сидений, прикрыл глаза. До назначенной Берией встречи оставалось мало времени. И для сна придётся урывать любую минуту.

Буэнос-Айрес. Госпиталь Итальяно. 16 января 1951 года.

Едва сестра вышла после раздачи утренних лекарств, как дверь в палату распахнулась, и на её пороге нарисовался тот самый El Gato, тот самый, про которого рассказывал Салливан, и который вытащил его тело из той бойни, в Мисьонес.

Уолш прикрыл глаза и отвернулся к стене, имитируя сон. Он в смятении думал, как ему вести себя с этим русским. Если он, конечно, действительно, русский. С одной стороны, это — спаситель, против фактов не пойдёшь. А с другой — противник, нет, пока ещё не враг, такой доктрины ещё не было, но деятель из конкурирующей службы. Такой вот затык получается.

— Эй, старина! — послышалось насмешливое. — Не изображайте сладкий сон, вам не идёт ложь… Дыхание выдаёт вас с головой. Вы же всё-таки не полевой агент, а резидент, суть — работник по большей части кабинетный. Зачем эти игры, в которых вы обязательно проиграете профессионалам.

Уолш недовольно повернулся и, бросив на «спасителя» острый взгляд, нехотя бросил:

— А вы, стало быть, оперативник? Так вы работаете на Советы, не так ли?

Сеньор Ортега, так, помнится тот представился при первой встрече, широко улыбнулся:

— А я вот и не стану скрывать: да, я работаю на советскую разведку. И, похоже, в Мисьонес нас свела одна и та же цель. Или я не прав?

— Смотря что вы подразумеваете под целью, — буркнул Уолш, лихорадочно ища, что противопоставить натиску русского.

— Например, нацистские преступники, решившие потешить свои неудовлетворённые несколько лет назад амбиции и под патронажем местного диктатора и поклонника Муссолини реанимировать очередной Рейх. Или я не прав?

— Возможно, — уклончиво ответил Редрик. Сеньор Ортега рассмеялся.

— Значит, мы в одной лодке, приятель. Иначе с какого такого перепугу в одном месте, заметьте, не самом популярном в мире, вдруг пересекаются пути агентов двух крупнейших разведслужб, не имеющих на постоянной основе, кстати, здесь собственной резидентуры.

Уолш неопределённо пожал плечами. Русский заметил это и кивнул каким-то своим мыслям.

— Ладно, друг мой, меня совершенно не интересуют ваши пароли и явки, я пришёл продолжить сотрудничество.

Уолш даже попытался сесть от изумления, но только острая боль в груди не дала ему столь активно проявить своё изумление.

— Лежите-лежите, — русский поправил ему одеяло. — Понимаю, звучит диковато. Но давайте посмотрим на дело с другой стороны. И вам, и мне нужны нацистские преступники, так?

Уолш нехотя кивнул. Русский просиял.

— Во-о-от! В этом, по крайней мере, ясно, что наши цели полностью совпадают. А вот дальше придётся выстраивать отношения на основе обоюдного доверия и паритета. И ваша, и моя позиции имеют свои сильные и слабые стороны. Из слабых сразу отмечу ваши большие невосполнимые потери и отсутствие развитой агентуры здесь у меня. Надеюсь, я точно расставил акценты?

Редрик опять кивнул.

— Отлично. Из сильных сторон и у вас, и у меня наличие определённой информации. Мы оба знаем, что в этой стране нашли прибежище беглые немецкие физики-ядерщики, на это указывает много фактов, не стану их сейчас перечислять, они нам обоим хорошо известны. Нам также известно, что их работу прикрывает местная полиция, негласно, конечно. В тёмную, но по указке самого Президента Перона.

— Полиция здесь столь же продажна, сколь и во всех странах этого континента, — прохрипел Уолш. Русский посмотрел на него с повышенным вниманием.

— Можете меня поправить, но и вы до недавнего времени работали не в Аргентине… Можете играть в открытую, только так мы сможем победить в этой игре не по нашим правилам.

Уолш сморщился.

— Да. Я был резидентом в Чили.

Сеньор Ортега снова кивнул:

— Получается, что мы оба — одни в голом поле.

— Ну, не совсем, — опрометчиво проронил Редрик, а русский тут же насторожился.

— Черт, я должен был об этом сразу догадаться… Откуда бы вам меня знать, если я в этой стране первый раз, да и против вашего брата пока ещё работать не приходилось. Здесь есть кто-то, кто знает меня по Европе?

— Да. Даже более того — он из Москвы.

— Кажется, я начинаю понимать…

Сеньор Ортега присел на табурет рядом с постелью Уолша, закинул ногу на ногу.

— Это, случаем, не тот ли резидент, которому у нас недавно прищемили хвост в столице, и он успел ринуться в бега?

— Я вам ничего не говорил, — поспешно вставил Уолш, русский успокаивающе поднял руку.

— Да какая теперь разница! Если мне не изменяет память, он специализируется по физикам, и ядерщикам — в том числе.

— Да, он работал в Москве по этой теме. Поэтому его и прислали сюда.

— Отлично! И сейчас он…

Уолш насупился. Русский положил руку на его кисть под одеялом:

— Оставьте, старина, я и сам предполагаю, где искать этого господина. Он наверняка направился в Сан-Карлос-де-Барилоче, уютное гнёздышко для беглых нацистов.

Уолш молчал.

— Вы поймите, мне от вас совершенно ничего не нужно. Просто так уж сложилось в этой стране и именно в этот временной период, что мы работаем практически в одном направлении. Ни вашему государству, ни моему правительству не нужна атомная бомба в руках этого самодура Перона, ведь так?

Редрик кивнул. Русский продолжил:

— И вы наверняка догадываетесь, что я в самом скором времени отправлюсь в эту обитель германской чистоты и пунктуальности. И с отнюдь не добрыми намерениями.

— Да уж, в этом я как-то и не сомневаюсь, — поёжился Уолш.

— Тогда в ваших интересах обеспечить меня каким-то паролем к вашему человеку или опознавательным знаком, чтобы при встрече мы с ним не стали палить друг в друга одиночными выстрелами и очередями, а спокойно приступили к взаимовыгодному сотрудничеству.

Уолш помолчал, пытаясь осмыслить предложение русского агента. Со всех сторон выходило, что придётся идти на сотрудничество. Ведь Салливан знает этого El Gato в лице, а русский его — нет. Вот и начнётся перестрелка при встрече ещё до того, как они успеют обменяться хотя бы парой слов. И вся операция — коту под хвост. Ведь, как ни крути, этот «сеньор Ортега» — профессионал в поле, оперативник, потенциальный убийца. А Джон — резидент, интеллектуал. Правда, с ним Хопкинс, и это, конечно, слегка уравнивает шансы. Но и русский здесь наверняка действует не в одиночку. И его связи нам пока неведомы. Но одно то, что он пошёл по из следам без сильной огневой и тактической поддержки, о многом говорит.

— Да, кстати, — вдруг вспомнил Ортега, — в вашем посольстве какое-то мощное движение, откуда столько народу, если не секрет?

— Это — люди Гувера, — нехотя произнёс Уолш. — Прилетели в целях расследования крушения самолёта и поиска убийц дипломатов.

— ФБР, — со знанием дела констатировал русский. — И какого рожна они потащились за вами в джунгли?

— А разве не те, кто перебил наш отряд, были убийцами посольских работников? — резонно вопросом на вопрос возразил Уолш. Русский задумался, потом тихо произнёс:

— Надеюсь, их не понесёт в Барилоче?

— Нет, — помотал головой Уолш. — Смерть девяти их сослуживцев должна основательно охладить их буйные головы. Да и Директор Гувер не одобрит. Он дорожит своими подчинёнными.

— Это уже радует, — согласился сеньор Ортега. — Тогда я зайду к вам завтра, вы отдохнёте, окрепнете, и мы сможем обсудить все аспекты нашего сотрудничества. И — вот…

Он положил на тумбочку при кровати кулёк, из которого выкатился крутобокий оранжевый апельсин.

— Поправляйтесь. Хотел бы сказать, что фрукты лично от товарища Сталина, но это будет уже перебор. Хотя некая толика правды в этом есть. Поправляйтесь.

Он поднялся и, запахнув больничный халат, покинул палату.

А Уолш смотрел на «апельсины от Сталина», и у него постепенно зарождалась крамольная мысль, что, действительно, не всё ещё потеряно.

В это же самое время в каморке Дика Паттерсона, в ангаре на аэродроме, хозяин с пристрастием пытался допрашивать Скифа о том, кто же такой это самый «сеньор Ортега».

— Ты пойми, — увещевал Ивана Дик, разливая по мутным от времени стаканам контрабандный виски, — этот твой «сеньор» — странный человек, чтобы не сказать «страшный». Только отмороженный на всю голову может сунуться в одиночку в такое место. Хочешь по-честному? Знал бы я, что там ждёт, ни за какие деньги бы не полетел в эту провинцию… Водопады, джунгли… Бред для сопливых детишек! Я видел войну вот так, лицом к лицу, я убивал, и меня убивали. Но это была честная война! Честная, парень! А здесь в чёртовых тысячах миль от Америки и Европы американские парни гибнул от пуль фашистской сволочи! Это когда война закончилась шесть лет назад! Что это за бред, а, сеньор Хосе? Или тоже не «Хосе», а какой-нибудь там Иван или Пьетья…

Последнее слово он произнёс мягко, русские имена давались ему с трудом. Скиф, уже немного захмелевший ещё после первой бутыли и по этому поводу соображавший с некоторым трудом, пьяно расхохотался:

— Друг Дик, а кто тебя заставлял вообще лететь? Была честная сделка: твои услуги против денег. Ты назвал цену, и получил, кстати, даже гораздо больше… В чём проблема? А если ты вдруг узнаешь, что я не я, что от этого изменится? Доллары перестанут быть долларами? По-моему, всё честно. К тому же, мы спасли американского гражданина. Так бы этот мистер Уолш и окочурился в тени акаций без медицинской помощи… Глядишь, тебе ещё и Пурпурное Сердце на грудь упадёт…

Дик нахмурился… Он не любил говорить об Америке, которую давно и, как ему казалось, безвозвратно покинул. Но он всё-таки ответил:

— Не знаю, может быть, ты и прав. Может быть. Но я — солдат, и такие вот разборки из-под полы для меня отвратительны. Я не убийца, я — рыцарь неба, парень, я валил врагов в открытом боя, не скрывая своего лица и знаков различия на бортах, как того требует Женевская конвенция. А то, что происходит в этой стране, больше похоже на гангстерские войны времён «сухого закона» и малышей-бутлегеров.

— Рыцарь неба, говоришь, — усмехнулся Скиф. Он недобро прищурился. — А был ли рыцарем неба тот парень, что восьмого августа тысяча девятьсот сорок пятого года вывалил свой смертоносный груз на Хиросиму? А то, что спустя всего пару дней повторил то же адово действо с маленьким японским портом Нагасаки? Когда сгорели в дьявольском пламени сгорели сотни тысяч людей, от которых на ступенях домов остались лишь тени?

— Они были преступниками, — тихо сказал Паттерсон. Но Иван уже закусил удела:

— Кто были преступниками? Сожжённые? Да в этих городах на было военных объектов, идиот! Только мирные граждане!

— Преступниками были пилоты, — пробормотал Дик.

— Или те, кто отдавал им такие приказы? Они ведь не скрывали знаков различия на борту, а?

— А когда-то и газы были запрещены, только кого это сдерживало? — огрызнулся Патерсон, Скиф кивнул, соглашаясь:

— Да. Вторая мировая продолжается, и здесь — в частности. Те немцы, в камуфляже — из диверсионного подразделения «Бранденбург-800», профессиональные головорезы. Диверсанты. Именно на них нарвались ваши бравые агенты ФБР. В общем, исход был предрешён… Жаль ребят, погибли в неравном бою. Хорошо хоть — не напрасно.

— Что ты имеешь в виду? — насторожился Дик. Иван продолжил:

— Здесь, в Аргентине, группа нацистских преступников не просто скрывается от возмездия, ты же знаешь, решения Нюрнбергского трибунала не имеют срока давности. Они готовят новую провокацию при попустительстве местного Президента. Именно Перон финансирует их…

Скиф запнулся, почувствовав, что уже говорит лишнее. Но тут уже Дик вцепился в тему, отставил бутылку, придвинулся ближе:

— Продолжай, парень, раз уж начал… Должен же я знать, во что вляпался.

— А зачем тебе? Ты своё получил, разбежимся, довольные друг другом…

— Так дело не пойдёт! Есть ещё такое понятие, как совесть, она не позволяет мне идти на сделку с Дьяволом… Мне нужно знать…

— И вы всё узнаете, мистер Паттерсон, — в двери появился Ортега, сбросил плащ — на улице бушевал тропический ливень — на пустеющий диван, сам устало опустился туда же. — Теперь я готов ответить на любые ваши вопросы. Или, скажем так, почти на любые.

Паттерсон откинулся в кресле, и бросил на пришельца удивительно трезвый взгляд.

— А, сеньор Ортега! Собственной персоной! И с чем пожаловали?

— С новым заказом, — обезоруживающе улыбнулся Котов. Паттерсон аж приподнялся:

— Опять на герилью[81]? Нет уж, увольте! Мне не нужны грязные деньги.

— Три тысячи долларов? — с деланым удивлением поинтересовался Котов. Паттерсон «сделал стойку», как борзая на охоте… Сумма была весьма приличная…

— Сколько ты сказал, амиго? — душевно поинтересовался он, подозревая, что ослышался. Котов пожал плечами.

— Пять тысяч. Долларов, — повысил он ставку, прекрасно понимая, что пилот уже «купился».

— Пять тысяч, — эхо отозвался Дик, воздев глаза к потолку… — Пять тысяч… Это — хорошие деньги, господа. Но что от меня за них потребуется? Убить президента Штатов? Завалить какого-то мафиози в окружении его горилл? Я просто не представляю, за что сегодня могут платиться такие бабки!

Котов вздохнул, поднялся, прошёл в угол, взял с барной стойки относительно чистый стакан и плеснул себе на палец виски. Выпил залпом с таким смаком, что Дик аж крякнул!

— А ничего особенного не потребуется, — весело сказал сеньор Ортега. — Нужно будет слетать в одно место, точнее — в два. На Юг. И подождать нас, пока мы не завершим наше дело. А потом доставить нас обратно в Буэнос-Айрес. Заправка, естественно, как и проживание с питанием — за мой счёт…

— Учила меня мамка, где именно бывает бесплатный сыр, — пробормотал Дик. Котов понимающе кивнул, расстегнул портфель, который до этого положил на тот же диван, достал оттуда пачку купюр.

— Здесь две с половиной косых… Задаток, так сказать. Половина суммы. Остальное — по окончании. Идёт?

— Идёт, — Салливан энергично сгрёб деньги и сунул их в широкий карман лётной куртки. — Когда вылетаем?

— Вы даже не спрашиваете — куда? — удивлённо приподнял брови сеньор Ортега. Дик расхохотался.

— А разве при такой сумме это имеет принципиальное значение? Но, коли уж вы просите… Так куда летим?

— В Сан-Карлос-де-Барилоче, это…

— Я знаю, где это. Возил как-то туда пару лет назад пару немецких инженеров. По-моему, даже полётные карты того района остались…

Он вдруг замер.

— Так, это… Немецкие инженеры… Чёрт побери, парни… Как же я сразу не понял!

— Именно, — кивнул Котов. — По дороге мы залетим на одно ранчо, посадим пассажиров. И отправимся до цели.

— Там есть вполне приличный аэродром, там вообще всё здорово устроено, одно слово — «боши». И я теперь думаю, что там есть много чего кроме хорошего аэродрома, да, парни?

— Так точно, — согласился Котов. Он вдруг повернулся к Ивану. — А где мисс Хелен Райт?

— Спит в комнате отдыха пилотов, — за Скифа ответил Паттерсон. — Столько переживаний было… Я вон, уж на что тёртый мужик, да и то в мандраж впал по возвращении. Пусть поспит, девочка. Кстати, она полетит с нами?

— Да, до первого пункта. Оставим её там, — пояснил Котов. — Всё, господа, всем отдыхать. Завтра один день на сборы, а послезавтра вылетаем. И, кстати, Дик, чтобы вы не особенно мучались угрызениями совести: в этот раз мы работаем в полном согласии и понимании с правительством Соединённых Штатов. Так что, при удаче предприятия, сверлите в куртке дырку для ордена.

Паттерсон только крякнул. Своему правительству он тоже не особо доверял.

Мигель стоял на краю обширного поля и смотрел из-под руки, приложенной козырьком к глазам, на медленно снижающийся трёхмоторный самолёт. Со стороны недалёкой деревеньки, где такие чудеса техники были пока ещё в диковинку, пыля по просёлочной дороге стремительно летели босоногие мальчуганы, они галдели, как стая воронят и тыкали пальцем на столь непривычную здесь машину.

