Ирина Васильева

Моя любовь и другие животные Индии

ПИСЬМО № 1

ВИЗИТ ДАМЫ В ЧУЖДУЮ РЕАЛЬНОСТЬ

Индия – страна паломников и богомольцев.

Редьярд Киплинг

Под блеклым, как выцветшие от тропического солнца джинсы, под чужим-родным небом судьба не раз сводила меня с одним человеком. Он надолго занял мои мысли. Теперь уже тот человек не стоит неотступно передо мной. Изредка вспоминаю. Да и свел нас ничтожный случай: не было бы в жизни нечаянных встреч, я бы и дня о нем не думала. Правда?

Все вру.

Не забыла.

Здравствуй, странник!

Может быть, это сон, а я и не просыпалась. Время тянется невыносимо долго. Каким же наказанием становится вечность! Бедный Дункан Маклауд.

Но я потрачу пустое безвременье, записывая, что вспомню. А как отличить истину от лжи, как удержаться от приукрашивания? И где начало истории? Будет ли конец? Кажется, случившееся было предопределено задолго до встречи. Главное действующее лицо, виновник и того, что было, и того, что не сбылось, – Индия.

Индия притворяется географией и государством. Страна, как катализатор, увеличивает скорость событий. Где награда сразу следует за победным прохождением рискованных моментов в биографии. А ошибка будет катастрофической.

Знать бы, где упасть, соломки подстелить бы (рисовой).

Я не хотела того, о чем не знала. Не мечтала путешествовать и не гонялась за экзотикой. Не верила в прынцев на белом коне. И не искала духовности и озарений. Мне не хотелось быть продвинутой. Слишком много читала: при слове «просвятление» – идиосинкразия.

Но «дороги, которые нас выбирают» иной раз заводят в та-а-акие дебри.

Крутой поворот судьбы – и я хозяйка этнического магазина. Организовала сама. Поколение дворников и сторожей на многое способно. Очарованная идеалами хипповой юности, прошедшей в мастерских непризнанных художников и с автостопом на трассе, затурканная постсовковой нищетой, не умея строить отношения с мужчинами, я вдруг…

Вот это да! Как же это так получилось?

Состою уже в четвертом браке с кришнаитом. И беспрерывно нянчусь то с мужем, то с бизнесом, то с неуправляемым сыном-подростком. Я хотела лишь немного денег и отдохнуть когда-нибудь, и еще чтобы близкие были счастливы.

Прочесывая оптовые склады с сувенирами из разных стран, я уяснила, что спрос превышает предложение и ехать за тридевять земель предстоит самой. Муж, разрывающийся между привычной любовью ко мне и свежей страстью к наркотикам, в последний момент потерял загранпаспорт. Мне некогда было учить английский – и в голову не приходило. За годы последнего брака я привыкла рассчитывать на мужа, профессионального переводчика.

И я уже между небом и землей – в самолете. Лечу одна. Времени волноваться перед встречей с мифической страной нет.

На фоне бледных соотечественников разноцветные, задрапированные в яркие шали индусы выделялись громкими голосами и плавной жестикуляцией. Не снимая живописных тюрбанов, в туалет они ходили босиком.

Кришнаиты сидели кучно, перебирая четки, спрятанные от «нечестивых взоров» в мешочках из полотна. Они невероятно быстро и монотонно повторяли главную для поклонников Кришны маха мантру:

Хайре Кришна, Хайре Кришна!

Кришна, Кришна, Хайре, Хайре!

Хайре Рама, Хайре Рама!

Рама, Рама, Хайре, Хайре!

Население воздушного ковчега погружается в сон. Самолет плывет в бархатной черноте, разрезая пространство. Внизу далекими светляками блестят огни. Закрыв глаза, я как наяву вижу мою Индию. Звеня браслетами, маня черными очами, зазывая перстами, она танцует.

Если ты регулярно путешествуешь, то наверняка, и не так уж много лет назад, видел, не важно, в какой стране, толпу русских челночниц.

С безумными глазами я ввалилась в Индию, заполошная, издерганная торговыми дрязгами и домашними проблемами, с пачкой долларов в тайной набрюшной сумке и мощным внутренним посылом: «Не дождетесь!»

Всех, кто оказывается впервые на оплавленном неистовой жарой асфальте аэродрома, окутывает запах…

Да уж… Индия без спросу лупит как кувалдой по органам чувств пресного белого человека. Ну а первым достается носу. Запах чуждый, приторный, густой, как… не поддающийся определению. Он обрушивается, как девятый вал, на прибывших и въедается в одежду, волосы и кожу. Пахнет пылью, долго скучающей по муссонному дождю, городским смогом, приторным дымком марихуаны, парным молоком, смесью тысяч ароматных деревьев и благоуханием цветов из сотен парков; тянет гарью от сожженных охапок дров для варки тысяч килограммов риса, пахнет дымящимся маслом уличных сковородок, чадом байков, масалой, чесноком, джинжер лемоном, жареными пряностями и соусом карри из тысяч харчевен, благовониями из сотен тысяч храмов и сладко-тухлым запахом сточных канав и непременно нежным ароматом манго!

Пахнет Индией. Вернувшись, одежду можно постирать, но запах – невозможную отраву – тем, кто вдохнул его хотя бы однажды, не удастся вытравить из памяти никогда.

При входе, в международном аэропорту имени Индиры Ганди мне улыбнулась красивая уборщица в сари. Однако интуиция заявила о себе уже на первых метрах передвижения. И орала она благим матом одно-единственное слово: «Берегись!»

Через полчаса после приземления я стояла в пестрой толпе, чтобы поменять деньги, и, наблюдая, вычислила, что облапошивание туристов происходит сразу же. В те далекие годы сотню долларов меняли на рупии мелкими купюрами. Пачек получалось много. В местных банках их было принято пробивать металлическими скрепками, насквозь. У торговцев существовал странный шик вскрывать пачки денег не медленно и аккуратно, а резким рывком, от чего клочки купюр вырывались из пробитых до дыр мест, специально выделенных на банкноте, и кружили по воздуху. Сначала купюры с дырками и портретами Махатмы Ганди приезжих шокируют, но… привыкаешь быстро.

Русские, выходившие из очереди с пачками пробитых степлером рупий в руках, заново пересчитывая, жаловались на то, что в каждой пачке маленько не хватает. Пустячок, подумаешь, недостача: то десять рупий, то пятьдесят. Мелочь, но в потоке – легко догадаться – навар у барыг значительный.

Восточная игра – «обмани белого человека». Пылая негодованием (кто посмел покуситься на тяжким трудом добытую копейку? Убью скотину!) и презирая никчемных соплеменников, которые, как овцы на заклание, обреченно принимали правила игры, я прорвалась к стойке. Вооружившись калькулятором, ручкой и блокнотом, я, расставив локти – ни шагу назад, устроилась напротив менялы.

Очередь обреченно ждала, когда я три раза медленно пересчитывала пачки, записывая разницу курса в блокнот, умножая и складывая на калькуляторе, каждый раз находя ошибку не в свою пользу. Приземистый меняла стал смотреть на меня с уважением, толпа русских – с раздражением.

Разгоряченная выигрышем в копеечной битве, я выхожу и погружаюсь в жару, наполненную громкими звуками. Окружающий мир широко распахнул объятия: Welcome home! Победа не осталась незамеченной. Рыженькая попутчица из самолета, решив, что я прошла огонь и воду, поехала на автобусе со мной.

На приборной доске были закреплены божества процветания: красавица Лакшми и слоноголовый Ганеша. И развешаны гирлянды свежих цветов. Смесь древнего благочестия и прогресса. Злобной волчицей я так рычала по-русски на кондуктора и водителя в пустом утреннем басе, едущем в Нью-Дели, что индийские мужики понимали меня без перевода и показывали напечатанные цифры на билетике:

– Все верно, мадам, без обмана.

Провинциалка Рита работала три года няней и, получив при расчете в подарок небольшую сумму, решила посмотреть мир. Откровенно некрасивая девушка: среднерусский нос картошкой, бледное лицо с веснушками. Неуверенная улыбка и кривые зубы, простодушно показывающиеся на белый свет, дополняли облик. У нее было ценное качество: Рита знала английский в пределах школьной программы, и я решила, что переводчица мне нужна, а тут и искать не надо, сама объявилась.

Водитель рванул по пустой магистрали в центр; кондуктор висел на подножке, ритмично выкрикивая пункты маршрута, чтобы даже неграмотные, оказавшиеся в салоне, понимали, куда они едут. Нас окружали разные люди: и белые (но не европейцы), и смуглые, и коричневые, и кофейные, почти черные, с сизым оттенком кожи. Двери не закрывались, и пассажиры заскакивали в автобус на ходу.

Незнакомый Дели выглядел странно: справа и слева тянулись заборы. В стороне от движения невозмутимо лежали коровы. Между бесконечными заборами и дорогой, под эстакадами, не стыдясь и не смущаясь, у меня на глазах начинали свое утро бездомные нищие. Люди в лохмотьях на смуглом теле вели себя обезоруживающе откровенно. Просыпаясь, они потягивались, сидя на земле у края тротуара. Женщины, обмотанные кусками ткани, расчесывали длинные, иссиня-черные волосы. Мужчины брились «музейной» опасной бритвой, закрепив кусочек зеркала на заборе. Кто-то намыливал и тело, и набедренную повязку около уличной колонки. Многие чистили зубы и, не вынимая щеток изо рта, дружелюбно улыбались проезжающим мимо машинам, рикшам, автобусам… Молодые женщины и седые старухи, в ярких, как перья райских птиц, одеждах, складывали из палочек, бумажек, картонок костры. Накрыв огонь листом жести, они пекли лепешки. Варили рис в черных котелках, отгоняя мух. Некоторые стирали, плюхая мокрым тряпьем об асфальт, вода стекала под ноги прохожим. Из кучи мусора выскочила огромная, размером со среднего кота, крыса и скрылась в канаве. Везде копошились полуголые дети. Они, как добродушные зверьки, справляли нужду открыто и беззастенчиво, у проезжей части.

От случайных сцен невозможно было отвести глаза. Другая планета. А ведь здесь живет больше миллиарда человек, каждый пятый в мире…

Слева растянулся бесконечный забор с логотипом METRO. В проеме видно, как полуголые люди долбят сухую землю мотыгой. «Неужели можно построить метро без экскаватора, голыми руками?» – думала я и не знала, что техники хватает, но «министерство людских ресурсов» решило, что эффективней задействовать безработных из городских трущоб.

Автобус повернул на более благоустроенные улицы, показались магазины, учреждения и большие офисные здания. Кондуктор прокричал нам, что мы приехали, подкрепив слова жестикуляцией, и потом еще долго махал нам из автобуса в сторону переулка. Он лучше знал, куда надо приезжим.

Перебравшись по пешеходному мосту над рельсами, я впервые попала на Пахарганж.

Нагруженные скромным багажом, мы идем утром по Мейн-роуд. Нежные солнечные лучи проникают на неширокие улочки Пахарганжа и освещают золотым светом грязные, сто лет без ремонта, фасады. На столбах и облупившихся стенах, облепленных яркими афишами индийских фильмов, на углах домов змеятся чудовищно переплетенные между собой электрические провода. Прическа горгоны Медузы – чудо упорядоченности по сравнению с электрификацией индийских улиц. Высоко в небе парят орлы и бумажные змеи.

В тот день был праздник. В Индии почти на каждый день приходится религиозный праздник. По неширокой улице медленно протискивались открытые грузовики с аляповато раскрашенными статуями божеств. Неизвестные гуру в оранжевых одеждах восседали в креслах, поставленных в кузовах, разрисованных яркими узорами и украшенных цветочными гирляндами машин. Монахи весело и энергично пели под барабаны — мариданги и медные звенелки – караталы. За ними шли настоящие музыканты с медными духовыми инструментами в руках. Звуки оркестра привлекали зевак, и в толпу вливались новые потоки людей с узких окрестных переулков и двориков. Дальше было не пройти, и мы завороженно наблюдали шествие танцующих мужчин, смешавшихся с музыкантами в униформе и оглушительными барабанщиками. Ярко раскрашенные женщины в разноцветных сари приветствовали нас криками «Джай!» и радостно бросали нам в руки конфеты и апельсины. Религиозные старцы благословляли нас. Надо же, как страна встречает случайных путешественников!

Рита была в эйфории.

– Что мне дали? Что с этим делать? – спрашивала она.

– Угощение называется прасад – это пища, предложенная богу с благоговением. Еда была сегодня перед алтарем мурти – изображением или идолом божества. Сначала бог вкушает энергию еды, а потом продукт достается людям. Поблагодари и съешь, а не хочешь – отдай нищим или коровам, – объясняла я еще в Москве выученные правила поглощения прасада.

Рита подпрыгивала:

– Ира, мы в Индии! В настоящей сказке! Ты чувствуешь счастье?

Я счастья не чувствовала и сказку не наблюдала, а бдительно ощупывала кошелек, спрятанный за поясом джинсов, и думала о предстоящих закупках.

Много раз я видела людей, впервые попавших в Индию и ощущающих нахлынувшее счастье. И обнаружила закономерность. Оказывается, прилив приятных эмоций притупляет бдительность, лишает чувства опасности и… баццц! Чем больше кайфа в начале пути, тем больше непоправимых потерь и проблем впоследствии, так как тонуть в удовольствии нельзя. Для путешествия требуются сосредоточенная внимательность и трезвость разума. Люди, неспособные приходить в восторг от пустяков, справляются с трудностями в странах третьего мира успешнее, чем романтики-идеалисты, часто распятые на кресте суровой действительности.

