Александр Бондаренко

Хроники разведки: Кругом война. 1941-1945 годы

Несколько слов от автора-составителя

Не стоит удивляться, но у большинства из нас представление о войне совсем даже неправильное. Очень многие считают, что война – это только там, где воюют, где проходят или прошли боевые действия. На самом деле в войну, в той или иной степени, оказывается вовлечено всё население воюющих, а зачастую и соседних, государств. Но это – в период локальных войн, а если война мировая, то в неё реально включается весь мир, как бы ни были далеки те или иные страны от зоны боевых действий. По этой причине мы взяли в качестве названия слова из кому-то до сих пор памятной «Песни о маленьком трубаче» – «Кругом война».

Действительно, у всех без исключения разведчиков война была именно «круго́м». И у Героя Советского Союза Виктора Лягина, руководившего нелегальной резидентурой «Маршрутники» в оккупированном гитлеровцами городе Николаеве и казнённого врагом; и у Арнольда Дейча, отправлявшегося в загранкомандировку, но погибшего на атакованном гитлеровцами пароходе «Донбасс», поднося снаряды к орудию; и у начальника Внешней разведки Павла Фитина, из Москвы не выезжавшего, но постоянно пребывавшего в центре всех важнейших событий; и у юного сотрудника «наружки» в Тегеране – будущего Героя Советского Союза Геворка Вартаняна; и у Героя Российской Федерации Леонида Квасникова и его боевых товарищей, добывавших «атомные секреты» в Соединённых Штатах Америки; и у дерзкого, отчаянного диверсанта Героя Российской Федерации Алексея Ботяна; и у Иосифа Григулевича, руководившего несколькими нелегальными резидентурами на Латиноамериканском континенте… Имена можно перечислять ещё и ещё, но суть одна: все они чётко знали, кто такой враг, и все, не жалея своей жизни, трудились во имя Победы, на благо Родины. Все они не раз рисковали жизнью, а если случалось так, то и умирали, как солдаты – кто в бою, а кто – во вражеских застенках. И ведь далеко не у всех из них, по той или иной причине оказавшихся в руках противника, была, скажем так, «лёгкая», мгновенная смерть, как это бывает на поле брани, – к кому-то она приходила после долгих пыток и мучений, словно бы долгожданная, желанная избавительница… Что ж, случалось и такое.

Понятно, что подробную историю Службы внешней разведки в годы Великой Отечественной войны – о всех тогдашних разведчиках – не удастся написать не только нам, но и вообще никому. Не только потому, что неизвестно, когда будут рассекречены все материалы, но и, главное, потому, что судьбы многих людей, направленных с секретными заданиями на занятую врагом территорию, а то и в само «логово» – в Германию и её сателлиты, – остались неизвестны. Вы ещё увидите на страницах нашей книги эту фразу: «Каких-либо сведений о судьбе выведенных в европейские страны агентов в архивах СВР не имеется» – и многое тогда станет понятно…

Так что никто, к сожалению, никогда не узнает, сколько было совершено подвигов теми людьми, которые так и ушли из жизни «неизвестными разведчиками», не открывшими врагу абсолютно ничего – в том числе и своей национальной принадлежности.

Зато всё-таки и здесь, в этой книге, удалось рассказать немало: о том, как вступала разведка в Великую Отечественную войну и как из совершенно различных источников получала информацию о подготовке гитлеровцами стратегических операций; о контактах с союзниками, подготовке и проведении встреч «Большой тройки»; о действиях оперативных групп и нелегальных резидентур за линией фронта; о проекте «Энормоз» и о самоотверженной работе «Кембриджской пятёрки»; о деятельности сотрудников Центра, а также легальных и нелегальных резидентур в различных странах мира. А главное – о тех замечательных, самоотверженных людях, истинных патриотах и профессионалах высочайшего уровня, которые выполняли эту труднейшую и весьма опасную работу, – о советских разведчиках.

Победа, как известно, была «одна на всех» – и «этот день мы приближали, как могли», так что при всём желании невозможно высчитать, установить чей-либо конкретный вклад в её достижение. Но нет никакого сомнения в том, что для приближения этого заветного дня внешняя разведка НКВД – НКГБ сделала очень и очень многое.

Материал, взятый из книг различных авторов, размещён в основном в хронологическом порядке – за исключением каких-то тематических блоков (проект «Энормоз», операция «Монастырь» и ряд иных эпизодов), позволяющих представить целостную картину определённых операций разведки и важнейших событий Великой Отечественной войны. Примерная же хронология даёт читателю возможность понять, что в одно и то же время, в разных странах и даже на разных континентах, людьми, ничего не знавшими – скорее всего никогда и не узнавшими – друг о друге, без устали и непрерывно делалась огромная работа, имевшая, как мы уже говорили, одну общую цель – победу в Великой Отечественной войне.

Александр Бондаренко

Книги серии ЖЗЛ, положенные в основу повествования

«Абель – Фишер». Н. Долгополов. М., 2016.

«Алексей Ботян». А. Бондаренко. М., 2020.

«Алексей Козлов: Преданный разведчик». А. Бондаренко. М., 2022.

«Виктор Лягин: Подвиг разведчика». А. Бондаренко. М., 2017.

«Геворк Вартанян». Н. Долгополов. М., 2014.

«Григулевич: Разведчик, “которому везло”». Нил Никандров. М., 2005.

«Кембриджская пятёрка». В. Антонов. М., 2018.

«Ким Филби». Н. Долгополов. М., 2018.

«Конон Молодый». В. Антонов. М., 2018.

«Коротков». Т. Гладков. М., 2005.

«Павел Судоплатов». В. Антонов. М., 2018.

«Сахаровский». В. Антонов. М., 2020.

«Фитин». А. Бондаренко. М., 2018.

«Эйтингон». В. Антонов. М., 2017.

«Юрий Дроздов». А. Бондаренко. М., 2020.

«Яков Серебрянский». В. Антонов. М., 2020.

Глава 1. Так начиналась война

День 22 июня 1941 года Павел Михайлович Фитин вспоминал так:

«…На рассвете я вышел из наркомата. Позади напряжённая неделя. Было воскресенье, день отдыха, а мысли, мысли, как маятник часов: “Неужели дезинформация? А если нет, тогда как?” С этими думами я приехал домой и прилёг, но уснуть так и не удалось – зазвонил телефон. Было пять часов утра. В трубке голос дежурного по наркомату: “Товарищ генерал, вас срочно вызывает нарком, машина послана”. Я тут же оделся и вышел, будучи твёрдо уверен, что случилось именно то, о чём несколько дней назад шла речь у И. В. Сталина.

Когда я вошёл в приёмную наркома, там было несколько человек. Вскоре прибыли и остальные товарищи. Нас пригласили в кабинет. Нарком был подавлен случившимся. После небольшой паузы он сообщил, что на всём протяжении западной границы – от Балтики до Чёрного моря – идут бои, в ряде мест германские войска вторглись на территорию нашей страны. Центральный комитет и Советское правительство принимают все меры для организации отпора вторгшемуся на нашу территорию врагу. Нам надо продумать план действий, учитывая сложившуюся обстановку. С настоящей минуты все мы находимся на военном положении, и нужно объявить об этом во всех управлениях и отделах.

– А вам, – обратился ко мне нарком, – необходимо подготовить соответствующие указания закордонным резидентурам. Через полтора-два часа я вас вызову».

Жизнь разделилась на две неравные части: «до войны» и «теперь».

В тот же день, 22 июня, войну Советскому Союзу объявила фашистская Италия; 27 июня – Венгрия; Румыния и Финляндия последовали вероломному примеру своих гитлеровских «хозяев» и войну не объявляли: румынские войска начали атаковать наши юго-западные границы в первый же день германской агрессии, финские, а заодно с ними и немецкие войска перешли в наступление с территории Финляндии на мурманском, кандалакшском и ухтинском направлениях в последние дни июня…

Теперь часть наших резидентур, ранее просто находившихся на территории иностранных государств, оказалась в глубоком тылу врага, откуда «легальные» резидентуры, работавшие, как правило, «под крышами» посольств, следовало срочно эвакуировать. По счастью, в дипломатии многое делается на основе паритета, а потому точно такие же проблемы стояли перед МИД Германии и союзных с нею государств, которым также надо было выводить с советской территории свои посольства и, соответственно, резидентуры… В итоге, при посредничестве нейтральных стран, были согласованы процессы взаимообмена дипломатами.

Понятно, что разведчики-нелегалы и агенты оставались на своих теперь уже в прямом смысле слова боевых постах.

В тот же самый чёрный день, 22 июня, подверглось нападению эсэсовцев генеральное консульство СССР в Париже – под его «крышей» работала «легальная» резидентура, и оно было закрыто; 30 июня дипломатические отношения с СССР разорвало коллаборационистское правительство маршала Петэна, «столицей» которого являлся Виши, курортный город на юге Франции…

«Фитин»

В своих воспоминаниях Судоплатов писал: «Я не держу зла на Гукасова (инициатор рассмотрения «дела Судоплатова» в 1938 году. (См.: «Хроники разведки. Мир между двумя войнами. 1920–1941 годы. – А. Б.). Пару лет спустя Гукасов, будучи советским консулом в Париже, проснулся, когда гестаповцы штурмом брали здание, где он находился. Наша шифровальщица Марина Сироткина начала сжигать кодовые книги, а когда один из гестаповцев сорвал со стены портрет Сталина, Гукасов использовал это как предлог, чтобы начать драку. Его жестоко избили, но за это время все шифры были уничтожены. Гукасова немцы депортировали в Турцию для обмена на сотрудников германской дипломатической миссии в Москве. Позднее Гукасову поручили руководить отделом по разработке репатриантов и эмигрантов».

«Павел Судоплатов»

Но просто эвакуировать резидентуры и их сотрудников, уничтожив всё, что необходимо уничтожить, – это была не самая сложная задача. (Хотя очень важная и ответственная. В историю военной разведки позорной страницей вошёл случай, когда, покидая Париж в 1812 году, русский военный агент, как тогда именовали военных атташе, гвардии полковник Александр Иванович Чернышов, будущий светлейший князь, генерал от кавалерии, военный министр и председатель Государственного совета, сжигал бумаги и случайно оставил под ковром всего лишь один листочек с донесением своего лучшего агента. Агент, мелкий чиновник военного ведомства, был вскоре установлен, разоблачён и отправлен на гильотину. Да кто станет впредь работать с такой разведкой, сотрудники которой не могут обеспечить безопасность своих помощников?!)

И всё-таки самой сложной задачей было сохранить агентурную сеть: предупредить источников о своём отъезде, оговорить условия связи.

«Фитин»

У гитлеровцев (на Восточном фронте. – А. Б.) всё пошло совсем не так гладко, как они заранее рассчитывали, не по накатанному «европейскому варианту», причём уже с самого первого шага. По тщательно просчитанным в германских штабах планам, на преодоление сопротивления пограничных застав немецким войскам отводилось от тридцати минут до одного часа – в реальности же эти «минуты» превратились во многие часы, дни, а то и недели. И вот, кстати, на какой момент обращает внимание известный исследователь Арсен Беникович Мартросян:

«Первыми страшный удар вермахта приняли на себя пограничники. Но никогда не говорят, что они подчинялись Л. П. Берии. И уж тем более не говорят о том, что Берия был единственным руководителем силовых ведомств СССР, который предпринял все необходимые меры для приведения вверенных ему войск в полную боевую готовность ещё до нападения Германии. Никто, например, не вспоминает о том, что ещё 16 июня 1941 года лично Берия издал приказ, согласно которому в случае начала войны пограничные войска должны перейти в оперативное управление полевого командования РККА. Никто не говорит о том, что уже с 20 июня 1941 года пограничные войска стали приводиться в полную боевую готовность. А к 21.30 21 июня 1941 года по всей линии западной границы СССР они уже находились на заранее подготовленных рубежах обороны. Поэтому-то они и смогли более чем организованно принять на себя 22 июня самый страшный первый удар. А ведь речь-то идёт о 47 сухопутных, 6 морских пограничных отрядах, 9 отдельных пограничных комендатурах западной границы СССР. И ни одна из 435 пограничных застав самовольно не отошла с занимаемых позиций. Или погибали все вместе, или же оставшиеся в живых отходили при получении соответствующего приказа».

В боях на границе гитлеровцы потеряли порядка 100–120 тысяч человек, более полутора сотен танков. Говорим об этом затем, чтобы, во-первых, читателю не казалось, что немецкая стальная лавина беспрепятственно покатилась по территории СССР, сметая всё на своем пути; во-вторых, затем, чтобы отметить положительную роль Лаврентия Павловича Берии, который не раз ещё появится на страницах этого повествования.

В нашей историографии почему-то (скажем так, а почему именно – уточнять не станем, хотя в общем-то понимаем) сложилась дурная традиция: уж если человек зачислен в «отрицательные личности», то значит, что всё с ним и у него было плохо. Тот же Берия заслужил в хрущёвские времена знак «минус», а потому, если о нём сейчас и говорят, то вспоминают только репрессии да полумифические сексуальные приключения, но вот о том, что всю Великую Отечественную войну он руководил органами безопасности, «переигравшими» гитлеровские спецслужбы, а затем весьма успешно курировал «атомный проект», говорить как-то даже и не принято. Между тем, если бы у нас было больше правды и объективности в исторических оценках – то больше было бы и уважения к своей истории, ибо она до сих пор пестрит белыми, в смысле – пустыми – страницами, которые нередко пытаются заполнить пресловутые «фальсификаторы истории» и разного рода мифотворцы.

Между тем к началу войны Берия привёл в полную боевую готовность не только вверенные ему войска, но и все подразделения органов НКВД. Думается, его непосредственная заслуга есть и в том, что в мобилизационную готовность был также приведён и оперативно-чекистский аппарат Наркомата госбезопасности. Ведь, насколько мы помним, в ходе очередной (можем ехидно уточнить: традиционно непродуманной) реформы Указом Президиума Верховного Совета СССР от 3 февраля 1941 года Наркомат внутренних дел СССР был разделён на НКВД и НКГБ, к тому же 8 февраля из его состава был выведен 4-й (Особый) отдел ГУГБ – то есть военная контрразведка, разделённая между Наркоматами Обороны и Военно-морского флота. Реформа эта очень чувствительно ударила по органам безопасности государства, особенно в то сложнейшее предвоенное время, и потому незамедлительно началась её корректировка. Через месяц после начала войны, 20 июля, всё тот же президиум очередным своим указом возвратил всё (в том числе и военную контрразведку) «на круги своя» – в состав единого НКВД СССР, руководимого опять-таки Лаврентием Павловичем.

Нет сомнения, что Берия, как умный человек, опытнейший организатор и руководитель и к тому же тонкий интриган, ещё в начале 1941-го понимал, что всё «в органах» – так традиционно называли эти структуры – вскоре неминуемо возвратится на круги своя, а потому и не выпускал из сферы своего внимания отпочковавшийся НКГБ. Тем более что этим наркоматом руководил давний его сотрудник и соратник Меркулов…

А пока ещё был солнечный летний день 22 июня 1941 года.

Пограничники дрались и умирали возле своих застав, вступали в бой части прикрытия – войска, расположенные близ государственной границы, немецкие самолёты бомбили Киев, Минск, Каунас и другие города, но Москва (за исключением считаных десятков людей) ещё пребывала в счастливом неведении.

«Виктор Лягин»

Когда Деканозов и Бережков[1] вернулись на Унтер-ден-Линден, то увидели, что перед зданием посольства выстроилась усиленная охрана. Обычно у ворот дежурил один вежливый и невозмутимый полицейский. Теперь же здесь была выставлена цепочка солдат в форме войск СС, почему-то в стальных касках и с карабинами. Наверняка такая же охрана появилась и на Беренсштрассе.

Телефонная связь с Москвой оказалась прерванной. Не удалось послать в НКИД СССР телеграмму и с ближайшего почтамта на Фридрихштрассе. Через несколько часов из посольства вообще перестали кого-либо выпускать.

Сотрудники включили и настроили на Москву все имеющиеся в помещениях радиоприемники. Но радиостанция имени Коминтерна с Шаболовки голосом ведущего Гордеева передавала урок утренней гимнастики, затем «Пионерскую зорьку», затем вести с полей и прочую бодрую лабуду.

Только в 12 часов дня по московскому времени нарком иностранных дел В. Молотов зачитал Заявление Советского правительства.

Так началась война, вошедшая в историю нашей страны как Великая Отечественная…

Сразу по возвращении Деканозова сотрудники приступили к уничтожению документации. Работники консульского отдела начали составлять и уточнять списки советских граждан, застигнутых войной на территории Германии. Вскоре стало известно, что эсэсовцы и полицейские захватили здание торгового представительства СССР. Они долго таранили железную дверь шифровальной комнаты на верхнем этаже, где забаррикадировался Николай Логачёв. Когда дверь наконец была взломана, немцы обнаружили лежащего на полу Логачёва, потерявшего от дыма сознание, и груду пепла. Одежда на Логачёве уже тлела. Эсэсовцы избили его и увезли в тюрьму. Здесь Логачёва и еще трёх сотрудников продержали несколько дней, причём их непрерывно избивали, пытались заставить дать какие-то показания.

В два часа дня в посольстве вдруг зазвенел доселе молчавший телефон. Из протокольного отдела МИДа сообщили, что до решения вопроса о том, какая страна возьмёт на себя защиту интересов СССР в Германии, посольство должно выделить одного дипломата для поддержания контактов с внешнеполитическим ведомством рейха. Посол назвал фамилию Бережкова.

Представитель протокольного отдела предупредил, что назначенный дипломат может выезжать только в МИД по предварительной договорённости и непременно в сопровождении начальника охраны посольства оберштурмфюрера[2] СС Хайнемана.

Ещё одному сотруднику было разрешено по два часа в день перемещаться между посольством и консульством на Принценштрассе. Разумеется, тоже в сопровождении, как потом выяснилось, гестаповца. Связным между посольством и консульством стал Журавлёв.

«Коротков»

После нападения Германии на Советский Союз по всем резидентурам – легальным и нелегальным – были разосланы директивы, переводящие их деятельность в режим военного времени. ‹…›

В Аргентину директива Центра пришла кружным путём: из Москвы в нью-йоркскую резидентуру по радиосвязи. Там её содержание нанесли тайнописью и частично шифром (другим) между строк письма «бытового» содержания и направили его авиапочтой в аргентинскую столицу на адрес Маурисио Фридмана, «почтовый ящик № 1» «Артура» (оперативный псевдоним Григулевича. – А. Б.) в Буэнос-Айресе.

Перед Григулевичем, среди прочих, были поставлены такие задачи:

«Примите меры по налаживанию всех видов диверсионной работы, чтобы воспрепятствовать транспортировке стратегического сырья из Аргентины для фашистской Германии.

Используйте любые другие возможности, включая создание рабочих комитетов, для сокращения и приостановления переброски в страны “оси” грузов, которые могут применяться для военных целей, а также продовольственных товаров, продукции сельского хозяйства и других материалов, которые в больших количествах вывозятся через Буэнос-Айрес.

Приступите к подбору и переброске надёжной агентуры во вражеские и оккупированные врагом страны с разведывательными заданиями. Организуйте свою работу, используя возможности “земляков”».

В шифровке имелось примечание: «Вы награждены орденом Красной Звезды за выполнение специального задания в 1940 году». Награда напомнила о мексиканском деле годичной давности. Газетная шумиха прошла, имя Троцкого почти не упоминалось. Мировая война заслонила собой всё, и события, связанные с его ликвидацией, разом поблекли, отошли в сторону…

«Григулевич»

«По линии НКГБ 22 и 24 июня, 1, 4 и 5 июля 1941 года были изданы директивы, где определялись основные задачи (в первую очередь сбор сведений военного плана). В июле 1941 года все органы госбезопасности были объединены с НКВД. 5 июля для выполнения особых заданий была создана Особая группа НКВД на базе Первого (разведывательного) управления НКВД. На неё возлагалась задача организации борьбы в тылу врага» – указано в «Очерках истории Российской внешней разведки».

Первая же директива НКГБ СССР о мероприятиях органов госбезопасности в связи с начавшимися военными действиями была подписана наркомом Меркуловым 22 июня в 9 часов 10 минут.

В соответствии с этой директивой предписывалось «привести в мобилизационную готовность весь оперативно-чекистский аппарат НКГБ – УНКГБ», «провести изъятие разрабатываемого контрреволюционного и шпионского элемента» ну и прочие мероприятия, чисто контрразведывательного и даже милицейского плана. Про разведку в этом документе не вспоминалось.

Директива, подписанная Меркуловым 24 июня 1941 года, также была ориентирована исключительно на контрразведку, притом что в ней появилась определённая нервозность: «В каждом органе НКГБ создать крепкие, хорошо вооружённые оперативные группы с задачей быстро и решительно пресекать всякого рода антисоветские проявления», «не ослаблять работы с агентурой, тщательно проверять полученные материалы, выявляя двурушников и предателей в составе агентурно-осведомительной сети»… Заметим, что ни про «антисоветские проявления», ни про «двурушников» в первой директиве не было.

Давать какие-то указания по отношению к разведке руководству пока что было весьма затруднительно – определённо, что дальше абстрактных «усилить» и «интенсифицировать» фантазия не работала.

«Фитин»

«22 июня началась Великая Отечественная война, и в этот же день у нас в школе, как, наверное, во всех воинских частях, военно-учебных заведениях и учреждениях, состоялся митинг, – вспоминал Алексей Николаевич Ботян. – Конечно, все сразу же попросились на фронт, и, разумеется, в ответ нам было сказано: “Подождите, ваше время придёт!”».

Так, наверное, отвечали всем и везде. Это уже потом, несколько месяцев спустя, на фронт будут безжалостно бросать даже курсантов военных училищ – почти готовых командиров, чтобы они умирали в качестве рядовых, но остановили, задержали врага на последних возможных рубежах обороны. А сейчас, в первые дни войны, отправлять на передовую чуть-чуть обученных, но хорошо проверенных и отобранных оперативных сотрудников НКВД было ещё слишком большой роскошью. К сожалению, пройдёт совсем немного времени, и некоторые даже опытные сотрудники областных управлений и районных отделов, командиры внутренних дел и госбезопасности, уходящие с оккупированных территорий, окажутся в дивизиях НКВД на положении рядовых. Никто не проводил таких крамольных параллелей, но это было очень похоже на офицерские полки Белой армии, в которых в солдатском строю шли поручики и штабс-капитаны, а ротами нередко командовали полковники и генералы. Такая же судьба ожидала и слушателей Высшей школы НКГБ, но этого пока ещё никто не знал и даже не мог предположить…

Тем временем структуры наркоматов внутренних дел и государственной безопасности спешно и чётко перестраивались на военный лад. К начавшейся войне эти ведомства оказались гораздо более подготовлены, нежели Вооружённые силы.

«Алексей Ботян»

Меж тем у Короткова возникла серьёзная проблема. Всего лишь за два дня до полной изоляции посольства от внешнего мира прибыли дипкурьеры. Сбросили свои вализы и тем же поездом отправились обратно в Москву, захватив с собой последнюю диппочту. В одной из вализ был опечатанный пакет, адресованный лично Короткову.

Дело в том, что после того, как берлинские помощники провели пробную передачу («Тысяча приветов всем друзьям»), они обнаружили, что не могут читать шифровки из Москвы. Расстроенный непростительной халатностью какого-то разгильдяя в Центре, Коротков указал в очередной радиограмме Центру: «Остался неотработанным обратный перевод цифр в буквы из-за задержки инструкции Центра».

И вот наконец прибыло подтверждение приёма пробной передачи и запрошенная инструкция:

«Вашу пробную шифровку № 1 расшифровали, текст её: “1000 приветов всем друзьям”. Замена цифр на буквы и обратно должна производиться по постоянному числу 38745 и постоянному лозунгу: “Schraube”[3]».

Кроме инструкции по шифрованию в пакете была крупная сумма денег в рейхсмарках и долларах, предназначенная немецким товарищам для оперативных расходов.

Перед Коротковым встал вопрос, даже два вопроса: можно ли, а если да, то как выскользнуть незамеченным из здания посольства? Охрана поставлена по-немецки обстоятельно. К вечеру она усиливалась, появлялись караульные с собаками.

Понимая, что никто другой ему не поможет, Коротков обратился к Бережкову.

– Валентин, – сказал он, – мне вот так, – он выразительно провёл ребром ладони по горлу, – нужно вырваться в город.

Бережков вопросительно посмотрел на коллегу.

– Проститься со знакомой девушкой, передать ей подарок, – совершенно серьёзно закончил Коротков.

– Причина уважительная, – понимающе откликнулся Бережков. – Проблема в том, что даже я могу выезжать только по договорённости с Вильгельмштрассе, к тому же меня всегда сопровождает Хайнеман.

Эсэсовец был высоким грузным мужчиной уже под пятьдесят. Звание – всего лишь оберштурмфюрер – явно не соответствовало его возрасту. Можно было предположить, что жалованья при столь скромном чине не хватало для содержания семьи (так оно и оказалось). Судя по манерам поведения, Хайнеман, хоть и был эсэсовцем, в сущности оставался добросовестным берлинским полицейским со всеми достоинствами и слабостями этого стража порядка, которого обстоятельства занесли в СС.

Коротков и Бережков решили прощупать Хайнемана, иного выхода у них всё равно не было.

Тот оказался человеком добродушным, выполняя добросовестно свои обязанности, он, однако, никакой враждебности к интернированным советским гражданам не проявлял, скорее сочувствовал, охотно беседовал с Бережковым на всевозможные темы, избегая лишь политики.

В результате Валентин скоро выяснил, что младший брат оберштурмфюрера служит в охране рейхсканцелярии, что у него самого больная жена, а сын заканчивает офицерское училище, после чего, видимо, будет направлен на Восточный фронт. Эта мысль Хайнеману явно была не по душе. Похоже, он, старый солдат, вовсе не был убеждён, что блицкриг на Востоке закончится, как уверяла нацистская пропаганда, через несколько недель.

Коротков и Бережков чувствовали, что их план привлечения Хайнемана на свою сторону приобретает вполне реальные черты. Бережков пригласил его пообедать на территории посольства. Оберштурмфюрер согласился. За обедом он, как бы между прочим, пожаловался, что при выпуске сын должен оплатить стоимость парадного обмундирования и кортика, а денег на это у него нет. Потом, понизив голос, доверительным тоном сказал, что в высших эшелонах многие озадачены, что Красная армия, несмотря на внезапность нападения и большие потери в первые дни, особенно в авиации, продолжает ожесточённое сопротивление, что блицкриг оказался вовсе не лёгкой прогулкой, как оно было на Западе (тогда в офицерских кругах родилась шутка: «Что такое вермахт? Ответ: самое большое туристское агентство в мире»). Похоже, что рейх ввязался в большую и кровопролитную войну.

Когда Хайнеман, отобедав, удалился, Бережков передал Короткову их разговор.

– Вот что, – продумав услышанное, сказал Александр, – попробуй предложить ему деньги на этот самый мундир, нам марки всё равно не позволят потратить или вывезти с собой. Хотя у меня есть подозрение, что Хайнемана они не так уж сильно интересуют, вряд ли он стал бы из-за денег рисковать своим положением. Возможно, это намёк на то, что он может оказать нам какую-нибудь услугу.

На следующий день Бережков, оставшись с Хайнеманом наедине, словно размышляя сам с собой, сказал:

– Знаете, господин обер-лейтенант (он уже заметил, что старый служака предпочитал, чтобы к нему обращались не как к эсэсовцу, а как к офицеру полиции), я тут обдумал наш вчерашний разговор. Кажется, я могу вам помочь. У меня есть небольшие сбережения. Хотел купить перед отпуском хорошую радиолу, но теперь деньги всё равно пропадут. Нам разрешено взять с собой лишь небольшой чемодан с носильными вещами и не больше ста марок на мелкие расходы в пути. Так лучше я отдам свои накопления – это тысяча марок – вам, чем они достанутся правительству.

Хайнеман колебался недолго и деньги принял. Потом осведомился, не может ли он в ответ на такой щедрый подарок в свою очередь оказать господину Бережкову какую-либо услугу.

Валентин сделал паузу, делая вид, что размышляет, потом рассмеялся и сказал:

– Мне – нет, но моему другу Владимиру можете. Понимаете, он человек холостой и обзавёлся здесь, в Берлине, пассией. Ему, конечно, хочется с ней проститься. Кто знает, возможно, они никогда не увидятся. Война…

Хайнеман подумал и решительно произнес:

– Мои парни уже привыкли, что вы часто вместе со мной выезжаете из посольства. Думаю, они не обратят внимания, если на заднем сиденье окажется кто-то ещё. Раз я с вами, значит, так надо. Мы высадим вашего приятеля где-нибудь в городе, а на обратном пути, скажем, часа через два, подберём.

Операцию решили провести на следующий день в 11 часов утра. Хайнеман взял на себя выяснение важного вопроса: не вызовут ли в этот день Бережкова в МИД.

Утром, явившись в посольство, Хайнеман сообщил Бережкову: он договорился в протокольном отделе, что, поскольку сегодня очень занят другими делами, вызова в МИД не будет. Вместе они прошли в гараж. Коротков уже сидел в машине. Бережков, заняв место за рулём, выкатил неприметный «опель» за ворота.

Эсэсовец на тротуаре козырнул своему начальнику. На второго пассажира он внимания не обратил. Всё в порядке. Убедившись, что за ними нет хвоста, Бережков кружным путем направился к тому месту, где было договорено высадить Короткова. Хайнеману об этом, разумеется, сказал лишь в машине, на ходу. Тот лишь хмыкнул, дескать, это уже ваши дела.

Обусловленным местом высадки был один из самых людных перекрестков Берлина – вход в метро у вокзала «Цоо». Здесь располагалось множество магазинов и увеселительных заведений. Бережков же с Хайнеманом направились по Шарлоттенбургскому шоссе к парку, окружавшему радиоцентр.

Ещё в посольстве Коротков решил, что на встречу вызовет не «Корсиканца» (Арвид Харнак. – А. Б.) – тот, конечно, занят на службе, тем более не «Старшину» (Харро Шульце-Бойзен. – А. И.), а Элизабет Шумахер (член организации «Красная капелла» – А. Б.). Та наверняка в этот час пребывает или в ателье, или, скорее всего, дома. К тому же свидание с дамой будет выглядеть со стороны более естественно.

Система условных звонков, обозначающих место, время и условия встреч, была у Короткова и его немецких друзей отработана до совершенства. К тому же при подобных обстоятельствах нацистские спецслужбы засечь его встречу с Элизабет никак не могли, если, конечно, та не находилась под наблюдением, но оснований для этого не было. Хайнеман, если и вёл двойную игру, не знал заранее, где его высадят и подберут. А если, скажем, откуда-нибудь и позвонит в гестапо, сообщит, что высадил его у «Цоо», это уже не будет иметь значения – он мог уже сто раз уехать куда угодно либо на городской электричке, либо подземкой, либо автобусом.

Другое дело, что тогда его могли бы перехватить по возвращении в посольство. Это сулило неприятности, конечно, но лишь для него лично – встреча всё равно бы уже состоялась.

Смертельная опасность, и абсолютно реальная, грозила Короткову лишь в одном случае: если бы его взяли в момент передачи Элизабет инструкций и денег. Ведь он покинул посольство нелегально, власти уже не несли бы ответственности за него как за дипломата. В ответ на запрос они просто ответили бы, что понятия не имеют, куда подевался сотрудник диппредставительства, тайно покинувший оцепленное здание.

Свидание на станции метро «Тильплац» в районе Далема прошло, как и предполагал Коротков, благополучно. Он передал Элизабет инструкции, двадцать тысяч рейхсмарок и наилучшие пожелания всем друзьям.

Бережков и Хайнеман подхватили его на обратном пути возле бокового входа большого магазина на Ноллендорфплац. Когда они вернулись в посольство, Хайнеман, вроде бы шутя, предложил Короткову, если тот хочет, устроить ему завтра ещё одну встречу с его «дамой сердца». При этом он заговорщицки подмигнул: дескать, сами были молодыми, чего уж там… Подумав, Коротков согласился. Грех было упускать такую возможность.

На сей раз Бережков и Хайнеман высадили Короткова у станции подземки на углу Уланштрассе с Курфюрстендам. Выйдя из машины, Александр тут же нырнул в тоннель. Бережков и Хайнеман направились к кольцевой автостраде, отъехали от города, побродили по лесу, потом вернулись в Берлин и выпили по кружке пива в ресторанчике. Тут, правда, едва не произошло чрезвычайное происшествие: в зал неожиданно вошли несколько офицеров-эсэсовцев, знакомых Хайнемана. Обер-лейтенант, не растерявшись, шепнул Бережкову: «Вы родственник моей жены, вас зовут Курт Хюсер. Вы из Мюнхена, работаете там на военном заводе, поэтому больше помалкивайте».

Они провели в этой компании около получаса. Никто из офицеров ничего не заподозрил. Бережков, следуя совету Хайнемана, больше молчал, а когда приходилось всё-таки произнести два-три слова, успешно имитировал баварский акцент.

Точно в назначенный час, на том же перекрестке, где и расстались, Бережков и Хайнеман подхватили Короткова и вернулись в посольство.

Как стало очевидно позднее, обе конспиративные встречи Короткова (вторая, по предположению автора, была с Куммеровым) германские спецслужбы не зафиксировали.

2 июля 1941 года, когда советские дипломаты покидали Берлин, Коротков и Бережков попрощались с Хайнеманом. Ухмыльнувшись, обер-лейтенант достаточно откровенно дал им понять, что догадывается, с какой целью встречался молодой сотрудник посольства СССР со своей «возлюбленной».

– Возможно, – сказал он уже без улыбки, – мне когда-нибудь придётся сослаться кому-нибудь на эту услугу. Надеюсь, это не будет вами забыто…

И Коротков, и Бережков после войны независимо друг от друга пытались найти какие-либо следы своего давнего знакомого Хайнемана. Ни тому ни другому сделать это так и не удалось…

«Коротков»

Общеизвестно, что очень многие в Германии понимали опасность развязанной Гитлером авантюры – войны на два фронта. Однако ведь и руководство Советского Союза очень боялось того, что к Германии, Финляндии, Венгрии и Румынии, обеспечивавшим единый фронт с запада, присоединится кто-либо с востока или с юга. Пожалуй, особенно опасным было бы нападение на Дальнем Востоке, со стороны Японии, имевшей к России давние счёты и претензии, выигравшей в 1905 году войну и дважды побитой в пограничных конфликтах в конце 1930-х годов… Известно, что как только 22 июня 1941 года до Токио дошла информация о нападении Германии на СССР, министр иностранных дел Японии Ёсукэ Мацуока прибыл к императору Хирохито и стал убеждать монарха нанести удар по Советскому Союзу – фактически с тылу. О том, что 13 апреля того же года между Японией и СССР был подписан Пакт о нейтралитете сроком на пять лет, министром как-то не вспоминалось.

26 июня токийская резидентура сообщала в Центр:

«…В связи с советско-германской войной внешняя политика Японии… следующая:

– Япония сейчас не имеет… намерений… объявить войну и встать на стороне Германии. Хотя неизвестно, как в дальнейшем изменится эта политика…

– СССР… не будет предъявлено каких-либо требований и не будет объявлено своего определённого отношения. Япония хочет молча смотреть на развитие войны и международные отношения.

Утверждают, что такая политика Японии объясняется следующим:

– Япония не готова воевать с СССР. Не следует спешить с войной, так как если это нужно будет сделать, то чем позднее это будет, тем меньше жертв понесёт Япония…

– Если Япония начнёт войну против СССР, то Америка объявит войну Японии и последняя будет вынуждена бороться на два фронта».

Похоже, что резидентура поторопилась в своих оптимистических утверждениях. Императорское совещание в присутствии монарха, на котором было принято решение не спешить со вступлением в войну, было проведено только 2 июля.

Сообщение об этом решении Императорского совещания советская разведка передала в ГКО 17 июля – информация пришла от агентуры из Лондона, где была перехвачена и расшифрована японская телеграмма. Это была далеко не единственная информация по Японии, полученная из Туманного Альбиона: большую роль в добывании сведений о позиции руководства и военных кругов Страны восходящего солнца сыграли источники внешней разведки, находившиеся в Англии, США, Болгарии, Турции и, разумеется, в Китае.

Вот только на германских союзников решение Имперского совещания особенного впечатления не произвело:

«Посол Отт телеграфировал 14 июля Риббентропу: “…Я пытаюсь всеми средствами добиться вступления Японии в войну против России в самое ближайшее время… Считаю, что, судя по военным приготовлениям, вступление Японии в войну в самое ближайшее время обеспечено…”»

«Фитин»

Положение на фронте становилось всё хуже… Впрочем, не стоит думать, что это был сплошной «драп», как утверждают некоторые сегодняшние как бы историки, – хотя не только сегодняшние, ибо активно фальсифицировать историю Великой Отечественной войны у нас начали ещё в приснопамятные хрущёвские времена. Да, советские войска отступали, но всем известно, что в глубоком немецком тылу, в сплошном окружении, более месяца сражался героический гарнизон Брестской крепости, оттянув на себя с фронта целую немецкую дивизию. Гораздо менее известно, что с 23 по 29 июня, в течение недели, в районе Дубно, Луцка и Ровно проходило танковое сражение, которое хотя и закончилось в конечном итоге победой противника, но серьёзно задержало немцев, заставив их ввести в действие незапланированные резервы и несколько изменить свои планы. Можно ещё долго приводить примеры упорного сопротивления советских войск, периодически даже переходивших в контрнаступление, – но скажем о главном: стратегия «блицкрига», казалось бы, отработанная гитлеровцами на полях Польши, Франции и Бельгии, в России им явно не удавалась.

«Виктор Лягин»

2 июля 1941 года советские дипломаты покинули Берлин.

Можно считать, что после этого прямая связь с блистательной агентурной сетью, созданной советской разведкой на территории Германии, была потеряна…

Горько признавать, но разведка оказалась не готова к работе в «особый период». Хотя ведь были планы развернуть работу по Германии и её сателлитам с территории Франции, Бельгии, Голландии и других сопредельных стран, которые были оккупированы гитлеровскими войсками, с привлечением сил тамошнего сопротивления, – но организовать такую работу не удалось.

Чему удивляться?! Когда Фитину не раз говорили, что подписанные им сообщения – «английская дезинформация», «блеф» и прочее, то вряд ли он мог на это отвечать: «Хорошо, но давайте-ка мы всё-таки начнём готовиться…» К чему нужно было готовиться, когда с точки зрения высшего руководства «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда»?!

Возможно, если бы во главе разведки стояли многоопытные профессионалы, они смогли бы если не убедить в чём-то высшее руководство, то хотя бы что-то делать самостоятельно – так, чтобы «верхи» об этом просто не знали… Известно ведь, что в канун гитлеровского нападения превентивные меры без согласования с «центром» принимались и в погранвойсках, и в Московском управлении госбезопасности, и в каких-то армейских структурах…

Но реальная подготовка разведки к «особому периоду» требовала гораздо большего времени, нежели прошло с тех пор, как Фитин принял должность её начальника… Так что как бы ни был Павел Михайлович умён и талантлив, как бы ни опирался он на опыт и знания ветеранов службы (к сожалению, повторим, немногих оставшихся), но провести должный объём работы, тем более – без поддержки руководства наркомата и при откровенном недоброжелательстве высшего политического руководства страны, он не мог…

Вернёмся, однако, к потере берлинской агентурной сети.

«Центр не сообщил А. Харнаку длину собственной волны радиопередач, без чего связь с берлинцами принимала односторонний характер. В Берлине при всём желании не могли принять и расшифровать указания Москвы, если бы они и последовали. Оборудованная в районе Бреста приёмная станция для А. Харнака перестала существовать в первые же дни войны. Другого приёмного пункта у внешней разведки не было» – написано в «Очерках истории Российской внешней разведки».

Вполне естественно. Не один же год на официальном уровне уверенно говорилось о том, что если мы будем воевать – то исключительно на чужой территории, сразу же нанеся агрессору сокрушительный ответный удар в приграничных боях. Как кажется, идеология – а может, и одна только «мудрость вождя», – перечёркивала все доводы здравого смысла. Зачем нам были нужны узлы связи «в глубине обороны», когда мы сразу же перейдём в решительное наступление? Или вы что, дорогой товарищ, сомневаетесь, не верите?..

Не сомневались. Верили. Или делали вид, что верили – ну и получили в итоге за свою доверчивость…

«Такого начала войны советская внешняя разведка вряд ли ожидала. Просчёты, исключавшие захват противником обширных территорий нашей страны, дорого обошлись всем: и военным, и разведчикам всех основных ведомств – политическому (Первое управление НКГБ), военному, военно-морскому… Чтобы выправить положение, потребовались неимоверные усилия. Маломощные радиопередатчики не покрывали увеличивающееся расстояние, и связь с ценной агентурой была прервана. Введённое повсюду оккупантами чрезвычайное положение затрудняло использование связников, а если они и пересекали линию фронта, сведения их оказывались часто устаревшими… Но бесполезно было выискивать виновных в этом положении, говорить: мы предупреждали, а вы больше искали врагов внутри страны, чем обращали внимание на очевидного и самого страшного врага. Это стало ясно многим…» – указывается в том же вышеназванном источнике.

Конечно, тогда уже было не до поиска виновных – требовалось срочно исправлять ошибки и спешно делать то, что должно было быть сделано задолго до войны. Виновные были известны, но они находились на столь высоком уровне, на котором в нашей стране никто никогда за свои ошибки уже не отвечает…

Между тем решение вопроса оказалось, как говорится, лежащим на поверхности. Определяя по географической карте, где нужно расположить узлы связи, следовало смотреть не только на восток, но и в другие стороны света. И тут стало очевидно ясно, что Стокгольм или Лондон – о чём ранее как-то не задумывались – находятся к Берлину гораздо ближе, нежели сданный уже гитлеровцам Минск, или Москва, или тем более Куйбышев, куда вскоре начнут эвакуировать правительственные учреждения. Руководство разведки решило воспользоваться радиостанциями своих «легальных» резидентур в Великобритании и Швеции, и лично Берия дал на то своё указание.

Однако напрасно вслушивались в эфир радисты стокгольмской резидентуры – ни одного сигнала радиостанции «Корсиканца» им зафиксировать не удалось. Лондонская же резидентура вдруг сообщила, что услышали слабые сигналы берлинской радиостанции, но это было всего лишь один раз, и больше они уже не повторялись…

Но это совсем не значит, что антифашисты «Rote Kapelle» зачехлили свои рации и принялись спокойно ждать, когда Москва вспомнит о них и вновь наладит связь с ними… Это была их страна – и эти люди, фактически брошенные на произвол судьбы, продолжали свою борьбу против нацистской оккупации Германии.

«Фитин»

Одним из первых вопросов, что Коротков задал коллегам, явившись на Лубянку прямо с вокзала, было нетерпеливое: «Что слышно из Берлина?»

В ответ получил малоутешительное: ничего не слышно. В буквальном смысле слова. И неудивительно. Минск немецкие войска захватили уже 28 июня. К тому времени, когда два эшелона с советскими гражданами наконец вернулись в Москву, вся зона уверенного приёма сигналов станций Д-5 и Д-6, с радиусом из Берлина примерно в тысячу километров, уже была оккупирована германскими войсками.

Коротков выяснил: приёмные станции зафиксировали несколько неуверенных, сбивчивых передач вызывного характера, не содержащих никакой иной информации. Операторы могли лишь отметить, что на рации в Берлине работал очень неопытный человек, даже не новичок, а так, вообще начинающий. Принял ли корреспондент ответ Центра – неизвестно.

И это – в самые тяжёлые дни и недели лета 1941 года, когда немецкие дивизии, невзирая на потери и сопротивление со стороны Красной армии, продвигались вперёд почти на всём протяжении огромного фронта. Как нужна была в эти дни информация из столицы Германии о подлинных потерях вермахта, ближайших планах его командования, их изменениях, коль скоро при очевидных успехах – разгроме кадровых частей и соединений Красной армии, захвате всей Прибалтики, значительной части Украины, Белоруссии, Молдавии, западных областей РСФСР – блицкриг не состоялся. То было единственным утешением. А Коротков хорошо помнил авторитетное мнение некоторых высокопоставленных немецких генералов: если Германия не разгромит Советский Союз примерно за восемь недель, ей войну не выиграть.

«Коротков»

Вскоре после начала войны часть подразделений внешней разведки – чуть ли не все основные службы – была передислоцирована в город Куйбышев, бывшую (и нынешнюю) Самару. Там, в частности, был расположен приёмо-передающий центр. А ещё туда вместе с оперативными делами 1-го управления был отправлен Павел Матвеевич Журавлёв, место которого во главе германского отдела в Центре занял Александр Михайлович Коротков.

«Фитин»

Глава 2. Горькое лето 41-го

Ещё в мае 1941 года Наум Исаакович Эйтингон, назначенный одним из заместителей начальника 1-го управления НКГБ СССР, как тогда именовалась внешняя разведка, получил личное указание Берии создать Особую группу для проведения диверсий в тылу вероятного противника. Он должен был установить связь с Генштабом Красной армии и пограничными округами, чтобы договориться о совместных действиях.

Однако кадровые и структурные реорганизации, начавшиеся в то время как в наркомате, так и в аппарате внешней разведки, помешали реализации этих планов.

За несколько дней до нападения нацистской Германии на Советский Союз вновь был поставлен вопрос о создании Особой группы при наркоме госбезопасности – но уже перед старшим майором госбезопасности Павлом Анатольевичем Судоплатовым. Наума Эйтингона планировали назначить его заместителем.

Вспоминая об этом, Судоплатов писал: «Берия, вызвав меня к себе, отдал приказ об организации особой группы из числа сотрудников разведки в его непосредственном подчинении, которая должна была осуществлять разведывательно-диверсионные акции в случае войны. На тот момент нашим первым заданием было создание ударной группы из числа опытных диверсантов, способных противостоять любой попытке использовать провокационные инциденты на границе как предлог для начала войны. Берия подчеркнул, что наша задача – не дать немецким провокаторам возможности провести акции, подобные той, что была организована против Польши в 1939 году, когда они захватили радиостанцию в Гляйвице на территории Германии. Немецкие провокаторы вышли в эфир с антигерманскими заявлениями, а затем расстреляли своих же уголовников, переодетых в польскую форму, так что со стороны всё выглядело так, будто бы на радиостанцию действительно напало одно из подразделений польской армии».

Выполняя поручение наркома, Судоплатов и его заместитель Эйтингон немедленно приступили к подбору кадров для ударной группы, которую можно было экстренно перебросить на границу. Официальное же оформление Особой группы последовало лишь 5 июля 1941 года, причём с некоторым пересмотром поставленных перед ней задач. В связи с нападением Германии на Советский Союз это специальное подразделение должно было уметь действовать как на линии фронта, так и в районах, оккупированных войсками противника.

В приказе НКВД СССР № 00882 от 5 июля 1941 года, подписанном народным комиссаром внутренних дел Союза ССР генеральным комиссаром государственной безопасности Л. П. Берией, в частности, говорилось:

«1. Для выполнения специальных заданий создать Особую группу НКВД СССР.

2. Особую группу подчинить непосредственно народному комиссару.

3. Начальником Особой группы назначить старшего майора государственной безопасности тов. Судоплатова П. А.

Заместителем начальника Особой группы назначить майора государственной безопасности тов. Эйтингона Н. И.».

«Павел Судоплатов»

Большое внимание ГКО (Государственный Комитет Обороны. – А. Б.) уделял руководству борьбой советского народа в тылу врага. Во многих городах прифронтовой полосы были образованы местные чрезвычайные органы – городские комитеты обороны, объединившие под своим руководством всю гражданскую и военную власть.

Таким образом, Государственный Комитет Обороны руководил в годы войны деятельностью всех государственных ведомств и учреждений, направлял их усилия на всемерное использование материальных, духовных и военных возможностей страны для победы над врагом.

С 30 июня 1941 года (дня образования) по 4 сентября 1945 года (дня упразднения) Государственным Комитетом Обороны было принято около десяти тысяч постановлений и распоряжений.

Уже на одном из своих первых заседаний только что созданный Государственный Комитет Обороны СССР рассмотрел вопрос о внешней разведке и уточнил её задачи. Они были подчинены одной цели – скорейшему разгрому врага.

Внешняя разведка в этот период строила свою работу по двум основным направлениям. Первое – активизация деятельности «легальных» и нелегальных резидентур для своевременного получения важной политической и военной информации, а также результативного проведения активных мероприятий.

Разведывательные аппараты внешней разведки органов госбезопасности в США, Англии, Турции, Швеции, Иране, Китае и ряде других стран были нацелены на сбор сведений по Германии, Италии, Японии и оккупированным ими странам. Главной задачей ставилось создание агентурных возможностей в правительственных учреждениях, промышленных и научных организациях, разведывательных и контрразведывательных службах этих государств.

«Яков Серебрянский»

<В частности> в период Великой Отечественной войны в США действовали четыре «легальные» и две нелегальные резидентуры советской внешней разведки. Только в правительственных учреждениях страны они имели около тридцати источников ценной документальной информации.

В Великобритании резидентура НКВД поддерживала надёжную связь с членами «Кембриджской пятёрки». В годы войны они работали в самых секретных ведомствах страны и являлись для советской разведки самыми продуктивными источниками документальной информации. Только за 1941–1945 годы от «пятёрки» было получено более восемнадцати тысяч секретных и совершенно секретных документов.

В годы войны в Китае действовали 12 резидентур. Их сотрудники на регулярной основе получали надёжную информацию о деятельности в стране спецслужб США и Англии.

«Павел Судоплатов»

Вторым основным направлением деятельности внешней разведки в период Великой Отечественной войны являлись формирование и заброска на оккупированные немцами советские территории разведывательно-диверсионных отрядов и групп.

Для руководства зафронтовой работой органов государственной безопасности в составе НКВД в дальнейшем были последовательно созданы Особая группа при Наркоме внутренних дел СССР, 2-й отдел НКВД СССР и 4-е управление НКВД СССР.

Бессменный руководитель этих подразделений старший майор государственной безопасности Павел Анатольевич Судоплатов одновременно являлся заместителем руководителя советской внешней разведки. Костяк руководителей этих подразделений составляли кадровые сотрудники внешней разведки.

«Яков Серебрянский»

С первых дней Великой Отечественной войны видная советская разведчица подполковник Зоя Ивановна Воскресенская-Рыбкина была прикомандирована к Особой группе. Она также была причастна к созданию и заброске в тыл противника одной из первых разведывательных групп, работавшей, кстати, под необычным – церковным прикрытием.

Вот как об этом Зоя Ивановна вспоминала в своих мемуарах:

«Я узнала, что в военкомат обратился епископ Василий, в миру – Василий Михайлович Ратмиров, с просьбой направить его на фронт, чтобы “послужить Отечеству и защитить от фашистских супостатов православную церковь”.

Я пригласила епископа к себе на квартиру. Беседовали несколько часов. Василий Михайлович рассказал, что ему 54 года. Сразу же после начала войны он был назначен Житомирским епископом. Но Житомир вскоре был занят немецкими оккупантами, и тогда его назначили епископом в Калинин. Он рвался на фронт и потому обратился в райвоенкомат.

Я спросила его, не согласится ли он взять под свою опеку двух разведчиков, которые не помешают ему выполнять долг архипастыря, а он “прикроет” их своим саном. Василий Михайлович подробно расспрашивал, чем они будут заниматься и не осквернят ли храм Божий кровопролитием. Я заверила его, что эти люди будут вести тайные наблюдения за врагом, военными объектами, передвижением войсковых частей, выявлять засылаемых к нам в тыл шпионов.

Епископ согласился:

– Если это дело серьёзное, я готов служить Отчизне.

– В качестве кого вы сможете их “прикрыть”?

– В качестве моих помощников. Но для этого им надо основательно подготовиться.

Мы договорились, что я доложу своему руководству и на следующий день мы встретимся.

Руководителем группы назначили подполковника внешней разведки Василия Михайловича Иванова (оперативный псевдоним “Васько”). Вторым членом группы стал Иван Васильевич Куликов (оперативный псевдоним “Михась”), 22-летний выпускник авиационного училища, являвшийся с начала войны сержантом истребительного батальона войск НКВД.

Владыка Василий каждый день у меня на квартире обучал их богослужению: молитвы, обряды, порядок облачения. Группа сложилась дружная, удачная. 18 августа 1941 года её направили в прифронтовой Калинин. Службу они начали в Покровской церкви Пресвятой Богородицы, но 14 октября вражеская авиация разбомбила эту церковь, и епископ со своими помощниками перешли в городской собор».

Вскоре немцы заняли Калинин. Владыка Василий обратился к бургомистру с просьбой взять его и помощников на довольствие. Через переводчицу владыка объяснил местному фюреру, что при советской власти был посажен в тюрьму и отбывал наказание на Севере. Он подчеркнул, что его главной заботой является духовная жизнь паствы, ею он крайне озабочен, к этому обязывает его высокий духовный сан.

Молва о владыке Василии, столь ревностно пекущемся о своих прихожанах, быстро распространилась в городе. Жители потянулись к собору. А молодые, статные и красивые, отличавшиеся скромностью и строгостью нравов помощники владыки завоевывали симпатии людей, в особенности девушек.

Разведгруппа оперативно выполняла задания Центра. Разведчики налаживали связи с населением, выявляли пособников оккупантов, собирали материалы о численности и расположении немецких штабов, складов и баз с военным имуществом, вели учёт прибывающих пополнений. Собранные сведения немедленно передавались в Центр через заброшенную к ним радистку-шифровальщицу Любовь Бажанову (оперативный псевдоним «Марта»).

Результаты работы разведгруппы были убедительными. Кроме переданных в Центр шифрованных радиодонесений «Васько» и «Михась» выявили две резидентуры и более тридцати агентов, оставленных гестапо в тылу советских войск, составили подробное описание тайных складов оружия.

Патриотический подвиг епископа Василия (Ратмирова) был высоко оценён. За то, что он проявил мужество и не бросил в трудный час свою паству, решением Синода он был рукоположен в высокий церковный сан архиепископа. Позже по указанию патриарха Алексия владыка Василий был назначен архиепископом Смоленским. От советской разведки Василий Михайлович получил в знак благодарности золотые часы. «Васько», «Михась» и радистка «Марта» были награждены орденами «Знак Почета» и медалями «Партизану Отечественной войны» I степени.

«Эйтингон»

7 июля 1941 года, в условиях жесточайшего дефицита профессиональных кадров в органах государственной безопасности и тяжелейшего положения на фронте борьбы с немецко-фашистскими агрессорами, Военная коллегия Верховного суда СССР в ходе закрытых судебных заседаний вынесла двум советским разведчикам – старшему майору госбезопасности Якову Исааковичу Серебрянскому и его жене лейтенанту госбезопасности Полине Натановне Серебрянской – суровые и надуманные приговоры.

«Яков Серебрянский»

Работая в Особой группе, Воскресенская-Рыбкина стала также одним из создателей первого партизанского отряда, действовавшего в тылу врага.

Первоначально в отряд входили всего четыре человека, которых подбирала и инструктировала сама Зоя Ивановна.

Командиром отряда был назначен Никифор Захарович Каляда – кадровый военный, воевавший с немцами еще в Первую мировую войну. Бывший партизан на Украине, он в 1920-е годы являлся заместителем командующего армией на Дальнем Востоке.

Начальником штаба ещё не существовавшего отряда назначили Леонида Васильевича Громова – бывшего начальника геологической экспедиции на острове Врангеля.

В группу были также включены: в качестве специалиста-механика – Самуил Абрамович Вильман, который до войны был резидентом нелегальной резидентуры в Монголии под «крышей» владельца частной авторемонтной мастерской, и лейтенант запаса Константин Павлович Молчанов, как специалист-оружейник.

В задачу группы Каляды входило создание партизанского отряда из местных жителей Вельского, Пречистенского и Батуринского районов Смоленской области.

8 июля 1941 года группа, официально именовавшаяся отрядом № 1, на грузовой автомашине выехала в северный лесной массив по направлению Москва – Смоленск – Витебск.

Вскоре в отряде было уже более ста человек из десяти районов Смоленской области. В лесу Каляда отпустил бороду, за что партизаны прозвали его Батей. Из истории Великой Отечественной войны хорошо известно легендарное партизанское соединение Бати, которое уже в 1941–1942 годах практически восстановило советскую власть в районе треугольника Смоленск – Витебск – Орша.

«Павел Судоплатов»

Сразу же после нападения гитлеровской Германии на СССР руководство разведки принимает решение направить Дейча на нелегальную работу в Латинскую Америку. Постоянным местом резидентуры была определена Аргентина, поддерживавшая в те годы политические и экономические отношения с фашистской Германией.

«Кембриджская пятёрка»

Для советской разведки далёкая Латинская Америка была в те годы периферийным регионом. На всю Латинскую Америку только в Мехико действовала постоянная нелегальная точка.

После ликвидации «Старика» латиноамериканскими делами озабочивались только оперативные кураторы дела «Утка»: требовалось без сучка без задоринки провести заключительный этап операции – рассредоточить исполнителей по безопасным «углам» подальше от Мексики. Грянула война, и Григулевич, как это не раз случалось в его жизни, оказался, по его собственным словам, «нужным человеком в нужную минуту и в нужном месте».

В Южной Америке он был единственным действующим сотрудником ИНО НКВД. Отзывы Судоплатова и Эйтингона о нём были единодушно похвальными: надёжен, инициативен, проверен в деле, политически грамотен. Поэтому начальник разведки Павел Фитин без колебаний подписал приказ. Так среди оперативных дел ИНО появился новый том с надписью «Резидент “Артур”».

По уникальному стечению обстоятельств Григулевичу пришлось совмещать в странах Южной Америки две ипостаси: резидента советской разведки и фактического эмиссара Коминтерна. Этим наслоением функций, которое создалось не по вине Григулевича, его будут потом упрекать контролёры и кураторы Центра, «позабыв» о том, что инструкции, полученные им летом 1941 года, подталкивали его к работе именно в этом направлении. Кстати сказать, эти инструкции до конца 1944 года не были отменены…

«Григулевич»

К 1941 году обострились противоречия между СИС[4] и британской контрразведывательной службой МИ-5 по вопросу, кто из них главный за границей. МИ-5 претендовала на то, чтобы все контрразведывательные операции спецслужб за пределами Англии были в её компетенции. В ответ на это руководство СИС решило расширить свой отдел внешней контрразведки и поэтому нуждалось в кадрах. ‹…›

В июле 1941 года Киму Филби было предложено перейти на работу в штаб-квартиру СИС в качестве руководителя испано-португальской секции. При этом большую роль сыграло то обстоятельство, что он хорошо знал обстановку во франкистской Испании, которая в то время занимала важное положение в войне разведок многих стран. Ведь несмотря на официальный нейтралитет Испании руководство страны во всём поддерживало Гитлера.

Филби успешно прошёл проверку по учётам МИ-5[5] и СИС. Видимо, намерение Вивиана Валентайна[6] принять на работу сына своего друга сыграло свою роль, поэтому контрразведка не очень интересовалась его левым прошлым.

По словам сотрудников СИС, которые в то время работали с Филби, «к своим обязанностям он относился исключительно добросовестно и очень быстро овладевал профессиональными навыками».

Филби активно включился в работу по борьбе с нацистской агентурой на Пиренеях и получил доступ к важной для советской разведки информации, в том числе к дешифрованным англичанами телеграммам германского абвера (план «Ультра»).

«Кембриджская пятёрка»

Доступ к дешифрованным немецким телеграммам позволял держать Москву в курсе всех событий. Отметим, что из всех специальных служб Великобритании служба дешифровки заслуживала особых похвал. Жаль только, что не все тексты перехваченных и расшифрованных немецких сообщений передавались русским союзникам. Блант восполнил этот серьезный пробел.

«Ким Филби»

По заданию Москвы «Артур» должен был подбирать людей для нелегальной работы в Испании и Португалии. Советская разведка намеревалась создать в этих странах свои «наблюдательные пункты». Мадрид и Лиссабон воспринимались в Москве как враждебные столицы, кишащие нацистскими шпионами и двуличными дипломатами из союзных стран. «Для сговора врагов Советского Союза – это самое подходящее место», – однажды сказал Берия Фитину.

«Григулевич»

Виктор Лягин сразу же подал рапорт о зачислении в состав Особой группы и направлении его для работы на временно оккупированную врагом территорию. Точно так же, кстати, поступили и многие другие чекисты – как проходящие службу в органах НКГБ, так и уволенные в запас заслуженные ветераны, а также и те сотрудники, которые были изгнаны из «конторы» в ходе разного рода чисток.

О том, что это будет за работа, сотрудникам органов НКВД – НКГБ было понятно заранее – уж такова специфика их деятельности, чтобы готовиться к разного рода «неожиданностям», возможность которых простые (можно также употребить термин «непосвящённые») люди даже и не предполагают. Ну а более чёткие и конкретные указания были изложены в директиве НКГБ № 168 – о задачах органов госбезопасности в условиях военного времени, датированной 1 июля 1941 года:

«Приказываю немедленно приступить к осуществлению следующих мероприятий:

1. Весь негласный штатный аппарат НКГБ, сохранившийся от расшифровки, подготовить для оставления на территории в случае занятия её врагом для нелегальной работы против захватчиков.

Аппарат должен быть разделён на небольшие резидентуры, которые должны быть связаны как с подпольными организациями ВКП(б), так и с соответствующими органами НКГБ на территории СССР.

Способы связи (радио, шифры, оказии и пр.) должны быть заблаговременно определены. Перед резидентурами поставить задачу организации диверсионно-террористической и разведывательной работы против врага.

2. Из нерасшифрованной агентурно-осведомительной сети также составить отдельные самостоятельные резидентуры, которые должны вести активную борьбу с врагом.

В резидентуры как штатных негласных работников НКГБ, так и агентурно-осведомительной сети нужно выделять проверенных, надёжных, смелых, преданных делу партии Ленина – Сталина людей, умеющих владеть оружием, организовать осуществление поставленных перед ними задач и соблюдать строжайшую конспирацию.

3. В целях зашифровки этих работников необходимо заранее снабдить их соответствующими фиктивными документами, средствами борьбы (оружие, взрыввещества, средства связи и т. д.). ‹…›».

Снова – пояснение генерала Судоплатова:

«Руководство конкретными операциями и наша инициатива проявлялись в рамках задач, ставившихся перед нами наркомом внутренних дел Берией. Не могу не отметить, что с его стороны поступали чёткие и высококомпетентные указания. Однако связано это было не с тем, что он обладал фантастическим особым даром предвидения. Берия был, безусловно, крупной, незаурядной личностью. Важно и другое: как член ГКО он имел доступ к всеобъемлющей военной информации. От него, например, мы получили ценное распоряжение при создании подпольных групп на оккупированной территории – резко усилить разведывательную работу на Южном направлении. Берия исходил из того, что немцы обязательно будут пытаться использовать Одессу, Николаев и другие крупные портовые города как транзитные пункты для вывоза сырья в Турцию, особенно в случае успешного развития их операций на Ближнем Востоке.

Тогда в спешном порядке мы укомплектовывали резидентуры в Одессе, Николаеве и затем в Киеве. Они должны были отслеживать, как используются порты, выводить из строя судоверфи, сделать всё, чтобы захваченное противником зерно не шло через эти порты для нужд немецкой армии».

И опять генеральный комиссар государственной безопасности Лаврентий Павлович Берия, нарком внутренних дел, выступает совсем не в той роли мрачного злодея, к которой мы так привыкли. К тому же это ещё и трезвый реалист, понимающий, что, несмотря на все приказы Сталина и тогдашний сохранявшийся пока что официальный оптимизм, не только Киев, лежащий на пути одного из трёх основных немецких ударов — на столицу Советской Украины были нацелены войска гитлеровской группы армий «Юг», — но и черноморские порты Николаев и Одесса вскоре будут заняты врагом...

«Виктор Лягин»

18 июля 1941 года, когда немецкими войсками уже были оккупированы почти вся Белоруссия, Западная Украина, Прибалтика, вышло постановление ЦК ВКП(б) «Об организации борьбы в тылу германо-фашистских войск», в котором партийным организациям и органам государственной безопасности предписывалось «создать невыносимые условия для германских интервентов, срывать все их мероприятия, уничтожать захватчиков и их пособников, помогать созданию партизанских отрядов, диверсионных истребительных групп». В постановлении подчёркивалось, что важную роль в организации партизанского движения, боевых дружин и диверсионных групп должны играть органы государственной безопасности.

Генерал Судоплатов позже отмечал: «При отборе чекистов на должности командиров партизанских отрядов и разведывательно-диверсионных групп нами прежде всего учитывалась их прошлая деятельность. В первую очередь назначали командиров, имевших боевой опыт. Будущие Герои Советского Союза Прокопюк, Рабцевич, Ваупшасов, Орловский — все они не только участвовали в партизанской войне против белополяков в 1920-е годы, но и сражались в Испании. В резерве была большая группа, воевавшая на Дальнем Востоке».

Особая группа НКВД СССР немедленно приступила к подготовке разведывательных и диверсионных резидентур для выполнения специальных заданий за линией фронта, а также в отдельных городах и районах СССР на случай угрожаемого положения. Среди них были оперативные группы «Форт» Владимира Молодцова и «Местные» Виктора Лягина, действовавшие, соответственно, в Одессе и Николаеве с июля 1941 года; нелегальная резидентура в Киеве, возглавляемая Иваном Кудрей (оперативный псевдоним «Максим»), действовавшая с сентября 1941 года, и другие.

Необходимо подчеркнуть, что 27 июня 1941 года, ещё до официального оформления Особой группы, Политбюро ВКП(б) и СНК СССР приняли важное решение о создании специальных войск при Народном комиссариате внутренних дел СССР — отрядов особого назначения, предназначенных для выполнения особых заданий в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками.

«Яков Серебрянский»

Что ж, решение о создании нелегальных резидентур было принято — теперь следовало подобрать людей, которые могли бы эти резидентуры возглавить.

Как известно, разведчику-нелегалу, которого отправляют «в поле», самым тщательным образом составляется «легенда», то есть придумывается биография, как бы совсем другая жизнь, в которую ему нужно воистину врасти, — процесс это длительный, разносторонний и кропотливый, так что на сей раз в подробности вдаваться не будем. Но в данном случае требовались люди, которые бы под «легенду» подходили. Ведь для организации работы в «Одессе, Николаеве и других крупных портовых городах» требовались не просто опытные сотрудники органов безопасности, которые могли бы руководить деятельностью нелегальных резидентур и координировать усилия подпольных групп, но и в первую очередь высококвалифицированные специалисты-корабелы. Только такие люди и могли вызвать интерес у захватчиков, войти к ним в доверие, занять соответствующие позиции в новой иерархии… Времени и условий для того, чтобы «работать по правилам»: легализовываться, переезжая с места на место, обрастать необходимыми связями и постепенно делать карьеру при оккупационных властях, не было — следовало изначально парализовать работу захваченных гитлеровцами портов и верфей. Но зато и проверить очередного «кандидата на сотрудничество» немцам было гораздо сложнее — война сняла с насиженных мест и переместила миллионы советских людей, и в том, что кто-то как будто бы совершенно случайно оказался где-то, не было ничего удивительного и тем более подозрительного… Зато убедиться в уровне знаний и технической подготовки «инициативника», то есть человека, добровольно вызвавшегося на сотрудничество, никакого труда бы не составило: у гитлеровцев хватало своих высококвалифицированных специалистов, которые могли устроить и провести экзамен любой сложности. И если бы разведчик не прошёл этот экзамен, то ему не помогла бы и самая лучшая «легенда».

Война недаром именуется «особым периодом» — там всё по-особому, всё не так, как в привычной мирной жизни...

«Виктор Лягин»

Перед самой войной Лягин возвратился в Москву и, очевидно, собирался остаться на работе в Центре, но, как известно, обстоятельства резко изменились. В сложившейся ситуации Виктор должен был вновь возвращаться в США, а перед отъездом он, как человек с оперативным опытом, получил задание подготовить к отправке в немецкий тыл одного из молодых сотрудников. И тут произошло неожиданное (наверное, количество подобных «сбоев» за всю войну можно было пересчитать по пальцам) событие: сотрудник от такого ответственного поручения отказался. «Вы меня посылаете на верную смерть!» — психанул он. «Ну значит, тогда поеду я!» — спокойно ответил Лягин (эти подробности получены нами не из официального источника).

У него был опыт службы в Ленинградском управлении НКВД по линии контрразведки, был опыт разведывательной работы за рубежом, и руководство — вполне возможно, что именно его соученик и друг Павел Фитин, — приняло решение о том, чтобы послать Виктора в город Николаев, что на Украине, центр кораблестроения и порт на Чёрном море.

«Фитин»

<Впрочем, не всё здесь было так быстро, просто и однозначно. Мол, попросился — и направили.>

Лягин подал рапорт с просьбой направить его в Николаев. Рапорт не подписали. Думается, что Павел Фитин — на правах не только начальника разведки, но и друга — убеждал Виктора, и вполне возможно, не раз, переменить своё решение. Бесполезно! Лягин настаивал на своём и в конце концов добрался до самого́ Лаврентия Павловича. Хотя официально Наркомат госбезопасности ещё не возвратили в лоно НКВД, всем уже было ясно, что так и будет, а потому для сотрудников обоих народных комиссариатов Берия представлялся высшей инстанцией.

По воспоминаниям племянницы В. А. Лягина Ирины Николаевны Лягиной, работавшей в Особом отделе НКВД, Л. П. Берия первоначально категорически возражал против его отправки в Николаев. «Это не твоя война. Ты специалист по США и научно-технической разведке. Справимся с Германией без тебя. Твоя война — следующая. Для тебя есть достойная должность». Но В. А. Лягин настоял на своём, обосновав это решение тем, что возглавить резидентуру крупных портовых районов, захваченных противником, может только человек, имеющий хорошую инженерную подготовку. Такая подготовка у него была.

Сложно понять, что означает: «твоя война — следующая». Вполне возможно, что Ирина Николаевна по ходу времени что-нибудь и перепутала. Ведь тогда, во время Великой Отечественной, многие искренне верили, что именно эта война окажется самой последней. Впрочем, точно так же думали и во время Первой мировой, считая пулемёт «оружием массового уничтожения», которое сделает войны немыслимыми… Но сразу по прошествии что той войны, что следующей становилось очевидно, что это еще далеко не конец в длинной череде вооружённых конфликтов. <…>

В конце концов Лаврентий Павлович Берия подписал его рапорт — значит, и он поверил в то, что Лягин сумеет «сыграть роль» инженера-кораблестроителя. После этого, насколько нам известно, Виктор проходил специальные курсы, занимаясь, можно сказать, по 25 часов в сутки. Ну а что было делать? Следовало по-настоящему подготовиться к очень серьёзной, ответственной, самостоятельной, автономной и смертельно опасной работе — и притом совершенно незнакомой. Ведь «оттуда» в Центр за консультацией уже не позвонишь и даже с более опытным коллегой вряд ли посоветуешься.

«Виктор Лягин»

Можно понять, что посылать в неприятельский тыл опытного сотрудника научно-технической разведки, чтобы он возглавил подпольную организацию, руководству было очень нелегко — его место, безусловно, было в Нью-Йорке, но так складывались обстоятельства.

А ведь это был самый конец июня, и до оккупации Николаева — город будет сдан 17 августа — было ещё далеко. Однако в разведке понимали многое, и теперь — жаль, что только теперь! — это понимание не нужно было скрывать и прятать от начальства. Поэтому во вполне пока ещё благополучные города, жители которых не подозревали о том, что скоро они окажутся на линии фронта, а затем и во вражеском тылу, прибывали разведывательно-диверсионные группы НКВД, которые должны были действовать в населённых пунктах после сдачи их гитлеровцам. В больших московских кабинетах уже никто не кричал, стуча кулаком по столу: «Вы что там панику разводите?! Вы думаете, немцы туда дойдут?!» Даже к высшему руководству приходило понимание, хотя всё-таки и не так быстро, как это было необходимо.

Разведчики понимали всё гораздо лучше политиков, но, разумеется, не трубили об этом своём знании со всех высоких и не очень высоких трибун...

«Фитин»

Не прошло и месяца (речь идёт о 20 июля. — А. Б.) как все органы НКВД оказались сведены в единый «кулак»: в состав наркомата возвратились структуры, ранее выведенные в НКГБ, а военная контрразведка, в начале года разделённая между армией и флотом в качестве Третьих управлений НКО и НКВМФ, опять стала единым Управлением особых отделов НКВД СССР.

Профессионалы считают: «В условиях начавшихся военных действий, наших неудач на фронте такая централизация функций по обеспечению госбезопасности страны и охраны общественного порядка была оправданной».

Ну что ж, даже притом что образ тогдашнего наркома НКВД Лаврентия Павловича Берии принято рисовать исключительно чёрными красками, не будем забывать, что это было его ведомство, и, значит, в том есть его личная заслуга.

«Алексей Ботян»

24 июля 1941 года Черчилль распорядился передавать в Москву данные, получаемые с помощью радиоперехвата, в незашифрованном виде через английскую военную миссию при условии, что любой риск компрометации её источника будет полностью исключён.

«Кембриджская пятёрка»

В задачи Особой группы входили организация зафронтовой разведки и развёртывание диверсионной борьбы в тылу врага. Но из-за репрессий этому подразделению явно не хватало профессионалов, подобных Серебрянскому. Начальник Особой группы Судоплатов обратился теперь уже непосредственно к Берии с просьбой освободить из заключения ожидавшего расстрела Серебрянского и ещё ряд чекистов. Вот как он позже вспоминал об этом в своих мемуарах:

«В начале войны мы испытывали острую нехватку в квалифицированных кадрах. Я и Эйтингон, который в 1930-е годы был заместителем Серебрянского по СГОНу, предложили, чтобы из тюрем были освобождены бывшие сотрудники разведки и госбезопасности. Циничность Берии и простота в решении людских судеб ясно проявились в его реакции на наше предложение. Берию совершенно не интересовало, виноваты или не виноваты те, кого мы рекомендовали для работы. Он задал единственный вопрос:

—  Вы уверены, что они нам нужны?

—  Совершенно уверен, — ответил я.

—  Тогда свяжитесь с Кобуловым, пусть освободит. И немедленно их используйте.

Я получил для просмотра дела запрошенных мною людей. Из дел следовало, что все чекисты были арестованы по инициативе и прямому приказу высшего руководства. К несчастью, Шпигельглаз, Карин, Малли и ряд других разведчиков к этому времени были уже расстреляны».

Позже Судоплатов не исключал, что о его служебной записке в Коллегию НКВД СССР непосредственно накануне войны и его повторной просьбе, адресованной Берии, относительно освобождения ряда находившихся в заключении чекистов, было доложено лично Сталину.

«Яков Серебрянский»

А несколько позже, по инициативе уже самого Серебрянского, во 2-й отдел были также направлены на работу уволенные в 1938 году из внешней разведки Вильям Фишер (на должность начальника отделения связи) и Рудольф Абель (в опергруппу по обороне Главного Кавказского хребта).

В период Великой Отечественной войны они блестяще проявили себя, принимая участие в разработке и осуществлении оперативных радиоигр с противником, а также руководя подготовкой и заброской в тыл противника специальных разведывательно-диверсионных групп.

«Яков Серебрянский»

В июне 1941-го последовало возвращение Арнольда Дейча к активной деятельности разведчика. Из-за чрезвычайных обстоятельств одна придуманная легенда сменялась другой…

«Ким Филби»

<В числе «прижизненно реабилитированных» оказался тогда и Вильям Фишер — впоследствии всемирно известный полковник Рудольф Абель.>

В центральном аппарате разведки он работал сначала переводчиком, затем  — радистом. Отправлялся в длительные загранкомандировки  — конечно, нелегальные. И, несмотря на всяческие успехи, был в один день  — 31 декабря 1938 года  — уволен из НКВД. Ответ на естественный вопрос: «Почему?» нормальный человек не поймет. Потому что вдруг стал иностранцем. Припомнили и место рождения  — Ньюкасл, да ещё на реке Тайне, и немецкое происхождение отца. Полный маразм: откуда бы он иначе знал языки в изумительном совершенстве, да и чужой уклад, в котором вращался до своих семнадцати лет?

Его выбросили на улицу, и он, как десятки тысяч коммунистов-честняг, мотался по инстанциям. Семья бедствовала, и офицер, специалист-нелегал, подрабатывал как мог. Общество, ради которого он рисковал жизнью, рассталось со своим верным стражем без сожаления. Впрочем, могло быть и хуже: лагерь, тюрьма, пуля...

О нём вспомнили в сентябре 1941 года, когда немцы стояли в нескольких десятках километров от Москвы. Сталин или прощал «неверных», или расстреливал, иного не было дано. Сына старого коммуниста «простили».

«Абель — Фишер»

<Всё-таки, не будем забывать и про «третий вариант»: легендарный разведчик-нелегал Дмитрий Александрович Быстролётов, арестованный в 1938 году, вышел из лагеря на свободу только в 1954-м. Открытый им список можно продолжить.>

В самом начале Великой Отечественной войны Павлу Судоплатову по распоряжению Берии пришлось принимать непосредственное участие в секретной операции по распространению дезинформации среди дипломатического корпуса в Москве.

Этому предшествовали следующие обстоятельства.

К концу июля 1941 года на советско-германском фронте сложилась сложная для обеих сторон обстановка.

Трагическое поражение Красной армии в Белоруссии и на Украине было для вермахта лишь тактическим успехом. Перед немцами стояла перспектива затяжной войны, для победы в которой у них не было необходимых ресурсов. В частности, у немцев возникли серьёзные проблемы со снабжением армии.

В это же время в изнурительных боях под Смоленском была остановлена танковая армия генерала Гудериана, которая понесла тяжёлые потери. В германском верховном командовании росло разочарование, вызванное недостаточно быстрыми темпами продвижения немецких войск. Об этом, в частности, сообщал в конце июля 1941 года надёжный агент НКВД Арвид Харнак («Корсиканец»).

Одновременно руководство разведки информировало Сталина и Молотова о том, что в германских высших дипломатических кругах высказывается мнение о возможном развитии событий на советско-германском фронте, когда необходимо будет отдать предпочтение урегулированию отношений между Германией и Советским Союзом на основе взаимных уступок. Об этом сообщил первому секретарю советского посольства в Берлине Валентину Бережкову и резиденту НКВД СССР Амаяку Кобулову, вернувшимся из Берлина после нападения Германии на СССР, барон Ботман, сопровождавший поезд с советскими дипломатами, высланными из Германии.