Самолёт, слегка покачивая крыльями, выровнялся над землёй и, убавив мощность двигателей, коснулся колёсами шасси утрамбованную копытами тысяч лошадей и коров площадку.

Шевельнулось перо руля, выравнивая курс, машина покатилась, сбрасывая скорость и остановилась почти напротив Монтойи. Тот снял широкополую шляпу, смахнул пот со лба, широко улыбнулся. Он уж знал, что прилетели друзья.

На ранчо Мигель проводил каждого в его комнату и сообщил, что ждёт всех на обед через пару часов на общей веранде, а сам, подхватив под локоть Котова, потащил его в гостевой домик.

Здесь, устроившись за большим столом, струганым из широких досок, видимо половых, Монтойя быстро спросил:

— А этот Патерсон, пилот который… Он в деле? На него можно положиться?

— Вполне, — потянулся Котов. — Он — славный малый, не будет болтать лишнего. К тому же нацистов ненавидит люто.

— Это хорошо, — согласился Мигель. — Девочка?

— Оставлю на твоё попечение, не место ей там.

— Что значит «на моё попечение»? — вскипел Монтойя. — Разве я не лечу с вами? Команданте, мы так не договаривались! Это — моя война, и я хочу пройти её до конца.

Котов невесело усмехнулся.

— Понимаю тебя, друг. Когда-то один русский великий полководец, Алексей Максимович Суворов, сказал: «Каждый солдат должен знать свой манёвр». А выдуманный персонах Козьма Прутков добавил к сему, что «…каждый человек необходимо приносит пользу будучи употреблён на своём месте». Надеюсь, я всё объяснил доходчиво?

— Так точно, команданте, — вздохнул Мигель. — Но всё равно это — нечестно…

— Понимаю, старый друг, я всё понимаю. Представь теперь, каково мне было, когда я готовил во время войны диверсантов и отправлял их за линию фронта, а сам не мог попасть в окопы… Каково это: отправлять других на смерть? Но так было нужно Родине, и я не спорил.

Мигель глянул на него удивлённо. На невысказанную фразу Котов добавил:

— Ну, почти не спорил. Почти.

Мигель рассмеялся.

— Слава Деве Марии, теперь всё встало на места… А то я уже стал сомневаться, Эль Гато передо мной или кто-то, на него весьма похожий…

Котов похлопал его по плечу.

— Дружище, мы с тобой уже почти прожили жизнь. У тебя вон — хозяйство, работники, то посев, то отёл… А я как был, так и остался бобылём. Вон те ребята, Генрих и Хосе — единственное, что у меня осталось. Они мои плоть от плоти. И я должен вернуть их домой после всего этого. И ты мне поможешь.

— Конечно, команданте, можешь не сомневаться, — подтянулся Мигель.

— Что там с Генрихом, кстати? Отправил без проблем?

Мигель широко улыбнулся:

— Можешь за парня не беспокоиться, с ним такая подружка… Он за ней, как за каменной стеной, можешь не сомневаться. Эх, мне бы такую хозяйку…

— Какие твои годы, — заметил Котов.

— Ну, да, — ответил Мигель. — Отправил я их почти сразу же, тут набрался автобус рабочих-пеонов в Барилоче, всё как обычно. Я подошёл к вербовщику и порекомендовал Генриха, сказал, что он — немец, инженер, и даже физик по образованию. Тот сразу ухватился двумя руками, а когда узнал, что молодой господин собирается отправиться на заработки с женой, вообще чуть от счастья в обморок не упал. Оказывается, там всячески поощряется, когда едут парами. Так тамошним немцам видится основа благонадёжности работников, ведь один из супругов всегда как бы в заложниках, вот и гарантия, что второй будет трудиться с полной самоотдачей.

— Ясно. А когда очередная партия поедет?

— Через пару дней. На вербовочном пункте уже списки составляют. Вас включить?

— Нет, Мигель, есть идея получше.

Вечером Котов заперся в комнате с Диком и разложил перед ним карту Аргентины на широком топчане.

— Смотрите, мистер Паттерсон. Нам нужно попасть вот сюда, — он ткнул пальцем на юго-запад, в район гор и озёр. — Это — Барилоче. Сюда по карте почти полторы тысячи километров или тысяча миль. Ну, без малого. Какова максимальная дальность полёта вашего красавца?

Дик почесал в затылке.

— Вы помните, что в прошлом полёты мы дважды заправлялись, а?

— Ну, да, по пути туда и обратно.

— Правильно. Потому, что лететь пришлось на практическую дальность, как раз на тысячу километров. Нужно учитывать ещё погодный резерв.

— Это что ещё за зверь?

— Это, сеньор, запас хода на случай, если придётся обходить грозу, как мы в прошлый раз, или искать запасной аэродром. Желательно иметь в кармане километров триста, чтобы не оказаться на сухих баках в чистом поле. Кто нам потом искать будет-то?

— Тоже верно.

— Так вот, берём побольше горючего и сядем где-нибудь…

— Мы не берём горючего. Будем использовать только то, что в баках, — отрезал Котов. Дик изумлённо воззрился на него:

— Это как? Лететь на «…честном слове и на одном крыле»? Так это в песнях красиво, а там пустыня вокруг, ни людей, ни воды…

— Мы повезём людей, полный салон, — сдержанно пояснил Котов. Паттерсон замер. — Сколько вмещает ваша шарманка?

— А что «шарманка»? Почему «шарманка»? — поспешил обидеться лётчик. — человек двадцать возьмёт, а то и двадцать… Кого повезём-то?

— Работников, приятель, в кои веки твой самолёт будет выполнять основную функцию — перевозить пассажиров. Теперь скажи мне, где можно будет сесть и пополнить запасы горючего.

Дик озадаченно посмотрел на карту.

— Желательно, где-то посередине. Вот здесь, например…

Он указал на точку, занимающую примерно равное положение от Буэнос-Айреса и Барилоче. Здесь есть аэродром, городок называется Пуэльчес, кажется. Мне приходилось там бывать.

— Отлично. Значит, завтра начинай готовить самолёт. Попроси Хосе, он поможет убраться в салоне. У нас, конечно, не «Пан-Ам[82]», но марку держать стоит. Глядишь, после этого рейса люди во вкус войдут, станут пользоваться услугами вашей компании…

— Пока полёты с вами приводят только туда, где валяются горы трупов. Но если вы настаиваете…

Котов только руками развёл.

А дальше всё пошло, как по маслу.

Сначала, прямо накануне отъезда, сломался автобус, которым привычно пользовались вербовщики для доставки рекрутов на Юг. Водитель клялся и божился всеми святыми, что вот «…ещё вчера этот проклятый ремень был вполне исправен, и чёрт знает, что с ним случилось». А поскольку автомастерской поблизости не случилось, разве что на ранчо у Мигели, то всё разом зависло в воздухе.

Механик Мигеля, осмотрев автобус, заявил, что за ремнём ему придётся ехать, как минимум, в Байрес, и господам придётся немного подождать.

Спелёнатые по рукам и ногам контрактами вербовщики готовы были рвать на себе волосы, когда Мигель, словно бы между прочим, сообщил им, что у него на ранчо гостит приятель с собственным самолётом, и что ему нужно как раз в том направлении.

«Охотники за головами» пришли в неописуемый восторг и предложили Котову любые деньги, только чтобы он захватил работников с собой.

Сеньор Ортега долго упирался, ссылаясь на расстояние, неудобства, прочие сложности, но в конце концов согласился к облегчению последних. Деньги были тут же переданы Дику, подписан контракт на доставку «указанных в списке граждан со всем скарбом и носимыми вещами до аэродрома Сан-Карлос-де-Барилоче». Паттерсон некоторое время ещё посопротивлялся, но ровно в той мере, в которой это было дозволено Котовым-Ортегой. Было назначено время вылета, и в условленный час подводы и грузовые машины доставили пеонов на ранчо Мигеля. Всего их набралось пятнадцать душ, что было вполне сопоставимо с грузоподъёмностью машины. Правда, «скарб и носимые вещи» занимали чудовищно много места, но весили не столь уж критично.

Посадка было шумной и долгой. Все эти люди в лучшем случае иногда видели автомобиль, самолёт был для них чем-то из другой жизни, красивой и заманчивой, но оттого не менее опасной.

Паттерсону приходилось каждого провожать на его место, усаживать в кресло, помогать пристегнуться и отвечать при этом на многочисленные вопросы. Немного спасало только то, что все путешественники были людьми бывалыми, и ко временным неудобствам вроде тесноты и ограниченного пространства относились философски. В любом случае, по единодушному мнению, путешествовать несколько часов, пусть в тесноте, или несколько дней — совершенно разные вещи. Поэтому можно и потерпеть.

Иван подъехал к самолёту в последний момент. Был он одет в дорожный костюм, подобранный ему Хелен, в высокие кожаные ботинки на шнуровке и песочного цвета кепи. Свой баул он протащил в самолёт накануне и разместил в багажном отсеке заранее.

На вопросительный взгляд Котова коротко бросил:

— Плачет.

Котов кивнул. Он уже был в курсе, что накануне вечером Хелен устроила Скифу истерику по поводу того, что ей отказано в праве сопровождать его в этом путешествии. Иван пытался объяснить ей, что улетает ненадолго, что скоро они снова буду вместе, но она и слушать не желала. После полёта в Мисьонес она пристала к нему и потребовала объяснений. Ивану пришлось рассказать ей пусть и полуправду, но достаточно близкую к реальности. По крайней мере в том, что имело отношение к беглым фашистским преступникам. Относительно личностей его и Котова она, судя по всему, уже имела своё, достаточно определившееся мнение, но вслух его пока не высказывала. Она спросила только «Господин Генрих из вашей команды?», а получив утвердительный ответ, бросила короткое «Бедная Габи».

Иван шагнул на откидную лесенку, когда Котов за его спиной довольно хекнул. Скиф обернулся и увидел гнедую кобылу, на которой так любила кататься эти дни Хелен, с наездницей в седле, уже одетой также в дорожное одеяние: короткие брюки, жакет, рубашку-ковбойку в мелкую клетку и высокие оранжевые кожаные краги.

Вспенив кобылу прямо возле трапа, она легко соскочила, перенеся ногу через луку седла спереди и, схватив перекинутый через седло дорожный мешок, встала рядом:

— Теперь я готова!

— Но как… — начал было Иван, но Котов дёрнул его за рукав.

— Пусть летит, — кивнул он. И галантно пропустил Хелен в салон. Она царственно протянула мешок Ивану и проследовала в самолёт. Ошалевший Иван обернулся к Котову. Тот только руками развёл и бросил короткое:

— Женщины…

Глава 7

Terra nova

В темноте легко говорить тайком.

Im Dunkeln ist gut munkeln.

Немецкая пословица

Из дневника Генриха Штраубе. Сан-Карлос-де-Барилоче. Январь, 1951 год.

«Путь до Барилоче занял почти два полных дня. Тому были несколько причин. Во-первых, дорог в том понимании, в каком их воспринимают в Европе, здесь не было. Скажем так: направления, да и то — условные. Габи даже спросила меня на второй день, как, мол, водитель умудряется держать направление? Я ответил, что, по-видимому, он ориентируется по солнцу. Она ответ приняла, но, честно говоря, для меня это такая же загадка, поскольку солнце постоянно скрыто тучами пыли, поднимаемыми нашим автобусом.

Во-вторых, набитый под завязку экипаж так нагревался ближе к полудню, что двигаться дальше в таких условиях было просто невозможно. Одно слово — сиеста. Когда часы склонялись к обеденному времени, наш водитель начинал подыскивать какое-нибудь тенистое место для длительной стоянки. Полуденный отдых вместе с обедом, который тут же готовил кто-нибудь из расторопных женщин, жён будущих рабочих, занимал обычно часа четыре. И только когда солнце переставало так сильно палить, все забирались в автобус и, устроившись на своих местах, шумными выкриками сообщали шофёру, что можно ехать. Автобус трогался, и поездка уже не прерывалась до полной темноты.

Сначала по сторонам дороги тянулись деревья и кустарники, но чем дальше мы углублялись на юг, тем больше приближались к зоне жарких степей и даже полупустынь.

Народ в автобусе подобрался весёлый. В основном, молодые люди, некоторые с жёнами. Пели песни всю дорогу, рассказывали какие-то интересные историю, вызывающие у остальных слушателей бурю эмоций. К сожалению, моих познаний в области испанского языка категорически не хватает для полноценного общения с собеседниками, и вот тут мне на помощь приходит Габи. Я уже сто раз вспомнил добрым сеньора Ортегу, порекомендовавшего взять её с собой в эту поездку. Она терпеливо сносит все лишения, находит с окружающими общий язык, умеет разговорить любого, даже нашего нелюдимого водителя Анхеля.

В путешествии отношение ко мне окружающих было странным. С одной стороны, вроде бы уважали, с другой — опасались. Я спросил об этом Габриэлу, она пояснила, что я — немец, и на новом месте буду принадлежать к высшему классу для той местности. Ну, такие там порядки. Вот окружающие и не знают, как правильно вести себя с «будущим господином». Я пытался, конечно, как-то исправить ситуацию, сойтись поближе с кем-нибудь из сверстников, но постоянно натыкался на вежливое отчуждение. Ну, что ж, перетерпим и это.

И ещё: мы постоянно слышали от этих людей странное выражение «terra nova». Произносили это словосочетание с каким-то придыханием, надеждой, что ли… Я прекрасно знаю, что оно значит — по-латыни это «новая земля». Именно так переселенцы именуют место, куда мы едем. И явно вкладывают в эти слова какой-то, ведомый только им, смысл…

…На место мы прибыли ближе к полудню третьего для пути. Местность постепенно менялась, но теперь уже, на мой вкус, в лучшую сторону. Стало немного прохладней, полупустыня сменилась предгорьями, поросшими лесом, там и сям стали попадаться ухоженные виллы, аккуратно убранные поля. И появились дороги. Настоящие автомагистрали, почти как в Германии. И на них были автомобили. Мои спутники смотрели на это чудо во все глаза, а я их понимал. Если для меня, по сути — европейца, виды германских полей (правда, наблюдаемые всего один раз в жизни) были не внове, то им всё это великолепие должно было показаться землёй обетованной! Габи тоже не могла оторвать взгляд от побеленных заборчиков, аккуратных, крытых черепицей крыш, громадных домов, построенных в каком-то совершенно невообразимом ля здешних мест стиле. Кажется, я стал понимать, что вижу, только тогда, когда мы вывернули на очередном куске серпантина, и передо мной открылась вся панорама долины… Это была настоящая Швейцария, друзья мои! Я не видел такие красоты в реальности, но на судне, доставившем нас в Аргентину, был баталер-швейцарец, и он любил по вечерам раскладывать на своём рундучке красочные фотографии и виды, вырезанные из журналов. Он тосковал по родине и мог часами говорить про её горы и поля, ледники и озёра.

И вот всё это великолепие предстало перед нами теперь воочию. Габи ахнула и покрепче прижалась ко мне, остальные громко загомонили, показывая пальцами на расположившийся в долине, на берегу ослепительно голубого озера, небольшой городок.

На первый взгляд, проживало здесь не больше тридцати-сорока тысяч душ. Небольшие, аккуратные, словно игрушечные домики в сени сатов и посереди зелени лужаек. Аккуратные дорожки, непременное здание кирхи в центре и доб побольше, по-видимому, здание бургомистра или мэра, не знаю, уж как он тут у них зовётся.

Чуть в стороне от городка — типовые, совершенно одинаковые, как сиамские близнецы, строения. Наш автобус, не заезжая в Барилоче, повернул именно туда.

После того, как все прошли обязательное врачебное освидетельствование, заключавшееся в том, что престарелый доктор в пенсне, чем-то напоминающий нашего Антона Павловича Чехова, прослушивал всех стетоскопом и осматривал зубы, не забывая задавать стандартные до банальности вопросы о самочувствии, нас загнали — мужчин и женщин по-отдельности — в некое подобие санитарного барака, где отмыли струями тёплой воды и какими-то присадками, по-видимому — антисептиками, после чего всем раздали одинаковые мешковатые комбинезоны с непонятными значками на груди и спине.

В соседнем помещении несколько мужчин и женщин тщательно переписали наши данные, сверив с теми, что были переданы нами с вербовочного пункта. Каждого сфотографировали и сняли отпечатки пальцев. Вновь прибывшие веселились, всё это на фоне предстоящих заработков казалось смешной и вполне безобидной процедурой. И только мне, хорошо помнившему по рассказам близких о конц… (зачёркнуто) фильтрационных лагерях в Европе всё это показалось, мягко говоря, тревожным. Причём, волновался я не столько за себя, сколько за Габи.

С ней мы встретились в общей столовой за обедом, весьма неплохим, кстати. Она была весела и постоянно щебетала о том, что ей уже предложили переучиться на телефонистку, учитывая, что она однажды почти полгода проработала на телефонном узле в Байресе. Ну, до того, как решила полностью посвятить себя танго, конечно.