Боги уехали, а мы отправились дальше. Идя по улице рядом с Ритой между лавочками с тесно развешанным запыленным товаром, я отмахивалась от настойчивых зазывал. Не сейчас. Мне нужно время, чтобы разобраться.

Рядом с лавкой пряностей воздух можно есть ложкой. Он густой, насыщенный ароматами: шафран, корни имбиря, мускатный орех, бордовый тамаринд, желтая куркума, сухие блекло-зеленые листья дерева карри, кумин, гвоздика, анис, палочки корицы, зерна желтой горчицы, горки черного и красного молотого перца, мешки сушеных красных стручков перца.

У прилавков с открытками-иконами толпятся покупатели. Копеечные картинки иллюстрируют для крестьян, попавших в столицу, и восторженных туристов сложные взаимоотношения многоликих индийских богов. Многие из них имеют несколько воплощений-аватар, часто противоположных по полу и сути. Индусы обожают толстого Ганешу. А как же иначе, поклонение ему – к деньгам. Туристам нравится Кришна, изображенный в виде перекормленного младенца синего цвета, и femme fatale Кали (на картинке темнокожая богиня одета в юбку из отрезанных рук, на шее – ожерелье из черепов). Кали – покровительница человеческих страстей, войн, стихийных бедствий, разложения трупов и мест кремаций. Она изображена с ярко-красным высунутым языком, с которого капает кровь. Однако даже устрашающая красавица Кали имеет страстных поклонников.

Некоторые прохожие увешаны четками, амулетами, в одной руке чаша для сбора подаяния, в другой – посох. Если пешеход шиваит, то у него металлический трезубец — тришул, один из символов бога Шивы. Мужчины с лицами, покрытыми нарисованными знаками, – саньяси, но в том, искренни они в служении или просто декорированные нищие, в первый день не разобраться.

Саньяси – отшельники, отказавшиеся от мира. Они бродят по Индии с начала времен. В древности так называли человека, достигшего четвертого периода жизни (первый – ученичество, второй – состояние домохозяина, третий – уход в лес, четвертый – отречение от мира). Когда его дети вырастали и он видел «детей своих детей», то мужчина, выполнивший семейный долг, оставлял мирские дела, удалялся в лес или в уединенное горное место и, получив наставление от мудрого гуру, совершив отречение, предавался созерцанию божественной первоосновы мира, устремив помыслы на соединение с ним. Саньяси живут милостыней. Позже появились отшельники, отрекавшиеся от материального мира в молодом возрасте. Их тоже называли саньяси, садху и названия означали не только «лесной отшельник», а вообще «бездомный странник», который отрекся от земных наслаждений и страстей. Сегодня в местах скопления туристов вместо настоящих отшельников полным-полно ряженых попрошаек.

Ну что же, на каждую дуру найдется свой гуру.

На замусоренном перекрестке дежурил полицейский с бамбуковой палкой в руке. Пахло свежим навозом. За овощными рядами невозмутимо лежали жующие коровы. Корова – священное животное. Хочется ей бродить по базару и кормиться овощами – пожалуйста! Индийская бездомная корова – высококультурное существо. Она знает свой квартал и лавки, где утром, сунув рогатую голову в дверной проем, получит подношение – рис и лепешки.

У стены сидел и курил на асфальте худой старик. У него коленные чашечки были самой широкой частью ног. Седой, в тряпье, а дым его папиросы необычайно легкомысленный.

На углу у храма – торговка с плоской корзиной, наполненной бутонами лимонно-желтых и розовых мелких роз, из которых делают гирлянды для церемоний.

Наверху беломраморного отеля я увидела золотые буквы, сложившиеся в название «Relax». На базарной улице здание выглядело как белый лебедь в стае помятых ворон. У входа стоял одетый в ливрею привратник.

Не может быть! Я полезла в карман и достала случайную визитку. На ней было написано голубыми буквами: отель «Relax».

Я работала не только днем, но и ночью в клубе «Шамбала». Организаторы клуба Миша Козлов и Леша Горобий ездили в Индию, чтобы закупать мебель и аксессуары для шикарного интерьера. Жили в Дели и здесь же оформляли карго. Они дали мне визитку, которую я машинально засунула в карман. Если бы я искала отель по адресу, то не нашла бы никогда.

При отеле есть магазин с мебелью ручной работы и сувенирами. Я безуспешно разговариваю с продавцом, требую босса. Появляется красивый мужчина средних лет. От большинства делийцев, сновавших вокруг меня сегодня, его отличает высокий рост и хорошие манеры. Он одет в длинную белоснежную рубашку с воротником-стойкой – курта. В Индии высокие и широкоплечие люди богаты по меньшей мере в третьем поколении. Простой народ акселерации не подвержен. Мужчина не понимает, несмотря на старательный перевод Риты. Глядит томными коровьими глазами, хлопая ресницами, и бубнит, рекламируя резную мебель, и заодно пытается заселить меня в дорогой номер. А мне нужна лишь информация, как переслать груз в Москву.

Вдоль улицы сотни лавочек с сувенирами, и по пути я видела множество нужных вещей, но я не знаю, где их хранить, как упаковывать и пересылать… Неопытная переводчица Рита не может ему объяснить, что мне надо. И если здесь не решат проблему, то мраморный номер с балконом мне не нужен.

Я не выспалась, с неумытым лицом, в заношенных джинсах. Может быть, представительный дяденька думает, что у меня нет денег? И я достаю пачку стодолларовых бумажек.

Ни один индус, увидев деньги, не в силах отпустить потенциального клиента.

Запоминайте: через полчаса после начала разговора следует показать деньги, а потом театрально рассердиться и гордо направиться к выходу. И любой торговец побежит за тобой, расшибется в лепешку, чтобы угодить и угадать, что же тебе надо. Горы свернет, а цену сбросит.

Расстроенный красавец схватился за телефон. Я полагала, что в дорогом отеле должен быть переводчик и босс его срочно разыскивает. Не угадала. И ты не поверишь, до чего додумался хозяин отеля, напрягая извилины. Он вспомнил, что в отеле проживает частая гостья – славянка, знающая языки. И не важно, что накануне она легла спать в первом часу ночи, а сейчас еще раннее утро и она спит. «Проснется», – решает дядька и, подняв с кровати звонком в номер, требует мадам спуститься по важному делу. Ни в одной стране Европы это невозможно, но в Индии нет понятия о частном пространстве другого. Даже клиента. Межличностные дистанции бесцеремонно нарушаются на каждом шагу.

Заспанная, с торчащими дыбом белыми кудрями, в халатике в фойе появилась дама. Солидного возраста Евгения регулярно ездила в Дели из когда-то братской нам Болгарии, где владела магазинами. Пока я приходила в себя от странной метаморфозы, когда подневольного переводчика заменяет состоятельная женщина, она представилась:

– Зови меня Дженни, меня здесь так зовут, – и схватила меня за руку. – Не говори с ним, он дурак. Пошли к Раме! Делом занимается и все решает его жена Рама, она умница.

Пройдя холл наискосок, мы подходим к неприметной двери, несколько ступенек вверх – и оказываемся в офисе миссис Рамы Кумар.

Миссис Рама выглядела чудесно, как и положено индуске высокой касты. Пышная красавица в дорогом сари, с чудесным золотистым цветом кожи. Искусно заплетенная коса уложена в замысловатый пучок на затылке, украшенный гирляндой из живых цветов. Жестом она приглашает нас присесть на резной диванчик с шелковыми подушками и велит служанке подать чай и сладости. Пол покрыт коврами. В них мягко тонут ноги. В чаше на подносе кусочки нарезанной ореховой халвы, ладду – шарики из смеси сухого молока и манки, обжаренные в масле. Изящные руки хозяйки притягивают взгляд. Они покрыты изысканным узором, нарисованным хной – мехенди. Рита пытается утянуть меня к выходу, приговаривая:

– Тут слишком дорого, Ира, пойдем. Ничего не получится. Пойдем отсюда.

– Сейчас разберусь, и пойдем. – Мне тоже не нравится раззолоченный интерьер. Результат важен, но платить втридорога за декорации?

Неизбалованной Рите дурно от роскоши, она умолкает. Болгарка, выучившая русский в Московском университете, отлично переводит. Хорошее образование давали в эпоху развитого социализма!

Выпив чай и перепробовав сласти, я рассказала о желании найти решение проблем поскорее. Мне еще надо в Калькутту, где живет один бенгальский святой. Мне нужно пройти ритуал – святой дал мне имя Йогамайя.

Мои слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Рама разразилась темпераментной речью. После перевода многое разъяснилось, но не уменьшило интриги. Оказывается, что мое индийское имя – Йогамайя – является тайным именем хозяйки и она поражена совпадением. В этот момент, вовремя, как в театре, в комнате появился настоятель ближайшего храма.

В Индии порядочные люди из приличной касты заходят в храм хотя бы раз в день. Миссис Рама Кумар – самая богатая прихожанка на улице, и если у нее нет времени на богослужение (получить ежедневное благословение и поставить положенный знак, бинди – круглую точку между бровей), то священник придет к ней сам. Не иначе. Ведь ее семья больше всех в квартале жертвует на нужды бога, на прокорм достойного священника, на гирлянды и на праздничные одеяния божествам. Больше денег – больше уважения.

Настоятелю объяснили, свидетелем какого счастливого случая он явился, и, будучи потомственным ученым-пандитом, он растолковал благотворное совпадение имен в мою пользу. Созвездия индийской астрологии сошлись так сегодня. Не иначе. Брамин объявил нас с Рамой сестрами и прочитал подходящие случаю мантры на древнем языке – санскрите. Поставил желто-красной куркумой нам обеим между бровями бинди, как третий глаз, для глубины внутреннего видения истины. А мне нарисовал еще и тилаку – вайшнавский знак – двойную линию на лбу, спускающуюся вдоль носа. Тилаку ставят себе на лоб поклонники Вишну, глиной, собранной в священных местах, на берегах реки Джамны-Ямуны во Вриндаване. Поклоняющиеся Шиве наносят на лоб три горизонтальных полосы.

После ритуала названная сестренка Рама торжественно объявила, что я могу жить в отеле бесплатно и спать спокойно: она мне поможет.

– Я останавливаюсь у Рамы десятый год, но проживание бесплатно! Такого не бывало, – удивилась Дженни, округлив глаза. Она платила хозяевам.

Потерявшая дар речи Рита, казалось, была близка к обмороку.

Я поблагодарила Раму за гостеприимство: шукрия, что значит «спасибо» на хинди, и вызвала скромным знанием взрыв восторга у Рамы и брамина.

– У тебя легкая рука. Твой перевод приносит удачу, – обратилась я к ошеломленной Дженни и весело сказала Рите: – А ты заладила: «Уходим, уходим отсюда!» Видишь, как обернулось. Ты – моя ассистентка, будешь жить со мной. А что? Могу я быть с девочкой-помощницей? Я же солидная дама. Пусть бросит камень тот, кто считает тебя мальчиком, – смеялась я. – Хотя тебе и больше двадцати, но ты не мальчик.

Хотя обычно для индусов между словом и делом пропасть, Рама оказалась исключением. Договорившись с сестрицей о курсе доллара и тщательно пересчитав деньги, я оставила всю сумму в ее сейфе и гуляла по рынкам, уже не опасаясь карманников, которых полно в любой стране третьего мира. Не понимаю туристов, полагающих, что в религиозной Индии нет преступности. Есть, как и в любом месте, где живут люди.

Я условилась с Ритой, и девушка носила сумки, считала товар, переводила. А я оплачивала ее еду. Суп в кафе был настолько острый, что дыхание перехватывало и брызгали слезы. Приходилось сморкаться в бумажную салфетку. После обеда нам подавали терпкие семена – анис. Его принято есть для улучшения пищеварения и освежения рта после еды.

Вдоль улицы, под навесами, бесстрастно восседали важные или чрезмерно подобострастные негоцианты у своих товаров, наваленных грудами. И каждый день я училась играть в любимую здесь игру: правильно владеть искусством торговли. Важнейшими словами на хинди, заученными в первый же день, стали: «Китне рупая?»

Надо как можно дольше вести обстоятельную беседу, сбрасывая рупию за рупией. И еще немножко. Нельзя кричать и оскорблять. Чтобы обозначить себя как серьезную женщину, надо потребовать стул. Торопливая покупка чего-либо – оскорбление для торговца, а в жару находиться на ногах в каждой лавке тяжело. Постепенно я привыкла, что на местном языке жестов элегантно-непринужденное покачивание головы из стороны в сторону, когда макушка выписывает восьмерку, хотя и слегка похоже на наше категоричное «нет», означает согласие и одобрение происходящему между собеседниками.

Я соглашалась попить чаю, выбирая десятки сумок или шляпок, расшитых вручную маленькими зеркальцами племенами из Раджастана или Карнатаки. Договорившись об окончательной цене, велела принести в отель и получить деньги по курсу у Рамы. Ни разу меня никто не подвел, не подменил дорогие вещи на дешевые. Сходилось и качество, и количество, а если, засидевшись в лавке, я забывала ручку, записную книжку или калькулятор, за мной по улице стрелой летел мальчишка и, догнав, сияя широкой улыбкой, приговаривал: «Возьмите, это ваше, мадам». В стране на высшем законодательном уровне уже лет тридцать, как запрещен детский труд, но дети бедняков работают везде. У них прекрасные глаза и улыбки. Бездомные, оборванные попрошайки на центральных улицах по вечерам предлагают пронзительно пахучие гирлянды из белого жасмина по десять рупий. Неправдоподобно прекрасные шести-восьмилетние девочки, умело плетущие гирлянды из цветов, полны энергии, горящей в огромных глазах. Бездомные дети не ведают, как мало им будет доступно в жизни. Малыши очень красивы. Куда исчезают правильные черты лица и очарование, когда они подрастают? Среди взрослых людей прекрасные лица я вижу намного реже. Позже знакомые торговцы – и индуисты, и мусульмане – объяснили мне, что я вела себя правильно и вызывала уважение. Здесь считают: «Мужчина, легко расстающийся с деньгами, – вор, он не зарабатывает, а берет, поэтому и швыряет, не считая. Женщина, если тратит без счета, – не хозяйка, а проститутка: легко достались». Нуворишей аборигены и облапошивают, и презирают.