Проанализировав предоставленные разведкой материалы, Сталин и Молотов решили начать операцию по дезинформации противника, для реализации которой был привлечён болгарский посол в СССР Иван Стаменов.

<Через него решено было> довести до представителей германского руководства дезинформацию о том, что советская сторона готова начать с немцами мирные переговоры на основе некоторых территориальных уступок, что Германии планируется передать Прибалтику, часть Украины, Бессарабию, Буковину и Карельский перешеек; в случае же немецких претензий на дополнительные территории советское руководство готово пойти на переговоры.

Однажды, находясь в кабинете Берии, Судоплатов стал свидетелем его телефонного разговора с Молотовым. Последний одобрил предстоящую встречу, но категорически запретил Берии самому встречаться со Стаменовым, заявив, что Сталин приказал провести встречу с болгарином известному ему работнику среднего звена, «чтобы не придавать предстоящему разговору чересчур большого значения в глазах иностранца».

Как писал в своих мемуарах Судоплатов, 25 июля 1941 года его вызвал Берия и приказал встретиться со Стаменовым. В ходе беседы с послом Судоплатов должен был довести до его сведения, что в дипломатических кругах Москвы якобы циркулируют слухи о возможном мирном урегулировании советско-германской войны на основе взаимных уступок. При этом Берия с ведома Молотова категорически запретил Судоплатову обращаться к послу с просьбой довести эти сведения до болгарского руководства, так как тот мог догадаться, что участвует в дезинформационной операции. Предполагалось, что Стаменов по собственной инициативе расскажет обо всём болгарскому царю Борису, который, будучи тесно связан с немцами, в свою очередь передаст информацию заинтересованным лицам.

Судоплатов дважды встретился со Стаменовым и, точно придерживаясь инструкции, выполнил указания Берии. Однако, как выяснилось позже, Стаменов не проявил ожидаемой инициативы и не стал сообщать в Софию о беседе с Судоплатовым, так как был твёрдо убеждён, что Советский Союз в конечном счёте одержит победу над Германией.

«Павел Судоплатов»

Глава 3. Далеко от Москвы

Красноармейцы отважно и беззаветно сражались на фронте и в кольцах вражеского окружения на временно оккупированной территории; рабочие налаживали выпуск оборонной продукции на эвакуированных в глубь России предприятиях, а чекисты — те, кому выпал такой жребий, — готовились к своим тайным боям на той земле, которая пока ещё оставалась советской и где царила та обманчивая тишина, которая обычно обрывается внезапным и оглушительным раскатом грома… Виктор Лягин приехал в Николаев под «легендой» инженера-судостроителя Корнева, командированного из Ленинграда, с прославленного Балтийского завода, а потому, как это и положено командировочному, первым делом отправился на место назначения — предприятие, именовавшееся «Николаевские объединённые государственные заводы им. Андре Марти» или же «завод № 198». Завод, на который был командирован Виктор Лягин, считался крупнейшим судостроительным предприятием на Черном море. <…>

В 1941 году, сразу же после начала войны — то есть когда в Николаев приехал Виктор Лягин, — на заводе в срочном порядке было организовано производство авиабомб, переправочных понтонов, а также ускорено строительство кораблей, находившихся на стапеле и на плаву. Пройдёт немного времени, и из города начнут эвакуировать недостроенные суда, которые уже могли держаться на воде, в том числе крейсера «Фрунзе» и «Куйбышев», уникальное технологическое оборудование, инструменты, ценные материалы и высококвалифицированных рабочих и инженерно-технических работников. Людей и оборудование вывозили на недостроенных боевых кораблях и даже на подводных лодках.

Понятно, что для немецких захватчиков это судостроительное предприятие должно было представлять огромнейший интерес. Приезд на завод в начале войны командированного инженера из Ленинграда удивления не вызвал: при нашей традиционной неорганизованности подобное было в порядке вещей. Чем Лягин тогда официально занимался, сказать трудно, хотя понятно, что на заводе ему нужно было как следует примелькаться и войти в курс всех тамошних дел.

Зато хорошо известно, что «Корнев… немедленно приступил к подготовке работы в нелегальных условиях, и прежде всего к организации надёжного прикрытия. Кроме того, Лягиным были заложены тайники со взрывчаткой, оружием и шрифтом для типографии, а также установлена связь с местными подпольщиками». Не нужно понимать буквально: оборудованием тайников занимался не непосредственно Виктор, но сотрудники его группы и областного управления НКВД. Тайники с большими «порциями» оружия и взрывчатки были обустроены в центре города — во дворах 17-го дома по улице Свердлова, 16-го — по Большой Морской, дома 9 по Московской улице, ну и ещё в нескольких иных дворах и подвалах и даже в склепе на одном из городских кладбищ…

Примерно одновременно с Лягиным прибыла и его группа, которая официально называлась «нелегальная резидентура “Маршрутники”». Группа в основном состояла из выпускников Ленинградской школы НКВД, впервые оказавшихся в Николаеве и потому совершенно незнакомых с местной спецификой. Хотя Виктор Лягин также ранее никогда не бывал на берегах Чёрного моря, но ему «по легенде» этого как раз и не требовалось.

«Виктор Лягин»

В ночь на 26 июля 1941 года пункт перехвата функабвера (радиоразведка. — А. Б.) в городе Кранце[7] в Восточной Пруссии засёк работу ранее не выходившего в эфир подпольного передатчика: «РТХ» настойчиво вызывал «KLK». Опытные операторы появлению неизвестного им до того «пианиста» особого значения не придали, хотя по некоторым признакам установили, что шифрограмма, переданная «РТХ» на частоте 10,364 килогерц, предназначалась Москве. Немецкие войска стремительно продвигались на Восток. По уверению не только рейхсминистра пропаганды Геббельса, но и самого фюрера, через несколько недель Советский Союз должен был рухнуть, подобно «колоссу на глиняных ногах». Следовательно, «музыкальная шкатулка» с этими позывными, как и ещё несколько, вышедших в эфир в разных точках Европы после 22 июня, прекратит своё существование сама по себе.

Неделя проходила за неделей. Несмотря на серьёзные успехи вермахта блицкриг явно срывался, а таинственный «РТХ» выходил в эфир едва не ежедневно и работал подолгу. Стало быть, имел что передавать Москве. Перехваченные криптограммы расшифровке не поддавались.

Немецкая радиопромышленность была в те годы лучшей в мире. Уже тогда функабвер располагал достаточно совершенной радиопеленгационной аппаратурой. Наземные пеленгаторы устанавливались на микроавтобусах, замаскированных под машины скорой помощи или под крытые грузовички ремонтных служб канализации. Для пеленгации на дальнем расстоянии применялись легкомоторные самолеты «фюзелер-шторх» и транспортные «юнкерсы».

Достаточно быстро пункт перехвата в Кранце установил, что «РТХ» находится в зоне, охватывающей Северную Германию, Нидерланды, Бельгию и Северную Францию.

Спустя некоторое время операторы в Кранце и их коллеги в Бреслау засекли сигналы ещё одного передатчика. Сделанные специалистами радиопеленгации расчёты произвели в Берлине впечатление разорвавшейся бомбы: по всему выходило, что передатчик работал в... самой столице Третьего рейха! Поскольку его радиограммы также не поддавались расшифровке, следовало, что рация принадлежала не подпольной коммунистической или иной антифашистской организации, но советской разведке!

Узнав об этом, Гитлер пришел в ярость, поскольку руководства и гестапо, и абвера заверяли его, что в Германии не существует сколь-либо серьёзной агентуры или нелегалов русских спецслужб.

Поиск советских «пианистов» взяли под личный контроль руководители всех контрразведывательных и разведывательных органов нацистской Германии: начальник гестапо Генрих Мюллер[8], начальник управления СД-аусланд Вальтер Шелленберг[9], шеф абвера Вильгельм Канарис[10], шеф функабвера (штаб этой разведслужбы располагался не на Тирпицуфер, а в другом месте — на Маттейкирхплац) генерал-лейтенант Фриц Тиле[11].

Со стороны гестапо Мюллер поручил каждодневное наблюдение за ходом расследования своему давнему сослуживцу и фактическому заместителю, группенлейтеру, начальнику отдела IV-A оберштурмбаннфюреру СС, оберрегирунгсрату Фрицу Панцингеру.

В РСХА была образована особая комплексная комиссия (зондеркомиссия) под кодовым названием «Роте капелле» («Rote Kapelle» — «Красный оркестр». — А. Б.). Так уж сложилось, что рабочий термин, придуманный в гестапо, стал собственным именем для всей советской разведывательной сети, созданной и НКВД, и Разведупром Красной армии, действовавшей в Германии, оккупированных ею странах Европы и даже в нейтральной Швейцарии (имеется в виду группа «Доры»). В советской литературе утвердилось название «Красная капелла».

Зондеркомиссию «Красная капелла» возглавил руководитель реферата (подотдела) IV-A-2 гауптштурмфюрер СС криминалрат (советник криминальной полиции. — А. Б.) Хорст Копков. К концу года в её составе числилось до семидесяти сотрудников…

Радиопередатчик в Берлине проработал три недели, затем замолк. Однако в начале августа он возобновил свои передачи и замолчал лишь спустя две недели. Потом ещё раз вышел в эфир. Запеленговать его местонахождение не удалось.

Передачи же «музыкальной шкатулки» с позывными «РТХ» продолжались. К сентябрю в функабвере накопилось свыше двухсот пятидесяти её записей, над которыми по-прежнему безуспешно бились лучшие криптоаналитики.

«Коротков»

С началом Великой Отечественной войны Центр направил в зарубежные резидентуры, включая лондонскую, ряд директив о перестройке работы на военный лад. В директивах подчёркивалось, что вся разведывательная работа в Англии должна подчиняться главной задаче — оказанию реальной помощи Красной армии в разгроме врага. Центр интересовали в первую очередь разведывательные данные по Германии и оккупированным ею странам. Представляли интерес также сведения о реальных планах британского правительства в отношении нашей страны.

И действительно, в самый тяжёлый начальный период войны, когда разведывательная работа в других странах была парализована или велась слабо, руководимая А. В. Горским резидентура обеспечивала Кремль всей необходимой военно-политической информацией.

Резидентурой, в частности, было добыто и направлено в Центр около восьми тысяч документальных материалов по политическим, свыше ста — по экономическим и 715 — по военным вопросам. Одновременно из резидентуры поступило 50 документальных материалов о деятельности разведывательных органов Англии и других стран. В условиях острого дефицита достоверной информации эти сведения представляли для Москвы исключительную ценность. Таким образом, в 1941—1942 годах лондонская резидентура являлась основным источником информации советского руководства по Германии и странам антигитлеровской коалиции.

«Кембриджская пятёрка»

Слава Богу, что Горский возвратился в знакомые места, к известным ему людям — и притом, как можно понять, сам Анатолий Вениаминович был очень приличным и очень приятным человеком. А иначе ему ни за что не удалось бы возвратить утраченные разведывательные позиции, восстановить связи, вновь привлечь к работе «законсервированную» (чтоб не сказать — брошенную) агентуру и начать фактически бесперебойно снабжать Центр уникальной документальной информацией о внешней и внутренней политике британского правительства, деятельности спецслужб и научно-технических достижениях британских учёных и промышленности.

«Фитин»

<В июле> Филби получил доступ к дешифрованным англичанами телеграммам абвера и одним из первых смог сообщить в Москву о секретных переговорах его главы  — адмирала Канариса с англичанами, о точных сроках приезда адмирала в Испанию. Гостиница между Севильей и Мадридом, в которой должен был остановиться глава абвера, была хорошо знакома Филби  — и он даже выработал план уничтожения Канариса, но план не был принят его лондонским начальством. Ким заподозрил, что дело не только в опасениях возглавлявшего СИС Стюарта Мензиса быть в свою очередь уничтоженным немцами. Англичане держали Канариса под своим крылом на всякий случай, мало ли что…

Существуют и предположения, которые разделял Филби: будто казнённый Гитлером в 1944-м адмирал подкидывал англичанам информацию, выгодную группе лиц, задумавших физически уничтожить фюрера, прекратить войну с США и Великобританией и сосредоточить все усилия на схватке с СССР. Канарис, с его разбросанной по свету агентурой, оставался связующим звеном между недовольными Гитлером генералами и тогдашними нашими союзниками. Поимка или убийство адмирала были невыгодны Мензису, люди которого аккуратно «пасли» столь нужного им Канариса.

Филби ещё не раз приходилось сообщать в Центр о секретных сепаратных переговорах англичан и американцев с немцами.

«Ким Филби»

22 сентября 1941-го и 5 марта 1942 года руководители НКВД специально рассматривали предложения внешней разведки «Об усилении оперативно-чекистской работы на территории Ирана».

В Тегеране создали главную резидентуру. Ей очень повезло с руководителем  — молодым, однако уже исключительно разносторонним, инициативным разведчиком Иваном Ивановичем Агаянцем...

В Иране тогда работали 120 советских оперативных сотрудников. Все они были разбиты по периферийным резидентурам и разведпунктам, которых насчитывалось в разные годы войны от тридцати пяти до сорока одного.

Задачу сформулировали  — сошлюсь на 4-й том «Очерков истории Российской внешней разведки»  — чётко: создание «агентурной сети в целях выявления агентуры иностранных разведок, враждебных СССР организаций, предотвращения возможных диверсий и иной подрывной работы, направленной на срыв военно-хозяйственных мероприятий, проводимых СССР в Иране». Требовалось «своевременно выявлять немецких и японских разведчиков и их агентуру». Отдельных из них перевербовывать. Создавать боевые группы из опытных работников НКВД. Они же, эти работники, должны были и подбирать агентуру из местного населения, способную выполнять специальные задания  — выявлять и предупреждать проникновение в СССР шпионов, диверсантов, террористов и эмиссаров враждебных организаций.

Помимо этого, надо было собирать политическую, экономическую и военную информацию, а также активно работать «по закреплению всеми возможными способами общественного и служебного положения людей, ориентирующихся на СССР».

Самодеятельность не очень приветствовалась: «Все наиболее значимые операции должны были осуществляться только с санкции НКВД».

«Вартанян»

Численность германской колонии в Иране достигала десяти тысяч человек. В этой людской массе легко терялись сотни, если не больше, профессиональных разведчиков, диверсантов и боевиков-террористов. К тому же на связи у резидентов нацистских спецслужб находилось никому точно не ведомое число агентов из местных жителей. Они также устраивали диверсии на транспортных артериях.

«Коротков»

После получения мобилизующей директивы из Москвы Иосиф спал три-четыре часа в сутки. В Буэнос-Айресе надо было ударными темпами создать разведывательную сеть и диверсионную группу. Традиционный способ — с затяжными проверками на поручениях различной сложности — не годился. Резидентуру надо было ставить быстро и фактически на пустом месте.

Задания Центра показались Григулевичу чрезмерными, пугающе неподъёмными. Но вскоре его гибкий, комбинационный ум напряжённо работал, прикидывая последовательность действий, круг людей, к которым предстояло обратиться за помощью. Разрешение на использование «земляков» могло стать неплохим подспорьем, но он хорошо знал о засорённости аппаратов компартий в странах Латинской Америки полицейской агентурой и идеологически нестойкими элементами.

В указании Центра был пункт, который вызвал у Иосифа противоречивые чувства. Диверсионная работа. Вот где не помешал бы «ликбез». Он ничего не знал о минно-подрывном деле и технике саботажа. Приходится только жалеть, что в Испании, несмотря на все мольбы и просьбы, ему не довелось принять участие в партизанской войне. Иосиф всегда завидовал молчаливым неулыбчивым парням, уходившим в сумерках в тыл франкистов. Однако обращение к резиденту «Шведу» (оперативный псевдоним Александра Орлова. — А. Б.) оказалось бесполезным. «А кто будет делать твою работу?» — только и спросил он и был, наверное, прав. Но диверсионной подготовки Иосиф так и не получил…

Григулевич вспомнил, что читал о немецких диверсиях в морских портах Соединённых Штатов в годы Первой мировой войны. Потрёпанная книжка о похождениях кайзеровского агента попала ему в руки, когда он сидел в виленской тюрьме Лукишки в ожидании судебного процесса. Григулевич попытался отыскать в памяти имя автора: правильно, капитан Ринтелен, Франц фон Ринтелен, немецкий ас саботажа, который провёл серию успешных диверсий в американских портах на атлантическом побережье. Надо срочно искать книгу у букинистов, глядишь, что-то пригодится из богатого опыта немецкой разведывательной службы. <…>

Проведение актов саботажа против объектов стран «оси» — вот главная задача, которую Центр поставил перед южноамериканской резидентурой. Поэтому в июле — декабре 1941 года Григулевич вплотную занимался формированием диверсионной группы. Начинать пришлось с азов. Прежде всего, он отыскал у букинистов книжку шпионских мемуаров Франца фон Ринтелена. Прославленный мастер саботажа с истинно немецкой педантичностью описал свою работу по проведению диверсионных акций в американских портах и трюмах транспортных судов. Мемуары Ринтелена были, по сути, беллетризированным пособием для начинающего диверсанта и саботажника.

«Артур» «взял на карандаш» многие «рекомендации» немца. Взрывчатку надо использовать только в крайнем случае, взрыв — явный признак диверсии. Подготовка эффективных снарядов в условиях войны — сложная задача, поскольку контрразведка берёт под контроль места хранения и продажи сырья и материалов, которые могут быть использованы для изготовления взрывного или зажигательного устройства. Иосиф отметил для себя, что фон Ринтелен опирался в диверсионной работе на соплеменников, проживавших в США (многие имели военную подготовку), и ирландцев, которые были готовы пойти на любой риск во имя достижения полной независимости своей страны. В его, «Артура», случае параллель была очевидной: при налаживании диверсионной работы надо опираться на братьев-славян и испанцев.

Похождения фон Ринтелена имели счастливый конец. После всех своих «подвигов» на американской территории он сумел-таки избежать ареста. Агент кайзера покинул США по фальшивому паспорту. После разнообразных злоключений он поселился в Англии. Если судить по предисловию к мемуарам, убеждённый монархист не хотел сотрудничать с главарями Третьего рейха. Но Иосифу показалось, что фон Ринтелен лукавил. Скорее всего, он исчерпал свой ресурс на авантюры во время Первой мировой войны. А потом просто понял, что писать мемуары всё-таки безопаснее.

О выборе целей для диверсий «Артур» думал постоянно. В конце 1930-х годов немецкие коммерческие миссии усиленными темпами закупали в странах Латинской Америки стратегическое сырьё. В Чили их интересовала селитра, в Боливии — олово, в Аргентине — продовольственные товары, кожа и шерсть, в Бразилии и Колумбии — кофе и какао. Когда разразилась Вторая мировая война, германский торговый флот оказался фактически запертым в Балтийском море. Поэтому десятки тысяч тонн грузов для стран «оси» перевозились на судах под нейтральным флагом — Португалии, Испании, Швеции и даже Швейцарии. Из портов Испании и Португалии грузы переправлялись сухопутным путём в Германию и Италию.

Торговые эмиссары Третьего рейха наладили чёткую систему закупок стратегических материалов через подставных лиц. В номенклатуру этих материалов помимо упомянутых входили медь, вольфрам, слюда, платина, промышленные алмазы и даже… печёночный экстракт. Считалось, что экстракт улучшает «ночное зрение» военных пилотов.

«Григулевич»

Следует добавить, что Серебрянский также курировал разведывательно-диверсионную сеть одного из немногих уцелевших секретных сотрудников СГОН Иосифа Григулевича, успешно действовавшего в Аргентине в 1940—1944 годах.

«Яков Серебрянский»

Наиболее подходящим объектом для первой боевой операции с «зажигалками» «Артур» считал газету «Памперо». Это издание было аргентинским отпрыском геббельсовской «Фёлькишербеобахтер». Финансировало газету германское посольство. Редактору ежемесячно вручалось — конспиративно, конечно, — по 40 тысяч марок. «Артур» знал, что главным распорядителем средств на нацистскую пропаганду в стране был атташе по печати Сандстеде, «на бюджете» которого находилось не менее десятка других изданий прогерманской ориентации, включая «Дейче Ла Плата цейтунг», «Кларинаду», «Нуэво Орден».

Григулевич покупал «Памперо» в киосках, расположенных подальше от его дома, чтобы не прослыть среди соседей «пронацистом». Впрочем, у обывателей газета пользовалась успехом: хлёсткие разоблачительные статьи, неизменная апелляция к национальному духу аргентинцев, постоянный поиск врага в стране, высокомерный «арийский» тон «передовиц» — всё это отличалось от умеренного стиля аргентинских периодических изданий. Газета восхваляла рейх, осыпала комплиментами «боевой дух и волевые качества» аргентинской армии, вела многоплановую пропагандистскую кампанию против американского империализма, британской империи, еврейско-плутократического капитала и, конечно, «колосса на глиняных ногах» — Советского Союза.

«Спекулируют на свойственной люмпену расовой ненависти и жажде агрессии, — думал Григулевич, — воспитывают будущих штурмовиков-гаучо». Чтобы купить очередной номер «Памперо», ему приходилось стоять в очереди среди ярых поклонников Гитлера и с заинтересованным видом выслушивать их восхищённые комментарии о победоносном продвижении вермахта на Востоке.

Врагов у «Памперо» было много, и полиция охраняла редакцию с не меньшим рвением, чем подземные хранилища Национального банка, которые ломились от золотых слитков (нейтралитет приносил свои плоды). Отлаженная система пропусков в газете, тщательная проверка посетителей, ночная охрана в помещениях газеты — всё указывало на то, что в «Памперо» опасались покушения. Сотрудники газеты были подобраны из нацистских активистов, поэтому расчёт на поиск «слабого звена» в редакции перспектив не имел.

«Артур», не без сожаления, отложил исполнение диверсии в «Памперо» до более благоприятных времён…

«Григулевич»

<Рассказывает Герой Советского Союза Геворк Андреевич Вартанян.>

— Агаянц не побоялся дать нам непростое задание: следить и выявлять фашистскую агентуру (в иранской столице. — А. Б.). Руководил у них резидентурой Франц Майер. До этого он работал в СССР, знал русский и по-фарси говорил прекрасно. Типичный немец  — рослый, голубоглазый такой, майор-разведчик. Начали работать за ним... До августа 1941-го, ввода наших войск в Иран, держали его плотно. Хотя он, чтобы сбить с толку, и бороду отпускал, и одежду менял постоянно. Несколько раз вышагивал прямо по центру Тегерана в форме офицера Генштаба иранской армии. Или выходит из его квартиры какой-то незнакомый человек, но мы-то знаем  — Майер. Обличье новое, а походку  — как её изменишь?

Но потом он всё-таки исчез. Мы отыскали его уже в 1943-м. Отрастил бороду, покрасил хной волосы, трудился могильщиком на армянском кладбище. Немцы вообще часто маскировались под иранцев. Те, кто хорошо владел языками, выдавали себя за англичан, американцев, иногда даже за русских…

Конечно, интересовались Майером и англичане, тоже шли за ним по пятам. Люди из посольства, из группы захвата были наготове. Но пока наши запрашивали Центр, арестовали немецкого разведчика не мы  — более проворные англичане и прямо на наших глазах. Где-то мы промедлили, ошиблись. Обидно было страшно! Но всё же благодаря и нашим усилиям одновременно с ним арестовали двух его радистов, двух эсэсовцев, обершарфюрера Хольцапфеля и унтершарфюрера Рокстрока. И тех, кто скрывал Майера, тоже. Не знаю, уж зачем это было нужно известному в городе дантисту агаи[12] Кодси и агаи директору публичной библиотеки Рамазани… А вот Кейхани, преподававший язык фарси в посольстве Германии, давно слыл пособником немцев.

Наши ребята помогли обнаружить и помощника Майера, Отто Энгельке. Как мы потом поняли, без Майера и радиосвязи активность немцев к концу 1943-го резко заглохла.

Это Агаянц в шутку прозвал нас «Лёгкой кавалерией». Так это название к моей группе и прилепилось. Действовала наша семёрка целых десять лет. Солидный, скажу вам, период для исключительно активной разведывательной группы.

На первых порах ну ничего у нас не было. Разве велосипеды. Поэтому немцы часто от нас уходили  — садились на свои машины, а ребятки голыми пятками на педали... Но фанатики мы были страшные! И очень упорные.

«Вартанян»

С началом войны советская внешняя разведка лишилась связи со своими источниками информации в Германии и оккупированных ею странах. Поступавшая от Маклина информация о военных планах Великобритании, переговорах У. Черчилля с Ф. Рузвельтом, сведения о военной промышленности Англии, доклады британской разведки по Германии и её вооружённым силам представляли первостепенный интерес для Кремля. Маклин имел возможность знакомиться с документами, поступавшими из штаба британского Верховного главнокомандования, перепиской МИДа с посольствами за рубежом, обменом посланиями между британскими и американскими руководителями. В условиях, когда получить подобную информацию из других стран Европейского континента было невозможно, эти сведения представляли особую ценность. <…>

Работать агенту приходилось достаточно напряжённо. Отдавая себе отчёт в том, что сведения о германских вооружённых силах и планах Гитлера на Восточном фронте представляют первостепенный интерес для советского руководства, он зачастую шёл на риск, чтобы их получить. Имея по роду работы доступ к этим документам, Маклин отбирал наиболее интересные и передавал для фотографирования сотруднику резидентуры Крешину, ставшему в годы войны куратором «Кембриджской пятерки».

«Кембриджская пятёрка»

После того как Германия напала на СССР, оперативная обстановка в Афганистане с точки зрения советских интересов резко ухудшилась. Теперь немецкая разведывательно-диверсионная сеть угрожала уже не только англичанам, но и южным республикам Советского Союза. Активизировали свою деятельность в Афганистане также итальянская и японская разведки, работавшие в тесном контакте с немецкой.

Учитывая изменившуюся ситуацию, руководство внешней разведки НКВД сочло необходимым укрепить и расширить свой разведывательный аппарат в Афганистане. В Кабул были направлены опытные, инициативные работники, умеющие оперативно и самостоятельно принимать решения в специфических условиях восточной, к тому же отсталой страны. Резидентом назначили сорокалетнего Михаила Аллахвердова (оперативный псевдоним «Заман») со статусом представителя «Восток-инторг». Большего знатока Востока, нежели Аллахвердов, пожалуй, тогда в советской разведке не было.

Армянин по национальности, он родился в Нагорном Карабахе, участвовал в Гражданской войне в составе 3-го туркестанского полка, воевал с басмачами в Средней Азии, служил на Памире. С 1923 года Аллахвердов — сотрудник Восточного отдела ОГПУ, без отрыва от основной оперативной работы окончил знаменитый Восточный факультет Военной академии РККА имени М. Фрунзе. Затем пять лет работы в Персии, три года в Центральном аппарате разведки в Москве, последующие два года — нелегальные резидентуры в Австрии, Швейцарии, Франции.

В последующие годы Аллахвердов руководит легальными резидентурами в Афганистане и Иране. И снова служба в Центре.

Уже из этого краткого перечня явствует, что повторно назначенный резидентом в Афганистан разведчик превосходно знал и страну пребывания, и весь регион в целом.

Владение языками, традициями, знание ислама, понимание менталитета местных жителей, даже внешность помогли Аллахвердову легко устанавливать контакт с представителями всех кругов и слоёв афганского общества.

Москва поставила перед Аллахвердовым ещё одну задачу, совершенно по тем временам необычную, с такой советским разведчикам дотоле сталкиваться не приходилось. А именно: впредь, по крайней мере до окончания войны, поддерживать деловые контакты с представителями спецслужб британских союзников в Афганистане. Ранее подобные отношения практиковались лишь с чекистами... Монгольской Народной Республики. (Которые почти все проходили курс разведывательных и контрразведывательных наук в Москве, свободно говорили по-русски, а потому советскими коллегами за иностранцев и не считались.) Это было и морально непросто, поскольку в первую очередь именно с агентами британских спецслужб приходилось бороться советским чекистам на протяжении почти четверти века.

Английскому и советскому руководству, их послам в Афганистане предстояло добиться того, чтобы здешнее правительство выслало из страны немецких, японских и итальянских разведчиков, обладающих дипломатическим иммунитетом, а также обезвредило их местную агентуру. Политикам и дипломатам в этом обязаны были помочь разведчики.

В обслуживающем персонале германского посольства у «Замана» были свои люди. От них он знал о существовании некоего индийца, ставшего главным агентом Расмуса в регионе. Но о том, чтобы этот агент инициативно предложил свои услуги Советам, не мог и помыслить. На первой же встрече (Аллахвердов выступал на ней не как резидент разведки, а лишь как посредник, обычный сотрудник торгпредства Безруков) Рама вполне убедительно изложил мотивы своего поступка. Он индийский революционер с многолетним стажем. Таковыми являются все его родственники и друзья. Цель жизни — добиться освобождения Индии от английского владычества. Потому и обратился (и не он один) семь месяцев назад за поддержкой к немцам. Но теперь всё изменилось. Германия напала на Советский Союз, а в Индии знают, что СССР — лучший друг всех угнетаемых колонизаторами народов, что он поддерживает национально-освободительное движение на всём земном шаре. Сейчас стоит вопрос о самом существовании СССР, а потому индийцы должны помогать ему и на время прекратить вооруженные выступления против англичан, поскольку Великобритания сейчас союзник Советского Союза.

Встреча была не единственной, и постепенно «Заман» всё лучше и лучше изучал своего нового знакомого. На одной из встреч Бхагат Рама передал резиденту... тридцать тысяч фунтов стерлингов, полученных от Расмуса. Разведчику было очевидно, что рисковать такой огромной суммой для примитивной подставы ни абвер, ни СД не станут. К тому же Рама рассказал всё, что ему было известно, о ближайших помощника резидента абвера из персонала посольства (в том числе дипломатах), а также выявленных местных агентах.

О контактах с Бхагат Рама Аллахвердов доложил московскому руководству. Начальник Первого управления Фитин дал указание немедленно проверить индийца, использовав богатейшие возможности ещё не распущенного Сталиным Коминтерна. В Отделе международных связей последнего существовала строго засекреченная, созданная многолетними усилиями расстрелянного «врага народа» Осипа Пятницкого[13] картотека на всех мало-мальски известных деятелей коммунистического, рабочего и национально-освободительного движения в мире.

На основании собранных данных, личных впечатлений и соображений самого Аллахвердова было принято решение: Бхагат Рама в интересах советской разведки следует использовать.

Вскоре «Ром» (такой оперативный псевдоним получил Бхагат Рама) привёл ещё одно убедительное доказательство своей искренности. Он передал «Заману» две мощные рации с комплектами батарей, инструкциями по их эксплуатации, кодами и шифрами, расписаниями выхода в эфир и приёма. Теперь советская разведка имела возможность благодаря щедрости Расмуса контролировать все немецкие шифрограммы, направленные в Афганистан и Индию. Как и положено, время от времени Берлин менял шифры и условия связи, но, поскольку предварительно Расмус ставил об этом в известность «Рахмат-хана», этот контроль не прерывался ни на один сеанс.

В дальнейшем «Ром» несколько раз передавал «Заману» крупные денежные суммы. Вручил он также тяжёлую кожаную сумку с золотыми монетами — немцы предназначили их для подкупа важных лиц.

«Коротков»

«Война на территорию Николаевской области пришла с севера в конце июля 1941 г. Стойко и мужественно защищали этот край войска 18-й и 9-й армий Южного фронта под командованием генералов А. К. Смирнова и Я. Т. Черевиченко. Но силы были неравными. Армии были окружены с трёх сторон немецкими механизированными частями танковой группы генерала фон Клейста. Командование Южного фронта осуществило прорыв в двух направлениях, ожесточённые бои развернулись на подступах к Николаеву» — написано в «Истории Второй мировой войны».

17 августа 1941 года в город вошли гитлеровские войска.

<Последующий, не очень точный и достоверный в деталях, но по сути своей реальный рассказ Эмилии Иосифовны Дукарт (см. Приложения) был опубликован в газете «Труд» в августе 1968 г.>

«Помню, утром 16 августа[14] в город ворвались передовые части одиннадцатой немецкой армии. Несколько часов по улицам громыхали танки, они двигались через Буг в сторону Одессы. А потом всё стихло, лишь по мостовым шуршали легковые автомобили с офицерами. Было страшно, что же дальше? И вдруг Виктор Александрович сказал: “Откройте все окна. Магда, садитесь за рояль. Играйте что-нибудь классическое, Баха, Бетховена, а лучше Вагнера — ‘Кольцо Нибелунгов’. И как можно громче, главное громче”». <…>

«С грохотом распахнулась дверь… и сразу шестеро вваливаются в комнату. “Кто такие?” — спрашивает один из вошедших, видно, самый главный. Виктор совершенно спокойно рассматривает фашистов: “Я — инженер Корнев, с Балтийского завода из Ленинграда. Прибыл сюда в командировку, да не успел выехать”. — “О! Вы говорите по-немецки?” — “Да, мне приходилось бывать в Германии по делам службы. А это мои родственники — потомки немецких колонистов. Мать и дочь”. — “Какая приятная неожиданность! Здесь, в Николаеве, — наши соплеменники! Это замечательно. А вы не жалейте, что не успели уехать. Вы нам нравитесь. И эта милая фрейлейн тоже — ха-ха! Мы, немцы, ценим деловых людей. Хотите быть бургомистром? Впрочем, об этом позже… Мы остаемся у вас!”».

<О том, что в этом рассказе вызывает сомнение, можно узнать в соответствующей книге. Но главное то, что Лягин сразу же сумел познакомиться с руководством оккупировавших город Николаев германских войск.>

«Виктор Лягин»

Первую боевую операцию провели в самом центре Буэнос-Айреса, на оживлённой улице Коррьентес. Объектом стал пропагандистский центр нацистов и находящийся при нём книжный магазин «Гёте», через который по всей стране распространялись литература и периодические издания рейха. В витрине были выставлены фотопортреты Гитлера (много), Муссолини (несколько), подарочные и карманные издания «Майн кампф», плакаты, восхваляющие военную мощь Германии. Был также плакат, призывавший соотечественников жертвовать на социальную помощь немцам на родине. На самом деле эти немалые средства шли на счета, которыми распоряжался посол: на ведение шпионажа, подкуп, организацию нацистских мероприятий.

Люди «Артура» провели «рекогносцировку» в магазине для определения наилучшего варианта закладки зажигательного устройства.

Исполнителя подобрали идеального со всех точек зрения: секретаря-машинистку из бюро переводов Эльзу Бронс. Её отец был профсоюзным работником, выходцем из Восточной Пруссии, в прошлом он не раз вступал в рукопашные схватки с подручными гаулейтера Эриха Коха. Был у Эльзы жених — тоже немец, который сражался в интербригаде. На нескольких конспиративных встречах в парке Палермо «Артур» рассказал Эльзе о технике обращения с «зажигалкой», дал необходимые инструкции о месте закладки снаряда. Провёл он и беседу «идеологического плана», чтобы укрепить боевой дух девушки.

Во время операции Эльза проявила удивительное хладнокровие: вошла в магазин в час пик, походила вдоль столов и стеллажей, купила несколько брошюр с трудами арийского теоретика Розенберга, потом проскользнула в складское помещение и запрятала свою сумку между пачек с книгами. Снаряд выплеснул огонь поздно ночью: склад, магазин и часть помещений пропагандистского центра пылали около получаса, пока не прибыли пожарные автомашины. «Причины возгорания выясняются», — написала газета «Ла Насьон». Пожаров в Буэнос-Айресе было много, они вспыхивали ежедневно по разным причинам, в разных местах. В газетах напомнили, что в конце июля 1940 года сгорела английская книжная лавка. В витрину бросили бутылку с зажигательной смесью. Основная версия полиции по книжному магазину «Гёте» — это дело рук мстительных англичан!

«Григулевич»

Вскоре, в связи с преобразованием аппарата лорда Хэнки и его переводом на другой пост, встал вопрос о дальнейшей работе с Кернкроссом. Сам он заявил куратору, что намерен устроиться на работу в британскую службу радиоперехвата и дешифрования в Блетчли-парке. Это намерение было одобрено Центром: через него планировалось получить доступ к дешифрованным сообщениям британской разведки о планах германского командования в отношении СССР.

Через своих знакомых Кернкроссу удалось устроиться на учёбу в школу, готовившую кадры для этой службы, а после её окончания — в сверхсекретный отдел ИСОС («Источник разведданных Оливера Стрейчи»). Эта дешифровальная служба была названа по имени легендарного британского криптоаналитика времён Первой мировой войны Оливера Стрейчи, сумевшего вскрыть шифры стран «Четверного союза», включая германские. В дальнейшем он являлся ведущим экспертом британского МИДа по кодам и шифрам, а в годы Второй мировой войны возглавлял ИСОС.

Поскольку в Школе шифровальщиков правительственной связи (ШШПС), как позже стали называть британскую службу дешифрования, не хватало специалистов со знанием иностранных языков, Джону Кернкроссу без особого труда удалось устроиться на учёбу.

«Кембриджская пятёрка»

Уже к концу 1941 года на Украине действовали 883 отряда и свыше 1700 диверсионных и разведывательных групп. На территории Белоруссии к середине августа 1941 года действовало более 230 партизанских отрядов. В Карело-Финской ССР в августе 1941 года было сформировано 15 партизанских отрядов. В ноябре 1941 года там же была создана партизанская бригада, в которую вошли девять отрядов. Партизанские отряды Карелии вели оборонительные бои совместно с частями Красной армии. Летом и осенью 1941 года на оккупированной территории Молдавии сражались 14 подпольных организаций и групп.

На оккупированной территории Ленинградской области к осени 1941 года действовали 287 партизанских отрядов, шесть партизанских полков, 125 подпольных партийных и комсомольских организаций.

Всего к концу 1941 года на оккупированной врагом территории действовали около 3500 партизанских отрядов и групп, насчитывавших 90 тысяч человек.

«Павел Судоплатов»

Глава 4. «Атомная эра» приближается

Ещё осенью 1940 года Леонид Романович Квасников, возглавлявший отделение научно-технической разведки, направил в резидентуры на территории США и Великобритании директиву с указанием «выявлять центры поиска способов применения атомной энергии для военных целей и обеспечивать получение достоверных сведений о создании атомного оружия». Квасников был, пожалуй, единственным на всю разведку человеком, разбиравшимся в ядерной физике. Но ещё — не будем забывать — был Фитин, который доверял своим сотрудникам. Ведь директиву явно подписывал Павел Михайлович, который принял доводы Квасникова и согласился с ним, что вопрос требует серьёзнейшего внимания.

«Фитин»

Леонид Квасников — инженер-химик, выпускник Московского института машиностроения, имел представление о ядерной физике. Следил за событиями в этой области и, конечно, не мог не заметить, что вдруг, как по команде, из зарубежных научных журналов исчезли статьи по ядерной проблематике. Идея создания атомного оружия витала в воздухе. Над ней задумывались и в США, и в Англии, и в Германии, да и у нас тоже. Но там дело поставили на государственные рельсы: им занимались специально созданные правительственные организации. В СССР ограничились учреждением неправительственной Урановой комиссии в системе Академии наук. Её задачей стало изучение свойств ядерного горючего  — и всё, а с началом войны комиссия вообще прекратила существование. Между ней и разведкой никаких контактов не было.

Квасников не знал, что есть Урановая комиссия, а в ней и не подозревали, что существует новорождённая научно-техническая разведка. Зато Квасников знал о работах наших учёных, о тенденциях в странах Запада. Вывод: пора браться за атомную разведку! И родилась директива, на которую откликнулся Маклин.

«Абель — Фишер»

В конце сентября 1941 года «Лист» (Джон Кернкросс. — А. Б.) передал своему куратору «Вадиму» (оперативный псевдоним А. В. Горского. — А. Б.) доклад «Уранового комитета» премьер-министру Уинстону Черчиллю. В документе, направленном в Центр, говорилось о начале работ по созданию в Великобритании и США атомной бомбы (проект «Тьюб Эллойз»), сообщалось о её предполагаемой конструкции и перенесении центра тяжести дорогостоящих исследований и возможного производства на территорию США в связи с военной обстановкой в Европе. Этот документ в дальнейшем сыграл важную роль в том, что в Москве всерьёз отнеслись к проблеме создания атомного оружия, а в послевоенный период Советский Союз сумел в кратчайшие сроки создать атомную бомбу и тем самым положить конец монополии США в этой области.

А по мнению британской разведки, именно данные об американских и британских исследованиях в области ядерного вооружения, переданные Кернкроссом, легли в основу советской ядерной программы.

«Кембриджская пятёрка»

Дональд Маклин отлично сработал и по атомной проблематике.

Именно он сообщил, что центр по разработке и производству атомной бомбы переносится из объятой войной Европы на территорию Соединенных Штатов Америки. На основании его конкретной информации руководством советской разведки было принято решение об активизации разведывательной работы на территории США в этом направлении. Соответствующие решения по разработке ядерного оружия были приняты и советским правительством.

Так потом получилось, что все документы, касавшиеся политической подоплёки «атомного проекта», то есть взаимодействия Великобритании и США в этой области, проходили через Маклина. Не будучи учёным-ядерщиком, он не имел доступа к научной информации, в которой, очевидно, не слишком-то и разбирался, но над этим трудились совсем иные «наши люди».

«Ким Филби»

По всем резидентурам было разослано срочнейшее указание Центра: требуется информация об атомном оружии  — любая. Первыми, и никак не связываясь друг с другом, на него откликнулись двое из «Кембриджской пятёрки»  — Дональд Маклин и Джон Кернкросс.

Анализируя полученные материалы, можно смело сказать: именно Кернкросс, он же «Мольер» или «Лист», совершил реальный прорыв в атомной разведке. В третьей декаде сентября 1941-го он добыл полный текст доклада премьеру Черчиллю о возможности создания нового и неведомого атомного оружия. Сам этот доклад, написанный в трагическую для Советского Союза пору  — ведь немцы стояли под Москвой, — добавил Военному кабинету бриттов оптимизма. В нём утверждалось, что на создание атомного оружия потребуются не десятилетия, как прогнозировалось ранее, а, возможно, понадобится всего около двух лет, ибо английские и американские учёные работают с зимы 1940 года над проектом совместно, делятся достижениями и, терпя на некоторых участках временные неудачи, сообщают об этом друг другу, дабы не терять драгоценного времени на негодные и исключительно дорогостоящие эксперименты…

Кернкросс сообщал и чисто технические подробности. Оказалось, две дружественные державы пришли к общему пониманию: реально создать супероружие, используя обогащённый уран.

Наверное, судьба. Ведь вряд ли далёкий от физики и вообще от точных наук агент ставил целью добывать именно материалы по атомной тематике. Хотя кто знает? Центр начал теребить резидентуры, требуя информации по атому, а Кернкросс был в этом смысле образцом дисциплинированности и исполнительности. Получилось так, что именно он и во время, и после войны постоянно добывал ценнейшие документы по атомной тематике.

«Ким Филби»

25 сентября 1941 года (вспомним тогдашнюю обстановку: неделя, как был оставлен Киев, ещё оборонялась Одесса, гитлеровцы только что вошли в Петергоф, он же Петродворец, — это бывшая императорская резиденция, что в трёх десятках километров от Ленинграда; тяжелейшие бои шли на всех фронтах) из Лондона, от «Вадима» — легального резидента Анатолия Вениаминовича Горского, — пришло спецсообщение о состоявшемся 16 сентября заседании Уранового комитета. Заседание прошло под председательством сэра Мориса Хэнки, личным секретарём которого являлся Джон Кернкросс, известный в нашей разведке под оперативным псевдонимом «Лист». (Его патрон, лорд Хэнки, так и проходил в документах под именем «Патрон».) В сообщении говорилось:

«В ходе заседания обсуждались следующие вопросы:

Урановая бомба может быть создана в течение двух лет, при условии, что контракт на проведение срочных работ в этом направлении будет заключен с корпорацией “Импириэл кемикл индастриз”.

Представитель Вулвичского арсенала... Фергюссон заявил, что детонатор бомбы мог бы быть изготовлен через несколько месяцев. <…>

Корпорация “Импириэл кемикл индастриз” получила контракт на производство гексафторида урана, но производство его пока не начато. Недавно в Соединенных Штатах был запатентован метод более простого его производства на основе нитрата урана.

На заседании говорилось, что информацию в отношении лучших типов диффузионных мембран можно получить в Соединённых Штатах.

В ходе заседания 20 сентября 1941 года Комитет начальников штабов принял решение о немедленном начале строительства в Великобритании завода по производству урановых атомных бомб».

Павел Михайлович Фитин так пиcал в своих воспоминаниях:

«В конце сентября 1941 года Кернкросс передал также документ чрезвычайного значения — доклад премьер-министру Черчиллю о проекте создания атомного оружия. В документе говорилось, что это оружие можно создать в течение двух лет. Это был первый документ, полученный разведкой, о практических шагах в использовании за рубежом атомной энергии в военных целях. Он сыграл, наряду с позже полученными документами, исключительно важную роль в активизации работ по развитию советской атомной промышленности и прежде всего производству атомного оружия».

Зато вслед за этим сообщением сразу же пошли другие, содержащие в себе подробности уже технического плана.

...Полученная информация по «атомному вопросу», разумеется, была доложена наркому Берии. А далее начинается легенда не то «хрущёвского», не то перестроечно-постсоветского периода: конечно же, зловещий Лаврентий Павлович не поверил сообщению из лондонской резидентуры, заявив, что это всё дезинформация, которую подсовывают враги, чтобы в критически опасное военное время вынудить СССР пойти по тупиковому направлению, как это называется в научно-технической разведке, понести колоссальные расходы и тем самым ослабить свою обороноспособность.

Так вот, можно понять, что товарищ Берия выразил, как это тогда называлось, «здоровое недоверие». В ядерной физике он, разумеется, был не силён, хотя вообще в физике разбирался гораздо лучше своих высокопоставленных товарищей по Политбюро (возможно, что и всех их, вместе взятых). И то, что Лаврентий Павлович засомневался в достоверности полученной информации — а может, и просто ничего в ней не понял, — это не удивительно и вполне извинительно. Да и время-то было какое, не будем забывать, — враг под Москвой стоял!

В очерках по истории Внешней разведки написано, что «данные были доложены Л. Берии, который отверг их как дезинформацию». Но после того как Лаврентий Павлович всё «отверг», указано далее в том же источнике, он распорядился направить полученные сведения на экспертизу в 4-й спецотдел НКВД — крупный ведомственный научно-исследовательский центр, имевший собственные лаборатории, производственную базу и штат высококвалифицированных сотрудников.

Так что же в результате получается — он их «отверг» или «подверг сомнению»? Думается, тут объяснять не нужно... А потому не стоит вновь и вновь «демонизировать» товарища Берию по любому поводу: грехов у него, разумеется, хватало, так зачем ещё и лишние ему приписывать?

На полученные от разведки материалы специалист-физик из 4-го спецотдела дал весьма уклончивое заключение: мол, хотя создание «урановой бомбы» и возможно, но произойдёт это нескоро, и вообще вопрос это затруднительный. Совсем не удивительно: во-первых, он не был атомщиком; во-вторых, всё как в том старом анекдоте: «Война, господин капитан!». Кто же в России во время войны занимается научными исследованиями?

«Фитин»

Полный текст доклада из комиссии английского лорда Хэнки, полученный Центром в сентябре 1941 года, заставил высшее советское руководство понять: в случае удачного осуществления проекта мировая политика может претерпеть глобальные изменения. Пора мчаться вдогонку! Да и общая стратегия Второй мировой войны нуждалась в коренном пересмотре.

«Ким Филби»

Между тем очень скоро, в ноябре 1941 года, в Центр пришла шифртелеграмма из США: американские учёные пытались создать некое «взрывчатое вещество огромной силы» и проводили соответствующие эксперименты. Нет смысла объяснять, что речь также шла о работе над созданием атомной бомбы.

И ещё поступали сообщения на эту тему — в частности, из тех же США в том же ноябре опять пришла шифртелеграмма о том, что в Лондон выехали американские профессора Юри, Брагг и Фоулер для работы над тем же самым «взрывчатым веществом огромной силы». В конце 1941 года лондонская резидентура сообщила, что Великобритания и США решили координировать усилия своих учёных в области атомной энергии...

А вот о том, что в это время происходило в Центре и в Кремле, нам судить трудно, так как официальных документов нет, почти вся информация почерпнута из рассказов и воспоминаний, а в «официозе» постоянно и навязчиво говорится о том, как Берия якобы всем ставил палки в колёса. Но неужели же всесильный (без преувеличения!) Лаврентий Павлович не нашёл бы повода и возможности убрать куда-нибудь — а не вообще! — непокорного Фитина? Того самого Фитина, который по его, Берии, мнению (если верить известным нам утверждениям), занимался «всякой ерундой». Что, неужели действительно это Сталин не давал Берии его трогать — как тоже утверждается? Весьма сомнительно! Разве Лаврентий Павлович настолько не чувствовал себя хозяином в «родном» НКВД, что не мог «подвинуть» сотрудника — пусть даже и высокопоставленного? В конце концов нарком, никого не трогая, мог просто запретить своим работникам отвлекаться от решения главных задач, непосредственно связанных с проблемами борьбы с немецко-фашистскими захватчиками и военными планами гитлеровцев. Вот вам и нет больше никакого «атома»!

Однако разведка достаточно активно и результативно работала по «атомному проекту» — а значит, это именно Павлу Фитину, и не кому иному, удалось убедить руководство в перспективности данного направления.

Да, он не был специалистом-ядерщиком, но он умел слушать своих сотрудников, умел анализировать полученный материал и делать выводы. А выводы были таковы, что на Западе идёт очень серьёзная работа, которая к тому же тщательно засекречивается. Это потом уже стало известно, что американцы секретили получаемую информацию не только от противника, то есть от гитлеровцев и японцев, и не только от советского союзника, не очень, по их мнению, надёжного, но и от ближайших своих друзей — от англичан и французов, с которыми они вместе работали над созданием атомной бомбы. Американцам хотелось закрепить монополию США в области производства атомного оружия на многие годы после окончания войны.

Эту информацию Фитин и старался довести до высшего руководства страны, причём довести так, чтобы вожди поняли и поверили. Или хотя бы просто поверили, пусть и не понимая. В этом плане у Павла Михайловича были достаточно сильные позиции: совсем ещё недавно он с настойчивостью Кассандры предупреждал о грядущем нападении гитлеровской Германии на Советский Союз. Кассандре, как известно, не поверили — но ведь её пророчество сбылось и запомнилось...

«Фитин»

Для проведения операций в тылу немецких оккупантов в октябре 1941 года приказом наркома НКВД сформированные ранее отряды особого назначения были сведены в Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения (ОМСБОН) НКВД СССР — легендарный спецназ периода Великой Отечественной войны, прославившийся своими операциями в тылу врага.

Перед ОМСБОН ставились следующие задачи: оказание помощи Красной армии посредством разведывательных, диверсионных, военно-инженерных и боевых действий; содействие развитию массового партизанского движения; дезорганизация фашистского тыла; выведение из строя коммуникаций врага, линий связи и других объектов; осуществление стратегической, тактической и агентурной разведки; проведение контрразведывательных операций.

В ОМСБОН брали только добровольцев, которые проходили специальную подготовку для диверсионной работы и выполнения заданий особой важности. Бригада состояла из двух полков (восемь батальонов), а также включала специальные подразделения: четыре отдельные роты (сапёрно-подрывная, связи, автомобильная и парашютно-десантная), разведывательно-диверсионный отряд, школу младшего начсостава и специалистов.

В разное время бригадой командовали начальник Себежского военного училища НКВД полковник Михаил Федорович Орлов и кадровый сотрудник внешней разведки полковник Вячеслав Васильевич Гриднев. В составе бригады особого назначения в разное время находилось до двенадцати тысяч солдат и офицеров. Исполком III Коммунистического Интернационала направил в войска Особой группы около двух тысяч политических эмигрантов (немцев, австрийцев, испанцев, американцев, китайцев, вьетнамцев, поляков, чехов, болгар, румын) из числа бывших интербригадовцев, имевших опыт гражданской войны в Испании. В ОМСБОН входили и лучшие советские спортсмены: штангист Николай Шатов, конькобежец Анатолий Капчинский, стайеры Серафим и Георгий Знаменские, гребец Александр Долгушин, боксёр Сергей Щербаков, дискоболы Леонид Митропольский и Али Исаев, велосипедист Виктор Зайпольд, гимнаст Сергей Коржуев, борец Григорий Пыльнов, лыжница Любовь Кулакова, группа футболистов минского «Динамо» и другие. Они стали основой диверсионных формирований, посылавшихся на фронт и забрасывавшихся в тыл врага. В первые годы войны не каждая стрелковая дивизия могла сравниться с ОМСБОН по численности и обученности.

Местом формирования бригады стал Центральный стадион «Динамо», расположенный в старинном Петровском парке. На подмосковном стрельбище «Динамо» в Мытищах бойцы особого назначения изучали минное дело, подрывную технику, овладевали тактикой действий небольшими группами, приёмами ведения ночной разведки, топографией, радиоделом, совершали марш-броски, прыжки с парашютом. Короче, учились всему, что необходимо на войне.

«Павел Судоплатов»

Уже в сентябре 1941 года в тыл врага ушли опергруппы Д. Медведева, А. Флегонтова, В. Зуенко, Я. Кумаченко и М. Филоненко. Последнему предстояло со своими бойцами совершить рейд по Подмосковью в самый сложный период обороны Москвы. Круг интересов разведывательно-диверсионного отряда «Москва», возглавляемого сотрудником внешней разведки Филоненко, был очерчен на штабных картах населёнными пунктами: Апрелевка, Рогачёво, Ахматово, Дорохово, Петрищево, Бородино, Верея, Крюково. В ходе рейда, который продолжался 44 дня, бойцы отряда Михаила Филоненко полностью выполнили поставленные перед ними задачи.

В октябре — ноябре 1941 года, когда тяжёлое положение сложилось непосредственно под Москвой в результате широкого наступления немцев, которые сосредоточили здесь более пятидесяти дивизий, включая 13 танковых, а ресурсы защитников были на исходе, крайне важно было перекрыть наступающим подходы к столице. В «Очерках истории российской внешней разведки» об этом периоде рассказывается:

«На выполнение заградительных работ был брошен сводный отряд ОМСБОН. Бойцы отряда минировали шоссейные и грунтовые дороги в районах Можайска, Волоколамска, Каширы, на Ленинградском шоссе в районе Химок и канала Москва — Волга, по реке Сетунь и близ Переделкино, западнее Чертаново на Киевском шоссе, на Пятницком, Рогачёвском, Дмитровском шоссе. С 23 октября по 2 ноября 1941 года они установили более 11 тысяч противотанковых и 7 тысяч противопехотных мин, более 160 мощных фугасов, подготовили к взрывам 19 мостов и 2 трубопровода.

Сводный отряд ОМСБОН участвовал в параде на Красной площади 7 ноября 1941 года, после чего двинулся к фронту. В период с 27 ноября по 27 декабря 1941 года, в разгар боёв под Москвой, бойцы отряда сумели уничтожить 30 немецких танков, 20 бронемашин, 68 грузовых машин, нанести противнику большие потери в живой силе и технике».

Вторым основным направлением работы Особой группы в тот период являлась подготовка подпольных окружных комитетов в населённых пунктах Московской области на случай захвата их противником. Из этих населённых пунктов осуществлялась срочная эвакуация предприятий, рабочих, правительственных учреждений.

Часть сотрудников ОМСБОН была оставлена в Москве на случай захвата столицы немцами. Одновременно было принято решение готовить московское подполье. По линии НКВД — разведки и контрразведки — операцией по подготовке Москвы к возможной оккупации руководил Берия. В составе руководства московского подполья в городе должны были остаться Судоплатов и Эйтингон.

«Эйтингон»

Одновременно нарком НКВД СССР приказал организовать разведывательную сеть в Москве на случай захвата её немцами. В соответствии с этим приказом ряд офицеров госбезопасности был переведён на нелегальное положение для руководства сетью агентов-диверсантов и разведчиков в случае оккупации столицы. Подготовка шла в условиях глубокой секретности. Оперативные работники получили документы с вымышленными биографическими данными, поселились на конспиративных квартирах, где находились запасы оружия, взрывчатки, продуктов.

В Москве были созданы три независимые друг от друга разведывательные сети. Одной руководил майор госбезопасности Дроздов, незадолго до этого прибывший в столицу с Украины. В целях конспирации его сделали заместителем начальника аптечного управления Москвы. В случае занятия города противником он должен был поставлять лекарства немецкому командованию и войти к нему в доверие. Второй агентурной сетью должны были руководить Маклярский и Масся. Третья автономная группа должна была уничтожить Гитлера и его окружение, если они появятся в Москве.

Как отмечалось в докладной записке заместителя начальника УНКВД по Москве и Московской области майора госбезопасности А.  В.  Петрова в НКВД СССР, «в агентурно-осведомительную сеть на 3 ноября 1941 года входило 676 человек. Из них: по городу Москве — 553 человека и по Московской области — 123 человека.

Из общего количества оставшейся агентурно-осведомительной сети озадачены:

а) по сбору разведывательных сведений — 241 человек;

б) по совершению диверсионных актов — 201 человек;

в) по совершению террористических актов — 81 человек;

г) по распространению провокационных слухов и листовок — 153 человека.

Вся агентурно-осведомительная сеть проинструктирована на самостоятельные действия в случае потери связи.

Оперсостав, переведённый на нелегальное положение, и часть агентуры обеспечены запасом продовольствия на 2—3 месяца.

Для осуществления связи с оперативным составом и агентурно-осведомительной сетью установлены пароли».

«Павел Судоплатов»

Одной из активных участниц тех событий являлась выпускница Школы особого назначения НКВД, сотрудница центрального аппарата внешней разведки, с первых дней Великой Отечественной войны прикомандированная к Особой группе, Анна Фёдоровна Камаева (в дальнейшем по мужу — Филоненко).

В самом начале войны 22-летней Анне Камаевой довелось работать непосредственно под началом Наума Эйтингона. Это был период, когда обстановка на фронте приближалась к критической. В ноябре 1941 года танки Гудериана вплотную подошли к Москве. Началась эвакуация правительственных учреждений в Куйбышев. В столице было введено осадное положение. Захватчики уже готовились вступить в город. Для поднятия духа в германских войсках были отпечатаны и вовсю раздавались приглашения на участие в триумфальном параде на Красной площади, принимать который должен был Гитлер.

Но советский народ сдаваться не собирался. Это французы объявили Париж открытым городом сразу же при приближении немецких танково-механизированных колонн. Руководство же нашей страны распорядилось готовить диверсионное подполье, чтобы продолжать борьбу даже в захваченной врагом Москве.

Чекисты приступили к подготовке и реализации диверсионного плана на случай взятия города гитлеровскими войсками. Где Гитлер и другие нацистские бонзы могут устроить торжества по случаю падения советской столицы? Либо в Кремле, либо в Большом театре. Значит, рассудили в ведомстве Берии, надо готовить взрывы этих объектов. При этом в НКВД исходили из того, что Гитлер и другие руководители Третьего рейха, прежде чем реализовать угрозу «сровнять Москву с землей», непременно примут личное участие в намеченных торжественных мероприятиях.

Сотрудникам Особой группы предстояло вести тайную войну уже на своей земле. Анна Камаева оказалась в самом центре этих оперативных приготовлений. Практической боевой подготовкой чекистов руководил Яков Серебрянский. Общее руководство осуществлял Наум Эйтингон. В условиях абсолютной секретности создавались диверсионные группы. Часть разведчиков и контрразведчиков перешла на нелегальное положение непосредственно в Москве. Сотрудники госбезопасности минировали малоизвестные штольни и подземные тоннели глубокого залегания в центральной части города, израсходовав для этого несколько вагонов взрывчатки. Мины были заложены в Кремле и под Большим театром. Одного нажатия кнопки минёром из НКВД было достаточно, чтобы за несколько секунд превратить эти московские достопримечательности в груды камня.

Сотрудники внешней разведки и Особой группы разместили в Москве ряд подпольных радиостанций, которые позволили бы поддерживать постоянную связь с Куйбышевом (Самарой), куда эвакуировались правительственные учреждения. Одна из таких радиостанций была размещена в подвале строившегося тогда театра кукол Сергея Образцова.

Анне Камаевой по личному указанию Берии отводилась ключевая роль: осуществить покушение на... самого Гитлера. Отрабатывались различные варианты выполнения задания, однако все они однозначно показывали, что шансов уцелеть у разведчицы практически не было. Давая такое задание, глава НКВД посылал девушку на верную смерть, но зато был уверен: Камаева приказ выполнит.

К счастью, этот план так и остался на бумаге. Москва выстояла под натиском вермахта. Войскам Западного фронта под командованием генерала армии Жукова удалось остановить, а затем отбросить гитлеровских захватчиков на несколько сотен километров от столицы.

«Эйтингон»

Дивизии вермахта, невзирая на яростное сопротивление Красной армии, приближались к Москве. Высшее командование и руководство страны остро нуждалось в достоверной информации из Германии. О заброске разведчиков из Москвы в Берлин для восстановления связей с тамошней агентурой не могло быть и речи — на их подготовку и само проведение операции не было ни времени, ни реальных возможностей.

Тогда руководство НКВД решилось на беспрецедентный и отчаянный шаг, противоречащий всем писаным и неписаным законам разведки...

В некоторых оккупированных Германией странах Западной Европы действовала разветвлённая агентурная сеть нелегалов Разведупра Красной армии. Руководил ею в прошлом профессиональный революционер Леопольд Треппер (он же «Большой Шеф», «Отго», «Жильбер» и ещё полтора десятка псевдонимов).

В Брюсселе небольшую группу этой сети возглавлял молодой и неопытный, но до поры везучий Анатолий Гуревич, он же «Кент».

15 ноября 1941 года в справке, направленной руководству, начальник 1-го управления НКВД СССР старший майор госбезопасности Павел Фитин докладывал:

«С находящейся в Берлине агентурой, входящей в группу “Корсиканца”, в том числе и источником “Старшина”, работающим в Главном штабе германской авиации, 1-м управлением были предприняты меры к возобновлению связи через каналы Разведупра Генштаба РККА.

По договоренности с Разведупром нелегальному резиденту “Кенту”, проживающему в Брюсселе, в середине сентября с. г. было дано задание посетить Берлин, связаться с “Корсиканцем” и “Старшиной”, выяснить положение всей группы “Корсиканца”, получить срочные информации для передачи в Москву по имеющейся у “Кента” рации, а также выяснить причины отсутствия связи по рации, имеющейся в группе “Корсиканца”».

В Берлине «Кент» пребывал с 26 октября по 5 ноября 1941 года. За это время у него были контакты и с Шульце-Бойзеном, и с Харнаком.

На встречах с берлинцами «Кент» выяснил, что связь с Москвой отсутствовала из-за неисправности аппарата и неопытности «пианиста». В одной из шифрограмм он сообщил Центру, что теперь следует слушать Берлин по программе «Арвида» (то есть Д-6) каждый день. Он обусловил, что «в случае вашего согласия он сможет до установления вами ваших позывных — вас слушать на основной волне 47 метров, запасной — 51 метр. Ваши позывные — ДАУ...»

В Брюссель «Кент» вернулся благополучно. Передача доставленной им из Берлина информации проводилась продолжительными сеансами почти ежедневно вплоть до 28 ноября. Уже это указывает на то, каков был объём разведданных, полученных им в Берлине. <…>

Меж тем позывные «AER» (установленные до начала войны. — А. Б.) неожиданно прорвались сквозь трескотню, засоряющую эфир на коротких и средних волнах. Но сигнал, вместо того чтобы обрадовать Павла Журавлёва, когда ему об этом доложили, встревожил и насторожил его. Об этом свидетельствует служебная записка, направленная им 31 декабря 1941 года начальнику отдела Александру Короткову с двумя пометками: «Совершенно секретно» (так уж положено) и «Весьма срочно» (значит, важно).

Журавлёв сообщает, что 20 декабря Д-6 работала согласно условиям связи (второй вариант), переданных корреспонденту до войны. Спрашивается: почему?

Возвращаем читателя к строкам телеграммы «Кента», в которых утверждается, что он, «Кент», обучил «Корсиканца» и «Старшину» обращению с радиошифром. А ему, «Кенту», естественно, был передан новый, то есть послевоенный шифр.

Отсюда Журавлёв сделал два абсолютно логичных вывода. В служебной записке Короткову они следуют под пунктами 3 и 41.

«3. Считаем, что корреспондент Д-6 переданных ему условий связи через “Кента” получить не мог.

4. Тот факт, что Д-6 является в эфир согласно условиям связи, переданных ему до войны, говорит о том, что он не принял (или принял, но не расшифровал) нашу шифровку, передаваемую через станцию 2-го Спецотдела в течение продолжительного времени».

Коротков полностью разделял мнение своего заместителя. (Возвратившийся из Германии Коротков вскоре был назначен начальником немецкого отдела, тогда как Журавлёв, отправлявшийся резидентом в Тегеран, был «передвинут» с должности начальника отдела на должность заместителя и помогал Александру Михайловичу поскорее войти в курс дел. — А. Б.) На цитируемом служебном документе имеется его собственноручная помета: «“Корсиканец” работает на условиях связи, которые я ему передал до войны. Таким образом, нашу передачу ему из Куйбышева он не слышит, и “Кент” ему, очевидно, нашу телеграмму также не передал».

Эта загадка, как и многие другие, связанные с личностью «Кента» — Гуревича, его дальнейшим поведением во время войны, выступлений уже в наши дни в печати и на телевидении, остаётся неразрешённой. Автор убеждён, что если бы берлинская группа своевременно получила новые условия связи, то по крайней мере часть «Красной капеллы» избежала гибели.

«Коротков»

Япония... Иран... Оккупированная гитлеровцами Белоруссия... И всё это — зона ответственности старшего майора госбезопасности Павла Фитина, которому ещё только тридцать три года, и лишь три неполных года из них он прослужил в разведке. Как сумел он наладить всю эту огромную работу? Как смог выдерживать на своих плечах всю эту сумасшедшую ответственность? Ответ на этот вопрос мог дать только он — да, к сожалению, вовремя спросить не удалось...

А ведь в это время гитлеровцы уже подошли к Москве...

— По-моему, Фитин был хороший информационный работник, поскольку информация шла взвешенная, — рассказал нам один высокопоставленный сотрудник Службы внешней разведки. — В частности, по операции «Тайфун» — гитлеровскому наступлению на Москву. Наша разведка чётко сообщала, куда наступает 9-я армия, куда — 4-я, куда нацеливает удар 2-я танковая группа генерала Гудериана... По-моему, удалось даже создать психологический портрет фельдмаршала Фёдора фон Бока — командующего группой армий «Центр»... А там интересно было: с одной стороны — генерал армии Жуков, командующий войсками Западного фронта, с другой — фельдмаршал фон Бок. Жукову — 45, весь его довоенный полководческий опыт ограничен Халхин-Голом; Гражданскую войну он закончил эскадронным командиром. Фон Боку — 61, за плечами — Польская кампания 1939 года, когда он командовал группой армий «Север», вторжение в Голландию, Бельгию и во Францию. Теперь, в 1941-м, войска Жукова оборонялись и отступали, войска фон Бока вели, как казалось, победоносное наступление. И всё-таки, в конечном итоге, Жукову удалось переиграть фон Бока — думаю, что немалую роль здесь сыграла информация, полученная от разведки, хотя в своих «Воспоминаниях и размышлениях» маршал Жуков эту тему и не отмечал... А вы обратили внимание на то, что контрнаступление Красной армии под Москвой началось как раз в день рождения гитлеровского фельдмаршала — 5 декабря? Такой вот был сделан «подарок»...

В разведке не принято раскрывать источники информации. Поэтому нам остаётся только гадать, каким образом и через кого пришли в 1-е управление НКВД эти сведения, в принципе, относящиеся к компетенции военной разведки.

Но в это время каждый старался сделать всё от него зависящее, и советские спецслужбы работали в очень тесном контакте, используя оперативные возможности друг друга.

«Фитин»

Уже в 1941-м, когда немцев отогнали от Москвы, за изучение английского доклада по атомной тематике, пусть и с некоторым объяснимым опозданием, взялась не одна только ещё зародившаяся научно-техническая разведка во главе с будущим Героем России Леонидом Квасниковым. Сообщение пошло на самый-самый верх: получило подтверждение предсказание некоторых советских учёных о реальности создания противником  — немцами и союзниками  — англичанами и американцами атомной бомбы. Информация Кернкросса была подтверждена и источниками в Соединенных Штатах.

Определённую роль сыграли и казавшиеся поначалу непонятными сигналы из захваченных фашистами стран, в частности  — Норвегии, где уже тайно велись работы по добыче урана, являющегося одним из важных компонентов в создании грозного оружия.

Надо признать: именно доклад, добытый Кернкроссом, заставил советское руководство взяться за создание атомной промышленности. Атомная бомба, видевшаяся в начале войны делом весьма далёкого будущего, предстала реальной угрозой. За её создание надо было браться ещё позавчера. И хотя положение на фронте оставалось тревожнейшим, были предприняты первые шаги для реальных действий.

Это не вина Кернкросса, что истекающая кровью держава задержалась с реализацией атомных проектов, и впоследствии, до самых до последних дней «Карела» (один из псевдонимов Кернкросса. — А. Б.) в разведке, добывать материалы для талантливых советских учёных во главе с великим Курчатовым[15] пришлось опять-таки «Кембриджской пятёрке». Кернкросс же, пусть и сам не подозревая об этом, первым зазвонил в колокол, точнее — ударил в набат, пробудивший Москву даже не от спячки, а скорее от незнания, неведения.

«Ким Филби»

Вскоре пришло сообщение из Соединённых Штатов, что в декабре того же 1941 года Белый дом принял решение о выделении крупных средств на создание атомного оружия...

Не сидели спокойно и наши немногочисленные учёные-ядерщики. Они не только продолжали свои эксперименты, но и беспокоили руководство, напоминая о своём существовании.

«Фитин»

Считалось, будто к 1942-му англичане частично разгадали не только немецкие, но и советские шифры. Действительно, сообщения немецкого Генштаба они перехватывали и расшифровывали и некоторыми данными даже делились с «этими русскими». Но проникли ли бритты в тайны нашего шифра? Владимир Борисович Барковский категорически отверг утверждения, будто разгадать его во время войны помогла найденная где-то в Финляндии полуобгоревшая книжка с кодами. Такого не было! Лишь после, когда в Канаде на сторону противника переметнулся шифровальщик Гузенко[16], а к работе подключился гениальный дешифровальщик Мередит Гарднер, англичане и американцы частично продвинулись в решении этой задачи.

«Ким Филби»

Глава 5. «Немецкая администрация пришла в бешенство…»

<Рассказывает Герой Советского Союза Геворк Андреевич Вартанян.>

— Когда наши два парня, чуть постарше, в 1941 году подсветились в одном остром мероприятии, меня арестовали. Всё тогда оказалось серьёзно. Было нами точно установлено: один из руководителей группы азербайджанских экстремистов ведёт активную подрывную деятельность против СССР, устраивает теракты. Какие-либо разговоры-уговоры бесполезны, о перевербовке и речи нет. Выход такой  — террориста убрать, именно ликвидировать, чтобы другим неповадно было, а не вывезти потихоньку куда-то и потом изолировать, как частенько делалось.

Вызвались те самые двое моих товарищей-добровольцев. Задание выполнили, но кое-какие следы оставили. И я попал под подозрение: ребята-то были из нашей группы. Возвращаюсь себе вечером на велосипеде, вдруг останавливают: велосипед краденый, в полицию! Я сразу, ещё до того, как меня начали лупить, понял, в чём дело. Бросили в тюрьму. Подвал тёмный, дело восточное, и потому били здорово: знал же убийц, говори! Это вам не Европа, где с арестованными обращаются всё-таки почеловечнее. Я чистосердечно признался, что знаком с этими ребятами, но даже не догадывался, какие же они плохие. Выпустите  — и я быстренько помогу их отыскать. К тому времени девочка с косичками Гоар уже носила мне в тюрьму передачи и ухитрилась сообщить, что эти двое наших вывезены в безопасное место  — в Советский Союз. Мы вообще с Гоар друг друга с детства понимали даже не с полуслова  — с полувзгляда. Я держался своей легенды, обнаглел, стал просить освободить. Да ведь и известный тегеранский коммерсант-кондитер Вартанян требовал отпустить невинно арестованного сына! Роптали также богатые и бедные армяне  — за что посадили?! И меня, семнадцатилетнего паренька, поддав на прощание ногой, после трёх месяцев отсидки выкинули на улицу. Это оказался первый и последний раз за все сорок пять лет рискованной работы, когда операция закончилась для меня тюрьмой. И мы с «Лёгкой кавалерией», и наша резидентура извлекли из этого хороший урок. Нельзя даже в момент наивысшего риска светиться, нельзя давать ни малейшего повода.

Конечно, и после моего освобождения иранский таминат  — тайная полиция пыталась нас контролировать, но с ней «Лёгкая кавалерия» справлялась…

Но вот почему мы уходили от немцев? Сейчас, как сугубо профессиональный разведчик-нелегал, я на сто процентов уверен, что они не могли не засечь наружки. Против нас  — лучшие кадры абвера, а мы  — мальчики, некоторые ещё без усиков, а уж то, что без опыта... Наверное, поэтому немцы всерьёз этой слежки, этого нашего «колпака» не воспринимали. То появляются какие-то мальчишки, то исчезают. Правда, мы быстро чередовались, меняли друг друга, чтобы уж очень не примелькаться. И связи постоянно расширяли. Бывало, успевали даже фотографировать чужих агентов.

Немцы же на нас просто плевали! А разведка  — дело решительно серьёзное. За своё пренебрежение их разведчики и поплатились. Ведь только за полтора года одной нашей работы у них было четыре сотни провалов сотрудников и агентов. В основном это были иранцы  — причём не простые, а министры, полицейские, чиновники, немало предпринимателей. Некоторые из них выходили из шахского дворца и шли прямо на встречу с немецкой резидентурой.

Часть арестованных перевербовывали вместе с англичанами ещё в Тегеране. Когда вошли советские войска, некоторых депортировали в СССР, и потом их, видимо, уже в Москве перевербованных, мы снова встречали в Тегеране. Интересный процесс: работа на одних, арест, «перевоспитание» и бывшие враги превращались в твоих же агентов.

Но работа не ограничивалась только слежкой. Иногда приходилось рисковать, действовать жёстко. Висели на волоске, но никто не трусил, не ныл…

«Вартанян»

Уже в сентябре 1941 года Магдалина Дукарт-Корнева была принята на работу на Николаевский судостроительный завод им. Андре Марти — при немцах он именовался «Южными верфями» — в качестве личного переводчика контр-адмирала Карла фон Бодеккера, являвшегося «шефом судостроительных заводов Причерноморья».

Уточним, что «после захвата немцами Николаева все промышленные предприятия были реквизированы. Черноморский судостроительный завод был переименован в “Южную верфь”, судостроительный завод им. 61 коммунара — в “Северную верфь”, судоремонтный завод — в “Малую верфь”.

На базе “Южной верфи” гитлеровцы создали штаб, который руководил строительством военных кораблей и подводных лодок. Руководителем всеми корабельными заводами Николаева и Одессы был назначен адмирал фон Бодеккер. Техническим экспертом при нём утверждён капитан Хассельман.

По их требованию в Николаеве, в районе поселка Темвод, рядом с “Северной верфью”, был создан лагерь для советских военнопленных “Шталаг-364”, в котором находилось около 30 тысяч узников. Они должны были стать основной рабочей силой в осуществлении намеченной гитлеровцами программы строительства военных кораблей».

Руководство рейха очень рассчитывало на то, что в скором времени удастся ввести в строй весь комплекс судостроительных и судоремонтных заводов Причерноморья, а для этого требовались надёжные и подготовленные местные кадры. Невозможно ведь было укомплектовать все предприятия работниками, командированными из Германии, — получилось бы слишком расточительно во всех смыслах, а потому никто этого и не пытался делать. Напротив, из Николаева на работу в рейх было вывезено (по различным данным) от пятидесяти до шестидесяти тысяч человек, в том числе порядка трёх тысяч квалифицированных рабочих…

Ну что ж, теперь дорога для окончательной «легализации» Лягина была открыта.

«В ноябре 1941 года по просьбе КОРНЕВА[17] я познакомила его с фон-БОДЕККЕРОМ. Последний предложил моему мужу работу инженера на заводе им. Марти, он согласился и работал там до 5 февраля 1943 года» — так говорится в допросе Магдалины Ивановны Дукарт, хранящемся в Центральном архиве ФСБ России.

Разумеется, на самом деле всё было несколько (или гораздо) сложнее. Рекомендация очаровательной супруги — это, конечно, хорошо, но, прежде чем принять окончательное решение, адмирал фон Бодеккер устроил для кандидата самый настоящий экзамен по судостроению. С Виктором достаточно пристрастно беседовали дотошные немецкие специалисты по строительству и ремонту кораблей. Как мы можем понять, высокий уровень базового образования, полученного им в стенах Ленинградского политехнического института, плюс опыт, приобретённый во время работы в Соединенных Штатах Америки по линии научно-технической разведки, да ещё и подготовка, которую он прошёл перед отправкой в немецкий тыл, превратили Виктора Лягина в квалифицированного специалиста-судостроителя. С такой аттестацией он и вошёл в ближайшее окружение адмирала — в качестве наблюдающего за ремонтом боевых кораблей.

«Виктор Лягин»

Одним из тех, кто существенно помог Иосифу в формировании разведсети, был Мануэль Деликадо[18], представитель компартии Испании в Аргентине. Встреча с ним прошла в октябре 1941 года в небольшом ресторане на улице Санта-Фе. Обсудили самые горячие темы: привлечение испанских товарищей для ведения работы против стран «оси» в Южной Америке и заброска наиболее подготовленных из них в оккупированную Европу. Деликадо рассказал, что КПИ уже отправила первую группу своих людей в Испанию и Францию. Их задача: создание партизанских групп в горных районах Франции, граничащих с Испанией.