Это меня обрадовало и встревожило одновременно. Обрадовало потому, что, по нашим с сеньором Ортегой планам, именно трудоустройство Габи должно было стать главным подспорьем в исполнении наших планов. Мы думали, что её поставят убирать в служебных помещениях, посадят делопроизводителем или контролёром на какое-нибудь производство. Но о такой удаче мы даже и помыслить не могли.

А тревожило то, что мне не предложили никакой работы… То есть — вообще никакой. Просто сунули в руки учётную карточку с моим порядковым номером и предложили после обеда заскочить в канцелярию.

Я пошёл в канцелярию, сняв на входе кепи, и спросил у дежурного в какой-то униформе, кто меня вызывал. Спросил по-немецки, поскольку распознал в сидящем за столом на коммутаторе крепком блондинистом молодчике с пистолетом на поясной кобуре природного пруссака.

Услышав родную речь, он расплылся, вскочил, набрал какой-то номер, продиктовал комбинацию цифр со знака на моей робе. После чего восторженно рявкнул «Яволь!» и ткнул пальцем в дальний конец коридора. Я настороженно подошёл к обитой коричневым коленкором двери и осторожно постучал. Услышал «Войдите!» по-немецки, толкнул её и вошёл.

Остановился на пороге, отчитался:

— Генрих Штраубе, прибыл по вашему приказанию…

Напротив меня за столом сидел плотный мужчина в той же униформе, что и охранник, он склонился к бумаге, на которой что-то быстро писал…

— Одну минуточку, — буркнул он, и голос его отчего-то показался мне знакомым. А поскольку знакомых у меня здесь быть не могло по определению, то я мгновенно вспотел. Вспомнил, как меня учили когда-то (Господи, как давно это было, наверное, в прошлой жизни), что прежде, чем паниковать, нужно глубоко вдохнуть, оглядеться и постараться оценить ситуацию. Я так и поступил.

Комната была небольшая, вся уставленная большими железными шкафами, скорее всего — с бумагами. По крайне мере, те из них, что были открыты, оказались переполненными пухлыми папками, аккуратно помеченными какими-то литерами и цифрами, а также разноцветными квадратиками.

На столе хозяина кабинета стояла печатная машинка, здоровенный письменный прибор, выполненный в виде макета деревни, где домики играли роль чернильниц, а кирха — громоздкого пресс-папье. Бумаги заполняли всё свободное место стола, папки лежали на нескольких стульях и даже на подоконнике.

За окнами, полузадёрнутыми белыми накрахмаленными занавесками, был виден внутренний двор, где стояли несколько легковых машин, как я распознал, германского производства — пара «опелей» и шикарный «хорьх». Возле них слонялись несколько типов в костюмах, судя по тому, как они что-то рассматривали в машинах, поднимая капоты, озабоченно пинали колёса, копались в багажниках, были они местными водителями, может быть даже возили начальство.

Наконец человек оторвался от бумаг и, отложив ручку, снял очки и, протерев стёкла специальной салфеткой, извлечённой из футляра, водрузил их на нос и наконец поднял на меня глаза.

Сказать, что у меня перехватило дыхание, значит не сказать ничего… Я почувствовал, как у меня подгибаются колени, а по спине, моментально взмокшей, потекла противная липкая струйка пота.

Человек выглядел не лучше. Челюсть его отвисла, глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Такая почти МХАТовская пауза длилась полминуты, потом он совладал с собой и, любезно улыбнувшись, мельком глянул на лежащий перед ним мой учётный лист, почти выдавил:

— Ну, что ж, господин Штраубе, добро пожаловать в Сан-Карлос-де-Барилоче, рай для истинных арийцев, так сказать…

И усмехнулся этой своей тонкой улыбкой… Так мог улыбаться на моей памяти только один человек — вечно безденежный художник Наум из подвальной пивнушки на Арбате. Оставшийся в моём прошлом далеко за океаном. Но кто тогда сидел передо мной?»

Самолёт оторвался от земли и стал набирать высоту. Котов снял гарнитуру и повесил на специальный крюк справа от кресла второго пилота. Паттерсон одобрительно покосился на него, не переставая контролировать полёт и слегка шевеля штурвалом.

Это была промежуточная посадка в Пуэльчес, нечем не примечательном аэропорту с одинокой хибаркой смотрителя и бело-красным полосатым указателем направления ветра, понуро повисшем вдоль флагштока.

Заправлялись долго, вся проблема была в том, что в отсутствие регулярного авиасообщения никто из персонала местной воздушной гавани не утруждал себя сидением на рабочем месте. Если диспетчер по какому-то странному выверту судьбы и оказался возле радиостанции и дал добро на посадку, то водитель машина-заправщика смотался куда-то по своим делам.

Диспетчер дико извинялся, отправился его искать в посёлок, посоветовав на всякий случай не особенно обнадёживаться в части скорого отлёта. Никто и не ждал от него оперативности. Пассажиры уселись в тени крыла, разложили немудрящий скарб и принялись обедать.

Хелен и Скиф распечатали заготовленные ещё на ранчо дорожные пайки, угостили благодарного Паттерсона, Котов отказался, сославшись на отсутствие аппетита. На самом деле, он начинал волноваться за судьбу Фомы и Габи, от которых по вполне естественным причинам не было вестей уже больше десяти дней. Он понимал, что ничего особенного с ними произойти не может, поскольку никаких особых задач он перед Андреем и не ставил приказал доехать, устроиться и ждать. Возможностей у местных властей по части тщательной проверки легенды Фомы было мало, в остальном он мало чем отличался от остальных рабочих, разве что только своим происхождением. Но есть ещё и так называемые неизбежные на море случайности…

Заправщик нарисовался ближе к вечеру, здоровенный мужик, вырванный диспетчером, что называется, с мясом из-за праздничного стола: он отмечал день рождения своего племянника и потому слегка дышал свежим перегаром.

Порадовав окружающих богатым набором местных ругательств, он успокоился только после того, как сеньор Ортега сунул ему в карман несколько купюр с американским президентом.

Дальше дело пошло споро, он подогнал машину к самолёту и за четверть часа залил баки под завязку. В результате, взлетели уже на излёте дня, и Дик выражал опасения, что садиться придётся уже в темноте. Он по широкодиапазонной мощной рации, поставленной на самолёт по требованию и при традиционном финансировании сеньора Ортеги, связался с полосой Барилоче, и там пообещали включить посадочные огни при их подлёте.

Успокоившись по этому поводу, Паттерсон уверенно набрал высоту в тысячу футов и взял курс на Барилоче. Котов занял кресло второго пилота по настоянию хозяина самолёта. Штатно «Юнкерс» пилотировался двумя или даже тремя членами экипажа, но обычно в коротких рейсах необходимости в этом не было, и Паттерсон справлялся один. Здесь же он попросил его всё-таки по возможности помогать, когда командиру придётся на пару минут отходить от штурвала. Просто контролировать полёт, к примеру.

В очередной раз выйдя в салон, чтобы проверить, всё ли там в порядке, Дик вернулся и занял своё место. И Котов решился. Толкнув рифлёную дверь, он окликнул:

— Хелен, зайдите в кабину пилотов…

— Здесь, вообще-то. Есть громкая связь, командор, — засмеялся Паттерсон, Котов смутился.

— Виноват, Дик. Простите дилетанта…

— Да чего там, — махнул рукой американец. И в это момент в кабину вошла мисс Райт.

— Звали?

— Да, девочка моя…. Тут вот какое дело… Господа, то, что нам предстоит, не терпит никакой недосказанности. Я и мой друг, сеньор Вальдес, не совсем те, за кого себя выдаём…

— А то я не догадался, — в голосе Паттерсона Котов не услышал ничего, кроме насмешки. Хелен, напротив, широко распахнула свои голубые глазищи:

— Мистер Ортега… Это же обман!

— Это — разведка, мэм, — со знанием дела пояснил Дик и хохотнул. — Сеньор Ортега, вы из ЦРУ или разведки флота?

— А это меняет дело? — вопросом на вопрос ответил Котов. Паттерсон пожал плечами.

— В общем-то, нет. Но если вам интересно моё мнение, так ни то, и не другое.

Котов усмехнулся.

— Обоснуйте?

— А вы слишком щедры, всё легко покупаете, а не торгуетесь, как те сутяги, которые трясутся над бюджетом от Дяди Сэма. И я даже примерно представляю, кто в мире, кроме нашей богадельни, конечно, может позволить себе так широко гулять по чужим просторам.

— И кто же? — переводя взгляд с одного на другого, тихо спросила Хелен. Дик просто сказал:

— Русские, мэм.

— Это правда? — в девушке проснулась журналистка, и она просто вцепилась в Котова. — Вы из Советской России?

— А это что-то меняет в вашем отношении к нам? — удивился Котов. Хелен даже опешила:

— Да практически всё! Я думала…

— Лучше поговорим о деле и о том, что собрало нас сейчас на борту этого самолёте, — жёстко оборвал её Котов, Паттерсон одобрительно кивнул.

Хелен была вынуждена уступить.

— Ну, хорошо, — нехотя сказала она. — Момент удачно выбрали: отсюда теперь и не смоешься по-тихому, кругом вон одни облака.

Котов и Паттерсон расхохотались, последний, отсмеявшись мазнул рукой:

— Ладно, говорите уже, против кого дружить будем?

Котов покачал головой.

— Вот вы не поверите, а всё, как всегда. Мы здесь трое — практически представители стран — участников антигитлеровской Коалиции, не так ли?

— А ведь правда! — изумилась Хелен, и вдруг закрыла рот ладошкой…

— Я правильно её понял? — нахмурился Паттерсон. Котов кивнул.

— Вы всё начали понимать ещё тогда, в Мисьонес. Когда нам удалось спасти резидента американской разведслужбы. Но теперь могу сказать, что и мы там оказались не случайно.

— Тоже мне, секрет Полишинеля, — скривился Дик. — Я как увидел сверху эту бойню, так тут же понял, что сказка про туристов — бред для недоразвитых детишек… И что же нас ждёт в Барилоче? Насколько мне помнится, там немецкое…

Он замолчал, потом тихо закончил: «Немецкое поселение…».

— Вы сами всё поняли. Но дело не в том, что там живут немцы. Они селятся в этих краях ещё с конца прошлого века. Проблема в том, что там окопались беглые нацисты.

— Этого не может быть, — вскинулась Хелен. — Аргентина всегда занимала нейтральную позицию в последней войне. Эвита бы знала.

— Когда дело касается большой политики и больших денег, даже близких людей иногда не допускают до правды, мисс. Сеньор Хуан Перон имеет свои планы на этих людей и ни с кем не станет ими делиться. Даже со своей любимой женщиной. Точнее, именно с ней и не будет откровенным по этому поводу. Потому, что то, чем эти люди занимаются на территории его страны, вряд ли вызовет её одобрение.

— И чем же таким они занимаются? — язвительно вопросила девушка.

— Создают для Перона ядерную бомбу, — ответ Котова прозвучал как удар бича гаучо. Хелен едва сдержала вскрик, Паттерсон не выдержал и смачно выругался, попросив, правда, прощения у дамы.

— Значит, война продолжается, — пробормотал он. Котов кивнул:

— А она и на кончалась. Для меня, по крайней мере. Поэтому в свете новых обстоятельств поступим таким образом…

Он подумал про себя, что трёх часов до прибытия в Барилоче хватит, чтобы до конца прояснить ситуацию, и заговорил.

Из дневника Генриха Штраубе. Сан-Карлос-де-Барилоче. Январь, 1951 год.

«Наконец, «Наум» представился:

— Меня зовут Гюнтер Шварцмайер, я отвечаю здесь за подборку, как бы это поточнее сформулировать, ах, да — научных кадров. Дело в том, что здесь большой дефицит в квалифицированных специалистах, герр Штраубе. И ваши знания могут быть по достоинству оценены руководством.

Я слушал этот бред и лихорадочно соображал, сдаст он меня «гансам» прямо сейчас или малость поиграет, как кошка с мышкой. И ещё в груди болело за Габи. Прав был мой наставник, мы не имеем право обзаводиться близкими людьми, они становятся нашей слабостью. А «Наум»-Гюнтер, между тем, продолжил:

— У вас есть вопросы, пожелания?

Я уже было открыл рот, чтобы сказать всё, что про него, скотину продажную, думаю, но он, видимо, догадавшись, чир сейчас последует, вдруг приложил палец к губам, призывая к молчанию, а потом показал себе на уши.

Я вдруг понял его: помещение прослушивалось! И он меня предупреждал! И я решился поддержать игру, просто сказав:

— А можно мне посмотреть город? Всё так неожиданно…

Мне показалось, что в глазах его промелькнула искорка одобрения. Он поднялся из-за стола, одёрнул сюртук и картинно показал мне рукой на дверь:

— Прошу, молодой человек.

И вышел из кабинета вместе со мной».

Аэродром Сан-Карлос-де-Барилоче. 26 января 1951 года.

Котов терпеливо дождался, пока пассажиры освободят салон, и только потом вышел под относительно умеренное полуденное солнце. Вокруг, на сколько хватало глаза, лежало прекрасное, поросшее лесами плато в окружении далёких гор. Анды, гряда, тянущаяся с Севера на Юг Южноамериканского континента. Белые шапки снегов на высоких гордых вершинах. Где-то там, высоко, гнездятся, наверное, те самые громадные кондоры, готовые в любое время утащить целого человека, ну, или по крайней мере, мальчишку, как у Жюля Верна в его «Детях капитана Гранта. Майор вспомнил, как зачитывался в детстве затёртой до дыр книжкой, украдкой, по ночам, под одеялом, при свете огрызка украденной у деда свечи. Кто мог тогда подумать, что окажется он здесь, в местах, описанных французским кудесником, который сам, кстати, пределов своей страны никогда не покидал.

Но это всё лирика. И она закончилась, едва к самолёту подошли двое местных работников аэродрома в сопровождении мужчины в униформе. Начиналось самое главное, то, ради чего они преодолели десятки тысяч миль, ради чего сложили головы не самые плохие представители человечества. Котов встряхнулся и нацепил на лицо стандартно-любезную улыбку.

Махнув Паттерсону, встревоженно выглядывающему из пилотской кабины, он небрежно бросил аэродромным работникам:

— Добрый день, сеньоры! А симпатичный тут у вас вид… Но не хотелось бы тут зависнуть на долго, дела, сами понимаете. Этот фрахт мне подвернулся случайно, но господа, его навязавшие гарантировали, что отсюда я не погоню свою машину порожняком. К вам претензий нет, ничего личного, как говорится, просто бизнес. Поэтому помогите мне как можно скорее загрузиться под завязку и вылететь отсюда при первой же возможности.

И он легко сбежал вниз по лесенке, одновременно протягивая руку для пожатия легка ошалевшему от такого чиновнику местной администрации.

Из дневника Генриха Штраубе. Сан-Карлос-де-Барилоче. Январь, 1951 год.

«Мы шли по чистым и опрятным до безобразия улочкам городка, и господин Шварцмайер, а по мне — так тот же вечно небритый и полупьяный художник с Арбата Наум, с видом профессионального гида на самом деле рассказывал мне совершенно иную, невероятную историю.

— Делайте вид, что мы говорим именно об окрестных видах, Генрих, иначе нам обоим придёт крышка, — с лица «Гюнтера» не сходило любезное выражение, иногда он приветливо раскланивался редким в рабочую пору местным прохожим. — И слушайте меня внимательно. Сейчас не важно, кто я для вас, более важно, кто здесь вы. Как я понимаю, мы делаем общее дело по разные стороны баррикад, так сказать. Поэтому почему бы нам не объединить свои усилия, не стать более откровенными. Если уж так случилось, что судьба свела нас здесь, на самом краю Света?

Я слушал его и одновременно, как его учили, фиксировал всё, что успевал разглядеть во время течения их неспешной прогулки. Я отмечал почти полное отсутствие автомобилей на улице, не было привычных детей, хотя, возможно, в эту пору они в школе. Лица тех, кто ему попадался навстречу, были по большей части европейскими, зато лужайки перед кукольными домиками косили по большей части латиноамериканцы. Мне сразу вспомнились таблички в том бараке, куда их доставили для начала: «Verboten. Nur für das Personal[83]!». Да, здесь существовали чёткие разграничения между господами и хозяевами жизни.

Чуть дальше, за чертой ярко-красной черепицы крыш, синела гладь большого озера, оно простиралось до самых гор, венчавших горизонт. Гюнтер-Наум перехватил мой взгляд и пояснил:

— Науэль-Уапи, шикарное озеро, такие можно встретить только в горах. Чистейшая вода, хотя и холодная, озеро питается влагой горных рек, что и формирует его температурный режим. Запомни это. Это важно.