Около подземного рынка Палика-Нагар, отдыхая на зеленом газоне от трудов праведных, я наблюдала за представителем новой для меня профессии – чистильщиком ушей. Мужчина с загадочными инструментами и жуткими длинными палочками в руках подходил к прохожим. После недолгих переговоров клиент усаживался на траве, а чистильщик копался в его ушах минут пятнадцать. Смысла в проведении гигиенической или антигигиенической процедуры я не видела. Но клиент щурился от удовольствия!

Газоны будто созданы для того, чтобы по ним гонялись друг за другом мальчишки и запускали в вечернее небо бумажного змея. Змей поднимался боком, выравнивался, ложился на ветер и летел, треща длинным хвостом. Малыши бегали, пока не устали, а потом уселись на траву. Вокруг сидели и лежали, отдыхая, люди. В лучах заката сари женщин вспыхивали золотом.

Рама, как и обещала, присматривала за поставщиками. Меня не касалось, брала ли она с лавочников процент, ведь я ничего не теряла. Она нашла мне упаковщика, умеющего разговаривать на восьми европейских языках (и на русском!), хотя он не учился в школе. В перенаселенной стране безработица, и у человека, на лету схватывающего чужую речь, больше шансов. Он умело паковал майки с изображениями божеств, сумки, шапки, сотни декоративных наволочек, расшитых бисером, зеркальцами и золотой нитью, с вышитыми птицами и волшебными зверушками, собранными из шелка и парчи…

Рама не взяла деньги за карго, а отправила груз нелегально. Никто не верил в удачу на родине. Смеялись в глаза, но через месяц я все получила у подъезда моего дома и благополучно расплатилась с контрабандистами, работниками русской таможни.

Ежедневно в течение двух недель я выходила из отеля на азартную торговую охоту, и мой, пока еще европейский, организм уставал от шума, гама и бесцеремонности окружающих. Никого не интересовало, готова ли я общаться. Хотелось укрыться от волнений людского моря. Душа просила тишины.

Когда я увидела арку, украшенную католическим изображением Христа, тем, где он распахнул пылающее сердце людям, то потянулась к нему как к родному. За аркой было тихое кладбище, и там, где нашли покой под могильными плитами индийские христиане, я и полюбила гулять. Высоко на деревьях сидели и ворковали серебристо-розовые горлицы. Между белыми крестами и кустами марихуаны играли и, цокая, скандалили, гоняясь друг за другом, полосатые белки. Может, в Сибири это бурундуки, но в Индии их называют пальмовыми белками. Отдохнув на погосте, угостив полосатых проныр арахисом из газетного кулька, я, собравшись с силами, возвращалась на рынок.

По утрам я выходила на украшенную горшками террасу и с чашкой кофе разглядывала незатихающую трудовую жизнь Мейн-роуд. За завтраком Дженни сказала мне, что одежду лучше стирать самой, а не отдавать в прачечную. Машин нет; стирая, скручивают ткань жгутом и, намылив, с силой бьют о каменный пол. При таком способе стирки легко «замочить» дорогую вещь насмерть. Дхоби – так называется каста потомственных мужчин-прачек, которая испокон веков существует в городах, – ломают пуговицы и портят нежные кружева. Я стирала сама и поднималась на крышу отеля развесить на веревке постирушки. Но, снимая через час уже высохшие на полуденном солнце вещи, я пару раз недосчиталась носочков. Что такое? И, встретив Дженни, я попросила объяснить сей загадочный феномен.

– Это орлы воруют твои носки, – улыбнувшись, ответила Дженни.

– Какие орлы? – удивилась я.

– Городские орлы. Смотри на небо. Их в Дели много.

– А зачем орлам носки? Они же несъедобны, – пыталась я логически мыслить, не зная, что бинарная логика здесь не работает. Ни с людьми, ни с животными.

– Что носки… Они у меня трусы один раз украли! Сейчас они делают… Как это по-русски? Птичий домик. И орлы давно научились таскать мелкие вещи для уюта и комфорта в своем…

– Гнезде, – ошарашенно подсказала я.

– Да, гнезде, – как будто пробуя на вкус забытое слово, повторила Женя, встряхивая белокурой головой. – Именно гнездо для детей.

Я спряталась за рядами высоких растений, выставленных в горшках по периметру крыши. Пыталась накрыть с поличным крылатых расхитителей белья. К сведению зоологов сообщаю: я видела, как тихо, без взмахов, только изменив положение рулевых перьев, один орел стал широкими кругами плавно снижаться над улицей и сужать круги над отелем. Он притормозил в воздухе, растопырив крылья и вытянув вперед когтистые лапы, сел на перила балюстрады. Потрепанный царь птиц надменно поворачивал голову и то одним глазом, то другим рассматривал скромные разноцветные тряпочки. Но, видимо, заметив меня и что-то заподозрив (а может быть, у нас разные вкусы в колористике нижнего белья), орел не решился на грабеж и, раскрыв желтый изогнутый клюв, издал пронзительный тоскливый клекот и неожиданно резко взлетел.

И люди, и животные, и птицы, и пресмыкающиеся, и даже насекомые живут в Индии в тесном симбиозе. Поневоле поверишь в переселение душ – так разумно ведут себя звери. Ты это замечал? А про делийских орлов ты наверняка не знал. Ведь у тебя не было в индийской столице личной крыши, на которой белье так быстро сохло, что становилось несгибаемо картонным.

Мой дружок, Васечка, я помню твою нелюбовь к звероподобным людям, человекогрибам, людям-растениям и нежность к животным.

Может быть, дальнозоркий орел, парящий высоко в бледном небе, сквозь пелену городского смога когда-нибудь сможет снова увидеть нас вместе…

Ах, какая я романтическая особа… Я все еще надеюсь… На что?

До свидания, исчезнувший друг.

P. S. Иногда спрашивают, почему меня приняли в семью Рамы. Но это же очевидно! Ведь, кроме совпадения имен, до ритуала, миссис Кумар познакомилась со мной как с человеком, равным себе по статусу, хозяйкой магазина. Бескорыстной дружбы и любви здесь нет. Отношения строятся по клановому (кастовому) признаку. А крайне редкие исключения лишь подтверждают общие правила.

ПИСЬМО № 2

УЛИЧНЫЙ АФЕРИСТ

Я всегда повторял, что обманщик обманывает самого себя.

Махатма Ганди

Привет!

Конечно, эта история – не новость для индусоведа. Ты сам мне рассказывал много подобных случаев. Но мне, тщеславной, хочется похвастаться, как я смогла с первых дней, без знания языка справиться со сложными для новичков ситуациями.

Все суета сует и томление духа. Ах, прости мне, милый, бабскую суетность…

Через пару дней после мы с Ритой прочесывали торговый квартал. На перекрестке с ней заговорил парень лет двадцати в клетчатой жилетке поверх рубашки. Он взялся водить нас по магазинам. Мы смотрели статуэтки божеств и животных, нефритовые ожерелья, четки и браслеты, открывали и нюхали резные шкатулки. Терпкий и сладкий запах – сандаловое дерево.

Передвижение худого юноши в броуновском движении уличной толпы отличалось от московской походки. Почти ввинчиваясь в людской поток, он тем не менее никого не толкал, а легко проскальзывал, лишь слегка соприкасаясь плечами с мужчинами и избегая малейшего контакта с женщинами в сари.

Нищие и калеки радостно бросались к нам, профессионально угадывая новичков, но парень, не глядя, щелкал пальцами правой руки в сторону – надо выучить жест, – приговаривая: «Чело-чело!», то есть «иди-иди» отсюда. Попрошаек как ветром сдувало!

Я заходила в лавки, а он ворковал с Ритой. Парень не клянчил бакшиш, не намекал на чаевые, но тратил много времени, сопровождая нас. Доставал из бумажника и показывал фотографию жены, юной девушки, завернутой в сари, с кукольным младенцем на руках. Ребенка он называл просто беби. Его индийский английский отличался от британского и американского – мягкое воркование, которое называют «пиджин-инглиш» – «голубиный английский».

Увидев на улице вывеску «Indian fast food», мы зашли перекусить, и я предложила юноше чай. На прилавках высились пирамиды, сложенные из разноцветных шариков, – индийские сладости. Чрезмерно приторные – аж зубы ноют, – они были приготовлены из кокосовой стружки и сухого молока с тростниковым или пальмовым сиропом. Из европейской кухни сэндвичи с овощами и пицца с острым перцем, не имеющая ничего общего с итальянской.

В зале кафе мягкий полудетский голос громко выводил мелодию. Спутник рассказал, что поет знаменитая певица Лата. Ей больше восьмидесяти лет, но любимая «бабушка Болливуда, золотой голос Индии» до сих пор успешно дублирует молодых красавиц.

Увидев у девушки значок с изображением Саи Бабы, хелпер заговорил о том, что с детства является преданным поклонником Бабы. Принялся называть Риту сестрой. Оказывается, он мечтает выучить русский язык: «Да вот беда, нет денег на учебники!» Мне неинтересно, а Рита счастлива. Она ловила восхищенные взгляды сексуально неудовлетворенных мужчин.

Открытость и дружелюбие, никогда не проявляемое к ней незнакомыми людьми раньше, приводили ее в восторг. С каждым днем она расцветала, хотя не понимала природы очевидного явления.

В Индии катастрофическая нехватка женщин, и принадлежность к женскому полу автоматически любую особь делает красавицей. Мужчины смотрят на тебя как на чудо! Женщина, девочка, девушка – красавица. Старая, молодая, толстая, худая – просто красавица, и все. Ну а дама светлокожая – тем более, вне всяких сравнений! А ей, наивной, мерещилось, что она оказалась в созданном для нее раю, где прохожие добры и заботливы.

– Ты представляешь – первый день в Индии! Меня никто не знает. Но все мне улыбаются! – Она была поражена.

Здесь будто не существует ничего дурного. Сплошная духовность, и все люди – братья.

В первую ночь, разобрав сумку, я, наконец-то вытянувшись на кровати отеля «Relax», заснула как убитая, без снов, под тихий шелест вращающегося под потолком вентилятора. А возбужденная событиями долгого дня Рита отправилась гулять, прихватив с собой недоеденный сухой паек: булочки из самолета, заплакавший на жаре сыр и брынзу (мне приготовил в дорогу сын) и тому подобное. В номере не было холодильника, и я просила осчастливить бездомных детей. Но облагодетельствован был худой, как скелет, бродяга-югослав с нечесаной гривой длинных волос и клочковатой бородой.

Он долго пробирался через Турцию и Пакистан от войны, случившейся на родине. Много лет нелегально жил в Дели, продавая туристам палочки благовоний поштучно (завуалированная форма нищенства) и наркотики. Увидев брынзу, чей вкус давно успел позабыть, бродяга прослезился и в порыве благодарности подарил Рите лучшее, что у него было, – толу чараса (двенадцать граммов гашиша). Девушка незамедлительно принялась дегустировать дар. Одурманенная и преисполненная любви ко всему вокруг, она стала обниматься с бездомными перед отелем…

Утром я не могла ее добудиться. Дева как сурок спала до полудня.

Большинство экспериментаторов полагает, что марихуана не вызывает привыкания. Будто мгновенный, даром полученный отпуск, но потребитель хочет «уехать» еще и еще. Я знаю людей, накуривающихся каждый день годами. Многие были добры, веселы и выглядели неплохо, но они уже никогда не смогут стать лучше. Личность не растет.

Безрассудное поведение моей спутницы видел привратник отеля «Relax». Ежедневно склоняясь передо мной в нижайшем, полном уважения поклоне, он легко подхватывал пакеты, открывал дверь и почтительно прижимал к груди руки. Риту швейцар в упор не видел – за человека не считал. Он первый продемонстрировал мне, как в Индии важна репутация и дистанция, которую должна держать белая леди с низшими кастами. Демократией никогда здесь и не пахло.

К счастью, на другой день Рита нашла на фруктовом рынке легальный и куда как более полезный источник наслаждения. Она принесла в отель огромную, как тыква, нежно-оранжевую папайю. Я разрезала сочный плод складным швейцарским ножом и поделила на дольки. Ярко-розовая сладкая мякоть внутри покрыта черным жемчугом семян. Всем интересно впервые что-то попробовать, а Рама смеялась над нами и показывала иностранцам, что папайю надо есть, посыпав перцем и солью.

Последователь Саи Бабы появлялся у дверей отеля каждый день, будто случайно. И когда Рита собралась ехать, он объяснил, что железнодорожных билетов до Путтапарти (ашрама Саи Бабы) в кассах на вокзале нет и их надо заказывать в турагентстве у его лучшего друга.

В теории ашрам – место уединенного проживания и обучения последователей какого-либо учения, а на практике многие гуру с удовольствием продают «духовность» толпам европейцев, лишь бы спрос был.