— После разгрома Гитлера и Муссолини наступит очередь Франко, — сказал Деликадо. — Когда Красная армия ворвётся в Европу, а партизаны-республиканцы сделают первые выстрелы, испанский народ восстанет и режим рухнет как карточный домик. Наши отряды триумфально войдут в Мадрид. И это будет реванш за поражение Республики. <…>

Надо упомянуть ещё одного помощника «Артура» — Хосе Сааведру Хименеса. По путёвке КПА он попал в Испанию, сражался в интербригаде, поощрялся командованием за храбрость. На знаменитом «пароходе спасения» «Виннипег» Хосе Сааведра в числе трёх тысяч республиканцев попал в Чили и оттуда в Аргентину, где жила его семья. Наводку на него «Артур» получил от «Александра» (оперативный псевдоним мексиканца Леопольдо Ареналя, соратника Григулевича по нелегальной работе. — А. Б.). Иосиф расспросил Хосе о политических настроениях, отношении к троцкистам, планах на жизнь. Интербригадовец посетовал на отсутствие настоящего боевого дела. По всему было видно, что это человек действия. По мнению «Артура», Хименес был подходящим человеком для включения в создаваемую Диверсионную группу (в переписке — Д-группа).

В практическом плане вклад Хименеса в деятельность резидентуры трудно переоценить. Он устроился на работу — шофёром грузовой автомашины — к своему племяннику, владельцу маленькой фабрики по переработке картофеля. «Транспортные возможности» Хименеса на всю катушку использовались в интересах резидентуры, в том числе для доставки химических компонентов для изготовления «зажигательных снарядов». Он выполнял задания по ведению наружного наблюдения, поиску кандидатов на вербовку на морском канале, организации «почтовых ящиков».

«Григулевич»

— В августе 41-го все семьи сотрудников разведки были отправлены в эвакуацию, — рассказывал нам Пётр Васильевич Зарубин (сын четы легендарных разведчиков. — А. Б.). — Мы с тётками поехали в Новосибирск... Но уже осенью, в первой декаде октября, меня вновь отправили в Москву, потому как был решён вопрос — этого я, конечно, тогда не знал, — о выезде моих родителей в США... Я помню, как в нашу квартиру на Кропоткинской приходили ребята, уходящие в немецкий тыл с диверсионными группами. Они тогда к нам часто приходили, и у нас в прихожей лежала гора автоматов, дисков — это всё было прямо у входной двери! Эти ребята сидели у нас дома, разговаривали с родителями — я, как мальчишка, мне девять лет тогда было, в беседах не участвовал, но эту обстановку октября 41-го года прекрасно помню. И то, как сидели в подвале, и то, как по утрам собирали осколки зенитных снарядов и обменивались ими...

Конечно, что мог знать девятилетний Петя Зарубин про тех людей? Он и про своих-то родителей тогда — да и ещё долгое-долгое время гораздо позже — ничего не знал...

Но мы-то сейчас много чего понять можем!

Василий Михайлович Зарубин, майор госбезопасности, должен был со дня на день отправиться за океан, в Соединённые Штаты Америки, в качестве легального резидента. Задача ответственнейшая — недаром же 12 октября его принимал в Кремле Иосиф Виссарионович Сталин.

Нелепо думать, что квартира такого человека одновременно могла служить и некой «конспиративной квартирой» для сотрудников Особой группы, в которую изначально вошли слушатели Центральной школы НКВД, сотрудники территориальных органов из Западных областей ну и, как известно, добровольцы — спортсмены и студенты московских вузов. К тому же Пётр Васильевич вспоминал о беседах своих родителей с этими людьми; но не тот же уровень был у четы Зарубиных, чтобы с незнакомыми молодыми сотрудниками просто так, простите, «языками чесать», обучая их элементарным азам разведывательного дела! А если бы нужно было что-то рассказать молодёжи, проинструктировать её, так, думается, Василия Михайловича могли вполне официально пригласить выступить перед всеми...

Вывод: в квартиру на Кропоткинскую приходили настоящие кадровые сотрудники внешней разведки. Это были сослуживцы Василия Михайловича, его ученики по двум школам — ЦШ НКВД и ШОН (Центральная школа НКВД СССР и Школа особого назначения НКВД СССР. — А. Б.). Зарубин был человеком очень обаятельным, он буквально притягивал к себе людей, и к нему приходили многие. Откуда мы это знаем? Так ведь в коридоре лежала гора автоматов! А значит, многим сотрудникам разведки НКВД пришлось тогда стать партизанами и подпольщиками...

«Фитин»

В ноябре 1941 года нелегальная группа (Арнольда Дейча. — А. Б.) была готова к отъезду. Предполагалось направить разведчиков через Иран, Индию, страны Юго-Восточной Азии. Уже были пройдены Персидский залив, Тегеран, Карачи. Однако в связи с началом войны между Японией и США дальнейший путь стал опасен, и группа застряла в Бомбее. Через восемь месяцев мытарств по морям и странам разведчики вновь оказались в Тегеране.

«Кембриджская пятёрка»

«Япония готовилась обрушиться на СССР при условии явного поражения советских войск в войне с Германией. Военный министр Тодзио подчёркивал, что нападение должно произойти тогда, когда Советский Союз “уподобится спелой хурме, готовой упасть на землю”», — написал в своём исследовании блистательный знаток Японии профессор А. А. Кошкин.

Вот только вместо, по-японски, «спелой хурмы» перед ними оказался, по-русски, «зелен виноград»…

Однако за первые, критические для Советского Союза месяцы войны в Центр поступило порядка пятнадцати телеграмм по вопросу о том, начнёт ли Япония войну с СССР, и информация в них была различной. На случай японской агрессии советское руководство вынуждено было в начале войны с Германией держать на границах с Маньчжурией до сорока дивизий...

Понятно, что сообщения с Дальнего Востока привлекали особое внимание руководства внешней разведки.

«Фитин»

В конце ноября 1941 года Филби удалось ознакомиться с содержанием дешифрованной телеграммы германского посла в Токио, согласно которой Япония воздержится от нападения на СССР и атакует Сингапур.

«Кембриджская пятёрка»

В Соединённых Штатах работы тогда оказалось много, в ней действовали нью-йоркская резидентура, куда отправился новый главный резидент В. М. Зарубин, и три подрезидентуры: в Вашингтоне, Сан-Франциско и Лос-Анджелесе. Однако в 1941 году на всё это «хозяйство» приходилось порядка двадцати оперативных работников внешней разведки — как по линии «ПР»[19], так и «НТР»[20]. Уточним, что ещё в начале апреля 1941 года внешняя разведка перешла на линейный принцип работы, и отныне сотрудники в резидентурах работали по конкретным линиям: политическая разведка, научно-техническая, экономическая.

Между тем в то самое время над резидентурой нависал весьма увесистый дамоклов меч. Резидент, как мы ранее говорили, учёный-химик Гайк Овакимян, который официально считался инженером-консультантом «Амторга», был взят с поличным сотрудниками ФБР во время встречи с одним из своих агентов как раз по линии научно-технической разведки. Агент, как потом выяснилось, оказался «подставой». Произошло это 5 мая 1941 года. Дипломатического иммунитета Гайк Бадалович не имел, а потому оказался в тюрьме, и за то, чтобы ему можно было хотя бы временно покинуть эту негостеприимную обитель, советской стороне пришлось выплатить пятьдесят тысяч долларов залога. После того как Германия напала на СССР, президент Франклин Делано Рузвельт распорядился отправить советского разведчика в Москву, понимая, что там он будет гораздо нужнее, тогда как Америке не стоит напрягать отношения с перспективным союзником...

По возвращении в Центр Гайк Овакимян руководил одним из отделов 1-го управления, а в 1943 году стал первым заместителем начальника внешней разведки и курировал вопросы, связанные с «атомной тематикой».

Так что Василию Зарубину пришлось налаживать работу в очень непростых условиях, ибо — что вполне понятно — после ареста Овакимяна обстановка вокруг резидентуры очень обострилась.

Несмотря на свою немногочисленность, сотрудники нашей внешней разведки в США имели на связи несколько десятков агентов, причём в основном по линии научно-технической разведки. Тогда ведь Соединённые Штаты ещё только выходили на роли «мирового жандарма», «мирового центра» etc. и даже в перспективе не претендовали быть нашим «главным противником», как именовали чекисты Америку в годы холодной войны.

Зато «штатовский» научно-технический потенциал вызывал удивление, восхищение — ну и, скажем мягко, желание приобщиться. Вот и приобщались — если, конечно, хозяева не желали делиться секретами сами — при содействии нашей научно-технической разведки. Только не нужно нудно морализировать по таковому поводу! Не мы это всё придумали (в смысле, научно-техническую разведку, так называемый «промышленный шпионаж» и тому подобные занятия) — мы просто успешно используем чужие наработки. В любом смысле!

К сожалению (это вводное слово звучит у нас довольно часто, но что тут поделаешь?), это, пожалуй, только нашим «ноу-хау» (простите смешение английского с нижегородским, но как-то не хочется именовать откровенную глупость «отечественной технологией», а импортное словцо «ноу-хау» здесь вполне подойдёт) можно объяснить, что в канун начала Великой Отечественной войны бо́льшая часть ценнейшей агентуры на территории США оказалась «законсервирована». Как известно, резидентуру, как и центральный аппарат, тогда изрядно «почистили» — ну и получили то, что получили... А потом (у нас, как всегда: «...мы разрушим до основанья, а затем...») пришлось срочно восстанавливать всё разрушенное. И это ведь только так кажется, что восстанавливать проще, чем создавать. В условиях усложнившейся оперативной обстановки на территории Штатов пришлось создавать нелегальную резидентуру, которую возглавил опытнейший разведчик-нелегал Исхак Абдулович Ахмеров. Эта резидентура восстанавливала связи с законсервированной агентурой и приобретала новые источники информации, которых, к слову сказать, оказалось так много, что их свели в пять нелегальных резидентур.

Главным направлением работы всех этих резидентур — как легальных, так и нелегальных — было опять-таки получение информации по линии научно-технической разведки.

«Предписание Государственного комитета обороны от июля 1941 года определило тематику получения технической информации преимущественно военного характера. Резидентурам в Нью-Йорке и Лондоне было предложено сосредоточиться на получении секретной информации о:

ведущихся исследованиях использования урана как нового источника энергии, проектировании и эксплуатации урановых реакторов;

радиолокаторах для армии и флота, применении миллиметрового диапазона, портативной радиоаппаратуры;

высотных и специальных самолётах, агрегатах и приборах для них, авиамоторах мощностью свыше 2000 л. с.;

гидроакустических средствах обнаружения кораблей в море;

средствах ведения бактериологической войны, отравляющих веществах и средствах защиты от них;

синтетических каучуках и продукции основной химии;

переработке нефти, производстве высокооктанового горючего и высокосортных смазок.

Рекомендовалось также получать информацию о теоретических и экспериментальных исследованиях в наиболее важных областях науки и техники, особенно тех, которые могли повлечь за собой появление принципиально новых видов военной техники и промышленных технологий».

Сейчас с полным основанием и без боязни ошибиться можно утверждать, что наиболее важными являлись исследования в атомной области.

«Фитин»

16 октября 1941 года закончилась героическая 73-дневная оборона Одессы, откуда затем советские войска были переправлены для обороны Крыма, в котором также уже шли бои… 30 октября началась битва за Севастополь, которая продлится аж до 4 июля 1942 года.

А в городе Николаеве была тишина. Точнее, город оказался в глубоком тылу гитлеровцев, и поэтому здесь не было войны в её самом прямом понимании — то есть когда вооруженные люди, представляющие две противостоящие армии, сражаются друг с другом. Но зато здесь вооружённые люди, представляющие карательные органы как минимум двух союзных армий, германской и румынской, методически уничтожали беззащитное мирное население. <…>

Теперь же чекисты собирались начать открытые боевые действия. Разумеется — своими тайными методами.

Но, как в дореволюционные времена делали это люди чести в соответствии со старинным «дуэльным кодексом», подпольщики перед тем послали оккупантам свой вызов.

«К ноябрьским праздникам Виктор Александрович (Лягин. — А. Б.) раздобыл шрифт и организовал распространение в городе листовок, которые несли правду о борьбе советских людей с немецко-фашистскими захватчиками и призывали к сопротивлению оккупантам. Листовки опровергали утверждение гитлеровской пропаганды о разгроме Красной Армии и падении Москвы».

Понять, что это вызов на поединок — «картель», как оно называлось в добрые старые времена, — «фрицы», разумеется, не смогли. Очень уж спокойно и вольготно чувствовали они себя в завоёванном приморском городе, откуда, определённо, отсылали в Берлин весьма оптимистичные доклады: мол, тут «не жизнь, а малина», воистину рай земной! Недаром же Альфред Розенберг, рейхсминистр оккупированных восточных территорий, выступая в ноябре 1941 года по берлинскому радио, назвал Николаев «одной из жемчужин русского Причерноморья, где немецкие солдаты чувствуют себя как на курорте». Уверенности гитлеровцам придавало и то, что город расположен в степной, удалённой от лесов местности — тут уж партизанам и завестись негде…

…В то время почти что в самом центре города находился парк имени Петровского, названный так в честь бывшего председателя Всеукраинского ЦИКа Григория Ивановича Петровского (в 1939 году его сняли со всех должностей за «связь с врагами народа», но не расстреляли и даже не посадили, а потому и парк переименовывать не стали) <…>

Гитлеровские захватчики переименовали этот сад в «Луна-парк», но скоро одумались и уже в сентябре 1941 года, изрядно повырубив деревья, построили здесь автомобильный гараж и склад для военного имущества, которые обеспечивали находившийся неподалёку Ингульский аэродром.

Вот этот-то объект резидентура Виктора Лягина и выбрала для своей первой диверсии. Склад располагался в центре города, так что в случае удачи — а в ней сомнений не было — эта диверсия не могла остаться незамеченной, не вызвать широкого резонанса в испуганно притихшем городе. Склад был очень важен для гитлеровцев, а потому его укрепили самым серьёзным образом: по периметру парк был окружён высоким забором, опутанным колючей проволокой. Подступы к ограждению освещались прожекторами, сторожевые посты находились как снаружи, так и внутри объекта… В общем, «орешек» был твёрдый, потому и «разгрызть» его представлялось для подпольщиков делом весьма заманчивым и даже можно считать — почётным.

План этой операции — как, впрочем, и всех последующих акций, — самым тщательным образом разрабатывал сам Виктор Лягин. Как и положено руководителю, он был подлинным «мозговым центром» резидентуры, но самолично в проведении диверсий никакого участия не принимал. Он должен был оставаться вне каких-либо подозрений.

О том, что было далее, рассказать не так-то просто — официальное описание операции сохранилось только в «Докладной записке о результатах проверки работы резидентуры “КЭНа” и розыска её участников» и отличается предельным лаконизмом:

«В декабре 1941 года уничтожен путём поджога немецкий военный гараж и склад с автопокрышками, находившийся в парке “Петровского”. В результате сгорело до 30 автомашин, 100 комплектов автопокрышек и погибло до 40 немецких солдат. Исполнители: Гавриленко Г. Т., Коваленко И. и член “Контрольного комитета Николаевского центра” Бондаренко Владимир».

По всем другим свидетельствам, с которыми мы ознакомились, взрыв был осуществлён 22 ноября. <…>

Ну а для полного, так сказать, комплекта, именно в тот злосчастный для гитлеровцев день, когда склад взлетел на воздух, до Николаева дошли берлинские газеты, в которых была перепечатана та самая радиоречь Розенберга, одного из главных идеологов рейха — мол, в Николаеве «немецкие солдаты чувствуют себя как на курорте». Думается, что перепуганные и озлобленные наци крыли рейхсминистра за его неуместный оптимизм не меньшими — извините! — «хренами», нежели коварных партизан, совершенно позабыв, откуда он, рейхсминистр, совсем ещё недавно получал ободрявшую его и фюрера информацию о «курортной» жизни в завоёванном городе.

Немецкая администрация пришла в бешенство…

«Виктор Лягин»

Через контакты в КПА (комунистическая партия Аргентины. — А. Б.) Григулевич не забывал отслеживать деятельность троцкистов, считая, что с началом войны они представят ещё большую опасность для Советского Союза. О «предательской смычке» троцкистов и нацистов в то время говорили и писали так много, что не поверить в неё было невозможно. В Аргентине было несколько троцкистских организаций. В наиболее заметной Рабочей революционной лиге на роль лидера и теоретика претендовал Либорио Хусто, сын экс-президента республики А. П. Хусто (1932—1938). Либорио прославился тем, что во время торжественного заседания парламента Аргентины в честь визита президента Рузвельта выкрикнул: «Долой американский империализм!» Так же публично Либорио порвал с Коминтерном, выступил с осуждением московских процессов над «троцкистско-бухаринскими элементами» и «предательского пакта» Молотова — Риббентропа.

Все эти троцкистские группы пытался объединить в единую партию эмиссар IV Интернационала Шерри Манган. Он работал стрингером в журналах «Лайф», «Тайм» и «Форчун» и имел возможность легально перемещаться из страны в страну, предпочитая Аргентину и Чили.

Григулевича появление эмиссара IV Интернационала обеспокоило. Неужели троцкистам стало что-то известно о членах боевой группы Сикейроса? Через Кантони он навёл справки о Мангане и причинах его пребывания в стране. Кантони не без усмешки рассказал: «У троцкистов проваливается очередная объединительная кампания. Все хотят быть вождями, и Манган ничего не может с этим поделать. Организационный запал его почти выдохся. Человек он богемный, любит рестораны, женщин, весёлую жизнь. Среди троцкистов, которых в Аргентине не больше сотни, есть подозрения, что толстяк Шерри работает на ФБР».

Информация Кантони успокоила Иосифа: троцкисты погрязли в бесконечных дискуссиях, друг другу не доверяют, дееспособной организации в Аргентине и Чили создать не могут и им не до поиска убийц Троцкого.

«Григулевич»

Как-то Центр поставил перед нью-йоркской резидентурой задачу достать чертежи нового пулемёта, который американцы выпускали в Хартфорде. Следует отметить, что США вступили во Вторую мировую войну только в декабре 1941 года — после налёта японцев на Пёрл-Харбор. И даже присоединившись к антигитлеровской коалиции, они отказывались делиться с СССР своими военными секретами. Резидентура поручила Коэнам выполнить задание Центра. Супруги познакомились с сотрудником отдела контроля качества завода и уговорили его вынести им пулемёт с предприятия по деталям.

Когда этот сотрудник сообщил Коэнам, что он передал им все части оружия, супруги сложили детали в футляр от контрабаса и доставили пулемёт в таком виде в советское консульство в Нью-Йорке.

«Конон Молодый»

Глава 6. Чекистский «Монастырь»

В том же ноябре 1941 года на «Южной верфи» вдруг, совершенно неожиданно, что называется, «сжался в гармошку» и ушёл на дно Бугского лимана плавучий док, затопленный нашими специалистами при отходе советских войск, а потом с невероятными усилиями поднятый немцами на поверхность для его последующей «реанимации». Есть версия, что это Лягин что-то аккуратно посоветовал кому-то из тех немецких специалистов, с которыми общался: мол, а что если попробовать сделать вот так — соответственно, с какими-то расчётами и выкладками…

Подхватив дармовую идею, немец блеснул перед коллегами техническим кругозором и смелостью новаторских решений, а далее всё получилось по принципу «хотелось, как лучше…». Наверное, это и выручило самого немца — все понимали, что он старался, но, очевидно, в расчёт вкрались какие-то технические погрешности. Естественно, что немец, отделавшийся лёгким испугом, умолчал о роли Лягина в «Endlösung» — то есть «окончательном решении» (была такая лукавая нацистская формулировка, означающая полное уничтожение) вопроса с доком. Уж очень это было бы несолидно: вначале принимать поздравления и видеть искреннее восхищение коллег, а затем спешно оправдываться: «Нет-нет, это совсем не я!» Да в этой ситуации коллеги вполне могли и усомниться в оправданиях «специалиста». Говоря по-русски: «единожды солгавший, кто тебе поверит?» Хотя гитлеровцы и не читали Козьму Пруткова, но всё-таки кое-что соображали…

Но, может быть — эту версию предлагает в своей книге «Право на бессмертие» (1982) ленинградский журналист Геннадий Лисов, — это была работа других отважных людей:

«Только что отремонтированный громадный железобетонный док быстро погружался на дно Бугского лимана. История не сохранила нам всех имён отважных патриотов, затопивших док. Но два имени стали известны из объявления немецкой полевой комендатуры Николаева 14 ноября 1941 года. В нём говорилось о расстреле “за саботаж, выразившийся в затоплении дока”, инженера Дмитрия Костина и механика Сергея Водаша. Крановщик Пётр Ширяев при разгрузке немецкого транспорта сбросил в воду несколько станков. И тоже был за это расстрелян. Его подвиг повторил Николай Моисеенко. Он тоже поплатился жизнью за свой геройский поступок».

К тому же и здесь не исключается, что Костин был как-то связан с Лягиным — все-таки «простых инженеров» не учили делать диверсии, а затопление было выполнено весьма профессионально. Но гитлеровцы могли и просто «назначить» этих людей виновными, чтобы было о чём доложить в Берлин…

Но, несмотря на зверства нацистов — казнили и правого, и виноватого, и вообще любого, попавшего под подозрение, — на крупнейшей «Южной верфи» Николаева, которая находилась в «зоне особого внимания» нашего героя, постоянно происходило что-то не то. С точки зрения оккупантов, разумеется. То поступившие детали на сборке агрегатов оказывались пронумерованы таким способом, что их было невозможно собрать в единое целое; а то в уже собранный, отлаженный и проверенный механизм кто-то незаметно и аккуратно подсыпал мелкого морского песочку — и механизм вскорости безвозвратно выходил из строя…

Сказать, в чём была личная заслуга Виктора Лягина, а что делали другие патриоты, сегодня очень трудно — никакого «дневника боевых действий» «Корнев», разумеется, не вёл, да и в Москву сообщать обо всех делах вскоре также оказалось невозможно. «Маршрутников» поразила весьма распространённая на то время «болезнь»: «Тяжёлые условия, в которых действовали разведывательно-диверсионные группы в тылу врага, особенно в первый период войны, сказывались на обеспечении бесперебойной связи с Центром. К сожалению, некоторые резидентуры быстро лишались связи. Не миновала эта участь и резидентуру “Маршрутники”. Вышедшая из строя рация не позволяла осуществлять связь с Центром. Это сильно усложняло положение резидентуры».

Как известно, главное в разведке — связь. При отсутствии оной любая эксклюзивная информация может оказаться просто подборкой бесполезных сведений, сколь бы ценными они на самом деле ни являлись. Проблемы с организацией связи сильнейшим образом ударили по советской разведке в начале Великой Отечественной войны.

«Виктор Лягин»

Ещё в августе 1941 года в Москве прошли первые переговоры между нашей разведкой и британской — её представляло Управление специальных операций Министерства экономической войны Великобритании (УСО — в оперативной переписке НКВД оно получило кодовое наименование «Секта»).

«В результате был подписан документ под заголовком: “Запись того, о чём согласились советские и британские представители в своих беседах по вопросу о подрывной работе против Германии и её союзников”. К нему прилагался “Предварительный план общей линии поведения в подрывной работе для руководства советской и британской секций связи”. В качестве главного направления взаимодействия были согласованы: координация диверсионной деятельности и определение её объектов; обмен разведывательной информацией, полезной для подрывной работы; обмен новинками в области технических средств и методов диверсионной деятельности; оказание взаимного содействия в деле вывода агентуры в Германию и оккупированные ею страны…»

Советское руководство замкнуло УСО на внешнюю разведку. <…>

Первая группа наших связников прибыла в Англию уже в ноябре 1941 года. В составе группы была «Ханна», которую вместе с проводником 10 января 1942 года переправили на быстроходном катере к берегам Франции. «Ханна» успешно добралась до Парижа, где разыскала руководителя нелегальной группы «Рома» — француза, опытного агента советской разведки; его группа объединяла основную часть нашей агентуры во Франции и работала очень результативно. «Ханна» помогла этой группе, а также группе другого нашего опытного агента «Густава» наладить радиосвязь с Москвой.

Однако «Ханне» — никакой информации о ней, кроме оперативного псевдонима, мы не имеем, хотя и можем предположить, что это была советская комсомолка, — хотелось активно действовать, и она настояла на том, чтобы «Ром», как он ни противился, включил её в одну из диверсионных групп. Но ведь она была связной, а не специалистом по диверсионной деятельности! «Ханну» задержали при попытке поджога зернового склада. Она молчала на допросах, но это ничего не изменило: у неё на квартире были найдены материалы, позволившие гестаповцам выйти на руководителя группы и других подпольщиков. «Ром» попытался взять всю вину на себя, но это не спасло группу и его товарищей. Многие, в том числе «Ром» и «Ханна», были казнены, другие — брошены в концлагерь.

Пожалуй, это был единственный успешный вывод агента в тыл противника при содействии британских союзников.

«Всего за период со дня заключения соглашения по март 1944 года в Англию было отправлено 36 агентов, 29 из которых были выброшены в Германию, Австрию, Францию, Голландию, Бельгию и Италию. Трое погибли во время полёта и четверо, так называемая “группа Гофмана”, возвращены в СССР...

Каких-либо сведений о судьбе выведенных в европейские страны агентов в архивах СВР не имеется. Лишь в отношении некоторых в документах есть пометки типа: “Высажен, но связи нет”».

«Фитин»

Надо помнить, что после разгрома американского флота в Пёрл-Харборе, захвата Французского Индокитая и Бирмы, Япония овладела военной инициативой на огромном тихоокеанском театре боевых действий и реально угрожала Британской Индии с востока. Теоретически нельзя было отбрасывать возможность соединения германских и японских войск на Индостане. Прогнувшись к югу, ось Берлин — Токио окружила бы Советский Союз по всей протяжённости его сухопутных и морских границ (если не считать ничего не значащей при данных обстоятельствах границы по кромке Северного Ледовитого океана). Неосуществимые бредни, как давно известно человечеству, вовсе не делали их безобидными...

«Коротков»

К декабрю 1941 года агентурная сеть в Аргентине была в основном создана. Среди помощников только «Бланко» (оперативный псевдоним соратника Григулевича Аугусто Сесара Атенсио Переса. — А. Б.) и «Александр» знали, что «Артур» — представитель советской разведки. Все другие считали, что он — ответственный по «специальной работе компартии». В целях конспирации Иосиф использовал несколько псевдонимов — «Мигель», «Антонио», «Мармоль» и ряд других.

Можно без преувеличения сказать, что «Артур», благодаря обширной и разветвлённой сети, мог получать сведения о самых различных сторонах политической, экономической и военной жизни в Аргентине. В неё входили служащие министерств, депутаты, дипломаты, коммерсанты, журналисты, активисты национальных общин, технические служащие ряда посольств, а также хозяин брачного агентства и профессиональный контрабандист, которого «Артур» использовал в качестве связника с чилийской точкой.

Был свой человек в министерстве иностранных дел, дипломат с опытом работы в Европе, имевший доступ к депешам, которые докладывались министру. В министерстве внутренних дел служил агент «Гарса», через отдел которого проходили сводки по обстановке в стране. Порой «Артур» знакомился с их содержанием раньше, чем руководство МВД. Успешно шла работа с полицейским агентом «Отто», который служил в департаменте охраны иностранных посольств. О тайном членстве «Отто» в КПА до знакомства с ним «Артура» знали только двое — Викторио Кодовилья и Хосе Реаль. Перед «Отто» партийные руководители поставили долгосрочную задачу — устройство на работу в «Сексьон эспесиаль».

В полиции Буэнос-Айреса, в фотолаборатории, трудился «Данте». Служба наружного наблюдения активно практиковала скрытую фотосъёмку «объектов». Использование «наружки» означало, что в полиции придают данному конкретному делу большое значение. В материалах, которые передавал «Данте» «Артуру», чаще всего мелькали лица американцев, реже — немцев. Изредка фигурировали члены сионистских организаций, среди них однажды «Артур» увидел на фотоснимке Моисея и Флору Тофф (брат и сестра, друзья Григулевича в Буэнос-Айресе. — А. Б.) рядом с американским дипломатом.

Для работы «Артур» подобрал несколько явочных квартир. «Содержательницей» одной из них была Голда Жоли-Гарбарц. Квартира располагалась на улице Карлос Пеллигрини и соседствовала с зубоврачебной клиникой Голды. В отчётах «Артура» Жоли-Гарбарц проходила как групповод «Грасиэла». Её агентурная группа состояла из шести человек, включая мужа, брата и отца. Семья была состоятельной. У Голды была своя клиника, отец зарабатывал пошивом мужских костюмов, и его ателье имело солидную клиентуру из числа предпринимателей, адвокатов, профессуры и творческой элиты.

Семейство Жоли-Гарбарц перебралось в Аргентину из Варшавы в 1920-х годах, не выдержав польского антисемитизма. Придерживались Гарбарцы марксистских убеждений в силу «коллективного жизненного опыта» и фанатичной тяги к «систематическому самообразованию». Лидером в семье была Голда с её университетским медицинским дипломом и практичностью.

На конспиративной квартире «Грасиэлы» «Артур» проводил встречи с «Фавором» — предпринимателем Карлосом Антонио ди Франческо. Вначале он использовался для разработки итальянцев, а позднее «Артур» стал готовить его к заброске в Италию. Он прорабатывал с «Фавором» «стратегию и тактику» операции. Казалось, что всё складывается успешно. Итальянская фашистская организация в Аргентине должна была стать стартовой площадкой. Однако фашисты каким-то образом узнали, что Карлос Антонио входил прежде в «Комитет борьбы против войны в Абиссинии». В покаянных беседах с «друзьями» из организации «Фавору» пришлось признать это «чёрное пятно» биографии как «ошибку молодости». Но на заброске в Италию был поставлен крест.

По характеру «Фавор» был предприимчивым человеком. Его фабрика перчаток приносила солидную прибыль, а благодаря «коррупционным связям» в посольстве он добился ценного для резидентуры назначения на пост консульского агента Италии в пригороде Хенераль Сан-Мартин в провинции Буэнос-Айрес. Со временем «Фавор» получил возможность оформлять итальянские «книжки».

«Фавор» будет задействован советской разведкой и после войны — в Италии, где ему предстоит новая встреча с «Артуром»…

«Григулевич»

Всем уже было очевидно, что война затягивается. Изначально уповая на пресловутый «блицкриг», командование вермахта более чем легкомысленно отнеслось к подготовке к «зимнему сезону». Кстати, тщательно отслеживая военные приготовления гитлеровской армии в начале 1941 года, наша военная разведка отмечала, что немцы не готовят ни зимнего обмундирования, ни горюче-смазочных материалов (ГСМ) на холодное время года. Из этого делался вывод, что в текущем году германского нападения не будет. Но это была ошибка — просто «фрицы» надеялись завершить свою «восточную кампанию» уже осенью.

Однако и осень на завоеванной территории оказалась для немцев непривычно холодной, а там уже «и зима катит в глаза». Следовало срочно утепляться. Прежде всего представители «древней европейской культуры» постарались обворовать местное население, конфисковывая и просто отнимая тёплые вещи у мирных граждан; конечно, запросили о помощи рейх — понимая, что из Берлина пришлют обмундирование менее качественное, чем у русских, но хоть что-то…

И действительно, из Германии в Николаев (разумеется, и в другие города тоже, но это не наша история) начало поступать тёплое обмундирование, о чём Лягину незамедлительно сообщил работавший на железной дороге Александр Соколов. Однако раздавать своим солдатам зимнюю униформу германское командование не спешило: во-первых, немцы народ экономный, они понимали, что нечего солдатам трепать обмундирование, пока настоящие морозы не ударили; во-вторых, надо было оценить имеющиеся запасы и потом уже их делить, исходя из самых разных соображений: лучшее для войск СС, ну и так далее… То есть всё привозимое имущество поначалу отправлялось на какие-то склады — но вот на какие именно, этого, разумеется, старший кондуктор узнать не мог, такой вопрос с его стороны сразу бы вызвал подозрение.

Помогли местные подпольщики — Николай Нено, работавший в отделе снабжения завода имени 61 коммунара, переименованного в «Северную верфь», сообщил, что склад устроен в подвале обувной фабрики на улице Советской — ранее Соборной, некогда бывшей главной улицей в городе. Осведомлённость Николая вопросов не вызывала: в его группу входили грузчики, а без них в общем-то ни в какой работе не обойдешься, потому они и многое знают.

План диверсии на складе разрабатывал опять-таки Виктор Лягин. Понятно, что обмундирование будет гореть гораздо хуже, нежели автомобили и ГСМ, а потому следовало обеспечить условия для того, чтобы тряпьё могло как следует разгореться. Поэтому Пётр Луценко получил задание блокировать пожарное депо, находившееся неподалёку, на улице Маяковского (до революции — Наваринской, а позже улицы Троцкого, Крестьянского интернационала, а затем уже Маяковского). Луценко и его помощники сумели вынести с «Северной верфи» несколько листов железа и большое количество металлических шпилек, из которых, проявив изрядную сообразительность и использовав старые ватники, сделали очень надёжные колючие ленты. В нужный момент эти ленты должны были быть расстелены на дороге, по пути от улицы Маяковского к Советской (или от Наваринской к Соборной, как они там тогда назывались?), где-то на выезде на Католическую (Мархлевского) улицу, что напрямую вела к обувной фабрике…

Операцией, которая проводилась 16 декабря, непосредственно руководил Александр Сидорчук, в ней также участвовали Александр Николаев и местные подпольщики.

Как кажется, немцев подвела именно начальственная скупость. Охранявшие склад часовые были обмундированы недостаточно тепло, а потому, в нарушение требований устава, периодически заходили в караулку, чтобы хоть немножко погреться. Дождавшись очередного такого захода, подпольщики, затаившиеся в разрушенном доме по улице Католической, молниеносным броском прорвались к фабричному зданию, разбили стёкла в его подвальных окнах и забросили внутрь помещения бутылки с зажигательной смесью. Убедившись, что на складе вспыхнул пожар, Александр Николаев и его товарищи растворились в ночи…

Выйдя через некоторое время из караулки, немецкие часовые с ужасом увидели, что огонь в подвале разгорается не на штуку, и подняли тревогу. Вскоре сообщение о возгорании дошло до пожарной команды, но только лишь выехавшие по сигналу тревоги пожарные машины успели набрать скорость, как налетели на металлические шипы, камеры полопались, автомобили сели на обода колёс, две машины, потеряв управление на скользкой мостовой, столкнулись, и всё встало… Пока немцы разбирались с произошедшим, бежали к зданию пожарного депо, готовили новые машины взамен внезапно вышедших из строя дежурных, затем ехали кружным путём через улицу Шевченко (или Таврическую?) и, не набирая скорости, внимательно вглядывались в темноту, чтобы опять не налететь на русские «колючки», — в общем, пока суд да дело, всё на том складе сгорело дотла! Немцы, прослезившись, подсчитали примерные убытки: оказалось, уничтожено порядка восемнадцати грузовиков тёплого обмундирования! Ладно хоть часовые у костерка немного погрелись перед своей неминуемой отправкой на фронт в составе штрафных рот. Что ж делать — любые армейские уставы в полном смысле слова пишутся кровью. Уж если тебе поручен пост, то охраняй и обороняй его от звонка до звонка, ничем не отвлекаясь. Тем более если несёшь службу в неприятельском тылу.

«Виктор Лягин»

Эйфория блестящих побед вермахта (понятно, что информация о его поражениях тщательно скрывалась геббельсовской пропагандой. — А. Б.) сделала германское посольство центром притяжения для всех желающих «подсесть» на ходу в победоносную нацистскую колесницу. Посетителей было столько, что толстые книги для регистрации визитов менялись через две-три недели. «Артур» считал, что надо было знать об этих «визитёрах» как можно больше: какие «услуги» они предлагали посольству, каким образом их использовали немцы.

«Артур» понимал, что для контроля над фон Терманном (германский посол. — А. Б.) и немецким посольством требовалось несколько агентов. Далеко не сразу, но этого удалось добиться. Наиболее полезным был «Отто», который освещал деятельность штаб-квартиры рейха в Аргентине. «Отто» служил в отделе полиции, который обеспечивал безопасность иностранных посольств в Буэнос-Айресе. Фактически это была узаконенная слежка за дипломатами. Аргентинцы установили плотное наблюдение за миссиями США, Великобритании, Италии. Немцы не были исключением. «Отто» вёл досье на сотрудников посольств Германии и Венгрии, руководил осведомителями из обслуживающего персонала, иногда организовывал слежку за «сомнительными» гостями из рейха.

Из сообщений «Отто» «Артур» знал, что сотрудники посольства имели строгие инструкции в отношении заведения связей: недоверие к визитёрам постоянно росло. Без проверенного curriculum vitae[21] пронемецкой деятельности добиться доступа к фон Терманну было невозможно. Сотрудники гестапо, работавшие в посольстве под разными прикрытиями, считали возможным покушение на жизнь посла, чтобы вызвать напряжённость в германо-аргентинских отношениях. Больше всего опасений вызывала британская СИС. Во имя спасения империи самая прославленная служба «плаща и кинжала» была готова на любые крайности.

Как-то «Отто» получил информацию о том, что на хозяйственный двор посольства Германии доставлены в грузовой автомашине подозрительные ящики. «Дипкурьером», доставившим груз, был Иоганнес Зигфрид Беккер, немецкий разведчик. Гадать о том, что содержится в ящиках, «Отто» не стал и поручил осведомителю — сторожу при посольстве — похитить один из них во время ночного дежурства. Агент не обладал атлетическим телосложением. Чтобы выполнить задачу, ему пришлось вскарабкаться на грузовик и сбросить на землю тридцатикилограммовую упаковку с чёрным силуэтом «бокала» на крышке. Когда подручные «Отто» помогали переваливать ящик через ограду, то не смогли его удержать и он снова всей своей тяжестью грохнулся о тротуар.

В укромном месте ящик вскрыли, и участники операции онемели: он был доверху набит аккуратными маслянистыми кубиками взрывчатки. «Я думал, что в ящике золотые слитки, предназначенные для финансирования “пятой колонны”, — признался позднее «Отто», — и даже прикидывал, как лучше распорядиться таким богатством, чтобы мои начальники сами его не присвоили»…

В «аргентинских инстанциях» решили не предавать гласности инцидент с взрывчаткой. Однако немцам нужно было раз и навсегда показать, кто является хозяином в стране. На следующий день в резиденции посла раздался анонимный звонок. Телефонную трубку взяла фрау Терманн. Говорил мужчина, голос которого был ей незнаком:

— На территории вашего посольства находится грузовик, который может поссорить наши страны. И тогда всем вам придётся вернуться на родину. Избавьтесь от груза так, чтобы мы видели…

Фрау Терманн дорожила спокойной жизнью в Аргентине и срочно вызвала супруга в резиденцию. Посол тут же разыскал «курьера» и в категорической форме потребовал вскрыть ящики, прибывшие с дипломатической почтой. Беккер сопротивлялся недолго и с явной неохотой признал:

— В ящиках взрывчатка.

Фон Терманн онемел:

— Какая взрывчатка?

— На особые цели. Через день-два мы её перепрячем.

— Я запрещаю делать это. Аргентинцы знают о взрывчатке. Они должны быть уверены, что мы не пустим её в ход.

— Такого решения я принять не могу, — возмутился Беккер. — Нужно согласовать с Берлином.

— В Буэнос-Айресе решаю только я, — прервал его фон Терманн. — Из-за некоторых умников, которые осмеливаются возражать послу, Германия может надолго, если не навсегда, потерять лояльного партнёра в Южной Америке. Вы хоть понимаете, Беккер, какую большую и грязную свинью вы подложили в наши отношения с Аргентиной?

Поздней ночью грузовик покинул территорию посольства и направился в сторону Авельянеды. Ехал он неторопливо, иногда казалось, что его можно обогнать на велосипеде. Грузовик переехал через мост над Риачуэло и в таком же неспешном темпе добрался до одной из городских свалок. Потом распахнулся брезент кузова, и в глубокую яму один за другим полетели ящики…

«Григулевич»

Спецслужбы действительно начали сотрудничать. Чичаев[22] отправился в Лондон — в качестве руководителя «советской секции» и под официальным прикрытием советника посольства. Из Лондона руководить «английской секцией» вскоре приехал… большой специалист по Советскому Союзу полковник, произведённый затем в генералы, Джордж Альфред Хилл[23]. Он хорошо говорил по-русски, так как в детстве некоторое время жил в Москве, потом приехал в Россию в качестве коммерсанта, затем, уже во время Мировой войны, выполняя задание соответствующей службы, оказался прикомандирован к Русской армии в качестве авиационного специалиста, так что февраль 1917 года он встретил в Могилёве, в царской Ставке, потом вроде состоял в качестве какого-то советника при наркоме Троцком, принимал активное участие в подготовке знаменитого «заговора послов» — и успел вовремя покинуть Россию, чтобы возвратиться в неё теперь уже официальным сотрудником британской разведки трагической осенью 1941 года.

Как стало известно нашим «компетентным органам», Дж. Хилл быстро развернул в Москве бурную деятельность, совмещая свои официальные обязанности с контрразведывательным обеспечением британского посольства и сбором разведывательной информации по стране своего пребывания... Понятно, что иного от него здесь и не ждали, точно так же, как и в Лондоне с большой настороженностью отнеслись к советскому представителю Ивану Чичаеву.

«Через месяц британская контрразведка имитировала проникновение “воров” в его рабочий кабинет в особняке советского посольства при союзных правительствах в изгнании. “Воры” ничего не украли, но им не удалось обнаружить и интересовавшие британские спецслужбы документы, которые хранились не здесь, а в шифровальной комнате посольства СССР в Англии».

В общем, англичане опозорились.

«Фитин»

15 декабря 1941 года, когда немца от Москвы немного отогнали, Абель вновь встал в строй — опять в невидимый (речь идёт о «подлинном» Р. И. Абеле, уволенном из органов НКВД в 1938 году. — А. Б.). Без опытных работников разведке не обойтись, и Яков Серебрянский вспомнил хладнокровного латыша Рудольфа. В обязанности дяди Яши, которого самого вернули на должность начальника 3-го отдела Четвертого управления прямо из лубянской тюрьмы, помимо прочего входили диверсии, вербовка агентуры, подготовка агентов для глубокого оседания, заметьте, не только в Германии, но и в государствах Западной Европы, а также и… в Соединенных Штатах. Смотрели далеко! Своим замом по 3-му отделу Серебрянский взял майора Абеля.

«Абель — Фишер»

Вскоре после начала войны Филби было строго наказано следить за переговорами союзников об открытии второго фронта. Здесь он проявлял чудеса оперативности — всё, что хоть малейшим образом касалось упоминаний о таком долгожданном для СССР втором фронте, попадало на Лубянку мгновенно.

Затягивание с его открытием превратилось для союзников в стратегическую задачу, так что любая на сей счёт информация из Лондона ложилась на стол Сталину. Вождя раздражали постоянные отговорки, а потом и никак не сбывавшиеся обещания Рузвельта и Черчилля. Особенно бесило двуличие британского премьера. Нам он обещал, что скоро, уже совсем скоро — а Рузвельта убеждал, будто время ещё не пришло. Филби информировал точно: открытие второго фронта затягивается. Так что иллюзий советская сторона не питала, продолжая упорно настаивать на открытии, несмотря на бесконечные обещания.

«Ким Филби»

Группа «Маршрутники» продолжала действовать — на страх врагам, в пример и ободрение местному населению.

Для очередной диверсии Виктор Лягин, всем своим товарищам на удивление, выбрал старое, отработанное, так сказать, место — всё тот же парк имени Петровского. Во-первых, гитлеровцы никак не ожидали повторного визита туда подпольщиков, хотя после предыдущей диверсии и укрепили свой склад самым основательным образом. Но, как это всегда бывает, после очередного теракта или диверсии начинается активная «игра в бдительность», затем мнимое спокойствие всех убаюкивает, бдительность неизбежно начинает снижаться — ну и можно начинать всё сначала… Во-вторых, на этом складе, по полученной информации, опять было собрано много разного военного имущества, необходимого для обеспечения жизнедеятельности Ингульского аэродрома.

«Визит» был назначен на посленовогодний день 2 января, когда люди обычно пребывают в несколько расслабленном состоянии. Диверсанты — Григорий Гавриленко, Александр Николаев и Иван Коваленко — действовали по ранее отработанной схеме: дождались смены часовых, проделали дыру в заборе, подобрались к хранилищам, заложили толовые шашки, подожгли бикфордов шнур… В общем, никакого «новаторства», всё по шаблону. Понятно, что подобной наглости гитлеровцы от них никак не ожидали, а потому всё прошло успешно — рвануло не хуже, нежели в предыдущий раз. А может, и ещё гораздо лучше.

«В январе 1942 г. в Парке культуры и отдыха им. Петровского была проведена вторая диверсия, во время которой уничтожено до 20 автомашин, 5 мотоциклов, 30 тонн горючего и запасные части к автомашинам».

Сложно представить, каким «костром» полыхали 30 тонн горючего. Но думается, что не этот сгоревший бензин явился для гитлеровцев самой большой потерей — огнём, что также зафиксировано в ряде документов, было уничтожено порядка «4000 штук автопокрышек разных систем».

Какую ценность представляли собой автомобильные покрышки, Виктор Лягин хорошо знал ещё по своему американскому опыту. Помнится, тогда отец и сын Форды поставляли Германии автопокрышки, которых в то время не хватало даже в самих США. То есть покрышки были самым что ни на есть дефицитным товаром, мёртвым грузом они на складах не лежали!

Конечно, если бы — предположим — «Маршрутники» уничтожили целую тысячу германских грузовых автомобилей, это, разумеется, выглядело бы гораздо впечатляюще. Но как и где собрать вместе такую массу грузовиков? А вот четыре тысячи покрышек — это как раз на тысячу таких машин, как весьма популярная грузовая «трехтонка» «Opel Blitz» или легкий штабной автомобиль «Kubelwagen Typ 82» (кстати, эти трофейные германские машины охотно использовали не только англичане и особенно американцы — за один «Kubelwagen» они отдавали французам или англичанам по три своих «Willys MB», — но и командиры Красной армии). Так что четыре тысячи уничтоженных покрышек вполне могли надолго поставить на прикол ту самую тысячу немецких автомобилей, чтобы они ржавели под снегом и дождём! Да и внешне, можно представить, эффект этим пожаром был произведён ошеломляющий: море огня от бензина и уходящий вверх столб коптящего чернейшего дыма, возвращающегося потом на землю противными жирными липкими хлопьями…

«Виктор Лягин»

Иногда информация Кима казалась даже несколько экзотичной, однако интерес представляла. Глубокой зимой 1941 года, когда немцев отогнали от Москвы, он отдал своему связнику текст телеграммы посла Германии в Токио министру иностранных дел рейха Риббентропу о предстоящем нападении Японии на Сингапур. Это подтверждало сообщения из токийской резидентуры: японцы на СССР пока нападать не собираются.

«Ким Филби»

Нужно отметить, что одна из первых операций Д-группы была не диверсионной, а скорее «поисково-чекистской». В начале 1942 года в Буэнос-Айрес пришёл пароход «Сахалин», проделав невероятный по сложности и опасности путь от Батуми через Босфор, Дарданеллы и Атлантический океан, в котором нацистские субмарины охотились за судами антигитлеровской коалиции. Аргентинцы встретили советских моряков дружелюбно, о стихийных проявлениях солидарности с Советской Россией сообщалось в прессе. Но были в стране враждебные силы, пытавшиеся омрачить пребывание «Сахалина» на берегах Ла-Платы.

Антисоветская эмиграция в Аргентине была влиятельной, не бездействовала и местная охранка. Предпринимались попытки склонить к бегству членов экипажа. Среди моряков нашёлся один, который сошёл на берег и на судно не возвратился. Об этом в тот же день стало известно «Артуру», и он мобилизовал весь «актив» резидентуры для поиска дезертира. На след беглеца вышли благодаря «Грегорио» (портовый рабочий, член Д-группы. — А. Б.), который был временно прикреплён переводчиком к команде «Сахалина». Он выявил круг лиц из посетителей судна, с которыми общался беглец. В ходе оперативного зондажа среди членов «славянской колонии» Буэнос-Айреса установили адрес квартиры, в которой дезертир нашёл укрытие.

Чтобы беглеца не успели перебросить в другое место, «Артур» дал указание о его «незамедлительном изъятии» и возвращении на судно. В отчёте, направленном в Нью-Йорк, «Артур» так сообщил о результате: «В операции приняли участие “Грегорио”, “Стойкий” и “Пако”, водитель грузовика. На выявленную квартиру был совершён налёт, изменник захвачен и на грузовике доставлен прямо к причалу. Пароход задержался с выходом на сутки, но провокация провалилась».

Ещё одна попытка побега произошла на пароходе «Владимир Маяковский». Пытался сбежать судовой врач. Он заблаговременно перебросил на причал свёрток с документами и вещами, чтобы не привлекать к себе внимания при выходе в город. «Грегорио», никогда не терявший бдительности, заметил этот подозрительный манёвр и, подобрав свёрток, вручил его дежурному матросу. Предательство было предотвращено.

«Григулевич»

С целью дальнейшего расширения зафронтовой работы органов госбезопасности 18 января 1942 года 2-й отдел НКВД СССР был преобразован в 4-е управление НКВД. Его начальник старший майор госбезопасности Павел Судоплатов одновременно являлся заместителем руководителя советской внешней разведки. 20 августа того же года майор госбезопасности Эйтингон был назначен заместителем начальника 4-го управления. Костяк управления составили кадровые сотрудники внешней разведки. Чекисты-разведчики сражались с врагами в составе разведывательно-диверсионных групп и партизанских соединений, добывали разведывательную информацию, осуществляли акции возмездия.

«Эйтингон»

Нелегальным резидентом НКВД СССР в Одессе был лейтенант государственной безопасности Владимир Александрович Молодцов (оперативный псевдоним — «Бадаев»). В 1935 году он окончил Высшую школу НКВД СССР, с марта 1941 года работал в аппарате внешней разведки, в июле был направлен в Одессу для проведения специальных мероприятий, а затем оставлен в городе для руководства диверсионной и разведывательной работой в тылу врага по линии Особой группы и 2-го отдела НКВД СССР.

В условиях подполья Молодцов создал два партизанских отряда, действовавших в катакомбах Одессы и в районе сёл Нерубайское, Усатово, Великий Дальник (Беляевский район). Подрывники отряда уничтожили несколько складов, взорвали плотину Хаджибейского лимана, городскую комендатуру, железнодорожный эшелон. В результате диверсионных актов было уничтожено свыше четырёхсот гитлеровцев.

В феврале 1942 года с группой бойцов отряда Молодцов был захвачен фашистами при проведении очередной операции и 12 июля 1942 года расстрелян. 5 ноября 1944 года ему было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза и звание капитана государственной безопасности.

«Павел Судоплатов»

В феврале 1942-го был схвачен сотрудник внешней разведки Владимир Молодцов, руководитель подпольной группы в Одессе, а в июле — Иван Кудря, руководитель разведывательно-диверсионной группы в Киеве и тоже сотрудник разведки; оба они после жестоких пыток были казнены. В то время Кудря и Молодцов работали по линии 4-го управления НКВД, но разве это могло сделать для Фитина гибель его людей менее горькой?

«Фитин»

В начале февраля 1942 года, когда немецкие войска впервые после начала Второй мировой войны потерпели сокрушительное стратегическое поражение в битве под Москвой, к немцам за линию фронта после специальной подготовки перешёл в качестве эмиссара антисоветской подпольной организации «Престол» агент органов госбезопасности «Гейне» — Александр Петрович Демьянов.

Выбор «Гейне» в качестве подставы гитлеровским спецслужбам не был случайным: к моменту нападения фашистской Германии на Советский Союз он уже был опытным агентом. Из характеристики на секретного сотрудника «Гейне», относящейся к середине 1930-х годов: «Надёжный, способный и абсолютно честный во взаимоотношениях с органами госбезопасности работник. Он научился концентрировать волю, отличается активным восприятием жизни, умением глубоко проникать в психологию людей. Обладает великолепной памятью, молниеносной реакцией, способностью самостоятельно принимать решения».

В июле 1941 года руководство 4-го управления НКВД приняло решение с помощью агентуры создать… легендированную прогерманскую подпольную церковно-монархическую организацию «Престол» и внедрить в неё агента «Гейне» с дальнейшим выводом его в Германию. Операция получила кодовое название «Монастырь».

«Эйтингон»

Обучали Александра в московской школе радистов на улице Веснина, в двухэтажном деревянном доме на углу улицы Луначарского. После войны там была детская библиотека. Свёл Фишера с Демьяновым сотрудник разведслужбы Маклярский. Под руководством опытного наставника Александр научился разбирать и собирать радиоприемники и радиопередатчики. Ему быстро давалась работа на ключе. В назначенные часы держал связь с другими курсантами. Обычно сеансы проходили утром, когда Фишер бывал в разведывательном управлении. Оттуда он зачастую и сам связывался с «Гейне», совершенствуя ученика в радиопремудростях.

Он часто и подолгу беседовал с Демьяновым. Ему нравился этот умный молодой человек, схватывающий всё с первого раза, на лету. Рассказывал Саше поучительные и характерные истории из своей агентурной работы.

Немцы приближались к Москве, поступила команда перейти на ускоренный курс обучения. Благодаря отличному учителю «Гейне» превратился не только в радиста, но и в хорошего шифровальщика, Абель научил его и методам тайнописи.

В декабре 1941-го они вместе выехали в сторону фронта — увы, ехать далеко тогда не пришлось. Демьянов перешёл линию фронта неподалёку от Гжатска. И тут наши, сами того не ожидая, добавили этому переходу такого правдоподобия — пустили Сашу прямо по нами же заминированному полю! Не было оно обозначено на картах как минное. Демьянова, считает Абель, спасло только чудо.

«Абель — Фишер»

«Гейне» рассказал немцам о существовании в Москве монархической организации, которая желает установить связь с немецким командованием и выполнять его задания. <…>

Он был отправлен в Смоленск. Его поместили в концлагерь вместе с предателями и изменниками родины. В лагере продолжались допросы «перебежчика». Офицеры абвера постоянно интересовались историей его перехода через линию фронта, проверяли знания в области радио- и электротехники.

Вскоре «Гейне» перевели на городскую квартиру в Смоленске, где два инструктора занимались его подготовкой в качестве агента абвера. Под их руководством он изучал тайнопись, шифровальное и радиодело. Впоследствии Александр Демьянов вспоминал, что труднее всего ему было скрывать своё умение бегло работать на телеграфном ключе.

Через некоторое время состоялась встреча «Гейне» с высокопоставленным представителем абвера, который сообщил, что скоро его отправят обратно в Москву с заданием по подрывной работе в столице. Были уточнены некоторые детали задания, способы и время связи. Условились, что курьеры, прибывающие в Москву, будут приходить к его тестю, профессору медицины, практикующему на дому, а тот, в свою очередь, будет связывать их с «Гейне» (тесть был посвящён в задачи, выполняемые «Гейне», и дал согласие оказывать органам всестороннюю помощь).

После этой беседы «Гейне» переправили в Минск, откуда он должен был вылететь самолетом через линию фронта, выпрыгнуть с парашютом, а дальше добираться до Москвы. <…>

15 марта 1942 года за «Гейне» пришла машина. Его отвезли на аэродром, выдали деньги для организации «Престол» и посадили в самолёт.

Приземлился «Гейне» на парашюте в лесу около районного центра Арефино Ярославской области. Захватившим «Гейне» в плен красноармейцам он сообщил свой оперативный псевдоним и попросил немедленно связаться с Москвой. Из Москвы поступило распоряжение доставить разведчика в Ярославль. Там он находился некоторое время, а затем в сопровождении сотрудников госбезопасности прибыл в Москву. Две недели потребовались для написания подробного отчета. «Гейне» не выходил из дома, так как было не исключено, что немцы могли проверить, когда он вернулся. А слишком быстрое возвращение могло вызвать подозрение. Через две недели «Гейне» вышел в эфир и передал немцам первую дезинформацию, подготовленную Генеральным штабом Красной армии.

Для закрепления положения в германской разведке «Гейне» устроили на службу в качестве младшего офицера группы связи в Генштаб РККА при Маршале Советского Союза Борисе Михайловиче Шапошникове, о чём было сообщено немцам.

Первоначально операция «Монастырь» планировалась в виде радиоигры, как средство выявления лиц, сотрудничавших с немцами. Однако вскоре переросла в важнейший канал дезинформирования противника. Радиотехническое обеспечение операции было поручено сотруднику 4-го управления Вильяму Генриховичу Фишеру, ставшему известным в конце 1950-х годов как Рудольф Иванович Абель.

«Эйтингон»

Как видим, разработанная Центром операция «Монастырь» первоначально носила чисто контрразведывательный характер. Её основная цель состояла в том, чтобы проникнуть в агентурную сеть гитлеровских спецслужб на территории Советского Союза и, естественно, ликвидировать её. «Однако, — подчеркивал ветеран советской внешней разведки Аркадий Жемчугов, — операция развивалась настолько успешно, что вскоре переросла в дезинформационную радиоигру стратегического характера».

«Павел Судоплатов»

Зимой 1941/42 года американская контрразведка зафиксировала прохождение «подозрительных на германский шпионаж» писем из Нью-Йорка в Буэнос-Айрес. Загадочный «почтовый ящик» в аргентинской столице стал разрабатываться гуверовскими агентами[24]. Делу присвоили название «Фридман» по имени получателя писем — Маурисио Фридмана. Когда в ФБР установили, что переписка идёт на кириллице, дело «переквалифицировали» по рубрике «Шпионаж-Р(оссия)». В тома разработки стали «подшивать» всю информацию, которая имела отношение к «советской разведывательной активности» в странах Западного полушария.

Когда в Москве узнали, что американцы охотятся за советским резидентом в Южной Америке, руководство разведки решило, что «Артур» должен сократить до минимума использование почтового канала, сделав упор на курьерскую связь. Одновременно ему направили указание о целесообразности создания в Буэнос-Айресе радиопункта. «Артур» незамедлительно приступил к выполнению задания. Был подобран радист — Бруно Содеа. В лапидарной справке о нём «Артур» отметил: «Бруно 35 лет, итальянец, техник-автомобилист, член Радикальной партии, надёжный источник по “хорькам”[25]. Нужные детали для рации он закупал постепенно, в разных местах».

Вскоре станция была смонтирована. Для кодирования радиосообщений «Артуру» предложили использовать всё ту же книгу об индейцах, по которой шифровались письма в Нью-Йорк. По этой системе, которую «Артур» окрестил «страданиями Вертера», на каждую букву приходилось четыре цифры, что увеличивало радиосообщение размером в десять строк в сорок раз! К тому же в инструкции и расписании сеансов связи, полученных «Артуром» через нью-йоркскую резидентуру, были допущены ошибки. Своевременно выявить и исправить их кураторы Григулевича не смогли. Позывные радиоцентра во Владивостоке Бруно Содеа безответно выстукивал в течение нескольких недель.

Предположив, что радиостанции мощностью 300 ватт для связи с «Домом» недостаточно, Иосиф поехал в Сантьяго-де-Чили, где Гало (Гало Гонсалес, один из руководителей чилийской компартии. — А. Б.) передал ему во временное пользование станцию в 500 ватт, которую Кодовилья привёз в Чили в разобранном виде незадолго до войны. Приобретена она была в США в 1938 году и хранилась в четырёх деревянных ящиках.

«Александр» занялся доводкой радиостанции и проверкой её работоспособности через «Роберто» (Герхарда Фишера). Ему помогали «Хосе» (Карлос Энрике Санчес Корнехо, радист) и «Марсиаль» (Родольфо Нуньес Бенавидес, водитель). Были приобретены недостающие и заменены вышедшие из строя детали, изготовлена антенна. В переписке с Нью-Йорком радиостанция обозначалась кодовым словом potro — в переводе с испанского — «жеребёнок».

В Чили были запрещены любительские радиостанции, а спецслужбы США и Великобритании к тому времени довольно плотно контролировали радиоэфир и местный рынок радиодеталей. Много времени потребовала подготовка тайника для передатчика в автомашине Роблеса. «Артур» справедливо считал, что использование стационарного радиоцентра — провальное дело. Участившиеся аресты нацистских радиооператоров подтверждали это. Быстрее всего решили задачу с хранением рации: сенатор Амадор Пайроа прятал её в библиотеке своего дома.

«Александр» организовал несколько выездов «Роберто» (Герхард Фишер, немецкий коммунист, эмигрант, оказывал помощь группе Григулевича в радиоделе. — А. Б.) и его помощников на пустынный берег океана в районе Сапальяра, но пробные выходы в эфир результата не дали. «Дом» молчал. До получения новых инструкций из Нью-Йорка радиостанцию в очередной раз укрыли в доме Пайроа. После его внезапной смерти от инфаркта в июле 1944 года «Александр» занялся поисками нового укрытия для potro.

Помог решить проблему Герман Амиот («Хулио»), который согласился спрятать potro у себя дома на улице Сантьяго Конча. По этому же адресу находилась «не слишком рентабельная» фабрика шёлковых изделий, которую Герман получил в наследство от отца.

Оценивая перспективу дальнейшей работы с «Хулио», «Александр» писал в Нью-Йорк:

«Радиодело — знакомая “Хулио” сфера: в годы службы на флоте он работал с радиоуправляемыми торпедами. Надо скорее принимать решение о будущем использовании potro. Может быть, есть смысл разрешить “Хулио” зарегистрироваться в качестве радиолюбителя? В Чили начинают отменять жёсткие нормы и правила военного периода. Таким образом, “Хулио” сможет работать как все радиолюбители и вести радиообмен с другими станциями».

«Григулевич»

В 1942 году Моррис Коэн был мобилизован в американскую армию и направлен в Европу. Участвовал в боевых действиях против фашистов, в высадке союзных войск в Нормандии. Дошёл до Эльбы, закончил войну в чине капрала, имел боевые награды.

А Лона в военные годы продолжала активно сотрудничать с советской разведкой.

Нет сомнения в том, что она была женщиной энергичной и решительной и имела сильно развитое чувство справедливости.

Как-то раз, в конце 1942 года, поздно вечером Лона ехала в нью-йоркском метро. Было это после сверхурочной работы на заводе, производившем запчасти для военных самолётов. Пассажиров в вагоне было мало. Недалеко от неё сидели две женщины, которые довольно громко обсуждали вопросы, связанные с войной в Европе. Женщины были примерно такого же возраста, что и Лона, одеты довольно богато, на них были только входившие тогда в моду меховые жакеты. Одна из них заявила, что чем дольше будет продолжаться война, тем больше будут зарабатывать их мужья и тем богаче они станут. Вспыхнув от возмущения, Лона вскочила со своего места, подошла к пассажиркам и со словами: «Так вот за что борется мой муж?!» — влепила желавшей поживиться за счет войны даме звонкую пощёчину. Затем, не оглянувшись, вышла из вагона на следующей станции.

«Конон Молодый»

Глава 7. «Говорит Лондон. В эфире русская служба…»

<Словами, ставшими названием этой главы, с 1946 года начинала свои передачи на СССР Би-би-си — Британская русскоязычная служба новостей, вполне справедливо трактовавшаяся в нашей стране как один из «вражьих голосов». Однако думается, что выходившие на связь с Московским Центром члены «Кембриджской пятёрки» могли начинать свои сообщения точно так же — всё-таки они служили Советскому Союзу, России. Хотя по большому счёту они боролись с фашизмом и служили миру на всей нашей планете.>

За годы войны немцы истратили в Аргентине миллионы долларов на приобретение стратегического сырья. Комиссионные выплаты посредникам достигали астрономических сумм. На подобных «услугах» наживались огромные состояния. Конечно, далеко не все южноамериканские поставщики знали адреса получателей. Транспортные компании и портовые власти чаще всего не настаивали на этом. Шла война, и зарабатывать деньги становилось всё сложнее. Трудно быть разборчивым в таких условиях.

В начале 1942 года «Артур» получил информацию о том, что контрабандой сырья на нужды военной промышленности рейха руководит Дитрих Нибур, главный резидент абвера в странах Южной Америки с 1936 года. По «крыше» он являлся военно-морским атташе германского посольства в Аргентине. В 1939—1941 годах его люди для переброски контрабанды чаще всего использовали итальянскую трансатлантическую авиалинию «ЛАТИ», но вступление США в войну привело к прекращению полётов «ЛАТИ» на континент. Немецкие разведчики переориентировались на морской канал, вербуя моряков с португальских и испанских судов. Морякам трудно было удержаться от соблазна: провоз контрабанды оплачивался щедро, вдвое-втрое перекрывая обычный заработок за рейс. Самый рискованный этап подобных незаконных операций был связан с обязательным досмотром «нейтралов» британской «морской таможней», которая базировалась на Бермудах. Действовала она жёстко, нередко пренебрегая даже дипломатическим иммунитетом.

Поначалу сведения о подставных фирмах наци, наёмных коммерсантах, характеристике грузов, моряках-контрабандистах и судах, используемых для операций абвера, добывались резидентурой «Артура» с немалым трудом. Но по мере привлечения в разведсеть новых людей эта проблема постепенно решалась. На первых порах весьма полезным был агент «Бартоломе», учёный-экономист. С его помощью удалось установить основных «поставщиков» сырьевых товаров в рейх. Затем в сеть «Артура» вошёл лидер профсоюза портовых служащих «Гелеос», через активистов которого стала ежедневно поступать информация о конкретных судах и конкретных грузах для стран «оси». Масштабы тайной торговли Аргентины, Чили, Бразилии и Колумбии с Третьим рейхом поражали. Пособники нацистов были готовы на всё в погоне за сверхприбылями. Но нет ничего тайного, что не стало бы явным.

Люди «Гелеоса» анализировали сводки о приходе и отходе судов, копались в бортовых списках экипажей, ворошили таможенные документы и архивы, «вычисляя» нацистов, которые скрывались под маской безобидных «нейтралов». Ветеран советской разведки, первый биограф Григулевича Л. И. Воробьёв написал в своём исследовании об истории диверсионной работы резидентуры в Буэнос-Айресе: «Благодаря усилиям своих помощников “Артур” разгадал весь этот сложный механизм. Были выявлены морские компании, изучены расписания и маршруты судов-перевозчиков, установлены склады, выявлены система их охраны, режим в порту и многие другие вопросы. После анализа собранной информации решили: уничтожать предназначенные для Германии грузы путём организации диверсий в порту Буэнос-Айреса и на судах-перевозчиках».

Перспективным объектом для проведения диверсий была чилийская селитра. Мировая пресса с 1920-х годов регулярно сообщала о достижениях науки по созданию искусственной селитры. Тем не менее потребность в натуральном минерале была огромной: прожорливая военная промышленность рейха поглощала всё. Из селитры изготовлялись взрывчатка, чёрный порох, различные материалы для химических лабораторий и предприятий Германии, обслуживавших вермахт. Поставки чилийской селитры были жизненно необходимы для военных усилий рейха. Минерал большими партиями закупался нацистской агентурой в портовых терминалах на тихоокеанском побережье Чили — в Вальпараисо, Антофагасте и Икике. Долгое время коммерсанты действовали безнаказанно, потому что президент Педро Агирре Серда, а после него президент Хуан Антонио Риос поддерживали дипломатические отношения с гитлеровской Германией до 1943 года. Из Чили мешки с селитрой перевозились морем в порты Буэнос-Айреса и Монтевидео (через Магелланов пролив) или по Трансандинской железной дороге.

«Григулевич»

<Из беседы Героя Советского Союза Геворка Андреевича Вартаняна с Николаем Михайловичем Долгополовым.>

— Агаянцу стало известно: 1942 год, война в разгаре, а люди полковника Спенсера (резидент СИС в Иране. — А. Б.) открыли прямо в Тегеране, под крышей любительского — да ещё, вот наглецы! — и молодежного радиоклуба, свою разведывательную школу. Набирали туда молодых людей, знавших русский. Так что направление работы вполне понятно. Мне дан приказ: внедриться. Пришлось искать подходы, проходить собеседование у их экзаменаторов.

По-русски я говорил неплохо. Да и пареньком показался им смышлёным. А вот то, что просидел я в 1941-м три месяца в тюрьме, они явно прохлопали — иначе какая там разведшкола?! Помогло, что мой отец был человеком состоятельным. Вообще англичане всегда принимали во внимание набор таких благостных стереотипов: не беден, в общении приятен, владеет несколькими языками. Им понравилось и то, что на собеседовании я «честно» признался, что иду к ним ради хорошего заработка.

И ещё одно, что может показаться несколько меркантильным, буквально выпадающим из общего стройного принципа построения британской разведки. Предпочтение отдавалось уже знающим русский. К чему тратить и время, и деньги на изучение трудного иностранного языка, когда некоторые кандидаты им вполне уже владеют? Вроде нашли подходящего молодого человека — и поиски ещё более надёжного кандидата на этом завершились. Здесь-то и получилась у них неувязка!

Зато конспирация в школе — строжайшая, обучение парами, чтобы будущие агенты не знали друг друга. Расписание составили так хитро, что «курсантам» не предоставлялось никакой возможности встретиться, пересечься между собой. Армян готовили к заброске в Армению, таджиков — в Таджикистан... Короче, цели — Средняя Азия и Закавказье.

Но мне всё же удалось познакомиться с шестью соучениками. Подключилась наша «Лёгкая кавалерия», выяснила, кто где живет, чем они дышат. Установочные данные на курсантов, а через несколько недель — и дела на них были переданы в Центр.

В школе была прекрасная профессионально поставленная подготовка. Английские агенты работали с нами, не жалея сил. Шесть месяцев меня учили тому, как проводить вербовки, шифровки и дешифровки, тайниковые операции. Двусторонняя связь, радиосвязь, фотографирование... Курс напряжённейший, ускоренный. Пожалуй, в те годы я бы нигде не смог получить такой серьёзной подготовки. Британцы формировали из нас настоящих диверсантов. Мне это здорово помогло в дальнейшем. Такие давали основательные навыки. Я англичанам до сих пор благодарен!

Но, как вы понимаете, после моей учёбы у этой школы возникли определенные сложности. Кстати, после шести месяцев обучения агентов посылали в Индию — там они тренировались ещё полгода, учились прыгать с парашютом. Мне это уже мало чего бы дало, и отправки в Индию удалось избежать, не доехал я туда...

Всю эту публику, на которую наши союзники потратили столько времени и денег, сбрасывали в республики Средней Азии и Закавказья. Однако английских агентов в СССР почему-то быстро ловили. А некоторые, как оказалось, изначально действовали под нашу диктовку: были уже и перевербованы.

— Вами?

— И другими тоже. «Школьные учителя» заволновались, поняли, что пошло дело не так. Англичане провели по школе поголовную проверку. Нескромно говорить, но я прошёл её с необыкновенной лёгкостью. Ещё раз предположу: может, потому что квалифицированные, сугубо профессиональные преподаватели, они же проверяющие, придерживались определённых стереотипов, мыслили грамотно — однако традиционно.

Короче, пришлось англичанам лавочку закрывать. Да ещё наш Агаянц окончательно добил Спенсера. Напрямую сообщил ему: мы знаем о школе.

— Это зачем же? Ведь английские шпионы шли нашим контрразведчикам прямо в руки...

— Так ведь в этой ситуации они могли просто перенести школу из Тегерана в другой иранский город, куда-нибудь на юг, где действовали только англичане, и нам было бы её не отыскать… Но Агаянц поступил дипломатично. Когда Спенсер попытался было убедить его, что школа — фашистская и что агентуру там готовят недобитые немцы, причём сокрушался, что «они совсем обнаглели, действуют прямо под нашим носом», то Иван Иванович ему вроде бы и поверил. Сказал решительно, что если немцы прямо на наших с вами глазах готовят диверсантов, то «любительский молодежный радиоклуб» необходимо поскорее ликвидировать. Полковнику Спенсеру ничего не оставалось, кроме как согласиться с русским коллегой-союзником.

«Вартанян»

Получив первичное разведывательное образование, за которое он всю жизнь был очень благодарен англичанам, Вартанян потом без зазрения совести завалил свою alma mater, «сдав» советскому куратору всех своих товарищей по учёбе и всю-всю информацию про разведшколу. Информация была доведена до англичан самым «наивным» образом — мол, смотрите, какое «шпионское медресе» эти немцы у нас с вами под носом устроили! — и англичане предпочли свою школу тихонечко прикрыть. Всех вартаняновских однокашников, оказавшихся на советской территории с соответствующим заданием, товарищи из НКВД переловили, после чего кого-то перевербовали, кого-то посадили...

«Фитин»

Среди дешифрованных документов, к которым получил доступ Кернкросс, было немало материалов, касающихся планов германского Верховного командования на Восточном фронте. Несмотря на то что в годы войны Советский Союз и Великобритания были союзниками по антигитлеровской коалиции, дешифрованные сведения относительно СССР англичане нам не сообщали. Однако благодаря Кернкроссу советское командование было в курсе планов вермахта на Восточном фронте. Его информация высоко оценивалась советским военным командованием. Но это стало возможным только в 1943 году, поскольку до этого времени Сталин по-прежнему с недоверием относился к информации советской разведки и в своём ближайшем окружении говорил, что «разведчикам не во всём можно доверять»...

Под подозрение попали и сообщения Джона Кернкросса, основанные на перехвате и расшифровке телеграмм гитлеровского военного командования. Так, он информировал Центр о том, что летом 1942 года Германия предпримет крупное наступление на юге СССР, чтобы овладеть Кавказом, а также нефтью Грозного, Майкопа и Баку. При этом главный удар будет нанесён в районе Ростова с целью прорыва к Сталинграду и на Северный Кавказ, а оттуда — к Каспийскому морю. Эти сведения были подтверждены сообщениями «Красной капеллы» в Берлине, а затем сообщениями советской разведки из Стамбула и Софии. По данным Кернкросса, летнее наступление вермахта в 1942 году должно было начаться в десятых числах июня.

«Кембриджская пятёрка»

Чтобы скрыть направление главного удара, в ОКХ был разработан дезинформационный план «Кремль». По этому плану, в соответствии с легендой, командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал Ханс Гюнтер фон Клюге подписал 29 мая приказ о наступлении на Москву, в котором войскам якобы ставилась задача: «Разгромить вражеские войска, находящиеся в районе западнее и южнее столицы противника, прочно овладеть территорией вокруг Москвы, окружив город, и тем самым лишить противника возможности оперативного использования этого района». Насколько известно, было сделано девять экземпляров этого «документа».

Ну а далее абвером было предпринято всё возможное, чтобы этот план стал известен командованию Красной армии. Нет сомнения, что хотя бы один экземпляр с подписью генерал-фельдмаршала каким-то совершенно естественным образом оказался в руках советского командования... Подробности нам неизвестны.

Зато известно, что документ с «руководящей» подписью перевесил всю информацию от наших источников — даже ту, что удалось получить от надёжнейшего «Старшины» очень окольным путём, через Бельгию, перевесил сведения, добытые войсковой разведкой, оперативными отрядами 4-го управления НКВД, ну и так далее... Хотя кто тут скажет, что именно оказалось весомее: подпись германского генерал-фельдмаршала или уверенность нашего Верховного главнокомандующего?

Ведь Сталину очень хотелось, чтобы всё было именно так, как говорилось в подброшенном абвером документе, — это вполне соответствовало его «полководческой концепции»...

«Фитин»

Сталин поверил германской фальшивке и распорядился сосредоточить основные резервы Красной армии в районе Москвы. В результате в ходе летней кампании 1942 года немцам удалось прорваться к Сталинграду и выйти к Главному Кавказскому хребту. Это стоило Советскому Союзу потери сотен тысяч квадратных километров территории и больших людских потерь военнопленными и погибшими.

«Кембриджская пятёрка»

Горькие вести приходили в 1942 году и из Германии. Насколько мы знаем, с началом Великой Отечественной войны радиосвязь Центра с антифашистами «Красной капеллы» была утрачена, а несколько попыток её восстановления успеха не принесли. В частности, в Великобританию были направлены два опытных агента, которых должны были сбросить с парашютом на германскую территорию, однако во время тренировок один из них получил травму, был госпитализирован, и десантирование отменили.

Всё-таки через другие каналы «Старшине» удалось передать в Центр ряд очень ценных сообщений, в частности о том, что люфтваффе понесло большие потери в летних боях 1941 года и что в немецкие ВВС с заводов поступает меньше самолётов, чем необходимо; что германская разведка не только разгромила на Балканах разведывательную сеть англичан, но перевербовала нескольких радистов и начала радиоигру; что, вопреки усиленно продвигаемой дезинформации абвера, направление основного удара вермахта в кампании 1942 года будет нацелено не на Москву, а в сторону Сталинграда и Кавказа.

Последняя информация опять-таки не нашла должного понимания в Кремле: после разгрома гитлеровцев под Москвой Сталин думал, что война закончится довольно скоро, так что в приказе Верховного главнокомандующего от 1 мая 1942 года было даже сказано: «Ещё полгодика, ещё, может быть, годик, и гитлеровский зверь рухнет под тяжестью своих преступлений». Вот и ждали, что в последнем своём усилии этот самый зверь всё-таки попытается дотянуться до Москвы, от которой немецкие войска стояли всего-то в ста пятидесяти километрах...

«Фитин»

Как уже отмечалось, после перехода Филби в центральный аппарат СИС информационная отдача от него резко увеличилась. Советская разведка стала регулярно получать сведения о деятельности СИС, её структуре, личном составе, включая резидентуры МИ-6 за рубежом. С 1942 года работу с агентом продолжал заместитель резидента Борис Крешин, который в 1943 году стал резидентом советской разведки в Англии. Для получения интересовавших Лубянку сведений Филби использовал не только своё служебное положение, но и личные контакты с сотрудниками МИ-5, британского Форин Офис, представителями американской разведки УСС (Управление стратегических служб).

«Кембриджская пятёрка»

Наибольший интерес для «Маршрутников» представлял находившийся неподалёку от Николаева Ингульский аэродром, на котором базировалась одна из авиационных частей 4-го воздушного флота люфтваффе, торившая дороги к Сталинграду и Кавказу. На аэродроме постоянно базировалось не менее 25—30 самолётов различных типов, для стоянки которых были возведены ангары. Здесь находились также ремонтные мастерские, а при них склады с запасными частями; были оборудованы хранилища для боеприпасов — снарядов и авиабомб, в стороне от поля в большом количестве стояли цистерны с авиационным топливом. В мастерских не только ремонтировали старые, потрёпанные в воздушных боях самолёты, но и «доводили до ума» привозимую из Германии новую авиационную технику: самолёты доставлялись по железной дороге, в эшелонах, — без крыльев и килей, в полуразобранном состоянии.