Я рефлекторно кивнул. Мы повернули вниз, к озеру. Скоро дома закончились, и мы оказались на длинном безлюдном галечном пляже. Пройдя по нему с десяток метров, «Наум» остановился возле выступающего далеко в воды озера дощатого причала, впрочем, сколоченного со знанием дела, ибо доски были оструганы самым тщательным образом и аккуратно подогнаны. По бокам были сооружены надёжные перила. У причала качалось несколько лодок под мощными германскими подвесными моторами и даже одна небольшая яхта со сложенной мачтой.

Мой гид опустился на скамью, врытую здесь, по-видимому, для того чтобы можно было любоваться отсюда замечательным видом. Показал на место рядом. Я последовал его примеру.

— Послушай меня, Андрюшка, — начал он просто и сразу же стал похож на того самого привычного раздолбая Наумку с Арбата. Тем более, что заговорил он по-русски. За шумом ветра и при отсутствии возможных наблюдателей в пределах прямой видимости он ничем не рисковал. — Как я понимаю, мы здесь по одному и тому же делу, так?

— Откуда мне знать, что у тебя теперь за дела? — усмехнулся я как можно миролюбивее. Не стоило обострять отношения в незнакомой ситуации, так меня учили. — Когда-то я искал заказчиков на твои картины… А ты вон, оказывается, тоже не особенно и художник.

— Как и ты — не студент-провинциал, — ловко парировал он. — Перестань играть словами. Я давно за тобой наблюдал, ещё там, в Москве…

Опаньки! А вот это уже интересно. И чем же это так заинтересовала художника-нелегала моя скромная персона? Я примерно так и задал ему вопрос.

Он тихо рассмеялся в ответ:

— Твоей будущей профессией, дорогой… Нынче физики-ядерщики в цене. И настолько уникальны, что умудряются столкнуться лоб в лоб в самом диком месте планеты.

— Так ты тоже…

— Нет, — в притворном ужасе поднял руки Гюнтер-Наум. — Я всего лишь подмастерье в этой области. Правда, заканчивал Массачусетский технологически по специальности «физика», но потом мы с наукой разбежались. Я попал…

— В разведку, — констатировал я. Гюнтер спокойно кивнул.

— И, судя по Альма Матер, в американскую, — предположил я. Снова кивок.

Ну, что ж, этого и следовало ожидать. Тогда следующий вопрос:

— А сюда каким ветром? И чего в Москве не сиделось?

Гюнтер — развёл руками:

— Ваша контрразведка мне хвост прищемила, пришлось делать ноги. И начальство решило, что с моей спецификацией я могу сейчас пригодиться в этих кроях. Здесь созрела большая опухоль, мой друг. Ты ведь тоже не на каникулы сюда приехал или на преддипломную практику?

Я хмыкнул. Наум всегда отличался языкастостью.

— Я знаю, — продолжил бывший приятель, а ныне резидент американской разведки. Вот уж, воистину, век живи — век учись, а дураком подохнешь! — Вас направили в Аргентину на поиски германских физиков-ядерщиков, ведь так?

Я промолчал. Меня учили старшие товарищи, что закрытый рот позволяет сохранить зубы. А приблатнённые пацаны из арбатских подворотен присовокупляли к этой истине догму из воровской практики: «Чистосердечное признание облегчает участь, но удлиняет срок!».

— Молчишь… Правильно, если подумать… Тогда буду говорить я. В общем и целом, твоё руководство не обманулось: беглые немцы здесь есть. Именно здесь. Я пока воздержусь от комментариев, насколько опасные люди здесь собрались. И здесь действительно диктатор Перон собирается испытать своё ядерное устройство. И стать третьим в мире обладателем ядерного оружия. Просекаешь?

Последние слова он произнёс по-русски, и я усмехнулся про себя: работает на доверие. Этому тоже учили. Сейчас он бьёт на воспоминания, на наши встречи в той пивнушке, на долгие беседы «за жизнь», на чувство долга, на любовь к Родине… Вот только Родина у нас теперь разная… По разные стороны океана. Хотя, как когда-то говаривал Черчилль, «…у Британии нет постоянных врагов или союзников, у Британии есть только собственные интересы». Что ж последуем мудрости великих политиков. Тем более, что союзников здесь искать долго и муторно. А один, как говорит наша пословица, в поле не воин.

— Ты вещай, парень, — ответил я на том же языке, — а мы там посмотрим, что и как делать.

И Гюнтер продолжил, теперь уже по-немецки. Говорил он на языке, кстати, превосходно, с замечательным южным, баварским акцентом.

— Я здесь оказался случайно. Мы с напарником (я тебя при необходимости с ним познакомлю) собирались нанять самолёт, чтобы добраться сюда под видом коммивояжёров. Это, знаешь ли, такой беспроигрышный ход: когда нужно оказаться в месте компактного проживания группы людей, где каждый новый человек сразу же попадает под кучу настороженных взглядов, то представляйся торговцем чем угодно. Может, и выгонят в шею, но не все, не сразу и уж точно не поспешат сажать в кутузку. Уже в аэропорту мы увидели частный самолётик, что-то вроде нашей «Сессна-120». Небольшая, пятиместная машинка вполне современного вида. Двое парней что-то в неё грузили. Мы подошли и разговорились. Каково же было наше изумление, когда мы узнали, что они немцы и направляются именно сюда. Слово за слово пришли к согласию, обмыть которое решили в аэропортовском баре. В дальнейшей беседе выяснилось, что главный из них, Гюнтер, летит сюда, чтобы занять должность инспектора по кадрам. Сам он из Парагвая, его пригласила вербовочная компания, и в лицо его в Барилоче никто не знает! Представляешь, парень, НИКТО!

Я представлял. Как и то, что последовало дальше. Гюнтер кивнул.

— Такова жизнь, Генрих, — подчеркнул он моё теперешнее имя. — Мы их прикопали неподалёку от аэропорта, проверили машину и документы. Мой напарник оказался отличным пилотом, карты нашлись в кабине. И мы вылетели сюда. И вот уже почти неделю я работаю на этом месте. Сижу и не знаю, как мне связаться со своими и передать, что здесь готовится запуск первой ядерной реакции…

У меня глаза полезли на лоб.

— Здесь?! Вот прямо здесь?

— Нет, конечно, в ста милях отсюда, на острове Уэмуль имеется испытательная база. И там всё готово к тому, чтобы неизбежное свершилось. Небольшой, в семьдесят гектаров островок, может изменить судьбы мира, ты представляешь? Бомба окажется в руках человека, чьим кумиром был Бенито Муссолини! И если бы того это…

Я насторожился. Воистину, судьба, чуть было меня не угробив, напротив, толкнула в настолько нужном направлении… Гюнтер перешёл на шёпот и даже наклонился ко мне.

— На восточной окраине Барилоче есть вилла Сан-Рамон. Она принадлежит настоящему князю, Стефану Шаумбург-Липпе. Именно там располагается центр этой заразы. А недавно там нарисовался очень неприятный гость. Я видел только его фото, да и то любительского качества. Но этого вполне достаточно, чтобы предполагать, что всё происходящее здесь может в корне изменить сложившийся в мире послевоенный порядок.

— В чью сторону изменить: в вашу, конечно? — не удержался я от едкого комментария. Гюнтер поморщился:

— Не пори чушь. Нашим странам нечего делить. У нас уже хватает возможностей полностью истребить друг друга и пол планеты заодно. Дело в том, что теперь в игру собирается вмешаться третья сила. Ничего пока определённо сказать не могу, только одно: германские физики работают не на Аргентину. Они работают на возрождение Великой Германии, да, именно так, каждое слово с большой буквы… А значит наши страны — опять союзники. Война ещё не закончилась для нас, Генрих. И когда она закончится, теперь только от нас и зависит. Может быть, именно здесь и сейчас».

Аэродром Сан-Карлос-де-Барилоче. 26 января 1951 года.

Гостиница для лётного состава при аэродроме оказалась вполне приличным заведением. Немецкий «орднунг[84]» соблюдался во всём. Котов и остальные прошли регистрацию у портье, потом ему и Паттерсону, как главным, предложили отметиться в комендатуре, у господина Шварцмайера, который здесь что-то вроде инспектора по кадрам и инспектора иммиграционной службы в одном лице. О, господам нечего беспокоиться, это не отнимет много времени!

Распределившись по чистеньким комнатам и разложив небогатую поклажу по шкафам, Скиф пригласил Хелен прогуляться по окрестностям, предварительно заручившись согласием на это Котова и заверениями портье, что никаких запретов по этому поводу для гостей в Барилоче не предусмотрено. «Очень красивый городок, сеньоры, просто рай на Земле!».

А сеньор Ортега попросил подбросить его с мистером Паттерсоном до «…комендатуры или как тут это у вас называется», и через пару минут чёрный «плимут» уже катил по тихим улочкам Барилоче.

Комендатура оказалась простым домом барачного типа с то ли охранником, то ли просто дежурным на входе, который указал им на дверь в дальнем конце коридора.

Гюнтер Шварцмайер оказался на месте, чему Котов совершенно не удивился: опять же, порядок во всём. Поздоровавшись, он опустился на плетёный стул напротив канцелярского стола, Паттерсон остался стоять, привалившись к косяку входной двери в ленивой позе и жуя бетель[85].

Герр Шварцмайер был сама любезность и тотчас же поинтересовался, насколько согласуется временное пребывание гостей в Барилоче с их собственными планами.

— По чести сказать, — лениво произнёс сеньор Ортега, — нам бы не хотелось задерживаться лишнего в этом прекрасном месте. Нет, здесь действительно замечательно, но бизнес есть бизнес. Наниматели сказали, что будет попутный фрахт, и это хотелось бы сразу урегулировать.

— Конечно, конечно, — засуетился герр Шварцмайер, — это мы постараемся уладить поскорее. Но не в один день, сеньоры, ника уж не в один день…

— То есть, как! На придётся здесь зависнуть? — встрепенулся от двери Дик. Он даже жевать перестал. — Но это же рушит, к чертям, все наши планы!

— Спокойно, спокойно, сеньоры, — заволновался чиновник. Было видно, как на спине его сквозь светлую сорочку поступили пятна пота. — Всё решаемо. Предлагаю проехать до виллы Сан-Рамон, там есть человек, он всё вправе разрешить ситуацию каким угодно образом, а от меня в этом вопросе мало что зависит, я всего лишь мелкий клерк… Вы на машине?

— Да, — сеньор Ортега наконец разлепил губы. — Честно говоря, мне перестаёт нравиться наше положение. Да и присутствие на борту мисс Хелен Райт, подруги нашей неподражаемой Эвиты, делает нашу задержку совсем уж нежелательной.

При упоминании супруги диктатора Перона герр Шварцмайер совсем сник и полушёпотом пролепетал:

— Ну что ж вы молчали! Это совершенно меняет дело! Всё будет устроено в лучшем виде. Вы где остановились, наверняка в отеле при аэродроме?

— А есть варианты? — оживился сеньор Ортега. Чиновник воздел очи горе.

— Да боже ж мой! Конечно же, для таких гостей есть отдельные коттеджи, в жилой площади мы не стеснены… Один звонок, господа, всего один звонок…

Он поднял трубку телефона, набрал короткий номер. «Коммутатор», — понял Котов. Коротко сказал: «Вилла Б4», будем через несколько минут» — и положил трубку.

Потом суетливо вскочил, схватил со спинки стула пиджак, закрыл сейф и бросил ключ в карман, указал рукой на дверь гостям:

— Прошу. Я покажу вам ваши апартаменты, а потом уже завершим формальности.

Сеньор Ортега вальяжно поднялся и снисходительно, как и подобает особе, приближённой к диктатору, похлопал склонившегося в подобострастном полупоклоне клерка по плечу:

— Это меняет дело, приятель. Веди нас.

И проследовал за Швармайером, поймав по дороге восхищённый взгляд Патерсона.

Ехать действительно оказалось совсем недалеко. Да и как могло быть по-другому, если Барилоче был едва ли больше по населённости, чем иная европейская деревня[86]. Герр Гюнтер учелся за руль на правах хозяина и запять минут по пустынным улицам города доставил сеньора Ортегу и Дика Паттерсона на искомую виллу.

Вилла Б4 была, по-видимому, типичной для посёлка, то есть, практически не отличалась по архитектуре от окружающих, разве что стояла несколько на отшибе, поближе к озеру. У неё даже был собственный причал с парой привязанных вёсельных лодок.

Сам дом стоял в глубине лужайки, отделённый от дороги невысокой, аккуратно подрезанной живой изгородью. Гюнтер Шварцмайер ловко взбежал по ступеням, нажал на кнопку электрического звонка.

Сеньор Ортега поинтересовался, кстати:

— А откуда в посёлке электричество?

— Выше, в горах, построена небольшая гидроэлектростанция, — пояснил клерк, прислушиваясь к звукам за дверью. А там послышались лёгкие шаги, замок щёлкнул, и на пороге появилась… Габи собственной персоной.

На голове её был приколот кокетливый чепчик, белый передничек кокетливо смотрелся на цветастом домашнем халатике.

— Сеньора Лопес, а хозяин дома?

— Да-да, конечно, проходите… Он сегодня со смены, отдыхает…

Габриэла отошла в сторону, пропуская гостей, сеньор Ортега только остро взглянул на неё, но виду не подал, что узнал. И она не подвела, скромно потупив шалые глазки.

Шварцмайер с видом бывалого гостя решительно проследовал в дом, направляясь сразу в гостиную. Остальные последовали за ним.

Большая комната с окнами от пола до потолка была залита солнцем. У одной стены бал большой камин, несомненно необходимый в промозглые зимние месяцы. Высокий книжный шкаф занимал противоположную стену. Посреди гостиной стоял обширный стол, накрытый белоснежной скатертью с большой вазой, наполненной полевыми цветами, посередине. Несколько стульев стояли вокруг него, пара кресел у камина и громадный кожаный диван с наброшенным на него пледом устроился возле лестницы на второй этаж.

Сеньор Ортега прошёл в комнату и решительно опустился в одно из кресел.

— И где же наш хозяин? — с великолепной надменностью вопросил он.

Герр Шварцмайер расплылся в улыбке:

— Он — перед вами, сеньор… El Gato!

И направил на него ствол кольта. Габи равнодушно отошла в сторону и прислонилась к стене. Паттерсон рефлекторно поднял руки.

— Терпение, всего минуточку терпения, господа, — по-английски сказал немец, чем весьма удивил пилота.

— Ты кто ещё, сука? — выдавил он, свирепо вращая глазами.

— Друг и союзник, — донеслось с лестница. На ходу вытирая голову, облачённый в великолепный синий банный халат, по лестнице спускался Фома.

— Генрих! — вскипел сеньор Ортега. — Это что ещё за спектакль?

— Опусти пистолет, Гюнтер… Спокойно, сеньор Ортега, так было надо. Оказывается, мистер Салливан вас прекрасно знает и расколол ещё в Буэнос-Айресе, после вашего визита в полицейский участок…

— Суки продажные, — с некоторым облегчением произнёс Котов. — Как и вся полиция в Латинской Америке… Копам нельзя доверять.

— Именно так, — согласился с ним Салливан, он же Шварцмайер, убирая пистолет в кобуру под мышкой. — Продадут, причём за дёшево.

— Ну, опознал — хорошо… А узнал меня откуда?

— Это долгая история, — покачал головой Фома-Генрих. — Поэтому предлагаю всем пройти к столу, Габи уже накрыла в столовой. Мы ждали вас, Мигель передал, что вы вылетели.

— У тебя есть связь с Мигелем? — опешил Котов. Фома кивнул.

— Со вчерашнего вечера. Гюнтер только достал рацию.

— А мы прихватили с собой в самолёт аппарат специально на этот случай…

— Тоже пригодится. Так вот, мистер Салливан несколько лет проработал в Москве… шпионом, так сказать.

Тем временем все прошли в столовую, и Котов на время своё изумление оставил при себе. Он уже понял, что, как говорил Киплинг, «не закончилось ещё время жестоких чудес». Он мысленно «прокачал» ситуацию и теперь смотрел, какую из неё можно извлечь выгоду.

Пока все рассаживались, разбирая столовые приборы, Паттерсон, занявший на всякий случай место рядом с «сеньором Ортегой», прошептал на ухо:

— Что-то мне не нравится это место… Откуда столько случайных встреч? Как я понимаю, вы тоже слегка, мягко говоря, в обалдении?

— Не то слово… Хотя некоторые встречи были ожидаемы и даже желательны. Но не всегда идёт всё по твоим задумкам.

— Во-во, как говорится, если хочешь рассмешить Господа, расскажи ему про свои планы, — согласился пилот.

— Так что там насчёт шпиона в Москве? — поинтересовался Котов у Салливана, когда все уже покончили с аперитивом и приступили к яичнице в беконом. — Мне не послышалось?

— Я действительно до недавнего времени работал у вас. Шпионом, как тонко подметил ваш коллега. И мой, как я понимаю, тоже.

— А что уехали? Климат не понравился?