Мне надо ехать позже и в другую сторону. Ей же в турагентстве назвали сумму и сказали зайти за билетом завтра. У позитивно настроенной Риты денег мало, и на три месяца, даже при индийской дешевизне, ее финансов не хватило бы. Ну ладно, в Дели жилье для нее вторую неделю бесплатно, и покормить я могу, но дальше как? Разве можно жалкие сто долларов растянуть на два с половиной месяца? Я пробовала узнать о ее планах. Услышала лепет, что она будет поститься: купит керосинку и мешок риса. Будет варить кашу и как-нибудь протянет.

Узнав, что в ашраме ее ждут друзья, я успокоилась.

На другой день, получив на руки билет, Рита вдруг поняла, что денег с нее взяли в два раза больше, чем на нем написано. И так поступили с ее кошельком «простые» люди во главе с «братом по вере», которых она считала духовными и религиозными. Наговорили с три короба и обманули на целых двадцать долларов ее зарплаты няни. А на вокзале билеты были, иначе откуда бы барыги их взяли за один день.

Прозрение. Сначала она что-то лепетала обманщикам, пытаясь усовестить. Тыкала пальцем в цифру, обозначающую цену, но, услышав, что контора через десять минут закрывается, а поезд через час, беспомощно заплакала.

Взывать к справедливости, существующей лишь в ее голове, было бесполезно. Можно не успеть или за вещами, или на поезд.

– Бежим. Я придумала, надо пожаловаться Раме. Мы сами ничего добиться не сумеем, – решила я. И, схватив за руку Риту, вытащила ее из конторы. Я видела, что обманщики улыбались, глядя на красный распухший нос на заплаканном лице девушки. Для них ситуация рядовая: обычная работа. Парнишка привел клиентку и получил законные комиссионные. Туристы на разницу в цене внимания не обращают, а тут вдруг скандал! Я еще не знала, что индусы улыбаются, если случается неприятность и что-то выходит за рамки. У русских-то физиономия напрягается и звереет. Менталитет.

Как мы бежали, обгоняя меланхолично нажимающих на педали велорикш! Как ворвались в холл отеля, где миссис Рама Кумар беседовала с заместителем.

Мы сумели в двух словах объяснить проблему. Рама, гневно сверкая черными, подкрашенными глазами, тут же, как генерал офицеру, отдала распоряжение солидному помощнику. Мне не понадобился английский, интуитивно я понимала. Гостей, принятых под покровительство госпожой Рамой, кто-то посмел ощипать как кур. Да они не знают, с кем связались! Этих белых может потрошить только она, если хочет. И, спросив, далеко ли турфирма, толстяк бросился вместе с нами обратно.

Климат к бегу не располагает. Дели не Москва, горожане передвигаются плавно и неспешно. Упитанный спаситель понял, что неверно оценил русское «рядом». Через пару минут он запыхался и стал утирать покрытое потом лицо обширным носовым платком, добытым из глубин кармана. Оглядевшись, он крикнул двух рикшменов (на одной повозке втроем не поместились бы), и мы уже мчимся, подгоняя живую человеческую силу.

Какой же русский не любит быстрой езды! Но ездить на людях мне не нравится. Дело не в гуманизме – сидишь на перекошенном, узеньком сиденье неустойчивой конструкции. Того и гляди навернешься, подпрыгнув на колдобинах разбитого еще в прошлом веке асфальта. Худые, иногда даже скелетообразные рикши на ходу изображают усталость, жалобно косят глазами на седока, поднося палец к почти беззубому рту, окрашенному кашицей красно-коричневого бетеля. А в глазах вся грусть цыганского народа. Показывают театрально, мол, есть хочу, умираю, а умелая пантомима, лишь чтобы выжать из тебя десять рупий сверх договоренной платы. Харкают кровавым бетелем на асфальт, как чахоточные. Если не знаешь дороги, могут кружить тебя по улочкам. Названий они не знают, читать не умеют, и нужно иметь крепкие нервы, чтобы доехать куда тебе нужно. Но русские могут даже неграмотных, непробиваемо дремучих рикшменов воодушевить на беспримерные, спортивные достижения, показав зеленую купюру.

Едут, скажем, Петя с Ваней на велорикшах, на двух тележках. Мужики они крупные, на одной им вдвоем тесно. Медленно едут, переговариваются по пути. И спорят они о том, чей рикша сильнее. А как проверить? Петя показывает десять баксов и объясняет, что купюра достанется тому, кто доставит клиента первым до места. Ванин рикшмен, сообразив, прибавил ходу и пошел на обгон. Гонки на людях, а на улице XXI век, между прочим! Петя добавил баксов, и теперь рванул его рикшмен. Ваня в азарте привстал в тележке, держится за край и орет своему рикше: «Давай, давай, поднажми!»

Картина маслом передвижника Перова «Птица-тройка»!

Ты, воспитанный на идеалах человечности, не поверишь, что на финише, когда Петя с Ваней, так и не решив, чей человек-лошадь сильнее, поделили выигрыш поровну, рикшмены были очень довольны. Ведь нежданно-негаданно они заработали много денег, а унижения или ненависти к глумящимся белым господам не ощущали. Более того, гордились силой и профессиональной выносливостью, тем, что работают, а не попрошайничают, не живут среди бездомных. Чувство достоинства у низко кастовых людей (за редким исключением) в европейском смысле еще не появилось. И неизвестно, появится ли вообще. Впрочем, поведение Вани с Петей нравственным тоже не назовешь.

Однако цивилизация неудержимо рвется к прогрессу даже в склонной к феодализму Индии, и во многих ее штатах, а также в центральных кварталах крупных городов власти избавились от засилья сверхэкономичного транспорта в одну человеческую силу, перейдя на мотороллеры «тук-тук», автобусы и такси.

Возглавляемые мужественным защитником, мы ворвались в агентство. Уверенные в успехе аферы, владельцы не торопились закрыться. Какой поднялся шум! Все темпераментно орали друг на друга. В Индии принято громко разговаривать, а уж скандалить… Рита, испугавшись, выскользнула за дверь. Я тоже покричала, дабы подлить масла в огонь. Голос поставлен: преподавать рисование и историю искусства в школе было непросто.

Деньги возвратили. Через полчаса мы с Дженни провожали Риту на вокзале. Как представила болгарская мама на месте Риты родную дочь, одну, в беднейшей стране, зачем-то передвигающуюся на другой ее край, то денег дала с запасом на телефон.

– Обязательно позвони мне, когда доедешь или если что-нибудь с тобой случится, – говорила на прощание Дженни перепуганной девушке.

Пережив стресс, путешественница нервно косилась на попутчиков. Розовые очки разбились.

Мужчины разбойничьего вида, заросшие щетиной до бровей, сидели на лавке напротив и разглядывали ее так, как будто хотели пересчитать веснушки на побледневшем лице. Из их ноздрей торчали пучки волос, и даже ушные раковины поросли буйной шерстью. У окна возились и орали дети в подозрительных болячках. Сидевший рядом индус был похож на мустанга из‐за резко очерченных пятен белого цвета на коричневой коже рук и лица – болезнь витилиго распространена в Индии. Рита села внизу и постаралась устроиться – разулась и вытянула ноги, но молодая крестьянка с орущим голым младенцем на руках плюхнулась прямо на ее ноги. Мать – индийская мадонна – вытащила смуглую грудь-манго и сунула в жадный ротик ребенка коричневый сосок, прикрывшись от взглядов шалью. Лягать кормящую мать нога не поднялась, и Рита, поджав ступни под себя, съежилась. Страшно ехать двое суток одной, среди чудовищно чуждых, дико выглядящих людей.

Предусмотрительная Дженни снабдила Риту фруктами. В пути бананы и апельсины – гигиенично. Еще болгарка громко объявила на весь вагон по-английски: «Эта девушка совсем бедная, молодая и глупая, поэтому, люди добрые, не пытайтесь у нее что-нибудь украсть. У нее и так ничего нет, а присмотрите за ней и проследите, пожалуйста, чтобы она вышла на нужной остановке». Публика одобрительно отозвалась на разных языках. И ничего, что, слушая вежливую просьбу, один толстяк не переставая чесал в штанах, а другой неторопливо ковырял в носу длинным ногтем, отращенным на мизинце. Выслушали с пониманием, помогут и ладно.

С богом!

И где бы ты, Вася, ни находился, куда бы и с кем ни ехал, я желаю Ангела в дорогу!

Счастливого пути!

ПИСЬМО № 3

СВЯТОЙ

Моя судьба, как извилистый след змеи, не для всякого любопытствующего.

Персидская пословица

Привет! Не могу удержаться и пишу тебе.

Рассказывала ли я тебе, как впервые получила благословение и почувствовала, что есть люди, отличающиеся от тех, кого я знаю? Нет?

Внимай!

Я интересовалась эзотерикой в сугубо прикладном смысле: работала на «Фабрике» приятеля Миши, где наносили рисунки на футболки. Мы хотели занять торговую нишу среди сектантов исходя из того, что в каждой неформальной организации какого-либо душеспасительного течения от пятидесяти до трех тысяч поклонников. Можно создавать рисунки и продавать жаждущим узнавать собратьев в толпе. Боевым русским язычникам майки с Перуном, Велесом и Ярилой, буддистам – Будду, кришнаитам – Кришну, московским поклонникам Тантры – изображения Шивы и Шакти, желательно в позах Камасутры; для многочисленных йоговских клубов – изображения разнообразных асан, поклонникам Ци Гун и Конфуция – загадочные иероглифы, для всех любителей Востока – знаки ом и инь-янь.

Благо после исчезновения СССР миссионеров хлынуло на просторы немыслимое множество. Время было такое. Секты плодились, как тараканы на грязной кухне. Ошеломленные переменами и нищетой, мнительные обыватели как зачарованные шли под сладкую музыку, окутанные запахом благовоний, в очередное светлое будущее. Людям так хочется исключительности. Ну а «просветленные», ласково и елейно ратующие за братание ищущих истину людей, в царстве «истинной веры» всегда были назначены старшими братьями, строго присматривающими за большим количеством братьев меньших. Не продвинутых.

Сходила в мечеть, чтобы узнать у имама, можно ли каллиграфию сур Корана нанести на майки. Оказалось, и нарисовать можно, и продавать, но я обязана обеспечить уважение к словам пророка Мухаммеда. А как? А если труженица панели наденет футболку с эффектными арабскими закорючками, то что, секир башка? Мало ли что не устроит ваххабитов… А если кто в майке в туалет пойдет, то как понимать: осквернение или потребность организма? Нет, из‐за прибыли ни своей, ни чужой жизнью я рисковать не буду. Коран пришлось оставить Аллаху, но с мусульманскими ортодоксами в мире договориться трудно не только мне.

В конце лета я привезла товар в Подмосковье на празднование Дней индийской культуры.

Знаешь ли ты, милый, правило детективной литературы? Прости-прости… Ты же не читаешь детективы. Где легче всего спрятать труп? Конечно, среди трупов. А где спрятать секту, которую продвигает один питерский миллионер? Среди сект. Ну а назвать событие можно как угодно: Дни индийской культуры, аюрведический фестиваль, эзотерический съезд и тому подобное. Да хоть «Сорочинской ярмаркой» назови!

Распродажа «духовности»! Эх, налетай! Чистим карму и открываем нирвану для избранных за отдельную плату! Поднимаем кундалини у импотентов и обучаем практической тантре! Что еще? Ах, не забуду, страшный сон – газета «Будильник» для пробуждения сознания! И в воздухе стоит столь концентрированная благодать, что хоть топор вешай.

А как привлечь неофитов? Продемонстрировать среди фальшивок и НЛПишных болтунов золото чистой пробы. Оплатить приезд и продемонстрировать народу настоящего святого.

Я продавала майки, а вечером любовалась искусным танцем на тему любви игривого Кришны и юных крестьянок. Девушка в ярком, сказочном костюме танцевала самозабвенно, страстно, как храмовая жрица; казалось, она импровизирует, но то было высокое искусство. Руки, ноги, плечи, голова, пальцы рук и ног выполняли сложные па с легкостью, будто порхали. Неутомимо сгибался стан. Танцовщица непрерывно меняла позы. Длинная коса змеилась по спине. Четкость движений, как мысль, входила в сознание.

Марина из Воронежа изучала классический танец в Индии. Через год, решив, что ее замыслы исполнились, девушка погибла в аварии на мокром асфальте в стране своей мечты. Воплощение храмовой танцовщицы, служанки Кришны, влюбленной в Бога, завершило цикл.

Приглашенные вкушали праздничный прасад и слушали рассказы восторженных сектантов о приезде индийского старца. День у Говинды Махараджа начинается в четыре утра. И беднейший бенгальский крестьянин, и европеец в странах, где бывает с проповедью индийский гуру, может прийти к нему, чтобы задать свой вопрос. Ключевые слова: любой человек и бесплатно.

Наступал вечер перед звездной августовской ночью. Грешно спать. По дорожкам бродили русоволосые женщины в ярких сари и мужчины в белых, искусно завязанных шальварах-дхоти. Среди берез. Слышно ритмичное бормотание-жужжание-повторение мантр и пение соловьев. Запах вечерних цветов и индийских благовоний. Сплошная прана – хоть ложкой жуй! И я гуляла до рассвета в компании юного кришнаитского монашка Муралишвара Даса из Оренбурга.

Потрясенный моей несказанной красотой и нечеловеческим обаянием, юноша после прогулки под звездами год писал стихи в надежде еще раз лицезреть мои черты. Семилетняя преданность Кришне, прожитая в воздержании от соблазна, была брошена к моим ногам, и… я оказалась замужем.

Я и представить не могла ничего подобного!