На этот весьма привлекательный объект и устроился работать Александр Сидорчук. Превратившись в «фольксдойче», он добросовестно трудился слесарем-кочегаром, тогда как его жена Адельхейд, она же Галина Келем, работала в лётной столовой официанткой. В общем, прекрасная трудовая семья, мечтающая после победы над большевиками возвратиться на «историческую родину». Галина, интересная женщина, прекрасно владевшая своим родным немецким языком, вежливая, аккуратная и подчёркнуто услужливая, много чего узнавала из громких разговоров лётчиков, большинство из которых только и встречались что за столом и, соответственно, спешили обменяться новостями, сплетнями и информацией, зачастую проходившей под грифом «секретно». Но здесь-то какие могут быть секреты? Вокруг все свои, доблестные германские асы! К тому же Галина иногда и сама задавала офицерам какие-нибудь вопросы — разумеется, совершенно невинного свойства, но с большим смыслом, ибо не она их придумывала. Ответы, так же как и вся прочая собранная информация, потом поступали к Виктору Лягину…

У Сидорчука же была совершенно иная задача: он составлял схему минирования, рассчитывал детонацию взрывчатки — она должна была сработать так, чтобы одновременно поднять на воздух весь аэродромный комплекс вместе с самолётами, хранилищами, лётчиками и аэродромной обслугой. По всем расчётам выходило, что для такой основательной диверсии требуется более двух центнеров взрывчатки. Но ведь динамит или тол (что именно там было, для нас особой разницы нет) — не пиломатериалы или кирпичи, которые можно привезти на аэродром и свалить в кучу (только не нужно говорить, что кирпичи у нас в кучу не сваливают!). Нет, тут не то что 200 килограммов взрывчатки открыто не пронесёшь — за одну только толовую шашку на месте расстреляют…

Есть разные версии того, что происходило дальше. <…>

«Приблизительность» информации неудивительна: разведчики делали всё в строжайшей тайне и потом, по окончании операции, отчётов не писали. Те же, кто что-то знал и остался жив, получили информацию уже потом, через вторые-третьи руки, причём неизвестно, в каком объёме, и впоследствии многое могли забыть или перепутать — им ведь столько ещё пришлось пережить.

В знакомой нам книге Геннадия Лисова «Право на бессмертие» предложен такой вариант развития событий:

«В ночь на 10 марта… Сидорчук незаметно проскользнул в свою котельную… Нагруженный минами отважный разведчик быстро перебегал от самолёта к самолёту, временами останавливался, прислушивался к ночной тишине и вновь следовал своим маршрутом. Этот маршрут был много раз выверен им вместе с Лягиным по заранее вычерченной схеме аэродрома. Сидорчук часто посматривал на часы, стараясь уложиться в намеченный график. Время подгоняло подпольщика. Наконец все мины разнесены. Сидорчук начал новый круг. В ночной темноте, почти на ощупь, он укладывал мины в дренажные колодцы у взлётно-посадочных полос и соединял их электропроводкой. Где возможно, старался продублировать соединения, делал всё, чтобы не допустить осечки. Вот где проявилась профессиональная выучка чекиста-разведчика! Наконец уже перед самым рассветом Сидорчук закончил свой тяжёлый труд. Осталось последнее — поставить часовой механизм на двенадцать часов дня…»

Подробный этот рассказ весьма впечатляет, но и вызывает немало вопросов. В частности, по всем свидетельствам, на аэродроме было заложено более двух центнеров взрывчатки. Говорится даже о 224 килограммах — хотелось бы знать, по сколько весили эти шашки или патроны и сколько их было? Нет сомнения, что были их десятки — многие десятки. Можно ли было за несколько ночных часов расставить все эти заряды, подвести к ним провода и всё замаскировать так тщательно и аккуратно, что никто из аэродромной обслуги, с утра до полудня, то есть до самого взрыва, сновавшей по стоянкам, ангарам, бензохранилищам и т. д., абсолютно ничего не заметил? Несмотря на всю профессиональную выучку чекиста-разведчика, в это как-то не верится… Всё-таки думается, что работа по минированию аэродрома действительно шла в течение двух недель, в ночные дежурства, аккуратно, неторопливо и с оглядкой… Разумеется, это никоим образом не принижает величие подвига героя! Задание было выполнено — только не по-суперменски лихо и стремительно, а с разумной осторожностью, как и следовало делать профессионалу… В самую ночь перед диверсией он побывал на аэродроме и запустил то, что называется «адской машинкой». Часы неторопливо и равнодушно начали отсчёт времени существования гитлеровского аэродрома и его персонала…

Взрыв произошёл в полдень 10 марта 1942 года. Вернее, в это самое время на аэродроме громыхнули сразу десятки взрывов в ключевых, что называется, местах — рядом с самолётными стоянками, ангарами, «артиллерийскими погребами» и бензохранилищами. Самолёты, бомбы и снаряды, резервуары с топливом и всё прочее, что могло взрываться, взрывалось вместе с зарядами или, несколько позже, от огня мгновенно вспыхнувшего пожара. Пламя молниеносно охватило самолёты, строения, склады с горючим — то есть всё, что только могло гореть…

В городе Николаеве, находящемся неподалеку, услышали мощный взрыв — это слились воедино взрывы отдельных зарядов, потом грохот взрывов самолётов, боеприпасов, цистерн стал непрерывен, а над аэродромом поднялось и зависло огромное облако чёрного дыма…

В течение двух суток профессиональные пожарные — при активной помощи солдат, разумеется, — не могли справиться с огнём, в котором к тому же постоянно что-то ещё и взрывалось. При позднейших подсчётах выяснилось, что в результате диверсии было уничтожено 27 самолетов различных марок, 25 новеньких авиамоторов, бензохранилище, до 35 тонн горючего, два ангара, авиамастерские — ну и ещё целая куча всякого разного, что непременно находится на любом аэродроме. В общем, Ингульский аэродром оказался полностью и надолго выведен из строя. К тому же при взрывах и последующем тушении пожара погибло немалое число лётчиков, техников, специалистов аэродромной обслуги и солдат охраны — похоже, что цифры этих потерь германское командование постаралось скрыть…

«Виктор Лягин»

<И ещё о германской авиации, с некоторым обращением в прошлое, ибо разведка работает на перспективу.>

Серьезное значение имела информация Шульце-Бойзена о работе известного авиаконструктора Вилли Мессершмитта над модификацией истребителя «Ме-109Е». Шесть истребителей этого типа немецкие лётчики испытали в небе Испании. Последующие несколько лет им не было равных в мире. «Мессеры» развивали скорость до 570 километров в час, имели мощное по тем временам вооружение: два пулемёта и пушку. Предвидя появление новых английских и советских истребителей, Мессершмитт стал к этому загодя готовиться. На «Me-109F», а затем на «Ме-109Т» он поставил более мощный мотор, добавил ещё одну пушку и пулемёт. В деле новые «мессеры» появились летом 1942 года над Сталинградом, но для советских авиаторов это не явилось неприятным сюрпризом.

«Коротков»

Замечу, что даже после сообщений Маклина и Кернкросса раскачивались в СССР долго. Хотя до атомной ли бомбы было осенью 1941-го, когда немец стоял под Москвой? Но уже в марте 1942-го Сталин тщательно изучал письмо-меморандум, в котором на основании данных разведки настоятельно предлагалось «рассмотреть возможность создания специального органа <…> в целях изучения проблемы координации и руководства усилиями всех ученых <…> принимающих участие в работе над проблемой атомной энергии урана». А все «находящиеся в настоящее время в распоряжении НКВД документы по урану» предлагалось передать с соблюдением режима секретности на ознакомление специалистам.

Скрепя сердце признаю, что провидцем и главным двигателем, как подчёркивалось в меморандуме, «использования урана-235 в военных целях» выступил Лаврентий Берия. Фигура, на мой взгляд, исключительно неприятная и противоречивая, однако именно Берия сумел в отличие от вождя всех народов и его сатрапов понять, что же всё-таки ждёт СССР, останься он в стороне от разработки атомной бомбы.

«Абель — Фишер»

До последнего времени о Лаврентии Берии писали исключительно в чёрных тонах. Ему отказывали даже в его сильных качествах, не связанных впрямую с моральным обликом, цинизмом, жестокостью, равнодушием к людским судьбам и тому подобным. Между тем Берия был гораздо умнее своих предшественников — Ягоды и тем более Ежова (признаем, что и преемников тоже), обладал сильной волей, недюжинными организаторскими способностями (последнее особенно ярко проявилось позднее, когда он руководил «атомными делами»), умел быстро ориентироваться в обстановке, схватывать суть проблемы и принимать оптимальное решение. Причём вполне самостоятельно, соблюдая, разумеется, должный пиетет по отношению к Сталину. Этого качества были начисто лишены почти все тогдашние, оставшиеся в живых сподвижники вождя. Наконец, Берия был профессионалом-чекистом, прекрасно разбирался в тонкостях и разведывательной, и контрразведывательной работы.

«Коротков»

Зададим наивный, но не праздный вопрос: а кто в нашем высшем руководстве вообще хоть чего-нибудь понимал в физике? И вообще, какое образование имели на тот период советские вожди, а также непосредственные руководители Павла Михайловича Фитина?

Ответ не слишком вдохновляет.

Иосиф Виссарионович Сталин — неоконченная духовная семинария.

Вячеслав Михайлович Молотов — в 1911—1912 годах учился в Петербургском политехническом институте, откуда был исключён за революционную деятельность.

Председатель Президиума Верховного Совета СССР Михаил Иванович Калинин — как его называли, «Всесоюзный староста», — начальное земское училище.

Семён Константинович Тимошенко, нарком обороны, — Высшие военно-академические курсы, курсы командиров-единоначальников при Военно-политической академии (после полковой пулемётной школы в 1915 году).

Лаврентий Павлович Берия — Бакинское среднее механико-техническое строительное училище.

В общем, можно прийти к выводу, что знатоков ядерной физики среди них не было, да и вообще в физике по уровню своего образования мог разбираться один только товарищ Берия.

Зато Всеволод Николаевич Меркулов — но это уже несколько другой уровень государственной власти — был достаточно образован. В 1913 году он окончил с золотой медалью гимназию в Тифлисе, после чего продолжал обучение на физико-математическом факультете Петербургского университета, однако после третьего курса был призван в армию...

«Фитин»

«Персей», завербованный Коэном ещё до ухода в армию, был молодым, высокоодарённым физиком, привлечённым к «атомному проекту». Убеждённый антифашист, он полагал, что одна страна — Соединенные Штаты Америки не может быть монопольным обладателем атомного оружия, это грозит человечеству самыми тяжелыми последствиями. Потому он согласился снабжать советскую разведку сверхсекретными материалами, относящимися к созданию атомной бомбы.

«Коротков»

В феврале 1942 года произошло некое удивительное по своей случайности событие (но мы не имеем никаких оснований опровергать официальную версию!): в портфеле какого-то немецкого офицера, неизвестно где убитого, войсковые разведчики обнаружили тетрадь, заполненную какими-то совершенно непонятными расчётами. Конечно же, разведчики переслали её уполномоченному по науке Государственного Комитета Обороны профессору Сергею Васильевичу Кафтанову. Соответственно, он передал тетрадь нашим учёным-ядерщикам, которые пришли к выводу, что гитлеровцы ведут работы по созданию атомного оружия. Хорошо, что «рояли в кустах» не переводятся!

Тут уж наши ядерщики сказали, что, во-первых, «Запад нас может опередить!», во-вторых, наш противник может стать обладателем сверхмощного оружия, — и стали бомбардировать... нет, пока ещё не ядра атома нейтронами (так, кажется, делается?), но вождя — письмами.

В марте 1942 года руководство разведки подготовило спецсообщение Сталину как Председателю Государственного Комитета Обороны СССР за подписью наркома Берии. Научно-техническая разведка не только сообщала о реальной перспективе создания нашими союзниками атомного оружия, но и предлагала образовать при ГКО научно-консультативный совет для координации работ.

Спецсообщение начиналось с обзора истории вопроса — как и когда Запад начал научно-исследовательские работы «по разработке метода применения урана для новых взрывчатых веществ», затем рассказывалось о том, что сделано, потом давались некоторые технические подробности, и всё завершалось конкретными предложениями.

«...Изучение материалов по разработке проблемы урана для военных целей в Англии приводит к следующим выводам:

1. Верховное военное командование Англии считает принципиально решённым вопрос практического использования атомной энергии урана (U-235) для военных целей.

2. Урановый комитет английского военного кабинета разработал предварительную теоретическую часть для проектирования и постройки завода по изготовлению урановых бомб.

3. Усилия и возможности наиболее крупных учёных, научно-исследовательских организаций и крупных фирм Англии объединены и направлены на разработку проблемы урана-235, которая особо засекречена.

4. Английский военный кабинет занимается вопросом принципиального решения об организации производства урановых бомб.

Исходя из важности и актуальности проблемы практического применения атомной энергии урана-235 для военных целей Советского Союза было бы целесообразно:

1. Проработать вопрос о создании научно-совещательного органа при Государственном Комитете Обороны СССР из авторитетных лиц для координирования, изучения и направления работ всех учёных, научно-исследовательских организаций СССР, занимающихся вопросом атомной энергии урана.

2. Обеспечить секретное ознакомление с материалами НКВД СССР по урану видных специалистов с целью дачи оценки и соответствующего использования…»

По «конспирологической» версии, злодей Берия положил это письмо «под сукно»…

«Фитин»

Совершенно секретные материалы разведки, полученные агентурным путём в Англии и приложенные к спецсообщению, сыграли определяющую роль при принятии Сталиным решения о начале в Советском Союзе работ по созданию атомной бомбы. Их возглавил И. В. Курчатов. Куратором от советского правительства был назначен В. М. Молотов. По линии разведки ответственным за обеспечение секретности материалов и реализацию разведывательных данных стал Л. Р. Квасников.

«Павел Судоплатов»

В середине апреля 1942 года Фитин вызвал к себе начальника немецкого отдела.

— Собирайте дорожный чемоданчик, Александр Михайлович. Тёплые вещи можете не брать. Через день-два, как только позволит погода, вылетите в Кабул. Задание заключается в следующем...

Итак, в один прекрасный день на самом надёжном и, как оказалось, долговечном транспортном самолёте тех лет, американском «С-47» конструкции нашего бывшего соотечественника Игоря Сикорского, в обиходе называемом просто «Дуглас», вылетел в Кабул очередной дипкурьер Наркомата иностранных дел, сопровождая с напарником несколько опечатанных вализ диппочты. В его изрядно потёртом, со множеством печатей и штемпелей зелёном дипломатическом паспорте значилось, что предъявитель сего документа — гражданин СССР Сергей Николаевич Кротов.

Утомительный перелёт по сложному маршруту с несколькими посадками для заправки бензобаков занял двое суток… Еще день-два ушло на ознакомление в кабинете Аллахвердова с материалами и детальное обсуждение предстоящей беседы.

Шифровкой «131» от 3 мая 1942 года — Коротков (в этой командировке он выступал под кодовым именем «Саша») уже вылетел обратно в Москву — «Заман» сообщал в Центр:

«1 мая состоялась встреча с “Ромом” совместно с “Сашей”. Беседа продолжалась шесть часов. “Рому” было заявлено, что “Саша” приехал из Москвы и является представителем советской разведки, к которой имеет отношение и “Заман”. “Ром” на это ответил, что доволен приездом товарища и рад обсудить с ним все вопросы, связанные с его работой».

Далее следовало изложение беседы Короткова и Аллахвердова с Бхагат Рамом в сокращённой стенографической записи.

Поездка «Саши» в Кабул помимо прочих имела два последствия, на которых следует остановиться особо. Англичане на территории Британской Индии в связи с опасностью японского вторжения и очевидным усилением подрывной деятельности разведок стран «оси» ввели строгие меры безопасности. Для Бхагат Рама и его информаторов создалась реальная угроза. Однажды его таки арестовали английские контрразведчики по вполне обоснованному подозрению в шпионаже в пользу Германии.

Советским дипломатам пришлось обратиться к английским коллегам с разъяснением подлинной роли Бхагат Рама. Ранее Коротков и Аллахвердов уже предусмотрели вероятность подобного случая. В конфиденциальной беседе с советским послом заранее предупредили его о необходимости и формах вмешательства для вызволения ценнейшего агента из беды. (Время было военное, обстановка тревожная, и англичане могли без долгих церемоний и проволочек повесить Рама.)

Главный резидент германской разведки Расмус со своим основным агентом и связником «Рахмат-ханом» оказался, если называть вещи своими именами, по уши в дерьме. Вся их бурная деятельность на протяжении более года, в сущности, лопнула как мыльный пузырь. По вине Расмуса огромная разветвлённая агентурная сеть немцев была засвечена, десятки тысяч фунтов стерлингов, афгани, рупий, килограммы английских золотых соверенов, ценнейшая радио- и фотоаппаратура, арсеналы оружия и взрывчатки из рук в руки переданы... советской разведке. Всплыви всё это в Берлине — участь Расмуса вызвала бы сочувствие даже у его злейших врагов. Это создавало теоретические предпосылки для перевербовки Расмуса. Потому на приведённой выше шифровке «Замана» Павел Фитин 11 мая сделал запись, адресованную начальнику отдела Среднего Востока Андрею Отрощенко: «Составить план вербовки Расмуса».

Однако к исполнению данного указания разведчики по объективным причинам смогли приступить лишь через год.

«Коротков»

<Из воспоминаний полковника Ивана Иосифовича Мутовина>

В середине 1942 года радиотехническое обеспечение этой стратегической игры («Монастырь». — А. Б.) снова было поручено Рудольфу Ивановичу (в ту пору ещё — Вильяму Генриховичу — А. Б.). Это он руководил разведчиком Демьяновым, которому немцы стопроцентно доверяли.

«Абель — Фишер»

Для продолжения операции «Монастырь» 30 апреля 1942 года «Гейне» вышел в эфир на связь с разведывательным центром противника. В ходе дальнейших сеансов радиосвязи по согласованию со 2-м управлением НКВД СССР и планом дезинформации, подготовленным Генштабом Красной армии, немецко-фашистской разведке были переданы сведения о передвижениях войсковых частей, артиллерии и танков к линии фронта. Одновременно он сообщил немцам, что устроился в Генштаб на должность младшего офицера группы связи.

При этом следует учитывать, что работа агента «Гейне» и участников легендированной организации, использовавшихся в операции втёмную, тщательно контролировалась литерными мероприятиями и службой наружного наблюдения.

«Павел Судоплатов»

В течение первых четырёх месяцев органы госбезопасности сознательно избегали ставить перед немцами какие-либо вопросы. Только в августе 1942 года им было передано, что имеющийся у организации «Престол» передатчик пришёл в негодность и требует замены. Вскоре в Москву пожаловали курьеры абвера. 24 августа 1942 года они пришли к тестю «Гейне», а затем встретились и с ним. Курьерами оказались предатели Станкевич и Шакуров. Они вручили «Гейне» новую рацию, батареи, блокноты для шифрования и деньги. Одеты они были в советскую военную форму и прибыли в Москву для совершения диверсий. К вечеру Эйтингон отдал приказ усыпить курьеров. Пока курьеры спали, их сфотографировали, обыскали, заменили патроны в револьверах на холостые. Утром им дали возможность погулять по Москве под плотным наружным наблюдением, а затем одного из них арестовали на вокзале, когда он пытался подсчитать воинские эшелоны. Второй курьер был арестован в доме женщины, с которой успел познакомиться.

«Гейне» сообщил немцам по рации, что Станкевич и Шакуров благополучно прибыли, но новую рацию не доставили, так как она якобы была повреждена при приземлении. 7 октября 1942 года абвер забросил ещё двух курьеров, которые без лишнего шума были арестованы органами госбезопасности. «Гейне» информировал немцев, что и эти курьеры благополучно прибыли и приступили к выполнению задания. В дальнейшем радиоигра с немцами велась по двум линиям: по радиостанции «Гейне» от имени монархической организации «Престол» и по рации прибывших 7 октября 1942 года диверсантов, которые были перевербованы органами государственной безопасности. Руководство 4-го управления учитывало тот факт, что прибывшие первыми агенты Станкевич и Шакуров имели указание вернуться назад. Было принято решение скомпрометировать одного из них. «Гейне» сообщил немцам по радио, что Шакуров «трусит, много пьёт и становится для нас опасным». Абвер приказал его ликвидировать.

«Яков Серебрянский»

Вскоре «Гейне» информировал немцев, что его организация приобрела ещё одну явочную квартиру. На самом деле в ней проживал сотрудник НКВД. Курьеры абвера всё чаще прибывали в Советский Союз. Их встречали не только в Москве, но и в других городах, в том числе в Горьком, Свердловске, Челябинске, Новосибирске. Одному из курьеров даже разрешили вернуться обратно, чтобы подтвердить, что организация «Престол» работает под контролем абвера.

Радиостанции «Гейне» и Станкевича продолжали передавать «важную стратегическую информацию», которая на самом деле готовилась в Генеральном штабе Красной армии для дезинформации германского военного командования. Среди сведений, передаваемых за линию фронта, были донесения о «важнейших решениях» Ставки, данные о совещаниях у маршала Шапошникова и другая информация. Шифровки «Гейне» высоко ценились в отделе «Иностранные армии Востока» германского генерального штаба и учитывались при планировании операций на Восточном фронте.

«Гейне» активно передавал выгодные советскому командованию сведения о железнодорожных перевозках воинских частей, боеприпасов и военного снаряжения. Для подтверждения фактов о якобы проведённых организацией «Престол» диверсиях чекистами были организованы соответствующие публикации в прессе. Приходилось даже имитировать акты вредительства на железных дорогах страны, в частности под городом Горьким. В отдельных случаях, когда это было выгодно советскому командованию, «Гейне» передавал немцам и достоверную информацию определённого целевого назначения. В её подготовке принимал непосредственное участие начальник оперативного управления Генерального штаба генерал С. М.  Штеменко. Некоторые важные операции Красной армии на фронте действительно осуществлялись там, где их предсказывал «Гейне», но имели отвлекающее, вспомогательное значение.

«Павел Судоплатов»

В том же 1942 году гестаповцами был арестован и тайно казнён гауптштурмфюрер СС Вилли Леман, их гестаповский коллега, он же — агент советской разведки «Брайтенбах». Сберегая «честь мундира», происшедшее постарались скрыть. Известно, что Лемана «провалил» агент «Бек», слишком торопливо подготовленный к заброске в германский тыл. Оказавшись в Берлине, Барт («Бек»), вопреки инструкции, поспешил навестить жену, которая, как супруга пропавшего без вести солдата, находилась под наблюдением контрразведки... Он был задержан абвером, признался в своих связях с советской разведкой и навёл контрразведчиков на Хесслера и на Лемана.

Кстати, Роберт Барт дожил до конца войны, оказался в американском плену, был передан советской стороне — и приговорён к расстрелу...

«Фитин»

С лета 1942 года поток передаваемой в Москву оперативной разведывательной информации, получаемый в результате вскрытия «Энигмы», значительно сократился. Исключение составляли лишь сообщения особой важности. В этой связи работа Джона Кернкросса на советскую разведку в интересах общей победы получила особенно важное значение.

(Сразу после окончания Первой мировой войны германский инженер Артур Шербиус изобрел и запатентовал под названием «Энигма» («Тайна») аппарат для шифрования и дешифровки секретных сообщений. В 1926 году немцы приступили к оснащению им своего военно-морского флота, а через два года — сухопутной армии. Во время Второй мировой войны этот аппарат широко использовался германскими полевыми армейскими и штабными подразделениями для передачи шифрованных сообщений. — А. Б.)

«Кембриджская пятёрка»

С началом Великой Отечественной войны, особенно после гибели берлинских и иных групп, объединяемых ныне наименованием «Красная капелла», поток информации непосредственно из Германии сильно обмелел, превратился в еле журчащий ручеёк. Но это вовсе не означало, что работы у отдела, руководимого Александром Коротковым, поубавилось. Скорее наоборот. Приходилось изыскивать новые пути и методы проникновения в секреты Третьего рейха, планы командования вермахта, выяснения состояния экономики вообще и военной промышленности Германии в частности.

Автор берёт на себя смелость утверждать, что в какой-то степени теперь на немецкий отдел работали многие советские разведчики, действующие в странах — союзницах Германии (Венгрии, Италии, Болгарии, Румынии и других), странах, оккупированных немцами, той же Франции, в нейтральных государствах, в первую очередь Швейцарии и Швеции. Ценная информация поступала, к примеру, из весьма отдалённой от Германии Аргентины. В какой-то мере, очень выборочно, делились разведывательной информацией и наши союзники — Великобритания и США.

«Коротков»

Глава 8. В дни Сталинградской битвы

<Повторим сказанное ранее> По «конспирологической» версии, злодей Берия положил информационное письмо Фитина «под сукно» <и продолжим>…до — почему-то — 6 октября 1942 года. (В это время гитлеровцы продолжали наступление в Сталинграде и в районе Моздока, да ещё и закрепились на главном Кавказском хребте.) Представляется, что это был не самый удачный день...

Никаких комментариев к вышесказанному мы дать не можем.

Хотя, вот что... В сентябре 1942 года Сталин провёл совещание.

«По некоторым данным, на него были вызваны из Казани академики Иоффе, Семёнов, Хлопин и Капица. Их информировали о том, что в Германии, Англии и США принимаются меры по созданию атомного оружия. В воспоминаниях Кафтанова об этом совещании говорилось:

— Докладывая вопрос на ГКО, я отстаивал наше предложение... После некоторого раздумья Сталин сказал: “Надо делать”.

В постановлении ГКО “Об организации работ по урану” № 2352 от 28 сентября 1942 года, подписанном Сталиным, говорилось: “Обязать Академию Наук СССР (акад. Иоффе) возобновить работы по исследованию осуществимости использования атомной энергии путём расщепления ядра атома урана и представить Государственному Комитету Обороны к 1 апреля 1943 года доклад о возможности создания урановой бомбы или уранового топлива”. Президиум Академии наук обязывался организовать специальную лабораторию атомного ядра, которая была создана под руководством И. В. Курчатова на базе эвакуированного в Казань Ленинградского физикотехнического института...»

И вскоре, 28 сентября 1942 года, в соответствии с постановлением ГКО «Об организации работ по урану», была создана так называемая «специальная лаборатория № 2» — она же Московская физическая лаборатория — АН СССР.

...Всё-таки как-то это в голове не укладывается... Лаврентий Павлович, непонятно из каких побуждений, непростительно долго «мариновал» у себя документ с важнейшей информацией разведки и весьма дельными предложениями, и в результате «товарищи учёные» обошли, так сказать, на повороте всесильного наркома. А он об их такой инициативе не знал ни сном ни духом, никто ему, простите, даже не «настучал». Ну или не проинформировал его по-товарищески...

Понял коварный Берия, как его обошли, и тогда в самый неподходящий момент — а может, наоборот, решил, что не до него сейчас «Хозяину», ругаться меньше будет — пошёл к Иосифу Виссарионовичу каяться, притащил ему зачем-то залежавшийся «под сукном» рапорт...

Нелепо? Да! Ну тогда и не будем сразу же брать на веру всё то, что нам предлагают. Наверное, про сообщение разведки Сталин узнал тогда же, в марте, от самого Лаврентия Павловича, с которым — а может, и не только с ним, но и с приглашением тех же Фитина и Квасникова (мы уже поняли, что «Журналам посещения Сталина» доверялись отнюдь не все кремлёвские тайны, а сами носители этих тайн вообще никому не доверяли) — обсудил всё самым подробным образом. Наверное, и учёных могли каким-то образом мягко и тактично подтолкнуть — мол, ребята, проявляйте инициативу, судьба даёт вам шанс, «всё для фронта — всё для победы» в конце-то концов, — а про саму разведку и про её полезные начинания решено было молчать. Чтобы не только учёные о том не слыхали, а и вообще — никто...

Оно ведь как получиться могло? Если «мы» знали про «их» «атомный проект», то и «они», с той же вероятностью, могли узнать про «наш», про то, что «мы» чего-то в этой области начали... И тогда у кого-то в руководстве американской или британской спецслужбы мог возникнуть вполне закономерный вопрос: «Чегой-то это русские вдруг зашевелились?» — «Так это их Eggheads[26] своего дядюшку Джо наконец-то уломали! Они уже давным-давно ему о том талдычат, с довоенного времени...» — «И как у них перспективы?» — «Сомнительные». — «ОК!». Вопрос закрыт.

Но если бы в ответ на вопрос о том, почему русские вдруг спохватились, прозвучало бы: «Не знаю, сэр! Самому интересно...» — вот тут вполне могло последовать распоряжение выяснить, а не произошло ли какой-либо утечки информации.

Может быть так — а может, и совсем не так. Нам этого никто не подтвердит: обладатели подлинного знания давно уже сошли в могилу, не доверив свои секреты бумаге и тем более ни с кем не делясь «эксклюзивными» воспоминаниями...

Зато мы знаем, что 22 декабря 1942 года из Лондона в Москву поступил подробный отчёт о работах, проводимых не только в Англии, но и в США. Из полученных документов следовало, что американцы уже значительно опережали англичан в деле разработки той самой бомбы.

И ещё знаем то, что в разведке началась операция, получившая звучное название «Энормоз» (не удивительно, отделение научно-технической разведки входило в состав 5-го отдела 1-го управления, англо-американского), что является русской транскрипцией слова «Enormous», переводимого с английского языка как «громадный», «огромный», а с американского сленга — «чудовищный», «ужасный».

Но вот когда конкретно эта операция официально началась, нам про то почему-то не сказали...

«Фитин»

К выполнению операции «Энормоз» было допущено ограниченное число лиц: в центральном аппарате разведки — её руководитель Фитин, его заместитель Овакимян, руководитель подразделения научно-технической разведки Квасников и переводчик с английского языка Потапова; в нью-йоркской резидентуре — резидент Зарубин, оперативные работники Семёнов, Феклисов и Яцков; в лондонской резидентуре — ее руководитель Горский и его помощник Барковский.

Между тем уже к середине 1940-х годов Центр располагал достаточным количеством информации о том, что происходило в Великобритании и США в области разработки атомного оружия. Понятно, что страна, находящаяся в состоянии войны, не станет инвестировать ресурсы в исследования, которые в относительно короткий срок не позволят получить преимущество в военных областях народного хозяйства страны. Поэтому задачи добывания атомных секретов в тот период не выделялись в число приоритетов внешней разведки. В частности, они формулировались следующим образом: определить круг стран, ведущих практические работы по созданию атомного оружия; информировать Центр о содержании этих работ; через свои агентурные возможности приобретать необходимую научно-техническую информацию, способную облегчить создание подобного оружия в СССР.

Но жизнь вносила в оперативную работу центрального аппарата Службы и, в частности, в возглавляемое Л. Р.  Квасниковым специальное подразделение научно-технической разведки свои коррективы.

«Павел Судоплатов»

Во второй половине декабря 1942 года из Лондона в Москву поступил добытый резидентурой подробный отчёт об исследованиях по «Манхэттенскому проекту», которые велись как в самой Англии, так и в США. Однако получить какие-либо материалы об американских исследовательских работах непосредственно за океаном разведке в то время не удавалось. Это объяснялось в первую очередь тем, что американские спецслужбы создали вокруг учёных, инженеров и техников, работавших непосредственно в американском центре ядерных исследований в Лос-Аламосе, плотную завесу секретности, проникнуть за которую было непросто.

«Павел Судоплатов»

Так, в 1942-м, благодаря Кернкроссу, разведке стало известно: к разработке грозного оружия подключилась Канада с её мощными финансовыми ресурсами и довольно высоким научным потенциалом. Теперь как-то забылось, что среди создателей бомбы были и канадцы, некоторые из которых делились последними достижениями в этой области с английскими и американскими коллегами.

«Ким Филби»

Важная информация поступала от Бланта как от сотрудника английской контрразведки — МИ-5. Ведь Блант имел доступ к работе агентурной сети МИ-5 в некоторых зарубежных странах, в том числе в Германии. В результате советская разведка имела важную информацию об экономическом, политическом и военном положении этих стран.

Однако, как уже отмечалось, не всё было безоблачно в работе с этим выдающимся разведчиком и с «Кембриджской группой» в целом. В середине 1942 года Центр стал сомневаться в искренности «пятёрки». А дело заключалось в том, что в одном из оперативных писем в Центр резидентура упомянула о том, что Энтони Блант «связан по работе с начальником русского отделения МИ-5 Шилитто, который утверждает, что британская контрразведка против советских учреждений в Англии не работает».

Это сообщение насторожило Центр и, как показало дальнейшее развитие событий, негативно отразилось на работе всей лондонской резидентуры. В ответ на донесение резидентуры о встрече с Блантом, состоявшейся 26 августа 1942 года, в Лондон пришло оперативное письмо, в котором Центр проанализировал всю работу с «Кембриджской пятёркой». В нём, в частности, отмечалось, что Ким Филби и Энтони Блант «подозрительно преуменьшают работу английской разведки и контрразведки против советских представителей в стране», поскольку, согласно материалам того же Бланта, МИ-5 «активно разрабатывает югославскую и шведскую дипломатические миссии, а нас — нет». Центр счёл это «абсурдом».

В последующих письмах с Лубянки отмечалась «неискренность» Бланта, поскольку в передаваемых им сводках наружного наблюдения британской контрразведки не фигурируют советские разведчики. Сотрудник Центра, который вёл дело «пятёрки», видимо, исходил из простой логики: если советская контрразведка держит под плотным «колпаком» британских представителей в Москве, то и британские спецслужбы должны поступать аналогичным образом.

Исчерпывающий ответ на письмо Центра лондонская резидентура дала в октябре 1942 года. На встрече с оперработником Блант пояснил, что для британских спецслужб приоритетной является борьба с германским шпионажем. Поскольку немецких представителей в стране нет, контрразведка разрабатывает посольства нейтральных стран, дружественных Германии, и их сотрудников, которые могут работать на нацистские спецслужбы. Английская служба наружного наблюдения насчитывает всего 36 сотрудников, которые ведут слежку за дипломатами нейтральных стран, подозреваемых в сборе информации по Англии для гитлеровской разведки. К таковым МИ-5 относит Швецию, Испанию, Португалию и Ирландию.

Что же касается советского посольства, то оно разрабатывается британскими спецслужбами путём активного проникновения в компартию Великобритании: в контрразведке МИ-5 глубоко убеждены, что для ведения разведки за рубежом Москва активно использует Коминтерн. Поэтому МИ-5 разрабатывает компартию Великобритании, чтобы вскрыть её связи с советским посольством и, следовательно, с русской разведкой. В 1943 году по предложению Сталина Коминтерн был распущен.

Эти разъяснения лондонской резидентуры на некоторое время успокоили Центр.

«Кембриджская пятёрка»

Первое время «зажигалки» проносили в порт в сумках с едой. Снаряды были запрятаны в пакеты из-под чая «йерба-мате». Килограммовые упаковки не привлекали внимания портовой стражи. Без «йербы», густо заваренной кипятком в специальных сосудах, трудно представить обеденный перерыв аргентинского рабочего. Этот тонизирующий «чаёк» неторопливо потягивается через трубочку-бомбилью, и процедура его поглощения, по мнению некоторых этнографов и социологов, является, наряду с танго, объединяющим фактором единой «Лаплатской культуры», в орбиту которой учёные включают аргентинцев, уругвайцев и отчасти парагвайцев…

Поэтому член Д-группы, белорус, украинец или испанец, несущий пакет с парагвайским чаем, воспринимался охраной с покровительственной снисходительностью. Старается походить на нас. Ещё не совсем, но почти аргентинец…

Несколько месяцев Д-команда действовала без видимых осложнений. «Зажигалки» запрятывались среди грузов, очередное судно выходило в море, и через несколько дней пути в его трюмах неожиданно вспыхивал пожар. Команды были подготовлены для всех чрезвычайных ситуаций военного времени, в том числе для борьбы с огнём. Чаще всего с ним удавалось справиться, но ценой потери значительной части грузов. Судя по отчётам «Артура», поджоги привели к полной гибели не более двух-трёх судов. Пожары на судах с грузами для стран «оси» возникали с пугающей регулярностью. После каждой успешной диверсии портовая стража ужесточала меры безопасности. Обязательным был личный досмотр рабочих и служащих, проверка содержимого сумок, свёртков и ящиков с инструментами.

Эти меры вынуждали «конструкторов» «Артура» взяться за «оптимизацию» размеров и внешней формы термитных снарядов. Первые образцы конструировались в форме небольших «фляжек». Однако на судах, переживших пожары, обнаружили несколько полуобгоревших «ёмкостей», по которым можно было судить о внешнем виде термитного снаряда. Это облегчало его выявление при личных обысках. Пришлось срочно искать иные параметры для «зажигалки». Так появился «плоский» заряд, внешне напоминавший грелку уменьшенных размеров. Его привязывали к внутренней стороне бедра бинтом, что позволяло с успехом проходить самые пристрастные досмотры. Чуть позже новаторский поиск «Лазара» привёл к созданию «зажигалки» в форме изогнутого «батона». Такой латунный «батон» подвешивался на груди и прикрывался шарфом.

Закладкой «зажигалок» занимался в основном «Гриша», который работал матросом на самоходной барже «Люсия». С неё перегружали селитру на суда, стоявшие на рейде. Поскольку механизированных причалов не хватало, в порту было несколько таких барж. Обычно перегрузка шла два-три дня, и потому хозяева груза нанимали на ночь сторожей. Если груз шёл в Испанию или Португалию, в числе первых на дежурство просился «Гриша». На всю процедуру закладки у него обычно уходило не больше 10—15 минут: распороть шов мешка с селитрой, выбрать и выбросить часть минерала, заложить «зажигалку», заделать шов крупными стежками суровой нити.

Казалось, что всё было предусмотрено. И всё-таки никто не застрахован от чрезвычайных ситуаций. Однажды «зажигательный снаряд» из-за какого-то технического дефекта воспламенился не где-нибудь, а на борту «Люсии». Пламя стало лизать мешки с селитрой и угрожало перекинуться на соседнюю самоходную баржу. «Люсию» спешно отбуксировали на середину акватории порта, пригнали пожарные катера с мощными водяными пушками, но запоздали: портовый труженик ушёл на дно вместе с грузом. Через несколько дней были организованы подъёмные работы, силами военной контрразведки и морской полиции проведено расследование причин пожара. В одном из мешков обнаружили искорёженные куски какого-то металла и следы зажигательной смеси. Вывод был очевиден: совершена диверсия. Все прежние случаи «самовозгорания» селитры были автоматически отнесены на счёт неведомых диверсантов. «Гришу» допрашивали в течение нескольких дней, ведь это он дежурил ночью на «Люсии».

Следователи применили к «Грише» тактику «контрастного» допроса. Один из них — жёсткий, грубый, угрожающе размахивал кулаками перед лицом. Второй — мягкий, тактичный, вкрадчивый, предлагал закурить сигарету. На стол перед «Гришей» бросили латунную оболочку «зажигалки».

— Мы тебя отпустим только в одном случае, если скажешь, от кого ты её получил. В противном случае будешь гнить в подвалах Вилья-Девото! — кричал «плохой» следователь, стоя за спиной «Гриши», который инстинктивно втягивал голову в плечи, ожидая удара.

— Не надо тянуть время, — улыбался «хороший», — мы знаем твоих друзей, они сидят неподалёку отсюда. Смотри, ты можешь опоздать. Кто-то из твоих дружков расколется раньше. И тогда тебе обеспечены льды Патагонии лет на десять.

Но «Гриша» стоял на своём:

— Ничего не знаю.

Полиция предприняла беспрецедентные меры для розыска «саботажников». В превентивных целях отстранили от работы всех «неблагонадёжных лиц», о левых взглядах которых было известно. По месту жительства проверили «образ жизни и мысли» докеров и рабочих из мастерских. В спешном порядке в подозрительные коллективы были «устроены на работу» полицейские агенты из рабочей среды. Но всё оказалось бесполезным. В итоге, чтобы спасти честь мундира, следователи выдвинули в качестве окончательной версию о том, что «зажигалки» закладывались в мешки с селитрой не в Буэнос-Айресе, а в чилийских портах. Это, мол, дело рук английской и американской разведок.

Через допросы следователей прошли практически все члены Д-группы. «Временно лечь на дно» — такой приказ был отдан «Артуром». В своих квартирах участники группы уничтожили материалы, которые могли свидетельствовать о их симпатиях к Советскому Союзу, коммунистической идеологии и даже об интересе к деятельности оппозиционных партий буржуазного толка. По дороге на «фабрику зажигалок» старательно проверялись, чтобы сбить со следа наружное наблюдение. При сборке и упаковке «снарядов» стали пользоваться медицинскими перчатками, чтобы не оставлять на их корпусах отпечатков пальцев.

«Григулевич»

В июне 1942 года Дейч направляет на имя начальника разведки Павла Михайловича Фитина письмо, в котором, в частности, пишет:

«Уважаемый товарищ Фитин!

Обращаюсь к Вам как к начальнику и товарищу. Вот уже 8 месяцев я со своими товарищами нахожусь в пути, но от цели мы так же далеки, как и в самом начале. Нам не везёт. Однако прошло уже 8 ценных месяцев, в течение которых каждый советский гражданин отдал все свои силы на боевом или трудовом фронте. Если не считать 3-х месяцев, проведённых на пароходе и в Индии, где я всё же что-нибудь да сделал для нашего общего дела, я ничего полезного для войны не сумел осуществить. А сейчас больше, чем когда-либо, время ценно. Мне стыдно моего “трудового рекорда” во время Отечественной войны. Тот факт, что я лично в этом не виноват, меня не успокаивает.

Сейчас нам предстоит вновь неопределённость, выжидание. Этого я больше не могу совместить со своей совестью. Условия в странах нашего назначения с момента нашего отъезда из Москвы изменились. Поставленные тогда перед нами задания, насколько я понимаю, сейчас частично нереальны. Даже в самом лучшем случае нам потребуется 3—4 месяца, чтобы добраться до места. К тому времени война кончится или будет близка к концу.

Цель этого письма — изложить свои соображения и просить Вас как начальника и товарища помочь мне сейчас перейти на полезную работу и нагнать потерянное время.

Прошу извинить за беспокойство, но я лишён возможности лично переговорить с Вами, а особые условия, в которых мы находимся, не дают мне другой возможности.

Разрешите мне вернуться в СССР и пойти на фронт для выполнения непосредственной для войны работы. Вы помните, что я уже был мобилизован от Политуправления РККА, откуда Вы меня сняли. Я могу работать для вас, но очень прошу — не в тылу. Наконец, когда Красная Армия перейдёт немецкую границу, — в Германию или Австрию — для меня найдётся достаточно работы.

Если я нужен, пошлите меня на подпольную работу, куда хотите, чтобы у меня было сознание, что я делаю что-нибудь непосредственно для войны, для победы против фашистов...

Сейчас идёт война, я коммунист и понимаю, что существует дисциплина. Поэтому я выполню все Ваши указания беспрекословно. Но итог последних 8 месяцев и перспектива затяжной бездеятельности вынуждают меня обратиться к Вам лично и просить Вашего быстрого решения.

С лучшим приветом,

Стефан».

Письму был дан ход. Уже через несколько дней в Тегеран ушла шифровка о немедленном отзыве «Стефана» и его группы. Группа возвратилась в Москву. Был разработан новый вариант маршрута её переброски в Латинскую Америку, на этот раз Северным морским путём, а затем — через Исландию и США. В начале ноября 1942 года разведчики отбыли к новому месту работы.

«Кембриджская пятёрка»

<Из воспоминаний полковника Ивана Иосифовича Мутовина>

Я, фронтовик, часто задумывался над тем, как всё-таки удалось добиться коренного перелома войны в Сталинградской битве. Какие же действия привели к тому, что понёсшая тяжелые потери, прижатая к Волге наша армия вдруг принялась громить немцев? Был момент, и в Сталинграде наступило нечто вроде затишья. Прошло какое-то время, и внезапно началось грандиозное наступление трёх наших фронтов. Закончилось всё разгромом армии Паулюса. Теперь, когда материалы разведки рассекречены, понятно: очень во многом причины победы  — и в успешных действиях спецслужб. Немецкое командование было обмануто. Поверило дезинформации. 4 ноября 1942 года Демьянов, работая под руководством Абеля, передал: Генштаб планирует крупное наступление под Ржевом, а под Сталинградом активных действий не планируется. Немцы клюнули на наживку и направили резервы, раньше планировавшиеся для армий в районе Сталинграда, к Ржеву. Около Ржева они наше наступление сдержали, а на Волге сражение проиграли вчистую. Так что огромная заслуга в успешном исходе Сталинградской битвы принадлежит Демьянову, Абелю и Судоплатову, который в целом и возглавлял эту операцию. Пока военные аналитики и историки дают иное толкование событиям под Сталинградом и упрекать их не за что. Ведь эта стратегическая операция нашей разведки была до последних лет строго засекречена. Пришла пора вносить определенные коррективы.

«Абель — Фишер»

Перед контрнаступлением под Сталинградом Ставка Верховного главнокомандования довела до немцев стратегическую дезинформацию относительно направления главного удара Красной армии на Западном фронте.

При разработке и подготовке Сталинградского котла Сталин 13 ноября 1942 года пригласил в Кремль членов Политбюро и членов Государственного Комитета Обороны. На этом совещании присутствовали также генералы Василевский и Жуков. При обсуждении плана контрнаступательной операции Жуков и Василевский обратили внимание присутствующих на то, что германское командование может перебросить в район Сталинграда на помощь группировке Паулюса часть своих войск из района Вязьмы. Чтобы этого не случилось, необходимо было дезинформировать германское командование относительно направления удара Красной армии, что наступление на советско-германском фронте планируется осуществить в районе Ржевского выступа.

На Жукова возлагалась задача подготовить наступление Калининского и Западного фронтов, чтобы убедить немцев, что именно здесь наносится главный удар. Действительно, появление Жукова на Западном фронте дезориентировало немецкое военное командование, которое сочло, что именно здесь Красная армия планирует перейти в контрнаступление. Более того, сосредоточение стратегических резервов Красной армии в районе Москвы также укрепило немцев в этой мысли. На самом деле задача Жукова была более скромной: сковать силы немцев на этом участке фронта. Для перехода в контрнаступление у него было недостаточно сил и средств.

Германское командование стало срочно усиливать группировку своих войск в районе Ржевского выступа. Предупреждённые «Гейне» о том, что Красная армия готовит удар именно под Ржевом, немцы предприняли меры по его отражению, а с началом Сталинградской наступательной операции оказались не в состоянии перебросить из-под Ржева войска на помощь окружённой группировке генерал-фельдмаршала Ф. Паулюса. Сражение под Ржевом носило ожесточенный и затяжной характер, хотя контрнаступления здесь, как уже отмечалось, не планировалось. В наши дни отдельные средства массовой информации пытаются доказать, что Жуков под Ржевом потерпел поражение. (Так называемая «операция “Марс”». — А. Б.) Как мы видим, Жуков сумел блестяще выполнить поставленную перед ним задачу, сковав в районе Ржевского выступа немецкие войска, и тем самым способствовал их разгрому под Сталинградом. Следует отметить, что только под Сталинградом армии фашистского блока потеряли до полутора миллиона человек, то есть четверть всех сил, действовавших тогда на Восточном фронте.

«Яков Серебрянский»

В «дни и ночи» героической битвы на волжских берегах активность диверсионной группы «Артура» ещё больше возросла. Сталинград вдохновлял этих упорных рабочих людей на предельные усилия. Даже поверхностный анализ сообщений о пожарах в порту Буэнос-Айреса за период с октября 1942 по февраль 1943 года показывает, что Д-группа с успехом вела свои собственные оборонительно-наступательные бои. Удары наносились по складам с хлопком, шерстью, кожей и продовольствием, если подтверждалась информация о том, что товары предназначены для отправки в Испанию. Термитные снаряды, как правило, проносили в загруженные трюмы в час обеденного перерыва, когда бдительность охраны ослабевала.

В октябре 1942 года группа «Стойкого» провела операцию на портовом складе селитры, принадлежавшем фирме «Гофман». Серая громада хранилища, в котором скопились тысячи пятидесятикилограммовых мешков с минералом, высилась на берегу реки Риачуэло. Если промедлить с акцией, бо́льшая часть селитры будет отправлена в Испанию и оттуда по железной дороге — в рейх. Однако первая попытка провалилась: «зажигательный снаряд», заложенный «Яковом» (рабочий портового склада, входивший в Д-группу. — А. Б.), не сработал. Через три дня попытка была повторена, на этот раз с использованием «сдвоенного заряда».

Ранним утром склад засветился изнутри, словно там включили мощный прожектор. Потом огонь вырвался наружу. Пылали опорные столбы, куски рифлёного железа разбрасывало по округе раскалёнными потоками воздуха, мешки с селитрой расползались как восковые. Пожарные команды, съехавшиеся со всего города, на пределе сил отсекали огонь от близлежащих складов с углём и химическими продуктами. Чёрный столб дыма поднялся над пробуждающимся Буэнос-Айресом. Он был виден на десятки километров. Хлопья сажи падали на крыши, брусчатку, стены Розового дворца, лица прохожих. В утреннем выпуске газеты «Ла Насьон» сообщалось, что в огне погибло около 40 тысяч тонн селитры. Полиция арестовала сторожей, добиваясь от них признания в курении на рабочем месте, и совладельца фирмы Леманна, которого подозревали в поджоге с целью получения страховки. Велись допросы членов Чилийской селитряной корпорации. <…>

Опасные ситуации для Д-группы иногда возникали по самым непредвиденным причинам. Например, из-за ошибок в определении маршрутов судов и пунктов доставки грузов. Так, пришлось срочно извлекать «зажигалку» из трюма парохода «Рио Кантарин», когда выяснилось, что он шёл не в испанский порт Виго, а в Нью-Йорк! Рискованную задачу пришлось решать «Матису» (портовый грузчик, входивший в Д-группу. — А. Б.). Точно таким же образом он «разрядил» испанский пароход «Тьерра де Фуэго»: на нём отбывал в Европу человек, жизнь которого нельзя было подвергать опасности. «Матису» сравнительно легко удалось подняться на борт «Тьерра де Фуэго» и спуститься в трюм. И тут он наткнулся на охранника, которому сам капитан поручил не подпускать к грузу «ни своих, ни чужих».

— Забыл брюки в трюме, — сказал «Матис» охраннику. — Жалко, совсем новые брюки, пропадут.

Грузчики, спускаясь в трюмы, именно там переодевались в рабочую одежду. В просьбе «Матиса» не было ничего настораживающего. Но охранник не хотел неприятностей на свою голову.

— Можешь обыскать меня, — сказал «Матис». — Не обижусь. Сам понимаю, беды не оберёшься, случись что…

Он поднял руки, демонстрируя, что готов к самому тщательному обыску. И это убедило охранника:

— Ладно, проходи, но живее!

«Матис» сумел найти и вынести «зажигалку» и потом — на пустынном причале Южного дока — избавиться от неё, бросив в воду.

«Григулевич»

Благодаря активной работе Григулевича и его коллег значительная часть грузов, предназначавшихся для отправки из Буэнос-Айреса в гитлеровскую Германию, была повреждена или уничтожена в результате пожаров в складских помещениях либо отправилась на морское дно вместе с взорванными судами.

«Яков Серебрянский»

Валентин Пикуль в своем романе «Реквием каравану PQ-17» рассказал об одной из трагедий Второй мировой войны — гибели союзного каравана в полярных широтах летом 1942 года. Из всего каравана уцелел лишь транспорт «Донбасс», который сумел доставить в Архангельск ценный груз. После этой трагедии британское адмиралтейство решило временно прекратить движение союзных конвоев. Однако крайняя необходимость в поставках по ленд-лизу вынудила советскую сторону организовать весьма рискованное самостоятельное плавание транспортов без охранения.

В такое самостоятельное плавание и вышел 4 ноября из становища Белужья Губа, что на Новой Земле, танкер «Донбасс», имея на борту 49 человек команды. В их числе была и группа «Стефана».

7 ноября 1942 года «Донбасс», на котором плыли разведчики, подвергся атаке немецкого крейсера и был потоплен. Почти вся команда и пассажиры судна, в том числе и выдающийся разведчик-нелегал Арнольд Дейч, погибли.

«Кембриджская пятёрка»

Известно, что Арнольд Дейч геройски погиб, самоотверженно спасая других пассажиров...

«Фитин»

К концу 1942 года Короткову при всём его природном оптимизме стало очевидно, что рассчитывать на восстановление связи с берлинскими группами не приходится. Без сомнения, они погибли. В лучшем случае, из их состава могли уцелеть единицы. Но как узнать, кто именно, где пребывает, какими разведывательными возможностями сейчас располагает? Коротков также понимал, что кто-то из мужчин мог избежать ареста лишь потому, что был призван в вермахт, тем самым выпав из поля зрения гестапо хоть на время. (Позже выяснилось, что гестапо разыскало-таки нескольких военнослужащих, их арестовали либо непосредственно на передовой, либо в прифронтовой полосе.)

Всё это означало, что засылать в Берлин связников бессмысленно. Надо направлять на территорию рейха и в оккупированные немцами страны новых агентов. И действительно, такая работа не прекращалась на всём протяжении Великой Отечественной войны. При этом приходилось преодолевать огромные трудности, обусловленные самим военным временем. Хуже всего обстояло дело с кадрами. В «ежовщину» были безжалостно истреблены не только многие опытные советские разведчики, но и политэмигранты — иностранные коммунисты и социалисты, спасавшиеся в СССР от репрессий на своей родине. Погибли тысячи немецких, австрийских, венгерских, румынских, польских антифашистов, часть из которых, несомненно, охотно вернулась бы в свои страны, чтобы с нелегальных позиций вести разведывательную работу в пользу Советского государства.

Те немногие, кто уцелели, в первые же дни войны подали заявления с просьбой, а точнее, с требованием направить их в действующую армию или в партизанские отряды. Воевали не только политэмигранты, но и их подросшие, воспитанные в московских школах или детских домах дети. <…>

Интернационалистов-антифашистов использовали в качестве разведчиков и ГРУ, и разведотделы фронтов и армий. Зачастую то были перебежчики из числа солдат вермахта…

Разведшколы… создавались при непосредственном участии Александра Короткова. Более того, он преподавал в них оперативное мастерство, а с некоторыми слушателями, которым предстояло выполнять особо важные задания в немецком тылу, занимался индивидуально на конспиративных квартирах.

На всём протяжении войны Коротков неоднократно выезжал на фронт, руководя заброской им же подготовленных разведчиков. Случалось, переодетый в германскую форму, он беседовал в прифронтовой полосе с только что захваченными в плен вражескими офицерами и получал от них информацию, которую они утаивали на допросах в разведотделах. Казалось бы, занятие не по его званию и должности. Но шла война, и Коротков не считал зазорным и такую работу, если этим мог хоть как-то помочь командирам-фронтовикам.

Сегодня невозможно точно подсчитать, сколько антифашистов было в общей сложности заброшено во вражеский тыл, сколько погибло на трудном и опасном пути, сколько добралось до цели, сколько очутилось в застенках гестапо и было замучено и казнено, наконец, сколько пережило войну и дождалось Дня Победы.

«Коротков»

В середине декабря 1942 года на участке шоссе Киев — Львов Кузнецов и его товарищи по отряду блестяще провели дерзкую операцию, захватив штабную автомашину с офицерами связи — майором графом Гааном и имперским советником связи подполковником фон Райсом. Изучив имевшиеся при них карты и допросив арестованных, разведчик получил окончательные данные, что ставка фюрера, имевшая кодовое название «Объект “Вервольф”» («Оборотень»), находится под Винницей, в деревне Якушинцы, что в двух километрах от села Коло-Михайловка, в роще, в двухстах метрах от шоссе Винница — Киев. Подробная информация о местонахождении полевой ставки Гитлера была передана в Центр. Последнее слово в этой истории сказала советская бомбардировочная авиация.

22 декабря 1942 года десять советских бомбардировщиков, сопровождаемых мощным эскортом истребителей, совершили налёт на ставку Гитлера и расположенный там же главный штаб сухопутных войск. Во время бомбардировки были разрушены первые три яруса объекта на глубину до 10 метров, а также наземные сооружения противовоздушной обороны, коммуникации, подземные склады, входы, лифты. Объект перестал существовать.

(Другими источниками информация об уничтожении ставки фюрера «Вервольф» не подтверждается. — А. Б.)

«Павел Судоплатов»

Только в результате Сталинградской битвы советскому Верховному командованию удалось остановить дальнейшее продвижение вермахта в глубь территории Советского Союза и переломить ход войны.

«Кембриджская пятёрка»

<А мы, как бы подводя итог Сталинградской битвы, опять обращаемся к событиям недавнего на то время прошлого — что ж, благодарная память является одним из положительных свойств человеческого характера, так что наших друзей и наших героев мы забывать не должны.>

Своеобразную и важную оценку деятельности Шульце-Бойзена дал начальник штаба ОКВ генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель. В воспоминаниях, написанных им в тюрьме во время Нюрнбергского процесса над главными немецкими военными преступниками, Кейтель признаёт, что важная информация о планах Гитлера попадала к противнику от обер-лейтенанта Шульце-Бойзена. Кейтель подчёркивает, что Шульце-Бойзен служил в штабе оперативного руководства военно-воздушных сил. Тут сказалась обида, нанесенная Кейтелю в свое время Гитлером: фюрер возводил, по словам генерал-фельдмаршала, поклёп на ни в чём не повинное верховное командование вермахта, полагая, что утечка происходит из него.

Конечно, можно и посочувствовать обиженному Кейтелю. Для нас важно другое: генерал-фельдмаршал прямо связывает передачу сведений Шульце-Бойзеном о направлении нового наступления с провалом проведенной по замыслу Гитлера летней операции 1942 года, которая «нашла свой конец на Кавказе и на Волге, в Сталинграде, и стала началом поворота в ходе Восточной кампании».

Спору нет, главная заслуга в разгроме немецко-фашистских войск и дивизий их союзников под Сталинградом принадлежит Красной армии и её военачальникам, прежде всего будущему маршалу Константину Рокоссовскому. Но в словах гитлеровского генерал-фельдмаршала воздаётся, пусть и в двусмысленной форме, должное и советской разведке в целом. Поскольку информация о замыслах врага поступала командованию Красной армии и от других источников, в том числе военной, войсковой, партизанской и авиаразведок.

«Коротков»

<В начале февраля 1943 года, из-за предательства, в городе Николаеве был захвачен гитлеровцами руководитель нелегальной резидентуры «Маршрутники» Виктор Александрович Лягин.>

…Известно, что и в ГФП (тайная полевая полиция, осуществлявшая карательные функции в прифронтовой полосе. — А. Б.) Лягина вновь подвергали пыткам, но он упорно продолжал молчать...

По счастью, гестаповцы так и не узнали, кто именно скрывался под псевдонимом «инженер Корнев», ибо Виктор Лягин являлся просто кладезем ценнейшей информации — не столько по отдельной нелегальной резидентуре, уже в общем-то разгромленной, сколько в отношении гораздо более широкого круга вопросов, касающихся деятельности всей советской внешней разведки. Узнай гитлеровцы об этом, они бы мучили Виктора не меньше, нежели Григория Гавриленко… Или, напротив, сделали бы всё возможное, чтобы его перевербовать и в целости и сохранности возвратить на Лубянку — как «чудом сумевшего вырваться из лап гестапо». Разные могли быть варианты.

Но Виктор молчал — и это был его самый последний бой, который он всё-таки сумел выиграть.

Разведчиков называют «людьми молчаливого подвига». Имеется в виду, что их подвиги и успехи в подавляющем своём большинстве остаются неизвестны, скрыты под грифом секретности. Но в данном случае подвиг Виктора Лягина состоял именно в его молчании. Его спрашивали, как говорится, по-хорошему, его били, его пытали — но он упорно продолжал молчать. Молчал, при этом прекрасно зная, что достаточно сказать всего-то одну фразу: «Сообщите в Берлин, что я — Виктор Лягин, шеф научно-технической разведки НКВД», — и тут же незамедлительно прекратятся все мучения, а сам он в международном купе скорого поезда (в том самом, с бархатными полками, застланными накрахмаленным бельём, и со свежезаваренным чаем в хрустальных стаканах, в каком он ехал из Владивостока) отправится в столицу рейха, навстречу «новой жизни».

Не будем забывать, что это было начало 1943 года. Да, 6-я немецкая армия капитулировала в Сталинграде — но это была только одна-единственная армия из всей неисчислимой германской армады, и впереди была летняя кампания 1943 года, к которой гитлеровские войска усиленно готовились. И вообще летние кампании традиционно — так происходило и в 1941-м, и в 1942-м — заканчивались убедительной победой вермахта. Так что на рейх вполне можно было ставить, ибо тогда ещё было совершенно не понятно, кто же всё-таки победит в этой войне, которая неизвестно сколько продлится.

И ведь никто бы ничего не узнал! А в Москву, тем или иным путём, пришло бы сообщение о гибели героя-подпольщика — мол, Лягин расстрелян и закопан в общей яме вместе с сотней-другой казнённых местных жителей. Всё! Концы в воду, не опровергнуть…

Но Виктор молчал, упорно оставаясь «инженером Корневым», по какой-то совершенно нелепой ошибке арестованным германской спецслужбой, — и это в полном смысле слова был его «молчаливый подвиг».

Павел Анатольевич Судоплатов подводит такой итог:

«Наш противник в течение всей войны и её кануна, несмотря на захват наших агентов и даже руководящего <сотрудника> Центрального аппарата разведки Виктора Лягина в Николаеве, не имел никаких источников внутри Центрального аппарата советских органов безопасности».

Гитлеровцы скрупулезно подвели итог деятельности «Маршрутников»: нанесённый убыток (Ингульский аэродром, склад в парке Петровского, потопление плавучего дока, склад с обмундированием и пр.) был оценен не то в 45, не то даже в 50 миллионов марок. (Такой счёт — по различным источникам — выставили в гестапо экономные «фрицы» «инженеру Корневу».) Впрочем, вместо этих абстрактных цифр можно было выразить и конкретную, вполне понятную для всех претензию: из-за действий подпольщиков гитлеровцам не удалось наладить работу по судоремонту на Чёрном море, а уж тем более — какое-то судостроение. Мощнейшие предприятия города Николаева просто-напросто простаивали, несмотря на все капитальные вложения и проводимую там работу, — то есть на выходе реально ничего не было. Однако думается, что подсчитывать ущерб, нанесённый германской казне из-за провала программы по судостроению и судоремонту, специалисты «на месте», то есть в Николаеве, не стали — это грозило бы немалыми неприятностями для многих, особенно в местных подразделениях спецслужб, а потому ограничились подсчётами стоимости сожженного обмундирования и взорванных самолетов…

(17 июля 1943 года Виктор Лягин и Григорий Гавриленко были расстреляны. Лягин посмертно был удостоен звания Героя Советского Союза, Гавриленко — награждён орденом Отечественной войны 2-й степени. — А. Б.)

«Виктор Лягин»

В случае провала разведчика, тем более группы разведчиков, принято, да и просто необходимо, хотя бы для предотвращения подобных неудач в будущем, найти причины происшедшего. Ещё совсем недавно во всех бедах и несчастьях винили непременно «изменников» и «предателей». Это было удобно во всех отношениях для начальства, особенно высокого уровня, поскольку снимало с них ответственность за трагедию, к тому же укладывалось в фальшивую «теорию обострения классовой борьбы», повсеместного проникновения скрытых «врагов народа» и тому подобное. (Хотя, разумеется, случаи предательства иногда имели место.) Однако почему-то никто не задавался вопросом: почему это же самое руководство так скверно вело отбор для работы в разведке, допускало проникновение в неё людей недостаточно стойких, а то и прямых врагов?

Грустная статистика войны свидетельствует: срок существования крупных подпольных диверсионно-разведывательных организаций, ведущих активную боевую деятельностью в прифронтовых зонах, редко превышал пять-шесть месяцев. И погибали они целиком или частично вовсе не обязательно из-за чьего-либо предательства. Просто враг концентрированно бросал на их выявление и последующую ликвидацию своих лучших профессионалов, оснащённых специальной техникой, в их распоряжение по мере надобности передавались полицейские и воинские части.

Мало кому известно, что из сотен существовавших во время Великой Отечественной войны на территории СССР подпольных молодёжно-комсомольских организаций, разгромлены спецслужбами оккупантов были все до одной. Уцелели в силу каких-то конкретных обстоятельств лишь отдельные их участники. Так неужели все эти патриотические организации и группы были напичканы изменниками и предателями?

В советской исторической и художественной литературе тех лет просто не принято было учитывать профессионализм, опыт и возможности, которыми располагала вражеская контрразведка, шла ли речь о гестапо, абвере, СД или уголовной полиции.

«Коротков»

Глава 9. Где находится «Цитадель»?

По случаю Сталинградской победы, должно быть, Сталин вдруг расщедрился на чины для высшего начальствующего состава НКВД. Всеволоду Меркулову присвоили звание комиссара госбезопасности первого ранга, Виктору Абакумову, Богдану Кобулову, Сергею Круглову, Ивану Серову и Василию Чернышёву — звание комиссара госбезопасности второго ранга. Разумеется, это что-то да значило. Вскоре всё объяснилось: 14 апреля 1943 года НКВД СССР снова был разделён на два наркомата — НКВД СССР и НКГБ СССР. Лаврентий Берия остался наркомом НКВД. Всеволод Меркулов второй раз стал наркомом госбезопасности.

Начальники Первого и Второго управлений теперь НКГБ, то есть разведки и контрразведки, остались прежние — теперь уже комиссары госбезопасности третьего ранга Павел Фитин и Пётр Федотов. По-прежнему возглавлял Четвёртое управление (диверсионно-разведывательная работа на оккупированных немцами территориях) Павел Судоплатов, также комиссар госбезопасности третьего ранга.

Слава богу, реорганизация не коснулась положения дел в подразделениях — все сотрудники среднего звена остались при своих (правда, обновлённых) званиях, должностных окладах, пайках и... кабинетах. Никому не потребовалось никуда переезжать. Поменяли лишь в спешном порядке служебные бланки, печати и удостоверения личности...

«Коротков»

Ещё 6 января 1943 года указом Президиума Верховного Совета СССР для личного состава Красной армии были введены новые (на самом-то деле весьма старые и традиционные) знаки различия — погоны. Тем самым победоносную Красную армию, сокрушившую (это к тому времени уже не вызывало сомнений) гитлеровцев в Сталинграде, как бы даже внешне отделяли от той армии, что с огромным трудом и большими потерями выдержала удар гитлеровских полчищ летом 1941 года, что отступала до Волги летом 1942-го... В Наркомате внутренних дел погоны с васильковыми просветами (для офицеров) были введены приказом от 18 февраля 1943 года. Павел Михайлович Фитин вскоре прикрепил к своему кителю золотые погоны без просветов и с двумя звездочками: 14 февраля 1943 года ему было присвоено специальное звание комиссара государственной безопасности 3-го ранга.

«Фитин»

Сотрудникам органов госбезопасности присвоили новые, унифицированные звания, идентичные общевоинским, но с добавлением слова «госбезопасности». Сотрудники-офицеры (это слово стало широко, пока ещё полуофициально, употребляться вместо термина «командир» и на фронте, и в тылу) от сержанта ГБ до капитана ГБ стали по-армейски именоваться от лейтенанта и, соответственно, выше, до подполковника госбезопасности. Майоры ГБ в основном стали полковниками госбезопасности. Старшие майоры ГБ тоже в основном получили новое звание — просто комиссара госбезопасности, без ранга.

Одновременно в Вооружённых силах были введены новые знаки различия — золотые, серебряные и полевые (из ткани защитного цвета) погоны. Нововведение не всем пришлось по душе — ветераны Гражданской войны недовольно морщились, вспоминая, как некогда «рубали беляков-золотопогонников». Молодые, однако, погоны одобрили. Новые мундиры и гимнастёрки с погонами выглядели куда шикарнее, чем старого образца, со скромными «кубарями» и «шпалами» в петлицах. И уж совсем не скрывали самодовольства многие комиссары: они получили погоны генеральского типа, с «зигзагами» и соответствующим числом звёзд — от одной до четырёх. Генеральный комиссар госбезопасности Лаврентий Берия теперь носил погоны почти такие же, как маршалы Советского Союза.

«Коротков»

Уже в 1942 году Центру стало ясно, что работа лондонской резидентуры с Маклином и его соратниками представляет особый интерес для внешней разведки. Поступавшие от «пятёрки» сведения, в том числе документальные, позволяли советскому руководству не только быть в курсе замыслов Германии и её союзников, но и отслеживать планы и намерения союзников СССР по антигитлеровской коалиции. Так, в январе 1943 года Маклин сообщил в Центр, что руководство Форин Офис подготовило сверхсекретный доклад о стратегии внешней политики Великобритании в ходе войны и в послевоенный период. Этот документ получил название «доклад Джебба» — по имени его автора, начальника одного из отделов британского МИДа.

Сообщение Маклина было очень важным для Центра. В поступившей в лондонскую резидентуру телеграмме говорилось: «Документ представляет для нас исключительный интерес. Примите энергичные меры к его получению или к ознакомлению с ним нашего источника». Однако на первых порах Маклину не удалось получить доступ к этому докладу, который, как выяснилось, существовал всего в двух экземплярах, один из которых хранился у министра иностранных дел, а второй — у самого Джебба.

По заданию разведки Маклин стал выявлять лиц, знакомых с содержанием доклада. Одним из них оказался лорд Худ, с которым Маклин поддерживал приятельские отношения. Он рассказал Маклину, что «доклад Джебба» о послевоенной политике Англии был представлен на рассмотрение «военного кабинета» министров Англии. Премьер-министр Черчилль, открыто называвший себя империалистом, отверг его, поскольку, по его мнению, доклад мало учитывал интересы сохранения Британской империи в послевоенное время. В результате кабинет министров предложил автору доработать документ с учётом высказанных замечаний, что им и было сделано. В доработанном виде «доклад Джебба», состоящий из двадцати девяти пунктов, был утверждён.

Лорд Худ рассказал также, что в дополнение к «докладу Джебба» отдел Центральной Европы британского МИДа подготовил совершенно секретный меморандум о будущем устройстве Германии. Общий смысл его сводился к тому, что Англии следует поощрять в будущей Германии сепаратизм и федерализм, а существование единого центрального правительства этой страны совершенно отвергалось. <…>

«Охота» Маклина за «докладом Джебба» длилась более четырёх месяцев. Им было установлено, что после того как доклад был утверждён «военным кабинетом» Черчилля, было отпечатано и роздано высшим чиновникам МИДа несколько его экземпляров. Один экземпляр был прислан и начальнику отдела МИДа, в котором работал Маклин. Попытки сразу ознакомиться с ним успеха не принесли, но вскоре начальник отдела на короткое время дал Маклину этот документ для ознакомления. Через несколько дней содержание «доклада Джебба» было передано в Центр телеграфом и доложено советскому руководству.

«Кембриджская пятёрка»

В разведке спешить не принято. Бывают, конечно, исключительные обстоятельства, когда всё следовало сделать «вчера», но гораздо предпочтительнее, чтобы каждая операция была продумана заранее и подготовлена самым тщательным образом. Именно это обеспечит её успех и во время войны сведёт к минимуму потери. В мирное время потери вообще недопустимы.

«Прежде чем перейти к массовой заброске отрядов и групп ОМСБОН в тыл врага, нужно было выяснить обстановку на оккупированной территории: как организована у гитлеровцев охрана тыла, какого рода поддержка нужна советским патриотам, ведущим борьбу с захватчиками. Отрывочных сведений, которые приходили из-за линии фронта, было явно недостаточно. Требовалась полная квалифицированная информация», — рассказывается в очень интересной книге «ОСНАЗ. От Бригады особого назначения к “Вымпелу”. 1941—1981 гг.».

Оперативная группа «Олимп», в состав которой был включён Алексей Ботян, готовилась к выходу на территорию Украины, на Волынь.

«Почему именно туда? — отвечал на наш вопрос Алексей Николаевич. — Когда немцы пришли в Белоруссию, то там моментально возникли очаги сопротивления. На Украине этого не было, здесь немцев на границе встречали хлебом-солью. Они хотели сразу же отделиться от России. Особенно — западники. Но немцам, как вы знаете, никакая “самостийная Украина” не была нужна. А наша задача была, скажем так, “оздоровить обстановку”...»

И действительно, уже «к концу 1942 года оперативная обстановка на Волыни радикально изменилась. На территорию региона начали выходить советские партизаны...»

В конце января 1943 года группа, которой командовал капитан госбезопасности Карасёв[27], прибыла в район Старой Руссы — старинного города в Новгородской области. Уточним, что специальные звания для сотрудников госбезопасности, когда сержант соответствовал армейскому лейтенанту, а майор — полковнику, к этому времени уже были отменены, так что приставка «госбезопасности» теперь обозначала лишь принадлежность к ведомству. <…>

Ветеран ОМСБОН генерал-майор Евгений Алексеевич Телегуев[28] писал в своих воспоминаниях:

«Каждый боец при выходе за линию фронта нёс на себе личное оружие, 300 штук патронов, 5 гранат, финский нож, взрывчатку, запасную пару белья, кусок мыла, запас продуктов на десять дней и ещё с десяток мелочей, таких как котелок, фляга (полная), компас и т. п. В общей сложности это был груз килограммов в 25—30. И это на лыжах, по целине, часто ночью, по лесу.

Такую нагрузку могли выдержать только физически подготовленные люди. Мы выматывались до предела, особенно в первые дни, когда стремились побыстрее удалиться от линии фронта. И всё это при отсутствии нормального питания. Десятидневный запас мы растянули на двадцать дней, а затем голодали».

Правда, Телегуев уходил в немецкий тыл в составе отряда специального назначения «Неуловимые», но никакой существенной разницы в действиях всех этих отрядов на первых порах не было. И экипированы все подразделения были одинаково, и задачу вначале решали одну и ту же: побыстрее удалиться от линии фронта, выйти в заданный район.

«Ботян ведь как ушёл в немецкий тыл в сорок третьем, в феврале месяце, так и оставался там почти до самого конца войны! — рассказывает опытнейший диверсант Валентин Иванович. — В доме, под крышей, на кровати с чистыми простынями, он, наверное, за всё это время ни разу не ночевал — только в лесу или в землянке, в каком-то ещё замкнутом пространстве... Еда там была скудная, в лучшем случае на костре приготовленная. И так — целых два года! Я уж не говорю про постоянную опасность, про сложнейшие оперативно-боевые задания, которые следовало выполнять! Даже нам сейчас подобное очень трудно представить — по сравнению с ними, мы находимся в комфортных условиях!»

«Алексей Ботян»

Александр Коротков с самого начала понимал, что некоторые, пусть немногие пленные, ставшие сознательными антифашистами, тем более перебежчики после соответствующей проверки и подготовки могут стать даже лучшими разведчиками, нежели политэмигранты. Последние совсем или почти совсем не знали реальной жизни в нацистской Германии военного времени, поскольку были давно оторваны от родины. Многие из них не служили в армии или служили давно, не представляли порядков в вермахте, взаимоотношений между военнослужащими, специфической армейской среды. Наконец, едва ли не все эмигранты числились в розыскных книгах гестапо, спецслужбы располагали их фотографиями или приметами, установили жёсткий, хотя и неприметный контроль за родственниками и близкими друзьями.

За период войны в ближние и дальние тылы германской армии, а также в саму Германию и союзные либо оккупированные ею страны были заброшены сотни разведчиков из числа вчерашних солдат и офицеров вермахта. Их вклад в разгром нацизма, у кого больший, у кого меньший, несомненен.

«Коротков»

9 февраля сэр Уинстон написал Иосифу Виссарионовичу, что открытие второго фронта переносится на август — сентябрь 1943 года... Это было уже третье перенесение сроков открытия давно обещанного второго фронта.

Хотя, конечно, данное пренеприятное известие и не было особым сюрпризом для Кремля, потому как сообщения на эту тему приходили на Лубянку с различных сторон. К примеру, японский посол в Турции пообщался с тамошним министром иностранных дел, и министр доверительно рассказал ему о переговорах сэра Уинстона Черчилля с президентом Турции Исметом Иненю, проходивших в конце января, после чего посол честно докладывал в свой МИД собственные соображения:

«А. Английские цели и стремления основаны, прежде всего, на надежде, что как Германия, так и Россия в процессе борьбы сильно ослабнут и погибнут. Исходя из этих соображений, Англия и строит свою основную политику...

Б. Признавая, что германское весеннее наступление будет серьёзным и значительным, англичане всё же совершенно определённо уверены, что это наступление не решит судьбу русских армий, во всяком случае, в течение 1943 г. Таким образом, они, очевидно, пока будут наблюдать за развитием этого наступления и, предпринимая одновременно специальные меры предосторожности, чтобы предотвратить заключение сепаратного мира между Германией и Россией, станут ждать взаимного ослабления обеих держав.

В. Если советские армии окажутся в критическом положении, англичане сделают всё от них зависящее, чтобы помешать Германии одержать решительную победу. В частности, чтобы сдержать германское наступление, они усилят свои наступательные операции в Северной Африке и на других фронтах и сделают вид, что собираются вторгнуться в Европу.

Г. Если дело плохо обернётся для германских армий и появится опасность, что они не захотят дальше сражаться, то, оценивая существующее положение, невозможно отрицать тот факт, что Англия поторопится заключить мир с Германией, чтобы таким образом предупредить опасность большевизации Европы...»

Спецсообщение это подписано Павлом Фитиным.

Ну как тут не вспомнить сакраментальное черчиллевское: «Что может быть хуже союзников? Только отсутствие союзников»! А японец, однако, молодец — весьма проницательный! Насчёт того, что «сделают вид, что собираются вторгнуться в Европу» — вообще блестящая оценка перспектив второго фронта! Ну а на пункт «Г» следует обратить особое внимание.

«Фитин»

В апреле 1943 года Центр запрашивает лондонскую резидентуру о том, где США и Великобритания намереваются высадить свои войска в Европе — на Балканах или в Италии. Это была своего рода проверка искренности членов «Кембриджской пятёрки». Ответ, полученный от Бланта, был однозначным: вторжение союзников в Европу начнется 8 сентября высадкой в Неаполе (операция «Аваланч») и на юге Италии — в районе Сицилии и Сардинии (операции «Баттресс» и «Байтаун»). Эти сведения полностью совпали с имевшимися в Центре и на время рассеяли подозрения в отношении искренности «пятёрки».

«Кембриджская пятёрка»

Как уже говорилось, 14 апреля 1943 года Политбюро приняло решение о выводе из состава НКВД Народного комиссариата государственной безопасности — в качестве самостоятельного органа. Его вновь, как в 1941-м, возглавил В. Н. Меркулов. Внешняя разведка стала 1-м управлением НКГБ — П. М. Фитин стал его начальником.