— Можно сказать и так, — рассмеялся Салливан. — Как, впрочем, и Наполеону когда-то…

— Ага, понятно… Вы тот самый агент, который намылился прочь через Финляндию, оставив наших волкодавов ловить конский топот, — догадался Котов и расхохотался. Фома недоумённо уставился на него.

— Так вы всё знали? — изумился он. Котов покачал головой.

— Далеко не всё. Например, откуда этот господин узнал меня?

Теперь уже пришла очередь веселиться Салливану. Скрывая улыбку, он сообщил:

— Мистер Котов, он же comandante El Gato! Вы не поверите, насколько вы в Центральном разведывательном управлении США популярная личность! На ваших операциях мы учимся, как и на опыте работы товарища Судоплатова. Павел Анатольевич, случаем, тут не с вами?

— Нет, — сухо обрезал Кот, — у него хватает своих забот…

— Жаль, искренне жаль… Его операция по устранению господина Троцкого в Париже вошла во все учебники наших разведок. Как и ваши действия во франкистской Испании в тридцать шестом. А когда я обнаружил вас случайно в компании своего приятеля Андрея Фоменко в пивнушке на Арбате, то сразу понял, что Советы начинают большую ядерную игру. Нам тогда пришли сведения о беглых физиках, а то, что специалист-ликвидатор вербует студента-физика навёл на некоторые размышления. Мы тоже работаем, господин Котов.

— И вы последовали за нами сюда? — недоверчиво покосился тот.

— Нет, ну что вы, — сплеснул руками американец. — Я действительно уносил ноги из России! А дома моё руководство решило усилить мной здешнюю опергруппу, поскольку я, всё-таки, физик по образованию. К сожалению, парни полегли почти в полном составе в провинции Мисьонес. Со мной сюда прилетел единственный специалист, он сейчас на заброшенном ранчо, в горах. Ждёт сигнала. А я пока разбираюсь на месте.

— И насколько разобрались?

— Вот честно: не знаю. Пока знаю только, что заправляет всем некто Рональд Рихтер, профессор… Ему лет сорок пять, родом из Австрии, закончил Карлов университет в Праге, специализировался, по его словам, в естественных науках. С 1939 по 1943 год работал в Германии, в команде знаменитого специалиста в области авиации, инженера Курта Танка. Говорят, что тот свалил в Аргентину в первой волне беглецов и перетащил с собой сюда Рихтера. Он же и представил его Перону. А вот с какого перепугу он стал заниматься ядерными исследованиями — непонятно… Хотя, именно исследовательская жилка, по мнению учёных, его сильная сторона. Возможно, те двое настоящих ядерщиков, что работают с ним, и ведут настоящие исследования, а он лишь использует свои навыки, организуя сам процесс, так сказать.

Тему подхватил Фома:

— Вы посмотрите, сеньор Ортега, как здесь всё грамотно организовано: лаборатория на острове, вокруг — полно воды. Она нужна как для охлаждения обогатительного реактора, так и доя производства тяжёлой воды — дейтерия[87]. Без неё невозможно замедлять скорость реакции деления ядер, управлять ей. Она же служит теплоносителем. В общем, всё одно у одному. Физики живут отдельно, возле озера, у них свой причал, там катер. Охрана. И кто-то ещё живёт на вилле Сан-Рамон, как мне сказал мистер Салливан… Но это, по-моему, отдельная история…

— Совершенно отдельная, — кивнул американец, и Котов почувствовал, как тот напрягся.

«Ох, не всё же ты говоришь нам, шпиён проклятый, ох, не всё… Ну, да ладно!» — подумалось майору. Все живы, значит, не всё так уж плохо складывается, хотя в разведке ходить с открытым забралом — себе дороже а вслух он произнёс:

— Что-то в горле пересохло… Милая Габи, а не найдётся ли в этом доме малость выпивки для усталых путников? А то у нас тут на три дня сухой закон подвис… пора исправлять ситуацию…

Сидевший рядом Паттерсон одобрительно крякнул.

Глава 8

«Архив № 1»

Быть вождём лишь тот один достоин,

Кому и честь, и жизнь вручает

Жан Расин

Из дневника Генриха Штраубе. Сан-Карлос-де-Барилоче. 9 февраля, 1951 год.

«Сегодня я вернулся с работы относительно рано. Ханс смилостивился и распустил лаборантов за час до сигнального звонка. И я решил воспользоваться этой удачей, прокатить, наконец, Габи на лодке, а заодно посмотреть лишний раз, как устроена охрана острова Уэмуль. Кстати, столь необычное название, как раскопала где-то Габи, на языке местных индейцев мапуче обозначает породу оленей, которые водятся в Южных Андах.

Да уж, чего-чего, а оленей здесь множество. Всё местное население (а это почти поголовно бывшие военные или заядлые охотники) по субботам отправляется в горы на охоту и никогда не возвращается без богатой добычи.

В такие дни и без того пустынный городок окончательно вымирает, можно ходить по домам и обчищать их по полной, благо, что привычки запирать свои хаты немцы не имеют.

С Габи у нас вообще сложились какие-то странные отношения… Поначалу, когда Гюнтер привел нас в этот дом, мы разбежались по разным комнатам. Всё-таки, дружба — дружбой, а остальное, как бы, не про нас. Хотя на людях продолжали изображать таких молодых голубков, даже как-то на людях поцеловались пару раз. Не скажу, кстати, что это мне было неприятно. Габи тоже особо не возражала.

А потом прилетели остальные наши, и места в доме просто не стало. Всё началось с того, что Габи вечером первого же дня забрала из своей комнаты постельное бельё, одеяло и подушку и перебралась ко мне, а там поселился сеньор Ортега. Бравого американского лётчика разместили на первом этаже, в гостевой спальне, а Скиф с Хелен немедленно забили гостевой домик. Как я понял, у них в отношениях наступал сейчас как раз то момент…

Первую ночь Габи проспала в моей постели, а я мял бока на жёстком канапе в углу спальни. Но на другой же день она в корне изменила положение: когда я вошёл в спальню, чтобы завалиться спать, она змейкой выскользнула из-под одеяла, схватила меня за шиворот и, припав своими жаркими губами к моим, повалила на широкую кровать…

Позже, когда мы уже просто лежали под пуховым одеялом и пытались перевести дух, она заявила, что сделала это, исключительно заботясь о том, чтобы я нормально высыпался после работы, а не маялся на своём канапе.

Не помню уж, как я спал до этого, но теперь я точно словлю гарантированный недосып, поскольку задремать нам удаётся лишь под утро.

Гюнтер меня пристроил на работу в лабораторию. До самого Острова меня не допустили, зато мои обязанности оказались весьма полезными с точки зрения сбора информации, пусть и косвенной.

Ежедневно я отправлялся к острову на небольшом катере, за штурвалом всегда был кто-то из местной охраны, тех немногословных ребят, которых сеньор Ортега окрестил странным прозвищем «Бранденберг-800». Я заметил, что к ним с настороженностью относится даже Гюнтер. Он как-то сказал мне, что этим парням глотку кому-нибудь перерезать, что ему в сортир сходить. В том смысле, что необременительно и в радость.

После того, как мы оказывались в нескольких кабельтовых от Острова, мой «капитан» сбрасывал скорость, а я начинал собирать пробы воды, по одной пробирке на каждые несколько миль, и так по всему периметру острова.

Анализы я делал самые обычные: на содержание кальцитов, на присутствие бензольных фракций, на жёсткость. Но самый первый анализ, как я понял, был самым главным. Я подносил к каждой пробирке счётчик Гейгера. Пока он молчал. И моё начальство в лице мастера Лестера с удовольствием ставило прочерки в соответствующей главе.

А для меня это было знаком: нацисты тщательно контролируют радиоактивность озера то ли опасаясь, что где-то может быть утечка, либо просто переживают за изменение естественного фона. Но одно было несомненно: опыты с радиоактивными материалами здесь регулярно проводятся. Достаточно было посмотреть, как очередная смена рабочих с шахты на острове сразу после выгрузки с катера отправлялась в душевые, отработанная вода из которых также тщательно проверялась таким же счётчиком. И дважды на моей памяти она выкачивалась из сливной ёмкости и, будучи перелита в специальные тяжеленые (их едва могли поднять несколько человек) бочки вывозилась куда-то в горы. Мне однажды удалось посмотреть такую бадью вблизи — она была просвинцована.

Дни шли за днями, становилось понятно, что работа нацистов близится к завершению. Доктор Рихтер, руководитель проекта, по вечерам в поселковом баре, куда собиралось всё высшее общество Барилоче, всё веселее и веселее проводил время. В последний раз его вынесли под белы ручки его охранники. На мой взгляд, причиной такого веселья мог быть только скорый результат его работы. Это подгоняло меня, я начинал нервничать, и только присутствие друзей немного успокаивало.

Всё говорило о том, что немцы готовятся к испытаниям устройства. И я пока не представлял, как этому помешать».

Яхта, единственная в Барилоче, медленно скользила по почти недвижимой водной глади вдоль острова лесистого обрывистого берега Уэмуль. Если бы не мулат-рулевой на штурвале, то Котов вполне мог бы подумать, что сие действие происходит где-то на Женевском озере или на Балатоне — настолько была тут похожа природа. Нет, не зря окрестили местные немцы это место «южноамериканской Швейцарией». Сам Барилоче окружён четырьмя озёрами — Науэль-Уапи, Гутьеррес, Морено и Маскарди, а охраняют эту красоту три горных кряжа — Тронадор, Серро-Катедраль и Серро-Лопес.

Места неприступные, добраться можно либо самолётом, как сделали они, либо, как Фома с Габи, автобусом или автомобилем. Да и выбраться тоже проблема, но об этом думать пока рано, к тому же «Юнкерс» Паттерсона всегда готов к вылету.

Котов потянулся в шезлонге и запахнул полу халата. Солнце только склонилось к закату, а уже сразу похолодало. Что поделаешь, есть такое в горах. Чёрт бы их побрал, эти горы… В этой долине, как в западне.

Подошли Скиф и Хелен, оба уже загорелые, весёлые. Вот молодёжь, им всё нипочём! Проблема не проблема, враг не враг… неужели я был таким в их годы, вдруг подумалось Котову. Он наморщил лоб, вспоминая…

Нет. В их годы он ходил в атаку на окопы Слащёва, брал Перекоп… Потом — ВЧК, внешнеполитический отдел, разведка. Вот и вся жизнь… А эти…

Ладно Хелен, она вроде как всё понимает, и даже разделяет нашу позицию, но пока ещё играет в Мату Хари. Ей нравится, что местный бургомистр, узнав, что она действительно подруга самой Эвиты Дуарте Перон, устроил девушке и её приятелям настоящую программ отдыха.

Так они изо дня в день по вечерам наносят кому-нибудь визит. Местное общество принимает их весьма благосклонно, только и расспросов, что про генерала Франко (ну, это больше к «испанцу» Вальдесу) да про старушку-Англию. Не забывают и про новости из столицы. Радио, конечно, есть, но так редко встретишь тут нового человека.

Гюнтер, он же Джон Салливан, тоже постоянно посещает такие вечеринки. Этот парень оказался действительно прекрасным художником, и уже не только успел продать несколько своих местных акварелей, но и написать портрет жены бургомистра, чем вызвал бурю восторга и вал заказов от местного бомонда.

— Поворачиваем обратно? — спросила Хелен, надевая тёмные очки и поправляя шикарные волосы. Скиф чуть приобнял её за пояс, прижал к себе. Всё, ни дать, ни взять — любовнички…

— Ещё пару миль пройдём, — возразил Комов, вглядываясь в берег. — Пусть привыкают к нам. Чтобы когда придётся сюда высаживаться, вид нашей яхты до последнего момента никого не потревожил.

Котов знал, что судам без разрешения категорически запрещено причаливать к острову, поэтому и не форсировал события. Нужно было предварительно всё разведать и думать, как поле всего уносить отсюда ноги, особенно, если самолёт отпадёт по каким-то причинам.

— Вы будете сегодня на приёме у бургомистра? — лукаво спросила Хелен.

Котов выругался про себя: вот чертовка, прекрасно знает, что он терпеть не может этого до предела слащавого человека, который во время войны, если слухи не врут, живя в Германии, поднялся на том, что скупал у офицеров в лагерях смерти за бесценок кожу с татуировками, содранную с мёртвых узников лагерей смерти, и делал из неё забавную галантерею…

На любителя, конечно, бизнес, но ему хватало, причём, настолько, что и сюда он прикатил в сорок четвёртом не с пустыми карманами и горой багажа.

— Конечно, буду, дорогая, — обаятельно улыбнулся он и подмигнул. Девчонка зарделась. Она его побаивалась, он ей, наверное, виделся каким-то монстром, в отличие от её разлюбезного Вальдеса, выглядевшего в её глазах всего лишь жертвой обстоятельств. Хотя, в чём-то доля правды в её рассуждениях была.

— Завтра ты, Хосе, будешь мне нужен в обед. Форма одежды — походная. А вас, Хелен, я попрошу порасспросить очаровательную Гертруду, супругу нашего уважаемого бургомистра, кто, по её мнению, проживает на вилле Сан-Рамон. Что-то меня стали интересовать эти «секретные физики». Никто их не видел, в баре они не появляются, Генрих говорит, что в лабораторном корпусе — тоже. Что, только сидят на острове и — всё?

— А почему нет? — пожал плечами Хосе. — Потому и прожили столько, что не светятся.

— Всё, пора домой, — Котов встал с шезлонга, потянулся, крикнул парню на штурвале:

— Всё, поворачивай на Барилоче.

Мулат кивну, перекладывая большой, с широкими спицами, штурвальное колесо и прибирая заполоскавший на легком бризе грот. Махнул с борта на борт массивный гак, заставивший их пригнуться, и небольшое судёнышко бодро побежало обратно в Барилоче.

Вечером, когда Котов усталый и злой, как собака, вернулся домой, в холле вилы его ждал мило беседующий с Генрихом и Габи пилот. При виде сеньора Ортеги Паттерсон отставил стакан с недопитым скотчем, поднялся, шагнул, протягивая руку:

— Салют, командор… как повеселились?

— Здравствуй, воздушный волк, — устало пожал протянутую ладонь Котов. — Какими судьбами? Чего на приём не приходил? Бургомистр про тебя интересовался. Не брезгует ли, мол, этот заносчивый америкашка моим обществом? А ну, как не дам ему обратного фрахта?

Дик расхохотался:

— Да не нужен мне уже его фрахт! — и добавил тоном ниже. — Тут такое, похоже, заворачивается, что впору ноги делать. Причём — немедленно…

Котов не изменившись в лице, прошёл к бару, тоже налил себе выпить, сел в кресло и знаком попросил Генриха с Габи выйти. Когда они остались одни, он спросил:

— Что-то серьёзное?

— Это уж на твоё усмотрение… Я слышал, как диспетчера переговаривались о том, что 17 февраля будут закрыты почти все эшелоны и по высотам и по направлениям.

— И что это значит? — смакуя виски, равнодушно поинтересовался Котов. Паттерсон удивлённо приподнял брови:

— Разве ты не в курсе? Так бывает лишь в одном случае: если ожидается прилёт Первого Лица.

Котов поперхнулся, виски расплескался по его чистой сорочке…

— Чёрт, только вчера из прачечной, теперь опять туда тащиться… Стоп! Ты сказал — семнадцатого? То есть, через неделю? Твою ж мать, — с сердцем выругался он. Отставил стакан, вытер платком губы. — То есть, нам отсюда нужно валить край — шестнадцатого. Иначе потом здесь жандармерии будет — не протолкнуться. Плюс агенты секретной службы. Плюс контрразведка.

Он подошёл к двери в кухню и постучал. Высунулась голова Генриха, он удивлённо уставился на майора.

— Что-то случилось, сеньор Ортега?

— Случится семнадцатого. Беги, срочно собирай всех в эллинге возле причала. Гюнтера не забудь, Хелен пока не трогай, её бургомистерша мучать будет до утра. Забери только Хосе.

— Понятно, — кивнул Генрих. — Габи идти?

— Конечно, — удивился его несообразительности Котов. — На ней — коммутатор, телефонная связь. Она у нас — главный человек. Вперёд, встречаемся через полчаса. И смотри, остерегись там, хвоста не притащи.

Из дневника Генриха Штраубе. Сан-Карлос-де-Барилоче. 10 февраля, 1951 год.

«Всё было непросто в тот вечер. Одно дело о чём-то думать и мечтать, как оно случится, совершенно другое — оказываться в ситуации, когда от решения зависит твоя жизнь и жизни твоих товарищей. Новость, принесённая Паттерсоном, собственно, не была новостью в полном смысле этого слова. О том, что на испытание «объекта» прилетит сам Хуан Перон, все предполагали. И это было логично.