Он-то и рассказал о том, что я могу прийти к гуру и получить ответы на любые вопросы. Привыкнув сладко спать на рассвете, я никогда бы не смогла прийти на судьбоносную встречу, но ночью я не сомкнула глаз, поэтому и была первой в темном коридоре. Преданный переводчик присел на пол и заснул у порога на коврике. Он должен был помогать во время разговора, но не проснулся, когда загорелся свет и дверь тихо приоткрылась. Не знаю, о чем я думала, но, самоуверенно решив, что дверь открылась для меня, я вошла внутрь…

Старик, одетый в странные оранжевые одежды, сидел на постели и смотрел на меня сияющими глазами с такой любовью, как будто я была его родной, единственной, любимой дочерью, потерянной и счастливо найденной после безнадежной разлуки.

Да на меня родители никогда так не смотрели!

Я ощутила, как меняет присутствие настоящего святого и настроение, и атмосферу в помещении. Беспричинное счастье распространялось осязаемо. Опьяняло. Старик что-то невозможно ласково мне говорил тихим голосом. Появившийся переводчик сказал мне, что Говинда Махарадж просит у меня прощения, так как ему нужно еще десять минут, чтобы приготовиться к беседе. Разрушились рамки ограниченного опыта. И я в замешательстве вышла в коридор, уже заполненный людьми. Сказать, что я была удивлена, – ничего не сказать.

Решив, что мне будут рекламировать чуждую религию, я заготовила каверзные вопросы. Индийский «дедушка» внимательно выслушал… И? А он просто-напросто не повелся на беспомощные провокации: светло посмотрел мне в глаза, как будто прочитал что-то обо мне, как в книге, и сказал: «К богу ведет один путь – вера, а множество тропинок ведет к сомнениям. Что бы ты ни выбрала, главное, чтобы ты сама, а не кто-то другой, верила всем сердцем. Я благословляю тебя на все, что ты делаешь. Ты любимое дитя Господа и всегда находишься в его ладонях».

«Ага, вот, оказывается, почему, попадая в опасные ситуации, я не умею бояться. Только руки у моего бога жесткие и неласковые, но, видимо, так бывает для отличившихся детей», – думала я. И правда, позже попались в старой книге слова: «Если богу кто-то понравится, то ему он отдаст все. А если бог кого-то полюбит, то все у него отнимет».

Три темы главные в любой судьбе: рождение, смерть и зачатие – создание нового человека.

Рождение… Как много в жизни определяют близкие! Юность надо или потратить на борьбу с домашними, доказывая свою независимость, или придется плыть по течению, старательно подтверждая амбиции родителей. «Враги человека – домашние его», – было сказано еще в Ветхом Завете.

С детства люблю и уважаю смерть. Мои интересы редко кому близки: о смерти, о страхе и боли не принято говорить. Почему? Ведь мы приговорены с рождения. Самурайский кодекс Бусидо говорит: «Из всех возможных путей благородный человек выберет путь смерти. Ибо никакого другого нет». Смерть рядом. Присмотрись, и ты увидишь, как она следит за тобой. Memento more… Она всегда права и справедлива. Важно быть готовым к неизбежной и, возможно, внезапной встрече.

Зачатие – потрясающее занятие. Или искусство? Создание человеческого существа, передача дживе – душе, – кроме телесной оболочки, букета грехов и искупления, навсегда изменит тебя – не важно, сознаешь ты это или нет. Любовь и секс сопровождают зачатие – и не всегда совпадают. Про «это» люди обожают почесать языками. Фильмы и книги, поэзия и изобразительное искусство. Огромный пласт мировой культуры посвящен любви и сексу. Но часто забывается о том, что приятный процесс с любимым человеком не должен быть стерильным, как онанизм, а обязан, осознанно и закономерно, привести к рождению ребенка. Ведь творение нового человека, жертвоприношение физических и творческих сил для будущей личности, с грузом прегрешений или, наоборот, духовных продвижений, – и есть твоя реализация, которая определит дальнейшую судьбу новорожденного – здоровье и любовь или, наоборот, обеспечит бесконечные проблемы и болезни.

Часто недалекие мужчины гордятся тем, что не знают, сколько у них детей, сколько абортов было сделано из‐за отсутствующего презерватива… Еще не случившиеся грехи потомков могут пасть на судьбы безответственных самцов.

Оказывается, древнейшее понятие, индивидуальная совокупность поступков, грехов и искуплений – карма (извините, слово заезжено неприлично), то есть «дело, деяние» на санскрите, зашифрована в хромосомном наборе каждого человека и влияет на дальнейшую жизнь при рождении. Однако некоторые люди обречены проживать несколько жизней за одну судьбу. Как будто умирая и через боль, рождаясь другими, они получают новую личность, привычки и способности.

– Ты любимое дитя Господа, – сказал мне старик. Что видел Говинда Махарадж? Почему во время беседы он благословил меня на ВСЕ, что я смогу сделать в будущем? Откуда доверие? Не знаю. Но так все и было.

В следующий раз мы увиделись через несколько лет в Западной Бенгалии, в городе Навадвипа. Закончив дела в Дели, я приехала в монастырь Сарасват матх в попытке обрести душевный покой и посоветоваться о том, как же мне быть дальше. Семейная жизнь превратилась в сущую пытку. Проблемы пригибали к земле, и я не знала, как сообщить старику о чудовищных изменениях его переводчика Муралишвара Даса, моего мужа. Глупо пытаться защитить святого от разочарования! Как будто он не знает, что люди ничтожны перед пороком.

– Как поживает Мурали?

– Плохо.

– Что же случилось?

– Наркотики, но вы не волнуйтесь, все-таки это легкие вещества, не опасные. Он спрашивает вашего совета. Не знает, как быть.

– По какому поводу нужен совет?

– Господь Кришна имел шестнадцать тысяч жен в городе Дварка, а Мурали преследует женщина, и он, получая от нее наркотики, хочет, чтобы она была счастлива, и не желает уходить от меня. Он спрашивает, можно ли перестать страдать от греха и стать мужем двух женщин.

Не зная, как описать мерзкую ситуацию, я подбирала слова, понятные монаху, человеку, никогда не имевшему семьи, незнакомому с грязью. На деле было еще хуже. Любовница содержала притон для наркоманов и алкоголиков. Не знаю, кто привел туда Мурали, но не замутненный вредными привычками вегетарианец оказался легкой добычей и должен был стать источником дохода. А конца кошмару не было – хоть тресни. Я зря выбивалась из сил.

– Зачем ему наркотики?

– Он хотел увидеть бога и попробовать шиваитские практики для достижения цели, – отвечала я.

– Шиваиты оправдывают наркотическую зависимость тем, что господь Шива курил, но в Ведах об этом не сказано. Когда во время пахтанья океана богами и демонами, кроме нектара вечной юности амриты, появился яд, божественный йогин Шива выпил смертельный яд – калакуту, предназначенный для уничтожения мира. Его горло почернело, и он стал называться Нилакантха. Однако опасные практики поедания ядов – большая редкость среди его поклонников, – говорил, медленно перебирая четки правой рукой, Говинда Махарадж. – Что хочет узнать твой муж?

– Он запутался и не знает, как жить. Мурали спрашивает, что ему делать.

– Передай мужу, что если он хочет увидеть божеств и достичь духовных высот, то ему ничего не надо специально делать, а надо только оставаться твоим мужем, и тогда он достигнет самых высоких и духовных, и материальных успехов. А что касается еще одной женщины, то если Мурали может, как Кришна, поднять одним пальцем Говардхан, то тогда – да, он может быть мужем двух и более женщин, как господь Кришна.

Мне была знакома история об одном из подвигов Кришны: божественный пастушок поднял холм Говардхан (Коровье процветание) как зонтик, защищая друзей – коров, телят и пастухов – от ливня разгневанного громовержца Индры, наславшего семидневный дождь на окрестности Вриндавана.

Ясный разум, четкие формулировки.

Беспричинное счастье рядом с Говиндой Махараджем получилось испытать, но не осмыслить. Зато оно осталось в памяти навсегда. Через несколько лет я узнала из умных книг, что невероятная радость и уверенность в своих силах, то есть СОСТОЯНИЕ, ЗНАНИЕ и СИЛА, что подарил мне в тот день гуру, называется шактипат. Алгоритм постижения откровения нельзя описать словами, а можно лишь почувствовать, к сожалению ненадолго. Его знаешь ровно столько, сколько длится подключение к состоянию.

Мне кажется, Говинда Махарадж знал, что будет.

Получив наказ, раскаявшись, муж держался четыре месяца без наркотиков и притонов, а потом… Тщетные надежды – псу под хвост. Просьба святого не может остановить наркомана. Если бы не развод, если бы ненасытный глава секты не прибрал мой магазин к своим рукам, то я не поехала бы опять в Индию. И не написала бы завещание. На всякий случай. Захотела получить ответы на вопросы, каленым железом выжженные у меня в мозгу. Вопросы не кончались, порождая друг друга бесконечно. А затянув путешествие на несколько лет, я повстречала тебя. И опять случайные встречи… каждый раз в другом штате Индии.

Спасибо наркоману Мурали. Судьба нуждается в посредниках: ими, как прочными звеньями, скреплена цепочка совпадений.

Являясь гражданами разных стран, людьми, не подходящими друг другу ни по возрасту, ни по образу жизни, мы никогда бы не смогли встретиться. Если бы не Индия…

До свидания. До новой встречи.

ПИСЬМО № 4

ПОЕЗД

Но в том еще беда, и, видно, неспроста,

Что не годятся мне другие поезда.

Мне нужен только тот, что мною был обжит.

Юрий Левитанский

Привет! Да, опять я!

И ни логики, ни упорядоченного пристойного повествования. Бардак и хаос. Как же я сумела добраться до бенгальской Навадвипы для беседы с Говиндой Махараджем?

Конечно, поездом! «Прекрасным» индийским вагоном слипер класса. Русские кришнаиты и туристы с подобным способом езды знакомы редко. Они передвигаются организованными группами. Ходят гуськом за оплаченным предводителем. На обритых бледных головах косичка, в руках четки. Они боятся страну своих грез, поэтому летают самолетами, заказывают такси, а в поезде берут купе с кондиционером. Это дорого и все равно некомфортно: купе отделены от общего коридора символически – занавеской, а в немытом туалете – тараканы и дерьмо.

Слипер – аналог плацкарта, но полки располагаются в три ряда и еще две сбоку. Если пассажир, оказавшийся в нем впервые, наивно полагает, что, уплатив за билет, он может, как сибарит, занимать полку, вальяжно растянувшись во всю длину, то он жестоко ошибается. Лежать одиноко он сможет по местным правилам только ночью и пару часов во время полуденного сна, а остальное время на его полке будут сидеть люди с входными билетами. Им до своей станции ехать-то всего ничего – часа четыре-пять. И путешественник вынужден будет потесниться! Там, где на лавке сядут три европейца, легко помещаются восемь индусов! Сама считала. Детям билетов не покупают. И в голову такая глупость не приходит. А детей в семьях бывает до пятнадцати, что многократно увеличивает плотно спрессованную человеческую массу в индийском поезде. Мелюзга кричит, копошится, бесцеремонно лазит по чужим рукам и ногам к туалетам по мере возникновения надобностей и обратно. Но детей одергивать в Индии не принято, и гвалт стоит оглушительный. Обнадеживает, что туалетов четыре на каждый вагон.

Однако полку, вагон и поезд надо сначала найти. В крупных городах на огромных вокзалах платформы исчисляются десятками. Надо еще переходы над рельсами обнаружить, а у тебя сумка с вещами. Механический голос, пробиваясь сквозь шум и треск, объявляет о прибытии поездов. Невозможно разобрать, на каком из языков (хинди или английский?), прозвучало объявление.

У поездов иногда не разобрать номеров на хинди, а поэтичные имена только затрудняют попытки идентификации своего поезда. Зато как звучит: «Великая Ганга», «Прекрасная Лакшми», «Королева Кангры» или «Быстроходный господь Джаганнат». Тойтрейн в Дарджилинге с именем «Беби пуля». Есть даже поезд с устрашающим названием «Шахид-экспресс»! Он курсирует из Дели на север, в Горакпур, и оправдывает свое имя. Ездить на «Шахид-экспрессе» могут только склонные к риску здоровьем люди, так как воды и еды именно в этом поезде не оказалось, а опаздывал он в общей сложности на сутки. Народу там было – яблоку негде упасть! В три раза больше, чем обычно.

***

На вокзале если спросить первого встречного, то вежливый прохожий, как Сусанин, запросто отправит тебя в противоположную сторону. Не со зла, а исключительно из любопытства, из желания пообщаться с заморской «зверушкой». Долго добрый человек будет заверять, что тебе надо туда, – он точно знает. А жесты! Они больше похожи на магические пассы, чем на простое руководство к действию: направо-налево.

Опросить надо не меньше пяти человек, желательно ходивших в школу или государственных служащих в форме. А если хотя бы три ответа сойдутся, то, может быть, и поезд обнаружится, а может быть, и нет.

Есть способ проще. Надо найти кули. Мужчин-носильщиков легко узнать по красным тряпкам на голове или шее и по алюминиевой бляхе с трехзначным номером на предплечье – это личный бейдж. Сторговаться, показать билет – и худой, но крепкий и жилистый кули, свернув красный валик на голове, мощным движением помещает – сумку, рюкзак, сундук, чемодан – в общем, все из багажа, что у пассажира найдется, на натруженную макушку. Носильщик с грузом уверенно, как буксир волну, разрезает толпу. Главное – двигаться быстро и не потерять своего Вергилия.