В 6-м томе энциклопедии «Великая Отечественная война» — «Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны» рассказывается о постановлении ГКО от 5 июня 1943 года «О мероприятиях по улучшению зарубежной работы разведорганов СССР». В этом документе были разграничены функции нового 1-го управления НКГБ, Главного разведывательного управления Красной армии и Разведывательного управления Наркомата ВМФ СССР:

«Что касается 1-го управления НКГБ, то к числу его задач были отнесены: ведение политической разведки в целях получения сведений о внешней и внутренней политике иностранных государств, их политическом и экономическом положении, политических партиях, группах и общественно-политических деятелях, достижениях и новинках в области науки и техники, данные об эмиграции и прочем. Подтверждалась задача концентрации основных усилий на работе против Германии и её союзников, а также дальнейшего усиления деятельности в Англии, США и Турции. Как показывает анализ данного документа, политическое руководство скорректировало задачи 1-го управления в целях придания им традиционного для внешнеполитической разведки характера. Обращает на себя внимание отсутствие ссылок на решение военных задач, хотя это, естественно, не означало прекращения работы внешней разведки по стратегическим военно-политическим проблемам. Постановление было, безусловно, востребованным и сыграло положительную роль в деле упорядочения деятельности за рубежом различных разведорганов. Принятые решения способствовали также совершенствованию работы 1-го управления».

Надо заметить, что аппарат Берии после этого разделения вновь был чувствительно ослаблен. Но и НКГБ Меркулова был послабее, нежели в 1941 году, потому как из него, в качестве самостоятельного ведомства, была выведена и переподчинена Наркомату обороны — вернее, лично наркому обороны И. В. Сталину — военная контрразведка, центральный аппарат которой стал именоваться Главным управлением контрразведки «Смерш» НКО СССР. ГУКР «Смерш» в ранге заместителя наркома обороны — то есть заместителя самого товарища Сталина — возглавил генерал-лейтенант Виктор Семёнович Абакумов. (Может быть, именно с того времени — хотя вполне возможно, какие-то причины на то появились и раньше, — зародилась взаимная ненависть между Берией и Абакумовым?)

«Фитин»

Нашему руководству и командованию было ясно, что летом 1943 года предстоят большие бои, и вполне возможно, что решающие.

Между тем опыт двух прошедших лет войны свидетельствовал: Красная армия побеждает в зимних кампаниях, но терпит поражение в летних.

А ведь впереди была именно летняя кампания, и командование вермахта, как и руководство Германии, рассчитывало взять реванш за Сталинград... Однако есть такая русская пословица: играй, да не отыгрывайся! Но Гитлеру хотелось именно что отыграться — к тому же, как это нередко кажется излишне азартным игрокам, для этого у него складывались исключительно благоприятные обстоятельства.

«Замысел наступательной операции под Курском возник в ставке Гитлера сразу после окончания боёв под Харьковом.

(Харьковская оборонительная операция советских войск продолжалась с 4  до 25 марта 1943 года. — А. Б.) Сама конфигурация фронта в этом районе подталкивала фюрера к нанесению ударов по сходящимся направлениям. В кругах германского командования были и противники такого решения, в частности Гудериан. В то время он отвечал за производство новых танков для германской армии и придерживался той точки зрения, что не следует использовать их в качестве главной ударной силы в большом сражении — это может привести к напрасной растрате сил. Стратегия вермахта на лето 1943 года, по мнению таких генералов, как Гудериан, Манштейн и ряда других, должна была стать исключительно оборонительной, максимально экономной в плане расхода сил и средств.

Однако большинство немецких военачальников активно поддерживали наступательные замыслы фюрера. Среди них шёл спор в основном только о сроках удара под Курском...»

«Фитин»

Кузнецову так и не удалось тогда выполнить свою главную задачу: ликвидировать немецкого палача рейхскомиссара Украины Эрика Коха[29]. Мерзавца охраняли так, что и попав к нему на аудиенцию  — по легенде обер-лейтенант Зиберт должен был испросить у того разрешение на женитьбу с «фольксдойче», в роли которой выступала подпольщица Валентина Довгер, — Кузнецов не имел ни малейшего шанса даже дотянуться до своего пистолета. Дав высочайшее добро на брак, обергруппенфюрер при этом недовольно бросил офицеру: «Хватит крутить тыловые романы с девчонками. Возвращайтесь в свою часть, обер-лейтенант, и поскорее. Она находится на участке фронта, где в ближайшее время начнётся сражение, которое и решит судьбу Германии, где Советы будут разбиты!»

Вернувшись в отряд, Кузнецов слово в слово передал командиру Дмитрию Медведеву «пожелание» Коха. Моментально об этом было сообщено в Москву. Там информацию восприняли с огромнейшим вниманием. Часть, где воевал убитый ещё в давних боях под Москвой Зиберт, находилась в районе так называемого Курского выступа  — или Курской дуги  — то есть там, где войска двух советских фронтов, Центрального и Воронежского, глубоко вклинились в немецкую оборону. Названия населенных пунктов, расположенных в районе этого выступа, значились в сообщениях ещё нескольких заслуживающих доверия источников  — как пункты возможного наступления вермахта. Начались передислокация сил, подготовка к битве, переломившей ход войны. Сколько наших солдат спасли Кузнецов и другие разведчики?

«Вартанян»

Советское командование хотело не только закрепить, но и развить достигнутый успех, и по завершении Сталинградской битвы Ставка работала над планом стратегического наступления с целью разгрома группы армий «Центр» и «Юг». Политическое руководство нашего государства рассчитывало тем самым сокрушить оборону гитлеровцев от Смоленска до самого Чёрного моря, освободить важнейшие экономические районы Левобережной Украины, изгнать войска противника с Северного Кавказа и из Центральной России и выйти за реку Днепр.

Однако оперативная обстановка и информация, получаемая всеми видами разведки, существенно переменили эти планы.

Приводимое спецсообщение в Государственный Комитет Обороны, основанное на полученных из Лондона материалах, подписал нарком Меркулов — очевидно, ввиду особой его важности:

«Резидент НКГБ в Лондоне сообщает полученный агентурным путём текст телеграммы, отправленной 25 апреля из Южной группы германских войск за подписью генерал-фельдмаршала фон Вейхса в адрес оперативного отдела верховного командования армии:

“Исчерпывающая оценка готовности противника противодействовать проведению плана ‘Цитадель’ остаётся такой же...

Основная концентрация сил противника, которые, очевидно, были ещё некоторое время тому назад на северном фланге группы армий ‘Юг’, может быть теперь ясно определена в основном районе будущих операций: Курск — Суджа — Волочанск — Острогожск...

Однако сейчас неизвестно, преследует эта концентрация сил наступательные или оборонительные цели. В настоящее время бронетанковые и механизированные соединения равномерно распределены по группам за линией фронта как стратегические резервы в предвидении немецкого наступления. Пока нет никаких указаний на слияние этих групп в более крупные соединения или на появление их на линии фронта...

Для противодействия осуществлению плана ‘Цитадель’ противник располагает сейчас приблизительно 90 соединениями, находящимися к югу от линии Белгород — Курск — Малоархангельск. Наступление частей группы армий ‘Юг’ встретит упорное сопротивление противника в глубоко эшелонированной и хорошо подготовленной главной оборонительной зоне с многочисленными зарытыми в землю танками, с сильными артиллерийскими и местными резервами. Основные усилия обороны будут сосредоточены в главном секторе Белгород — Томаровка...

В настоящее время трудно предугадать, попытается или нет противник избежать угрозы окружения путём отхода на восток, которая последует за прорывом основных участков на линии фронта Курск — Белгород — Малоархангельск...

В заключение необходимо отметить, что события указывают скорее на оборонительные, чем наступательные, намерения противника. Это является совершенно безошибочным в отношении сектора фронта, занимаемого 6-й армией и 1-й бронетанковой армией. Можно предполагать, что в случае переброски подкреплений в район севернее фронта группы армий ‘Юг’ и с началом продвижения стратегических резервов к линии фронта и их слияния в более крупные соединения наступательные действия противника станут более реальными, однако и при этом условии противнику не удастся даже предупредить выполнение нами плана ‘Цитадель’...”

Резидент НКГБ СССР указывает, что название “Цитадель”, упоминавшееся ранее в распоряжениях и донесениях германского командования, относится к подготовляемой операции по прорыву нашего фронта в районе Курск — Белгород, а не к городу Великие Луки, как это предполагалось ранее.

Народный комиссар государственной безопасности СССР Меркулов»

«Фитин»

7 мая 1943 года в Государственный Комитет Обороны из НКГБ СССР было направлено сообщение за № 136/М о полученных резидентурой НКГБ в Лондоне агентурных данных относительно немецкого плана наступательной операции «Цитадель» и оценки германским командованием боеготовности советских войск на Курско-Белгородском направлении. В нём, в частности, говорилось: «Резидентура НКГБ СССР в Лондоне сообщает полученный агентурным путём текст телеграммы, отправленной 25 апреля из Южной группы германских войск за подписью генерал-фельдмаршала фон Вейхса в адрес оперативного отдела верховного командования армии...»

Предыстория этого сообщения такова. Передал эту информацию Джон Кернкросс, который принимал непосредственное участие в её расшифровке.

Имея доступ к документам британского плана «Ультра», Кернкросс получил возможность знакомиться с наиболее важными из них, содержание которых незамедлительно передавалось в резидентуру, а оттуда — в Москву. Он хранил секретные документы у себя в сейфе и по мере поступления мог передавать их содержание своему куратору из лондонской резидентуры. Англичане расшифровывали практически всю информацию, поступавшую из германского Генштаба, а также морского и авиационного штабов.

Кроме того, Кернкросс установил, что копии расшифрованных телеграмм в Школе правительственной связи Великобритании не регистрировались, а просто уничтожались, причём без акта. Он использовал это обстоятельство, чтобы передавать якобы уничтоженные копии своему куратору.

К этому времени Кернкросс был передан на связь новому куратору — Крешену. Тот очень тепло относился к своему подопечному, что дало превосходные результаты: информационная отдача от агента практически удвоилась.

Ещё в апреле 1943 года от Кернкросса в резидентуру поступила крайне важная информация о том, что в ходе летней кампании Германия намерена взять реванш за поражение под Сталинградом и развернуть широкомасштабное наступление на советско-германском фронте в районе Курска и Орла. Операции вермахта было присвоено кодовое название «Цитадель», для её проведения Гитлер выделил около пятидесяти дивизий вермахта.

Кернкросс указал примерные сроки наступления, передал технические характеристики новейшего немецкого вооружения, в том числе танков T-VI «Тигр» и «Пантера», а также самоходного орудия «Фердинанд», на которые Гитлер делал ставку в летней кампании 1943 года. Кроме того, от Кернкросса поступили подробнейший план дислокации немецких ВВС в предстоящей операции и позывные германских аэродромов на временно оккупированной советской территории.

«Кембриджская пятёрка»

Через службу радиоперехвата и дешифрования проходило довольно много разнообразных материалов, и для британского руководства, разумеется, особый интерес представляли те из них, которые непосредственно касались Англии. Все остальные сообщения — а их, разумеется, было подавляющее большинство, — в том числе и информация относительно событий на советско-германском фронте, так сказать, «принимались к сведению», после чего в подавляющем своём большинстве уничтожались. Причём уничтожались они без всяких «актов о списании», да и вообще без какого-либо учёта. Так что разведчик без особых усилий забирал и передавал сотруднику резидентуры все документы, которые могли представлять интерес для Москвы. Не стеснялся он и заглядывать в «ящик для уничтожения», куда сбрасывали расшифрованные сообщения его коллеги...

Также, в силу положения, занимаемого им в британской контрразведке, знакомился с материалами дешифровки документов германского командования Энтони Блант — «Тони». А в результате Центр получал достаточно большое количество документов, которые сами англичане не хотели передавать советским представителям, чтобы не раскрыть свою тайну «Энигмы».

В частности, Кернкросс передал в Москву шифры позывных люфтваффе, и это позволило советскому командованию организовать несколько ударов по скоплениям немецких самолётов, сосредоточенных перед началом больших сражений...

«Фитин»

Относительно летней кампании 1943 года «Гейне» информировал немцев о том, что советское командование планировало осуществить военные операции к северу от Курска и на Южном фронте. В результате переход советских войск в районе Курска и Орла к стратегической обороне, а затем к наступлению оказался для немцев неожиданным.

«Павел Судоплатов»

Деятельность «Артура» в 1942 году и в начале 1943-го приобрела такой размах, особенно по пресечению поставок стратегического сырья в Германию, что в Центре озаботились безопасностью его резидентур и его самого. Запросили об этом «Артура» в очередном письме. О вопросах соблюдения безопасности в разведывательной сети Иосиф всегда писал скупо, ограничиваясь фразой «предпринимаю всё необходимое для зашифровки нашей работы». На этот раз 30 апреля 1943 года он ответил иначе: «Я вас прошу лично обо мне никогда не беспокоиться. Сижу здесь прочно. Лишь глубоко сожалею, что в эти тяжёлые дни для нашей священной Родины мне не удалось до сих пор принести более существенной пользы».

«Григулевич»

Руководитель абвера адмирал Канарис по-прежнему полностью доверял Максу (под этим именем Демьянов работал в абвере. — А. Б.), и незадолго до начала событий под Курском тот получил указание: передавать информацию о планах советского Генштаба каждую неделю — и для Демьянова еженедельно готовились такие дезинформационные сведения, в которые немецкое командование верило на все 100 процентов. В 1943 году донесения Макса вынуждали немцев не раз переносить сроки наступления на Курской дуге, что, конечно, было на руку нашему командованию... А рядом с «Гейне» находился Абель, которого не зря называют разведчиком-легендой.

«Абель — Фишер»

<В подтверждение вышесказанного мы можем привести одну из легенд (совершенно неправдоподобную!), которая, однако, нет-нет да и всплывает в различных публикациях, связывая имена двух легендарных — уж простите за тавтологию! — разведчиков. Для начала, впрочем, небольшое уточнение.>

Конон Трофимович Молодый вспоминал: «Начало войны застало меня уже в армии. Ещё в октябре 1940 года я начал срочную службу и попал в Западный особый военный округ. Вместе с одиннадцатью москвичами-десятиклассниками я был направлен в разведывательный артиллерийский дивизион. Из этой небольшой группы осталось в живых двое».

В самый тяжёлый период Великой Отечественной войны, а именно в первые её недели и месяцы, летом и осенью 1941 года, довелось Конону Молодому принять участие в грандиозном Смоленском сражении, а затем и в оборонительных боях на московском направлении. Военными дорогами шёл он в составе корпусного 644-го пушечного артиллерийского полка (ПАП) 29-й армии Западного фронта…

«Конон Молодый»

<Ну а теперь — та самая легенда; в отличие от «легенд», как именуются тщательно отработанные биографии разведчиков — совершенно, повторяем, неправдоподобная.>

И здесь начинается целая история, докопаться до правдивых истоков которой мне пока еще не удалось: то ли пропали военные архивы, то ли не дошла ещё очередь до «открытия» новой главы. Существует версия, будто Фишер действовал в фашистском тылу под видом немецкого офицера. По крайней мере, точно известно, что он служил в Управлении генерала Павла Судоплатова и готовил к заброске наших радистов, подрывников, короче  — диверсантов. Однако в воспоминаниях другого советского нелегала  — Конона Молодого  — я наткнулся на фантастический, а может быть, и нет, эпизод. Юный тогда Молодый, заброшенный в немецкий тыл, был мгновенно пойман и доставлен на допрос в контрразведку. Допрашивавший его изверг-фашист не слишком долго мучил Молодого, а, оставшись наедине, обозвал будущую звезду советского шпионажа «идиотом» и вытолкал чуть ли не пинками до блеска начищенного, как и требовалось, сапога за порог. С тех пор и до конца дней у Конона побаливал копчик. «Фашист» вновь повстречался Молодому во время назначенной по приказу Центра встречи уже в нелегальной командировке в Америке, где оба мгновенно узнали друг друга. Правда это или вымысел, лихо описанный Молодым, который был горазд на такие мистификации, всех повергающие в сомнения? Но, может, сознательная дезинформация?

«Абель — Фишер»

«По прибытии отряда в Мухоедовские леса (на границе Белоруссии и Украины) и создании базы А. Ботяну было поручено изучить участок сёл, создать там из местных патриотов силы сопротивления. С этой задачей т. Ботян успешно справился, порученный ему участок сёл стал подлинно партизанским» — так писали ветераны Четвёртого управления, обращаясь к руководству КГБ СССР с ходатайством о присвоении Алексею Николаевичу звания Героя Советского Союза.

Совсем скоро группы подрывников отряда «Олимп» буквально оседлали железнодорожные магистрали Житомир — Овруч, Овруч — Мозырь, Мозырь — Пинск, Олевск — Киев, Калинковичи — Гомель; диверсанты пожгли все деревянные мосты, располагавшиеся на шоссейных дорогах и реках Норин, Припять, Желонь, Словечно, Уж, Тетерев. Бо́льшая часть «неприятностей» для немцев происходила по ночам, так что в конце концов были отданы приказы, запрещавшие движение по шоссейным и железным дорогам в ночное время. И это несмотря на то, что охрана всех коммуникаций была усилена самым серьёзным образом.

А ведь именно в тот период гитлеровское командование готовилось к реваншу за свой Сталинградский разгром! Местом для такового «реванша» был выбран Курский выступ — район южнее Орла и севернее Белгорода, который советские войска заняли в ходе прошедшей зимней кампании. «Выступ» этот, имевший протяжённость по фронту порядка 550 километров, вклинивался в немецкие боевые порядки на глубину свыше 150 километров. Оценив обстановку, гитлеровцы не удержались от очевидного соблазна попробовать нанести два сходящихся удара под основание этой дуги, чтобы отрезать и окружить вклинившиеся в их оборону советские армии, чтобы в итоге «закипятить» здесь огромный «котёл», почище Сталинградского.

Подобное вполне могло бы получиться в 1941-м, да только трагический этот год давно прошёл, и советское командование уже без особых трудов разгадывало гитлеровские планы. Прежде всего, о них сразу по нескольким своим каналам узнала советская разведка. Разведчики из отряда Петра Лопатина умудрились похитить немецкого полковника Курта Вернера, сообщившего о наступлении, намеченном на 4 июля...

«Алексей Ботян»

Иногда из Центра поступали задания по розыску («установке») лиц, которые по тем или иным причинам вызвали интерес у советской разведки. География запросов была обширной — от Аргентины до Венесуэлы. «Персонаж» мог находиться в Гуаякиле, Медельине или парагвайском Асунсьоне, и для его локализации, а тем более сбора характеризующих сведений о нём требовались не только дедуктивные способности, но и подходящие люди на местах.

Пожалуй, самый оригинальный запрос поступил в мае 1943 года, когда в мировой прессе появилось сенсационное сообщение о том, что генерал Вильгельм Фаупель, главный «специалист» рейха по Латинской Америке, провёл в Аргентине тайные переговоры с военным правительством. В Москве заинтересовались этой новостью, и вскоре «Артур» получил задание: перепроверить информацию, установить, действительно ли генерал посещал Буэнос-Айрес. Если да, то какие вопросы обсуждал он с аргентинской военной кликой. Если нет, то велись ли какие-либо другие важные переговоры между Германией и Аргентиной в указанный период.

Москва имела основания для беспокойства. Информационные агентства в подробностях описывали, как генерал Фаупель в середине апреля 1943 года погрузился на борт немецкой подводной лодки в испанском порту Кадис. В начале мая он прибыл в Аргентину и был якобы встречен адмиралом Скассо в обусловленном пункте на побережье, а затем перевезён в немецкую евангелическую церковь на улице Эсмеральда в Буэнос-Айресе. Там и проходила бо́льшая часть переговоров с членами военного правительства и командованием вооружённых сил Аргентины. После недели интенсивных контактов Фаупель якобы вернулся на подводную лодку, которая скрытно курсировала вблизи курортного города Мар-дель-Плата.

Григулевич размышлял над листком с расшифрованным текстом. О чём могли совещаться эмиссар Гитлера и правители Аргентины? О поставках германского оружия в страну? О возможности использования Аргентины как убежища для иерархов гитлеровского режима, которым рано или поздно придётся спасаться от возмездия Объединённых наций за совершённые преступления? А может, Фаупель ходатайствовал о посреднической миссии Буэнос-Айреса с западными странами по вопросу достижения сепаратного мира? Последнее предположение казалось близким к истине. Коричневый зверь метался в поисках спасения, прощупывал через посредников в Португалии и Швейцарии позицию западных стран по этому вопросу. Нейтральная Аргентина, в принципе, могла взять на себя роль ходатая по делам обречённого рейха.

Фаупель был тесно связан с абвером и СД, оказывая им помощь в подборе кандидатов для гитлеровской разведывательной сети в Латинской Америке. Генерал оказывал содействие и «Бюро Риббентропа» — разведке МИДа.

«Артур» вызвал на внеочередную встречу агента «Гарса». Тот был категоричен: разговоры о Фаупеле — пропагандистская «утка».

— Я почти согласен с тобой, — сказал «Артур». — Но мы должны быть предельно точными. Необходимы ссылки на конкретные источники, подтверждающие или опровергающие эту информацию.

На следующий день «Гарса» представил ссылки: в МВД и МИД Аргентины о «визите» Фаупеля ничего не знают, в военном министерстве над выдумками американских журналистов просто посмеялись. По сведениям посольства Аргентины в Германии, успевшего «отреагировать» на «дезу», Фаупель в конце апреля находился в Берлине, вернее, в его окрестностях, на даче директора завода «Сименс» в Ленквице, спасаясь от ежедневных бомбардировок. Степень влияния Фаупеля на руководителей рейха преувеличивалась пропагандой союзников. Если бы Гитлер намеревался послать эмиссара в Аргентину, то предпочёл бы кого-нибудь из службы Гиммлера.

«Григулевич»

Глава 10. Это было под Курском

11 мая 1943 года зафронтовая агентура управления контрразведки «Смерш» Брянского фронта подтвердила сведения о концентрации немецких войск в районе Орла.

Наконец 23 июня 1943 года из 4-го разведывательно-диверсионного управления НКГБ СССР были направлены в Разведывательное управление Генштаба Красной армии уточняющие данные следующего содержания: «По поступившим сведениям, немцы предполагают начать наступление на Восточном фронте с города Орла в направлении города Елец и в дальнейшем на город Пензу. С городов Курска и Харькова наступление должно развиваться на Воронеж, Белгород и Малоархангельск с задачей окружить и уничтожить группировку наших войск, которые в настоящее время находятся на этом участке фронта.

В район Орла противником стянуто девять армий, из которых половина танковых. В составе танковых армий находятся танки типа “Тигр”».

Одновременно разведчику отряда особого назначения «Победители» Николаю Кузнецову весной 1943 года удалось получить чрезвычайно ценную разведывательную информацию о подготовке противником крупной наступательной операции в районе Курска. Одно за другим в Центр ушли шифрованные сообщения, подписанные Кузнецовым: о передислокации из Франции в Белгород пехотной дивизии; о следовании из-под Ленинграда на Орел кружным путем танковой дивизии; о переброске немцами под Курск с африканского театра военных действий танковых частей.

Информация Кузнецова о стратегических наступательных замыслах гитлеровской ставки с использованием новых танков «Тигр» и «Пантера» также помогла советской разведке заблаговременно раскрыть тайну «Цитадели».

«Кембриджская пятёрка»

Для того чтобы раскрыть планы немецкого командования, чтобы хоть как-то ослабить готовящийся противником мощнейший удар, трудились советские разведчики — как непосредственно за линией фронта, так и в далёком Лондоне; работали подрывники оперативных групп, чтобы как можно больше гитлеровской техники не дошло до полей будущих боёв, чтобы у фашистов оказалось как можно меньше снарядов, патронов и горючего, чтобы немецкие солдаты и офицеры обрели «вечные казённые квартиры» задолго до решающего сражения.

«Алексей Ботян»

Разведка — как научно-техническая НКВД, так и военная — сообщала также о новой технике, поступавшей на вооружение вермахта и войск СС. В боевые части противника в больших количествах поступали новейшие тяжёлые танки T-VI «Тигр» и средние танки T-V «Пантера», превосходившие, как стало известно, «тридцатьчетвёрки» по огневой мощи и бронезащите. К началу сражения войска групп армий «Центр» и «Юг» получили порядка ста тридцати «тигров» и свыше двухсот «пантер», 76 новых штурмовых самоходных орудий «Фердинанд»; на старых, так сказать, немецких танках (они пошли в серию всего лишь в конце 1930-х годов) T-III и T-IV была усилена броня и установлены 88-миллиметровые орудия. На вооружение люфтваффе поступили скоростные истребители «Фокке-Вульф-190А».

Было понятно, что при организации наступления противник сделает основную ставку на технику, танки и авиацию; пехоте будет отведена второстепенная роль, так как сейчас, на третье лето войны в России, она стала гораздо слабее, нежели была в прошлые годы...

Конечно, сообщения разведки теперь уже никто не укладывал «под сукно» — они передавались советским оружейникам, которые готовили свой достойный и адекватный ответ «фрицам»... Хороший «подарок» сделали нам и сами гитлеровцы: в начале 1943 года на Ленинградском фронте они усадили в болото новёхонький T-VI «Тигр» (чего ему реально было делать в условиях лесисто-болотистой местности северо-запада?!), который затем был взят подразделением Красной армии в качестве трофея — и, разумеется, всесторонне и тщательно изучен советскими специалистами. Верховный главнокомандующий обязал наших конструкторов в области боеприпасов и артиллерии создать средства для поражения этих танков, и задача была решена — появились новые виды снарядов, которые пробивали броню «тигров»...

«Фитин»

«Карел» (Кернкросс. — А. Б.) ещё в 1942 году передал в Москву попавшие к англичанам технические характеристики нового немецкого танка «Тигр». В частности, стала известна толщина его брони, которую конструкторы из Германии считали непробиваемой для советской артиллерии. Однако у наших оружейников хватило сил и знаний для быстрого изготовления новых, гораздо более мощных, чем прежде, снарядов, разработки мощных систем самоходной артиллерии. В результате вскоре уже «тигров» уничтожали воистину с русским размахом, который просто вгонял фашистов в панику.

«Ким Филби»

В период Великой Отечественной войны руководством Особой группы НКВД СССР, 2-го отдела НКВД СССР и 4-го управления НКВД — НКГБ СССР в Государственный Комитет Обороны, Ставку Верховного главнокомандования, командующим фронтами и видами вооруженных сил, руководителям министерств и ведомств, а также руководству военной разведки были направлены тысячи информационных сообщений. Приведём для наглядности текст сообщения, подготовленного Эйтингоном на основании данных, поступивших в Москву от разведывательно-диверсионных групп 4-го управления НКВД, действовавших на оккупированной советской территории:

«Сообщение заместителя начальника 4-го управления НКВД СССР комиссара госбезопасности Н. И. Эйтингона № 4/8/1456 командующему Авиацией дальнего действия генерал-полковнику А. Е. Голованову о местах скопления самолётов и войск противника от 10 июля 1943 года.

По данным нашей группы, действующей в тылу противника, на 10 июля с. г. на немецком аэродроме, расположенном в двух километрах южнее г. Барановичи, на месте бывшего советского аэродрома, скопилось свыше 500 самолетов, главным образом бомбардировщики.

В трёх километрах восточнее аэродрома хранятся большие запасы бензина: на земле 300 тысяч двухсотлитровых бочек и под землей — четыре резервуара вместимостью по 15 тысяч тонн каждый.

Бывшие 23 советских склада, находящиеся северо-западнее скрещения железных дорог в Барановичах, за шоссе, забиты авиабомбами и снарядами.

Вокруг г. Барановичи установлено 30 зениток и несколько прожекторов. Железнодорожный узел г. Барановичи забит подвижными составами».

Думается, излишне говорить, что советская дальняя авиация успешно выполнила задачу по уничтожению самолётов и войск противника в данном районе оккупированной территории.

«Эйтингон»

Ну что ж, разведка успешно выполнила свою миссию, а высшее руководство её наконец-то услышало. Блестяще сработала и наша военная контрразведка «Смерш»: абвер не имел информации ни о планах советского командования, ни о тех резервах, что постоянно и в больших количествах прибывали к войскам фронтов, изготовившихся к отражению германского удара. Гитлеровцы даже не предполагали, что Красная армия готовится перейти в наступление.

«Фитин»

Но и военные не дремали! В Оперативном управлении Генштаба давно уже были сделаны соответствующие выводы. Ведь после того, как в начале Второй мировой войны гитлеровцы в прямом и переносном смысле поразили всю Европу своими танковыми клиньями и тому подобными «новациями» с использованием современной техники, советские генштабисты постепенно поняли, что немцы воюют по шаблонам, по своим уже не раз апробированным «рецептам». Оценив стратегическую обстановку, в Генштабе пришли к однозначному выводу, что следует ожидать удара под основание Курского выступа, а значит — готовить оборону именно там. Откроем военную тайну: если бы тогда гитлеровские стратеги рискнули отойти от шаблона и просто, как сейчас говорится — «тупо», ударили бы в лоб, они могли бы иметь гораздо больший успех, потому как в центре позиции оборона была ослаблена, войска оттуда перевели на предполагаемые угрожаемые участки.

«Алексей Ботян»

Все эти сведения, неоднократно подтверждённые и перепроверенные через различные источники, убедили Сталина в их достоверности. Советское верховное командование приняло решение перейти к преднамеренной обороне на Курском выступе, чтобы измотать противника и выбить его танки. Непосредственно перед началом операции «Кутузов», как называлась Курская битва в документах советского командования, советская авиация нанесла 6, 7 и 8 мая 1943 года по немецким аэродромам в полосе протяженностью 1200 километров от Смоленска до Азовского моря сокрушительный превентивный бомбовый удар. Было уничтожено на земле более пятисот самолётов противника и сотни выведены из строя.

«Кембриджская пятёрка»

<Не нужно, разумеется, думать, что в то самое время, когда разворачивалось грандиозное сражение на Курской дуге, весь остальной фронт замер в наряжённом ожидании. Нет, боевые действия продолжались повсеместно — не только на фронтах, но и в глубоком тылу противника.>

«С 23 по 29 июля 1943 г. под г. Овручем отряд В. А. Карасёва, не насчитывавший и батальона, противостоял почти целой бригаде гитлеровцев, которой были приданы 3 самолёта и тяжёлая артиллерия. Постоянно маневрируя, организуя засады, выводя противника на ложные объекты и непрерывно атакуя его с тыла и с флангов мобильными группами, бойцы Карасёва победили превосходящие силы немцев. В результате боёв гитлеровцы потеряли убитыми и ранеными 289 человек, 3 орудия и штабную машину. Потери отряда оказались минимальны — двое убитых и трое раненых», — рассказывается в книге «Диверсанты: Легенда Лубянки  — Павел Судоплатов» И. Линдера, С. Чуркина и Н. Абина.

В том, что «отряд В. А. Карасёва не насчитывал и батальона», авторы совершенно правы — оперативная группа «Олимп» изначально равнялась взводу, а теперь, даже со всеми к ней приставшими людьми, ещё вряд ли намного превышала численность стрелковой роты. Но, постепенно увеличиваясь, присоединяя к себе другие отряды, эта группа разрослась до целого партизанского соединения. По этой причине своё энергичное имя «Олимп», вполне подходящее для отряда спецназа, подразделение Карасёва в будущем сменит на «более солидное»: «партизанское соединение имени Александра Невского». Звучит, однако!

Какую роль сыграл в тех боях Алексей Ботян, сказать трудно, но нет сомнения, что он в них участвовал, и участвовал достаточно активно. Не тот это был человек, чтобы в тылу прохлаждаться, если, как говорил герой известного прекрасного фильма, «стреляли»! Понятно и то, что первоначальное расположение, «семнадцать жилых и три больших землянки», давным-давно было оставлено, и отряд вёл кочевой образ жизни, особенно долго на одном месте не задерживаясь.

«Алексей Ботян»

К середине 1943 года использование порта Буэнос-Айреса для вывоза селитры и других стратегических материалов на Пиренейский полуостров заметно сократилось. Акции саботажа, проведённые Д-группой, сыграли в этом не последнюю роль.

Л. И. Воробьёв в одной из статей привёл данные о «стоимости» диверсионных операций группы «Артура» в Буэнос-Айресе. Деньги тратились на приобретение химических реактивов, инструменты и материалы для изготовления «зажигалок», аренду помещений для сборки и испытаний «изделий» и содержание конспиративных квартир в районе порта. Сюда же включались транспортные расходы по доставке «зажигалок». На всю деятельность Д-группы резидентура израсходовала не более двух тысяч долларов США!

«Григулевич»

«Карел» (Джон Кернкросс. — А. Б.) уведомил резидентуру и о том, что немецкое командование полностью ознакомлено с построением обороны советских войск на Курской дуге, и нашему руководству удалось в последние дни перед Прохоровкой произвести их скрытую передислокацию, что явилось для противника полной неожиданностью.

«Ким Филби»

Накануне начала операции «Цитадель» к войскам обратился фюрер германской нации Адольф Гитлер:

«Солдаты!

Сегодня вы начинаете великое наступательное сражение, которое может оказать решающее влияние на исход войны в целом.

С вашей победой сильнее, чем прежде, укрепится убеждение о тщетности любого сопротивления немецким вооружённым силам. Кроме того, новое жестокое поражение русских ещё более поколеблет веру в возможность успеха большевизма, уже пошатнувшуюся во многих соединениях Советских Вооружённых Сил. Точно так же, как и в последней большой войне, вера в победу у них, несмотря ни на что, исчезнет.

Русские добивались того или иного успеха в первую очередь с помощью своих танков.

Мои солдаты! Теперь наконец у вас лучшие танки, чем у русских.

Их, казалось бы, неистощимые людские массы так поредели в двухлетней борьбе, что они вынуждены призывать самых юных и стариков. Наша пехота, как всегда, в такой же мере превосходит русскую, как наша артиллерия, наши истребители танков, наши танкисты, наши сапёры и, конечно, наша авиация.

Могучий удар, который настигнет сегодняшним утром советские армии, должен потрясти их до основания...»

Ладно, хватит, надоело! В обращении этом чувствуются паника и неуверенность... Особенно — пассаж с танками и про юнцов и стариков, словно бы германские солдаты не видели, кто реально противостоял им на поле боя. А вот про «могучий удар» — это оказалось очень точно. Правда, удар был не с той стороны: ровно за пятнадцать минут до начала германской артподготовки наступления — этот срок сообщила разведка — по немецким позициям внезапно был открыт ураганный артиллерийский огонь, который нанёс фашистам серьёзные потери и заставил их отложить на несколько часов время начала атаки. Хотя если бы удар был нанесён минут за семь-восемь до назначенного времени, он тогда оказался бы ещё более эффективным — это признавал маршал Рокоссовский, командующий войсками Центрального фронта. Но нервы у всех были на пределе — всё-таки стопроцентной уверенности, что гитлеровцы начнут наступление именно здесь и в известный нам момент, не было. Так что когда стало ясно, что немцы всё-таки переходят в наступление, то сам Рокоссовский, член военного совета Телегин и начальник штаба фронта Малинин чуть было не обнялись от радости — но сдержались. Какая может быть радость, когда впереди такое ожесточённое сражение?

Вот так началась историческая битва под Курском. Об этом сражении можно рассказывать очень много, но... описание боевых действий — не наша задача.

«Фитин»

В ходе развернувшегося сражения план советского командования был успешно реализован. Обескровив ударные группировки врага в оборонительном сражении и создав этим благоприятные условия, Красная армия перешла в контрнаступление, а затем и в общее стратегическое наступление.

Под сокрушительными ударами Красной армии тщательно готовившаяся вермахтом наступательная операция «Цитадель» потерпела крах. Среди победителей одного из крупнейших в истории Великой Отечественной войны сражений достойнейшее место по праву принадлежит и бойцам невидимого фронта: замечательному советскому разведчику Николаю Ивановичу Кузнецову и разведчику-интернационалисту Джону Кернкроссу, а также многим другим закордонным разведчикам и участникам партизанской борьбы.

«Кембриджская пятёрка»

<На Нюрнбергском процессе> Йодль[30], как и Кейтель[31], признал, что «мы страдали постоянно недооценкой русских сил», и привёл конкретные примеры крупных провалов немецкой разведки, что привело к поражению войск на фронтах.

«Коротков»

Интересно отметить, что стратегическая дезинформация, передававшаяся советскими разведчиками для гитлеровского командования в ходе операции «Монастырь», подчас возвращалась в органы госбезопасности от их источников в абвере и британской разведке. Так, в 1942 году внешней разведкой в одной из оккупированных немцами стран удалось наладить непродолжительное, но весьма продуктивное сотрудничество с одним из руководителей шифровальной службы абвера полковником Шмитом. До своего провала он успел передать нам ряд ценных разведывательных материалов абвера, полученных из Москвы. При анализе этих материалов было установлено, что они являются «информационными» сообщениями «Гейне».

Кроме того, британская разведка, имевшая свою агентуру в абвере, также получала по своим каналам материалы «Гейне», которые возвращались в Москву в виде агентурных донесений от члена «Кембриджской пятёрки» Энтони Бланта. Англичане настолько уверовали в то, что абверу удалось завербовать агента в окружении маршала Шапошникова, что даже Черчилль сообщил Сталину в 1943 году, что в Генштабе Красной армии есть немецкий агент.

До самого конца войны руководство абвера так и не догадалось об истинной роди Демьянова. Так, бывший начальник разведки ФРГ Р.  Гелен[32] в своих мемуарах высоко оценил достижения во время войны агента «Макса» (псевдоним Демьянова в абвере).

А шеф внешней разведки Службы имперской безопасности рейха Вальтер Шелленберг в своих мемуарах «Лабиринт» писал, что этот «ценнейший агент служил в штабе офицером связи. Он был настроен антисоветски и ненавидел Сталина за то, что подвергся репрессиям в 1930-х годах и сидел два года в тюрьме».

«Павел Судоплатов»

Вклад Джона Кернкросса в победу советского оружия в Курском сражении был высоко оценён. За активную деятельность по добыванию важной информации, получившей высокую оценку советского командования, Джон Кернкросс был награждён орденом Красного Знамени.

Орден доставили в Лондон, и Крешин торжественно вручил его Кернкроссу, сказав, что это одна из самых высоких боевых наград в Советском Союзе. Кернкросс взял коробочку, отделанную красным бархатом, на котором лежал орден, и долго смотрел на него. Куратор понял, что Кернкросс тронут и взволнован. Потом Крешин деликатно забрал у него награду, упаковал её, отнес в резидентуру и отправил в Москву. Сейчас она выставлена в экспозиции Зала истории внешней разведки.

В октябре 1944 года в ответ на награждение Кернкросс писал в Центр: «Я восхищён, что наши друзья сочли мою помощь заслуживающей внимания, и я горжусь тем, что внёс некоторый вклад в дело победы, которая привела почти к полному очищению советской земли от захватчиков».

«Кембриджская пятёрка»

Сам Филби, которого иногда спрашивали, что же из сделанного в своей жизни советского разведчика он считает главным, отвечал одним словом: «Прохоровка», иногда повторяя его дважды: «Прохоровка, Прохоровка». Без сомнения, он имел в виду информацию, переданную СССР о подготовке немцев к великой танковой битве на Курской дуге. Она была выиграна и переломила ход войны благодаря Филби. В его информацию в 1942-м и 1943-м, как и во все сведения, передаваемые «пятёркой», верили тогда в Москве плохо. Но данные Филби подтверждались и другим источником  — членом «пятёрки» Джоном Кернкроссом. И советское командование поступило так, как советовала разведка.

«Ким Филби»

Поступавшая от «пятёрки» информация касалась в первую очередь состояния вооруженных сил Германии и отношения к СССР союзников по антигитлеровской коалиции. В частности, с помощью данных, полученных от «пятёрки», советская внешняя разведка выявила попытки немцев вести сепаратные переговоры о мире с союзниками СССР (1942 год — Анкара, 1943-й — Стокгольм и Ватикан и, наконец, 1944—1945 годы — Швейцария). В московский Центр были переданы ценнейшие сведения о планах операции фашистских войск в районе Курска и намерениях гитлеровцев применить на Восточном фронте новые виды боевой техники; телеграфная переписка МИДа Англии со своими загранпредставительствами; протоколы заседаний кабинета министров, комитета обороны и комитета начальников штабов.

«Кембриджская пятёрка»

Где-то с середины 1943 года члены разведывательной сети «Артура» всё чаще фиксировали растущее внимание к себе со стороны «конкурентов» и полицейских органов.

Центр напомнил «Артуру», что американцы продолжают операцию «Фридман»: «Уделяйте больше внимания мерам безопасности, откажитесь от контактов сомнительного характера».

Письма из США поступали в Буэнос-Айрес с признаками проверки химическими реактивами. В Аргентине агенты ФБР действовали тайно, поскольку не имели разрешения властей на ведение оперативной работы в стране. В Буэнос-Айресе они, разыскивая советского резидента «М. Фридмана», поэтапно прочёсывали всех с этим именем. По совету «Артура» Фридман женился и уехал с молодой супругой из Буэнос-Айреса. Иосиф вздохнул с облегчением: аргентинец знал его с 1935 года, знал о его работе в «Красной помощи» и о многом другом. В альбомах Фридмана были фотографии, сделанные в 1930-е годы во время совместных поездок в Эль-Тигре и на пляж Бристоль в городе Мар-дель-Плата.

Гуверовская операция проводилась с размахом, к ней были подключены многие оперативные контакты ФБР, в том числе в ДАИА[33]. Флора Тофф рассказала Иосифу о таком визите и даже вытащила из сумочки фотографию человека, которого американцы считали Фридманом. Это был не Маурисио. Но расслабляться не стоило.

Подтверждение об охоте американцев за собой «Артур» получил от агента «Эгона», немца, бежавшего из Германии из-за своего «не чисто арийского происхождения»…

«Григулевич»

В Красногорске со временем начала функционировать антифашистская школа. Здесь же в июле 1943 года был образован руководящий орган движения немецких патриотов-антифашистов — Национальный комитет «Свободная Германия». Президентом НКСГ стал видный поэт Эрих Вайнерт. В состав комитета вошли и немецкие политэмигранты, нашедшие убежище в СССР, и военнопленные (в том числе даже кригспфареры — армейские священники).

В сентябре того же 1943 года в другом подмосковном лагере Лунёво (близ станции Сходня), где содержались генералы и старшие офицеры, была создана ещё одна организация антигитлеровской направленности — «Союз немецких офицеров». Возглавил СНО генерал от артиллерии, бывший командир 51-го армейского корпуса Вальтер фон Зейдлиц-Курцбах, пленённый в Сталинграде. Его заместителем стал бывший командир 376-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Эльдер Александр фон Даниэльс, также «сталинградец». Несколько позже к СНО присоединился и генерал-фельдмаршал Фридрих Паулюс. СНО примкнул к Национальному комитету «Свободная Германия».

К весне 1945 года «Союз немецких офицеров» насчитывал около четырёх тысяч членов (один генерал-фельдмаршал, пятьдесят один генерал, сорок полковников, более пятидесяти подполковников, примерно сто пятьдесят майоров, четыреста капитанов, свыше трёх тысяч обер-лейтенантов и лейтенантов).

Оба лагеря, как и обе антифашистские организации, стали настоящим резервом кадров советской разведки.

Очень скоро активная патриотическая и антигитлеровская деятельность НКСГ и СНО стала серьёзно беспокоить командование вермахта и нацистские спецслужбы.

«Коротков»

Произошло это в середине лета 1943 года. В очередной раз отправившись на подрыв эшелона, группа Ботяна была вынуждена остановиться на «днёвку» в какой-то деревне, километрах в двенадцати от Овруча. Хозяином дома, в котором остановились, оказался молодой парень, Григорий Дяченко. Сам он из здешних краёв, отсюда его призвали в ряды РККА на срочную службу, и он сумел дослужиться до старшины. Отслужил, домой вернулся, женился — а тут вскоре война, и районный город Овруч был оккупирован уже 22 августа. Григорий даже повестки из военкомата получить не успел, вот и продолжал жить так же, как и раньше жил: работал в своём хозяйстве.

Дяченко, хотя его, как говорится, никто за язык не тянул, рассказал Ботяну, что в Овруче, который оккупанты сделали областным центром, живёт его дальний родственник по фамилии Каплюк, который работает у немцев в гебитскомиссариате, занимая там известное положение. Понятно, что Григорий не мог не понимать, что его сведения являются «ценной оперативной информацией» и если она вызовет интерес незваных гостей, то они попросят его вывести их на своего родственника... Понятно ведь, что родственник в гебитскомиссариате — приманка знатная, на такую партизаны вряд ли могли не клюнуть.

В общении с Дяченко Ботян никакой опасности или угрозы не уловил, а потому по возвращении в отряд без всяких сомнений доложил обо всём Карасёву. Виктор Александрович понимал, что возможность нарваться на гитлеровскую «подставу» весьма велика, но, всецело доверяя Алексею, распорядился кратко: «Займись этим вопросом!»

Хотя Алексей поверил этому Дяченко, он тщательно подготовился к следующей встрече. Через доверенных лиц в Овруче удалось кое-что узнать про Каплюка: нормальный мужик, не шкура, перед немцами не выслуживался, но работал на должности завхоза добросовестно, оккупанты ему доверяли. За домом старшины было установлено скрытое наблюдение, не давшее никаких результатов. Видели, что Григорий всё так же трудился по хозяйству, никуда не уходил, никого у себя не принимал.

18 августа, под утро, Алексей, скрытно расставив троих своих бойцов вокруг дома старшины, осторожно постучал в дверь. Поздоровавшись, не стал вдаваться в разговоры, спросил сразу:

— Как Каплюка увидеть?

— Поехали! — предложил Григорий. — Садись на повозку! Полицаи меня все знают, проедем.

Ботян просчитал: «в залог» Дяченко оставляет молодую красивую жену и всё своё справное хозяйство. Как крестьянин, Алексей понимал, что его жизнь получает более чем надёжное обеспечение — и согласился.

Вскоре Алексей был одет так, как ходили местные жители: в длинную рубаху, широкие штаны-шаровары. Каким-то путём у Григория даже оказался немецкий документ на имя некоего Роговского, жителя села Малая Черниговка, который он и передал Алексею.

Ботян подозвал одного из прятавшихся в кустах бойцов — пусть заодно старшина видит, что дом окружён, — и отдал ему свой автомат. Пистолет и гранату он засунул под рубаху, куда же без этого?

«Ну, пришли мы к этому дядьке, познакомились, — рассказывал Алексей Николаевич. — Причём Гриша так прямо ему и говорит: “Это советский партизан!” Вижу, что Каплюк не испугался, ничего, глаз не отводит. Хорошо! Тогда я говорю: “Яков Захарович, ты что, с немцами собираешься уезжать?” — “А что мне делать? У меня двое детей, жена — мне жить надо как-то”. Прав он, по-своему, конечно! Говорю: “Давай подумаем, что тебе делать. У немцев ты пользуешься доверием?” — “Хожу во все места, ничем не ограничен”, — он мне честно признаётся. Он был теплотехник, заведовал всей отопительной системой здания гебитскомиссариата. Я быстро понял, что это нормальный, надёжный мужик, что немцев он не любит, а про советскую власть сохранил достаточно тёплые воспоминания. Наша с ним беседа продолжалась длительное время, и мы сразу же подробно обсудили и скорректировали предложенный мною план. “Всё, — сказал я на прощание, — не беспокойся! Мы вывезем и тебя, и твою семью. Только давай, помоги нам!”»

Буквально на следующий день Ботян повёл по направлению к деревне Малой Черниговке целый партизанский «караван» — 15 бойцов, нагруженных взрывчаткой. Где-то на лесной поляне взрывчатку упаковали в мешки и, вынеся из леса, уложили на телегу; поверх этих мешков уложили точно такие же, но с картошкой. «Груз» принял Григорий Дяченко, который совершенно спокойно повёз взрывчатку, килограммов, примерно, 150, в Овруч, прямо на квартиру Каплюка.

После того как все мешки были перенесены в подвал — родственники, Каплюк и Дяченко, настолько неторопливо и уверенно таскали их на глазах у немцев, что эти действия не вызвали никакого подозрения, — к Якову Захаровичу опять наведался Ботян.

«Составив схему здания гебитскомиссариата и уточнив квартиры, где проживает руководящий состав немцев, я решил подорвать здание при помощи детонации двумя зарядами на расстоянии друг от друга 25 метров... Проработав окончательно схему укладки зарядов, я приступил к обучению укладке зарядов и производства взрывов. Обучение происходило один день у него на квартире», — писал Алексей Николаевич в своём «Докладе по Овручской операции».

Проносить взрывчатку в здание взялась Мария, жена Каплюка. Каждый день, в одно и то же время, она, сопровождаемая двумя маленькими детьми — один был у неё на руках, другой держался за материнскую юбку, приносила своему мужу обед. Ведь если немцы обедали в столовой, то немногие работавшие в гебитскомиссариате украинцы — кто где придётся, столовая была не для них. Поначалу часовые пытались заглядывать в корзинку, где стояли какие-то горшочки и кастрюльки, но вскоре перестали... Чтобы как можно скорее выполнить свою задачу, Мария закладывала в корзинку столько взрывчатки, сколько могла нести, не привлекая внимания тяжёлым грузом... Ну а Яков, отобедав, старался поскорее разложить взрывчатку по укромным местам.

Смертельно опасная работа отважных патриотов Марии и Якова Каплюк продолжалась с 27 августа по 9 сентября. Долгие две недели!

Алексей Николаевич рассказывал, что к нему поступила информация о том, что в Овруч приезжает команда для борьбы с партизанами — какие-то очень «крутые» специалисты чуть ли не из самого Берлина, которые должны будут навести порядок в области. Руководство гебитскомиссариата их очень ждало! Конечно, ситуация становилась рискованной до крайности… Значит, во избежание неожиданностей здание нужно было взорвать буквально сразу после приезда «гостей». Благодаря своему информатору время их прибытия Алексей знал заранее.

Утром 13-го, в понедельник, Дяченко передал Каплюку часовой механизм, сделанный из обыкновенного будильника, и повторил указание Ботяна: «Как пообедаешь, чтобы Марию и тебя все видели и пока ещё не искали, потом накручивай часы на одиннадцать и вывози семью...» По установленному здесь немецкому времени одиннадцать вечера, то есть двадцать три часа, соответствовали двум часам ночи по Москве.

С немецкой пунктуальностью «контрпартизанская команда» прибыла в Овруч точно в срок и расселилась в «будённовских казармах».

«К вечеру Каплюк с женой и детьми был в партизанском лагере, — с удовольствием рассказывал Алексей Николаевич, словно вновь переживая те события. — А потом мы все вышли на окраину леса и смотрели, когда произойдёт взрыв. Ну и ровно в одиннадцать оно грохнуло! Такое пламя было! Результат был очень хороший — начальник местного гестапо был уничтожен, гебитскомиссар и человек около восьмидесяти немцев... Немцы сразу догадались, кто это сделал, моментально стали искать Каплюка, да где его найдёшь?!»

«Алексей Ботян»

Эпизод, возможно, малоизвестный даже тем, кто в последние годы занимался так называемым «Делом Рауля Валленберга», исчезнувшего после войны то ли в ГУЛАГе, то ли вообще где-то безжалостно расстрелянного... Не умаляя заслуг шведского дипломата и промышленника в спасении возможных жертв нацизма, всё же признаем: это с его помощью немцы пытались вести сепаратные переговоры и выйти на английского премьера Черчилля.

Так, именно Рауль Валленберг, участвовавший в англо-шведских торговых переговорах, доставил летом 1943-го в Англию конкретные предложения группы оппозиционеров из Берлина. Валленберг сообщил одному из военных помощников Черчилля, что они исходят от людей, чьей целью является физическое устранение Гитлера. А дальше всё та же песня: немцы прекращают борьбу с союзниками и все свои силы перебрасывают на Восточный фронт…

Премьер Великобритании, в отличие от Валленберга, проявил политическое благоразумие. Документы, подсунутые ему помощником, навечно застряли у него в сейфе, ходу им дано не было. Вскоре Блант известил об этом Москву. Пусть узнают о не слишком дружелюбном по отношению к СССР поступке шведа и исследователи, выставляющие Валленберга «рыцарем без страха и упрёка». Упрекнуть шведского миллионера, хотя и с трагической судьбой, есть за что. Как и искренне посочувствовать ему и его близким.

«Ким Филби»

Должен добавить один штрих к биографии генерал-майора (Агаянца. — А. Б.). Иван Иванович не просто разведчик — он и дипломат, политик. 1 августа 1943 года он вылетает из Тегерана на самолёте союзников в Алжир, где начинает действовать созданный генералом Шарлем де Голлем пока ещё совсем не понятный для Кремля Французский комитет национального освобождения — ранее он именовался Национальным комитетом сражающейся Франции (НКСФ). При этом некоторых московских стратегов волнуют трения комитета с французскими коммунистами. Или это просто разногласия, возникшие на первых порах? Можно ли их преодолеть? Будут ли приняты коммунисты в новое правительство, дадут ли им право на представительство? Между тем союзники из Англии и США видят в де Голле всего лишь высокомерного выскочку, открыто предпочитая ему другого, уже известного генерала — Анри Оноре Жиро.

Но Агаянцу поручено организовать при Французском комитете национального освобождения представительство СССР.

В Алжире, мгновенно оценив обстановку и действия многочисленных важных и второстепенных лиц, Иван Иванович возобновил личные взаимоотношения с генералом де Голлем, с которым судьба коротко свела его ещё в Тегеране. И хотя, как мы уже сказали, в ту пору многие сомневались в молодом французе, считая его калифом на час, — но только не Агаянц.

Высшему руководству нашей страны надо было понять, что представляет собой этот высоченный французский генерал. Может ли он превратиться в национального лидера? Откуда это было знать в Центре! Только прямые контакты с Шарлем де Голлем могли позволить Агаянцу сделать правильные выводы об отношении лидера французского Сопротивления к американцам и англичанам и о том, каким тот видит пути борьбы с фашистской Германией. Было очень важно понять, не пойдет ли де Голль на сотрудничество с теми германскими кругами, которые предлагают, физически уничтожив Гитлера, объединить свои силы с США и Англией, а затем — всем вместе навалиться на СССР. Предстояло также понять, как представляет себе генерал послевоенное устройство Европы.

И одновременно была еще одна, чисто разведывательная миссия: выяснить, чем конкретно занимаются в Алжире разведки союзников. Эти задачи, поставленные Сталиным, были решены.

Агаянц смог глубоко развить контакт с де Голлем, провести с ним несколько встреч. Отношения сложились доверительные. Беседы продолжались долго. Познакомился Иван Агаянц и с ближайшими помощниками генерала — выслушал их оценки ситуации, узнал о планах. Выяснилось, что и американские, и английские спецслужбы к де Голлю и его сподвижникам относятся негативно, никакой веры в его комитет не проявляют.

Разобравшись в своем собеседнике, оценив его искренность, французский генерал прямо через Ивана Авалова (оперативный псевдоним И. И. Агаянца. — А. Б.) поставил важнейший вопрос о визите в Москву и о переговорах со Сталиным. Де Голлю понравился посланец Москвы — культурен, блестяще образован, глубоко знаком с принципами внешней политики его страны. Возможно, понимая, с кем он ведёт откровенные беседы, генерал хотел поскорее дать понять Москве свою готовность к сотрудничеству.

Агаянц сумел донести до Сталина: у СССР есть вероятные союзники во временно оккупированных гитлеровцами крупных странах Европы. Последующая встреча де Голля и советского руководителя была организована Агаянцем. Московский диалог Сталина и де Голля, к обоюдному удовлетворению сторон, состоялся в начале декабря 1944 года и продолжался гораздо дольше намеченного. Но это, как мы понимаем, будет несколько позже…

Информация из Алжира была учтена советской стороной как на Тегеранской конференции, чему де Голль был искренне рад, так и при выработке наших с французами послевоенных отношений.

«Вартанян»

Люди «Артура» вели постоянную работу среди добровольцев, которых Комитет отправлял в Англию для вступления в части, организуемые Шарлем де Голлем. Не всем удалось добраться до места назначения: немецкие подлодки не снижали интенсивности атак в Северной Атлантике. Об этих потерях резидент «Артур» сообщал в Центр коротко: имя агента, примерная дата гибели, на каком судне…

«Григулевич»

31 августа 1943 года Ким Филби был назначен членом секретариата при начальнике контрразведывательного отдела СИС. В его обязанности входило курирование отделений, руководящих работой британской разведки на Пиренеях, в испанских колониях, в Германии, Польше и Чехословакии. Одновременно он поддерживал связь с польской контрразведкой в Лондоне, а также с контрразведывательным отделом СИС в британском МИДе и обеспечивал в контрразведывательном плане все военные операции союзников, проводимые генералом Эйзенхауэром[34].

«Кембриджская пятёрка»

Демьянов продолжал водить немцев за нос и после Курска.

«Абель — Фишер»

Нет свидетельств, что связи Фишера с Филби и его сподвижниками возобновились в военное время. Впрочем, косвенно Фишер всё же соприкоснулся и с Филби, и с Блантом, и особенно с Кернкроссом. Английская разведка перехватывала и расшифровывала донесения немцев о пробравшемся в советский Генштаб агенте. Ребята из Кембриджа, читавшие по долгу службы секретнейшие расшифровки, упорно предупреждали об этом Центр. Даже премьер Черчилль намекал Сталину о таинственном немецком агенте в русском Генштабе. Это впрямую подтверждало: немцы клюнули на подготовленную НКВД, и Фишером в том числе, приманку. Его ученик агент «Макс», именовавшийся немцами «Гейне», действительно был внедрён в Генштаб. Только не абвером, а советской разведкой. Нет, не зря натаскивал Александра Демьянова суровый преподаватель радиодела капитан Фишер!

«Ким Филби»

<Вспоминает Виталий Геннадьевич Чернявский>

Наши сотрудники регулярно выезжали в лагеря для немецких военнопленных, подыскивали людей, чем-то интересных для нашей разведки. В первую очередь, конечно, отбирали антифашистов, врагов гитлеровского режима. Их переводили в лагерь в Красногорске, где они проходили обучение. Затем некоторых из них, особо проверенных и надёжных, мы засылали в Германию или оккупированные ею страны с разведывательными заданиями. Как-то надо было привезти из Лунёва нужного нам немецкого офицера. Свободной машины, как на грех, не оказалось. Пришлось везти его до Москвы в электричке, а затем до нужного адреса обычным городским транспортом, к изумлению других пассажиров.

В одном из лагерей был обнаружен пленный, чья сестра, как выяснилось, работала в посольстве Германии в Турции. Коротков направил в Анкару Славина. Тот сумел завязать знакомство с этой женщиной, завоевал её доверие, передал письмо от брата, о котором их семья давно не имела никаких известий. И успешно провёл вербовку.

«Коротков»

Новичка в МИ-5 приметили. Вскоре продвинули по службе, назначив только-только пришедшего офицера заместителем начальника отдела. И Блант, успешно работая на контрразведку, успевал ночами переписывать захваченные домой документы, которые, с его точки зрения, представляли интерес для Москвы.

Дешифровки немецких телеграмм о перемещениях вермахта, деятельность абвера в Скандинавии, Турции и на Ближнем Востоке... В Швеции усилиями «Тони» активность немецкой агентуры была, по существу, сведена к нулю: он передал Центру список с фамилиями 125 (!) работавших на рейх немецких разведчиков и их местных источников. <…>

Незаурядность Бланта, умение принимать быстрые решения, широкий круг знакомств явно выделяли его из толпы. Дисциплинированность и пунктуальность, не столь свойственные людям его круга, подкупали. Толкового офицера приметил заместитель начальника МИ-5 Гай Лиделл. Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, что на этом сближении с ним настаивала советская резидентура?

Блант получал одно повышение за другим. Вот он помощник начальника другого крупного управления, затем поднимается ещё выше. В 1943 году он уже носит звание майора. И, непостижимо каким образом, успевает читать лекции студентам Лондонского университета, особо выделяясь филигранным знанием итальянской живописи Средневековья. Кстати, есть сведения, что порой, в те сложные моменты, когда решалась судьба «Кембриджской пятёрки», встречи Бланта с сотрудниками советской разведки проходили прямо после того, как, прочитав лекцию, он спускался с кафедры.

Непонятно, откуда брались время и силы, но при всей своей занятости и работе сразу на две разведки Блант ещё во время войны, по поручению королевской семьи, принялся составлять опись рисунков, принадлежащих правящей династии. Бывал в Виндзорском дворце, удостаивался высочайших аудиенций, словно делая некий задел на послевоенное будущее…

Крепли его отношения с Лиделлом. Завязалось нечто вроде дружбы и с Диком Уайтом[35] — ещё одним представителем руководства МИ-5. Через несколько лет именно Уайт встал во главе всей английской разведки. С Блантом они оба встречались не только на службе. Вместе отдыхали, расслаблялись в доме невольно помогавшего Бланту Виктора Ротшильда[36]. Банкир сдал Энтони свой особняк, предпочитая жить не в Лондоне с его бомбежками и затемнениями, а где-то за городом. В раскованной обстановке Бланту было легче разговорить своих начальников. Да они и сами частенько обращались к способному офицеру за дружеским советом. Таким образом, Блант заранее узнавал о том, какие действия собирается предпринимать английская контрразведка против представителей различных посольств, в частности — советского.

Отзвуки предупреждений, переданных Блантом, звучали и в рассказах Героя России Владимира Борисовича Барковского, работавшего тогда в Лондоне под крышей советского посольства. По его словам, в первые годы войны англичанам было вообще не до слежки. Но пришла в британскую разведку молодая поросль — способная, быстро обучаемая, и резидентура вскоре почувствовала это по действиям активизировавшейся контрразведки. Но что было делать, когда на связи у того же Барковского было иногда по …цать английских источников?

Именно люди из «Кембриджской пятёрки» предупреждали о предстоящих мероприятиях контрразведки. Благодаря Филби, Бланту, Кернкроссу не произошло ни единого провала. В частности, Бланту удавалось уведомлять резидентуру о том, что кто-то из сотрудников посольства попадал или должен был попасть «под колпак» МИ-5. Меры по обеспечению их безопасности принимались безотлагательно.

Бланту принадлежит подробнейшая разработка о действиях службы наружного наблюдения. На её подготовку ушло несколько месяцев. Конечно, эффективность работы английской наружки в результате резко возросла. Но как противоядие «Тони» передал копию своего доклада советской резидентуре. Это спасло множество агентов от провала. Зная методы работы англичан, было легче уходить от наблюдения.

Чтобы внедрить свои идеи в повседневную практику работы наружки, Блант сам взялся за непосредственное руководство ею. Оно продолжалось недолго, но Энтони многое дал подчинённым. Каждую неделю он лично встречался с сотрудником, занимавшимся разработкой того или иного иностранного гражданина, попавшего под подозрение. Ставил индивидуальную задачу, а уже через семь дней ему докладывали о её решении. Есть сведения, звучащие, на мой взгляд, несколько парадоксально. Не кто иной, как довольно далёкий от техники Блант, ввёл в практику наружного наблюдения новые, чисто технические элементы.

Интересно, что некоторые разведчики до сих пор считают, что эта практическая работа Бланта является одним из действенных методов борьбы с наружным наблюдением, а разработанная им система обнаружения наружки используется даже сегодня.

«Ким Филби»

Одним из важнейших заданий, которое было поставлено в то время перед многими омсбоновскими подразделениями, была ликвидация бывшего генерал-лейтенанта РККА Власова[37], перешедшего на сторону противника и возглавлявшего так называемую «Русскую освободительную армию».

Вот что говорилось в докладной записке НКГБ СССР, представленной в Государственный Комитет Обороны 27 августа 1943 года:

«Созданный немцами “Русский комитет”, как известно, возглавляется изменником Родины бывшим генерал-лейтенантом Красной Армии Власовым А. А. (впредь именуемым “Ворон”).

“Ворон”, проживая постоянно в районе Берлина, периодически посещает города Псков, Смоленск, Минск, Борисов, Витебск, Житомир и другие, где немцами организованы отделения “Русского комитета” и части “Русской освободительной армии”.

В целях ликвидации “Ворона” проводятся следующие мероприятия… (далее следует перечисление: I. По г. Пскову. II. По г. Смоленску. III. По г. Минску. IV. По г. Витебску. V. По районам Калининской области. — А. Б.)».

Честно говоря, господин Власов вполне мог бы гордиться тем, какое значение придаётся его достаточно скромной и малосимпатичной персоне! Наркомат государственной безопасности СССР привлекал для его розыска и поимки 17 оперативных групп общей численностью свыше 2600 человек… Но, к сожалению, все старания были тщетны: Андрей Андреевич Власов оставался непойманным до самого конца существования германского рейха. Потом генерал пытался бежать к американцам, но был задержан своими соотечественниками — воинами Красной армии, судим военным трибуналом и повешен 1 августа 1946 года...

«Алексей Ботян»

Глава 11. Операция «Энормоз»

Меморандум Лаврентия Павловича получил одобрение Сталина, но тут же все опять надолго застопорилось. То ли из-за тяжелого положения на фронтах, а может, из-за всегдашней бюрократии или, тоже вероятно, недооценки важности атомной темы. Лишь в феврале 1943-го Государственный Комитет Обороны принял постановление о начале исследований использования атомной энергии. Ещё месяц — и в марте руководителем всех работ был назначен молодой ученый Игорь Васильевич Курчатов.

«Абель — Фишер»

Оценивая получаемые от разведки материалы, академик Игорь Васильевич Курчатов, известный как «отец советской атомной бомбы» (именно он поддерживал связь между, так скажем, двумя структурами), писал в марте 1943 года наркому Берии:

«Произведённое мною рассмотрение материалов показало, что их получение имеет громадное, неоценимое значение для нашего государства и науки... Материал дал возможность получить весьма важные ориентиры для нашего научного исследования, миновав многие весьма трудоёмкие фазы разработки проблемы, и узнать о новых научных и технических путях её разрешения».

Вскоре Лаврентий Павлович станет куратором «атомного проекта».

«Фитин»

Курчатову не надо было объяснять всю важность проекта, он не отмахивался от ответственности, как гораздо более старшие по возрасту и по весомости научных званий академики, не решавшиеся взвалить на себя тягчайший и опаснейший — во всех отношениях — груз по изготовлению невиданного оружия.

Курчатов, быстро ознакомившись с данными разведки, уже в конце марта 1943-го поставил перед разведчиками конкретные вопросы, попросив «разведывательные органы выяснить, что сделано в рассматриваемом направлении в Америке». И получал вполне конкретные ответы.

Достаточно сказать, что по некоторым источникам неутомимый Курчатов лишь за один месяц перелопатил более трёх тысяч (!) страниц переданных в его распоряжение секретных материалов. Это позволяет представить не только его работоспособность, но и всю ударную мощь работы советской разведки за рубежом. Курчатову было понятно, что, отбросив всяческую словесную шелуху, вопрос поставлен прямо: кто кого? Какое-то время молодой руководитель испытывал разочарование. Постановления и решения принимались, но сами научные работы не то чтобы тормозились, но шли вяло...

На помощь Курчатову опять пришёл Берия. Зловещий Лаврентий оттеснил от кураторства проекта медлительного Вячеслава Михайловича Молотова, превратившись из его первого зама в официального начальника «работ по урану».

Становилось понятно и иное: немцы постепенно отстают в этой гонке умов; англичане не выдерживают взятого было рекордного темпа по изготовлению первой атомной бомбы; всё лучшее, что только и могла дать наука, собрано в США.

«Абель — Фишер»

В связи с расширением задач, стоящих перед советской внешней разведкой, в июле 1943 года в ГКО рассматривался вопрос о состоянии разведывательной работы. Было принято решение о разделении функций и направлений деятельности военной разведки (Главного разведывательного управления Генерального штаба) и внешней разведки (1-го управления НКГБ СССР). Внешней разведке НКГБ отводилась роль головной организации по изучению проблем создания атомного оружия. В соответствии с постановлением ГКО военная разведка должна была передать разведке НКГБ агентуру, работающую по проекту «Энормоз».

«Павел Судоплатов»

Мы можем уточнить, что изначально к работе по «атомному проекту» подключилась и наша военная разведка: германский коммунист и учёный с мировым именем Клаус Фукс, принявший британское подданство, инициативно установил с ней связь. Но в 1943 году Государственный Комитет Обороны принял решение, в соответствии с которым основной задачей военной разведки было получение военно-политических планов Германии, а научно-технические вопросы становились исключительно прерогативой научно-технической разведки НКГБ. Фукс был передан на связь резидентуре внешней разведки...

«Фитин»

Берия ещё больше повысил роль разведки... Благодаря концентрации данных в одних руках, скорость передачи разведывательных материалов из-за рубежа непосредственно Курчатову резко возросла. Прямо через секретариат Берии Игорь Васильевич получал иногда в день по 200 страниц только что присланных из США, к примеру, донесений. Грозный Берия сумел организовать дело так, что никакой утечки информации за все годы работы не произошло. Создание бомбы в СССР явилось для мира грандиозным сюрпризом — для многих неприятнейшим.

В наведении тотальной секретности, конечно, сыграли свою роль не только внушаемый Берией страх, но и, отдадим ему должное, умелая конспирация. Работа скорее пошла не потому, что все учёные были запуганы, а благодаря некой созданной Берией атмосфере доверия или, если хотите, внушаемой им в академиков вере: всё равно создадим, другого выхода нет. Пошли и на то, чтобы познакомить нескольких руководителей проекта во главе с «Бородой» — Курчатовым с Судоплатовым и его людьми. Даже жесточайший генерал Наум Эйтингон, прозванный после уничтожения Троцкого «карающим мечом Сталина», нашёл общий язык с двумя-тремя ведущими научными светилами.

«Абель — Фишер»

Между тем США и Англия продолжали активно работать над созданием атомного оружия. В августе 1943 года в Квебеке состоялась встреча между Рузвельтом и Черчиллем (в оперативной переписке советской разведки — конференция «Сектант»). На ней обсуждались вопросы, связанные с определением сроков открытия второго фронта в Европе, о чём было публично объявлено. Однако ни США, ни Англия ни словом не обмолвились о том, что в ходе встречи было подписано соглашение по работам над «Манхэттенским проектом». Соглашение восстанавливало партнёрские права Англии над этим проектом, но при ведущей роли в нём США. Партнёры договорились не передавать информацию об этом проекте третьим странам без согласия друг друга. Здесь, разумеется, в первую очередь имелся в виду Советский Союз, хотя в соглашении он не назывался.

Все пять пунктов текста Квебекского соглашения довольно определённо отражали намерение США и Англии держаться вместе, сохраняя союзные отношения, исключающие применение нового оружия друг против друга, но предусматривающие по взаимному соглашению его использование против третьих стран. Нигде в документе не говорилось о Советском Союзе, но весь дух его свидетельствовал об одном: «атомный клуб» носил закрытый характер, его членский состав ограничивался двумя учредителями.

«Павел Судоплатов»

К 1943 году «Персей» уже работал в строго охраняемой зоне в Лос-Аламосе, охрана которой была столь строгой и совершенной, что постороннему человеку нечего было и мечтать о возможности проникнуть туда, чтобы забрать у «Персея» (он же «Млад»), собранные им материалы. Однако в системе охраны выявилась некая щель: раз в месяц учёным, работающим над бомбой, разрешалось выезжать для отдыха на воскресенье в расположенный неподалеку курортный городок Альбукерк. Впрочем, тоже достаточно хорошо контролируемый ФБР и полицией. «Лесли» (Леонтина Коэн. — А. Б.) сумела обзавестись справкой, что нуждается в санаторном лечении именно на этом курорте... После долгих мытарств состоялась её встреча с «Персеем». Она получила от учёного свыше сотни чертежей и прочих материалов. При выезде из Альбукерка молодая женщина едва не попала в беду — вот тут-то и проявилась её необыкновенная находчивость... При проверке документов на вокзале «Лесли», чтобы достать их из сумочки, попросила проверяющего полицейского подержать тот самый дорожный баул, на дне которого лежали сверхсекретные материалы, полученные от «Персея»!

«Коротков»

Работы в США над созданием атомного оружия проводились в американском секретном атомном центре в Лос-Аламосе, где трудились 45 тысяч гражданских лиц и несколько тысяч военнослужащих. Разработкой «атомного проекта» там занимались 12 лауреатов Нобелевской премии в области физики из США и стран Европы. Сам Лос-Аламос являлся закрытым городом со строжайшим режимом секретности. Тем не менее разведке органов государственной безопасности, в частности её нью-йоркской резидентуре, удалось проникнуть в тайны американских ядерных лабораторий.

«Эйтингон»

Конечно же, эти люди прекрасно понимали не только то, чем они занимаются в настоящее время, какую роль должно будет сыграть атомное оружие в ближайшее время, но и задумывались о перспективах. По этой причине несколько американских учёных даже обратились к президенту Рузвельту с письмом, в котором предложили ему поделиться с СССР ядерными секретами... Можно не уточнять, что их предложение поддержки не встретило.

Тогда эти мыслящие люди (конкретно, наверное, не эти — мы точно не знаем, кто именно) решили, что называется, зайти с другой стороны — то есть самим передать «ядерные секреты» Советскому Союзу. Источник нью-йоркской резидентуры объяснял это так:

«Нет страны, кроме Советского Союза, которой можно было бы доверить такую страшную вещь. Но раз отобрать её у других стран мы не можем, пусть СССР знает о её существовании, пусть находится в курсе прогресса, опыта и строительства. Тогда Советский Союз не окажется в положении страны, которую можно шантажировать».

Умные люди верили в социализм, видя в нём альтернативу капиталистической формации, и очень надеялись, что наша страна сумеет преодолеть временные субъективные трудности и использовать все преимущества реального социализма для своего дальнейшего развития. Но, как известно, у нас победил именно субъективизм, вследствие чего страна свернула с пути социалистического развития, тогда как «коммунистический Китай» уверенно идёт своим собственным путём. Однако это уже не наша тема…

А тогда люди, даже далёкие от коммунистических убеждений, стремились — причём совершенно бескорыстно — помочь Советскому Союзу, ведущему справедливую борьбу с фашизмом, и не хотели, чтобы по окончании этой войны СССР оказался безоружным перед лицом самой могущественной империалистической державы мира... Был, например, случай, когда неизвестный передал в наше Генеральное консульство в Нью-Йорке пакет, в котором оказались «совершенно секретные» и очень ценные материалы по — как его называли американцы — «Манхэттенскому проекту». Оставив пакет, «даритель» сразу же ушёл, и установить, кто это был, не удалось...

«Фитин»

Летом 1944 года неизвестный человек передал в советское Генеральное консульство в Нью-Йорке пакет. При вскрытии пакета оказалось, что в нём находятся совершенно секретные материалы по «Манхэттенскому проекту». Центр оценил их как «исключительно интересные», однако установить связь с визитёром резидентуре так и не удалось.

Важную документальную информацию удалось получить и сотруднику нью-йоркской резидентуры Феклисову. Весьма ценного источника, работавшего непосредственно в Лос-Аламосе, удалось приобрести разведчику-нелегалу Ахмерову.

«Павел Судоплатов»

...Информация приходила из различных источников, но, насколько известно, она вся оказалась исключительно достоверной — никаких ошибочных материалов или «тупиковых вариантов». К тому же о работе советской разведки по проекту «Энормоз» на Западе очень долго никто не знал — несмотря на режим абсолютной секретности, которой был окутан «Манхэттенский проект», и все усилия спецслужб зарубежных государств по его соблюдению.

«Фитин»

Посольство Германии в Кабуле превратилось в настоящий штаб нацистских спецслужб по координации шпионской, диверсионной и подрывной деятельности в Афганистане, Британской Индии, Иране, советских южных республиках и даже в прилегающих районах Китая.

Через Бхагат Рама в эти планы удалось внести столько поправок, изменений, уточнений, что их реализация затянулась вплоть до сокрушительного разгрома немецких войск в районе Сталинграда и на Кавказе. А это в свою очередь навсегда похоронило сумасбродный замысел Гитлера завоевать Индию...

Теперь наконец совместным мощным нажимом СССР и Великобритания вынудили афганские власти выслать из страны немцев-шпионов, а также изолировать их выявленную агентуру из числа местных жителей.

Из всех немцев было сделано единственное исключение: союзники не потребовали высылки Расмуса. Руководствовались они сугубо прагматическим соображением. У германского резидента сложились исключительно доверительные отношения с Бхагат Рама, в результате Расмус, сам того не ведая, превратился в ценнейший источник информации для советской разведки, а через её посредство и для английской. Вот тут-то Фитин и вспомнил о своем указании годовой давности. Теперь уже замысел никак нельзя было откладывать. Начальник управления понимал, что при сложившихся обстоятельствах англичане сами вполне могут завербовать Расмуса. Их следовало опередить...

Осенью 1943 года дипкурьер Наркомата иностранных дел СССР Сергей Кротов снова вылетел в Кабул. И ещё в Москве, и уже находясь в воздухе, Коротков продумал линию своего поведения при встрече с Расмусом. Что, собственно, о нём известно? Невзирая на очевидный провал с «Рахмат-ханом», следовало учитывать, что Расмус опытный профессионал. Как все старые германские разведчики, навряд ли фанатичный нацист. Последние в основном обретались в ведомстве Шелленберга. Не пьёт, не играет в карты, не склонен к употреблению наркотиков, не замечен в пристрастии к сексуальным утехам. Наверняка щепетилен в деньгах. Следовательно, сделал вывод Коротков, весь расчёт нужно строить на благоразумии абверовца.

24 октября 1943 года, заинтриговав Расмуса возможностью знакомства с потенциально перспективным источником, его удалось заманить на одну из конспиративных квартир советской разведки. Возможный «источник», к удивлению резидента абвера, оказался не афганцем, не индийцем, не иранцем, а высоким европейцем самой что ни на есть «нордической» внешности. Ранее Расмус его ни в одном из мест, где обычно собирались иностранцы в Кабуле, не встречал. И вербовать незнакомца ему не пришлось. Совсем наоборот...

Представившись полковником советской разведки «Михайловым», Коротков сделал германскому резиденту весьма недвусмысленное (с профессионалом «темнить» было бессмысленно) вербовочное предложение. Он убедительно изложил, что фактически Расмус своей деятельностью за последние два года совершил акт государственной измены по отношению к Третьему рейху. Аргументы? Их более чем достаточно. Для гестапо... Судите сами. Проваленная агентурная сеть. Имеются и вещественные доказательства: полученные советской разведкой от него, Расмуса, свыше десяти тысяч фунтов стерлингов в купюрах только в последнее время, триста золотых соверенов, сто тысяч афгани, столько же индийских рупий, две мощные радиостанции, шифры и коды, оружие, взрывчатка...