Но в силу того, что информации у нас было с Гулькин нос, всё произошло неожиданно. Слишком мало времени мы пробыли здесь. Не обзавелись контактами, не обросли связями… В конце концов, как нам не раз говорил сам Котов, да и дома это внушали постоянно, мы — не нелегалы. Наша задача не устраиваться на долгое залегание, не копать вглубь, а свести наскоро прямо на месте все разрозненные нити, выяснить то, что необходимо, и принять соответствующие меры. Нелегалы — стайеры в профессии. Мы — спринтеры, оперативники, полевые агенты. Можно сказать, товар зачастую для единственного употребления. Но каждый из нас знал, на что идёт.

Поэтому паники не было. Все трезво оценили ситуацию и предложили своё решение проблемы. Каждый на своём месте. Выслушав всех, командир просто сказал:

— С вами всё понятно. Вы говорите много и правильно, но непонятно о чём. Поэтому по порядку. Какая у нас задача? Вальдес?

— Выяснить, готовятся ли нацисты совместно с аргентинцами к испытаниям ядерного заряда.

— Выяснили?

— Так точно. Теперь, я думаю, да.

— Хорошо. Штраубе, наши действия в случае, если не удаётся разобраться полностью в устройстве или убедиться в достоверности сведений о нём?

— Разрушить устройство, по возможности захватить документацию, — ответил я.

— Отлично. Габриэла: что вы делаете при первых признаках заварушки?

Габи выступила вперёд и чётко доложила.

— Выпроваживаю из аппаратной напарницу под предлогом опасности, вывожу из строя коммутатор, ухожу к самолёту.

— Вот! Хоть за кого-то я могу быть спокоен! — восхитился Котов. Он чмокнул Габи в лоб — Умница моя! Авиация?

Паттерсон выступил из тёмного угла, расправил плечи.

— При первых признаках тревоги начинаю прогревать двигатель, выруливаю на исполнительный, жду. Двери в салон держу открытыми.

Котов помолчал некоторое время, обводя всех взглядом, обратился к молчавшему до этой поры Гюнтеру.

— Что скажете, герр Шварцмайер?

— Всё правильно спланировано, мой испанский друг, — тонко улыбнулся Гюнтер. — Только планы имеют привычку не сбываться или сбываться самым диким образом. Поэтому предлагаю маленькую корректировку.

— Слушаю.

— Мы с вами в день Икс нападаем на шахту, Генрих с Хосе — на завод тяжёлой воды. Даже если нам не удастся разрушить штольню с устройством, то после проблемы с дейтерием они будут вынуждены закрыть проект, как минимум, на долгое время. Вспомните историю в 1943-м, когда британцы при помощи норвежских сил сопротивления уничтожили фашистский завод тяжёлой воды на побережье. Тогда ядерная наука Германии так и не смогла восстановиться, а там и фронт к Берлину придвинулся…

— Хорошая мысль… Только вот где бы нам взрывчатку достать?

Вдруг из тёмного угла эллинга послышался спокойный голос с непонятным акцентом:

— Есть взрывчатка, товарищ…

Я даже не заметил, как пистолет оказался в ладони Котова, а ствол его нацелился прямо в лоб маленькому человечку в странном одеянии: рубашка навыпуск с подвёрнутыми рукавами, свободные штаны, мягкие тапочки на босых ногах.

Длинные чёрные волосы на голове завязаны сзади в косичку… Китаец! Я знал, что здесь работают несколько десятков китайцев, в основном на земляных работах и грузчиками. Местные не раз поражались их выносливости. Да, ещё, кажется, бургомистр выписал себе китайского повара, но это я уж точно не скажу.

Щёлкнул, откидываясь, предохранитель:

— Ту кто? — холодно произнёс Котов.

Китаец безмятежно смотрел на него, словно дуло пистолета не глядело ему точно между глаз.

— Я — Ван, — сказал он таким тоном, словно его имя должно было для нас что-то означать.

— Откуда ты, Ван? — продолжал Котов. Китаец отвёл пальцем пистолет ото лба и тихо сказал:

— Не надо этого. Меня прислал Дядя Паша. Вот к ним, — и он ткнул тонким пальцем в нашу со Скифом сторону. Я бы много дал за то, чтобы ещё раз посмотреть на обалдевшего Котова!

Он медленно, не отводя глаз от китайца, убрал пистолет, оглянулся на нас, в его взгляде не было удивления или возмущения. Он просто цепко прошёлся по нашим лицам. Неожиданно сказал:

— Я понимаю. Гостиница «Москва», так?

Китаец молча поклонился. Остальные не поняли ни слова, потому, что разговор шёл по-русски.

— Мы выйдем, — теперь уже по-английски сказал Котов. Обернулся к остальным. — Пошли, друзья, бар, кажется, ещё открыт? Вот и пропустим по паре пива на сон грядущий!

Он обхватил за талию Гюнтера и Дика, подмигнул Габи, которой очень хотелось остаться и выяснить, наконец, что же здесь происходит! Но Гюнтер ухватил её за руку и шепнул: «Любопытство погубило кошку!». После чего все вывалились из эллинга.

Ван повернулся к нам и просто сказал:

— У меня приказ: доставить тебя, — он ткнул пальцем мне в грудь, — домой, как только это всё закончится.

Я поражённо сел на какой-то рундук.

— А почему меня, почему не его?

— Да, — встрял Иван. — А со мной что?

— Ты остаёшься, но не здесь. Инструкции передаст Кот. Он их сегодня получит. Я — дублирующий канал. Во-первых, всем вам через столицу не уйти, в стране такое начнётся… Во-вторых, Скиф с Хелен Райт поступают в распоряжение Котова. Дальше по ситуации. У меня всё. А взрывчатку я достану, мы работаем в штольне с ней, углубляем штреки, рвём завалы. И дорогу покажу, которую охрана не знает. Наша группа давно здесь работает…. И ещё… Товарищи, вам личная благодарность за товарища Ло от самого Председателя Мао. Сейчас в Корее война, но наш народ умеет быть благодарным и помнит добро.

Вот такая история, сеньоры…».

Котов внимательно читал текст распоряжения из Москвы, принятого Паттерсоном на тот мощный приёмопередатчик, что они загрузили на самолёт в столице. Паттерсон делал вид, что протирает стёкла приборов. Настроение было то ещё.

Москва требовала почти невозможного. Но спорить с командованием было бесполезно, оставалось теперь решать, как выпутываться из этой ситуации. Но самое страшное, что сверху приказали раздробить группу. Сказали, что уходить они будут двумя направлениями. Китайцы выведут Андрея на западное побережье континента, в Чили, через Анды и в Сантьяго посадят на какой-нибудь корабль до Гонконга или даже до Владивостока. В Гонконге он должен будет прийти в российское консульство, а там уж — дело ясное. С Владиком и того проще.

А вот Скиф… На него у Командования были совсем другие планы. Предполагалось, что после акции он должен будет вместе с Хелен Райт покинуть страну и добраться до Соединённых Штатов Америки. Там встретиться с резидентом и, натурализовавшись, поступить с Массачусетский технологический… А для чего, почему — в известность страна не ставила, просто приказывала. Да и не его, Котова это уже игра, тут другие силы задействованы.

Майор повернулся в Дику:

— У тебя есть выпивка?

— Найдётся, — Паттерсон разлаписто полез в салон, покопался в каких-то ящиках и сундуках, достал пыльную бутылка, на которой Котов с изумлением разглядел знакомую этикетку…

— Это откуда такое счастье? — восхитился он, разглядывая силуэт гостиницы «Москва» и надпись «Столичная». Паттерсон усмехнулся:

— Контрабанда есть везде, приятель. Тебе ли не знать?

— Это точно, — улыбнулся майор. — Ну, что ж, разливай, успокоим нервы…

Из дневника Генриха Штраубе. Сан-Карлос-де-Барилоче. 10 февраля, 1951 год.

«Завтра всё произойдёт. Мне почему-то совершенно не страшно. Всё столько раз отработано, просчитано. Выверено. Котов точно определил главные постулаты: охраны мало, но это — профессионалы. Поэтому бить нужно неожиданно и в разных точках, тогда точно этих парней из «Бранденбурга» на всех не хватит.

Оружия у нас в достатке, но, как пояснил майор, «…если в действиях спецназа присутствует стрельба, то спецназ уже за скобками». Наша сила — в скрытности. Поэтому уже заранее подпоили рулевого с яхты, Ван и два его товарища потихоньку, несколько дней стаскивали к причалу и прятали в пустом контейнере взрывчатку и сегодня загрузили её на борт. Действовать мы будем, согласно плана, двумя группами.

Одна во главе с майором взрывает штольню и завод тяжёлой воды на острове. Туда они отправятся на яхте. В той группе, кроме майора, будут только китайцы. Часть подрывных зарядов они уже разместили в нужных местах заводы тяжёлой воды. Останется их только взорвать. Отдельное устройство майор собрал для штольни.

Вторая группа под руководством Гюнтера-Наума атакует виллу Сан-Рамон. По смутным сведениям (Гюнтер определённо играет с нами в кошки-мышки) там располагается некий «Архив № 1». Его-то нам и предстоит забрать. Я думаю, это сведения о германской ядерной программе. И потому я — в этой группе, как соответствующий специалист. Скиф нас прикрывает, а потом, когда мытам разберёмся, обеспечит эвакуацию Габи из аппаратной и Хелен из дома в самолёт.

Остальные выбираются по способности, как выразился Котов. Вот только мне придётся с Ваном идти совсем в другую сторону. Оказывается, Центр приказал мне возвращаться через Чили, есть опасение, что если меня срисовал один раз Гюнтер, то нет гарантии, что моё фото уже сверкает во всех полицейских участках Аргентины… Это, конечно, вряд ли, как говорит сам Гюнтер, Наум или, как его там… Мистер Салливан… Но в нашем деле бережёного Бог бережёт.

Габи спит, тихонько посапывая, а у меня бессонница. Мандраж какой-то… Я уже спускался в столовую, пил кислы вишнёвый морс, подаренный женой бургомистра Хелен. Хотел даже принять грамм сто коньяку. Но вспомнил, что сегодня даже Гюнтер не прикладывался к спиртному, включая пиво.

Я подошёл к окну: в стороне, чуть внизу лежал Барилоче. Симпатичный городишко, в другое время приехал бы сюда, как на курорт… Хотя, какое там, к чёрту, приехал… О чём это я? Я сюда попал по воле случая, и завтра такой же случай унесёт меня прочь отсюда. Я даже не представляю, как дальше сложится моя судьба? За эти несколько месяцев я даже думать стал по-немецки! Наверное, дома я не смогу больше жить так, как жил раньше… Мне будет не хватать этого адреналина в крови, постоянного чувства опасности, вечного боя… На секунду представилось, что вот так всю свою жизнь живёт майор Котов… Сеньор Ортега. El Gato, человек с тысячью лиц, за голову которого многие разведки мира отдали бы всё на свете, а теперь они вынуждены сотрудничать, потому, что планета в опасности.

Я смотрю на эти строки и думаю о том, как Котов, впервые заметив эту мою писанину, неодобрительно покосился. А потом попросил почитать. Я дал. Он читал долго, иногда возвращаясь и перечитывая некоторые места. Я молча ждал. Он имел право читать. Имел больше, чем любой другой. Я знал это.

Котов дочитал, отложил в сторону мой блокнот, какое-то время сидел молча, прикрыв глаза. Потом сказал неожиданно:

— А ты знаешь, лет через пятьдесят этим запискам цены не будет.

И рассмеялся. А меня отпустило, и мне уже не показалась безумной наша завтрашняя затея. И я пошёл, наконец, спать».

Легконогий Ван словно скользил между зарослями густого кустарника, так передвигаются маленькие ящерки, иногда выскакивающие их щелей базальта чтобы погреться на солнце, а при малейшей тени стремительно исчезающие на его буро-серой поверхности.

Охранников на пристани китайцы помножили на ноль за минуту. Пока Котов подводил яхту к причалу, на него вышел блондин громадного роста с МР-40 на пузе. Разглядев майора в кокпите, лениво замахал руками, мол «ферботен[88]!».

Конечно, на хрена делать на закрытом острове яхте бургомистра в четыре часа утра! Майор его по-человечески понимал. Понимал и то, что жить ему осталось от силы несколько…

Котов даже додумать не успел мысль до конца, когда из кустов охраннику на спину метнулась гибкая тень, свернул длинный кривой нож — непальский кукри, и блондинчик повалился в воду с перерезанным от уха до уха горлом. Тяжёлая амуниция сразу потащила его на дно, вода сомкнулась над телом, только круги пошли. Первый пошёл, как говорится…

Ван что-то тихо спросил у своего товарища, тот коротко ответил.

— Чисто. Часовых нет. Можем работать.

Котов ошалел. В лес ушли только двое китайцев. А там было не меньше пяти головорезов-диверсантов. Он недоверчиво покосился на Вана и спросил:

— Сколько?

В смысле, сколько там было. Тот понял, показал на пальцах: «восемь»… Твою ж мать…

И вот теперь группа скользила в сторону завода по производству дейтерия. Близко не подходили, залегаем в кустах и наблюдали, как двое охранников бродят, опустив понуро карабины, вдоль серого длинного барака, от которого идут к силовой подстанции толстые кабели… Взрывать с ходу не стали… Ждали нужного часа. Все предварительно сверили часы до секунды, так что всё было точно распределено. И когда на часах Котова добегает до без пяти пять утра, он протягивает пальцы к машинке взрывателя и, пробормотав «Господи спаси и помилуй!», проворачивает рукоять динамо-машины.

Некоторое время ничего не происходит, потом словно из самих недр земли вдруг возникает громадный огненный столб, следом бьёт по ушам оглушительный грохот. Рушатся на голову вырванные с корнем ошмётки деревьев и кустов, пролетают над головой какие-то искорёженные взрывом балки, на месте сложного производства бушует огненная стихия, разгораясь с каждой минутой…

Котов вскидывается, даёт сигнал. Китайцы следом за ним бегут в сторону штольни. Одно дело сделано, но если удастся ликвидировать штольню с размещённым в ней объектом, то можно считать дело сделанным полностью.

Издалека, со стороны Барилоче, слышатся сначала одиночные выстрелы, а потом очереди. Что там происходит? Да что бы не было — главное здесь!

Группа выскочила на площадку перед штольней в тот самый момент, когда пулемётчик на вышке, про которого в спешке забыли китайцы, тоже очухался и открыл кинжальный огонь по высыпавшим из леса фигуркам.

Китаец слева, тот, что ликвидировал часового на пирсе, рухнул на землю, словно перерезанный пополам крупнокалиберно очередью. Он ещё хватался руками за развороченный живот, пытаясь заталкивать обратно вываливающиеся оттуда белесые внутренности, обильно поливаемые кровью, а Ван, присев на одно колено, на секунду замер и, приложив карабин к плечу, сделал один выстрел.

Пулемётчик на вышке нелепо ткнулся лицом в приклад агрегата и замер. Ван поднялся, обернулся к Котову и… замер.

Русский майор сползал на землю, грудь его была перечерчена вереницей быстро набухающих кровью отверстий… Но он смотрел до ужаса осмысленно, в глазах, кроме боли, была невероятная ненависть. Он протянул руку Вану:

— Помоги…

При этих словах в уголке рта его выступила кровавая пена. Ван шагнул к нему, подал руку. Тот захрипел, напрягаясь, завалился на бок, упираясь на руку китайца натужно стал подниматься…

Ван подхватил его за пояс, хотел снять с его плеча рюкзак с зарядом, который весил никак не меньше двадцати килограмм… Майор зло замотал головой, мол, не смей… Встал, раскорячившись, стараясь удержать равновесие…

Прохрипел:

— Штольня открыта сверху?

— Да, — Ван старался не дать ему упасть, постоянно смотрел в сторону городка, где ширилась канонада. Котов распрямился, поправил рюкзак.

— Вниз спуститься не смогу, сил не хватит… Рюкзак не бросить — может за что-нибудь зацепиться… Я прыгну, Ван… Помоги добраться до жерла…

— Помогу… Только, может лучше я?

— Нет, товарищ… Ты нужен парням, кто мне их отсюда вывезет, а?

— Хорошо, — только и сказал китаец.

Он подставил русскому плечо, чтобы тот мог опереться, и они двинулись к штольне, возвышавшейся совсем рядом, в нескольких метрах. Пришлось подниматься на пандус, с которого лебёдкой спускали вниз рабочих в специальной люльке. Котов доковылял до края, глянул в зияющее жерло глубиной метров в семьдесят. Где-то внизу мертвенно горел белый свет.

«Как в больничке», — подумалось майору. Он снял с пояса гранату, вцепился пальцами в чеку, предварительно выпрямив усики, прижал ей к груди.

— Сбереги мальчишек, Ван, — только и сказал он, шагнув в пропасть.

Китаец бросился прочь, представляя, что сейчас произойдёт. И не ошибся.

Из бетонного жерла штольни в небо ударил ослепительно белый сноп огня! Грохот раздался такой, что казалось, само небо рухнуло на землю! Земля вздрогнула в исполинской судороге, базальтовая крошка полетела сечь окрестные деревья.