Кули родился и живет на вокзале, профессию получил в наследство от отца, никогда не ходил в школу. Не умеет читать, но загадочные знаки на билете расшифровывает мгновенно. Вокзальный человек обязательно найдет любой поезд и вагон, где рядом с дверью уже будет криво приклеена бумажка с фамилиями пассажиров, купивших билет. И я смогу найти свою, написанную с ошибками фамилию. Он пристроит багаж под лавкой и возьмет у меня заработанные пятьдесят рупий. Носильщики с семьями живут в лачугах в узкой замусоренной полосе отчуждения около железнодорожного полотна. Они гордятся работой на государственном вокзале, боятся ее потерять и никогда не воруют. Правда, дорожают услуги кули каждый год.

На вокзал Нью-Дели, когда я уезжала в Бенгалию, меня проводила Дженни. Желая помочь неопытному человеку, она показала мне кули. Носильщик (за мелкую денежку) доступно поведал, что поезд опаздывает на четыре часа, но мне надо быть на первой платформе и именно у четвертого столба, так как мой вагон остановится напротив. Кули знает точно. Через несколько минут информацию об изменении в расписании подтвердил гнусавый голос, раздавшийся из репродукторов по всему вокзалу.

– Ирина, давай вернемся в отель. Что ты будешь делать так долго? Сидеть одна? До «Релакса» идти всего двадцать минут. Чаю попьем, – уговаривала заботливая Евгения. Но внутренний голос шептал мне, что этого делать не стоит, и я отказалась.

Попрощавшись, я села на сумку на асфальте перрона под неумолчный гул и гомон, наблюдая за многочисленными типажами в невообразимых одеждах. Потекли неторопливые минуты. Время на Востоке не ценность: впереди вечность. Рядом вьются любопытные дети и впиваются в меня широко распахнутыми глазами. Появляется мать, и они наконец уходят. На скамейке слева две пары ног в браслетах с бубенчиками. Спящая женщина и такая же бубенчатая малышка. Они периодически поднимают головы. Поодаль мужчина в очках распахнул свежую газету. Остро ощущаешь одиночество в шумной толпе.

В Индии двадцать девять штатов, и это далеко не все: есть еще шесть территорий с отдельными статусами. А столица Дели с городами-спутниками и обширными пригородами даже выделена в национальную столичную территорию. Разумно – Москва у нас тоже будто и не Россия. В Советском Союзе республик было всего пятнадцать. Житель Грузии не похож на эстонца, а усатый житель песчаных пустынь Раджастана не напоминает уроженца заводей штата Керала. И оттенок кожи другой, и форма носа. Носы в разных национальностях и племенах попадаются любые: от изящных греческих до почти африканских – широких. Дамы из Карнатаки увешаны тяжелыми украшениями из меди и серебра: на лбу, носу, шее, ушах, запястьях, щиколотках. Во лбу горят бинди, глаза подведены черным. При каждом шаге звякают бубенцы, нашитые на одежду, как будто шагает рыцарь в доспехах. Одежда в разных штатах непохожая, а сари – казалось бы, просто шестиметровая ткань – принято носить по-разному. Казалось, тут собрались все народности, населяющие страну.

Некоторые женщины на вокзале скрывают лица расшитым краем сари, придерживая полупрозрачную ткань за кромку крепко сжатыми зубами, а другие смотрят прямо тебе в глаза и хихикают, не пряча лица. Одна красавица смеется так, что на запястьях и лодыжках звенят браслеты. Почему им кажется, что я, в джинсах и майке, выгляжу нелепо?

По одежде легко определить семью мусульман: бородатые мужчины в длинных рубахах и белых шапочках на макушке, женщины в черных, закрытых до пят одеждах – хиджаб – лица закрыты; девушки в джинсах и блузках, лица тоже закрыты, но не чадрой, а завязанным вокруг головы ярким шелковым платком. Малышки одеты в цветные пышные платьица. Чем беднее семья, тем больше нищие матери хотят одеть дочек принцессами. Сплошные кружева и бантики. И лица у девочек открыты, и руки, и ноги, а вырастут – и никто, кроме мужа, не увидит ни лица, ни фигуры.

Рядом расположилась внушающая невольное уважение компания. Мужчины со смолянисто-черными бородами в кокетливых тюрбанах с лихо закрученными усами – это сикхи. У белозубых парней на поясе большие кинжалы, похожие на кривые сабли. Главный старик, с широкой бородой, весь в синем, с отточенными стальными метательными кольцами в складках огромного синего тюрбана. Очевидно, он из особого воинского подразделения. А у мальчиков и подростков вместо тюрбанов волосы надо лбом скручивают в пучок и закрепляют платком сверху – получаются смешные гульки. Даже у некоторых немолодых женщин были кинжалы, и строгие престарелые дамы явно умели пользоваться холодным оружием. Мужчины и женщины сикхи выделяются в любой толпе высоким ростом и великолепной осанкой – сказывается боевая подготовка при обряде посвящения в воинскую общину. Суровые ребята. С сикхами шутки плохи. С XV века кланы сикхов воюют за освобождение Матери Индии от мусульман, а на вокзале все равны, и исторически-идеологические враги располагаются рядом.

Вокзал похож на муравейник. Люди стояли, ходили, тащили огромные тюки, спали, накрыв головы шалями и свернувшись калачиком на асфальте. Многие откровенно пялились на меня. Дети застывали, тараща глаза. Судя по всему, они видели иностранку впервые. Доверчивая открытость – норма, но тяжело, когда изо дня в день разглядывают лично тебя.

Семьи с юга Индии непринужденно сидели тесными кружками на бетоне перрона вокруг металлических складывающихся посудин и ели, ловко доставая пальцами пряное пахучее варево на банановые листья вместо тарелок. После еды использованные листья летели вместе с мусором на рельсы. Народ не умел пользоваться урнами. Попадались они редко.

Высокий индус лет пятидесяти встречал у подошедшего поезда крошечную скрюченную старушку в сари. Он склонился перед ней в поклоне, дотронулся до ее стоптанных сандалий пальцами правой руки и, разгибая спину, той же рукой провел по своим волосам. Ага, догадалась я: пронам – он «взял прах от ее ног». Это жест глубокого уважения в Индии. Значит, старушка – его мать.

Внезапно настал вечер. Здание вокзала чернело в сумерках, и мягкие тени скрадывали силуэты людей в стороне от кругов желтого света, падающего от фонарных столбов. Привыкнув к освещению, я увидела на шпалах движение темных пятен. Молодой мужчина с полуголым трехлетним ребенком на руках отделился от группы едоков и спустился на рельсы. Под мышкой он держал пластиковую бутылку с водой. Пятна шевелились. Мужчина держал девочку на весу, пока ребенок оправлялся по-большому. Потом ловко подмыл ее водой из бутылки, вытер краем шарфа и залез обратно на невысокую платформу. Одно из пятен приблизилось к оставшейся на земле кучке, и я разглядела крысу. Неторопливую крысу с глазами старика. В паре метров от платформы, заполненной людьми, были сотни и тысячи грызунов. Днем они прятались в норах, вырытых в земле между многочисленными железнодорожными путями, а ночью свободно разгуливали, освобождая рельсы от мусора, объедков и других отходов человеческой жизнедеятельности. Крысы вели себя спокойно, ну а люди были полностью безмятежны и не обращали на переносчиков опасных заболеваний внимания.

Живи и дай жить другому существу.

Вокзал Нью-Дели!

Внутренний голос не подвел. Поезд прибыл через три с половиной часа и отправился в путь через десять минут. Никого не ожидая. Хороша бы я была, если бы доверилась объявлению!

Толпа с мешками, сундуками, узлами, младенцами и чемоданами нахлынула как цунами. В тесноте и давке, с сумкой наперевес, я протиснулась в вагон. Для меня, когда-то советского человека, бравшего приступом колхозный автобус деревни Кибирево, ничего особенного в плотной толчее не было, а у редких европейцев на обескураженных лицах читался шок.

В окнах поезда были решетки, чтобы люди не залезали в окна занимать места. И чтобы дети не выпали на ходу. Рамы со стеклами подняты, и под потолком в каждом отсеке работали на полную мощность, гоняя лопастями пыль, три вентилятора в металлических клетках, защищающих человеческие конечности от травм. Имеющие дорогую обувь – кожаные туфли или модные кроссовки – перед сном ставили ее на вентиляторы, чтобы внизу обувь не украли.

Все старались как можно тщательней оплести багаж специальными цепями и закрепить покрепче к металлическим конструкциям полок навесными замками. Я присмотрелась к приспособлениям, отличающим опытного путешественника от новичка, сидя на платформе, и купила замок и дорожную цепь у разносчика, не столько для безопасности багажа (ценностей не было), сколько для маскировки.

Я была новичком, и мне везло. В постукивающем по шпалам вагоне было не так уж и тесно – по индийским меркам. Проводник полагался всего один на десяток вагонов. Принадлежность к «серьезной» должности на государственной дороге обозначали плотно застегнутый, несмотря на жару, шерстяной пиджак, галстук и папка со списком пассажиров в руке. Он сверил билет, а я поинтересовалась: «Когда мы будем в Калькутте?» Проводник поднял на меня тяжелые веки смертельно усталых глаз и ничего не ответил. Чтобы не уснуть, он жевал пан с бетелем, ловко сплевывал красную слюну в окно и не улавливал связи действительности с расписанием. За два дня пути я его больше не видела.

Соседками оказались четыре католические монахини. Стиль одеяний – Европа, XIX век. Закрытые темные платья с длинными рукавами из плотной ткани – чистые, накрахмаленные и тщательно выглаженные. Волосы прикрыты серыми полотняными косынками. Белый кант сиял как снег на фоне темной кожи грубоватых лиц.

Запас английских слов у немолодых христовых невест был невелик. У меня знаний не было вовсе. Лингвистический парадокс: чем хуже по-английски говорили собеседники, тем лучше я их понимала.

Старшая монашка, тепло улыбнувшись, вежливо интересовалась, куда я еду, спросила о вероисповедании, о семье, о том, люблю ли я Иисуса…

– Which country? – прозвучал традиционный вопрос из уст младшей. Тихо сияли ее иконописные черные глаза. Меня так сотни раз спрашивали в Дели.

– Russia. – Ответ я уже заучила наизусть.

По выражению лица я поняла, что слово ей ничего не говорит.

– Soviet Union. – Я выдала другую версию. Но общее искреннее недоумение не рассеялось. Женщины задумчиво переглядывались друг с другом и по-прежнему с любопытством смотрели на меня. Они ожидали объяснений.

– Moscow. – Попытка номер три тоже оказалась безуспешной.

Я смотрела на темнокожие широкие лица, и меня осенило, что в монастырь они попали в детстве, и, скорее всего, из‐за голода или неурожая, а может быть, их родители погибли. Довелось прочитать: спасением сирот всю жизнь занималась святая Тереза Калькуттская. Светское образование, верно, закончилось в третьем классе. Научились чтению Евангелия, основам гигиены и петь церковные гимны и – хватит, что еще нужно в монастыре?

Пытаясь мне помочь, женщины называли знакомые им страны: England, China. На листочке бумаги я схематично нарисовала Англию, Россию, Индию и Китай.

– Надо же, между Англией и Китаем, а мы не знали. Наверное, очень маленькая страна, – на корявом английском, осваивая новую географическую информацию, сообщили мне добрые монахини.

Да уж… Принять как данность, что в Индии тысячи, а может быть, и миллионы людей не подозревают о существовании моей Родины, трудно. Мы, русские, с великодержавными замашками, революциями, семидесятилетним «совком», пропагандой дружбы народов, – мы неизвестны и неинтересны огромному количеству малограмотных и безграмотных людей, и если вдруг завтра Россия провалится в тартарары, то здесь многие ничего и не заметят.

Понять можно, принять трудно. Оказывается, и я далеко не убежала, тоже ношу в себе русофильство. От вопросов мироустройства, богоизбранности, «тварь ли я дрожащая или право имею?» до якобы особой духовности русских. И вдруг узнать, что наши мудреные заморочки – пустое белое пятно между понятными для простых индусов странами – Англией и Китаем.

МЫ ИХ НЕ ИНТЕРЕСУЕМ. СОВСЕМ.

Индия замкнута на себе. Англию знают – ведь невозможно стереть из народной памяти, что англичане правили здесь двести лет и эту железную дорогу (как и почти все хорошие дороги) построили они. А Китай, расширяясь, потихоньку откусывает немалые куски территорий, которые не способна контролировать государственная власть страны.

Утро вечера мудренее. Качаются головы на телах, сидящих и стоящих. Чужой непонятный говор. Запотевшее стекло. За ним темнеют черные зубцы пальм, стрелочник с флажками: зеленым и красным; мимо проносится домашний желтый свет придорожного каменного сарая. Шум в вагоне постепенно затихает. Среднестатистические индийцы встают до рассвета, чтобы успеть переделать основную часть тяжелой работы до наступления жары. В полуденные часы впадают в послеобеденное оцепенение. И в поезде народ ложился спать рано. Свет потух. Худенькие пассажиры помещались по двое и даже по трое на лавках. Женщины во сне обнимали детей. Постельного белья не наблюдалось. Мужчины, которым мест не хватило, расторопно расстелив газеты на полу, тут и там укладывались на ночь ровными кулечками. Как бы не наступить в темноте на людей! Спрятав кроссовки под голову, завернувшись в шаль, как в покрывало, по примеру попутчиков, я устроилась на лавке – спать.

На рассвете меня разбудили вопли, способные поднять мертвого из могилы.