Расмус растерялся. Однако не настолько, чтобы потерять голову. Он пообещал подумать и дать окончательный ответ на следующий день. Короткову затяжка с ответом не понравилась. Законы вербовки требуют решающую встречу не прерывать, раз начав, завершать тогда же твёрдым соглашением, желательно в письменной форме. Но в данном случае пришлось сделать исключение. В качестве компенсации (а попросту: чтобы не остаться с пустыми руками) в ходе дальнейшей беседы он вытянул из Расмуса всё, что только оставалось у него за душой и что не было известно Бхагат Рама.

На следующую встречу, назначенную на 26 октября, «Магистр» (под такой кличкой Расмус проходил у советской разведки) не явился. Как выяснилось, ему удалось незамеченным покинуть страну. Можно, конечно, было пожалеть о несостоявшейся вербовке, однако неудача была относительна. Деятельность немецкой разведки в обширном регионе была радикально пресечена, чему способствовала и информация, полученная от Расмуса в ходе его разговора с полковником «Михайловым».

Удивительно, но факт: Коротков так провёл многочасовую встречу, что Расмус не заподозрил в своём провале Бхагат Рама. Как стало известно позднее, Расмус во всём обвинил одного из предводителей басмачей в Афганистане — Махмуд-бека. Что же касается его любимца «Рахмат-хана», то немецкие спецслужбы ничтоже сумняшеся передали его как весьма ценного, многократно проверенного и награждённого орденом агента своим японским союзникам. Тем самым последующие попытки уже спецслужб Империи восходящего солнца развернуть подрывную работу среди пуштунских племён были заведомо обречены на провал.

Так что миссию Александра Короткова в Кабуле всё же вполне можно считать успешной.

«Коротков»

В ноябре 1943 года Центр информировал свою резидентуру в Нью-Йорке, что в США для работы по «Манхэттенскому проекту» выехала группа ведущих английских учёных, среди которых находится надёжный источник советской внешней разведки. Разумеется, он не был единственным источником нью-йоркской резидентуры по атомной тематике.

«Павел Судоплатов»

В марте 1944 года Маклин получил назначение на пост первого секретаря посольства Великобритании в Вашингтоне. Это назначение представляло большой интерес для Центра, поскольку во время войны США значительно укрепили свои военные и политические позиции в мире. Кроме того, там полным ходом шли работы по созданию атомного оружия. Пост первого секретаря британского посольства в Вашингтоне позволял Маклину быть в курсе всех секретов британско-американских отношений. <…>

Маклин во время своей работы в посольстве Великобритании в Вашингтоне был назначен секретарём англо-американского комитета по атомной энергии и новым аспектам в развитии атомной промышленности. В то время в США находился и Клаус Фукс, другой агент внешней разведки, работавший непосредственно в Лос-Аламосе в американской лаборатории, где создавалась атомная бомба, и поступавшая от них информация по «Манхэттенскому проекту» имела для советского руководства исключительное значение.

Послом Великобритании в Вашингтоне был в то время лорд Галифакс, бывший министр иностранных дел Англии, один из творцов «Мюнхенского сговора», приведшего страну к национальной катастрофе. Став премьер-министром Великобритании, Черчилль в 1940 году отправил его послом в США, чтобы ослабить влияние «мюнхенцев» на политику его кабинета. Поскольку Маклин был прекрасным специалистом в области внешней политики, лорд Галифакс постоянно привлекал его к подготовке материалов особой важности и срочности. Так, наш агент участвовал в доработке плана высадки англо-американских союзников во Франции, был членом совместной комиссии по подготовке мирного договора с Италией и занимался другими важными вопросами. Для согласования возникавших между США и Англией спорных вопросов он часто вылетал в Лондон.

Наиболее острые разногласия между Англией и США возникли в то время по «Манхэттенскому проекту». Несмотря на то что Англия, далее США продвинувшаяся в вопросе создания атомного оружия, внесла наибольший вклад в научно-исследовательские работы, Вашингтон, вопреки достигнутым договорённостям, не спешил делиться с Лондоном атомными секретами. Президент США Гарри Трумэн считал, что Вашингтону следует установить безраздельную монополию на обладание этим смертоносным оружием. В свете подобной политики США англичане в 1945 году отозвали своих учёных, принимавших участие в работе над «Манхэттенским проектом». Подробную информацию о всех перипетиях англо-американских разногласий Маклин передавал своему куратору Горскому.

«Кембриджская пятёрка»

Информация о том, что «по соседству» действуют разведчики из союзных стран, в организацию «Артура» поступала постоянно. Схожесть задач — работа по нацистам и их сторонникам в Латинской Америке — приводила иногда к ситуациям пересечения интересов: одни и те же «объекты проникновения», одни и те же средства и методы и даже кандидаты на включение в сеть могли одновременно заинтересовать разведчиков из «конкурирующих» структур.

Вообще кодовое обозначение «конкурент» было удачным. Оно предполагало соперничество, но в рамках существующих союзнических отношений. Если это «конкурент», то свои профессиональные секреты (задачи, успехи, людей, средства связи) надо держать от него подальше. «Артур» ни на минуту не забывал, что сегодняшние союзники завтра могут стать злейшими врагами.

Попытки приобрести источники в американском посольстве в Буэнос-Айресе далеко не сразу, но всё-таки дали результаты. Армандо Кантони обратил внимание «Артура» на «перспективность» Джона Ваттона, атташе по морским делам, бескомпромиссного сторонника укрепления антигитлеровской коалиции, который в доверительных беседах с «надёжными», по его мнению, аргентинцами резко критиковал затяжку с открытием второго фронта в Европе. По просьбе Григулевича Кантони несколько раз встретился с Ваттоном, не скрывая своей принадлежности к КПА и заинтересованности в получении информации о планах США в отношении правительства ГОУ[38]. «Американская позиция останется непреклонной, — уже на первой встрече заявил Ваттон, — Буэнос-Айрес должен разорвать отношения с Германией и объявить ей войну». Со знанием дела американец рассказал о неудачных попытках Аргентины добиться поставок оружия из Третьего рейха. Провал этих усилий Ваттон объяснил проблемами в немецкой военной промышленности, «функционирующей на пределе возможностей».

О втором источнике в посольстве США написал в воспоминаниях об «Артуре» «Бланко»: «Нам удалось установить тесный контакт с американским атташе по культурным связям, бывшим преподавателем Калифорнийского университета. По своим убеждениям он был настоящим коммунистом, хотя не имел партбилета. Был большим другом СССР».

Этим атташе по культуре в посольстве США был Джон Гриффит. Среди дипломатов он выделялся повышенной активностью, его связи в разных слоях аргентинского общества, интерес к организациям левого толка, вообще тяготение к политическим диссидентам настораживали органы правопорядка. В военной контрразведке Аргентины мнение о Гриффите сложилось однозначное: он занимается шпионажем, причём в вызывающей, можно сказать наглой, форме. Американец действительно пренебрегал вопросами безопасности, считал, что контрразведчики при таком количестве связей, как у него, до серьёзного компромата не докопаются.

«Григулевич»

«С особой силой развернулись незаурядные способности А. Ботяна как разведчика при выходе партизанского соединения в рейд на Запад. Владея польским, украинским и белорусским языками, А. Ботян, возглавляя группу разведчиков, легко устанавливал контакт с местным населением, при его содействии получал ценные разведывательные сведения, данные о базировании и вооружении гитлеровцев и банд оуновцев. При активном участии А. Ботяна были разоблачены и расстреляны засланные в рейдирующее соединение два фашистских агента.

В октябре 1943 г. соединение на марше с ходу атаковало батальон противника в районе Яблоне-Костополь. А. Ботян успешно действовал на левом фланге, воодушевляя бойцов личным примером. Батальон был разгромлен, взяты богатые трофеи.

29 октября 1943 г. соединение вышло на реку Горынь против города Степань. А. Ботян под огнём противника нашёл место переправы, обеспечил переправу соединения, после чего проявил храбрость в уличных боях в г. Степани. После нескольких часов боя противник был выбит из города.

Смелость, отвагу, храбрость проявил А. Ботян в тяжёлых, кровопролитных боях в треугольнике Ковель — Сарны — Луцк».

<Из характеристики А. Н. Ботяна, подписанной командиром оперативной группы «Олимп» Героем Советского Союза полковником В. А. Карасёвым.>

«Алексей Ботян»

Глава 12. Тегеран-43

12 октября 1943 года закордонный агент советской внешней разведки сообщал о решении польского эмигрантского правительства начать вооружённую борьбу с Красной армией:

«Польский эмигрантский генеральный штаб с согласия правительства и президента направил уполномоченному польского правительства в Польше инструкции готовиться к оказанию сопротивления Красной Армии при вступлении её на территорию Польши. Польские вооружённые силы в соответствии с этими инструкциями должны вести беспощадную борьбу с просоветским партизанским движением на Западной Украине и в Западной Белоруссии и готовить всеобщее восстание в этих районах при вступлении туда Красной Армии. Для борьбы с партизанским движением и Красной Армией инструкциями предусматривается также использование польской полиции, ныне официально находящейся на службе у немцев.

Польское правительство и военные круги уверены, что Англия и США не согласятся на уменьшение территории Польши, а потому эти круги фактически готовятся к войне против СССР, рассчитывая на поддержку США и Англии. Допускают, что англичане знают об указанных инструкциях уполномоченному польского правительства и молчаливо одобряют их...

В Польшу послано указание скрывать от населения упомянутые инструкции, но всячески возбуждать население против СССР путём пропаганды, что СССР хочет захватить всю Польшу, закрыть католические костёлы, обратить поляков в православных, выслать всех несогласных в Сибирь.

Одновременно польский генеральный штаб принял решение переименовать польскую армию в “Армию национального освобождения” и, используя приёмы гитлеровской пропаганды, сделать главным лозунгом армии “Борьбу с коммунизмом и плутократией и раздел крупных помещичьих имений”. Штаб рекомендовал обещать солдатам после их возвращения в Польшу земельные наделы в размере 12—20 гектаров».

И ещё одно сообщение — очевидно, по данным того же источника. (Эти сообщения опубликованы в многотомном издании «Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне». — А. Б.) Теперь оно касается настроений руководства небезызвестной Армии Крайовой:

«Польская тайная военная организация восстановлена на базе довоенных пляцувок[39] во всей Польше. Большинство личного состава пляцувок составляют местные жители, прошедшие военное обучение.

Тайная военная организация “Войскова” на Западной Украине и в Белоруссии весьма обеспокоена продвижением Красной Армии на Запад и планирует восстание на Западной Украине и в Белоруссии с приходом туда Красной Армии. По словам уполномоченного, он заранее знает, что восстание обречено на неудачу, но тем не менее оно будет поднято исключительно с целью показать всему миру нежелание населения принять советский режим.

В отчёте отмечается, что на Западной Украине и в Белоруссии весьма сильно развито просоветское партизанское движение. До разрыва польско-советских отношений связь между польской военной организацией и партизанами была неплохая...»

О тех же намерениях — фактически о подготовке вооружённого конфликта между Польшей и СССР (реально, и с участием на польской стороне стран антигитлеровской коалиции!) — пишут и историки...

Конечно, польское руководство, изгнанное со своей территории гитлеровцами, не вело бы себя столь нахально, если бы не ощущало поддержки «старших» союзников — тех же британцев, их приютивших. Наивные люди! Английское руководство поддерживало Польшу — точнее, польское правительство в изгнании, но при этом совсем не желало ссориться с руководством СССР. Красная армия только что победоносно завершила грандиозное сражение на Курской дуге, продолжала успешно развивать наступление на Запад, и с каждым днём становилось яснее, что это наступление Гитлеру уже не остановить.

Стоило ли ссориться с победителем из-за какой-то Польши?

Поляки между тем действовали, так сказать, и с другой стороны, пытаясь восстановить партнёрские отношения с гитлеровцами…

«Алексей Ботян»

Если основных военных событий 1943 года было как минимум два: победоносное завершение Сталинградской битвы и разгром гитлеровцев на Курской дуге, то главным политическим событием этого года, без всяких сомнений, явилась Тегеранская конференция.

«Фитин»

Осень 1943-го — примечательное время во всемирной истории. После Сталинградской битвы стало понятно: в войне наступил явный перелом. Стратегическая инициатива перешла к союзникам, и лидеры ведущих стран — СССР, США и Великобритании — не могли не задуматься, как скорее покончить с гитлеровской Германией, какие усилия для этого следует предпринять, и даже о том, каким будет мир после Второй мировой.

Сталина больше всего беспокоило затягивание с открытием второго фронта. Американцы стремились к разгрому Японии, с которой СССР формально не воевал, и желали добиться от Советского Союза гарантий об объявлении войны Стране восходящего солнца в обмен на обещание наконец-то открыть второй фронт. Уинстон Черчилль, хитрый старый лис, ни в коем случае не хотел допустить усиления роли Советского Союза на Балканах и в Восточной, а то и, глядишь, в Западной Европе.

Так что и политическая необходимость встречи была совершенно очевидна. Переписка между лидерами «Большой тройки» велась долго. Договориться было непросто. Президент Франклин Рузвельт, уже прикованный болезнью к коляске, не слишком стремился удаляться далеко от дома, ссылаясь на американскую конституцию, рекомендующую президенту не отлучаться из Соединенных Штатов на длительный срок. Иосиф Виссарионович Сталин, вообще не любивший путешествий по незнакомым местам, к тому же предпочитал не удаляться от границ своей воюющей державы. Черчилль, понимая, что из-за боевых действий, разворачивавшихся в небесах, на море и даже под водой, пригласить американцев и русских на свой остров невозможно, был вроде бы не против их грядущего совместного выбора — но вот только какого?

Необходимость встречи руководителей трёх союзных держав сомнений у них самих не вызывала. Еще 5 мая 1943 года президент Рузвельт предложил Верховному главнокомандующему Сталину увидеться и обсудить важнейшие события «на совершенно простой встрече». Рузвельт предложил провести конференцию на Аляске. В процессе переговоров возникли ещё два новых варианта — Каир или Багдад. <…>

Остановились на Тегеране, когда к Сталину и Черчиллю, преодолев определённые сомнения, прислушался и Рузвельт, очень желавший встречаться на Американском континенте. Формально иранская столица была не так и далеко от советской границы. Здорово помогло и то, что союзнические войска трёх стран фактически оккупировали Иран согласно статье 6-й договора 1921 года.

Конечно, всем троим лидерам было известно, что в Тегеране не совсем спокойно, но в принципе город был под контролем. Все мало-мальски важные пункты — не только военные объекты — находились под охраной. Наш 182-й горнострелковый полк хорошо здесь освоился, вполне приспособился к сложной обстановке.

Не было для «Большой тройки» секретом и другое: в иранской столице прочно обосновались представители двух разведок — советской и британской. Между ними было налажено достаточно эффективное взаимодействие, так что никаких неожиданностей быть не должно.

Значит, решили: Тегеран.

«Вартанян»

«Разведка и Тегеранская конференция» — это тема, воистину окружённая домыслами и легендами.

Вот, например, в книге генерала Судоплатова «Разведка и Кремль» написано, что (звучит, правда, немножко коряво, но это же не сам Павел Анатольевич писал, а его американские соавторы), так получается, партизанскому соединению под командованием полковника Медведева «...первому удалось выйти на связи Отто Скорцени[40], руководителя спецопераций гитлеровской службы безопасности. Медведев и <Николай Иванович> Кузнецов установили, что Скорцени готовит группы нападения на американское и советское посольства в Тегеране, где в 1943 году должна была состояться первая конференция “Большой тройки”. Группа боевиков Скорцени проходила подготовку возле Винницы, где действовал партизанский отряд Медведева. Именно здесь, на захваченной нацистами территории, Гитлер разместил филиал своей Ставки. Наш молодой сотрудник Николай Кузнецов под видом старшего лейтенанта вермахта установил дружеские отношения с офицером немецкой спецслужбы Остером, как раз занятым поиском людей, имеющих опыт борьбы с русскими партизанами. Эти люди нужны были ему для операции против высшего советского командования. Задолжав Кузнецову, Остер предложил расплатиться с ним иранскими коврами, которые собирался привезти в Винницу из деловой поездки в Тегеран. Это сообщение, немедленно переданное в Москву, совпало с информацией из других источников и помогло нам предотвратить акции в Тегеране против “Большой тройки”».

Данный фрагмент вызывает слишком много вопросов. Неужели местность и условия в районе Винницы столь похожи на Иран, что «боевиков» готовили именно здесь? Какая связь между «опытом борьбы с русскими партизанами» и «операцией против высшего советского командования»? И какое вообще командование имеется в виду — Сталин, руководство Генштаба или командование одного из фронтов? Ну и потом, если человек собирается принять участие в столь рискованном мероприятии, как нападение на высших руководителей ведущих стран мира, то когда же он планирует закупить ковры — до того или после? А может, Остер — точнее, штурмбаннфюрер СС фон Ортель — просто намеревался прихватить их в американском посольстве? Завернули бы Рузвельта в пару ковров, в них бы вывезли его из Ирана — а после того можно было бы отдать ковры обер-лейтенанту Паулю Зиберту в счёт уплаты долга... Хотя, правда, несколько смущают столь доверительные отношения «эсэсовского майора» и армейского обер-лейтенанта — уж слишком разного полёта птицы, никоим образом ранее между собой не связанные. А немцы-то субординацию соблюдали здорово...

И всё же многие авторы считают, что именно с этого разговора, с этой телеграммы «из лесов под Ровно» начинается работа советской разведки по гитлеровской операции «Длинный прыжок», проведением которой руководил легендарный «человек со шрамом» оберштурмбаннфюрер СС Отто Скорцени...

«Фитин»

В истории мировых спецслужб ничего подобного не бывало, а благодаря относительному мировому политическому потеплению вряд ли уже и будет. <…>

Немецкая разведка узнала о встрече лидеров «Большой тройки» в Тегеране. Операцию «Weitsprung» (дословно «Прыжок в длину», хотя у нас её обычно называют «Длинный прыжок») готовил Вальтер Шелленберг. Разведка СД собиралась покончить с «Большой тройкой» одним ударом. Гитлер поручил Скорцени отправиться в Иран.

Об этом неудавшемся «Прыжке», как и об успешной Тегеранской конференции, написаны многие десятки книг на самых разных языках. <…>

Лет через двадцать после окончания войны Отто Скорцени и сам признавал, что собирался уничтожить «Большую тройку», причём Рузвельта надо было выкрасть. Правда, при этом оберштурмбаннфюрер всячески открещивался от собственного своего участия в операции, говоря, что она только планировалась, но, мол, дальше туманных перспектив дело не пошло. Это почему-то даёт основания некоторым историкам отрицать участие главного диверсанта Третьего рейха в «Длинном прыжке».

Генерал-лейтенант СВР Вадим Алексеевич Кирпиченко, с которым мне довелось не раз встречаться, был абсолютно уверен, что «Человек со шрамом» в операции участвовал. Да и сам Скорцени всё-таки подтвердил это в своем интервью, данном в 1966 году. В августе 1943 года его небольшой диверсионный отряд парашютистов был сброшен в Кум. От этого города мечетей не так далеко и до Тегерана, куда и добрался Скорцени. Он осмотрел возможные объекты нападения, обратив внимание на удалённость посольства США от английского и советского. Может, именно поэтому и было решено похитить американского президента Рузвельта? Скорцени прокладывал маршруты движения групп немецких парашютистов, искал точки возможного проникновения своих головорезов в посольства союзных государств.

Чуть позже в Иран отправился и уже упоминавшийся в этой книге Рамон Гамотта[41]. В августе 1943 года его тоже сбросили на парашюте близ Тегерана. Гамотта тогда возглавлял небольшой отряд диверсантов-эсэсовцев, среди которых был Ульрих фон Ортель, чьё присутствие в Иране осенью 1943-го подтверждено документально. Все группы постепенно стягивались к Тегерану.

Почему же тогда долгое время участие Скорцени и фон Ортеля в «Длинном прыжке» подвергалось сомнению? Во-первых, лишь в 2000 году было разрешено подробно поведать о роли советских спецслужб в срыве той операции. Даже фамилия Вартаняна тогда впервые появилась в печати — в моей статье о Тегеранской конференции. Во-вторых, Скорцени, видно забыв о своем признании 1966 года, стал открещиваться в мемуарах от участия в «Длинном прыжке».

Ложь! После того как Скорцени побывал в Иране, что он признаёт в своей книге «Неизвестная война», фюрер вызывает его в Ставку. Информация конкретна: Рузвельт, Черчилль и Сталин соберутся в Тегеране на три-четыре дня в конце ноября.

«Вартанян»

Опытнейший Виталий Геннадьевич Чернявский — до войны он учился в Московском институте стали им. Сталина, в 1941-м ушёл на фронт, служил в военной контрразведке, откуда был переведён во внешнюю разведку, выезжал в долгосрочные командировки, затем работал в авторитетнейшем АПН, был председателем Иностранной комиссии Союза писателей СССР, работал в редакции весьма популярного еженедельника «Новое время» — думает совершенно по-иному. Он пишет:

«Что же касается операции “Длинный прыжок”, то Скорцени, судя по всему, не имел к ней никакого отношения, потому что её в природе просто не существовало. Объективные исследователи, изучив появившиеся на сей счёт в последнее время документы, считают, что гитлеровские спецслужбы, по здравому размышлению, воздержались от её проведения. Во-первых, они слишком поздно узнали, что встреча “Большой тройки” состоится именно в Тегеране. Решение об этом, как теперь документально известно, было принято только 8 ноября 1943 года. (Обращаем внимание на эту дату! Между тем Скорцени побывал в Иране ещё в августе… — А. Б.) И тогда же названа точная дата проведения: 28 ноября — 1 декабря. Немцы имели в своём распоряжении максимум дней двадцать, а этого времени, учитывая, по тогдашним меркам, колоссальную отдалённость места встречи от основных баз в Германии и оккупированной Европе, совершенно не хватало. Во-вторых, благодаря энергичным контрразведывательным мерам, предпринятым советскими и британскими спецслужбами, на территории Ирана и в особенности в его столице и в прилегающем к ней районе была разгромлена многочисленная сеть гитлеровских разведывательных структур, их опорные пункты и пронацистские организации местных националистов. У абвера и немецкой Службы безопасности просто не оказалось в нужный момент и в нужном месте террористов и диверсантов, способных выполнить сверхсложное задание — ликвидировать Сталина, Рузвельта и Черчилля...»

В общем, ясно, что хотя немцы и хотели бы «лёгким движением руки» обезглавить антигитлеровскую коалицию, да только понимали, что данная амбициозная задача (как и вообще подавляющее большинство любых амбициозных задач) невыполнима.

Это, опираясь на иностранные источники, подтверждал в своей книге и доктор исторических наук, профессор Юрий Львович Кузнец, человек, прекрасно знавший и любивший Восток. Он называет основных действовавших в Иране гитлеровских агентов и говорит, что они «не были нацелены против участников Тегеранской конференции. И даже в последнем радиообмене с Берлином — 15 октября 1943 года, когда гитлеровская верхушка уже знала, что руководители СССР, США и Великобритании встретятся именно в Тегеране, немецкой группе не было поставлено задачи прорываться в Тегеран. Берлин сообщал: “Все ваши семьи в порядке. Фюрер одобрил вашу просьбу о поставке противотанковых средств и тяжёлых пулемётов. Поручено выделить самолёт для доставки этого оружия. Срок — месяц”. Но поручение фюрера не было исполнено ни через месяц, ни позже.

Другие радиообмены из-за плохого качества связи не состоялись».

«Фитин»

Для уничтожения «Большой тройки» требовался лётчик-смертник. И такой камикадзе в люфтваффе нашёлся. Его самолёт, напичканный взрывчаткой, должен был подняться в воздух и, долетев до Тегерана, врезаться прямо в советское посольство. Но тут фашисты просто-напросто опоздали: пока командование подыскивало лёгкий самолет, пока перебрасывали его и лётчика поближе к Ирану, четырёхдневная конференция закончилась.

Существует также версия, что фашисты с помощью своих иранских агентов собирались совершить нападение на кортеж президента Рузвельта во время его переездов из американского посольства в наше и английское. Помимо одной основной засады на вероятном пути следования удалось организовать ещё две  — на всякий случай. Однако такой случай не мог представиться: Рузвельт, заранее предупреждённый Сталиным не об этой конкретной засаде, а вообще об опасности нападения, согласился  — после понятных колебаний  — остановиться в небольшом доме на обширной территории советского посольства.

Но Скорцени не забыл и о дне рождения Уинстона Черчилля. По идее, 30 ноября английский премьер должен пригласить Сталина и Рузвельта к себе, в английское посольство, на 69-летие. Немцы узнали даже о том, что диверсанты могут проникнуть туда через старинный водопровод…

«Вартанян»

Мы не исключаем, что «ужастики» про гитлеровские террористические планы были небесполезны — они способствовали тому, что американский президент поселился именно в советском представительстве, чтобы не подвергаться риску при достаточно долгом переезде к месту переговоров из американского посольства...

«Фитин»

Александр Коротков ещё не успел прийти в себя от впечатлений, связанных с командировкой в Афганистан… как нарком приказал ему готовиться к новой поездке. Вернее, к полёту, поскольку железнодорожного сообщения с той страной не имелось. Речь шла об Иране.

Причину поездки нарком обозначил довольно туманно: в Тегеране должна состояться важная встреча на уровне министров иностранных дел стран — участниц антигитлеровской коалиции — СССР, США и Великобритании. Разумеется, в обстановке строжайшей секретности. Министры будут обсуждать важнейшие вопросы — о втором фронте и даже послевоенном устройстве Европы. Первый пункт удивления не вызывал — тогда, в сорок третьем, любой разговор на любую тему в нашей стране сводился к сакраментальному: когда же наконец союзники откроют второй фронт. Настоящий, а не всякие там высадки в Северной Африке. А вот послевоенное устройство Европы — нечто неожиданное. В самом деле, за два с лишним года войны все к ней так привыкли, что хотя и ждали с надеждой и нетерпением её окончания, но как-то не задумывались, а что дальше, каким он будет, этот послевоенный мир на нашем многострадальном континенте.

— Вам надо будет помочь нашим товарищам в Тегеране и по чисто разведывательной линии, — сказал нарком, — поскольку не исключено, что немцы пронюхали о встрече и будут лезть из кожи вон, чтобы выудить информацию о переговорах помимо той, что будет изложена в официальном коммюнике. Следует предусмотреть и возможность покушений. Но обеспечение безопасности — не ваша забота. Там хватит других товарищей. Кроме того, вполне возможно, даже наверняка, вам придётся выполнять функции своего рода эксперта по Германии. С учётом специфики нашего ведомства, разумеется. Так что готовьтесь основательно.

Коротков уже собирался покинуть кабинет, когда нарком вдруг остановил его в дверях и, понизив голос, сказал:

— И последнее... Если встретите там неожиданно какое-либо знакомое вам высокопоставленное лицо... Неофициально. Можете поздороваться, но без обращения. И в любом случае не заговаривайте первым...

Опыт есть опыт, в сообразительности Короткову тоже было трудно отказать. Достаточно скоро он догадался о том, о чём сегодня можно прочитать в учебнике новейшей истории для школьников любой страны мира. В Тегеране должны были встретиться не только министры иностранных дел, но сама «Большая тройка»: председатель Совнаркома СССР Иосиф Сталин, премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль и президент США Франклин Делано Рузвельт.

«Коротков»

В столице Египта Рузвельт встретился с Черчиллем, приземлившимся там же. Английский премьер и американский президент попытались согласовать свои позиции перед встречей с советским лидером.

А ведь эти позиции не совпадали. Рузвельт был не так уж и против открытия второго фронта. Он хотя и опасался усиления послевоенных позиций Советов в Европе, но его никак не устраивало и прежнее доминирующее положение в Старом Свете Великобритании. Черчилль же  — и Рузвельту это стало понятно  — больше всего боялся, что Сталин не только отхватит себе кусок Восточной Европы  — уж точно с Польшей и Латвией, Литвой, Эстонией, но и попытается продвинуться ещё дальше, в Европу Западную.

О разногласиях союзников Сталину стало известно благодаря разведке  — как внешней, так и военной. Вот уж работали люди так работали! Тут вполне логично напрашивалось решение поиграть на чужих противоречиях. Да, перспектива войны с Японией советского лидера никак не радовала, но она была неизбежной ради открытия второго, долгожданного фронта.

В Тегеранскую конференцию Сталин и его маленькая делегация  — Молотов да Ворошилов  — вступали весьма подготовленными и «подкованными» разведкой. Иосиф Виссарионович был даже осведомлён о считавшемся совершенно засекреченным Манхэттенском проекте: США и Великобритания согласились сделать процесс изготовления атомной бомбы совместным, да ещё и с привлечением Канады. Вот уж был неприятный сюрприз так сюрприз! Добрались до Сталина и другие суперсекретные сведения: если второй фронт всё же откроют, то лишь при условии, что в момент высадки союзников во Франции Красная армия предпримет крупное наступление. Ведь тогда Гитлеру будет не до переброски своих войск с Восточного фронта. Особенно тревожило упрямство Черчилля. Он настаивал на ударах союзников по Балканам. Но что от этого выигрывал СССР? Разведка подтверждала намерения Сталина  — надо давить на Черчилля, вплоть до демонстрации ухода с конференции (что однажды в Тегеране и было проделано), и опираться на более сговорчивого и несколько более реалистичного Рузвельта.

Но и с «заселением» Рузвельта возникли сложности. Ещё раз: посольство США располагалось вдали от центра. Добираться туда-обратно несколько раз в день на переговоры парализованному, прикованному к коляске Рузвельту по узким, забитым тегеранским улицам было долго, да и опасно.

С этим соглашался и Майкл Рейли, один из руководителей президентской охраны. Он-то понимал, что во время поездки по городу Рузвельт превращается в живую мишень, а снайперы  — найдутся.

Но американский президент поначалу предложение поселиться на территории посольства СССР не принял. Естественно, не в его планах было ощущать себя чьим-то гостем. Ведь ещё раньше отклонил Рузвельт приглашение Черчилля остановиться в посольстве Великобритании. Наши предложение повторили, но тут возникли опасения чисто дипломатические: вдруг обидится английский премьер?

Советское и британское посольства располагались по соседству. Солдаты перекрыли улицу, натянули между зданиями брезент, установили высокие щиты. Получилось что-то вроде одного дома с закрытым переходом, вдоль которого расположились автоматчики. Отсюда в резиденции никаким диверсантам было не проникнуть. И наши, и англичане были защищены надёжно. Американцам оставалось только завидовать: посольства двух союзных им держав были окружены двумя, а по некоторым источникам  — тремя кольцами автоматчиков и танков.

Благодарить за разрешение щекотливой ситуации с размещением Рузвельта надо и вмешавшегося в неё посла США в СССР Аверелла Гарримана. Он спросил: что будет, если по дороге в американскую миссию что-нибудь произойдёт с Черчиллем или Сталиным? Надо ли их ставить под удар в Тегеране, там, где, по донесениям всех трёх разведок союзников, на тройку готовились покушения?

«Вартанян»

Меры, предпринятые для обеспечения безопасности конференции, были чрезвычайные. Для начала в Тегеран ввели советский танковый полк и полк войск НКВД. Советское и английское посольства находились на одной улице, друг против друга. Улицу с обеих сторон перекрыли брезентовыми полотнищами, чтобы снаружи ничего нельзя было просмотреть. Весь этот район окружили двойным кольцом автоматчиков.

Но и этого мало! На несколько дней Тегеран отключили от всех линий связи! Не работали радио, телефоны, телеграф, местные газеты из города не вывозились. Миллионный город оказался как бы в полосе отчуждения от всего мира.

«Коротков»

В иранской столице тогда вдруг перестали выходить газеты, что стало сюрпризом и в иранской провинции, где подумали, будто произошли переворот или восстание. Телеграф был закрыт, как и все почтовые отделения. «Агаи пости»  — почтовый служащий из популярной впоследствии персидской песенки  — получил четыре дня вынужденного отдыха. Работала лишь правительственная связь трёх государств-союзников. Телефоны городские и уж конечно международные были нетактично и без всяких предупреждений вырублены.

Всё это только пошло на пользу Тегеранской конференции 1943 года.

После переговоров почти вся американская делегация уезжала к себе в посольство, оставляя своего президента с охраной и филиппинской прислугой в посольстве советском.

По некоторым отзывам, президентская охрана действовала своеобразно. Телохранители вышагивали около резиденции Рузвельта в пиджаках, под которыми держали наготове оружие  — в основном пистолеты. Наверное, рассчитывали, что демонстрация полной готовности к стрельбе напугает диверсантов. Но выглядело всё это несколько по-голливудски.

«Вартанян»

Как водится, перед каждой поездкой в новую страну Коротков постарался в те сжатые сроки, что ему были отпущены, почитать об Иране всё, что только нашлось у него дома и в служебной библиотеке. С крайним изумлением узнал, что не существует даже общего плана миллионного (а кто считал?) Тегерана. Более того, оказывается, в Тегеране лишь главные площади, улицы и сохранившиеся с незапамятных времён городские ворота имеют собственные названия! Ну и ну... Представил на миг, с какими сложностями приходится сталкиваться работающим в Тегеране оперативным работникам, когда им надо договориться с агентом о месте встречи или закладке тайника... да ещё при своеобразном представлении жителей Востока о времени...

Тегеранская конференция — ей было присвоено кодовое наименование «Эврика» — проходила с 28 ноября по 1 декабря 1943 года. Она стала поистине исторической уже потому, что была первой личной встречей «Большой тройки»: Сталина, Рузвельта и Черчилля. Историки новейшего времени единодушно склонны считать её пиком межсоюзнического сотрудничества в годы Второй мировой войны.

«Коротков»

В работе по установлению гитлеровских агентов — в качестве (назовём так, как это сейчас официально называется) старшего бригады наружного наблюдения — принимал активное участие юный Геворк Вартанян, впоследствии, совсем за другие дела, удостоенный звания Героя Советского Союза. Конечно, никаких сталиных и черчиллей он там самолично не спасал, и не только их не видел, но, может быть, вообще ничего не знал об их приезде — жаль, что мы его в своё время о том не спросили! Тегеран, как известно, тогда оказался отрезанным от всего Ирана, и из столицы не просачивалось абсолютно никакой информации, с Тегераном ни у кого не было никакой связи, а потому по стране ходили самые фантастические слухи: мятеж, переворот, оккупация... Да и в самом городе вряд ли кому говорили: «У нас тут такие гости, понимаешь! Вах! Пойдём, посмотрим!» Так что если Геворк и его «лёгкая кавалерия» получали в эти дни какие-то задания, то лишь чисто конкретные — по отдельному объекту наблюдения и без всяких подробностей.

Зато как «наружник» он провёл блестящую работу в интересах советской разведки…

«Фитин»

В обеспечении безопасности конференции отчасти есть заслуга и Александра Короткова. В ходе одного из разговоров с ним в своём кабинете Павел Журавлёв сказал:

— Александр Михайлович, после наших активных мероприятий в Тегеране всё же осталось несколько подозрительных лиц. Для их интернирования у нас, к сожалению, нет серьёзных оснований. Держим их, конечно, под наблюдением. Но, вы же понимаете, в этом городе за каждым шагом не уследишь. Некоторые из них, возможно, учились или стажировались в Германии. Само по себе это ещё ни о чём не говорит, но всё же...

И Журавлёв подвинул Короткову стопочку досье.

Быстро пролистав несколько папочек, в пятой или шестой Александр Михайлович увидел фотографию явно знакомого человека. Офицер полиции, судя по форме, в средних, не по возрасту, чинах. Он его видел в Берлине и в сороковом, и в начале сорок первого года. Тогда он носил другую фамилию и числился в представительстве какой-то иранской фирмы, торгующей в Европе сухофруктами. Установленный агент абвера. Прекрасно владел немецким и английским языками, но здесь, в Тегеране, превратившись в скромного офицера полиции, почему-то это скрывает...

Коротков «случайно» встретился с полицейским на улице, очень любезно поздоровался с ним, разумеется на немецком языке, но дальнейшую беседу провёл в крайне жёстком тоне. Агент абвера со свойственной восточным людям понятливостью (особенно если они причастны к спецслужбам) сразу сообразил, что нежданная встреча может закончиться для него очень плохо. Германия катилась к неизбежному поражению, всемогущий абвер здесь, на улице оккупированной иранской столицы, ничем помочь ему не мог, а в «виллисе» за спиной русского разведчика сидели два автоматчика...

Немецкий агент рассказал Короткову всё, что только знал. Оказывается, он успел проинформировать Берлин довольно точно о некоторых обстоятельствах предстоящих переговоров. Шифровка была передана из хорошо укрытой «кочующей» радиостанции на дальней окраине Тегерана. Оказалось, что её работу уже зафиксировали советские службы радиоперехвата, но точное местонахождение определить не сумели.

Теперь, разумеется, рацию ликвидировали. Оставалось выяснить, кто был источником немецкого агента. Советский персонал исключался. Искать, выходит, следовало среди либо американцев, либо англичан. Но это уже не входило в обязанности Короткова, которому предстояло вскоре вернуться в Москву.

Наконец, свидетельством того, что заговор существовал, является лаконичная, но весьма красноречивая запись в личном деле П. М. Журавлёва: «Раскрыл и предупредил о подготовке со стороны гитлеровской разведки террористического акта в отношении глав союзных держав антигитлеровской коалиции».

«Коротков»

Насколько нам известно… спецслужбы весьма основательно «вычистили» Иран от гитлеровских шпионов и пособников.

Только в конце 1942 года англичане арестовали порядка полусотни высших иранских офицеров и чиновников; в феврале 1943-го был арестован начальник Генштаба генерал Захеди; весной 1943 года были взяты несколько групп германских парашютистов...

Приходится признавать, что в этой работе далеко не всё было так просто: наши союзники, в частности, стремились нейтрализовывать не только германских агентов, но и, заодно, тех государственных и общественных деятелей, которые противились британскому влиянию. Но так как на территории Ирана присутствовали не только британские, но и советские войска и действовали определённые договорённости, то многое нужно было согласовывать с советским союзником.

«Фитин»

В последнее время в периодике и литературе появились утверждения, что никакого заговора немецких спецслужб в Тегеране не существовало, поскольку, дескать, все агенты абвера и СД были давным-давно либо выловлены русскими и англичанами, либо бежали. Иногда при этом ссылаются на свидетельство сына Берии Серго, который написал в своей книге, что Сталин придумал всю историю с заговором, чтобы запугать президента США, вынудить его переехать на территорию советского посольства в здание, заранее нашпигованное подслушивающей аппаратурой. Сам Серго Берия на этой аппаратуре как раз и работал на всём протяжении конференции. Записанные разговоры Рузвельта с Черчиллем и иными лицами немедленно переводились на русский язык и докладывались Сталину.

В правдивости рассказа Сергея Берии, инженера очень высокой квалификации, впоследствии доктора технических наук, сомневаться не приходится. В той части, когда речь идет о спецаппаратуре. Сомневаться можно в другом: чтобы Сталин мог всерьёз полагать, что удалось «запугать» президента Рузвельта.

К тому же специалисты в окружении президента наверняка предполагали, что предоставленное в распоряжение Рузвельта помещение будет заботливо оборудовано хозяевами не только бытовыми удобствами, но и звукозаписывающей техникой. Да и обнаружить «жучки» американская секретная служба (так в США называется личная охрана президента) могла без особых усилий: необходимыми для этого средствами они тогда уже располагали.

Конечно, большинство немецкой агентуры было обезврежено ещё в сорок первом, сорок втором и — остатки — в сорок третьем году. Но ведь с уверенностью можно говорить только лишь об обезвреженных диверсантах и террористах. Ни одна контрразведка в мире не может гарантировать, что столь многочисленная агентурная сеть уничтожена целиком, до последнего человека! Кто-то ведь мог уцелеть из числа профессиональных убийц и совершить покушение в одиночку на свой страх и риск даже без особого приказа из Берлина. На отчаянный шаг мог решиться и самоотверженный фанатик просто из ненависти к «колонизаторам» и «оккупантам». Наконец, группа парашютистов могла быть заброшена в окрестности Тегерана в самый последний момент, буквально за час до начала конференции, а то и к её закрытию.

Повторяю, Сталин разумно не слишком полагался на подслушивание (хотя отказаться от возможности установки «жучков» было просто грешно), но вот безопасность президента США заботила его по-настоящему. Он прекрасно сознавал, какими последствиями для антигитлеровской коалиции могла обернуться внезапная гибель Рузвельта от рук нацистских или иных убийц. Потому в любом случае исходил заведомо из версии существования заговора. В данном случае ссылки некоторых авторов на болезненную подозрительность Сталина абсолютно беспочвенны.

А потому в интересах соблюдения исторической и фактической справедливости следует говорить не о несостоявшемся, но именно о предотвращённом заговоре против «Большой тройки» в Тегеране.

В тех же воспоминаниях Серго, который в Тегеране жил в одном помещении с отцом, следовательно, общался с ним часто и мог многое знать, в двух местах написал нечто другое, прямо противоположное первому своему высказыванию: «В Тегеране немецкая разведка планировала покушение или убийство Сталина, но чем всё закончилось — известно. Благодаря усилиям советской разведки заговор против “Большой тройки” был раскрыт, и руководители Великобритании, США и СССР не пострадали».

И далее: «Конечно же, то, что Рузвельт остановился в советском посольстве, нам здорово помогло (в подслушивании — А. Б.). Но то, что ему, как и Черчиллю, и Сталину, угрожала опасность, не выдумки. Накануне конференции в Иране действительно были арестованы немецкие агенты. И их самих, и все материалы Сталин представил Черчиллю и Рузвельту. У тех была возможность убедиться, что советская разведка разоблачила крупный заговор. Целью немцев был захват “Большой тройки” или уничтожение руководителей трёх союзных держав.

Рузвельт согласился переехать в целях безопасности в советское посольство. Черчилль отказался. Но английская сторона согласилась на увеличение охраны с нашей стороны...»

«Коротков»

Основными вопросами, обсуждавшимися на Тегеранской конференции, были военные: выработка стратегии борьбы с Германией и странами «оси», а также вопрос об открытии второго фронта в Европе.

«Павел Судоплатов»

Конференция проходила при больших разногласиях. Не получив конкретной даты вторжения в Европу, Сталин, не выдержав, резко встал и, обращаясь к Ворошилову и Молотову, сказал: «Идёмте. Ничего путного, я вижу, не получится. У нас много дел на фронте…» И тогда Рузвельт, чтобы разрядить обстановку, сказал, что надо сделать перерыв. Обед для членов делегаций был дан советской стороной и, как говорили обслуживающие этот обед сотрудники, проходил в непринуждённой обстановке. Обстановка разрядилась, пошли разговоры на различные темы…

«Вартанян»

Впервые вопрос о послевоенном устройстве Германии был поднят по инициативе Черчилля в ходе Тегеранской конференции «Большой тройки» в ноябре — декабре 1943 года. Сталин, заранее ознакомленный с содержанием английского меморандума, был готов к попыткам британского премьера прозондировать отношение советского руководителя к идее расчленения Германии на ряд самостоятельных государств и прямо заявил, что СССР не намерен ни уничтожать, ни расчленять Германию.

«Кембриджская пятёрка»

Бесспорно, что на Тегеранской конференции советский лидер переиграл президента и премьера. Но, отдавая дань Сталину как переговорщику, ни в коем случае нельзя забывать и о роли разведки. Благодаря её информации, полученной ещё до Тегерана, вождь примерно знал наперёд все возможные ходы Черчилля и особенно Рузвельта.

Как удалось добиться такого тотального преимущества? Пока неизвестно. Ведь не зря же Геворк Андреевич Вартанян подтверждал, что о конференции широкой публике и сегодня известно далеко не всё... Остаётся ждать.

Мне же кажется, что свою роль сыграло и пребывание Рузвельта в советском посольстве. В документальном фильме «В Тегеране без чадры» об этом поведала Зоя Зарубина, в дни войны ещё совсем молоденькая, 23-летняя начинающая разведчица. Она хорошо говорила по-английски, была искренне приветлива. Ей и было поручено обставить квартиру Рузвельта. Быстро наладив контакт с охраной американского президента, девушка в штатском сделалась связующим звеном между нашими и американскими охранниками. Все мелкие проблемы решались через неё. О принадлежности лейтенанта Зарубиной к советской разведке её иностранные визави и не помышляли. Для них она оставалась переводчицей, любезной хозяйкой, готовой всегда прийти на помощь. Немощи Рузвельта, по признанию Зарубиной, никто не замечал, ибо охранники даже коляску президента выкатывали с особым шиком, принимавшимся окружающими за своеобразный ритуал. А когда нужно было втащить Рузвельта на какое-то возвышение, охрана вставала вокруг него и прямо в коляске мгновенно перетаскивала в нужное место.

По негласным правилам Зарубина действовала не под своей фамилией. Ей присвоили псевдоним «Скворцова». Американцы прозвали её «мисс Роббинс», на это имя Зоя охотно откликалась. <…>

В общем, Рузвельта принимали гостеприимно, и пребыванием своим в стенах советского посольства он остался доволен. Как и советская разведка. Разумеется, все четыре дня президент США находился под её контролем. Сантименты были отброшены в сторону. Уже в военные годы технические средства позволяли осуществлять круглосуточную прослушку…

«Вартанян»

<Не стоит думать, что одни лишь только «коварные русские» пользовались подобными, мягко говоря, не совсем честными методами. Поверьте, это практиковалось — и, очевидно, практикуется — в любой спецслужбе. Тому в подтверждение — следующий фрагмент из опыта работыСИС, британской разведки МИ-6.>

Неверно было бы представлять Бланта этаким засевшим в кабинете стратегом-теоретиком. Он был и типичным разведчиком, работавшим «в поле». Но очередное задание, полученное им от его непосредственного начальства, поначалу казалось невыполнимым. Британской контрразведке во что бы то ни стало требовалось добраться до дипломатической почты стран-союзниц и правительств государств, выбравших местом постоянной эмиграции Лондон. В годы войны переписка иностранных посольств со своими правительствами велась интенсивнейшая. Понятно, что и сведения в ней содержались ценнейшие. Иногда англичанам удавалось переснять их. Теперь же было приказано поставить добычу такой информации на поток.

Блант изобрёл простой и надёжный способ. Специально для того, чтобы завладеть почтой хотя бы на несколько часов, под разными предлогами задерживалась отправка самолётов. Дипкурьерам вежливо предлагалось уложить почту в «надёжный» сейф прямо в аэропорту, самим запечатать его и отправиться на отдых в ближайшую гостиницу. Потом, через несколько часов, они же раскрывали сейф, вынимали содержимое и готовились к объявленному, всегда срочному, вылету. Никто, конечно, даже не подозревал, что сноровистая команда Бланта научилась аккуратно вскрывать содержимое запечатанных вализ, быстро переснимать документы и, не оставляя никаких следов, возвращать их сначала в дипломатические вализы, а затем и в сейф.

Документы из Бельгии, Дании, Польши, Чехословакии, нейтральных Швеции и Швейцарии переснимались быстро и аккуратно. Наибольший интерес для Центра представляла почта польского правительства в изгнании. Этот интерес Блант щедро удовлетворял… Но надо ли говорить, что содержание всей переписки быстро становилось известным Москве?

Ким Филби в книге «Моя тайная война» вспоминает, что эта система дала осечку лишь однажды  — и то без серьёзных последствий.

«Ким Филби»

«Артур» пользовался любыми возможностями, чтобы добыть информацию о деятельности нацистов в Аргентине. Для нанесения точных ударов по врагу надо было досконально изучить его объекты, кадровый состав и modus operandi[42] в стране. С помощью «Отто» «Артур» получил из секретной картотеки аргентинской полиции список установленных нацистских агентов.

Люди «Артура» настойчиво выявляли места конспиративных встреч нацистских элементов. Для этого была создана своя «служба наружного наблюдения» из испанцев под руководством «Чато». Подробная информация стекалась к «Артуру» об украинских националистических группах, сочувствующих «освободительной миссии Гитлера» на востоке, об итальянских и хорватских фашистах, испанских фалангистах. Не меньше внимания уделял «Артур» «белой» русской колонии в Буэнос-Айресе.

«Григулевич»

С началом Великой Отечественной войны и в ходе её связь Центра с большинством разведчиков и агентов в самой Германии или оккупированных ею странах Европы была прервана. Естественно, советская разведка, особенно её Первый отдел, активно искала новые каналы для восстановления с ними связи или заброса туда своих людей. Поэтому отдел Александра Короткова просто не мог не воспользоваться для этих целей временным нахождением на территории Ирана советских войск. В городах иранского Курдистана были размещены несколько наших разведгрупп. Приданные им радисты обладали новейшими радиостанциями, аналогов которых у немцев тогда не имелось. Отсюда разведчики проникали в Турцию, а затем в Болгарию. Из Болгарии их с надёжными документами переправляли в Германию. Надо честно признать, что бо́льшая часть из них либо погибла, либо «застряла» по объективным причинам где-то на полпути и приступила к работе в незапланированной точке (что само по себе было не так уж и плохо). Но два разведчика, оба настоящие немцы, политэмигранты с опытом конспиративной работы, до цели добрались. Один из них устроился работать на завод знаменитого авиаконструктора Вилли Мессершмитта (которому сам заместитель фюрера Рудольф Гесс в своё время вручил золотую медаль «Пионер Труда»), когда там разрабатывались, а затем и строились первые реактивные истребители Ме-262. Есть данные, что после захвата в конце войны этого предприятия американцы вместе с другими «трофейными специалистами» вывезли в США и этого агента...

Второй разведчик оказался на секретном объекте в... Пенемюнде, в группе не менее знаменитого конструктора ракет Вернера фон Брауна...

«Коротков»

Глава 13. «Красная капелла» продолжала действовать

Человек, взваливший на себя немыслимый объём работы (И. И. Агаянц. — А. Б.), не только успевал проводить оперативные мероприятия в Иране, но и работал против немцев в нескольких странах Северной Африки и Ближнего Востока. Особенно важны были его командировки в Египет, Алжир, Ирак. Он наладил взаимоотношения и с иранскими курдами. В горных селениях «советник Авалов» появлялся в национальной одежде, в чалме, в разношенных старых башмаках. Разнообразие в методах работы поразительное! И понятно, скольких усилий, в том числе и физических, это стоило…

«Вартанян»

Американцы следили за советскими разведчиками, а советские — за американскими. Григулевич знал, что ФБР и военная разведка США бросили на Аргентину крупные силы. Эта страна представлялась американцам своеобразным гитлеровским заповедником, готовым плацдармом для высадки вермахта в Южной Америке. В годы своей работы в этой стране Иосиф постоянно ощущал близкое дыхание американских «конкурентов». Руководителем разведки Гувера в Аргентине был легальный атташе Уильям Дойл, человек упорный и предприимчивый. Но каждый оперативный успех давался ему неимоверным трудом. Аргентинские спецслужбы отказались от сотрудничества с людьми Гувера. Тезис использовался простой: «Если у вас есть какая-то информация о нацистах, передавайте её нам. Мы сами наведём порядок в своём доме».

«Артур» считал, что американцы поверхностно планируют операции, нередко спешат и идут напролом, чтобы добиться конкретных результатов. В жёстких контрразведывательных условиях Аргентины они часто пренебрегали конспирацией, отсюда — провалы. Иосиф постоянно пополнял свои учёты именами установленных американцев-разведчиков.

Аргентина не слишком церемонилась с «янки», если они попадались с поличным. Правительство президента Хуана Перона опубликовало после войны «Бело-голубую книгу» о фактах вмешательства военной разведки США и ФБР во внутренние дела Аргентины. Взять хотя бы дело «Палео». В сентябре 1943 года служащий военного министерства Освальдо Палео сообщил в контрразведку, что некие иностранцы предложили ему вступить в организацию, занимающуюся сбором информации о нацистах. После полученного от контрразведчиков инструктажа Палео «дал согласие» на работу в этой сети, которую возглавлял капитан Гиббонс, сотрудник военного атташата посольства США. Как выяснилось, под началом американца действовали несколько «информационных групп», добывавших сведения из официальных учреждений Аргентины.

«Григулевич»

Вместе со своими боевыми товарищами Кузнецов 15 ноября 1943 года осуществил одну из самых дерзких и смелых операций советской разведки в годы Великой Отечественной войны в глубоком тылу врага — похитил и доставил в отряд «Победители» генерал-майора фон Ильгена, командовавшего на Украине войсками особого назначения и широко известного жестокими карательными операциями против партизан и мирного населения, а также личного водителя имперского комиссара Украины Коха гауптмана Пауля Гронау. Боевая операция, получившая кодовое название «Дело Кафра», была успешно завершена получением от фон Ильгена весьма ценных сведений, которые были немедленно доложены в Центр.

Вскоре после этого (уже на следующий день, 16 ноября. — А. Б.) прямо в здании Верховного суда был ликвидирован жестокий палач — верховный судья на оккупированной Украине оберфюрер СС Альфред Функ, по приказу которого были расстреляны все заключенные ровенской тюрьмы.

Историк советских подразделений особого назначения Николай Абин в одной из своих публикаций рассказывал:

«Функ являлся одним из любимцев Гитлера. Тот щедро осыпал его чинами и наградами. Ненасытная жадность Функа не знала границ. Он целыми эшелонами отправлял награбленное в родной “фатерлянд”, и не зря операция по его ликвидации получила кодовое название “Насос”...

Функа было решено ликвидировать в самом здании суда, где он выносил свои приговоры. Это был своеобразный акт правосудия и политического возмездия».

За образцовое выполнение специальных боевых заданий в тылу немецко-фашистских захватчиков и проявленные при этом отвагу и мужество Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 декабря 1943 года Николай Кузнецов был награждён орденом Ленина.

«Павел Судоплатов»

7 декабря 1943 года был подписан приказ о создании информационного отдела в составе 1-го управления НКГБ; это было первое информационно-аналитическое подразделение в Службе внешней разведки. По утверждению специалистов, все рассказы о том, что и раньше существовали некие аналогичные структуры, являются легендой — несмотря на то что о них даже написаны воспоминания... Точнее, как мы уже говорили, информационные структуры были, а вот аналитические — нет.

— Это, конечно, огромная заслуга Павла Михайловича Фитина, что он поломал прежнюю практику, когда Сталину выборочно докладывалась пофактовая информация. В смысле, что ему сообщалось, кто что сказал, кто что написал, — информация была не аналитическая, не прогнозная, а по конкретному факту, — объяснял ветеран Службы внешней разведки генерал-майор Лев Филиппович Соцков. — Но, во-первых, это искажало общую картину, а во-вторых, постепенно поток информации становился таким, что человек был уже просто не в состоянии всё это читать... Очень нужно было придумать что-то другое. Сначала придумали разведсводки, а потом всё-таки Фитин пробил создание информационно-аналитического отдела в разведке, доказал необходимость его существования...

Конечно, Павел Фитин лучше, чем многие, понимал всю важность информационно-аналитической работы, а потому, насколько нам известно, занимался ею даже вопреки запретам. Однако не нужно считать, что это только он один был такой умный и всем открыл глаза. В разведке вообще-то дураков не держат, так что идея создания в ИНО информационно-аналитического отдела возникла и существовала задолго до прихода туда Фитина, ещё при прежних руководителях разведки. Известно, что были попытки сформировать такое подразделение, но каждый раз высшее руководство категорически выступало против. На удивление, дело было не только непростое, но даже и чреватое многими опасностями...

Сталин категорически запрещал разведке делать какие-то свои домыслы, писать анализы, выводы и прогнозы государственно-политического характера, но при этом «наверху» мало кто понимал, что разрозненная фактура не много чего давала. В частности, она не могла дать «базовой информации разведки» — то есть того материала, на основании которого выявлялась дезинформация, делались выводы и в конечном итоге писались бумаги. Ну а раз Сталин это запрещал, то, естественно, категорическими противниками подобной практики были наркомы Берия и Меркулов.

Хотя при этом руководители НКВД и НКГБ могли также ещё преследовать и свои если не корыстные, то сугубо личные цели...

Вот как объясняет ситуацию один из высокопоставленных сотрудников Службы внешней разведки:

— Беда была в том, что политическое руководство страны не имело опыта руководства разведкой — не у кого было этому поучиться. А в результате, загнав разведку в качестве отдела, потом — управления в громадный «контрразведывательный монстр», каковым являлся НКВД, они очень сильно её придавили и не дали ей работать так, как было надо. Естественно, что руководство контрразведки в первую очередь ориентируется на внутриполитические события, на «аппаратные игры»... Поэтому получаемая разведкой зарубежная информация, которая противоречила информации внутренней, а потому как-то могла подорвать авторитет начальника контрразведки — а может, и стул под ним покачнуть, — просто не шла далее, «наверх». Такая информация могла негативно сказаться и на судьбах тех, кто её добыл... Но так как эти сообщения имели гриф «совершенно секретно», то подшивались в соответствующие папки — и лежали там в ожидании своего часа…

<Но тут мы прерываем своё повествование и приводим фрагмент из другой главы той же самой книги — в качестве необходимого комментария>

...Как известно, слово «разведка» звучит по-английски как «intelligence», что также ещё переводится как «интеллект» или «рассудок». Однако в те времена, а именно в конце 1930-х годов, говорить про «intelligence» применительно к нашей разведке было несколько проблематично, и пусть никто не примет этого в обиду. Просто тогда разведка выполняла, грубо говоря, одну-единственную задачу — добывала ту информацию, которую затем осмысливали и оценивали многомудрые наши политики. И ведь так было не только в «тоталитарном», как о нём сегодня любят говорить некоторые, Советском Союзе, но даже и в славной своими демократическими традициями Великобритании. Несмотря на то что к тому времени британская MИ-6 давно уже имела собственную информационную службу, сэр Уинстон Черчилль преспокойно заявил: «Я не верю в коллективную мудрость! Вы, разведка, давайте мне конкретные факты, документы, а я уж сам разберусь. Не надо мне ваших домыслов!» Более того, Черчилль высказал свои соображения американскому президенту Рузвельту — и тот стал вести себя по отношению к разведке примерно так же высокомерно... И ведь не то чтобы разведки не доросли до известной самостоятельности, скорее не доросли до известного понимания сами политические деятели, традиционно считавшие себя самыми мудрыми и всё знающими...

<Как видим, в конце концов понимание пришло даже и к нашим руководителям, а потому продолжаем свой рассказ.>

Всё же Павлу Михайловичу удалось, говоря казённым языком, претворить в жизнь идею создания информационно-аналитического отдела, за что ему великая честь и хвала! Время вносило свои жёсткие коррективы даже в привычки «небожителей». Когда в день приходило по сотне телеграмм из резидентур и посольств, их не то что запомнить — даже и просмотреть не представлялось возможным, а потому в памяти тех, кому нужно было работать с этими документами, оставались лишь какие-то обрывки получаемых сведений...

В конце концов высшее начальство осознало, что оно не может запомнить — скорее даже и осознать — всей получаемой информации. А ведь реально начальству-то что нужно? Выжимка, полтора листочка по самой сути проблемы, чтобы оно могло вникнуть и согласиться или не согласиться, после чего дать соответствующие указания исполнителям...

«Фитин»

<А это — фрагмент из «интервью» Вильяма Генриховича Фишера (Абеля), составленного по его запискам. Журналисты иногда пользуются подобными приёмами, оговаривая, что на самом деле такого разговора не было — но если бы он был, то оказался бы именно таким. Но главное, что в этом тексте содержится очень интересная информация.>

Меня часто спрашивают о роли случайности в нашей работе. Мне кажется, что задающие вопрос не совсем ясно представляют, что из себя представляет «случайность». Если понимать её как нечто непредвиденное в ходе операции, то разведчик должен убедиться в том, что он её не мог предвидеть, и серьезно подумать о том, как повернуть эту случайность в свою пользу.

Все эти случаи характерны тем, что человек, наблюдавший «случайность», думал и осмысливал её. Важно не только отметить «случайность», надо её понять. В этом смысле разведчик должен быть таким же вдумчивым, как и учёный.

В своей практической работе разведчик нуждается не только в источниках информации, но также в услугах людей, могущих хранить материалы, аппараты, быть «почтовыми ящиками» и оказывать подобные услуги ему. Я вам расскажу о маленьком инциденте, где случайность помогла нашему товарищу.

Дело было в Берлине в конце 1943-го. Город ожесточенно бомбили. Поздно ночью, по возвращении домой, нашего товарища, там работавшего, настиг очередной налёт. Он укрылся от осколков в ходе, ведущем в подвал разрушенного дома. Где-то между разрывами бомб и снарядов вдруг раздался слабый звук рояля. Он прислушался и убедился, что играют мазурку Шопена. Другой человек, может быть, и не обратил бы внимания на звуки рояля, тем более на то, что играют Шопена. Наш товарищ вспомнил, что Шопена фашисты играть запретили. Подумал, что играющий ищет покоя в музыке и должен быть человеком, который за девять лет существования нацизма не поддался его влиянию. Разыскал вход в подвал и нашел там двух женщин. Мать и дочь. На рояле играла дочь.

В итоге этого «случайного» знакомства была получена надёжная квартира, где наш товарищ мог спокойно готовить свои сообщения, хранить документы и прочее хозяйство разведчика. В этой квартире он провёл последние дни боёв в Берлине и ждал сигнала Центра о выходе из подполья.

«Абель — Фишер»

Успешнее всего шла работа на «фабрике документов», которая имела кодовое название «Рынок» («Mercado»). Эту секретную типографию возглавил Марио Ауэс Абукалил — коммунист, партийный псевдоним «Поэт». В подвальных помещениях «Рынка» трудились гравёры и печатники, изготовляя паспорта, удостоверения личности и другие необходимые для жизни в Чили и передвижения по миру бумаги. В распоряжении «паспортистов» имелись подлинные печати и штемпели, акцизные марки, без которых удостоверения личности не имели силы, образцы подписей полицейских начальников.

За 1942—1943 годы «Рынок» снабжал чилийскими паспортами испанцев, которые перебирались в Аргентину и Уругвай, а оттуда — в воюющую Европу. Многие из них попали в отряды партизан — маки и сражались против немцев на оккупированной французской территории, а после освобождения Франции — на испанской земле против Франко. «Артур» и «Александр» уделяли много внимания бесперебойному функционированию «Рынка», из самых невероятных источников добывали деньги для оплаты бумаги и материалов, необходимых для изготовления документов. Создание «Рынка» они считали одним из главных достижений своей резидентуры в Чили[43].

«Григулевич»

В конце 1943 года Кернкросс был переведён на работу в британскую разведку СИС. Это решение было вызвано ухудшением здоровья агента. Он с детства крайне слабо видел левым глазом. К тому же работа в дешифровальной службе резко ухудшила зрение и правого глаза. Резидентура предпринимала меры, чтобы помочь агенту с лечением, однако результаты были малоутешительными, и врачи рекомендовали сменить работу.

После перехода в СИС Кернкросс работал сначала в пятом, затем — в первом управлении британской секретной разведывательной службы. Он изучал и анализировал перехваченные сообщения германских разведчиков, действовавших в СССР и на Балканах, а также донесения британских агентов из этих стран. В первом управлении Кернкросс занимался анализом политической информации британской разведки. За это время он передал своим советским кураторам список английской агентуры на Балканах, который был реализован Центром после победы в этих странах народно-демократических революций.

«Кембриджская пятёрка»

15 декабря 1943 года рейхскомиссар Украины Эрих Кох отдал приказ об эвакуации из Ровно всех немецких учреждений. В Москве было принято решение о передислокации спецотряда Медведева на Запад: двигаться параллельно с гитлеровскими войсками, собирать и передавать в Центр информацию о передвижении немецких эшелонов, а также нарушать их коммуникации.

«Павел Судоплатов»

Кажется, американская сторона отнеслась к вопросу сотрудничества с советской разведкой более серьёзно, нежели их британские коллеги, и сразу же постаралась завязать контакты на высшем уровне.

Вот что вспоминал сам Павел Фитин:

«В декабре 1943 года в Москву прибыл начальник Управления стратегических служб... генерал Уильям Донован[44] для установления контактов с советской разведкой. Через американского посла в Москве Гарримана он обратился к В. М. Молотову, который являлся в то время заместителем Председателя Совета народных комиссаров и наркомом иностранных дел.

Нарком государственной безопасности и я были приглашены в Кремль, где нас принял В. М. Молотов. Он сообщил о прибытии в Москву Донована и его намерениях.

— Как вы на это смотрите? — спросил Молотов. — Видимо, нам отказываться не стоит, следует с ним встретиться и выяснить планы.

Здесь же приняли решение, что переговоры с Донованом должен вести я и о ходе переговоров подробно докладывать В. М. Молотову.

На следующий день вместе с моим заместителем мы приняли генерала Донована и провели с ним обстоятельную беседу. Результаты встречи были доложены И. В. Сталину и В. М. Молотову, которые дали согласие на установление контактов. Предусматривались обмен разведывательной информацией, взаимные консультации во время проведения активных действий, оказание содействия в заброске агентуры в тыл противника, обмен диверсионной техникой и др.».

Остановимся на минуту. Вы заметили, как вырос личный авторитет Павла Михайловича Фитина? Именно — личный. Он напрямую общается с Вячеславом Михайловичем; об итогах встречи, в которой он участвовал, нарком Меркулов сообщал докладной запиской от 30 декабря 1943 года в Государственный Комитет Обороны, то есть товарищу Сталину... Ну а прямой контакт Фитина с шефом американской разведки — это определённо дух времени... Несколько раньше после такой встречи Павлу Михайловичу вполне могли бы сказать, что Донован, воспользовавшись оказией, его завербовал. (Почти не шутим! Маршал Советского Союза Тухачевский, согласно официальному обвинению, был завербован какой-то третьесортной «немецкой разведчицей Жозефиной Гензе», а тут — целый руководитель американской политической разведки!)

Решения были приняты очень быстро. Руководителем миссии УСС в Москве был назначен полковник Дж. Хаскелл.

5 января 1944 года, в ночь перед отлётом Донована из Москвы, в резиденцию американского посла прибыли Фитин, начальник американского отдела 1-го управления Овакимян (его представили как полковника Осипова) и подполковник Андрей Григорьевич Граур, который должен был отправиться в Штаты официальным представителем советской разведки при УСС. В ходе встречи вырисовываются самые радужные перспективы будущего сотрудничества. В частности, Донован с увлечением рассказывает о чудесах американской оперативной техники и радиоаппаратуре, разрабатываемой по заказам УСС. О таких вещах, как вмонтированный в атташе-кейс радиопередатчик, пластиковая взрывчатка, неотличимая от куска хлеба, портативная установка для микрофильмирования, советские разведчики пока ещё могли только мечтать... У наших товарищей тогда воистину разгорелись глаза; ещё больший восторг вызвал присланный в июле 1944 года каталог специального оружия и оперативной техники; но вот когда в ноябре 1944-го и в начале следующего 1945 года американцы наконец-то прислали образцы установок для микрофильмирования, заокеанский «презент» ничего, кроме разочарования, не вызвал — для выполнения серьёзных работ он был явно не пригоден. На том и закончилось тогдашнее первое знакомство нашей разведки с передовой американской техникой шпионажа...

«Фитин»

С помощью Бланта были получены сведения о секретных сепаратных переговорах эмиссаров Великобритании и США с представителями Третьего рейха в 1943—1944 годах. Эти переговоры были прекращены после решительного протеста Советского Союза.

Блант имел доступ к службе радиоперехвата и дешифрования, которая занималась дешифровкой немецких телеграмм, что давало ему возможность добывать важную информацию. В официальных материалах внешней разведки по этому поводу, в частности, указывается: «Пожалуй, самым значительным достижением Бланта в годы войны была организация передачи им советской разведке материалов английской дешифровальной службы».

Здесь следует обратить внимание ещё на один важный момент: передаваемые Блантом данные дешифровки перекрывались материалами, поступавшими от Филби и Кернкросса, что позволяло с большей долей уверенности оценивать достоверность получаемых сведений.

Одним из важнейших достижений Бланта в этот период явилось также получение информации об исключительно ценном агенте английской разведки, который в течение семи лет работал в секретариате А. И. Микояна и направлял в Лондон имевшиеся в его распоряжении документы. Благодаря усилиям Бланта агент был установлен и обезврежен.

«Кембриджская пятёрка»

Филби удалось добыть и документы, в которых сообщалось о послевоенных планах англичан. Они были таковы: не мешкая, уже во время войны, исход которой теперь казался ясен, приступить к работе против СССР. Не дать Советскому Союзу осуществить планы по социализации Восточной Европы. Бывший союзник превращался для западного мира в главного противника. Инициатором создания в СИС специального отдела по борьбе с Советским Союзом был покровитель Филби Вивиан Валентайн.

Вот кто был исключительно дальновиден! Он даже приводил примеры того, какими методами бороться с советской разведкой.

Донесения Кима об этих планах были восприняты в Москве с большой тревогой. Хотя порой наступали в Центре периоды, когда «Кембриджской пятёрке» не доверяли, но не на этот раз, ибо в Москву отправились переснятые документы со всеми планами относительно подрывной деятельности против СССР. Филби даже не давали задания достать все эти документы, просили хотя бы известить об их содержании. И он в очередной раз сделал невозможное.

Опытнейший разведчик Вивиан, будем откровенны, отдавая дань его провидению, предвосхитил будущее. Он предлагал, какими методами следует бороться против советской разведки, как посеять вражду между СССР и компартиями Запада, как путём дезинформации расколоть и настроить против Советского Союза международное коммунистическое движение. Эти документы хранились в секретнейшей папке, которая так и называлась «Документы Вивиана».

Но Филби переиграл «друга семьи» Вивиана, так трогательно опекавшего его и проложившего Киму путь на самые верхние ступени служебной лестницы. В Москве присланные им «Документы Вивиана» изучали с особой тщательностью. Как это помогло и в дальнейшем, и ещё во время войны! Филби собирал данные об агентах, забрасываемых Англией в самые разные страны. Благодаря Киму в картотеку Центра попадали фамилии английских агентов. Сначала, правда, это были лишь сложные кодовые псевдонимы, затем они обретали реальные очертания и настоящие имена. Через несколько лет в Москве уже располагали внушительным списком  — этих шпионов набралось столько, что некоторых, осевших в дальних краях, Москва так и не тронула. Другие же, наоборот, вызывали огромный интерес.

«Ким Филби»

Немецкие агенты и временные союзники-«конкуренты» пытались обнаружить штаб-квартиру советского резидента в Буэнос-Айресе, его командный пункт, откуда он руководил своей сетью. Однако адрес на Сан-Матео так никогда и не был раскрыт.

Не могли предположить преследователи и того, что часть своих операций советский «шеф» разрабатывал в полупустом читальном зале одной из публичных библиотек. Это было идеальное место для спокойного планирования и обдумывания очередных разведывательных шагов, подготовки посланий в Нью-Йорк, конспиративного выхода на очередные встречи. Портфель с двойным дном резидент оставлял на хранение у седоголового гардеробщика дона Альфредо, ветерана классовых боёв начала века, страстного любителя танго, которому «Артур» время от времени дарил пластинки с модными новинками.

Связь «Артура» с Нью-Йорком, филиалами в Чили, Уругвае и Бразилии поддерживалась через курьеров и почтовый канал. Почта в Южной Америке не отличалась надёжностью. Письма порой пропадали, потому что почтальоны не всегда ответственно относились к выполнению своих обязанностей. Однако из тех писем, которыми обменялись резидентура в Буэнос-Айресе и филиалы за годы активной работы, затерялось не более десяти. И всё-таки связь с Москвой через Нью-Йорк оставалась слабым местом в деятельности южноамериканской резидентуры. Иногда Москва замолкала на два-три месяца. И это молчание тревожило Иосифа: может быть, Центр недоволен его работой? Или руководство даёт понять таким образом, что главные события происходят в других местах? Не надоедай, мол.

Памятуя о том, что связь — наиболее уязвимое место в работе разведчика, «Артур» старался чаще менять адреса для переписки.

«Григулевич»

Гестаповцы установили, что Куммеров передал русским схему новейшей системы наведения истребителей на цель в ночное время и чертежи авиабомбы последнего образца, а также что он выводил на своём предприятии из строя приборы для радиопеленгации. Поэтому его подвергали особенно изощрённым мучениям, вплоть до того, что на его глазах казнили на гильотине жену Ингеборг. Куммеров трижды пытался покончить с собой: один раз вскрыл вены стеклами разбитых очков, а затем проглотил осколки. В тюремном госпитале хорошие немецкие врачи из системы СС спасли ему жизнь. Через несколько недель его обезглавили на гильотине...

«Коротков»

Может показаться, что вся агентурная сеть советской внешней разведки в Германии и оккупированных гитлеровцами странах была провалена и разрушена, однако руководитель германской политической разведки Вальтер Шелленберг впоследствии вспоминал:

«“Красная капелла” продолжала действовать до самого конца войны. Эта молчаливая борьба становилась всё более упорной и охватила в конце концов не только Германию и оккупированные ею страны, но и другие страны мира».

Действительно, мы можем признать, что на немецкой земле продолжали работать агенты внешней разведки «Ян», «Десяток», «Шустрый»... К концу 1943 года на территории Германии и союзных ей стран действовали 97 разведчиков-нелегалов, десять человек из них — немцы. Можно также уточнить, что всего на этот период в 27 странах мира действовали порядка 190 разведчиков-нелегалов.

Можно понять, что не всё было так просто, как это может показаться с первого взгляда...

«Фитин»

Глава 14. «За образцовое выполнение специальных заданий…»

Будучи обаятельным человеком, Гай Бёрджесс во время войны приобрёл множество друзей во всех важных английских учреждениях и получил такие разведывательные возможности, которые позволяли освещать практически любые вопросы, интересующие Москву. А видный советский разведчик полковник Юрий Иванович Модин, работавший с членами «Кембриджской пятёрки» в 1947—1953 годах и позже написавший ставшую бестселлером книгу «Судьбы разведчиков. Мои кембриджские друзья», считал Бёрджесса «самым важным агентом, который был в состоянии выполнить любые, подчас чрезвычайно тяжелые задания Центра».

До 1944 года Бёрджесс был наиболее результативным и энергичным членом «кембриджской группы». Выполняя задания своих друзей из МИ-5 и МИ-6, он сумел завоевать доверие многих сотрудников британских спецслужб, включая самых высокопоставленных. Бёрджесс скрупулезно собирал, а затем передавал своему куратору из лондонской резидентуры НКВД всю информацию, касающуюся сотрудников МИ-5 и МИ-6 и их агентуры, в том числе и за рубежом. Как отмечала резидентура в оперативных письмах в Центр, он выполнял эту работу «не потому, что ожидал материального вознаграждения, а потому, что верил, что выполняет особое задание, и это льстило его самолюбию».

«Кембриджская пятёрка»

В начале января 1944 года Кузнецов получил новое задание — развернуть разведывательную работу в городе Львове, куда направлялись из Ровно немецкие учреждения. С ним выехали Иван Белов и Ян Каминский, у которого во Львове были родственники и многочисленные знакомые. Одновременно для обеспечения деятельности группы Кузнецова в район Львова Медведев направил специальный отряд, оснащённый рацией.

«Павел Судоплатов»

В январе 1944 года начальник Четвёртого управления НКГБ Павел Судоплатов получил шифровку от «Тимофея» — командира разведывательно-диверсионной резидентуры (РДР) 4/190. За этим псевдонимом скрывался будущий Герой Советского Союза полковник Дмитрий Медведев, а РДР под его командованием советскому народу стала известна как партизанский отряд особого назначения «Победители». «Тимофей» сообщал, что его разведчик «Колонист» (оперативный псевдоним Н. И. Кузнецова. — А. Б.) через своего агента «Лик» получил достоверную информацию о следующем. В городе Ровно под вывеской частной зуболечебницы функционирует секретная школа диверсантов-террористов, предназначенных для переброски через линию фронта в советский тыл. Руководил ею до конца ноября 1943 года опытный сотрудник ведомства Шелленберга штурмбаннфюрер СС фон Ортель. В школе из числа бывших сотрудников НКВД подготовлены и уже заброшены (или находятся в процессе заброски) два боевика. Их задача: проникнуть в СНО и убить генералов фон Зейдлица-Курцбаха и фон Даниэльса.

Судоплатов незамедлительно передал служебную записку с этой важной информацией начальнику Второго (контрразведывательного) управления НКГБ Федотову. Поставлен был в известность о готовящемся покушении и полковник Коротков, поскольку и он, и его сотрудники вели по своей линии кропотливую работу с обоими генералами, а также другими активными деятелями НКСГ и СНО. Совместными усилиями были предприняты меры, сделавшие невозможным злодейский террористический акт.

«Коротков»

9 февраля во Львове группа Кузнецова ликвидировала вице-губернатора Галиции Отто Бауэра и начальника канцелярии губернаторства доктора Генриха Шнайдера.

Обстановка в городе после этого крайне осложнилась. Кузнецову и его боевым товарищам Каминскому и Белову удалось вырваться из Львова. Было принято решение пробираться к линии фронта. В ночь на 9 марта 1944 года они попали в засаду в селе Боратин Львовской области и погибли в неравном бою с украинскими националистами.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 5 ноября 1944 года Николаю Ивановичу Кузнецову было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Здесь следует подчеркнуть, что его непосредственный начальник в Москве генерал Судоплатов включил Николая Ивановича в список для представления к званию Героя Советского Союза, ещё не зная всех обстоятельств гибели разведчика. Но он был уверен в главном: такие люди, как Кузнецов, уходят из жизни героями.

«Павел Судоплатов»

К марту подполковник Граур и ещё шесть сотрудников с семьями уже сидели, как говорится, на чемоданах, ожидая отправки за океан, но тут послу Гарриману пришла телеграмма президента Рузвельта с указанием, что обмен представителями откладывается на неопределённый срок. Несколько позже Рузвельт уточнил, что принять такое решение его заставляют внутренние политические соображения.

О случившемся Фитину должен был сообщить руководитель военной миссии США в Советском Союзе генерал-майор Джон Р. Дин, который, как и любой человек, приносящий плохие новости, чувствовал себя в преддверии этой встречи весьма неуютно. Но волновался он зря: плохие новости Павел Михайлович уже знал из сообщений вашингтонской резидентуры. Были получены агентурные сведения, что против сотрудничества УСС и НКГБ и обмена представителями решительно выступил глава ФБР Эдгар Гувер, заявивший, что целью советской разведки является «внедрение в государственные секреты» Соединённых Штатов. (Наивный человек! Судя по тому, что Фитин получил эту информацию, не нужно было так бояться приезда официальной делегации, деятельность которой можно было бы достаточно спокойно контролировать.)