Успевший упасть ничком на землю Ван ещё увидел, как штольню словно бы вывернуло наизнанку — это сдетонировал припасённый в ней для проведения работ запас взрывчатки… А потом китаец потерял сознание.

Вилла Сан-Рамон. Сан-Карлос-де-Барилоче. 16 февраля, 1951 год 4:00 утра.

Герр Лемке отчего-то проснулся в самую что ни на есть рань и не мог уснуть. Болело сердце, хотя, казалось бы, с какой стати? Всё идёт как нельзя лучше. Завтра сюда прилетает этот напыщенный индюк Перон, возомнивший себя диктатором, и ему продемонстрируют ядерную реакцию в действии.

И он будет счастлив. И не поймёт, что это всего лишь дробинка на заднице слона. Макет для пафосного взрыва. Настоящий заряд заложен глубоко в штольне и останется достоянием великой Германии.

И станет поводом для шантажа того же Перона впоследствии, когда он, герр Лямке, будет готов возродить на этих благословенных землях, многие из которых уже принадлежат немцам, Четвёртый Рейх. Которому и присягнут на верность все страны этого континента. Этим людям не хватает вождя, он им станет. Он будет хорошим правителем, мудрым, сильным. Справедливым. Жестоким, потому что мир — жесток.

Герр Лямке сунул ноги в тапочки, накинул на плечи банный халат и отправился в душ, чтобы ударами сильных ледяных струй снять то непонятное напряжение, которое овладело им накануне и не отпускало по сию минуту.

Он вышел в холл первого этажа и — замер. Посредине злы на дорогом персидском ковре лежали в нелепых позах двое его охранников. Судя по всему, они даже не успели вытащить оружие, так и валялись сломанными куклами в расстёгнутых пижамах.

Герр Лямке замер. И вдруг услышал оглушительное в этой тишине:

— А я, честно говоря, не верил тем снимкам…

Герр лямке резко обернулся: перед ним в его любимом кресле сидел незнакомый человек… Чушь! Такого быть не может! Где Отто, Клаус, Карл, чёрт побери?!

Человек направил на него ствол большого пистолета. Безжалостно так направил. Прямо в живот. Когда хотят убить, целят в голову… Когда желают жертве мучительной смерти, то целят в живот. Особенно такие процедуры не рекомендуются на сытый желудок, врачи настоятельно от этого предостерегают, с какой-то истеричной весёлостью подумал герр Лямке.

Он по-птичьи склонил голову к плечу, криво ухмыльнулся.

— Как я понимаю, моих помощников вы того…

— Да, уж не обессудьте, — улыбнулся в ответ человек. — Они хотели меня убить первыми. Но я успел раньше. Я вообще люблю успевать всё делать раньше всех…

«Остряк!» — подумалось герру Лямке. Он судорожно сжал в кармане халата маленький, как его ещё называют в народе, «дамский» браунинг М 1906… Чтобы его взвести, нужно оттянуть затвор в крайнее заднее положение, при этом плотно обхватывать рукоятку рукой, чтобы нажать автоматический предохранитель. Иначе его верхний выступ заблокирует шептало и не даст отвести затвор в крайнее заднее положение. Такое вот капризное изобретение господина Браунинга. Но ведь этот гад явно профессионал, вон как хватко смотрит… Вот если бы его кто-то отвлёк!

Чужак словно бы прочитал его мысли, тонко усмехнулся:

— Мечтаете переиграть меня, как некогда переиграли весь мир? Увы, старина, это невозможно. Всё кончено. Финта, как говорится, ла комедия…

И в это момент дом о основания потряс грандиозный взрыв со стороны острова. Человек вскочил, на секунду выпустил из виду гера Лямке и тут же поплатился за это, получив в живот сразу три пули.

Герр Лямке опустил ещё дымящийся пистолет и равнодушно смотрел, как незнакомец оседает на тот самый шикарный персидский ковер, составляя компанию двум его охранникам. Вокруг него уже расплывалось тёмное пятно крови.

Герр Лямке пожал плечами и хотел было подойти к окну, посмотреть, что там такое рвануло. Он ещё боялся поверить в реальность происходящего, ибо разум говорил ему, что в той стороне кроме завода по производству дейтерия нет ничего… Последнее дело его жизни….

Он не успел дойти до окна, дверь распахнулась, и в залу влетел с пистолетом наперевес молодой человек, по виду — испанец… Он сразу увидел на полу незнакомца. Для него он, впрочем, таковым не был.

Испанец рухнул рядом с ним на колени и попытался нащупать пульс.

Герр Лямке пожал плечами и, спокойно прицелившись в нового визитёра, нажал курок.

Он не успел лишь на одно мгновение. Ещё секунду назад парень был к нему боком, и вот уже он в невероятном кувырке ушёл в сторону, и оставшиеся три пули разнесли паркет в щепы на том месте, где он только что был.

В следующую секунду ствол тяжёлого «люгера» оказался направленным в сторону герра Лямке. Но парень не выстрелил, а, поднявшись, пристально в него всмотрелся…

Последние пять лет герр Лямке чурался человеческого общества, он ненавидел людей во всех ипостасях: врачей, дантистов, политиков, даже цветочниц и садовника.

Он жил в своём мире, где был только он, его дело и его картины. И его дневник…

Парень постепенно словно бы прозревал… но ещё не верил своим глазам. Герр Лямке сильно зажмурился. Он не хотел видеть свою смерть в лицо.

Иван смотрел на стоящего перед ним старого человека и не мог поверить своим глазам… Та же редкая чёлка, спадающая на левый глаз, худощавое лицо, еще больше заострившееся от тяжести прожитых лет. Тонкий нос с горбинкой, так часто изображаемый во время войны Кукрыниксами… Ошибиться было невозможно, перед ним стоял тот самый человек… Человечек…

— Ты меня убьёшь? — вдруг спросил тот. Иван даже вздрогнул: ему показалось, что он слышит голос из преисподней. Весь мир считал, что этого человека нет в живых, он умер пять с половиной лет назад в своём логове, вместе с женой и собаками… Куча экспертиз, фотографий, материалов процесса. Экспертизы, экспертизы…

А он вот, живее всех живых, гад… Убил Наума…

«Люгер» жёг ладонь, палец на курке свело судорогой… Твой отец жизнь отдал за то, чтобы ты мог сейчас с честью закончить его дело, прозвучало в мозгу. И рефреном стучало в висках: «Так вот что это за Архив № 1!». Самый секретный архив последней войны, ключ к большинству тайн Третьего Рейха, которые его бонзы, как считалось, унесли с собой в могилу.

А главная тайна прошедшей войны живёт себе припеваючи на краю света, в окружении приятного общества, и строит планы реинкарнации того кошмара, который мир пережил несколько лет назад. Только теперь уже с использованием страшного «вундерваффе[89]» двадцатого века!

— Вы всё отняли у меня, скоты… Страну, армию, любимую жену, которая не вынесла ужаса нашего поражения и пустила себе пулю в лоб уже здесь, на чужбине. Вы даже отняли у меня любимых собак… А сегодня вы убили мою мечту. Мечту в Будущее. Ч ненавижу вас, и пока я жив, буду уничтожать везде, где бы вы не укрылись от моего карающего меча Нибелунгов!

Он распрямился и стал удивительно похож на того себя, с портретов девятилетней давности, украшавших площади большинства городов Европы. Только там у него ещё были усики… Маленькие такие усики над верхней губой.

Иван выдохнул, и сбросил предохранитель…

В этот момент громыхнуло так, что, казалось, разверзлась сама земная твердь… Иван и хозяин виллы одновременно бросились к окну и увидели, как над далёким островом взметнулся к утреннему небу толстый столб ослепительного пламени…

Человек взвыл по-волчьи, словно бы ему только что вырвали сердце, обезумевшие глаза отразили рукотворный катаклизм… Он некоторое время потерянно глядел на далёкое зарево. Потом поднёс к виску свой пистолетик и выстрелил…

«Сука… Про патрон в стволе я забыл!» — подумалось Скифу. Со стороны бараков раздались нестройные выстрелы.

Иван ещё раз обернулся на тело призрака прошлого в потёртом старом банном халате, всё ещё не веря в реальность происходящего, пошёл прочь, потом побежал, на бегу глотая злые слёзы, кляня себя за то, что не смог, что не стал…

Но дальше ему уже стало не до сантиментов…

Габи заперлась в диспетчерской, и когда громыхнул первый взрыв, схватила со стены пожарный топор и одним движением перерубила многожильный кабель, моментально лишив весь Барилоче телефонной связи. Она опустилась на стул и успела с облегчением подумать, что Генрих может ей гордиться!

Это была её последняя мысль, ворвавшийся в по её оплошности не запертую диспетчерскую разъярённый боец «Бранденбурга» выпустил ей в грудь пол обоймы из парабеллума. Сползая на пол со стула, она улыбалась.

Генрих влетел в диспетчерскую секундой спустя, здоровенный детина, пытавшийся разобраться в путанице разрубленных проводов, поздно его увидел, он только успел подставить под удар пожарного тесака, на бегу подобранного Генрихом с пола, левую руку, но тут же повалился с раскроенным напополам черепом. Генрих рухнул на колени перед девушкой, подхватил её голову, припал губами к губам, пытаясь уловить дыхание. А поймал лишь легкое, как последний вдох: «Я буду ждать…». И закинув голову к потолку, рванув на груди комбинезон, Андрей взревел смертельно раненным зверем, у которого вырвали сердце!

Потом упал ничком и лежал так несколько минут, сжимая побелевшими от напряжения пальцами руку любимой…

Поднялся он, когда рвануло по новой… Андрей качнулся, земля заходила под ногами, но он не растерялся, потому, что знал — майор Котов завершил дело! Штольни и завода дейтерия здесь больше нет, а значит, и делать здесь нечего…

Он не помнил, как вышел на берег озера, как брёл по мокрой гальке, игнорируя мелкие волны, набегающие на моментально набухшие от влаги ботинки. Он шёл куда подальше от этого кошмара, который отнял у него, наверное, первую настоящую любовь.

Ван подошел тихо, когда Фома уже сидел на мокром бревне в километре от Барилоче, и смотрел на воду равнодушным взглядом.

— Нам пора. Скоро тут будет много ненужных людей, — мягко сказал китаец. Андрей покосился на него.

— А разве ещё есть смысл куда-то идти?

— У меня дома говорят: «Хороший путешественник не имеет чётких планов и никогда не собирается возвращаться». Стань хорошим путешественником.

— А ты мне поможешь?

— Я всегда буду рядом.

— Тогда веди меня, — Андрей поднялся и взглянул на Восток. Так поднималось солнце. Начинался новый день. Но ему было нужно на Запад.

Где-то за горными хребтами, за лентой океана его ждала Родина. В которой он сейчас нуждался, как никогда. И он улыбнулся.

Эпилог

Если ты зашёл так далеко, может ты зайдёшь ещё дальше?

Из фильма «Побег из Шоушенка»

Мы сидели на берегу Волги, у подножия монумента Славы. Серебряный человек на устремлённом в небо высоченном лёгком постаменте держал над собой на вытянутых руках серебряные Крылья.

Самара — город авиации и космоса, здесь делают воздушные и космические суда. Здесь я наконец встретился с героем моего романа, мне о многом хотелось расспросить его, узнать, где и когда была поставлена в охоте на «Архив № 1».

Иван Петрович Сарматов, герой труда и мой герой, смотрел с высоты обрыва на несущую свои воды к Каспию матушку-Волгу. Мы уже минут пятнадцать вот так сидели молча, грелись под тёплым майским солнышком. Наконец Иван Петрович словно бы встряхнулся, бросил на меня по-молодому задорный взгляд и рассмеялся:

— Что, писатель, небось решил, что в маразм впал старик Сарматов? С верхними людьми в присутствии акулы пера общается? Нет, батенька, мне в мои девяносто ещё столько сделать нужно, вы даже не представляете…

Смех у него был молодой, свежий, что ли… Так искренне и радостно теперь почему-то редко смеются. Только мучают себя, как комики «в телевизоре».

Сарматов стал вдруг серьёзен, покачал головой.

— Давно всё это было, — вдруг произнёс он по-испански. Я понял, сам когда-то заканчивал переводческий факультет в Нижнем. И дальше мы продолжали на языке Сервантеса и Лопе де Веги.

— Я понимаю, тебе хочется знать, что было после бойни в Барилоче, ведь так?

Я кивнул.

— По-разному всё сложилось… Андрея через Анды, в Чили увёл Ван. Он исполнял последнюю волю Котова и распоряжение самого Судоплатова. Фома через несколько месяцев, после мытарств и лишений, оказался во Владивостоке. После нескольких месяцев отписок и расписок, вернулся к мирной жизни, как его не уговаривало руководство Бюро № 1. На все их увещевания он отвечал, что навеки отравлен этой работой. Он нашёл свою Настю Крапивину, сделал ей предложение, они поженились и уехали в Саров, где Фома до конца своих лет работал в той области, которой посвятил свои студенческие годы: в ядерной энергетике. О той командировке он вспоминать не любит, не езди к нему — ничего не скажет.

Иван Петрович помолчал, воспоминания роились, давили, рвались наружу…

— Патерсон, Ричард… Дик. Он вывез тогда нас оттуда и доставил к Мигелю. С которым, кстати, и подружился. Они даже закрутили там какой-то совместный бизнес. Возвращаться в Америку он категорически отказался, заявив, что отныне и навеки влюбился в Аргентину и жизнь свою посвящает ей. Женился, стал отцом двойняшек. Но как-то, уже через много лет его самолёт вылетел из Байреса в Монтевидео, но не долетев до аэропорта Сан-Карлос считаные мили, рухнул в океан. С ним погибли и четверо пассажиров его «Сессны».

Когда мы с Хелен вернулись в столицу, я отправился в госпиталь к Уолшу, как требовал в последнем приказе Котов, а моя подруга пошла к Эвите. Между ними вышел серьёзный разговор, как я понимаю, Хелен всё рассказала своей высокопоставленной подруге, та ужаснулась возможной катастрофе, как мы поняли, она и не подозревала о планах мужа в отношении ядерного оружия. Между супругами вышел серьёзный разговор, но дело было к выборам, и Перон не мог не разыграть такую карту: объявить, что Аргентина готова вступить в клуб ядерных держав.

Он не послушал мудрую жену и 2 апреля 1951 года он выступил перед нацией и заявил, что 16 февраля Аргентина впервые испытала созданное лично ей, без посредничества третьих стран, ядерное оружие. Его спич порадовал своими изысками оппозицию и изрядно повеселил мировую прессу. Он выразился примерно так: «…Когда я что-то говорю, то знаю, о чём говорю. Я это говорю со всей серьёзностью и предварительно проверяю информацию. По крайней мере я до сих пор старался не лгать и думаю, что это получилось. В общем, то, что я говорю — это абсолютная правда, не подвергающаяся сомнению».

Тут нужно понимать, отчего так диктатор стал радеть за правду. Мировое сообщество и собственная оппозиция не поверили в «бомбу Перона». Мало того, было инициировано правительственное расследование, которое продолжалось до сентября 1952 года и закончилось обвинением доктора Рональда Рихтера в некомпетентности и растрате государственных средств. Испытание ядерного устройства объявили блефом, а всё попытались повесить на Перона.

Удивительно в этой истории то, что самого доктора Рихтера не сослали, не расстреляли, даже Диктатор не лишил его своего общения. Более того, австрийцу в облегчённо порядке было выдано аргентинское гражданство, и он скончался от старости в 1991 году в маленьком городке Вьедма неподалёку от того озера, воду которого он собирался превращать в дейтерий…

Не менее интересно и то, что на «оленьем» острове Уэмуль с 1955 года начал функционировать НИИ Атомной Энергии. Случайность или совпадение? Бог знает…

Прекрасная Эвита Перон скончалась 26 июля 1952 года от рака матки — последствия криминального аборта в её урной юности. Вся страна скорбела. Диктор объявил: «Духовный лидер нации, первая леди Аргентины Эва Перон ушла в бессмертие». Наверное, так оно и было. Ведь это была поистине величайшая из женщин. На её могиле было начертано: «Не плачь по мне, Аргентина. Я к тебе ещё вернусь». Это, наверное, последний штрих к этой истории… Хотя… Стоит упомянуть ещё и Павла Судоплатова, нашего доброго ангела. Он дослужился до звания генерал-майора, в 1958 году был арестован по обвинению в шпионаже и получил пятнадцать лет. В тюрьме он потерял здоровье, остался без глаза, но так и не сломался. Вышел в 1968 году. Реабилитировали его честное имя только в 92-м, по ходатайству его сына.