В поездах нет вагона-ресторана, а есть вагон-кухня, и с раннего утра подростки в форме разносят чай и кофе в огромных термосах. Чем громче вопят разносчики, чем больше пассажиров поднимут голосистые кухонные мальчишки, тем лучше они выполняют работу. Стараются! Я заглядывала в окна поезда во время десятиминутных остановок и видела, что спят бои там же, в вагоне-кухне, на полу, на кочанах капусты или мешках с картошкой.

– Чай, чай, чаиииииииииий! – пронзительно кричит худосочный пацан, протаскивая по рукам и ногам пассажиров термос почти с себя ростом. Напиток сохраняет температуру кипения: внутри термоса находятся раскаленные угли.

– Коффи, коффи, кофиииииииий! – горловыми переливами надрывается другой разносчик.

– Гарам масала чай! Гарам масала чай! Гарам масала чай! – соловьем заливается третий. Гарам – жгучий, горячий на хинди, а масала – смесь специй.

– Пани-ватер! Пани-ватер! Пани-ватер! – идет на смену продавец пани – воды. Фильтрованная вода продается в пластиковых бутылках. Бесплатно воду можно набрать на станциях в кранах во время остановки, но мне такую воду пить смерти подобно – в ней могут быть кишечные палочки или амебы.

И пошли вереницей коробейники – чем дальше, тем больше. Газеты, журналы, чипсы с перцем, кульки с арахисом, корзины с плодами бледно-зеленой гуавы и гроздьями мелкого сладкого винограда на головах, огромный фиолетовый инжир, продающийся поштучно, свистелки-пищалки, игрушки для детей… Как и у нас, в поездах люди любят есть. Как будто месяц постились. Пассажиры дружно доставали из сумок снедь. В отличие от русских поездов пластиковые и глиняные стаканчики из-под чая, объедки и рваные упаковки непринужденно летели в открытые окна и на пол.

Под вечер в вагон вполз шудра, или неприкасаемый, десяти–двенадцати лет. Ой, извините, неполиткорректно выразилась, слово «шудра» запретил Махатма Ганди. Назовем его далит (то есть «угнетенный» – так их называл Амбекадр, борец за права неприкасаемых) или хариджан (божий человек) – так именуют людей из низших каст в конституции. Грязный оборванный мальчик, сложившись, как цыпленок табака, полз на сбитых заскорузлых коленях по вагону. Он елозил тряпкой под ногами пассажиров по грязному полу и собирал накопившийся мусор и объедки голыми руками. Жуткий взгляд черных диких глаз, казалось, прожигал. Я дала уборщику печенье и мелочь.

Следом за продавцами фруктов и закусок шли и беспрерывно ныли нищие калеки с экзотическими струнными инструментами в руках. Длинноволосый слепой поет унылую песню, настойчиво стуча палкой по полу. Ему уже уступили место. Сняв темные очки, он открывает бельма. Маленькая акробатка в рваных шароварах делает сальто в проходе. Сколько же ей лет? Четыре или шесть? Она такая худенькая и гибкая, что, легко сложившись пополам, пролезает попой вверх в обруч и вытаскивает его из-под босых грязных крошечных ступней. Возраст невозможно определить. Всклокоченный мальчик постарше поет и отбивает на барабане – табла – ритм ее прыжков. Барабанщик заглядывает мне в лицо, видит иностранку и просит монету за трехминутное выступление сестры.

Поезд меж тем все шел и шел вперед. Иногда он полз как черепаха, останавливаясь на равнине у каждого полустанка, то мчался на всех парах, отчаянно мотаясь и гремя на стыках. С грохотом мимо пролетает электричка, набитая черными и шоколадными телами, торчащими из окон и дверей плотной массой. В открытых окнах и распахнутых дверях мимо проносятся то выгоревшие, то свежевспаханные поля. Мчится полутемный вагон в бездне белого, ослепительного зноя. Я успеваю увидеть, как крестьянин в чалме с парой буйволов обрабатывает поле деревянным оралом, которому место в археологическом музее.

Полям не было конца и края. Рощи, деревни, бедные городки мелькали вдоль дороги. Тянулись неизвестные реки, над которыми поезд пробегал по железнодорожным мостам, наполняющим уши внезапным грохотом. Но лесов было мало, а непроходимых джунглей не было совсем.

На верхней лавке мусульманин в шапочке, с окрашенной хной оранжевой бородой, расстелил коврик на лавке и сосредоточенно совершал намаз. Коричневое лицо с глубокими морщинами и печальными глазами. Снежно-белая длинная рубаха.

Целый день я пила чай и кофе, неотличимые друг от друга по цвету и вкусу, пытаясь в процессе дегустации определить напитки хотя бы по запаху. У меня было печенье и бананы.

Второй день в пути – к вечеру захотелось хоть чего-нибудь другого. Не риса, а вкусной (привычной) еды. Разносчики носили пакоры из стручков зеленого острого перца чили, зажаренных в кляре до черно-коричневого цвета.

Изыски местной кулинарии аппетита не вызывали. И вдруг мне померещился запах нарезанных овощей! Салат! Конечно, это было совсем не то, но очень захотелось.

Не то слово, что не то. На поясе у очередного разносчика была привязана корзина. В ней уже были приготовлены ингредиенты салатика: нарезанный ломтями репчатый лук, моченый горох, ломтики еле розовых помидоров и половинки лайма. В отдельных кулечках были приправы: соль обычная, соль черная (с запахом сероводорода), перец красный молотый, зеленые перчики чили. Не успев подумать о вкусе и гигиене приготовления блюда, я уже протянула в коричневую грубую руку десять рупий. Алгоритм подачи кушанья был у разносчика отработан на диво. Заученными движениями он положил себе на ладонь квадратик газеты, нарезанной заранее, щедро кинул горсть лука, присыпал горохом и положил всего один ломтик помидора. Увидев изумление на моем лице, смекнул и щедро добавил еще два бледных кусочка томата, от души сыпанул перца и соли, хорошо, что обычной, – от черной вонючей удалось отбиться, мимикой продемонстрировав отвращение. Потом он украсил получившуюся горку стручком чили, выдавил сверху сок из лайма, накрыл горку другим кусочком газеты, тряхнул двумя руками – перемешал – и подал мне. Его довольное лицо светилось широкой улыбкой.

Не поверите, но я все съела. Главное – своевременно заливать пожар во рту водой. Почему я могла это есть? Сам собой включился механизм внедрения в чужую культуру, и я принимала все. Вагон следил за моими манипуляциями с салатом, и попутчики ободряюще улыбались. Чужие физиономии расплывались от радости за меня.

В острой пище нет ничего страшного. Наоборот, польза: мне кажется, что первая порция перца убила в желудке микробов и подготовила почву к принятию местной флоры и фауны.

Большинство в стране – вегетарианцы. Мусульмане едят куриное мясо и баранину, рыбу повсеместно ест каста рыбаков, христиане из Гоа и Кералы позволяют себе добавить в рацион свинину и козлятину, тибетские эмигранты кладут в лапшу мясо рабочего буйвола, люди из горных племен способны употреблять в пищу даже жареных крыс и ящериц – говядину не ест никто. Грех поедания коровы или теленка приравнен к греху людоедства и чрезвычайно редок. Большинство людей едят руками. Столовых приборов нет в крестьянских домах и лачугах ремесленников тоже, но и состоятельные люди едят руками. Им нравится. Привыкли с детства. Попутчики уверяли, что пальцы, осязая каждое зернышко риса и структуру соуса из гороха и моркови, воспринимают прелесть пищи раньше языка. Надо лишь тщательно помыть руки перед едой и, конечно, после. Монахини, несмотря на христианское воспитание, тоже ели руками, и, в отличие от меня, у них получалось изысканно. Пальцы правой руки, сложенные ковшиком, касались пищи с уважением к каждому кусочку и доносили до рта, ничего не уронив. Дамы объясняли мне, что есть можно только правой рукой, так как левая является «нечистой» – ею моют определенные части тела после посещения туалета.

По мере приближения к югу нарастала жара. Воздух в вагоне сгущался, несмотря на бесперебойно работающие вентиляторы. Духота ощущалась особенно сильно, если поезд замедлял ход. А когда он остановился и ни с того ни с сего простоял в поле среди белых хлопковых коробочек пару часов, то вагон превратился в раскаленную тюрьму из металла.

Люди были счастливы, когда он наконец-то снова тронулся в путь. Одинаково счастливы, невзирая на цвет кожи и разницу в кастах.

Пассажиры, удостоверившись, что и я человек – ем так же, – наперебой угощали меня жареным арахисом и испеченными в дорогу лепешками. Дружелюбно-любопытные соседки интересовались: одинока ли, не хочу ли я выйти замуж за индуиста или, наоборот, может быть, мне нравятся мусульмане… Мужчины смотрели на меня во все глаза, но вопросов не задавали.

Женщины, всплескивая руками, приговаривали «Ач-ча!», что значит «хорошо» на хинди. Они радовались, что у меня есть сын: браслеты из цветного стекла звенели на тонких запястьях при каждом их движении. По кулону и браслетам можно узнать, кто перед тобой: еще не просватанная девушка или замужняя дама. Символ супружества – колье мангала сутра – состоит из бусин черного и золотого цвета, так как в любом браке бывают не только праздники, но и черные дни. Цветовая гамма и количество браслетов определяют, сколько лет замужем хозяйка украшений. Браслеты светлого стекла подчеркивали изящество смуглых рук. Носить браслеты на руках и ногах и кольца на пальцах ног необходимо симметрично. Иметь их нужно в двух экземплярах, так как отсутствие одного будет восприниматься мужчинами как флирт. Ах вот почему девушки и женщины на вокзале смеялись надо мной! Срочно снять и убрать подальше украшения, пока не куплю двойной комплект.

Туземные дамы откровенно огорчались, узнав, что ребенок у белой леди один и вырос. Они сажали мне на колени детей: ведь у мадам нет маленького, так пусть позабавится хотя бы с чужими беби. Тоскливо и одиноко быть без семьи и детей в чужой стране, считали женщины и развлекали, как могли, меня вопросами. Их было много, но мои ответы приводили в замешательство.

– В твоей стране есть коровы?

– Да, в деревнях.

– А в городах почему нет коров?

– Нет места.

– А на улице? Коровы не ходят по улицам в городах?

– Нет.

– Странно. А слоны есть?

– Нет слонов. Только в зоопарке.

– Как же вы без слонов?

– Не знаю. – Действительно, как мы обходимся без слонов?

Я в упор разглядывала на редкость правильные (арийские?) черты и ясные зеленые глаза одной из попутчиц, и она, смутившись, классическим индийским жестом прикрыла лицо красной вышитой шалью, спадавшей с головы.

У юной, похожей на девочку-подростка, мамы необычайно самодовольный вид. Небесно-голубое сари с вытканным узором из серебряных звезд. Черная коса в руку толщиной ниже пояса. Ровный пробор в волосах прокрашен красным. Синдур – знак замужней женщины. Она полгода назад родила первенца. Жену, родившую сына, в семьях ценят очень высоко, ведь мальчику, повзрослев, предстоит содержать родителей и заботиться о сестрах. Она ехала в сопровождении свекра и свекрови через страну показать малыша родственникам. Откормленный мальчик был одет в нарядный костюм. На пухлых ножках крошечные браслеты. Мать, гордая здоровьем и красотой ребенка, протянула его мне. Крепыш был с накрашенными глазами и бровями. В Индии глаза красят черным карандашом каджуал не только женщины, но иногда, по праздникам, и бравые усатые мужчины. Детей, избалованных любимцев всей семьи, приукрашивают еще чаще.

Он смеялся, сидя на моих коленях, когда я загибала его коричневые пальчики с розовыми ноготками внутрь к бледной ладошке и приговаривала считалку, которую давным-давно читала сыну:

Сорока-воровка кашу варила, деток кормила, этому дала, этому дала, а этому не дала.

Блестя темными глазами, мальчик заливался хохотом и утыкался лицом мне в шею.

Под длинными обведенными ресницами, на пухлой щечке у ребенка нарисовано большое черное пятно, похожее на уродливую родинку. Я показала пальцем и спросила: «Why?»[1] Молоденькая мать переглянулась с солидной свекровью и прошептала: «Black magic! From bad people»[2].

Ага, от сглаза. Все матери боятся за жизнь и здоровье детей.

За дружелюбными расспросами время летело так же незаметно, как и бесконечная дорога за окном.

Много раз я возвращалась в Индию. Где я только не была, в какие только ситуации не попадала… За десять лет я проехала и прошла тысячи километров неподходящими для «белой леди» и «сахибов», нехожеными тропами.

«Дорога длиною в десять тысяч ли начинается с одного шага».

Мой первый поезд бежал вперед, туда, где меня ожидали Калькутта и великая Ганга! До встречи!

P. S. В Калькутту поезд опаздывал часов на шесть. Душный чернильный вечер. Раскалывалась голова. Я взяла кули, хотя сумка легкая, но не было сил разыскивать выход с вокзала и метро.

Да-да, в Калькутте есть метро, построенное еще в семидесятых с помощью советских специалистов. Мне надо было добраться в район станции «Дум-Дум-парк». Недалеко находится Чатайнья Сарасват мадх, куда я и направлялась.

Но кули привел меня на стоянку такси. Не спрашивая, погрузил и сумку, и мою больную тушку на заднее сиденье машины. Рядом с шофером сидел еще кто-то. В Москве я не сажусь в машины, где больше одного мужчины, но сейчас я смогла только протянуть бумажку с адресом и выпала в осадок. Оказывается, это местная мера безопасности: в крупных городах участились ограбления таксистов, и в желтых «амбассадорах» сидели по двое. Шофер рулил и отчаянно сигналил на забитых транспортом перекрестках, а его сосед, развернувшись ко мне, пытался пообщаться.