Донован пытался переубедить президента, но не вышло.

«Фитин»

А в 1944-м от Филби пришло грозное предупреждение. Один из руководителей американской разведки доверительно поведал ему о совместной секретной работе ученых-ядерщиков Англии и США по созданию атомной бомбы с использованием урана. В Москве поняли: если союзники объединили усилия, значит, они близки к цели и создание бомбы возможно уже в ближайшее время. Это, в свою очередь, подстегнуло Сталина и Берию, заставило напрячь все имеющиеся научные силы и немалые финансовые средства.

«Ким Филби»

<Как мы уже рассказывали, в марте 1944 года Маклин получил назначение на пост первого секретаря посольства Великобритании в Вашингтоне.>

Касаясь приезда Маклина в Вашингтон, Юрий Модин рассказывал: «Его жена Мелинда не последовала за ним в Вашингтон, хотя и назвала официальным американским властям посольство в качестве своего официального адреса. Она взяла с собой сына Фергуса и переехала в Нью-Йорк, в дом своего отчима и матери, госпожи Данбар. К тому же она ожидала второго ребёнка. О Маклине говорили, что, находясь в Соединенных Штатах, он не хотел жить со своей женой. На самом же деле Мелинда поселилась у родных в Нью-Йорке только потому, что в этом городе находился связник Маклина. Для встреч с ним Дональд ездил из Вашингтона на Манхэттен под идеальным предлогом навестить семью.

Одновременно время от времени он отправлялся в командировки в Лондон, где встречался с Гаем Бёрджессом и передавал ему собранную информацию».

Действительно, в первые месяцы по прибытии Маклина в Вашингтон основную связь с ним поддерживал сотрудник нью-йоркской «легальной» резидентуры. В то время в Нью-Йорке работал Борис Крешин, который ранее руководил Маклином в Лондоне и с которым у агента сложились великолепные отношения. Да и сам Маклин всегда предпочитал работать с людьми, которых он уже знал и которым доверял. Ну а с представителем вашингтонской резидентуры у него в то время была обговорена связь лишь на случай крайней необходимости. Однако очень скоро руководству вашингтонского загранаппарата стало ясно, что Маклин может быть для них исключительно ценным источником: он не только хорошо знаком с тем, какая информация представляет интерес для Центра, но и обучен правилам конспирации. В отчете о встрече с источником оперработник вашингтонской резидентуры отмечал:

«“Лирик” производит впечатление очень инициативного человека, не нуждающегося в том, чтобы его подталкивали в работе. Видно также, что он хорошо ориентируется в международной обстановке и понимает, какие вопросы представляют для нас наибольший интерес. С его стороны не чувствуется желания уклониться от работы с нами. Наоборот, он считает, что слишком редкие встречи не дают ему возможности своевременно передавать разведывательную информацию».

«Кембриджская пятёрка»

Нужно сказать, что на польской территории Ботян без труда «превратился» в поляка — так было гораздо легче общаться с жителями «коренной национальности». При этом, кроме исключительных случаев, он представлялся советским партизаном.

<Ветеран внешней разведки, писатель> Георгий Захарович Санников объясняет: «Ботян был своим среди поляков, и это один из элементов его выживания, его спасения, его успеха. Он прекрасно мимикрировал — ведь он был актёр, он был великолепнейший актёр! Поверьте, если быть нелегалом — шпионом, разведчиком — как хотите! — и не быть актёром, то из этого ничего не получится. Не важно, какое амплуа ты будешь представлять, трагическое, комедийное или ещё какое, но ты актёр, иначе невозможно! Он очень удачно это делал, спокойно, быстро и легко переходя с языка на язык. Это было его спасение...»

«По́ляк?» — спрашивали его по-польски. «По́ляк!» — уверенно отвечал он на знакомом с малолетства языке. «А почему ты в советской разведке служишь?» — «Потому, что не было наших, — уверенно отвечал он. — Мы воюем против общего врага. Я всё равно патриот польский!»

Ему верили. Впрочем, он ведь никого и не обманывал: Алексей действительно любил Польшу, ту страну, где он вырос, за которую сражался в далёком уже 1939-м, на чьей земле был готов погибнуть сейчас. И какая разница, поляк он теперь, белорус или русский? Когда в твой дом врываются бандиты, кто будет выяснять у соседей, плечом к плечу вставших на пути пришлой сволочи, какой они национальности? А Польша всё-таки была его домом...

Немецкие же бандиты очень старались напомнить своим жертвам об их национальной принадлежности — да ещё так, чтобы эти жертвы вспоминали взаимные претензии и обиды. Они же хитрые, они же ушлые, да и гораздо умнее националистически настроенных... какое бы тут слово помягче подобрать? Хотя тут и любое «немягкое» слово уместно, если только себе представить, как потешаются ворвавшиеся в дом бандиты, глядя на то, как хозяева-соседи мутузят друг друга, припоминая старые обиды! А ведь именно так всё и получалось…

«Алексей Ботян»

Боевая активность аргентинской Д-группы завершилась в середине 1944 года. В июне в Европе был открыт долгожданный второй фронт. Начальство «Артура» в Москве решило, что необходимости в содержании столь опасного хозяйства в Аргентине больше нет. Цель операции можно считать достигнутой: поставки стратегически важного сырья и продовольственных товаров для стран «оси» из Аргентины намного сократились. Лабораторию следует демонтировать. Дальнейший риск не оправдан.

В конце июня 1944 года Д-группа и лаборатория из сети «Артура» были переданы «на баланс» КПА: в партии решат, что делать дальше…

«Григулевич»

…Легенд о пребывании Алексея Николаевича на родной для него польской земле сложилось множество. Пожалуй, и сам Ботян впоследствии вряд ли мог бы «отделить зёрна от плевел», потому как незначительные, казалось бы, эпизоды, на которые тогда особенного внимания не обращалось — мол, сделали и забыли, — теперь, после соответствующего изучения, получают совершенно иной смысл.

Вот, например, рассказывают, что однажды днём, когда группа (которой он руководил, отделившись от основного отряда, ушедшего на территорию Чехословакии) отдыхала на каком-то пустующем хуторе, над ними проревел огромный снаряд, оставлявший за собой огненный хвост. По траектории полёта разведчики поняли, что место, откуда он был пущен, находится не так уж и далеко. Пошли посмотреть, остановились у рядов колючей проволоки. Рисковать, пробираясь на тщательно охраняемую территорию объекта, не стали, так как выполняли другую задачу... Координаты по рации передали в Центр, и вскоре по объекту был нанесён бомбовый удар нашей авиацией. В это время оперативная группа уже находилась далеко от этого места.

Теперь известно, что это был испытательный полигон ракет «Фау-2», знаменитого, хотя и не слишком эффективного гитлеровского «оружия возмездия».

«Алексей Ботян»

В сентябре 1944 года было принято решение о назначении Кима Филби начальником самостоятельного 9-го отдела, занимавшегося работой против коммунистических стран и организаций.

Возглавив отдел, Филби стал отвечать за «сбор и анализ информации о шпионских и подрывных действиях Советского Союза и других стран с коммунистическими режимами во всех регионах мира, не входящих в состав Британской империи».

Филби стал непосредственно подчиняться Валентайну Вивиану. Определённый период он замещал начальника контрразведывательного отдела СИС Феликса Каугилла и получил доступ к его сейфу. К концу войны он стал не просто кадровым сотрудником британской разведки, а руководителем одного из важнейших подразделений СИС.

Здесь необходимо подчеркнуть, что, заняв определённый руководящий пост, Филби стал привлекаться к дежурствам (один-два раза в месяц) по штаб-квартире СИС в Бродвей-билдингс. В обязанности ночного дежурного входило получение из всех резидентур сообщений и принятие по ним решений. Таким образом, примерно в течение двенадцати часов дежурный являлся главным действующим лицом в разведке.

Кроме того, ряд других правительственных ведомств, включая военное министерство, передавали свои совершенно секретные сообщения через систему связи СИС, полагая, что она более безопасна. В связи с этим ночной дежурный имел доступ к большому объёму важной секретной информации. В частности, во время таких дежурств Филби читал сообщения, поступавшие по линии британской военной миссии в Москве. Естественно, своему оператору Филби передавал всю информацию, которую ему удавалось узнать во время дежурств.

«Кембриджская пятёрка»

«В 1944 году, предвидя столкновение между союзниками, которое могло бы последовать за разгромом Германии, главы британских разведывательных служб приняли решение создать новую секцию для осуществления долгосрочного проникновения в аппарат советских органов безопасности. Первым шефом секции IX был Ким Филби».

Что ж, говоря беспристрастно и откровенно, лучшего, более опытного специалиста на эту должность было не найти! Ким Филби — оперативный псевдоним «Зенхен», член «Кембриджской пятёрки» — работал с советской разведкой с 1934 года. Его работа — блистательный пример «долгосрочного проникновения в аппарат органов безопасности», правда, не советских, но британских. Зато какая богатейшая практика! Спасибо Павлу Фитину, который в своё время настоял на том, чтобы связь с Кимом Филби и его товарищами была восстановлена!

«Фитин»

Понимая, что Маклин является наиболее результативным источником совершенно секретной политической информации по вопросам первостепенной важности, Центр принял решение направить в Вашингтон специально для работы с ним бывшего руководителя лондонской «легальной» резидентуры Анатолия Горского, хорошо знавшего агента и работавшего с ним в Англии.

На новое место работы Горский прибыл в октябре 1944 года. К приезду Горского в Вашингтон в США находились 18 оперативных работников и действовали три резидентуры. На связи у них находились несколько десятков агентов. Это позволяло советскому руководству быть в курсе всех основных политических, военных и научно-технических проблем ведущей страны Западного полушария. <…>

Горский был назначен руководителем вашингтонской резидентуры и выехал в США под прикрытием должности советника посольства СССР. В США он курировал переведённого на дипломатическую работу в Вашингтон члена «Кембриджской пятёрки» Дональда Маклина. Горский значительно увеличил информационную отдачу источника. Так, за первое полугодие 1945 года от него только по телеграфу в Центр было передано содержание 191 секретного документа и 26 агентурных сообщений. Из этих материалов 146 были направлены Сталину и другим высшим руководителям страны. Одновременно Горский внёс значительный вклад в обеспечение Центра информацией по созданию атомной бомбы.

Маклин безмерно обрадовался приезду Горского, и работа с ним заметно активизировалась, значительно увеличилась информационная отдача...

Среди документов, полученных разведкой органов госбезопасности от «Лирика», необходимо отметить перехваченную англичанами и американцами телеграмму министра иностранных дел Германии Риббентропа нацистскому послу в Дублине относительно попыток Берлина заключить сепаратный мир с западными союзниками СССР; телеграмму Черчилля президенту США Рузвельту о политике Лондона в отношении Польши и Румынии; серию телеграмм о позиции двух западных союзников по австрийскому вопросу в послевоенный период; телеграмму Черчилля новому президенту США Трумэну о проекте повестки дня Потсдамской конференции и другие документы.

«Кембриджская пятёрка»

Осенью 1944 года Центр особенно заинтересовали полученные от Кернкросса директивы Гиммлера. Фашисты предполагали создавать в Германии и оккупированных странах крупные подпольные группировки. Каждая должна была состоять из трёх основных частей: разведки, саботажа и обеспечения собственной безопасности. Во главе  — офицеры СС и преданные нацисты. Вся разветвлённая организация строилась на принципе «пятёрок». Для успешной легализации будущие руководители фашистского подполья могли уже в 1944-м подвергаться арестам, заключаться в тюрьмы и концентрационные лагеря. Всей этой сворой головорезов, обученных изготовлению и применению бомб, взрывчатки и даже химических ядовитых веществ, управляли бы заблаговременно скрывшиеся Гиммлер, Кальтенбруннер и Борман. Однако создать такую систему у гитлеровцев не получилось  — этому помешало и предупреждение, переданное Кернкроссом.

«Ким Филби»

В начале августа 1944 года «Гейне» был включён в новую оперативную игру с немецким командованием, разработанную органами государственной безопасности и получившую кодовое название «Березино». В очередной шифровке он информировал немецкую разведку о том, что переведён из группы связи Генштаба Красной армии в технические части с присвоением звания инженер-капитана. В связи с этим ему требовалась ещё одна рация для продолжения связи из Москвы, где его функции будет выполнять другой радист, подготовленный организацией «Престол». Свою рацию он берёт с собой и выйдет на связь из тех мест, где будет находиться по долгу службы. Таким образом, связь с абвером по линии операции «Монастырь» не прекращалась, а «Гейне» быстрыми темпами вводился в новую оперативную игру.

«Яков Серебрянский»

А начиналась оперативная игра «Березино» так.

Летом 1944 года «Гейне» был командирован в освобождённый Минск. Вскоре он сообщил в Москву, что, по некоторым сведениям, в белорусских лесах скрываются попавшие в окружение разрозненные группы немецких солдат и офицеров... После осуществления наступательной операции «Багратион» военнослужащие разгромленных немецких частей в массовом порядке выходили на магистральные шоссе, складывали оружие и сдавались в плен.

Это обстоятельство было использовано руководством 4-го управления НКГБ СССР для продолжения радиоигры с немцами. По согласованию с Генштабом было решено довести до немецкого командования информацию о том, что в тылу Красной армии действуют остатки немецких войск, попавшие в окружение в ходе её наступления.

18 августа 1944 года «Гейне» передал немцам информацию о том, что в Белоруссии в районе реки Березины скрывается крупная немецкая воинская часть численностью более двух тысяч человек, потерявшая связь со своим командованием и испытывающая нужду в продовольствии, медикаментах и боеприпасах. Немецкие солдаты и офицеры стремятся прорваться за линию фронта.

Командование вермахта приняло решение оказать помощь своим военнослужащим, попавшим в беду. Таким образом, операция «Березино» явилась логическим продолжением операции «Монастырь». Возглавлять комплекс оперативных мероприятий данной операции, включая координацию действий с белорусскими чекистами, было поручено заместителю начальника диверсионно-разведывательного управления НКГБ СССР полковнику Науму Эйтингону.

По инициативе Эйтингона была сформирована специальная оперативная группа сотрудников 4-го управления НКГБ, которая выехала в район населённого пункта Березино. Членам группы поручалось подобрать подходящее место из числа бывших партизанских баз, где якобы укрывается легендируемая немецкая воинская часть. Необходимо было подготовить площадки для приёма грузов и парашютистов, а также на случай возможного приземления немецких самолетов. Оперативной группе предстояло также обеспечить встречу немецких десантников, в том числе и радистов, принимать сброшенные немцами грузы и осуществлять другие мероприятия, связанные с проведением операции.

Помимо кадровых чекистов в оперативную группу были включены агенты-немцы из числа бывших военнопленных, одетые в форму германской армии, 20 бойцов-автоматчиков Отдельной мотострелковой бригады особого назначения НКГБ СССР и военнопленный немецкой армии подполковник Шерхорн, которому предстояло сыграть роль командира легендированной воинской части.

Из оперативной справки:

«Подполковник Генрих Шерхорн, кадровый офицер, по профессии администратор коммунального имущества. Член НСДАП с 1933 года.

Командовал охранным полком одной из дивизий, входивших в состав группы немецких армий “Центр”. Взят в плен 9 июля 1944 года в районе Минска. В период пленения был настроен пессимистично, в победу Германии не верил.

Завербован органами государственной безопасности. Оперативный псевдоним — “Шубин”».

На роль командира легендированной части Шерхорн был выбран в связи с тем, что его охранный полк и он сам были мало известны в вермахте, что позволяло Центру использовать его в оперативной игре с противником.

Специальная оперативная группа 4-го управления НКГБ оборудовала расположение легендированной немецкой части во главе с Шерхорном на бывшей партизанской базе на восточном берегу озера Песочное, у деревни Глухое Червенского района Минской области.

Ответа из Берлина долго не было. Как стало известно позже, получив телеграмму «Гейне», германское командование дало указание контрразведке тщательно проверить по своим каналам личность подполковника Шерхорна. В случае положительных результатов планировалось использовать подразделение известного диверсанта Отто Скорцени, который намеревался под видом рабочих батальонов военнопленных передислоцировать свой отряд к линии фронта со стороны советских войск и совместно с отрядом Шерхорна ударить в тыл частям Красной армии. Однако на начальном этапе от этого варианта решили отказаться.

В конечном итоге было принято решение сделать на «окруженцев» ставку как на возможный будущий очаг военных действий в тылу Красной армии в случае, если удастся остановить тотальное советское наступление, а пока использовать их для диверсий на армейских коммуникациях и разнообразных мелких ударов тактического характера.

25 августа 1944 года «Гейне» получил ответную телеграмму следующего содержания: «Благодарим за ваши сообщения. Просим связаться с этой немецкой частью. Мы намерены сбросить для них различный груз. Мы также могли бы послать радиста, который мог бы оттуда связаться со здешними руководящими органами. Для этого мы должны знать местонахождение этой части, чтобы наш радист мог найти её, и место, подходящее для сброски груза.

Этой части нужно было бы сообщить о прибытии к ним радиста, чтобы он не был задержан, так как придёт в обмундировании Красной Армии.

Пароль — Ганновер».

В тот же день в район озера Песочное для руководства операцией на месте выехала группа из шестнадцати ведущих оперативных сотрудников 4-го управления НКГБ во главе с Эйтингоном. В её состав входили, в частности, опытные сотрудники внешней разведки полковники Михаил Маклярский, Георгий Мордвинов и Яков Серебрянский, а также майор Вильям Фишер. Группе были приданы дополнительно десять надёжных агентов из числа немцев, которые должны были принимать парашютистов в качестве солдат «подразделения» Шерхорна.

«Гейне» начал действовать. Для абвера он пользовался легендой, что в последнее время был прикомандирован к 51-му отдельному дорожно-строительному отряду, расположенному в местечке Березино, что в 100 километрах западнее города Могилёва. Уже 7 сентября 1944 года он направил немцам радиограмму об «установлении контакта с воинской частью подполковника Шерхорна», сообщил её координаты и подтвердил пароль «Ганновер». Одновременно им были переданы некоторые биографические данные Шерхорна для подтверждения легенды встречи с ним. «Гейне» также информировал Берлин, что для сброски грузов и посадки самолетов «окруженцы» подобрали в районе озера Песочное удобную площадку — бывший партизанский аэродром, о котором немцам было известно в период оккупации Белоруссии.

Об информации «Гейне» было доложено Гитлеру и Герингу, которые дали указание сообщить Шерхорну, что со стороны Берлина будет предпринято всё возможное для спасения его отряда, и распорядились оказывать отряду всемерную помощь боеприпасами, продуктами и медикаментами.

В ночь на 16 сентября 1944 года чекистами были задержаны два парашютиста, которые на допросе рассказали, что по приказу штаба группы армий «Центр» были направлены для установления связи с окружённой немецкой воинской частью. В дальнейшем немецкое командование неоднократно забрасывало своих военнослужащих в советский тыл для оказания помощи «немецкой группе в Белоруссии», регулярно направляло ей продовольствие и боеприпасы. Прибывавшие сотрудники абвера перевербовывались чекистами и включались в радиоигру с немецким командованием под контролем сотрудников оперативной группы.

С декабря 1944 года связь с вермахтом осуществлялась уже по трём каналам. Чтобы не допустить посадки немецких самолётов в районе дислокации легендированной части, «Гейне» по заданию Эйтингона направлял германскому командованию сообщения о мнимых боевых столкновениях отряда Шерхорна с подразделениями Красной армии. В начале марта 1945 года «Гейне» радировал в абвер о выходе передовых групп отряда подполковника Шерхорна к границе с Литвой. Для обеспечения продвижения «соотечественников» в Восточную Пруссию командование вермахта направило Шерхорну большую группу своих агентов, состоявшую из поляков, которые по прибытии в СССР были арестованы сотрудниками НКГБ.

«Эйтингон»

До самого конца войны велись успешные операции с его (Демьянова — «Гейне» — А. Б.) и Абеля (В. Г. Фишера. — А. Б.) участием. Отсюда и кочующий из одной иностранной книги в другую миф, будто у абвера в нашем Генштабе действовал ценный разведчик. Действительно, впервые сигнал об этом подал из Германии советский агент полковник Шмидт, служивший в шифровальной службе абвера. Англичане, успешно занимавшиеся расшифровкой телеграмм из Берлина, сообщили тревожную информацию русским коллегам. Член «Кембриджской пятёрки» Энтони Блант, работавший в британской разведке, встретился с советским резидентом в Лондоне Горским, чтобы сообщить: «У немцев в Москве есть важный источник информации в военных кругах».

После войны на читателей обрушились целые горы книг об успешном внедрении агента в советский Генштаб. Генерал Вальтер Шелленберг, начальник немецкой внешней разведки, в своих неоднократно переизданных мемуарах хвастался: ценная информация поступала от источника, близкого к самому Рокоссовскому. И правда, Демьянов  — «Гейне» некоторое время работал офицером связи у этого маршала...

Был введён в заблуждение и другой немецкий генерал-разведчик  — Гелен. В своих воспоминаниях он тоже нахваливал агента Макса, называя его главным источником стратегической военной информации на протяжении наиболее трудных лет войны. По мнению Гелена, «работа Макса являлась одним из наиболее впечатляющих примеров успешной деятельности абвера в годы войны». Может ли разведчик мечтать об оценке ещё более высокой?

Однако Гелен не ограничился восхвалением Макса в мемуарах: человек, заменивший Канариса на посту руководителя абвера, предложил американцам использовать «очень надёжного агента» в разведывательных целях против СССР. Но те замешкались и принять Макса на связь не успели.

«Абель — Фишер»

А вот — редкое свидетельство собеседника, общавшегося с Павлом Михайловичем Фитиным в дни войны, его интересная и объективная характеристика, данная человеком, который был не только разведчиком, но и профессиональным литератором (речь идёт о Виталии Геннадьевиче Чернявском. — А. Б.):

«Первая встреча с руководителем внешней разведки состоялась 12 сентября 1944 года, когда он принимал первую группу оперативных работников, срочно направлявшихся во вновь созданную резидентуру в Бухаресте. Эта точка прикрывалась аппаратом политического советника Союзнической контрольной комиссии. Павел Михайлович принял тогда заместителя резидента Нила Шустрова, до войны выполнявшего разведывательную миссию в Румынии, а также оперсотрудников Виталия Новикова, владевшего французским языком, и автора этих строк, знавшего немецкий. Начальник внешней разведки чётко и доходчиво объяснил наши задачи, осведомился, как мы себя чувствуем и не нуждаемся ли в чём-либо, и пожелал всяческих успехов. В заключение он поинтересовался, какие кодовые имена мы получили. И тут выяснилось, что у меня такого имени нет. Я первый раз отправлялся в долгосрочную заграничную командировку; на сборы и подготовку мы получили всего два дня, и в спешке все забыли о такой детали.

— Ну, это мы сейчас поправим, — улыбнулся Фитин. — Окрестить вас недолго. Какое имя вам нравится?

— Остап, — не раздумывая, брякнул я. Имя героя моего любимого романа “Двенадцать стульев”.

— Что ж, Остап так Остап.

На том и порешили...»

Известно, что Фитин в общем-то, особенно поначалу, был чисто политическим руководителем разведки — реальным оперативником он стал ближе к концу войны. И вот то, что он, чуть ли не единственный, вспомнил о необходимости присвоить разведчику оперативный псевдоним, — тому подтверждение.

А вообще момент-то оказался довольно непростой... Иной начальник в подобной ситуации мог бы безапелляционно заявить сотруднику, что тот не готов к командировке — вплоть до отстранения (конечно, не в военное время) от поездки. По крайней мере, мог бы здорово испортить настроение работнику, а всем тем, кто его готовил, «раздать» по выговору. Полно́ ж подобных начальников в любой сфере деятельности, которые придерживаются именно таких методов, считая это необходимой «строгостью» и «требовательностью»! Вот только пользы от того на самом деле немного... Фитин же по-человечески обратил всё в шутку.

«Фитин»

В 1944 году от Филби поступила информация о сепаратных переговорах американцев и англичан с немцами.

«Кембриджская пятёрка»

«Тони» передавал и важнейшую политическую, стратегическую информацию. Так, Блант был среди тех, кто сообщил Центру о переговорах, которые вёл с американцами эсэсовский генерал Вольф[45]. В обмен на прекращение войны на Западе личный представитель Гиммлера гарантировал, что войска Германии будут действовать только против СССР. Сталин обратился за официальными разъяснениями к Англии и США, намекая на то, что об этих тайных переговорах станет известно всему миру. Опасаясь позорной огласки, те отказались от сепаратных сделок с представителями фашистской Германии.

Благодаря Бланту Центру стало известно и о секретных сепаратных переговорах с Италией, которые вели Англия и США с помощью Ватикана. Муссолини был свергнут, арестован, и союзники, не ставя в известность Советский Союз, подписали перемирие с главой нового итальянского кабинета министров. Предприняв официальный дипломатический демарш, правительство СССР, с согласия ошарашенных союзников, тоже подключилось к переговорам. Через некоторое время новый кабинет министров Италии был официально признан Советским Союзом, а США и Англия были даже вынуждены согласиться с предложением Москвы о создании комиссии для ведения переговоров с государствами, пытающимися выйти из-под влияния рейха.

«Ким Филби»

Большой интерес для советской разведки представляли полученные Кернкроссом сведения, изложенные в спецсообщении СИС от 28 октября 1944 года. В документе речь шла о секретной инструкции шефа гестапо Гиммлера о создании на территории Германии в случае вступления туда советских войск подпольной армии сопротивления. Однако благодаря заблаговременно принятым советским командованием мерам партизанское движение на территории Германии, как известно, не состоялось, в чём была определённая заслуга и Кернкросса.

«Кембриджская пятёрка»

Его звали Хайнц Мюллер. Улыбчивый блондин с добрыми глазами принимал участие в антифашистском движении в Саарской области. Несколько раз подвергался арестам, последний завершился двухлетним заключением в концлагере.

После призыва в люфтваффе Мюллера направили в школу авиамехаников в Австрию, в ноябре 1943 года перевели в Одессу, в 1-ю военно-транспортную воздушную эскадру. Самолеты эскадры «Ю-52» снабжали боеприпасами и продовольствием уже отрезанные Красной армией части вермахта в Крыму и районе Николаева.

4 января 1944 года, на обратном пути из Крыма в Одессу, бортмеханик Мюллер, угрожая оружием, заставил пилотов «юнкерса» изменить курс и совершить посадку на территории, уже освобождённой советскими войсками. Первому же подоспевшему капитану Красной армии Мюллер протянул пять пистолетов — собственный и четыре отобранных у членов экипажа, свои документы и... справку о пребывании в концлагере Дахау.

В штабе истребительной авиачасти Мюллер дал подробную информацию о своей эскадре, а также о блокированной в Крыму 17-й немецкой армии.

Потом была Москва, Красногорск, лагерь 27/1, Центральная антифашистская школа. В августе 1944 года Мюллер был официально освобождён из плена. Его привезли в Москву и поселили на одной из конспиративных квартир, которыми располагал отдел полковника Короткова. <…>

Окончательное боевое задание напарники — Мюллер и Пауль Лампе — получили в октябре 1944 года. Им предстояло проникнуть в столицу Третьего рейха, определить значение и местонахождение важного засекреченного учреждения, интересовавшего советскую разведку, а также совершить уже по своему усмотрению несколько боевых операций. С этой целью их снабдили взрывчаткой и взрывателями с часовым механизмом. <…>

У напарников были прекрасные документы: у Мюллера на имя военного корреспондента обер-лейтенанта авиации Хайнца Крюгера, у Лампе — также военного корреспондента лейтенанта авиации Пауля Лемана. Лампе выяснил, что в Берлине уцелели некоторые его старые знакомые антифашисты. Напарники установили с ними связь. В итоге образовалась подпольная группа, насчитывающая до пятнадцати человек.

Путём наблюдения разведчики и их помощники установили, что на Шварцергрунд находится важный военный объект — штаб, в чьи функции, в частности, входит организация обороны Берлина на дальних рубежах.

Затем Мюллер, используя удостоверение уполномоченного контрразведки 3-го военного округа (Берлин), вошёл в доверие некоего пожилого господина, являвшегося сотрудником РСХА… В конечном итоге он выяснил, что исчезнувший некоторое время тому назад из поля зрения советской разведки важный объект спецслужб рейха перебрался из Берлина в Карлсбад (ныне Карловы Вары).

Шифровка с информацией об обоих объектах была передана в Москву.

«Коротков»

<Ещё когда непосредственная угроза захвата Москвы миновала, Анна Фёдоровна Камаева была отозвана в столицу и стала работать в центральном аппарате 4-го управления НКВД. С июля по декабрь 1942 года она училась в Свердловской школе НКВД, а затем была направлена на курсы иностранных языков при Высшей школе НКВД СССР в Москве. Здесь Камаева совершенствовала знания испанского, изучала португальский и чешский языки. Руководство разведки планировало использовать её на нелегальной работе за рубежом.>

В октябре 1944 года боевые пути-дороги разведчицы вновь пересеклись с дорогами, по которым ранее прошёл Наум Эйтингон. Камаева была направлена в нелегальную резидентуру в Мексику, где вместе с другими советскими разведчиками-нелегалами готовилась к проведению дерзкой операции по освобождению из тюрьмы Рамона Меркадера. Вместе с товарищами по нелегальной резидентуре она разрабатывала план нападения на тюрьму. Однако в последний момент операция была отменена…

«Эйтингон»

7 ноября 1944 года, в день, когда сражающаяся Советская страна отмечала свой основной государственный праздник — 27-ю годовщину Октябрьской революции, — в её самой главной боевой газете «Красная звезда», центральном органе Наркомата обороны (впрочем, как и во всех других центральных газетах), был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР «О присвоении звания Героя Советского Союза работникам Народного комиссариата государственной безопасности СССР». В нём говорилось:

«За образцовое выполнение специальных заданий в тылу противника и проявленные при этом отвагу и геройство присвоить звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали “Золотая Звезда”:

1. Подполковнику Госбезопасности Ваупшасову Станиславу Алексеевичу.

2. Лейтенанту Галушкину Борису Лаврентьевичу.

3. Майору Госбезопасности Карасёву Виктору Александровичу.

4. Кузнецову Николаю Ивановичу.

5. Капитану Госбезопасности Лягину Виктору Александровичу.

6. Полковнику Госбезопасности Медведеву Дмитрию Николаевичу.

7. Подполковнику Госбезопасности Мирковскому Евгению Ивановичу.

8. Капитану Госбезопасности Молодцову Владимиру Александровичу.

9. Старшему лейтенанту Озмителю Фёдору Фёдоровичу.

10. Младшему лейтенанту Петрову Михаилу Ивановичу.

11. Подполковнику Госбезопасности Прокопюку Николаю Архиповичу.

12. Старшему лейтенанту Шихову Александру Никитовичу».

Указ, датированный 5 ноября, традиционно подписали председатель Президиума Верховного Совета СССР М. И. Калинин и секретарь А. Ф. Горкин.

Отметим, что опубликован этот документ был не так, как обычно, — то есть сразу же на следующий день после своего подписания, а именно 7 ноября, в праздник, что подчёркивает его значимость для тех, кто понимает.

В то время указы о присвоении звания Героя печатались ежедневно, к ним уже привыкли, а потому кто бы тогда знал, что имена большинства людей из этого списка войдут в историю спецслужб и всей нашей страны!

<Отметим, что из двенадцати награждённых — кстати, без указания, прижизненно или посмертно — шестеро были сотрудниками внешней разведки: С. А. Ваупшасов, Н. И. Кузнецов, В. А. Лягин, Д. Н. Медведев, В. А. Молодцов, Н. А. Прокопюк; трое из них, как мы уже знаем, погибли.>

«Виктор Лягин»

<Из характеристики А. Н. Ботяна, подписанной командиром оперативной группы «Олимп» Героем Советского Союза полковником В. А. Карасёвым.>

«Заслуживают высокой оценки оперативно-чекистские мероприятия, проведённые при непосредственном участии и по инициативе А. Ботяна, например: проникновение в реакционную группу польской аристократии, укрывавшуюся в курортном местечке Щавница и связанную с Лондоном, осуществлявшую в Польше руководство АК <Армии Крайовой>. В названную группу входили: князь Чарторийский, псевдоним “Шпак”, граф Тышкевич, граф Стадницкий, князь Свяжовский, помещик Главацкий и др.

Мы были в курсе дел этой группы. Такие участники группы, как, например, известный в Польше доктор Артур Вернер при участии А. Ботяна был вначале привлечён (по мотивам гуманности) для лечения советских партизан, позднее выполнял поручения серьёзного характера…»

Конечно, весьма соблазнительно было бы описать, как Алексей Николаевич, переодетый в мундир штандартенфюрера СС, сдержанный, молчаливый и невозмутимый, как Штирлиц, появлялся на тайных собраниях этой «реакционной группы» и осуществлял соответствующую разведывательную работу. Увы! Врать не будем, такого не было. Но, значит, был кто-то, кто доверительно рассказывал Алексею обо всём, что там происходило. Кто именно, мы не знаем, нам не сказали, да мы и не спрашивали, потому что соответствующие документы не рассекречены. И никогда их не предадут гласности! Есть у разведки такое правило: не рассекречивать своих нераскрытых противником агентов, пусть они даже давным-давно ушли в мир иной. Ведь у большинства из них остаются дети-внуки-правнуки, и это — большой вопрос, как отнесутся потомки какого-нибудь польского аристократа к тому, что их предок честно работал на советскую разведку. Также неизвестно, как к этому отнесутся потомки других аристократов, предки которых верно служили англичанам, но так и не узнали, кто «заложил» их «Советам». В общем, не будем усложнять людям жизнь и задавать лишних вопросов!

А всё же как подумаешь, что из аристократического салона тянулись нити в глухой лес, к маленькому и грязному (объективная реальность!) «лейтенанту Алёше» — гордость берёт за советскую разведку! Какие люди были, как классно, на каком высоком уровне они работали!

«Алексей Ботян»

А теперь остановимся на некоторых деталях, связанных с работой Ялтинской конференции.

Здесь необходимо отметить, что в соответствии с достигнутыми на Тегеранской конференции договорённостями между партнёрами по антигитлеровской коалиции об открытии второго фронта в мае — июне 1944 года 6 июня войска США и Англии высадились в Нормандии. Операция «Оверлорд», как обозначалось американо-британское вторжение во Францию, началась.

Однако уже к концу 1944 года американские и британские войска в Европе столкнулись с весьма сложной обстановкой на германском фронте. В середине декабря 1944 года германские войска внезапно нанесли мощный удар в Арденнах, что поставило англо-американских союзников в крайне трудное положение.

Только благодаря Красной армии, которая по просьбе руководителей США и Англии 12 января 1945 года, на две недели раньше намеченного срока, развернула наступление против Германии в Польше, арденнской катастрофы удалось избежать. Германское командование было вынуждено отказаться от наступления в Арденнах и перебросить освободившиеся дивизии на Восток. Американо-британские войска на Западном фронте были спасены и вскоре возобновили наступление. Всему миру стало ясно, что война идёт к концу и поражение Германии неизбежно.

Назрела настоятельная необходимость в срочном согласовании дальнейших действий стран антигитлеровской коалиции для окончательного разгрома Германии и Японии и завершения Второй мировой войны. Требовали тщательной проработки и проблемы послевоенного устройства в Европе. Представители СССР, США и Великобритании договорились об очередной встрече лидеров «Большой тройки». Местом её проведения была избрана Ялта, незадолго до этого освобождённая Красной армией от гитлеровской оккупации.

«Павел Судоплатов»

Для обеспечения тегеранской и последующих встреч на высшем уровне немало пришлось потрудиться и сотрудникам резидентур, зачастую находившихся во многих тысячах километров от мест проведений конференций. <…>

«Лондонская резидентура внесла существенный вклад в разведывательное освещение планов английского руководства по послевоенному устройству Германии и мира, а также по подготовке англичан и американцев к встречам «Большой тройки» в Тегеране, Ялте и Потсдаме. Этому способствовали регулярно получаемые секретные документы МИД Англии».

«Фитин»

Вторая конференция глав трёх союзных держав — СССР, США и Великобритании — проходила с 4 по 11 февраля 1945 года в Ливадийском дворце в Ялте. «Большую тройку» на Крымской (Ялтинской) конференции представляли Иосиф Сталин, Франклин Рузвельт и Уинстон Черчилль.

Приказом НКВД СССР № 0028 от 8 января 1945 года генералу Судоплатову было поручено координировать работу центральных аппаратов НКВД и НКГБ по обеспечению проведения Крымской (Ялтинской) конференции союзников. В этой связи встрече Сталина, Рузвельта и Черчилля в Ялте предшествовал ряд неофициальных переговоров в Москве, в которых участвовали: с одной стороны — руководитель советской внешней разведки П.  М.  Фитин и его заместитель П.  А.  Судоплатов (под именем Павла Матвеева, помощника В.  М.  Молотова); посол США в СССР А. Гарриман, глава американской военной миссии в Москве генерал Дж.  Р.  Дин, контр-адмирал К.  Е.  Олсен, а также советник английского посольства Д.  Робертс — с другой.

Позже генерал Судоплатов вспоминал: «Мы оговаривали возможные подходы к решению спорных вопросов: обмен разведывательной информацией, взаимная выдача провалившейся агентуры и захваченных немецких военных специалистов, деликатные проблемы возможного послевоенного урегулирования в странах Восточной Европы. Гарриман, в частности, не возражал против идеи создания коалиционного правительства в послевоенной Польше, предложенной Сталиным и Молотовым». <…>

В ходе секретных переговоров накануне Ялтинской конференции была также достигнута договорённость о содействии американских и английских властей в выдаче советскому правительству лидеров и отдельных деятелей антисоветской эмиграции. Одновременно речь шла о выдаче представителей командного состава власовской армии, в первую очередь — Георгия Жиленкова, в обмен на передачу англичанам и американцам интересовавших их немецких генералов и адмиралов. В частности, это касалось находившегося в Москве в плену главнокомандующего в 1935—1943 годах германскими военно-морскими силами гросс-адмирала Эриха Редера. Договорённость была зафиксирована в трёх секретных протоколах, подписанных на Ялтинской конференции 11 февраля 1945 года Вячеславом Молотовым, Корделлом Хэллом и Энтони Иденом.

«Павел Судоплатов»

Накануне Крымской (Ялтинской) конференции «Большой тройки» в феврале 1945 года в Москве прошло представительное совещание руководителей разведки НКВД — НКГБ, наркоматов обороны и Военно-морского флота. В первый день под председательством начальника Разведуправления Генштаба генерала Филиппа Голикова, во второй — Лаврентия Берии. Обсуждался один-единственный — зато какой! — вопрос: оценка потенциальных возможностей Германии к дальнейшему сопротивлению союзникам. Участвовал в этом совещании и полковник Коротков.

После тщательного анализа представленной разнообразной информации разведки сделали прогноз: война в Европе продлится не более трёх месяцев.

Разведслужбы проанализировали также цели и намерения союзников на предстоящей конференции. Прогноз гласил: американцы и англичане пойдут на значительные уступки Советскому Союзу из-за крайней заинтересованности во вступлении СССР в войну с Японией.

Оба прогноза сбылись, что уже само по себе означало высокую оценку советской разведки, как её способности добывать информацию, так и умению глубоко анализировать оную и делать в заключение правильные и убедительные выводы.

«Коротков»

22 января 1945 года президент Франклин Делано Рузвельт тайно покинул США и направился в Ялту. Американские правительственные круги подготовили для него специальную «Памятку», содержание которой стало достоянием советской разведки в Вашингтоне. В ней, в частности, говорилось: «Нам необходима поддержка со стороны Советского Союза для разгрома Германии. Мы отчаянно нуждаемся в Советском Союзе для войны с Японией по завершению войны в Европе».

Комитет начальников штабов США накануне Ялтинской конференции подтвердил выводы «Памятки». В его записке на имя президента США, полученной вашингтонской резидентурой и доложенной Центром И. В.  Сталину, отмечалось, что «после разгрома Японии только СССР и США останутся мощными военными державами. Хотя США могут перебросить свои вооружённые силы во многие районы мира, тем не менее очевидно, что военная мощь и географическое положение этих двух держав исключают возможность военного поражения в обоюдном конфликте, даже если к одной из них присоединится Великобритания».

Констатация западными экспертами возросшей военно-экономической мощи Советского Союза, превращение его в великую державу с тех пор не давали покоя трубадурам холодной войны, требовавшим в послевоенное время пересмотра Ялтинских соглашений. Этим соглашениям приписывался «раздел» Европы между СССР и США, хотя на самом деле речь шла только о планах послевоенного устройства в Европе и на Дальнем Востоке, а Сталин, как известно, в те времена и не думал о «советизации» Восточной Европы.

Информация советской разведки накануне и в ходе Ялтинской конференции была весьма обширной. Советская делегация была довольно многочисленной. В отличие от Тегеранской конференции, на которой наша страна была представлена всего тремя государственными деятелями (Сталин, Молотов и Ворошилов), официальная советская делегация на Ялтинской конференции насчитывала 53 человека. А союзники направили в Ялту около семи тысяч человек, включая обслуживающий персонал и охрану. Среди этих лиц были, безусловно, и источники советской внешней разведки. Кроме того, секретная информация о позициях США и Англии по важнейшим вопросам послевоенного устройства в Европе активно поступала из Лондона и Вашингтона: от членов «Кембриджской пятёрки», от источников советской разведки в Госдепартаменте США, Управлении стратегических служб и из других американских ведомств. Необходимые советской делегации сведения были также получены накануне Ялтинской конференции из резидентур НКГБ в Стокгольме, Стамбуле, Софии, Тегеране и Китае.

К началу конференции «Большой тройки» войска союзников освободили Париж, значительную часть Франции, Бельгии, вступили на территорию Германии. Советские войска, освободив Польшу, Румынию, Венгрию и Югославию, стояли на подступах к Вене. Война против гитлеровской Германии вступила в завершающую стадию.

Первое официальное заседание Ялтинской конференции открылось 4 февраля в пять часов вечера в Ливадийском дворце. На нём были согласованы заключительные военные действия союзников, которые должна была завершить безоговорочная капитуляция противника. Намечены направления политических усилий стран-победительниц в отношении поверженной Германии, необходимость установления над ней союзного контроля, уничтожения сил милитаризма и фашизма. Участники конференции договорились также разделить Германию и Австрию на четыре оккупационные зоны и согласовали их будущие границы.

Накануне, 27 января 1945 года, внешняя разведка НКГБ доложила Сталину содержание полученной агентурным путём Памятной записки МИДа Великобритании для английской делегации на Ялтинской конференции руководителей трёх союзных держав.

В документе подробным образом излагалась позиция Англии на конференции по вопросам, касающимся будущего устройства Германии, отношений с Польшей, поднимался вопрос о репарациях Советскому Союзу. Сталин, зная содержание данного документа, твёрдо отстаивал интересы СССР и его восточноевропейских союзников, особенно в польском вопросе.

«Павел Судоплатов»

Хотя в новой своей занимаемой должности Гай (Бёрджесс перешёл на работу в МИД Великобритании. — А. Б.) и не имел «прямого выхода на секреты», но прежние его связи и контакты оставались, а потому разведывательная активность была весьма высока. Так, ему удалось раздобыть «памятную записку» секретаря британской делегации на Крымской конференции глав трёх союзных держав, проводившейся в Ялте в феврале 1945 года. В ней чётко определялась позиция англичан по основным вопросам послевоенного обустройства Европы. О документе было доложено Сталину, полученная информация серьёзно помогла при подготовке советской стороны к участию в конференции.

«Ким Филби»

На конференции наиболее остро стоял вопрос о будущем Польши. Споры разгорелись о её границах, особенно западной. Сталин настаивал, чтобы эта граница проходила по рекам Одеру и Нейсе. Англия и США признавали необходимость расширения территории Польши, но не хотели принимать на себя конкретные обязательства.

В конце концов Рузвельт согласился с тем, что западная граница СССР будет проходить по так называемой «линии Керзона», а Польша получит компенсацию за счёт восточных и северо-восточных территорий Германии, включая Данциг и Данцигский коридор.

Разногласия между лидерами «Большой тройки» возникли и при обсуждении вопроса о репарационных требованиях к Германии и её союзникам. Премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль возражал против того, чтобы общий объём репараций с Германии составил 20 миллиардов долларов, несмотря на то что общие потери СССР от гитлеровской агрессии превышали один триллион довоенных рублей. Черчилль опасался, что эти выплаты ослабят Германию, которую британский премьер рассчитывал использовать после войны для вооружённой борьбы против СССР.

Рузвельт, напротив, поддержал требования советской стороны, понимая, что они являются минимальными. После заседания 5 февраля он в частной беседе с бывшим послом СССР в Лондоне, заместителем наркома иностранных дел Иваном Майским сказал, что удивлён скромностью советской стороны, понёсшей такие огромные потери и разрушения. По его мнению, СССР имел право потребовать по крайней мере 50 миллиардов долларов.

Важное значение имели вопросы, связанные с завершением подготовительной работы по созданию Организации Объединённых Наций. Её устав был в предварительном порядке разработан ранее на совещании представителей внешнеполитических ведомств стран-союзниц в Думбартон-Оксе (США). Однако оставался несогласованным один пункт: порядок голосования постоянных членов Совета Безопасности ООН. Этот вопрос был урегулирован в Крыму: договорились придерживаться принципа единогласия между великими державами при голосовании. Одновременно была достигнута договоренность о включении Украины и Белоруссии в число стран — учредителей ООН. Участники Ялтинской конференции определили, что 25 апреля 1945 года в Сан-Франциско будет созвана конференция Объединенных Наций, которая утвердит окончательный текст Устава ООН.

В ходе Ялтинской конференции было принято «Соглашение трёх великих держав по вопросам Дальнего Востока», предусматривающее вступление Советского Союза в войну против Японии после капитуляции Германии и окончания войны в Европе. В соглашении было зафиксировано, в частности, что по окончании войны СССР будут возвращены южная часть острова Сахалин и все прилегающие к ней острова, а также переданы Курильские острова. Иными словами, западные союзники СССР по антигитлеровской коалиции согласились с необходимостью восстановления прав России на Дальнем Востоке, утраченных в результате вероломного нападения на неё Японии в 1904 году. <…>

Благожелательное отношение президента США к Советскому Союзу в первую очередь диктовалось военными интересами его страны в Европе и на Дальнем Востоке.

«Павел Судоплатов»

Ветеран внешней разведки рассказывал: «Ботяну была поставлена задача расчистить дорогу наступающим войскам, и расчистить грамотно. Нельзя было взрывать то, что поможет продвигаться Красной армии, — нужно было взрывать так, чтобы нанести наиболее существенный вред противнику. Понимаете? Вот тогда-то и появилось у него задание “не допустить взрыв плотины” у водохранилища на реке Дунаец, притоке Вислы, которая была в двадцати, что ли, километрах, в Новом Сонче, в Карпатах. В случае взрыва масса воды из водохранилища хлынула бы вниз, и Висла бы вышла из берегов и, как думаю, не только на какое-то время остановила бы наступление Красной армии, но и, вполне возможно, затопила бы сам город...»

Можно возразить, что Дунаец впадает в Вислу уже после того, как эта река протекает через Краков, — но вспомните «механику» ленинградских наводнений! Встречный ветер загоняет обратно в Неву ладожскую воду, уже протекшую через город, тогда как из Ладоги поступают новые и новые воды, а в итоге всё выплёскивается на городские улицы и площади. Подобный эффект вполне мог получиться и в данном случае. Ведь катастрофические наводнения случались на Дунайце и раньше — в 1934 году, например, причём сами по себе, так сказать — без всякого человеческого участия. А если провести соответствующие инженерные расчёты и всё должным образом организовать — тут бы и войскам Красной армии пришлось несладко, и Кракову бы досталось…

В самом городе, как известно, были заложены заряды, но это к компетенции «лейтенанта Алёши» не относилось, его главной задачей было обеспечить беспрепятственное продвижение войск, а в древней польской столице действовали другие группы. <…>

В городе Новый Сонч находился старинный Ягеллонский замок, который начали строить ещё в XIII веке, — все замки, как известно, перестраивались неоднократно. Гитлеровцы превратили его в склад взрывчатки и боеприпасов, для доставки которых к замку была даже проложена узкоколейная железная дорога. Работа по доставке боеприпасов заметно интенсифицировалась в последнее время, с приближением войск Красной армии. На этом складе было также и огромное количество фаустпатронов — очень эффективного средства борьбы с танками, особенно в условиях городских боёв.

Вывод был предельно прост: необходимо взорвать этот склад. Но как? Он же охранялся со всех сторон — и от наземного, и от воздушного противника. Значит, нужно приобрести агента на самом объекте.

Наш собеседник, которому в своё время о произошедшем рассказывал не только Ботян, говорит так: «Там было два направления: во-первых, взяли хороших пленных. Во-вторых, тогда все уже как крысы с корабля бежали — поляки в том числе. Вот и пришёл один “инициативщик”. Типа того, что я готов работать с вами...»

Первой удачей, о которой рассказал наш собеседник, было то, что в конце 1944 года, во время одной операции, партизаны захватили инженера-картографа Зигмунда Огарека. Это был поляк, служивший в вермахте. При нём оказались карты оборонительных сооружений, а на словах он рассказал о планах фашистов по взрыву плотины. Вскоре эти показания подтвердились: 10 января разведчики подорвали немецкую штабную машину, в портфеле одного из убитых оказался план минирования объектов в Кракове, мостов и плотины в Новом Сонче.

Второй удачей было то, что (по чьей-то рекомендации) Ботян встретился с немецким гауптманом, поляком по национальности. Когда в 1939 году немцы оккупировали Польшу, то часть польских офицеров они взяли к себе в армию.

«И вот когда этот “инициативщик” пришёл, — продолжает рассказ ветеран, — и сказал, что он готов работать с нашими, Алексей у него спросил:

— А что конкретно ты можешь?

— Ну, я работаю в замке, — ответил тот.

— А там что?

— Да вот, что-то подозрительное, — говорит. — Очень много сейчас туда всего везут...

Ботян сразу ухватился:

— А ты можешь помочь?

Вербовка в лоб — так это у нас называется! Алексей говорил, что тот побледнел, он сразу понял, что если “помочь”, так он оттуда не выйдет!

— Да ты что? Не волнуйся! У тебя пятнадцать минут будет! Ты сможешь убежать!

В общем, этот гауптман не мог не согласиться — любому понятно, что после отказа от такого предложения он бы от партизан живым не вышел... Ему дали подмётку от сапога, где находилось инициирующее устройство, которое сработает после того, как его поставят — через пятнадцать минут».

Агент, однако, оказался хитрее, чем думалось. Алексей Николаевич рассказал: «Я ему дал мину, английскую, со взрывателем, чтобы он отнёс её туда, в зал, где было очень много снарядов. Однако гауптман дал команду своему подчинённому, чтобы тот мину в зал принёс... Скорее всего, подчинённый и не знал, что он принёс мину, — ему было сказано: положи вот это вот туда-то, и всё». <…>

18 января 1945 года в 5 часов 20 минут каменные стены старинного замка разметал мощнейший взрыв.

«Алексей Ботян»

В конце Великой Отечественной войны между СССР и союзниками возникло ещё одно неприятное разногласие. Срывались поставки взрывчатки, которую так ждали от англичан. Их караваны приплывали в Мурманск с какими угодно грузами, но только не с ней, так нужной нашей наступавшей армии. Сообщение Филби о том, что это происходит вполне сознательно, а не по недосмотру или по небрежности, как ни странно, успокоило Сталина. Он понял, что и здесь надо полагаться на собственные силы.

С огромной тревогой восприняли информацию от «Стенли» (один из оперативных псевдонимов Кима Филби. — А. Б.) о возможной войне с союзниками. Те обсуждали между собой, реально ли начинать военные действия против СССР, если Сталин продолжит наступление на западную часть Германии после взятия Берлина. Быть может, именно тревожная информация от Филби в определённой степени охладила пыл Иосифа Виссарионовича.

Иногда возникает такой вопрос: а не было ли повторов в передаваемой Москве информации? Известно ведь, что «пятёрка» действовала довольно разрозненно. Они не были, да и не претендовали на роль единой группы или, как сказали бы сейчас, слаженной команды. Даже, по условиям игры, они и не имели права на контакты — если и существовало объединяющее звено, то его роль выполнял, проявляя притом строжайшую конспирацию, Ким Филби. К нему даже самоуверенный Гай Бёрджесс иногда обращался за профессиональным советом и при всей своей эмоциональности и определённой бесконтрольности потом ему следовал.

Так вот, абсолютно точно — повторы были. Но та же информация из контрразведки, приходившая от Бланта, не дублировалась, а подтверждалась Филби. В разведке отсутствует понятие «много информации». Очень важно, что данные, пересылаемые «пятёркой», подтверждались всеми источниками, что позволяло Москве поверить в достоверность, правдивость передаваемого.

«Ким Филби»

28 марта 1945 года подполковник Шерхорн получил телеграмму, подписанную начальником штаба немецких сухопутных войск генерал-полковником Гудерианом, в которой говорилось, что ему присвоено звание полковника и что он награждён Рыцарским крестом 1-й степени. Одновременно ему было приказано прорываться со своей частью через линию фронта, а затем следовать в Польшу и Восточную Пруссию. Однако войска Красной армии стремительно продвигались на Запад, и «часть» Шерхорна никак не могла их «догнать» — бои шли уже на территории Германии.

1 мая 1945 года немцы сообщили Шерхорну, что Гитлер погиб, а 5 мая по всем радиостанциям, участвовавшим в оперативной игре «Березино», передали последнюю радиограмму: «Превосходство сил противника одолело Германию. Готовое к отправке снабжение воздушным флотом доставлено быть не может. С тяжелым сердцем мы вынуждены прекратить оказание вам помощи. На основании создавшегося положения мы не можем также больше поддерживать с вами радиосвязь. Что бы ни принесло нам будущее, наши мысли всегда будут с вами, которым в такой тяжелый момент приходится разочаровываться в своих надеждах».

Это был конец оперативной игры «Березино».

«Эйтингон»

Глава 15. «Когда трубач отбой сыграет…»

Но если бы всё у нас было так хорошо, как это хочется и кажется вначале! Тогда бы комиссару госбезопасности 3-го ранга Фитину не пришлось в марте 1945 года обращаться с официальным рапортом к наркому госбезопасности комиссару госбезопасности 1-го ранга Меркулову. Павел Михайлович писал:

«За 3 ½ года нашими резидентурами в Нью-Йорке и Лондоне получены исключительной важности материалы, освещающие научную разработку проблемы урана-235[46] как нового мощного источника энергии для мирных и военных целей.

Эти материалы не только дают возможность следить за развитием научно-исследовательской мысли и инженерными работами, ведущимися в США, Англии и Канаде, но по своему объёму и характеру являются ценнейшим пособием для работников наших научно-исследовательских организаций и могут служить основой для постановки и развёртывания в нашей стране самостоятельных и больших работ в области проблемы использования атомной энергии.

Указанные материалы в течение 1943—44 гг. систематически направлялись и продолжают направляться в адрес Наркома химической промышленности тов. ПЕРВУХИНА для использования их в Лаборатории № 2 АН СССР, созданной по специальному решению ГКО.

Со времени представления Вам рапорта в июле 1943 г. о неудовлетворительных темпах развития работ в этой лаборатории и реализации в ней опыта работ английских и американских учёных по нашим материалам, положение до настоящего времени продолжает оставаться неудовлетворительным.

Так, например:

1) За 1944 год нами было передано 117 наименований работ, из которых на 86 работ до сих пор не получено никакого заключения, несмотря на неоднократные запросы с нашей стороны.

Существующая система передачи наших материалов в Лабораторию № 2 через НКХП[47] не обеспечивает надлежащего контроля за их использованием, так как эта лаборатория не входит в систему НКХП.

2) По имеющимся у нас данным, вопросы конспирирования ведущихся работ Лаборатории № 2 находятся не в надлежащем состоянии. Многие сотрудники Академии Наук, не имеющие прямого отношения к этой лаборатории, осведомлены о характере её работ и личном составе работающих в ней.

Полученные нами данные говорят о большом значении, которое придаётся проблеме урана в капиталистических странах, о привлечении к ней первоклассных кадров научных работников, затрате больших средств, большом внимании, которое уделяется вопросам конспирации, организационным вопросам и т. п. В этих странах руководство этими работами поручено видным государственным и военным деятелям.

Актуальность проблем, с одной стороны, и значительное отставание в работах наших научно-исследовательских организаций от работ, ведущихся в капиталистических странах, диктует необходимость принятия решительных мер к реорганизации дела по разработке проблемы урана в нашей стране, в связи с чем считаю целесообразным поставить перед Вами следующие вопросы:

1) Ходатайствовать о создании специального органа (по типу Совета по Радиолокации при ГКО СССР) для руководства всем делом по разработке и решению проблемы урана.

2) В целях обеспечения строжайшей конспирации вокруг всех работ по проблеме урана добиться перенесения центра работ из Москвы в какой-либо изолированный район страны».

Вот так... Из этого документа можно понять, насколько Павел Фитин болел душой за порученное ему дело. Какова была задача его службы? Добыть необходимую информацию и довести её до сведения руководства страны. Делалось ли это по линии «Энормоз»? Делалось, и очень даже хорошо! Казалось бы, что ещё нужно? Но нет, Павел Михайлович не умел работать по «петушиному» принципу: «прокукарекал — а там хоть и не рассветай». Вот и получалось, что НКГБ контролировал советских учёных. И кто скажет, что зря?

Даже Вячеслав Михайлович Молотов, о не слишком тёплом отношении к разведке которого мы уже знаем, где-то в середине 1950-х годов, выступая перед сотрудниками разведки, «заявил в узком кругу, что своей работой по раскрытию атомных секретов внешняя разведка окупила не только всё своё прошлое, но и будущее».

«Фитин»

<Обратим внимание на слова из рапорта начальника разведки о том, что за рубежом «руководство этими работами поручено видным государственным и военным деятелям». Вне всякого сомнения, об этом Павел Михайлович сообщал не в первый раз — недаром же куратором нашего «атомного проекта» стал Вячеслав Михайлович Молотов, а когда он с этой задачей не справился, ею стал заниматься Лаврентий Павлович Берия. Тоже как бы не из последних людей в высшем советском руководстве.>

В общем, как ни крути, а именно дальновидности Берии-чекиста мы во многом обязаны той скорости, с которой в обескровленной войной стране создавалась атомная бомба. Научный прорыв совершался совместно: разведчики рисковали и информировали, а наши ученые, не тратя времени на повтор чужих исканий, метаний, проб и ошибок, воплощали в практику…

Тысячи простых солдат, шахтёров, заключённых добывали уран. Вот уж с чьим здоровьем, да что там — жизнью не считались, посылая людей чуть ли не на верную смерть. Выживали единицы, но это оставалось наглухо засекречено и мало кого беспокоило, воспринимаясь как должное. Безжалостность приносила плоды: появился свой уран. <…>

Когда в конце 1944 — начале 1945-го Берия возглавил атомный проект, учёные, над ним работавшие, почувствовали это сразу. Им прибавили зарплату, увеличили пайки, ведущих обеспечили машинами и даже дачами.

«Абель — Фишер»

У Хайнца Мюллера возник дерзкий план: взорвать в берлинском районе Далем установленный им крупный штаб. Одно неприятное происшествие, которое едва не привело к провалу, заставило его ускорить выполнение замысла.

Мюллер и Лампе хотя и имели подлинные документы, старались избегать встреч с патрулями. Но однажды всё же нарвались на такой патруль. Пожилой лейтенант с «Железным крестом» ещё Первой мировой войны, явный ландштурмист, в подлинности солдатской книжки (удостоверение личности для военнослужащего) Мюллера не усомнился, но обнаружил какую-то неточность в командировочном предписании. Он извинился перед старшим по званию, но всё же настоятельно предложил проехать в главную военную комендатуру на Фридрихштрассе. Они поднялись на платформу Ангальтского вокзала и вошли в вагон городской железной дороги. Патрульные держались с обер-лейтенантом корректно и не пытались блокировать его, что и спасло разведчика.

На одном из перегонов электричка замедлила ход на участке, где шёл ремонт после недавней бомбардировки. Мюллер незаметно нащупал за спиной ручки дверных створок, с силой рванул их в разные стороны и прыгнул на мягкую, размётанную взрывами фугасок землю. И тут же электричка снова набрала скорость...

Взорвать штаб в Далеме Мюллер хотел, используя начинённую взрывчаткой машину, желательно с номерным знаком вермахта. Легче всего захватить такой автомобиль можно было неподалеку от штаба, на прямой, как стрела, автостраде, проходящей в западной части Берлина.

На операцию Мюллер, Лампе и ещё два их товарища вышли 31 марта. Кроме оружия (пистолетов, гранат) и взрывчатки у них имелся добытый с некоторыми сложностями жезл регулировщика.

От станции Варшауэрштрассе четвёрка, сделав пересадку на узловой станции Весткройц, доехала на электричке к 12 часам дня до станции Грюневальд, здесь вышла, направилась в сторону леса и к автостраде.

По плану Мюллер и Лампе прохаживались с жезлом по проезжей части, высматривая подходящую машину. Товарищи со снаряженным боезарядом ожидали их сигнала в придорожных кустах. Дежурить разведчикам пришлось почти два часа: движение по автостраде было редким, проезжавшие машины по разным причинам их не устроили.

Наконец они остановили явно подходящий шестиметровый лимузин с военным номером. Пассажиров было трое, все в эсэсовской форме. Заднее сиденье и полсалона были завалены опечатанными пакетами.

Мюллер застрелил всех троих и оттащил их тела в кусты. И в этот момент, как на грех, подъехала ещё одна машина и остановилась. Из неё вышли тоже трое, тоже в эсэсовской форме. На обшлагах левых рукавов их френчей красовались вышитые серебром буквы «СД». Наверное, завидев стоящий на дороге штабной автомобиль, эти эсэсовцы, сотрудники СД, резонно решили, что произошла поломка и остановились, чтобы оказать помощь.

Операция явно срывалась. Мюллер дал товарищам сигнал уходить и кинулся в сторону проходящей параллельно автостраде железной дороги. Вслед ему загремели выстрелы...

Всё же им чертовски повезло: прежде чем эсэсовцы успели поднять тревогу и блокировать все автобусные остановки в этом районе, разведчики успели сесть в обычный рейсовый автобус, доехать на нём до ближайшей станции подземки и скрыться. Ночевали они на одной из своих конспиративных квартир.

3 апреля по радио было передано, а в самой читаемой берлинской газете «Берлинер моргенпост» напечатано сообщение об убийстве на автостраде трёх служащих полиции безопасности. За поимку виновных была назначена огромная награда — 100 тысяч рейхсмарок. К 12 апреля эта сумма возросла до миллиона!

К этому дню Красная армия уже почти вплотную подошла к Берлину, и Мюллер решил накануне близкого штурма столицы осуществить эффективную диверсию, чтобы реально помочь наступающим советским войскам. Путём визуального наблюдения в районе Восточного речного порта на Променаденаллее рядом со станцией городской электрички он обнаружил крупный склад артиллерийских снарядов и орудий.

Используя свою офицерскую форму, Мюллер проник на склад (ему помогали ещё четыре подпольщика) и заложил там взрывное устройство... Колоссальной мощности взрыв случайно совпал с очередной бомбардировкой города. Немцы решили, что взрыв склада произошёл от детонации или прямого попадания авиабомбы.

Последний оставшийся заряд из «московского запаса» Мюллер использовал, чтобы так же нахально взорвать склад с фаустпатронами неподалеку от Рудольфплац. Ещё одна диверсия, осуществлённая группой Мюллера, носила прямо противоположный характер: в том же Восточном порту они предотвратили взрыв склада с продовольствием, предназначенным для снабжения гражданского населения.

23 апреля завершилась активная деятельность обер-лейтенанта Крюгера, когда по всему Берлину уже шли ожесточенные уличные бои. К сожалению, при этом погибли два его товарища...

25 апреля Хайнц Мюллер вышел из своего последнего убежища на Рампештрассе (благоразумно переодевшись в гражданскую одежду), высмотрел первого попавшегося ему навстречу советского офицера и на ломаном русском языке попросил отвести его в ближайший штаб.

Информация, собранная его группой, была использована командованием Красной армии в завершающую неделю битвы за Берлин.

«Коротков»

Последняя встреча между комиссаром государственной безопасности 3-го ранга Павлом Фитиным и бригадным генералом Джорджем Хиллом произошла 3 апреля 1945 года, на прощальном ужине в ресторане «Арагви». (Нельзя не отметить, как здорово изменился стиль работы нашей разведки за последние несколько лет!) Два генерала в дружеской, как бы, беседе обсудили вопросы взаимоотношений между их «конторами». Хилл, правда, достаточно горячо отстаивал идею о выработке нового соглашения, чтобы эффективно помогать друг другу на территории Германии, Австрии и Чехословакии, на что Павел Михайлович ответил, что лучше было бы, если бы в полной мере выполнялось предыдущее соглашение. Совместную борьбу против общего врага можно продолжить и на его основе — если относиться к делу честно и добросовестно.

Подобная линия поведения начальника советской разведки была определена Л. П. Берией и В. М. Молотовым, ну а Фитину было поручено донести эти мысли до собеседника как свои собственные — на уровне, разумеется, руководителя службы. Павел Михайлович также проинформировал британского представителя, что Чичаев покидает Лондон и что на его место никто не приедет, так как связь отныне будет поддерживаться только в Москве, через «советскую секцию»...

Через месяц Джордж Хилл возвратился домой, а его сменил подполковник Бенэм, который предложил несколько трудноисполнимых «прожектов» на тему послевоенного сотрудничества двух разведок и убыл восвояси в сентябре того же года, прислав Фитину письмо с информацией, что «с окончанием войны наша миссия распускается...»

На том «Секта» и прекратила свою работу.

«Фитин»

Александр Коротков с трудом узнавал город, с которым столько было связано в его жизни, — и разведчика, и просто человека.

Вот здание советского посольства на Унтер-ден-Линден... От него остались одни обгоревшие коробки. <…>

Весь день 7 мая между СССР и союзниками шли интенсивные переговоры, они завершились согласием подписать 8 мая в Берлине Акт о безоговорочной капитуляции. Гросс-адмиралу Дёницу[48] было предписано незамедлительно направить в Берлин из Фленсбурга командующих тремя родами вооруженных сил с полномочиями подписать данный окончательный документ.

В конечном счёте немецкую делегацию составили генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель от сухопутных сил, генерал-полковник авиации Ганс Юрген Штумпф от люфтваффе и адмирал Ганс Георг фон Фридебург от кригсмарине. Вместе с ними в Берлин прилетели их помощники, эксперты и адъютанты. <…>

Заместитель наркома НКВД СССР комиссар госбезопасности 2-го ранга Иван Серов поручил полковнику Александру Короткову возглавить группу офицеров по обеспечению безопасности немецкой делегации. Он, то есть полковник Коротков, должен был проинструктировать немецких генералов и адмиралов, как будет проходить церемония, и сопровождать их безотлучно как во время подписания акта, так и до самого отлёта из Берлина.

Времени в распоряжении Короткова были считаные часы. И всё же он успел подготовить к размещению германских представителей небольшую виллу напротив здания военно-инженерного училища.

Во второй половине дня 8 мая транспортный самолёт из Фленсбурга приземлился на берлинском аэродроме Темпельхоф. К этому времени солдаты едва успели очистить лётное поле от обломков разбитых, частично сгоревших бомбардировщиков и истребителей люфтваффе. Самолет с немцами умышленно посадили последним — перед ним приземлились аэропланы с делегациями союзников, их встречали с почётным караулом и оркестром.

Самолет с Кейтелем поджидали только полковник Коротков и несколько его коллег. Козырнув, Коротков представился спустившемуся первым по трапу Кейтелю как офицер штаба маршала Жукова. Невольно обратил внимание на длинный круглый футляр в руке Кейтеля, вроде тех, в каких хранят чертежи и географические карты, но изготовленный не из дерматина, а из натуральной кожи. Потом понял, что Кейтель для такой отнюдь не самой почётной для него церемонии, как подписание Акта о капитуляции, привёз с собой... фельдмаршальский жезл!

Перед Фридрихштрассе путь кортежу машин с немецкой делегацией преградила колонна оборванных, безмерно усталых, похоже, безразличных ко всему на свете, включая собственную судьбу, военнопленных. Никто из них, ни солдаты, ни офицеры, не обратил ни малейшего внимания на сидевшего в передней машине генерал-фельдмаршала, которого все знали в лицо. Вид пленных произвёл на членов немецкой делегации самое удручающее впечатление. Кейтель как-то съёжился. Особенно подавленно выглядел адмирал фон Фридебург, последние два года командовавший германским подводным флотом и уже целую неделю являющийся, хоть и номинально, главнокомандующим всеми военно-морскими силами Германии. Коротков нисколько не удивился, когда узнал, что 23 мая при аресте «правительства» Дёница фон Фридебург покончил жизнь самоубийством.

Подписание Акта о безоговорочной капитуляции Германии описано тысячекратно, весь мир обошли тысячи фотографий и кадров кинохроники, запечатлевшие это событие, одно из самых знаменательных в истории бурного, богатого на кровавые трагедии уходящего XX века. На многих из этих фотографий и кинокадров за плечом немецкого генерал-фельдмаршала присутствует моложавый советский полковник в повседневном кителе, с характерным ниспадающим чубом — Александр Коротков. Хотя в подписи ни к одному из этих снимков его фамилия не названа.

Ровно в полночь с 8 на 9 мая истёк 1418-й день Великой Отечественной войны. Ровно в полночь с 8 на 9 мая началась процедура подписания Акта о капитуляции.

На сорок третьей минуте 9 мая 1945 года Маршал Советского Союза Георгий Жуков сообщает:

— Немецкая делегация может быть свободна.

В семь часов утра 9 мая 1945 года Кейтель, Штумпф, фон Фридебург и сопровождающие их лица вылетели из Берлина...

Полковник Александр Коротков снова мог приступить к исполнению своих прямых обязанностей. Уже не столь интересных для мировой истории, но не менее важных для нашей страны.

«Коротков»

Было бы вполне логично закончить эту книгу Днём Победы и окончанием войны. Однако война закончилась для действующей армии, но не для действующих сотрудников спецслужб.

«Le Roi est mort, vive le Roi!»[49] Перефразируем: война закончена — началась новая война! Но если в первом случае все уже знали, что короля зовут Людовик Шестнадцатый или Анри Четвёртый, то о том, что началась холодная война, не знал пока что никто...

Хотя разведка уже добывала её документы.

«Фитин»

Поступавшая от советской внешней разведки руководству страны в последние месяцы войны информация раскрывала основные направления политики западных держав в отношении СССР на послевоенный период. Разведка заблаговременно предупредила о том, что ожидает нашу страну после окончания войны, какое давление она будет испытывать со стороны своих вчерашних союзников, поставивших своей целью свести к минимуму авторитет и влияние, завоеванные СССР в ходе борьбы с фашизмом.

К концу войны внешняя разведка всё чаще стала получать информацию, свидетельствовавшую об обеспокоенности правящих кругов Англии и США усилением политического веса Советского Союза в результате разгрома гитлеровской Германии.

В одном из добытых разведкой посланий Уинстона Черчилля только что избранному новому президенту США Гарри Трумэну (президент США Франклин Рузвельт скончался 12 апреля 1945 года) британский премьер-министр почти в панических выражениях расписывал опасность, которую якобы представляет для западных демократий продвижение советских войск в глубь Германии, освобождение ими Польши, Чехословакии, Венгрии и Румынии. Он рекомендовал американскому президенту не отводить войска союзников с занимаемых ими позиций за линию разграничения оккупационных зон, установленных на Ялтинской конференции, и занять в отношении русских твёрдую линию поведения.

«Павел Судоплатов»

Один из заключительных эпизодов боевой деятельности Якова Серебрянского в разведке в период Великой Отечественной войны связан с личностью гросс-адмирала Эриха Редера[50], командующего ВМФ Германии в 1928—1943 годах. <…>

В мае 1945 года Редер был взят в плен советскими войсками и переправлен в Москву.

Якову Серебрянскому было поручено попытаться привлечь Редера к сотрудничеству. Эту задачу разведчик решал с позиций немецкого бизнесмена, также интернированного в СССР и проживавшего «под домашним арестом» на даче П. А. Судоплатова. Серебрянский блестяще справился с заданием. Ему удалось добиться согласия Редера на восстановление его контактов и связей в высших политических, военных и промышленных кругах послевоенной Германии.

Редеру было обещано, что Советский Союз не будет предъявлять ему обвинений как военному преступнику в рамках Нюрнбергского процесса. «Это было стратегически взаимовыгодное сотрудничество, а не банальная вербовка осведомителя из числа генералитета», — подчеркивали в своей работе историки спецслужб И. Линдер и С. Чуркин. Но дальше события развивались уже не по сценарию разведки.

В конечном счёте Редер был выдан англо-американским союзникам наряду с другими пленёнными немецкими военачальниками в обмен на бывшего царского генерала Краснова, который активно сотрудничал с фашистским режимом.

В ходе Нюрнбергского процесса Эрих Редер был приговорён к пожизненному заключению, которое он отбывал в берлинской тюрьме Шпандау.

После нескольких лет пребывания в тюрьме Редер ходатайствовал о замене пожизненного заключения на расстрел. Однако контрольная комиссия нашла, что «не может увеличивать меру наказания».

17 января 1955 года Эрих Редер был освобожден из тюрьмы по состоянию здоровья. После выхода из тюрьмы выехал в Западную Германию.

«Яков Серебрянский»

Летом 1945 года Дональду Маклину пришлось вновь напрямую возвратиться к «атомному проекту» — теперь уже по заданию своего британского руководства. В то время он был первым секретарём английского посольства в Вашингтоне и работал в так называемом Комитете совместной политики. Маклину, как содиректору его секретариата, было дано сверхсекретное задание по координации деятельности двух организаций, занимавшихся созданием атомной бомбы: американского «Манхэттенского проекта» и английского «Тьюб Аллойз проекта». <…>

Но даже у таких традиционных союзников, как Англия и США, сотрудничество в этой области в конце концов разладилось — впрочем, не только в ней. Вообще при президенте Трумэне американо-английские отношения стали прохладнее, а «атомная тема» оказалась фактически закрыта от ещё недавно ближайшего союзника. Подобное решение многими в Англии было воспринято как национальное оскорбление, и отношение к США таких людей, как Маклин и Бёрджесс, стало ещё более неприязненным. Хотя, как уже сказано, с весны 1944 года Дональд Маклин, получив повышение по службе, работал в английском посольстве в Вашингтоне.

Соединённые Штаты тогда уверенно выходили на первые роли: в Европе, ослабленной войной, конкурентов у них не было. Когда советское руководство пыталось получить какие-то преференции для своей страны, вынесшей основную тяжесть войны и реально обеспечившей победу над врагом как в Европе, так и на Дальнем Востоке, администрация США фактически блокировала все его предложения. Если правительства европейских стран могли с ними согласиться или хотя бы их «проглотить», то президент Трумэн был непреклонен. Так случилось, в частности, когда Сталин пытался обеспечить России выход в Средиземное море: американцы тогда отвергли наши предложения, а СССР в ответ — требования стран Запада. Может быть, именно знание того, до каких политических рубежей можно идти, позволило не допустить начала новой войны.

По сообщениям Маклина, имевшего оперативный псевдоним «Гомер», было известно, что Трумэн претворял тогда в жизнь свою «доктрину сдерживания», имевшую целью «прекращение распространения коммунизма».

«Ким Филби»

В июне 1945 года, незадолго до открытия Потсдамской конференции руководителей союзных держав, Комитет начальников штабов Генерального штаба Великобритании — в то время высшего органа военно-стратегического и военно-политического планирования страны — направил правительству доклад, озаглавленный «Безопасность Британской империи». Внешняя разведка получила изложение этого документа, а затем и весь документ.

Авторы доклада официально объявляли Советский Союз «главным противником Великобритании и всего западного мира в послевоенный период» и призывали британское правительство осуществить серию внешнеполитических и военных мероприятий, направленных против СССР. В частности, британские военные стратеги рекомендовали руководству страны укреплять «особые» отношения с США, чтобы подключить их к обороне Западной Европы с целью создания при активном участии США военно-политических блоков и сети военных баз вокруг СССР. Британские военные указывали также на необходимость изоляции СССР путём создания системы региональных организаций и использования в интересах Запада ООН и других международных организаций.

Таковы были планы западных союзников СССР, полученные разведкой в то время, когда ещё не были подведены итоги Второй мировой войны. Это была продуманная на долгое время стратегия и тактика борьбы с Советским Союзом.

«Павел Судоплатов»

Сотрудникам резидентуры удалось добыть и направить в Москву важнейшие материалы по атомной энергии и её использованию в военных целях. О предстоящем первом испытании атомной бомбы нью-йоркская резидентура информировала Центр заранее. И когда 16 июля 1945 года над пустыней Нью-Мехико поднялся гриб атомного взрыва, основные данные, касающиеся устройства бомбы и материалов, применённых в её конструкции, уже находились в распоряжении советских ученых.

«Конон Молодый»

...Информация приходила из различных источников, но, насколько известно, она вся оказалась исключительно достоверной — никаких ошибочных материалов или «тупиковых вариантов». К тому же о работе советской разведки по проекту «Энормоз» на Западе очень долго никто не знал — несмотря на режим абсолютной секретности, которой был окутан «Манхэттенский проект», и все усилия спецслужб зарубежных государств по его соблюдению. По этой причине, когда в июле 1945 года на Потсдамской конференции президент США Гарри Трумэн сообщил Сталину об испытании «принципиально нового оружия огромной разрушительной силы», а Иосиф Виссарионович прореагировал на это известие весьма спокойно, западные лидеры даже позволили себе некоторую иронию. Черчилль потом напишет в мемуарах: «Сталин не имел ни малейшего представления, насколько важно то, что ему сообщили».

Но, как известно, хорошо смеётся тот, кто смеётся последним...

«Фитин»

Однако американцев было, естественно, не опередить. Это понимали все. Кроме Сталина. Не раз писалось, как спокойно отреагировал вождь на вроде бы и вскользь брошенное ему при встрече замечание нового президента США Трумэна об испытаниях атомной бомбы.