А я? Уолш, как и обещал, помог нам с Хелен перебраться в Штаты. С его подачи я поступил в Массачусетский технологический, закончил его с отличием, попал в американскую космическую программу и отработал в Центре имени Джонсона вплоть до 1965 года. Только тогда появилась возможность вернуть меня домой. У нас с Хелен родились девочки-двойняшки, и ей пришлось остаться ещё на год, пока товарищи из внешней разведки нашли способ переправить её ко мне. Родители меня так и не дождались, и, закончив все формальности по службе, я вернулся в профессию, теперь уже в нашей космической отрасли, до пенсии отработал на «Прогрессе».

Два года назад Хелен меня покинула, но дочки навещают постоянно, да и правнуки с внуками не оставляют…

Но, знаешь, иногда вспоминается то февральское утро, выстрелы, столб пламени над островом… То, как мы были молоды и, наверное, по-настоящему счастливы. И тогда мне хочется повторить слова так и не встреченной мною Эвиты: «Не плачь по мне, Аргентина…».

Он поднялся и, неловко кивнув мне, чтобы не смотреть в глаза, пошёл в сторону центра. Двое неслышными тенями скользнули к нему из темноты аллей и пошли следом, сопровождая. Как тени его неоднозначного прошлого. Или просто мне только так показалось?

Москва — Берлин — Буэнос-Айрес — Сан-Карлос-де-Барилоче — Армавир 2020–2021 гг

Примечания

1

Обер-лейтенант цур зее (нем. Oberleutnant zur See) — звание в военно-морском флоте Германии, соответствует старшему лейтенанту.

2

«Большой Лев» (Grosse Löwe) — прозвище гросс-адмирала Карла Дёница, командующего подводным флотом Германии во Второй Мировой войне.

3

Виктор Семёнович Абакумов — (11 апреля 1908, Москва — 19 декабря 1954, Ленинград) заместитель народного комиссара обороны, начальник Главного управления контрразведки «СМЕРШ» Народного комиссариата обороны СССР (1943–1946), министр государственной безопасности СССР (1946–1951). Расстрелян. Реабилитации не подлежит.

4

ODESSA (нем. «Organisation der ehemaligen SSAngehörigen», «Организация бывших членов СС») — название, часто употребляющееся для обозначения международной нацистской организации-сети, основанной после Второй мировой войны бывшими членами СС. Целью группы являлось установление связи и уводу от преследования (в том числе, путём направления в другие страны и на другие континенты) бывших эсэсовцев, объявленных в розыск органами правопорядка. В основном члены ODESSA стремились покинуть Германию, уехав в страны арабского Востока или Латинской Америки. Связи группы распространялись на такие страны, как Аргентина, Египет, Бразилия, Германия, Италия, Швейцария и Ватикан, члены группы действовали в Буэнос-Айресе и помогли Адольфу Эйхманну, Йозефу Менгеле, Эриху Прибке, Ариберту Хайму, Эдуарду Рошманну и многим другим членам СС найти своё убежище.

Оберштурмбаннфюрер СС Отто Скорцени и некоторые другие известные нацисты подозревались в связях с этой организацией, но связь так и не была доказана.

5

«Крысиные тропы» (от англ. rat lines) — термин, бывший в ходу среди американских спецслужб для обозначения системы маршрутов бегства нацистов и фашистов из Европы в конце Второй мировой войны.

6

В лабораториях Лос-Аламоса создавалось американское ядерное оружие.

7

МГПИИЯ — Московский государственный педагогический институт иностранных языков, впоследствии получивший имя Мориса Тореза, ныне — Московский государственный лингвистический университет.

8

НБ (сокр.) — «не был», отметка в журнале посещений группы.

9

«Ты хотел бы пройти языковую практику в стране изучаемого языка?» (исп.)

10

«Конечно, а кто бы этого не хотел!» (исп.)

11

Кастильский диалект испанского языка, классическое произношение.

12

Большой Петровский Загиб — приписываемое Петру I невероятно длинное матерное ругательство, якобы широко употребляемое особо одарёнными российскими боцманами в те времена.

13

Имперсонация — слово сегодня имеет значение, как способность выдавать себя за другого. В оригинале: способность разведчика полностью слиться с личностью, за которую он себя выдаёт с тем, чтобы даже во сне не говорить на родном языке, думать и действовать на бессознательном уровне, как эта личность.

14

Амбаркация и деборкация — термин, перешедший в разведку из лексикона моряков. Высадка войскового подразделения в тыл врага и возвращение обратно.

15

Московский механический институт — ныне Национальный исследовательский ядерный университет МИФИ, до этого — Московский инженерно-физический институт. С 1952 года четыре его отделения готовили кадры для ядерной промышленности СССР.

16

«Москва и москвичи», очерки, написанные В. Гиляровским, по праву называют «…энциклопедией русской жизни на рубеже веков».

17

Папиросы «Беломорканал», популярные в те годы в СССР.

18

ЗиС — Автомобильный завод имени Сталина, будущий ЗиЛ. МЗМА — Московский завод малолитражных автомобилей, впоследствии — АЗЛК, выпускавший с 1947 года знаменитые «Москвичи» всех моделей.

19

Берия говорит о тосте Сталина в Кремле на банкете по случаю Парада Победы (25 июня 1945 г.): «Не думайте, что я скажу что-нибудь необычайное. У меня самый простой, обыкновенный тост. Я бы хотел выпить за здоровье людей, у которых чинов мало и звание невидное. За людей, которых считают «винтиками» великого государственного механизма, но без которых все мы — маршалы и командующие фронтами и армиями, грубо говоря, ни черта не стоим. Какой-нибудь «винтик» разладился и кончено. Я поднимаю этот тост за людей простых, обычных, скромных, за «винтики», которые держат в состоянии активности наш великий государственный механизм во всех отраслях науки, хозяйства и военного дела. Их очень много, имя им легион, потому что это десятки миллионов людей. Это скромные люди. Никто о них ничего не пишет, звания у них нет, чинов мало, но это люди, которые держат нас, как основание держит вершину. Я пью за здоровье этих людей, за наших уважаемых товарищей».

20

«127 дней молчания» — период в советской внешней разведке в 1938 году, когда наша резидентура не имела связи с Центром, а если донесения и поступали в Москву, то не попадали на стол к начальству. Это было связано с недостатком кадров в аппарате разведки, последствием ежовских репрессий 1937-38 годов. Это привело, например, к тому, что в 1939 году НКВД даже пришлось закрывать точку в Лондоне, а в берлинской резидентуре вместо 16 работали только 2 сотрудника.

21

Шебаршин Леонид Владимирович (24 марта 1935 — 30 марта 2012) — деятель советской разведки, генерал-лейтенант, руководитель службы внешней разведки СССР (c 06.02.1989 по 22.09.1991), и. о. председателя КГБ СССР (с 22 по 23 августа 1991 года).

22

«Зеро» (Mitsubishi A6M Zero) — японский лёгкий палубный истребитель времён Второй мировой войны. Выпускался с 1940 по 1945 год, всего построено 10 939 единиц.

23

Медаль «Серебряная звезда» (Army Silver Star Medal) Учреждена 9 июля 1918 г. Изначально называлась «Звезда Заслуг», но 16 июля 1932 г. по указанию Военного секретаря переименована и стала называться «Медаль «Серебряная Звезда». Вручается за исключительную отвагу в бою и является третьей по старшинству наградой за храбрость, предусмотренной наградной системой Соединенных Штатов.

24

Если быть более точным, то тогда была основана ЦРГ — Центральная разведывательная группа, ставшая ЦРУ только в 1949 году.

25

Одна из секретных баз подготовки агентов ЦРУ.

26

Севиче (Ceviche) — это блюдо популярно во всех прибрежных американских странах, готовится оно только из свежайшей рыбы, предварительно замаринованной в лимонном соке и приправленной перцем-чили, кориандром и черным перцем.

27

Разведывательная структура в США, занимавшаяся во время Второй мировой войны всеми аспектами разведки.

28

«Дакота» (С-47, «Скайтрайн») — американский военно-транспортный самолёт, разработанный компанией «Дуглас Эйкрафт» на базе пассажирского DC-3, производившегося и в СССР под маркой Ли-2. Выпускался с 1941 года.

29

Национал-социалистическое объединение «Сила через радость» (нем. Kraft durch Freude, KДФ) — в нацистской Германии политическая организация, занимавшаяся вопросами организации досуга населения Рейха в соответствии с идеологическими установками национал-социализма.

30

Фо́льксдойче (нем. Volksdeutsche) — обозначение «этнических германцев» до 1945 года, которые жили в диаспоре, то есть за пределами Германии. В нашем случае мы используем именно это понятие в противовес современному «мигрант».

31

Гаучо — аргентинские скотоводы, аналог американских ковбоев.

32

Дескамикадос (исп. Descamicados) — «безрубашечники», голытьба.

33

Justicia (исп.) — справедливость. Соответственно — идеология справедливых.

34

Большим Яблоком американцы называют Нью-Йорк. По одной из версий, прозвище пришло из знаменитой джазовой композиции, где пелось дословно следующее «На древе успеха много яблок, но если тебе удалось завоевать Нью-Йорк, тебе досталось большое яблоко»

35

Клод Сильберзан — директор Главного управления внешней безопасности (Direction generale de la Securite exterieure — DGSE) Франции.

36

Сунь-цзы, «Искусство войны», древнекитайский трактат по основам военного искусства, описывающий, в том числе, и искусство разведки.

37

«Комми» — жаргонное прозвище коммунистов на Западе.

38

Имеется в виду Ла-Манш.

39

«Умри, Франция, вздохни, Италия!».

40

Фраза Уинстона Черчилля: «Great Britain has no constant friends or enemies but rather constant interests» — «У Великобритании нет постоянных друзей и врагов, есть только постоянные интересы».

41

«Deutschland, Deutschland über alles!» — слова из первого куплета «Патриотического гимна немцев» (1841), написанного поэтом Гофманом фон Фаллерлебеном (1798–1874). Стала широко известна с момента прихода Адольфа Гитлера к власти в 1933 году.

42

КВЖД — Китайско-Восточная железная дорога (КВЖД; до 1917 года — Маньчжурская дорога, с августа 1945 года — Китайская Чанчуньская железная дорога, с 1953 — Харбинская железная дорога) — железнодорожная магистраль, проходившая по территории Маньчжурии и соединявшая Читу с Владивостоком и Порт-Артуром. Дорога построена в 1897–1903 годах, как южная ветка Транссибирской магистрали.

43

Так в 1950 году именовался министр обороны СССР. Название должности сохранилось до 5 марта 1953 года (дня смерти Сталина), когда Булганин стал уже первым министром обороны Советского Союза.

44

Прекрасное безделье (итал.).

45

«Старый Осёл» (порт.)

46

Маки́ — французские партизаны во Вторую Мировую войну.

47

До свиданья, друзья! (исп.)

48

Дословно: «Счастье и стекло, как же они бьются легко», аналог русской пословицы «Радость не вечна, печаль не бесконечна».

49

«Добрый день» (исп.)

50

«Спасибо» (исп.)

51

«Улыбка» (исп.)

52

«Чёрный Кот» (исп.)

53

Эпитафия на надгробной плите Эвиты Перон. Полностью звучит так: «Не плачь по мне, Аргентина! Я к тебе ещё вернусь».

54

Libertadores (исп.) — Освободители.

55

Virreinato del Río de la Plata — так раньше называлась территория современной Аргентины.

56

Нава́ха (исп. navaja) — большой складной нож испанского происхождения, род холодного оружия и (или) инструмента.

57

Cheers! (англ.) — английский тост «За здоровье!».

58

За счастье! (нем.)

59

Районы города.

60

Должность Директора Центральной разведки (англ. Director of Central Intelligence, DCI) была учреждена президентом США Гарри Трумэном 23 января 1946 года; первым Директором был назначен адмирал Сидни Соерс. Хотя должность была учреждена до образования Центрального разведывательного управления и включала дополнительные обязанности, до апреля 2005 года Директор Центральной разведки по Закону о национальной безопасности от 26 июля 1947 года де-факто занимал пост руководителя ЦРУ, поэтому и был в основном известен как «Директор ЦРУ». В апреле 2005 года должность была реорганизована в Директора национальной разведки, отдельной от должности Директора ЦРУ.

61

Болас, бола, болеадорас (исп. bola «шар») — охотничье метательное оружие, состоящее из ремня или связки ремней, к концам которых привязаны обёрнутые кожей круглые камни, костяные грузы, каменные шары и т. п. Используется аргентинскими гаучо так же, как их североамериканскими коллегами ковбоями лассо.

62

Матэ (или парагвайский дуб) — типичное растение равнин и предгорий Аргентины. Из его листьев заваривают одноимённый чай.

63

Это правда. К этим поместьям и сегодня зачастую можно добраться только на вертолёте, который иногда садится прямо на крышу фермы.

64

Хирон (др. — греч. Χείρων, «Рука») — кентавр, сын Кроноса и Филиры. В отличие от других кентавров, которые были склонны к пьянству и разврату, Хирон был мудрым и добрым по отношению к людям. Учился у Аполлона и Артемиды, в итоге сам стал учителем для многих героев греческих мифов, среди которых: Ясон (для него Хирон изготовил первый небесный глобус), Диоскуры, Ахиллес (по преданиям являвшимся потомком Хирона), обучил медицине Асклепия и Патрокла.

65

«Всё проходит, всё проходит мимо…» (нем.) — слова из популярной во время войны немецкой песенки.

66

«Zuerst Felt der Fuhrer, Und da di Partai» (нем.) — «Сначала падёт Фюрер, потом падёт Партия».

67

«Крик Петуха» (исп.).

68

«Блиц» (англ. The Blitz; в некоторых источниках также встречаются названия «Лондонский блиц» и «Большой блиц») — бомбардировка Великобритании авиацией гитлеровской Германии в период с 7 сентября 1940 года по 10 мая 1941, часть Битвы за Британию.

69

Buenos Aires (исп.) — добрые ветры.

70

От английского top secret — совершенно секретно.

71

«Слава, Цезарь, идущие на смерть тебя приветствуют!» — традиционное приветствие римских гладиаторов императору Рима при выходе на арену.

72

Военные перевороты.

73

«Чистое Небо» (исп.).

74

LATAM — старейшая авиакомпания Чили, основана 5 марта 1929 года.

75

USS Саратога (CV-3) — авианосец ВМС США, эксплуатировавшийся в период с 1925 по 1946 годы, второй корабль типа «Лексингтон». В ходе службы был также известен в ВМС США под прозвищами «Леди Сара» и «Старая Леди». Уничтожен при испытаниях атомного оружия у атолла Бикини в 1946 году.

76

Дуглас SBD «Даунтлесс», «Донтлесс» («Бесстрашный», англ. Douglas SBD Dauntless) — американский палубный пикирующий бомбардировщик — разведчик. В ВВС США получил обозначение A-24 «Бэнши» (англ. A-24 Banshee).

77

«Лучший пудинг в закусочной Чарли!» (англ.).

78

Перонисты — последователи диктатора, Президента Аргентины Хуана Перона.

79

MP-40 или «шмайсер», как его называли наши солдаты (МР сокр. от нем. Maschinenpistole) — пистолет-пулемёт, разработанный Генрихом Фольмером на основе более раннего EMP 36 и использовавшийся в качестве личного оружия. Состоял на вооружении вермахта во время Второй мировой войны.

80

Техасская пословица.

81

Герилья, исп. guerrilla — уменьшительное от guerra — война) — партизанская война. Герильерос, соответственно — партизан, участник герильи.

82

Pan American World Airways или Pan-Am — одна из крупнейших авиакомпаний в истории США. Была основана в 1927 году как Pan American Airways. Прекратила существование в декабре 1991 года.

83

«Запрещено! Только для персонала!»

84

Порядок (нем.).

85

Бетель — вечнозелёное растение рода перцев, листья которого жуют, используя их тонизирующие свойства. Родина — Юго-Восточная Азия и Индия. Популярно у моряков, заменяет жевательный табак.

86

Даже в наше время население Сан-Карлос-де-Барилоче составляет около 120 тысяч человек.

87

Тяжёлая вода́ — обычно этот термин применяется для обозначения тяжеловодородной воды, известной также как оксид дейтерия.

88

«Запрещено!» (нем.)

89

«Волшебное оружие», супероружие.

Content

Магомет Тимов
Аргентинский архив № 1

Вступление

Интерлюдия

Часть первая Архив номер один

Глава 1 Бюрократы

Глава 2 Физики и лирики

Глава 3 Противостояние

Глава 4 Искусство войны

Глава 5 Дебют

Глава 6 Аргентинское танго

Глава 7 Голубая лента Атлантики

Глава 8 Сломанные крылья

Часть вторая «Не плачь по мне, Аргентина!»

Глава 1 Черная кошка в тёмной комнате

Глава 2 Тени Бранденбурга

Глава 3 Первый след

Глава 4 Пауки в банке

Глава 5 «На Север поехал один из них…»

Глава 6 «На Юго-Запад другой…»

Глава 7 Terra nova

Глава 8 «Архив № 1»

Эпилог

Примечания