Но вот о взбучке, устроенной Иосифом Виссарионовичем тому же Берии после ремарки Трумэна, известно мало. Вождь рвал и метал, вышел из себя, забыл обо всех правилах приличия. Тут, когда на какой-то момент пропала вера в гений Курчатова, могло и с Игорем Васильевичем, и даже с Берией случиться и самое непоправимое, не раз в нашей стране происходившее. Но пронесло. Или было не до репрессий? Оба уцелели, нервный приступ, точнее, припадок Сталина остался практически без последствий. Разве что уже в августе 1945-го создали Специальный комитет под председательством Берии, в который помимо высоких государственных мужей вошли и лучшие научные кадры во главе с Курчатовым и ведомыми им академиками Капицей и Иоффе. Все виды разведки тогда безоговорочно подчинялись Лаврентию Павловичу.

<…>

После того как американцы испытали атомную бомбу и отбомбили Хиросиму и Нагасаки, Сталин принял решение перевести все наши атомные работы на гораздо более высокий уровень. При Государственном Комитете Обороны создали специальное управление № 1 под председательством Берии. При нём — Технический совет, которым руководил министр боеприпасов Ванников. В НКВД организовали отдел «С» — по фамилии любимца Берии Судоплатова. Он вёл партизанские дела, но война закончилась, и генерала надо было куда-то пристраивать. В задачу отдела «С» входила обработка всей информации, которую добывала разведка по атомной проблематике, включая и данные от военных из ГРУ. Раньше все эти секреты известны были одному Курчатову. Но даже он только делал себе заметочки, а самих текстов не имел. Теперь же информация пропускалась как бы по второму кругу: переводили, анализировали, доводили до сведения курчатовских помощников. В принципе решение абсолютно верное.

«Абель — Фишер»

<Подытоживая сказанное, приведём несколько документальных материалов о работе советских разведчиков по различным направлениям в годы Великой Отечественной войны.>

О результатах работы советской разведки с членами «кембриджской группы» в аналитической справке СВР говорится: «Информация, передававшаяся “Кембриджской пятёркой” в период Великой Отечественной войны, для Советского Союза была бесценной. Всего за эти годы советская внешняя разведка получила в Англии (без учёта материалов научно-технической разведки) 19 709 секретных и совершенно секретных разведывательных материалов, из них 90 % составляли документы. 7136 информационных материалов освещали положение в Германии, США и других странах».

Безусловно, в годы войны «Кембриджская пятёрка» являлась для Лубянки самым продуктивным источником документальной информации. Она обеспечивала советское правительство стратегической информацией не только по Англии, но и по США и Германии. И не случайно бывший директор ЦРУ Аллен Даллес назвал её «самой сильной разведывательной группой времён Второй мировой войны». Его слова были недалеки от истины, если учесть количество материалов, переданных в московский Центр.

Учитывая неоценимую помощь, оказанную советской разведке этой группой источников, особенно в период 1943—1945 годов, руководством нашей страны в 1945 году было принято решение установить каждому из них пожизненную пенсию. Однако все члены «Кембриджской пятёрки» от этого отказались: они были завербованы на идеологической основе, работали на советскую разведку бескорыстно, отказываясь от материального вознаграждения и рассматривая свою работу как личный вклад в борьбу против нацизма.

«Кембриджская пятёрка»

После того как Центром был решён вопрос о невозможности дальнейшего использования «Артура» в Аргентине, его преемником утвердили «Бланко».

Позднее, когда в странах Южного конуса начали открываться советские посольства, в Центр были переправлены архивы «Артура» и «Александра».

Майор Ершов адресовал их в отдел 1-В ПГУ:

«Для возможного использования направляем оставшуюся часть архива нелегального резидента “Артура” по Аргентине. Содержание:

Об английских и американских разведчиках — 45 листов.

Список агентов гестапо и активных немецких агентов, за которыми велось наблюдение американской разведкой, — 180 листов.

О деятельности гестапо и агентов немецкой разведки — 30 листов.

Данные на аргентинских нацистов — 193 листа.

На итальянских фашистов — 15 листов.

О троцкистах, провокаторах и авантюристах — 270 листов.

О полицейских органах и методах их работы — 47 листов».

В перечне «чилийской подрезидентуры» указывались такие «не потерявшие ценности» подборки материалов:

«Информация о деятельности в Чили немецкой, испанской и японской агентуры — 311 листов.

Фотоархив на лиц, сотрудничавших со странами «оси», — 45 штук.

Информация по итальянской, испанской, венгерской, польской, югославской, французской и другим колониям — 255 листов.

Документы о деятельности американцев в Чили — 122 листа.

Документы об англичанах в Чили, их агентуре и связях — 134 листа.

Материалы на троцкистов — 82 листа.

Документация о деятельности контрразведывательного Департамента-50 — 318 листов.

Сведения о дипломатических и консульских работниках, аккредитованных в Чили, — 50 листов.

Информация о работе и контактах “Хайме” и “Луиса” в Антофагасте и Токопилье (селитра) — 99 листов».

Впоследствии эти материалы использовались Центром не только в справочных целях, но в ряде случаев для подготовки вербовочных операций. Здесь важно и другое: документы из архива «Артура» и «Александра» — реальное свидетельство их напряжённой деятельности на самом удалённом фронте советской разведки в годы Второй мировой войны.

«Григулевич»

Из архивной справки по делу «Березино», составленной 8 марта 1947 года, следовало:

«Агентурное дело “Березино” заведено в сентябре 1944 года в целях радиоигры с немецкими разведорганами и верховным командованием германской армии о наличии якобы крупных соединений немецко-фашистских войск в районе Березино Белорусской ССР.

Для поддержания морального и боевого духа своих солдат и офицеров в советском тылу германское главное командование систематически перебрасывало в указанный район с самолётов свою агентуру и различные грузы.

Так, с сентября 1944 года по май 1945 года немцами в советский тыл было совершено 39 самолёто-вылетов и выброшено 22 германских разведчика, которые были арестованы 4-м управлением НКГБ СССР, 13 радиостанций, 255 мест груза с вооружением, боеприпасами, обмундированием, медикаментами, продовольствием и один миллион семьсот семьдесят семь тысяч рублей советских денег.

Агентурное дело “Березино” состоит из 117 томов и двух альбомов, в которых сосредоточены материалы, относящиеся к этому делу».

«Эйтингон»

Есть смысл подвести и некоторые итоги деятельности 4-го управления НКВД — НКГБ:

«За годы войны 4-м управлением на базе ОМСБОН было подготовлено 212 спецотрядов и 2222 группы общей численностью до 15 тысяч человек (в том числе 7316 воинов-омсбоновцев). Их силами было проведено 1084 боевых операции...

При выполнении заданий командования на фронтах и в тылу врага погибло свыше 1000 бойцов и офицеров ОМСБОН...

В боевых столкновениях омсбоновцами уничтожено: 136 130 вражеских солдат и офицеров, 87 представителей германской администрации разного уровня, 2045 немецких агентов и пособников врага; заложено 49 252 минных поля, пущено под откос 1415 воинских эшелонов с техникой, живой силой, боеприпасами, горючим и продовольствием, взорвано 335 железнодорожных и шоссейных мостов, уничтожен 51 самолёт, 21 единица гусеничной техники, осуществлено более 400 других диверсионных актов».

«Алексей Ботян»

Следует отметить, что встречи представителей советской внешней разведки со своими американскими и английскими коллегами накануне Ялтинской конференции как бы подвели итоги сотрудничества спецслужб союзников в годы войны.

Так, в период Великой Отечественной войны советская и британская разведки активно взаимодействовали на территории третьих стран. Наиболее результативным такое взаимодействие оказалось в Афганистане, где резидентуры НКВД и МИ-6 провели успешную совместную операцию по разгрому «Мародёров». Под этим оперативным псевдонимом в переписке с Москвой и Лондоном проходила агентурная сеть немецкой разведки, действовавшая в военные годы в этой стране. Совместными усилиями были нанесены ощутимые удары по германской, японской и итальянской резидентурам, хозяйничавшим на афганской земле. В результате объединённых действий советской и британской разведок удалось предотвратить подготавливаемый нацистами переворот и введение германских войск в Афганистан.

Высокой оценки центров заслужила также совместная акция по разгрому агентурно-диверсионной сети немецкой и японской разведок в Индии и Бирме.

В рамках соглашения о сотрудничестве представители советской разведки наладили устойчивый деловой контакт с сотрудниками английской разведки, действовавшими при штабе маршала Тито в Югославии.

Хорошо обстояло дело и с обменом информацией о новых технических средствах и методах ведения подрывной работы. Стороны передавали друг другу образцы документов Германии и оккупированных ею стран для оснащения забрасываемой в эти страны агентуры (удостоверения личности, штампы и печати, продовольственные карточки и т. п.), обменивались данными о диверсионном снаряжении и экипировке агентуры, образцами раций и вооружения, различного типа взрывателей и мин.

Английская сторона положительно оценивала полученные от советской разведки образцы диверсионной техники. Со своей стороны 4-е управление НКГБ также высоко оценивало полученные через английскую разведку аналогичные материалы и образцы.

Весьма плодотворным был обмен разведывательной информацией по гитлеровской Германии между УСС и советской разведкой. Только в апреле — мае 1944 года американцы передали нам информационные материалы по различным вопросам положения в Германии и оккупированных ею странах общим объёмом свыше двух тысяч листов. По оценке информационного отдела советской внешней разведки, эти материалы представляли «значительный интерес и были ценны как богатый справочный материал».

В октябре — декабре 1944 года от УСС советской разведкой было получено около полутора тысяч страниц материалов по Румынии.

Наибольший интерес для советской разведки представляла информация об обстановке в нацистском руководстве Германии, полученная от источника УСС в Швейцарии и переданная Фитину 31 декабря 1944 года. На основании этих материалов аналитическое подразделение разведки 13 января 1945 года направило Сталину, Молотову и Берии специальное сообщение.

«Павел Судоплатов»

Холодная война грозила перейти в «горячую». Тем более что наши теперь уже противники — скоро в обиходе советских спецслужб появится термин «ГП», «главный противник», которым на долгие годы станут Соединённые штаты Америки, — были уверены в своей монополии на обладание всесокрушающим ядерным оружием. Им нужно было не так уж и много времени, чтобы запастись достаточным количеством ядерного оружия для нанесения массированного удара по территории СССР.

«Планы атомной войны против СССР, разработанные Объединённым комитетом начальников штабов США в период 1945—1959 годов, составлялись и уточнялись почти ежегодно...

Первый такой план, получивший кодовое название “Тоталити”, был готов в конце 1945 года. Он был составлен с учётом атомных ударов по японским городам Хиросима и Нагасаки. В нём учитывались стратегическая уязвимость территории СССР и возможные последствия нанесения первого атомного удара с использованием 20 атомных бомб. Планом предусматривалась бомбардировка 17 городов СССР, включая Москву, Горький, Куйбышев, Свердловск, Новосибирск, Омск, Саратов... При этом разработчики плана исходили из того, что Советский Союз не сможет нанести по США ответный удар из-за отсутствия у него атомного оружия. Иными словами, ставка делалась на безнаказанность для США».

Однако они ошибались в своих надеждах — перед ними была уже совершенно иная страна, которая по-настоящему могла и умела за себя постоять. И это был уже совершенно иной мир, который во многом изменился именно потому, что его смогли повернуть генерал-лейтенант Павел Фитин и его «команда» — советская внешняя разведка.

Так что противники наши не успели. 29 августа 1949 года Советский Союз громогласно заявил о своём вступлении — точнее, о создании теперь уже «Клуба ядерных держав», в котором тогда ещё было только два члена.

Мы знаем, кому следует сказать за это спасибо!

«Фитин»

Сотрудники и агенты советской внешней разведки, руководители органов государственной безопасности СССР

АБАКУМОВ ВИКТОР СЕМЁНОВИЧ (1908—1954) — генерал-полковник; в органах ОГПУ — НКВД с января 1932 года. С апреля 1939 года — начальник УНКВД по Ростовской области, затем — заместитель наркома. С июля 1941 года — начальник Управления особых отделов НКВД СССР; с 19 апреля 1943 года — начальник Главного управления контрразведки «Смерш» НКО СССР — заместитель наркома обороны. С мая 1946 года — министр госбезопасности СССР. Арестован по сфальсифицированным обвинения 12 июля 1951 года (позже обвинения были изменены), расстрелян 19 декабря 1954 года.

АБЕЛЬ РУДОЛЬФ ИВАНОВИЧ (1900—1955) — подполковник, сотрудник ИНО НКВД с 1927 года, был на легальной и нелегальной работе за границей. С декабря 1941 года — заместитель начальника 3-го отделения 4-го управления НКВД.

АГАЯНЦ ИВАН ИВАНОВИЧ (1911—1968) — с 1930 года на работе в Экономическом управлении ОГПУ, с 1936 года — в аппарате ИНО. Во время Великой Отечественной войны руководил резидентурой в Иране, потом — в Париже. Был начальником Службы активных мероприятий, заместителем начальника Первого главного управления КГБ СССР. Генерал-майор.

АЛЛАХВЕРДОВ МИХАИЛ АНДРЕЕВИЧ (1900—1968) — сотрудник ЧК с 1919 года. В 1925 году направлен ИНО в длительную командировку в Иран, где в 1928—1930 годах возглавляет резидентуру внешней разведки. В 1934—1938 годах — резидент в Афганистане, затем в Турции. В 1941—1944 годах — вновь резидент в Афганистане. Генерал-майор.

АРЕНАЛЬ ЛЕОПОЛЬДО (1911—?) — член Молодёжной организации Мексиканской компартии; с 1935 года — на освобождённой партийной работе.

АХМЕРОВ ИСХАК АБДУЛОВИЧ (1901—1976) — проходил службу в органах государственной безопасности с 1930 года. В 1932 году переведён в ИНО ОГПУ; работал под дипломатическим прикрытием в Турции, с 1934 года на нелегальной работе в Китае, с 1935 по 1945 год — в США, где с 1942 года был нелегальным резидентом. Полковник.

БАРКОВСКИЙ ВЛАДИМИР БОРИСОВИЧ (1913—2003) — в 1939 году призван в органы госбезопасности и направлен в Лондонскую резидентуру; работал по проекту «Энормоз». В послевоенное время выезжал в командировки в США и страны Западной Европы по линии научно-технической разведки. Полковник. Герой Российской Федерации (1996).

БАРТ РОБЕРТ (оперативный псевдоним «Бек»; годы жизни неизвестны) — член Компартии Германии, провалившийся агент, встал на путь предательства; передан американцами советской стороне; расстрелян.

БЕЛОВ ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (1918—1944) — водитель из группы Н. И. Кузнецова. Посмертно награждён орденом Отечественной войны 1-й степени.

БЕРИЯ ЛАВРЕНТИЙ ПАВЛОВИЧ (1899—1953) — в 1921—1931 годах — в органах разведки и контрразведки. В 1938—1945 годах и в марте — июне 1953 года нарком (министр) внутренних дел. В 1945—1953 годах — руководитель Специального комитета по использованию атомной энергии. Маршал Советского Союза. Герой Социалистического Труда. Репрессирован.

БЁРДЖЕСС ГАЙ (1911—1963) — член «Кембриджской пятёрки»; в 1934 году был привлечён к сотрудничеству с советской разведкой на идеологической основе. Сотрудник британской разведки в годы Великой Отечественной войны. Выведен в СССР в 1951 году.

БЛАНТ ЭНТОНИ ФРЕДЕРИК (1907—1983) — член «Кембриджской пятёрки»; в 1937 году был привлечён к сотрудничеству с советской разведкой на идеологической основе. В годы Второй мировой войны служил в британской контрразведке МИ-5.

БОТЯН АЛЕКСЕЙ НИКОЛАЕВИЧ (1917—2020) — родился на территории Белоруссии, отошедшей к Польше в 1921 году; в 1939 году был призван в польскую армию — участник Второй мировой войны. С 1941 года — боец ОМСБОН; в составе оперативного отряда «Олимп» принимал участие в боевых действиях на территории Западной Украины и Польши. После Великой Отечественной войны — на нелегальной работе; затем — в центральном аппарате внешней разведки. Неоднократно привлекался для выполнения сложных и ответственных заданий за рубежом; принимал активное участие в подготовке спецподразделений КГБ СССР. Полковник. Герой Российской Федерации (2007).

БХАГАТ РАМ ТАЛВАР (1908—1983) — индийский коммунист, агент пяти разведок.

БЫСТРОЛЁТОВ ДМИТРИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ (1901—1975) — обучался в Морском кадетском корпусе, после Октябрьской революции жил в Турции и Чехословакии, с 1925 года — штатный сотрудник ИНО ОГПУ. В 1930 году направлен на нелегальную работу в Германию. За время этой работы стал доктором права Пражского университета и доктором медицины Цюрихского университета, был слушателем Берлинской и Парижской академий художеств, изучил двадцать иностранных языков. Побывал с разведывательными целями во многих государствах Европы, Азии, Африки и Америки. В 1937 году возвратился в Москву; в 1938 году был арестован по обвинению в шпионаже и террористической деятельности. Освобождён в 1954 году, полностью реабилитирован в 1956 году.

ВАРТАНЯН ГЕВОРК АНДРЕЕВИЧ (1924—2012) — в феврале 1940 года установил прямой контакт с резидентурой внешней разведки в Тегеране; после окончания Ереванского университета более 30 лет находился на нелегальной работе в различных странах мира — до 1986 года. Полковник, Герой Советского Союза (1984).

ВАРТАНЯН ГОАР ЛЕВОНОВНА (1926—2019) — супруга и боевой товарищ Г. А. Вартаняна; награждена орденами Красного Знамени, Отечественной войны 2-й степени и орденом Почёта.

ВАУПШАСОВ СТАНИСЛАВ АЛЕКСЕЕВИЧ (1899—1976) — после окончания курсов красных командиров с 1920 по 1925 год находился на подпольной работе в Западной Белоруссии; в 1930 году переведён из Разведупра Красной армии в органы госбезопасности. В 1937—1939 годах находился в Испании в качестве руководителя разведывательно-диверсионных операций; участник войны с Финляндией. Затем — на разведывательной работе за границей. Участник Московской битвы — командовал батальоном в ОМСБОН. С конца 1941 года — командир оперативного отряда «Местные». Полковник. Герой Советского Союза (1944).

ВОРОБЬЁВ Л. И. — информация отсутствует.

ВИЛЬМАН САМУИЛ АБРАМОВИЧ — информация отсутствует.

ГИРШФЕЛЬД АЛЕКСАНДР ВЛАДИМИРОВИЧ (1897—1962) — с 1918 года служил в РККА; с 1931 по 1938 год работал под дипломатическим прикрытием за границей, в том числе в Германии.

ГОРСКИЙ АНАТОЛИЙ ВЕНИАМИНОВИЧ (1907—1980) — в органах безопасности с 1928 года. В 1936 году направлен помощником резидента в Лондон. В марте 1940 года отозван в Москву, но в ноябре того же года возвратился в Англию в качестве резидента. В 1944—1946 годах — резидент в США. Затем, по возвращении в Москву, назначен начальником отдела и впоследствии выезжал в краткосрочные заграничные командировки. Полковник.

ГРАУР АНДРЕЙ ГРИГОРЬЕВИЧ (1905—1957) — сотрудник ИНО с февраля 1938 года, с августа того же года по апрель 1939-го — в командировке в США. С апреля 1940 по июнь 1943 года на разведработе в Англии и Швеции, с августа 1951 по март 1953 года — в Германии и Австрии. Полковник.

ГРИГУЛЕВИЧ ИОСИФ РОМУАЛЬДОВИЧ (1913—1988) — участник гражданской войны в Испании; с марта 1937 года начал выполнять спецзадания советской внешней разведки. В начале 1938 года направлен в спецкомандировку в Мексику, в конце 1940 года — в Аргентину. После войны был командирован в Бразилию для подготовки легенды прикрытия. Затем после «отчётной страды» в Москве выехал в Италию, где благодаря связям среди влиятельных костариканцев сумел добиться назначения на пост посла Коста-Рики и позже представителя в Ватикане и посла в Югославии. Уволился в конце 1950-х годов. Член-корреспондент Академии наук СССР; автор семи книг серии «ЖЗЛ», выпущенных под псевдонимом «Лаврецкий».

ГРИДНЕВ ВЯЧЕСЛАВ ВАСИЛЬЕВИЧ (1898—1991) — с 1921 года на службе в ВЧК, с 1924 года — в погранвойсках ОГПУ. В 1932 году командирован в Монголию, где помогал в создании погранвойск и, являясь сотрудником резидентуры ИНО, работал по белой эмиграции. В 1939—1941 годах — на руководящей оперативной работе в Главном управлении погранвойск. С началом Великой Отечественной войны — в Особой группе НКВД СССР. Командовал ОМСБОН; с ноября 1943 года — советник при МВД Монголии; участник войны с Японией. С 1949 года — начальник отдела Комитета информации при СМ СССР. В 1950—1960 годах — начальник Высшей разведывательной школы. Генерал-майор (1944).

ГУКАСОВ В. Н. (?—1956) — сотрудник внешней разведки. Других данных нет.

ГУРЕВИЧ АНАТОЛИЙ МАРКОВИЧ (1913—2009) — сотрудник ГРУ Генштаба РККА с 1939 года. Был на нелегальной работе в Бельгии, Швейцарии, Германии и Чехословакии. В ноябре 1942 года арестован гестапо, участвовал в радиоигре абвера против советской разведки, предварительно выставив сигнал тревоги, который в Москве не заметили. Занимался вербовкой сотрудников гестапо — с одним из них вышел в расположение Советских войск в мае 1945 года, был арестован. В 1947 году приговорён к 20 годам заключения за измену Родине; освобождён по амнистии в октябре 1955 года; снова арестован в сентябре 1958 года — находился в заключении до июля 1960 года. Судимость снята в 1969 году, полностью реабилитирован в 1991 году.

ДЕЙЧ АРНОЛЬД ГЕНРИХОВИЧ (1904—1942) — родился в Вене (Австрия); с 1928 года работал в подпольной организации Коминтерна. В 1932 году принят на работу в ИНО НКВД; с 1933 года на нелегальной работе во Франции, Бельгии, Голландии и Германии. С февраля 1934 года — в Лондоне, привлёк к сотрудничеству более 20 агентов, в том числе всех членов знаменитой «Кембриджской пятёрки». В августе 1935 года возвращён в СССР. В 1938 году, в период «чисток», к работе не привлекался и был вынужден уйти из ИНО. С началом Великой Отечественной войны возвратился в НКВД, был направлен в Аргентину в качестве резидента нелегальной резидентуры, однако танкер «Донбасс», на котором плыл разведчик, был потоплен фашистами.

ДЕКАНОЗОВ ВЛАДИМИР ГЕОРГИЕВИЧ (1898—1953) — в 1937—1938 годах — заместитель председателя Совнаркома Грузинской ССР, нарком пищевой промышленности. В 1938—1939 годах — начальник 5-го отдела — заместитель начальника ГУГБ НКВД СССР. С ноября 1940 года — полпред СССР в Германии. Осуждён по «делу Берии».

Де лас ЭРАС АФРИКА (1909—1988) — родилась в Испанском Марокко; участница гражданской войны в Испании, с 1937 года сотрудничала с советской разведкой — псевдоним «Патрия». В 1939 году выведена в СССР, получила советское гражданство. Во время Великой Отечественной войны — радистка разведывательно-диверсионного отряда «Победители». С лета 1944 года — в нелегальной разведке; с 1947 года — более двадцати лет на нелегальной работе в Латинской Америке. Полковник.

ДЕМЬЯНОВ АЛЕКСАНДР ПЕТРОВИЧ (1910—1978) — инженер-электрик; негласный сотрудник ОГПУ с 1929 года. Участник операций «Монастырь» и «Березино». Награждён орденом Красной Звезды.

ДУКАРТ МАГДАЛИНА ИВАНОВНА (1920—1952) — супруга «Корнева» (В. А. Лягина) в городе Николаеве. В 1967 году награждена медалью «За боевые заслуги» (посмертно).

ДУКАРТ ЭМИЛИЯ ИОСИФОВНА (?—?) — мать М. И. Дукарт; агент НКВД. В 1967 году награждена медалью «За боевые заслуги».

ЖЕМЧУГОВ АРКАДИЙ АЛЕКСЕЕВИЧ (1931—2021) — сотрудник внешней разведки с 1964 года, работал в Бирме, Китае, Индонезии, Малайзии. Писатель, востоковед.

ЖУРАВЛЁВ БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ (?—?) — предположительно, с 1959 по 1964 год возглавлял резидентуру внешней разведки КГБ в Копенгагене (Дания).

ЖУРАВЛЁВ ПАВЕЛ МАТВЕЕВИЧ (1898—1956) — в 1918 году мобилизован в органы ВЧК; во внешней разведке (ИНО ОГПУ) с 1926 года. Работал в качестве резидента в Литве, Чехословакии, Турции, в 1933—1938 годах — в Италии. С 1938 года — начальник сначала второго, затем первого отделений 5-го отдела ГУГБ НКВД, с 1941 года — начальник отдела Первого управления НКВД; с мая 1942 по апрель 1943 года — резидент в Тегеране; в 1944—1945 годах — в Каире. С ноября 1945 года — в центральном аппарате разведки. Генерал-майор.

ЗАРУБИН ВАСИЛИЙ МИХАЙЛОВИЧ (1894—1972) — сотрудник органов ВЧК с 1920 года, во внешней разведке — с 1925 года. В том же году направлен в Китай, в 1926 году — резидентом в Финляндию. С 1927 года — на нелегальной работе в Дании и Германии, с 1929 по 1933 год — во Франции, затем до конца 1937 года — в Берлине. После работы в Центре весной 1941 года направлен в Китай. С осени 1941 до 1944 года — легальный резидент в США. Затем до 1948 года — заместитель начальника внешней разведки. Генерал-майор.

ЗАРУБИНА ЕЛИЗАВЕТА ЮЛЬЕВНА (1900—1987) — с 1925 по 1928 год работает в Венской резидентуре ИНО. Затем вместе с мужем В. М. Зарубиным находилась на нелегальной работе в Дании, Германии и Франции. В 1941—1944 годах — в загранкомандировке в США. До сентября 1946 года работала в центральном аппарате разведки. Подполковник.

ЗАРУБИНА ЗОЯ ВАСИЛЬЕВНА (1920—2009) — сотрудник органов безопасности в 1942—1951 годах; профессор Дипломатической академии МИД СССР/России.

ЗУБОВ ПЁТР ЯКОВЛЕВИЧ (1898—1952) — в 1921—1927 годах работал в Грузинской ЧК; в конце 1927 года направлен в резидентуру внешней разведки в Стамбул. В 1937—1939 годах — резидент в Праге. Во время Великой Отечественной войны руководил подготовкой и заброской в тыл врага специальных разведывательных групп. Полковник.

ИВАНОВ ВАСИЛИЙ МИХАЙЛОВИЧ (1911—?) — в 1938 году — выпускник первого набора Школы особого назначения НКВД; в 1939—1963 годах служил в органах госбезопасности. Подполковник.

КАМАЕВА (ФИЛОНЕНКО) АННА ФЁДОРОВНА (1918—1998) — в 1938 году направлена по комсомольскому набору в органы госбезопасности. В 1941 году была задействована в спецмероприятиях НКВД, готовилась к подпольной работе в случае сдачи Москвы. В 1944—1946 годах — в спецкомандировке в Мексике; в 1954—1960 годах с мужем, М. И. Филоненко, была на нелегальной работе в странах Латинской Америки. Майор.

КАМИНСКИЙ ЯН СТАНИСЛАВОВИЧ (1917—1944) — разведчик отряда «Победители»; награждён орденом Ленина.

КАРИН ФЁДОР ЯКОВЛЕВИЧ (1896—1937) — сотрудник ВЧК; в 1922—1924 годах — разведчик-нелегал в Румынии, Австрии, Болгарии; в 1924—1927 годах — резидент внешней разведки в Харбине (Китай), затем возглавлял резидентуру внешней разведки в Германии и Франции. В 1934 году переведён в Разведупр Генштаба РККА.

КВАСНИКОВ ЛЕОНИД РОМАНОВИЧ (1905—1993) — в 1938 году мобилизован в органы госбезопасности, с 1939 года начальник отделения научно-технической разведки. Один из инициаторов начала работы внешней разведки по атомной тематике. С 1943 года — заместитель резидента в Нью-Йорке по НТР. С 1947 по 1963 год — начальник отдела, затем — Управления научно-технической разведки. Полковник. Герой Российской Федерации (1996).

КЕРНКРОСС ДЖОН (1913—1995) — член «Кембриджской пятёрки»; привлечён к сотрудничеству с советской разведкой в середине 1930-х годов. В годы Великой Отечественной войны работал в британской дешифровальной службе, затем — в штаб-квартире СИС.

КИРПИЧЕНКО ВАДИМ АЛЕКСЕЕВИЧ (1922—2005) — с 1953 года, после окончания 101-й школы КГБ СССР, работал в центральном аппарате внешней разведки. Выезжал в командировки на Ближний Восток. С 1967 года — начальник африканского отдела ПГУ КГБ СССР; с 1970 по 1974 год находился в служебной командировке в Египте в качестве резидента внешней разведки; с 1974 по 1979 год — заместитель начальника ПГУ, возглавлял Управление нелегальной разведки. В 1979—1991 годах — первый заместитель начальника ПГУ КГБ СССР. Генерал-лейтенант.

КОБУЛОВ АМАЯК ЗАХАРОВИЧ (1906—1955) — в органах ОГПУ с 1927 года. В 1939—1941 годах — советник Полпредства СССР в Германии, легальный резидент внешней разведки. В 1941—1945 годах — нарком НКГБ — НКВД Узбекской ССР. Генерал-лейтенант. Осуждён по «делу Берии». В реабилитации отказано.

КОБУЛОВ БОГДАН ЗАХАРОВИЧ (1904—1953) — в органах ВЧК с 1922 года. С февраля 1941 года — заместитель наркома внутренних дел СССР; с января 1944 года — заместитель наркома госбезопасности. В мае — июне 1953 года — первый заместитель министра внутренних дел СССР. Генерал-полковник. Осуждён по «делу Берии».

КОЛЕСНИКОВ ЮРИЙ АНТОНОВИЧ (1922—2013) — с 1940 года работал в Одесском областном управлении НКВД. Во время Великой Отечественной войны проходил службу в Отдельной мотострелковой бригаде особого назначения (ОМСБОН). С марта 1942 по октябрь 1943 года воевал в составе разведывательно-диверсионной группы в южных районах Белоруссии. С ноября 1943 до июля 1944 года — в 1-й Украинской партизанской дивизии С. А. Ковпака. Командир взвода разведки, помощник начальника штаба дивизии по разведке. С 1946 года — на нелегальной работе в Румынии. Оттуда под видом эмигранта переправлен в Палестину с целью создания постоянной советской агентурной сети на Ближнем Востоке. Уволен из МГБ в 1948 году. Полковник. Герой Российской Федерации (1995).

КОРОТКОВ АЛЕКСАНДР МИХАЙЛОВИЧ (1909—1961) — сотрудник ИНО с 1933 года, в том же году направлен по линии нелегальной разведки во Францию, затем выведен в Германию. Перед войной — заместитель резидента в Берлине. Затем — на работе в Центре, проводит операции по организации связи с агентурой внешней разведки в Германии, руководит подготовкой агентов-нелегалов и их выводом на территорию противника. В 1946 году назначен заместителем начальника внешней разведки. Генерал-майор.

КОЭН (КРОГЕР) МОРРИС ГЕНРИХОВИЧ (1910—1995) — американец, участник гражданской войны в Испании, в 1938 году привлечён к секретному сотрудничеству с советской разведкой. С 1948 года обеспечивал связь с наиболее ценными источниками нью-йоркской резидентуры. В 1950 году с женой Лоной выведен в Советский Союз; в 1954 году супруги направлены в Англию в качестве связников «Бена» — нелегала Конона Молодого. В 1961 году в результате предательства были арестованы, Моррис приговорён к 25 годам, его жена — к 20 годам тюрьмы. В 1969 году супруги Коэн были обменяны на агента британских спецслужб и выехали в Москву. Герой Российской Федерации (1995, посмертно).

КОЭН ЛЕОНТИНА (1913—1996) — агент-связник резидентуры внешней разведки в Нью-Йорке со времени Второй мировой войны. Вместе с мужем Моррисом Коэном работала в США и Великобритании. В 1961 году в результате предательства была арестована, приговорена к 20-летнему сроку заключения. В 1969 году вместе с мужем была обменяна на агента британских спецслужб, выведена в СССР. Буквально до последних дней жизни продолжала работать в Управлении нелегальной разведки: выполняла специальные задания, выезжала в различные европейские страны для организации встреч с разведчиками-нелегалами. Принимала участие в подготовке молодых сотрудников нелегальной разведки. Герой Российской Федерации (1996, посмертно).

КРЕШИН БОРИС МОИСЕЕВИЧ (1914—1996) — с 1936 года — на службе в РККА; с 1939 года — в ИНО; в 1941 году направлен в командировку в Великобританию, в начале 1945 года возглавил лондонскую резидентуру; в 1947—1950 годах — резидент в Вашингтоне.

КРУГЛОВ СЕРГЕЙ НИКИФОРОВИЧ (1907—1977) — в органах НКВД с 1938 года; с 1939 года — заместитель, с 1943-го — первый заместитель наркома внутренних дел. С декабря 1945 по март 1953 года — нарком (министр) внутренних дел СССР; с июля 1953 по февраль 1956 года — министр внутренних дел СССР. Затем — заместитель министра электростанций СССР, заместитель председателя совнархоза Кировского экономического административного района — до 1958 года. Генерал-полковник.

КУДРЯ ИВАН ДАНИЛОВИЧ (1912—1942) — в 1938 году окончил Военно-политическое училище НКВД, направлен на работу в центральный аппарат внешней разведки. В марте 1941 года командирован в Киев, где впоследствии был оставлен для руководства нелегальной резидентурой; в июле 1942 года арестован вследствие предательства. В 1965 году посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

КУЗНЕЦОВ НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ (1911—1944) — в 1938 году окончил Индустриальный институт, направлен в Москву, зачислен в аппарат внешней разведки и начал готовиться к работе за границей с нелегальных позиций. Летом 1942 года, пройдя специальную подготовку, зачислен в отряд особого назначения «Победители». Под видом немецкого офицера выполнял особо важные задания, собирал разведывательную информацию. Погиб в бою с украинскими националистами. В 1944 году посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

КУКИН КОНСТАНТИН МИХАЙЛОВИЧ (1897—1979) — в 1931 году после окончания Института красной профессуры перешёл на работу в ИНО ОГПУ. В 1931—1932 годах работал в легальной резидентуре в Англии, в 1937—1940 годах — в США, затем в центральном аппарате разведки. С 1943 до 1949 года — резидент внешней разведки в Лондоне.

КУКХОФ АДАМ (1887—1942) — германский доктор философии, один из активных участников «Красной капеллы». В апреле 1941 года завербован А. М. Коротковым, передал в Центр большой объём важной информации. В 1942 году арестован гестапо.

КУММЕРОВ ГАНС ГЕНРИХ (1905—1943) — доктор технических наук, участник «Красной капеллы»; с 1930-х годов связан с советской разведкой — работал по линии научно-технической разведки, псевдоним «Фильтр». Арестован гестапо в 1942 году.

ЛЕМАН ВИЛЛИ (1884—1942) — сотрудник берлинской полиции с 1911 года; в 1933 году переведён на службу в гестапо — гауптштурмфюрер СС. С 1929 года сотрудничал с советской разведкой. В конце декабря 1942 года был тайно арестован гестапо и расстрелян.

ЛОГАЧЁВ НИКОЛАЙ — информация отсутствует.

ЛЯГИН ВИКТОР АЛЕКСАНДРОВИЧ (1908—1943) — выпускник Ленинградского политехнического института; в 1938 году направлен на работу в УНКВД по Ленинградской области, затем переведён в ИНО. В 1939—1941 годах работал в США по линии научно-технической разведки. В 1941 году возглавил нелегальную резидентуру «Маршрутники» в оккупированном немцами Николаеве. В результате предательства арестован гитлеровцами в марте 1943 года, после продолжительных пыток казнён 17 июля 1943 года. Капитан госбезопасности. Герой Советского Союза (посмертно).

МАКЛИН (МАКЛЕЙН) ДОНАЛЬД (1913—1983) — член «Кембриджской пятёрки»; в 1934 году был привлечён к сотрудничеству с советской разведкой. Сотрудник МИД Великобритании с 1935 по 1951 год. Выведен в СССР в 1951 году.

МАКЛЯРСКИЙ МИХАИЛ БОРИСОВИЧ (1909—1978) — с 1924 года — в погранвойсках, затем — в ОГПУ — НКВД. С 1941 года — начальник 3-го отдела Особой группы НКВД СССР, с 1942 года — начальник 3-го отдела 4-го управления НКВД. Полковник. С 1947 года в отставке.

МАЛЛИ ТЕОДОР СТЕПАНОВИЧ (1894—1938) — выходец из семьи чиновника австро-венгерской армии, поручик, попал в русский плен в 1916 году. С 1919 года в Красной армии, с 1921 года — в органах ВЧК — ОГПУ. С 1932 года — на нелегальной работе по линии ИНО НКВД во Франции и Великобритании, резидент. В 1937 году вызван в Москву, обвинён в шпионаже и расстрелян. В 1956 году реабилитирован (посмертно). Майор госбезопасности.

МАССЯ ПЁТР (?—1999) — сотрудник органов госбезопасности. Полковник.

МЕДВЕДЕВ ДМИТРИЙ НИКОЛАЕВИЧ (1898—1954) — сотрудник ВЧК с 1920 года. С 1936 года — в ИНО, выезжал на разведывательную работу за рубеж. С августа 1941 по январь 1942 года — командир диверсионного отряда «Митя»; с июня 1942 по сентябрь 1944 года — командир отряда специального назначения «Победители». Герой Советского Союза (1944). Полковник. Автор нескольких книг.

МЕРКАДЕР РАМОН (1913—1978) — испанский коммунист, участник гражданской войны в Испании; в 1938 году установил контакт с советской разведкой, по заданию которой 20 августа 1940 года ликвидировал Л. Д. Троцкого. Был осуждён на 20 лет тюремного заключения, освобождён из тюрьмы 20 августа 1960 года. Жил в СССР, с середины 1970-х годов — на Кубе. Герой Советского Союза.

МЕРКУЛОВ ВСЕВОЛОД НИКОЛАЕВИЧ (1895—1953) — в органах ВЧК с 1921 года. В 1938—1941 годах — начальник ГУГБ НКВД СССР и первый заместитель наркома внутренних дел СССР. Нарком (министр) госбезопасности СССР в феврале — июле 1941 года и в 1943—1946 годах. Генерал армии. Осуждён по «делу Берии».

МОДИН ЮРИЙ ИВАНОВИЧ (1922—2007) — учился в Высшем военно-морском училище, откуда был направлен в военную контрразведку. Как знающий английский язык переведён в декабре 1943 года в Первое управление НКГБ. В 1947—1953 годах — в командировке в Лондоне, под дипломатическим прикрытием. Следующая командировка в Англию была в 1955—1958 годах, в 1966—1967 годах работал в резидентуре КГБ в Дели, затем преподавал в Краснознамённом институте КГБ СССР. Полковник.

МОЛОДЦОВ ВЛАДИМИР АЛЕКСАНДРОВИЧ (1911—1942) — в органах госбезопасности с 1934 года, во внешней разведке — с марта 1941 года. В июле направлен в Одессу во главе оперативной разведывательно-диверсионной группы для проведения специальных операций. Остался в оккупированном городе, руководил нелегальной резидентурой «Форт». В феврале 1942 года был схвачен румынской Сигуранцей и после пыток казнён. Звание Героя Советского Союза присвоено в 1944 году (посмертно).

МОРДВИНОВ ГЕОРГИЙ ИВАНОВИЧ (1896—1966) — сотрудник ЧК с 1918 года; с 1920 года — командир 1-й Амурской кавалерийской бригады; в 1922 году по заданию штаба Восточного фронта заслан в тыл противника, где сформировал корейский и китайский партизанские отряды. С 1926 года — в пограничных войсках и органах ОГПУ; в 1930—1935 годах работал по линии внешней разведки в Монголии и Китае. В 1938 году окончил китайское отделение исторического факультета института Красной профессуры, работал в Исполкоме Коминтерна. После начала Великой Отечественной войны — в Особой группе НКВД СССР; в октябре 1941 года направлен в Турцию резидентом нелегальной разведки. Участвовал в организации покушения на немецкого посла Франца фон Папена. В 1942 году арестован и осуждён на 20 лет тюремного заключения. В 1944 году освобождён, возвратился в Москву, работал в центральном аппарате разведки. В октябре 1944 года направлен для выполнения специального задания (операция «Березино») в немецкий тыл, возвратился в мае 1945 года. Перед началом войны с Японией назначен начальником разведотдела МГБ по Читинской области. В 1949 году вышел в отставку.

МУТОВИН ИВАН ИОСИФОВИЧ (1920—2010) — в органах безопасности с 1941 года; в 1944—1945 годах воевал в составе оперативно-разведывательной группы в тылу противника. Сотрудник контрразведки. Полковник. Писатель.

МЮЛЛЕР ХАЙНЦ (1915—?) — унтер-офицер люфтваффе — агент советской внешней разведки «Мельник». После войны служил в одном из управлений гражданской авиации ГДР.

НОВИКОВ ВИТАЛИЙ — информация отсутствует.

ОВАКИМЯН ГАЙК БАДАЛОВИЧ (1898—1967) — окончил МВТУ им. Н. Э. Баумана, кандидат химических наук, владел несколькими иностранными языками. В 1931 году принят на службу во внешнюю разведку и направлен в командировку в Германию. В 1933 году направлен в Нью-Йорк для организации работы легальной резидентуры по линии научно-технической разведки. Там же защитил докторскую диссертацию. В 1938 году возглавил нью-йоркскую резидентуру. 5 мая 1941 года арестован ФБР, освобождён после начала Великой Отечественной войны. В 1943 году назначен офицером связи с разведкой США. После реорганизации советских спецслужб в 1947 году уволился из внешней разведки.

ОРЛОВСКИЙ КИРИЛЛ ПРОКОФЬЕВИЧ (1895—1968) —в ВЧК с 1918 года; в 1918—1925 годах командовал партизанскими отрядами в тылу оккупационных немецких войск на территории Польши. В 1936—1937 годах выполнял специальные задания советской внешней разведки во время Гражданской войны в Испании; награждён орденом Ленина. В период Великой Отечественной войны командовал крупным партизанским отрядом особого назначения «Соколы», действовавшим на территории Белоруссии. В 1943 году в бою был тяжело ранен — лишился правой руки. Герой Советского Союза (1943), во время Великой Отечественной войны награждён четырьмя орденами Ленина. Полковник. После войны — председатель колхоза «Рассвет», одного из лучших в Белоруссии. Герой Социалистического Труда (1965).

ОТРОЩЕНКО АНДРЕЙ МАКАРОВИЧ (1902—1993) — в органах госбезопасности с 1924 года; с 1931 года работал в Иране по линии представительства ОГПУ в Средней Азии. В 1937—1939 годах — резидент внешней разведки в Иране, затем — начальник контрразведывательного отдела Управления НКВД по Одесской области; участник обороны Одессы. В 1941—1946 годах начальник отдела 1-го управления НКГБ, затем — начальник управления во внешней разведке МГБ СССР; в 1947—1952 годах — начальник управления в Комитете информации при Совете министров СССР, объединявшего в то время политическую и военную разведки. В 1953—1955 годах — резидент внешней разведки в Тегеране. Полковник. В 1957 году вышел в отставку по состоянию здоровья.

ПАВЛОВ ВИТАЛИЙ ГЕОРГИЕВИЧ (1914—2005) — в 1938 году окончил Школу особого назначения НКВД СССР и был зачислен во внешнюю разведку. За 50 лет службы в разведке находился в длительных командировках в Канаде, Австрии и Польше. Выезжал с важными заданиями в Китай, США и страны Латинской Америки, работал с нелегальных позиций в ряде стран Западной Европы. Был заместителем начальника 1-го Главного управления КГБ СССР, начальником Краснознамённого института КГБ СССР.

ПЕРЕС АУГУСТО СЕСАРА АТЕНСИО (оперативный псевдоним «Бланко») — информация отсутствует.

«ПЕРСЕЙ» — информация отсутствует.

ПРОКОПЮК НИКОЛАЙ АРХИПОВИЧ (1902—1975) — в органах госбезопасности с 1921 года; с 1935 года — сотрудник внешней разведки. В 1937—1938 годах принимал участие в борьбе против фашистского режима в Испании. В годы Великой Отечественной войны командовал разведывательно-диверсионным отрядом НКВД «Охотники». Несколько лет возглавлял один из отделов Советской военной администрации в Германии. Полковник. Герой Советского Союза (1944).

РАБЦЕВИЧ АЛЕКСАНДР МАРКОВИЧ (1897—1961) — в органах госбезопасности с 1925 года. В 1937—1938 годах по линии внешней разведки находился в командировке в Испании. С начала Великой Отечественной войны — командир роты, затем — батальона ОМСБОН. С июля 1942 года и до полного освобождения Белоруссии руководил партизанским отрядом особого назначения «Храбрецы». После окончания войны продолжил службу в органах госбезопасности до 1952 года. Полковник. Герой Советского Союза (1944).

РАДО ШАНДОР (1899—1981) — с 1935 года — сотрудник 4-го (разведывательного) управления Генштаба РККА. С 1936 года до окончания Великой Отечественной войны — на нелегальной работе в Швейцарии.

РАТМИРОВ ВАСИЛИЙ МИХАЙЛОВИЧ, архиепископ Калининскиий и Смоленский (1887—1960-е) — участник операции «Послушники».

РОЩИН ВАСИЛИЙ ПЕТРОВИЧ (Яков Фёдорович Тищенко; 1903—1988) — участник боёв с японскими интервентами на Дальнем Востоке. В ноябре 1925 года разведотделом штаба Сибирского военного округа командирован в Китай — работал в Харбине под прикрытием сотрудника генконсульства. С декабря 1926 года — во внешней разведке; до 1929 года работал в Харбинской резидентуре. В 1932—1935 годах — сотрудник резидентуры в Германии; с мая 1935 года — резидент в Австрии до её аншлюса в 1838 году. С 1941 года — в 4-м управлении НКВД, начальник отделения. С 1943 по 1947 год — резидент в Швеции, затем в Финляндии. В 1947—1950 годах — резидент в Берлине. Полковник.

РЫБКИН БОРИС АРКАДЬЕВИЧ (1899—1947) — в органах госбезопасности с 1923 года, во внешней разведке — с 1931 года; с 1931 по 1934 год — в загранкомандировке в Иране. Выезжал в спецкомандировки во Францию, Болгарию, Австрию. В 1936 году направлен легальным резидентом ИНО в Финляндию под прикрытием консула Б. Ярцева. В это время заместителем резидента в Хельсинки работала З. И. Воскресенская, на которой он женился. В апреле 1938 года назначен поверенным в делах СССР в Финляндии. В 1941 году — начальник отдела 1-го управления НКГБ СССР. В 1941—1943 годах — резидент в Стокгольме. После возвращения в СССР назначен начальником отдела 4-го управления НКГБ СССР, курировал заброску нелегальной агентуры и разведывательно-диверсионных групп в оккупированные страны Восточной Европы. После войны выезжал в Турцию для восстановления связи с нелегальной агентурой. Полковник. Погиб в автомобильной катастрофе в Чехословакии.

РЫБКИНА (ВОСКРЕСЕНСКАЯ) ЗОЯ ИВАНОВНА (1907—1992) — в ИНО ОГПУ начала работать с 1929 года: работала в Китае, странах Прибалтики, Германии, Австрии, Финляндии. С первых дней Великой Отечественной войны — в Особой группе НКВД, занимавшейся заброской в тыл врага диверсионно-разведывательных отрядов. Затем вместе с мужем Б. А. Рыбкиным находилась в командировке в Швеции. В послевоенные годы возглавляла немецкий отдел внешней разведки. В 1955 году вышла в отставку и занялась литературной деятельностью. Полковник. Лауреат Государственной премии СССР.

СЕРЕБРЯНСКАЯ ПОЛИНА НАТАНОВНА (1899—1983) — жена Я. И. Серебрянского; с 1923 года вместе с мужем на закордонной работе. Лейтенант госбезопасности. Арестована в 1938 году; 7 июля 1941 года приговорена к 10 годам лагерей; в августе освобождена. Повторно арестована в октябре 1953 года, освобождена в августе 1955 года, дело прекращено. Реабилитирована в 1965 году.

СЕРЕБРЯНСКИЙ ЯКОВ ИСААКОВИЧ (1892—1956) — с мая 1920 года — в центральном аппарате ВЧК. В октябре 1923 года перешёл на работу во внешнюю разведку и выехал на нелегальную работу в Палестину; в 1925—1928 годах возглавлял нелегальные резидентуры в Бельгии и во Франции. В апреле 1929 года назначен начальником подразделения нелегальной разведки; одновременно руководил Особой группой при председателе ОГПУ. В июле 1934 года возглавил Спецгруппу особого назначения при НКВД СССР. В 1935—1936 годах — в спецкомандировке в Китае и Японии. В период гражданской войны в Испании — на нелегальном положении во Франции. Летом 1938 года отозван, арестован и 7 июля 1941 года приговорён к высшей мере наказания «за шпионскую деятельность в пользу английской и французской разведок». В августе 1941 года амнистирован и восстановлен в органах и партии. Во время войны занимал руководящие посты в 4-м управлении НКВД — НКГБ СССР. Лично участвовал во многих разведывательных операциях. Генерал-майор. 8 октября 1953 года вновь арестован как «участник преступной деятельности Берии». Скончался от сердечного приступа во время допроса.

СЕМЁНОВ СЕМЁН МАРКОВИЧ (1911—1986) — в органах госбезопасности с сентября 1937 года. В 1938 году направлен на разведывательную работу в США, где находился до 1944 года. За время работы в США проявил себя как один из наиболее активных и результативных работников научно-технической разведки, внёс важный вклад в деятельность НТР в годы Великой Отечественной войны. В 1946—1949 годах находился в командировке во Франции, где также успешно вёл оперативную работу, завербовав ряд ценных агентов по линии НТР. Уволен из органов в 1953 году.

СЕРОВ ИВАН АЛЕКСАНДРОВИЧ (1905—1990) — в 1939 году после окончания Военной академии им. Фрунзе направлен на службу в НКВД СССР. В 1941—1954 годах — заместитель, первый заместитель наркома (министра) внутренних дел СССР. В 1954—1958 годах — председатель КГБ СССР при Совете министров СССР. В 1958—1961 годах — начальник ГРУ Генштаба Советской армии. В 1963 году вследствие дела предателя О. В. Пеньковского «за утерю политической бдительности» лишён звания Героя Советского Союза и понижен в звании — от генерала армии до генерал-майора.

СИНИЦЫН ЕЛИСЕЙ ТИХОНОВИЧ (1909—1995) — прослужил во внешней разведке 43 года — с 1938 по 1981 год. Резидент в Хельсинки (1939—1941), Стокгольме (1944—1945), Берлине (1950—1952); представитель КГБ СССР в Венгрии (1953—1956), Польше (1962—1967), Чехословакии (1970—1981). В период работы в Центре являлся начальником самостоятельного отдела, заместителем начальника внешней разведки. Генерал-майор.

СЛАВИН АЛЕКСАНДР (?—?) — сотрудник внешней разведки с 1940 года; был в спецкомандировке в Турции. После Великой Отечественной войны продолжал службу в органах госбезопасности.

СОЦКОВ ЛЕВ ФИЛИППОВИЧ (1932—2022) — с 1959 года более сорока лет проработал в зарубежных и центральном аппаратах внешней разведки. Генерал-майор. Автор ряда книг по истории разведки.

СТАРИНОВ ИЛЬЯ ГРИГОРЬЕВИЧ (1900—2000) — выдающийся специалист-подрывник. Участник гражданской войны в Испании, «Зимней войны» 1939—1940 годов в Финляндии и Великой Отечественной войны. Полковник.

СУДОПЛАТОВ ПАВЕЛ АНАТОЛЬЕВИЧ (1907—1996) — с мая 1921 года работал в Особом отделе дивизии, затем — в Житомирско-Волынском губернском управлении ОГПУ. Во внешней разведке с 1932 года. В 1935—1938 годах работал с нелегальных позиций в Германии и Финляндии. В 1939—1946 годах — заместитель начальника внешней разведки НКВД — НКГБ. В годы Великой Отечественной войны одновременно являлся начальником 4-го управления НКВД — НКГБ, руководил партизанскими и разведывательно-диверсионными операциями в тылу противника, координировал работу агентурной сети на территории Германии и её союзников. Генерал-лейтенант. В августе 1953 года арестован, лишён воинского звания, наград и приговорён к 15 годам тюремного заключения, которое отбыл полностью. В январе 1992 года реабилитирован.

ТОМФОР ЭРХАРД (1909—1943) — немец, доктор технических наук. Работал в фирме «Леве-радио АГ» заведующим отделом химической лаборатории, затем референтом директора фирмы. Работая на советскую разведку, передавал важную научно-техническую информацию, в частности о радиолокаторе (радаре), акустической торпеде, радио на танках, а также организовывал акты саботажа с целью срыва выпуска военной продукции. Арестован гестапо в ноябре 1942 года. Повешен в берлинской каторжной тюрьме Плётцензее.

ТРЕППЕР ЛЕОПОЛЬД ЗАХАРОВИЧ (1904—1982) — сотрудник военной разведки. С 1936 года — на нелегальной работе во Франции; с 1938 года — нелегальный резидент в Бельгии, с 1940 года — во Франции. В ноябре 1942 года арестован гестапо, в 1943 году бежал. В 1945 году после возвращения в СССР репрессирован. Освобождён в 1954 году. Реабилитирован. Жил в Польше, во Франции и в Израиле.

ФЕДОТОВ ПЁТР ВАСИЛЬЕВИЧ (1901—1963) — в органах госбезопасности с января 1921 года. Руководил контрразведкой во время Великой Отечественной войны: в феврале — июле 1941 года — начальник 2-го управления НКГБ СССР; в 1941—1943 годах — начальник 2-го управления НКВД СССР; в 1943—1946 годах — начальник 2-го управления НКГБ — МГБ СССР (с 15 июня 1946 года — 2-го главного управления); в 1946—1947 годах — заместитель министра госбезопасности СССР. Начальник внешней разведки: в 1946—1947 годах — Первого главного управления МГБ СССР; в 1953—1954 годах — Первого главного управления МВД СССР. Генерал-лейтенант.

ФЕКЛИСОВ АЛЕКСАНДР СЕМЁНОВИЧ (1914—2007) — в 1939 году после окончания Московского института связи направлен в Школу особого назначения НКВД; в 1940 году определён в американское отделение 5-го отдела. В 1941—1946 годах — в нью-йоркской резидентуре, работал по линии научно-технической разведки. В 1947 году командирован в Лондон в качестве заместителя резидента по линии научно-технической разведки. В 1953—1955 годах — в Чехословакии, заместитель главного советника МГБ по разведке. В 1956—1960 годах — начальник американского отдела ПГУ КГБ. С августа 1960 по апрель 1964 года — резидент внешней разведки в Вашингтоне. Полковник. Герой Российской Федерации (1996).

ФИЛБИ ГАРОЛЬД АДРИАН РАССЕЛ (1912—1988) — член «Кембриджской пятёрки»; в 1933 году привлечён к секретному сотрудничеству с советской разведкой. С 1940 года — сотрудник британской СИС. В 1963 году выведен в СССР. По западным оценкам, является наиболее известным советским разведчиком.

ФИЛОНЕНКО МИХАИЛ ИВАНОВИЧ (1917—1982) — в органах госбезопасности с 1941 года, служил в 4-м управлении НКВД. В 1941—1942 годах возглавлял разведывательно-диверсионный отряд «Москва», совершавший рейды по Подмосковью. В дальнейшем — комиссар партизанского отряда «Олимп», действовавшего на оккупированной территории Украины. В 1954—1960 годах — на нелегальной работе.

ФИТИН ПАВЕЛ МИХАЙЛОВИЧ (1907—1971) — выпускник Сельскохозяйственной академии им. Тимирязева, заместитель главного редактора издательства «Сельхозгиз», в 1938 году окончил Школу специального назначения и был направлен на службу во внешнюю разведку, в мае 1939 года возглавил её. С 1946 года обеспечивал безопасность советского «атомного проекта», занимая должности заместителя уполномоченного МГБ в Германии и заместителя начальника управления госбезопасности по Свердловской области. В 1951 году назначен министром госбезопасности Казахской ССР. С марта (после слияния МВД и МГБ) по июль 1953 года — начальник УМВД по Свердловской области. В ноябре того же года уволен из органов безопасности.

ФИШЕР ВИЛЬЯМ ГЕНРИХОВИЧ (1903—1971) — принят на работу в ИНО ОГПУ в 1927 году. Выполнял поручения руководства по линии нелегальной разведки в двух европейских странах, исполнял обязанности радиста нелегальных резидентур. В конце 1938 года без объяснения причин уволен из разведки. В сентябре 1941 года зачислен в подразделение, занимавшееся организацией диверсионных групп и партизанских отрядов в тылу гитлеровских оккупантов. По окончании войны вновь вернулся на работу в управление нелегальной разведки. В ноябре 1948 года было принято решение направить его на нелегальную работу в США для получения информации от источников, работавших на атомных объектах. Арестован в результате предательства в 1957 году, приговорён американским судом к 30 годам тюрьмы. 10 февраля 1962 года обменян на американского лётчика-шпиона Ф. Пауэрса. Вернулся к работе в центральном аппарате разведки, принимал участие в подготовке молодых разведчиков-нелегалов. Полковник.

ФРИДМАН МАУРИСИО — информация отсутствует.

ХАРНАК АРВИД (1901—1942) — антифашист, один из руководителей «Красной капеллы»; сотрудник германского министерства хозяйства. С 1935 года сотрудничал с советской разведкой. В 1942 году арестован гестапо и казнён.

ХАРРИС КИТТИ (1899—1966) — член компартии Канады, профсоюзный активист; с 1931 года — связная советской разведки. Работала в различных странах Европы, в США и Мексике. В 1946 году выведена в СССР.

ХАРТ ЭДИТ ТЮДОР (Тюдор-Харт; 1908—1973) — австрийско-британский фотохудожник; агент-наводчик Лондонской нелегальной резидентуры.

ХЕЙФЕЦ ГРИГОРИЙ МАРКОВИЧ (1899—1984) — в органах ВЧК — ОГПУ с 1922 года. С 1924 по 1929 год выполнял специальные задания Коминтерна в Китае, Турции, Германии, Австрии, Франции, Латвии и ряде других стран, действуя под прикрытием сотрудника НКИД.  Затем работал в ИНО ОГПУ — НКВД — выезжал в командировки во Францию, США и Италию. С осени 1941 года — резидент и советский вице-консул в Сан-Франциско; отозван в Москву в 1944 году. С 1947 года — заместитель ответственного секретаря и член президиума Еврейского антифашистского комитета. В 1951 году арестован и приговорён к 25 годам заключения. Освобождён после смерти Сталина.

ХИМЕНЕС ХОСЕ СААВЕДРА — информация отсутствует.

ЧЕРНЫШЁВ ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (1896—1952) — генерал-полковник, заместитель народного комиссара внутренних дел.

ЧЕРНЯВСКИЙ ВИТАЛИЙ ГЕННАДЬЕВИЧ (1920—2005) — с начала Великой Отечественной войны служил в военной контрразведке, в контрразведке «Смерш». В 1944 году направлен во внешнюю разведку, работал в ряде европейских стран. Подполковник. Писатель.

ЧИЧАЕВ ИВАН АНДРЕЕВИЧ (1896—1984) — сотрудник ВЧК с 1919 года. Под прикрытием сотрудника Наркоминдела работал в Монголии, Тувинской Республике, Корее; с 1932 года — резидент в Выборге (Финляндия), Эстонии, Латвии, Швеции. С сентября 1941 года — представитель советской разведки в Лондоне. После Великой Отечественной войны работал в Чехословакии и в центральном аппарате разведки.

ШАРАПОВ ЭДУАРД ПРОКОФЬЕВИЧ (1932—2012) — в органах госбезопасности с 1955 года; окончил Краснознамённый институт КГБ СССР, работал по линии внешней разведки в Восточной и Западной Германии. С 1980 года на преподавательской работе в Академии внешней разведки. Автор ряда книг по истории разведки.

ШМИДТ (полковник абвера) — агент внешней разведки. Иная информация отсутствует.

ШУЛЬЦЕ-БОЙЗЕН ХАРРО (1909—1942) — антифашист, один из активнейших участников «Красной капеллы»; обер-лейтенант люфтваффе, проходил службу в оперативном отделе штаба ВВС. С 1937 года сотрудничал с советской разведкой. В 1942 году арестован гестапо. Казнён.

ШУМАХЕР ЭЛИЗАБЕТ (1904—1942) — немецкая художница, антифашистка, член Компартии Германии.

ШУСТРОВ НИЛ — информация отсутствует.

ЭЙТИНГОН НАУМ ИСААКОВИЧ (1899—1981) — во внешней разведке с 1920 года; с 1927 года на нелегальной работе в Китае, Франции и Германии; с 1932 года — руководитель секции нелегальных операций ИНО ОГПУ. В 1936—1939 годах — заместитель резидента, резидент НКВД в Испании. С июля 1941 года — заместитель начальника Особой группы НКВД СССР по организации разведывательно-диверсионной работы в тылу врага. В послевоенные годы возглавлял борьбу с националистическим подпольем в Литве и Западной Белоруссии. Генерал-майор. В октябре 1951 года арестован по так называемому «делу о сионистском заговоре в МГБ». В марте 1953 года освобождён из тюрьмы, восстановлен в органах госбезопасности и назначен заместителем начальника 9-го отдела МВД СССР. 21 июля 1953 года арестован по «делу Берии», приговорён к 12 годам лишения свободы. Освобождён в марте 1964 года.

ЯЦКОВ АНАТОЛИЙ АНТОНОВИЧ (1913—1993) — с 1940 года, после окончания Школы особого назначения, работал в центральном аппарате внешней разведки. В 1941 году направлен в резидентуру в Нью-Йорке в качестве оперативного работника; по завершении командировки продолжил работу в Управлении научно-технической разведки. Неоднократно выезжал в командировки в страны Европы и Азии. Полковник. Герой Российской Федерации (1996, посмертно).

Приложения

Приложение 1

Организационные формы внешней разведки CCСР в 1941—1945 годах

Приложение 2

Перечень спецзваний начальствующего состава органов НКВД — НКГБ СССР и их соответствие воинским званиям комсостава Красной армии (1935—1943)

Авторы книг серии «Жизнь замечательных людей», тексты из которых включены в данное издание

Антонов Владимир Сергеевич (1943—2020)

Родился в Москве. В 1966 году окончил Высшее пограничное командное училище (Алма-Ата). Три года служил командиром взвода в Отдельном Краснознаменном Кремлёвском полку специального назначения. После окончания Краснознаменного института КГБ в 1972 году — во внешней разведке. С 1974 по 1980 год — корреспондент ТАСС в Женеве (Швейцария). С 1984 по 1990 год — корреспондент газеты «Известия» в Брюсселе. С 1992 года — сотрудник Пресс-бюро Службы внешней разведки России. С 1996 года — консультант при директоре СВР, начальник Кабинета истории внешней разведки. Полковник. Член Союза журналистов СССР и России. Член авторских коллективов шеститомника «Очерки истории российской внешней разведки» и десятитомника «Органы госбезопасности в Великой Отечественной войне». В соавторстве с В. Н. Карповым выпустил восемь книг очерков о сотрудниках советской внешней разведки. Автор нескольких книг и многочисленных статей по истории внешней разведки России. Дважды лауреат Литературной премии СВР (2002 и 2020).

Бондаренко Александр Юльевич (р. 1955)

Родился в Ленинграде (Санкт-Петербурге). Окончил факультет журналистики Львовского высшего военно-политического училища. Работал в различных средствах массовой информации Министерства обороны СССР, с 1989 года — в газете «Красная звезда». Полковник. Член Союза писателей России и Союза журналистов, член Союза ветеранов госбезопасности. Автор ряда книг по истории России и истории спецслужб, в том числе романа «Записки чёрного гусара»; автор-составитель серии «Полки Русской армии», выпускавшейся с 1997 года Воениздатом, в настоящее время — издательством «Красная звезда». Лауреат ряда литературных премий, в том числе Литературной премии Службы внешней разведки России (2007, 2013, 2020) и Премии ФСБ России (2009 и 2019—2020 — 1-я премия).

Гладков Теодор Кириллович (1932—2012)

Родился в Москве. Окончил философский факультет МГУ. С 1955 года работал журналистом в центральной печати. Член Союза журналистов СССР и Союза писателей СССР. Автор книг «Джон Рид», «Менжинский», «Николай Кузнецов», «Медведев», «Артузов» в серии «Жизнь замечательных людей», документальных повестей «Девушка из Ржева», «Прерванный прыжок» (в соавторстве с А. Лукиным) и художественных произведений «Последняя акция Лоренца» (в соавторстве с А. Сергеевым), «Рассказы полковника Бондаря» (совместно с Б. Стекляром) и «Невозвращенец» (вместе с В. Тимофеевым). Лауреат премий КГБ СССР, Службы внешней разведки (2000) и ФСБ России (2008, 2011).

Долгополов Николай Михайлович (р. 1949)

Журналист, писатель, историк разведки. Выпускник Московского государственного института иностранных языков и аспирантуры Университета Страфклайда в Глазго. 22 года проработал в «Комсомольской правде»: сначала корреспондентом отдела спорта, затем первым заместителем главного редактора. В настоящее время — заместитель главного редактора «Российской газеты». Член Союза журналистов России, член Союза писателей России, член Межрегионального Союза писателей, почетный президент Федерации спортивных журналистов России. Член Совета при Президенте РФ по физической культуре и спорту. Автор 26 книг, автор сценария, консультант и эксперт множества документальных и телевизионных фильмов. Его перу принадлежат многочисленные публикации об известных советских и российских разведчиках, сценарии фильмов о разведчиках-нелегалах. Автор книг «Абель — Фишер», «Ким Филби», «Вартанян», «Надежда Троян», «Гении внешней разведки», «Легендарные разведчики-1», «Легендарные разведчики-2», «Легендарные разведчики-3», «Из блокнота Николая Долгополова» и других. Лауреат премии Союза журналистов России за мужество и мастерство, проявленные при освещении событий в зоне Чернобыльской АЭС (1986); лауреат премии мэра Москвы (2001). Трижды лауреат Литературной премии Службы внешней разведки России (2002, 2014, 2020), лауреат премии правительства РФ 2022 года в области СМИ «За создание образа отечественного разведчика в газетах, в книгах, на радио и телевидении».

Нил Никандров (Сапожников Константин Николаевич; р. 1946)

Российский журналист-международник (специализируется на проблемах Латинской Америки), писатель. Выпускник Калининградского государственного университета и Дипломатической академии МИД. Обозреватель Фонда стратегической культуры. Автор повести «Глоток дождя» (1978), романа «Боливийский божок» (2002) и биографических книг «Григулевич. Разведчик, которому везло» (2004), «Иван Солоневич — народный монархист» (2007), «Уго Чавес» (2013).

Литература[51]

Агрессия. Рассекреченные документы Службы внешней разведки Российской Федерации 1939—1941. М., 2011.

Антонов В. С. Начальники советской внешней разведки. М., 2015.

Антонов В. С. Расстрелянная разведка. М., 2012.

Великая Отечественная война: Энциклопедия: В 12 т. М., 2013. Т. VI. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны.

Дегтярев К., Колпакиди А. Внешняя разведка СССР. М., 2009.

История Второй мировой войны. 1939—1945: В 12 т. М., 1975—1982. Т. 4—12.

Колесников Ю. А. Среди богов: Неизвестные страницы советской разведки. М., 2014.

Кошкин А. А. «Кантокуэн» — «Барбаросса» по-японски. Почему Япония не напала на СССР. М., 2011.

Линдер И. Б., Чуркин С. А., Абин Н. Н. Диверсанты: Легенда Лубянки — Павел Судоплатов. М., 2008.

Линдер И. Б., Чуркин С. А. Легенда Лубянки: Яков Серебрянский. М., 2011.

Мартиросян А. Б. Сто мифов о Берии. От славы к проклятиям. 1941—1953. М., 2010.

Лисов Г. П. Право на бессмертие. Л., 1982.

Мёрфи  Д. Э. Что знал Сталин. Загадка плана «Барбаросса». М., 2009.

Мировые войны ХХ века: В 4 кн. М., 2002. Кн. 3. Вторая мировая война: Исторический очерк.

Мировые войны ХХ века: В 4 кн. М., 2002. Кн. 4. Вторая мировая война: Документы и материалы.

Модин Ю. И. Судьбы разведчиков. Мои кембриджские друзья. М., 1999.

На приёме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И. В. Сталиным (1924—1953 гг.). М., 2008.

ОСНАЗ. От Бригады особого назначения к «Вымпелу». 1941—1981 гг. М., 2001.

Очерки истории Российской внешней разведки: В 6 т. М., 2014. Т. 4.

Перро Ж. Красная капелла. М., 2004.

Пещерский В. Красная капелла. М., 2000.

Разведка и контрразведка в лицах: Энциклопедический словарь российских спецслужб. М., 2002.

Север А. Волкодав Сталина. Правдивая история Павла Судоплатова. М., 2014.

Секреты Гитлера на столе у Сталина: Документы из Центрального архива ФСБ России. М., 1995.

Секреты польской политики: Сборник документов (1935—1945). М., 2009.

Судоплатов П. А. Разведка и Кремль. Записки нежелательного свидетеля. М., 1996.

Судоплатов П. А. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930—1950 годы. М., 2002.

Украинские националистические организации в годы Второй мировой войны: В 2 т. М., 2012. Т. 1. 1939—1943.

Филби К. Моя тайная война: Воспоминания советского разведчика. М., 1980.

Христофоров В. С. Органы госбезопасности СССР в 1941—1945 гг. М., 2011.

Царев О., Костелло Дж. Роковые иллюзии: Из архивов КГБ: Дело Орлова, сталинского мастера шпионажа. М., 1995.

Ямпольский В. П. «...Уничтожить Россию весной 1941 г.»: Документы спецслужб СССР и Германии. 1937—1945 гг. М., 2008.

Сноски

1

Валентин Михайлович Бережков (1916–1998) – советский дипломат и публицист; иногда привлекался в качестве переводчика И. В. Сталина в годы Второй мировой войны. В 1940–1941 годах – первый секретарь Советского посольства в Берлине.

2

Эсэсовское звание, соответствующее обер-лейтенанту в вермахте.

3

Винт (нем.).

4

СИС (Secret Intelligence Service – Секретная разведывательная служба) – внешнеполитическая разведка Великобритании.

5

МИ-5 – британская контрразведка.

6

Вивиан Валентайн (1886–1969) – заместитель директора СИС.

7

Ныне — Зеленоградск Калининградской области.

8

Генрих Мюллер (1901—?) — шеф гестапо, группенфюрер СС.

9

Вальтер Фридрих Шелленберг (1910—1952) — начальник внешней разведки Германии (VI отдел РСХА), бригадефюрер СС.

10

Вильгельм Франц Канарис (1887—1945) — руководитель абвера (военной разведки и контрразведки) в 1935—1944 годах; адмирал.

11

Фриц Тиле (1894—1944) — генерал-лейтенант вермахта, руководил «Корпусом радиозащиты» — радиоконтрразведка; участник заговора 20 июля.

12

Агаи (на тюркских языках) — вежливое обращение к старшему мужчине.

13

Иосиф (Осип) Аронович Пятницкий (Таршис Иосель Орионов (Ориолович); 1882—1938) — российский революционер, советский политический и партийный деятель, видный деятель Коминтерна. В 1935—1937 годах заведующий административно-политическим отделом ЦК ВКП(б). В июле 1937 года арестован.

14

Ошибка в тексте оригинала.

15

Игорь Васильевич Курчатов (1903—1960) — академик АН СССР, трижды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии и четырёх Сталинских премий.

16

Игорь Сергеевич Гузенко (1919—1982) — сотрудник ГРУ, шифровальщик в посольстве СССР в Канаде. 5 сентября 1945 года похитил и передал канадской стороне шифры и документы с данными советской агентуры.

17

М. И. Дукарт знала своего супруга только под фамилией «Корнев». Думается, что и сотрудники нелегальной резидентуры «Маршрутники» никогда не слышали фамилии «Лягин».

18

Мануэль Деликадо (1901—1980) — член политбюро Коммунистической партии Испании. В годы гражданской войны работал в Мадриде в Генеральном управлении по сельскому хозяйству. После поражения Республики перебрался во Францию, затем в страны Южной Америки.

19

Политическая разведка.

20

Научно-техническая разведка.

21

Резюме, жизнеописание (лат.).

22

Иван Андреевич Чичаев (1896—1984) — представитель советской разведки в Лондоне.

23

Джордж Хилл (1892—1968) — британский разведчик, бригадный генерал; работал на территории России в 1917—1918 годах; во время Великой Отечественной войны руководил миссией УСО/СИС в Москве.

24

Джон Эдгар Гувер (1895—1972) — американский государственный деятель, директор Федерального бюро расследований в 1924—1972 годах.

25

Обозначение троцкистов в оперативной переписке.

26

Дословно: «яйцеголовые» (англ.). Американское сленговое название учёных.

27

Виктор Александрович Карасёв (1918—1991) — Герой Советского Союза, подполковник госбезопасности, командир отряда «Олимп».

28

Евгений Алексеевич Телегуев (1924—2012) — генерал-майор, начальник управлений КГБ СССР по Амурской области и Хабаровскому краю.

29

Эрих Кох (1896—1986) — обергруппенфюр СА, гауляйтер Украины.

30

Альфред Йодль (1890—1946) — начальник Штаба оперативного руководства Верховного командования вермахта, генерал-полковник (с 1 февраля 1944 года). 8 мая 1945 года подписал Акт капитуляции Германии.

31

Вильгельм Бодевин Йоханн Густав Кейтель (1882—1946) — начальник штаба Верховного командования вермахта в 1938—1945 годах, фельдмаршал.

32

Рейнхард Гелен (1902—1979) — генерал-лейтенант вермахта, один из руководителей разведки на Восточном фронте. Создатель «Организации Гелена», позже преобразованной в Федеральную разведывательную службу Германии (BND). Первый президент Федеральной разведывательной службы в 1956—1968 годах.

33

La Delegacion de Asociaciones Israelitas Argentinas (DAIA) — Представительство еврейских ассоциаций в Аргентине.

34

Дуайт Дэвид Эйзенхауэр (1890—1969) — американский генерал армии. Верховный главнокомандующий войсками союзников в Европе; 34-й президент США (1953—1961). Кавалер советского ордена «Победа».

35

Дик Голдсмит Уайт, сэр (1906—1993) — руководитель MИ-5 в 1953—1956 годах, глава Секретной разведывательной службы (MИ-6) в 1956—1968 годах.

36

Натаниэль Майер Виктор Ротшильд, 3-й барон Ротшильд (1910—1990) — представитель семейства Ротшильд, агент MИ-5 в 1935—1938 годах, заместитель директора британской контрразведки MИ-5 в 1938—1950 годах.

37

Андрей Андреевич Власов (1901—1946) — генерал-лейтенант РККА, командующий 2-й ударной армией; попал в плен и перешёл на сторону противника в июле 1942 года.

38

ГОУ — Группа объединённых офицеров (исп. Grupo Obrade Unificacion), которая в результате военного переворота в июне 1943 года захватила власть в стране.

39

Сильные отряды местной самообороны, составленные из жителей нескольких сёл.

40

Отто Скорцени (1908—1975) — немецкий диверсант австрийского происхождения, оберштурмбаннфюрер СС, получивший широкую известность в годы Второй мировой войны своими успешными спецоперациями. Самая известная операция Скорцени — освобождение из заключения свергнутого Бенито Муссолини.

41

Австриец, офицер СД.

42

Образ действия (лат.).

43

В октябре 1944 года паспортная «мастерская» была передана в распоряжение КПЧ. Под опекой партии «Рынок» существовал ещё долго, изготавливая чилийские и испанские документы «безукоризненного качества».

44

Уильям Джозеф Донован (1883—1959) — руководитель Управления стратегических служб (УСС) во время Второй мировой войны и некоторое время после.

45

Карл Фридрих Отто Вольф (1900—1984) — обергруппенфюрер СС и генерал войск СС, с 23 сентября 1943 года — верховный руководитель СС и полиции Италии.

46

Здесь и далее: текст, набранный курсивом и подчёркнутый, в оригинале вписан в машинописный текст от руки.

47

Народный комиссариат химической промышленности.

48

Карл Дёниц (1891—1980) — командующий подводным флотом (1939—1943), главнокомандующий военно-морским флотом нацистской Германии (1943—1945), глава государства и главнокомандующий вооружёнными силами нацистской Германии с 30 апреля по 23 мая 1945 года.

49

«Король умер, да здравствует король!» (фр.).

50

Эрих Йоханн Альберт Редер (1876—1960) — гросс-адмирал, главнокомандующий Кригсмарине.

51

Конкретные ссылки на использованную литературу см. в соответствующих книгах, тексты из которых вошли в данное издание.

Content

Александр Бондаренко
Хроники разведки: Кругом война. 1941-1945 годы

Несколько слов от автора-составителя

Книги серии ЖЗЛ, положенные в основу повествования

Глава 1. Так начиналась война

Глава 2. Горькое лето 41-го

Глава 3. Далеко от Москвы

Глава 4. «Атомная эра» приближается

Глава 5. «Немецкая администрация пришла в бешенство…»

Глава 6. Чекистский «Монастырь»

Глава 7. «Говорит Лондон. В эфире русская служба…»

Глава 8. В дни Сталинградской битвы

Глава 9. Где находится «Цитадель»?

Глава 10. Это было под Курском

Глава 11. Операция «Энормоз»

Глава 12. Тегеран-43

Глава 13. «Красная капелла» продолжала действовать

Глава 14. «За образцовое выполнение специальных заданий…»

Глава 15. «Когда трубач отбой сыграет…»

Сотрудники и агенты советской внешней разведки, руководители органов государственной безопасности СССР

Приложения

Приложение 1 Организационные формы внешней разведки CCСР в 1941—1945 годах

Приложение 2 Перечень спецзваний начальствующего состава органов НКВД — НКГБ СССР и их соответствие воинским званиям комсостава Красной армии (1935—1943)

Авторы книг серии «Жизнь замечательных людей», тексты из которых включены в данное издание

Литература

Сноски