Я тихо стонала на русском: «Умираю, мигрень, голова болит. Анальгин есть?» Машину остановили у аптеки. Через минуту, разодрав опухшие от боли веки, я узрела перед собой на широкой темной ладони одну таблетку. Оказывается, здесь продают таблетки поштучно.

– Пятнадцать минут – и все пройдет, – говорил мне мужик, и, не зная языка, жуя таблетку, я его понимала. И правда, я еще не доехала до мадха, как заново родилась. Крупные фармакологические концерны из Европы располагают производства по всей Индии. В свободной продаже даже трамадол.

Меня встретили, удивились незнанию английского. Взяли за руку, отвели поздороваться с Говиндой Махараджем, вручили ключ, накормили и поселили.

***

Кала – все разрушающее время, и смерть, развязывающая узлы противоречий. Кали – черная как ночь. Владычица мира. Кажется, что черноту ночи можно потрогать руками, – вязкая тьма засасывает тебя и вот-вот поглотит. Знойная ночная Калькутта обнимает гостя, как полнотелая, пышущая страстным влажным жаром красавица. Нет сил сопротивляться. И, засыпая, ты тонешь, как в болоте, в липких объятиях ночи.

Калката – так говорят в Индии, переводится как жилище, местожительство самого сильного божества – богини Кали. Историй появления на свет черной Кали, как бывает в индуизме, – множество, но мне близка та, в которой прекрасная воительница рождена на поле боя.

Однажды разразилась грандиозная битва между силами добра и зла. И длилась она не одну вечность, потому что эти силы равны. И утомленные светлые боги каждое утро, как на работу, выходили на поле боя с асурами и ракшасами – демонами. За ночь заживали раны, отрастали отрубленные руки-ноги.

Им скоро надоело. И темным тоже, но никто не сдавался. Главная индийская святая троица – Брахма, Вишну и Шива – объединилась. И в результате коллективной медитации из облака дыма и языков пламени на поле битвы шагнула обнаженная богиня небесной красоты. Желанная, как жизнь, ужасная, как смерть. Ее десять рук были вооружены. В яростном экстазе красавица уничтожила демонов, жадно выпив кровь жертв. Попутно, как настоящая женщина, кокетливо приоделась, украсив себя юбкой из отрубленных рук и ожерельем из пяти десятков отрубленных, усатых демонских голов. Опьяненная кровью, Кали не могла успокоиться: неукротимая богиня полностью отдалась буйному танцу, уничтожая все живое вокруг. Только Шива – благой – смог остановить победительницу, распростершись на земле перед ней. Приплясывая на теле Шивы, богиня очнулась и приняла спокойный облик. Стала Дургой.

Знаменитый храм Калигат, находящийся в Калькутте, построен на месте более древнего святилища. Здесь на землю упал мизинец первой супруги Шивы Сати.

Казалось бы, Сати и Кали – где связь?

Имя Сати происходит от «истинная, добродетельная» на санскрите. Зеленоглазая Сати, дочь Дакши (царя и сына Брахмы), выбрала в мужья голого нищего аскета Шиву против воли отца. Однажды, обиженная пренебрежением папы Дакши по отношению к обожаемому супругу, она не выдержала и решила снять клеймо оскорбления с имени мужа. Нежная Сати шагнула в очистительное пламя Агни – бога огня. А Шива медитировал в Гималаях. Он, почувствовав что-то неладное, материализовался и выхватил жену из погребального костра, но не успел – Сати погибла.

Шива целовал тело жены, прижимал к груди и в приступе яростного безумия начал разносить все на пути. Оторвал голову тестю Дакше и бросил в костер. Ничего не видя перед собой от горя, он семь раз промчался в неистовом танце разрушения тандава вокруг земли с телом Сати на плече. Еще немного – и мир был бы уничтожен. Но.

В аватарах господа Вишну его миссия – охрана, поэтому Вишну крался за спиной Шивы и рассекал тело Сати на части заточенным диском — чакра. Пятьдесят одна часть тела упала на землю. Перестав ощущать тяжесть мертвой Сати, Шива пришел в себя. Дакшу, по просьбе Брахмы, пришлось оживить, и тесть приобрел голову козла.

Позже Сати родилась вновь (реинкарнация), перевоплотившись в Уму – светлую, Парвати – дочь гор, но к тому времени Шива проявлял равнодушие к сексуальным удовольствиям, и Уме пришлось долгие годы совершать аскетические подвиги, прежде чем получить возможность стать его женой.

Парвати – йогиня и благоразумная мать семейства, напористая жена, романтичная и одновременно игривая возлюбленная.

Другой ужасающий аспект женского начала, или Шакти – женской энергии супруги Шивы, – известен множеством имен. Самые популярные: Кали – черная, она же Дурга – неприступная, она же Бхайрави – ужасная, и еще сотни наименований.

Кали любит и милостиво принимает кровавые жертвы. «Человеческим жертвоприношением Деви удовлетворяется на тысячу лет, а принесением в жертву трех человек – на сто тысяч лет. Угощение из чистой крови, принесение головы и мяса также доставляют большую радость богине», – гласит текст в «Калика-пуране». В дни храмовых праздников предсмертный крик сотен баранов и коз сливался с пением молитв. Еще не дойдя до места жертвоприношения, чувствуешь силу и запах смерти, а за храмом, там, где продаются жертвенные козы, у обреченных в дар Кали животных смертная тоска в вертикальных зрачках.

И каждый день служители Калигата покрывают чистым золотом высунутый язык мурти Кали.

Неудивительно, что магическая обитель великой Кали Ма – город Калькутта – стала средоточием культуры юга. Тут когда-то находилась Ост-Индская компания, а позже – колониальная столица Британской Индии. Обитель матери Терезы «Чистое сердце», где принимают и лечат бездомных, находится рядом с храмом Кали. В Калькутте родились философ-мистик Шри Ауробиндо, реформатор Свами Вивекананда, классик бенгальской литературы Рабиндранат Тагор и великий практик безграничной любви и преданности Рама Кришна.

***

Через три дня в джипе, арендованном кришнаитами из Австралии, я ехала по красной бенгальской земле. Мимо пролетают пальмы, воловьи упряжки и плантации бананов. Из школы гурьбой возвращаются в деревню дети в школьной форме. Некоторые идут босиком. Женщины несут на голове корзины с бананами и детей, придерживая их на бедре. Крестьянин тянет на веревке упирающегося теленка. Мелькают заборы и стволы деревьев, покрытые налепленными коровьими лепешками с отпечатком женской ладошки. В Бенгалии их сушат как топливо для ежедневной варки риса.

Струится дорога. Глаз выхватывает из пестрой светотени то молодую женщину с черным лицом, прижимающую к груди голого ребенка; то мальчика, играющего с черепахой; то полицейских в форме песочного цвета, приветственно машущих бамбуковыми дубинками, то яркое видение базара. Брызжет горячее масло на сковородках, зеленые и желтые сласти лежат на блюдах. Резко пахнет поджаренным луком, чесноком и кизячным дымом. Садху сидят под смоковницей, пережидая полуденный зной. Собаки лежат, высунув языки. Ближе к дороге, на деревянной раме с веревочной сеткой, сидит, скрестив ноги, старик в белом. Проезжает мимо длинная свадебная процессия. Гремит музыка. У жениха, сидящего на белом коне, бусами завешано лицо. Слон, которому раскрасили уши и хобот, возглавляет кавалькаду, освещенную многочисленными светильниками, а длинные провода тянутся к замыкающим кортеж тележкам, на которых везут грохочущие генераторы.

Я еду в город – меня ждет разговор с гуру Джи и омовение в Ганге.

ПИСЬМО № 5

КРЕСТНЫЙ ХОД В БЕНГАЛИИ, ИЛИ НЕПОРОЧНОЕ ЯВЛЕНИЕ УНИТАЗА

Мимо ристалищ, капищ,

мимо храмов и баров,

мимо шикарных кладбищ,

мимо больших базаров,

мира и горя мимо,

мимо Мекки и Рима,

синим солнцем палимы,

идут по земле пилигримы.

Иосиф Бродский

Привет.

Идет время – не помню, что уже рассказывала, а что лишь вообразила. Мирок (морок) индивидуальной реальности. По мнению мудрых Вед, то, что мы видим вокруг, — майя, иллюзия. А Йогамайя разрушает чужие иллюзии и создает свои.

Навадвипа, маленький город в штате Западная Бенгалия, знаменит религиозными центрами – Матхами. Отдельных монастырей здесь шестьдесят. Пятьсот лет тому назад родились на берегу священной Ганги два великих святых – Читанья и Нитай – и стали известны и любимы народом. Молодые мужчины проповедовали бхакти – преданное служение одному богу, без посредников в виде жрецов, и воспевание имен бога. Они впадали в экстаз, воспевая любовь к Кришне. Исполняя молитвы – мантры, они даже внешне перевоплощались, приобретая сладостные женственные черты гопи – прелестных пастушек, бескорыстных деревенских возлюбленных Кришны.

Позже многие другие святые строили в Навадвипе храмы и монастыри.

Нечаянно-негаданно я полюбила всей душой святого в одном из монастырей, в Чатанье Сарасват матхе. И вступила в ряды из‐за бесконечного уважения к старому монаху. Гуру зовут Говинда Махарадж. Говинда – одно из имен Кришны, раджа – царь, маха – великий. Власть над своим сознанием дает ему абсолютный авторитет у учеников и последователей.

С детства он живет в монастыре согласно строгим правилам воздержания как монах — брахмачарий. Монахи читают мантры Шри Кришне, берут четки в правую руку и перебирают пальцами по кругу; одна мантра – одна бусина. Личное служение Кришне у Говинды Махараджа больше чем шестнадцать кругов большой маха мантры в день, наговоренной на каждую бусину четок, а бусин в четках сто восемь штук. Идеальное число.

Попробуй сто восемь умножить на шестнадцать кругов, а если по четыре раза в день – получишь минимальное количество молитв для святого. Джапа-мала – гирлянда мантр. Индивидуальная медитация, усиленная осязанием и необходимостью контролировать бусинами число молитв. Ритуал джапы отключает сознание и подключает подсознание напрямую к Высшему, что качественно меняет практикующего. Четки делают из любимого Кришной ароматного растения. Кустик многолетнего базилика – тулси – один из любимых символов индуизма. Говинда Махарадж дал мне в дар наговоренные четки для джапы и назвал новым именем – Йогамайя. У имени много значений, и одно из них – уничтожение иллюзий материального мира.

Началась новая жизнь, временная, всего на три года: свадьба, карьера, возможность приезжать и бесплатно жить в монастырях в Индии…

Рухнуло все если и не в одночасье, то за полгода. Муж стал наркоманом, и слова гуру о двух принципах, на которых держатся настоящие семьи, открыли мне глаза. Брак не получился. Слепой любовью не спасешься. Время и окружающий мир – действительно иллюзия. Большинство, сами того не осознавая, живут, используя друг друга, в узаконенной проституции. Браком может считаться супружество только с ВОЗМОЖНОСТЬЮ ПОЯВЛЕНИЯ ДЕТЕЙ и умением супругов ДОГОВАРИВАТЬСЯ. Два принципа, не больше.

Истины старого мудреца навели меня на мысли о разводе и утвердили в решении, что не спасать надо наркомана ценой потери уважения сына, а бежать из брака, уничтожив надежды. Магазин забрал патрон секты, и мои клиенты на Кузнецком Мосту попали к нему. Свобода – это когда больше нечего терять.

В главном храме звучат победно-трубные звуки раковин. Большие белые морские раковины используются во время богослужения.

В кварталах с открытыми сточными канавами дурной запах. Вдоль улиц течет черная гнилая вода. Мужчины непринужденно мочились, а дети испражнялись в канавы на каждом углу. Вечером налетают тучи мошкары, приходится жечь в помещении коровий навоз. В кустах бегали ящерицы, шипя и клокоча друг на друга.

Городской рынок целиком поместился под кроной невообразимо огромного древа. Баньян – особое дерево, его ветви дают многочисленные воздушные корни. Оно как волшебный храм с многочисленными колоннами. Если ему позволить укорениться, то, врастая в землю, оно образует новые стволы, но у дорог и на рынках их обрубают, иначе там, где было одно дерево, лет через пятьдесят вырастет непроходимая роща. Между лавками зеленщиков с огурцами и помидорами, телегами с грудой листьев шпината, кинзы и с пучками дикого гороха извиваются воздушные корни, свисающие с гигантских ветвей баньяна.

Зеленые манго режут и маринуют в трехлитровых банках, как у нас огурцы. Подают в тарелке из листьев с зубочисткой вместо вилки. Полутемный амбар – лавка растительного масла. Продавщица с ребенком на руках берет лоснящуюся бутылку с кокосовым маслом и, улыбаясь, вытирает ее о свои черные блестящие волосы.

На земле – алтарь в гирляндах желтых ноготков. «Томаты семь рупий, мадам, охапка кинзы – пять!» – выкрикивает зеленщик. Я протискиваюсь мимо разложенных на земле пирамид арбузов, мне протягивают виноград, рядом ярко-красная морковь по полметра, белый редис, горы цветных специй. Тяжелый дух испорченных продуктов, кожура бананов, на земле в гнилье копаются худые свиньи с щетиной на загривке.

– Ситец набивной, можете пощупать! – манит в лавку зазывала.

Покупатели, разморенные жарой, склоняются над особенно привлекательными материями. Жарко блистают украшения, останавливая женщин, молодых и старых. Начищенные медные блюда и кувшины кажутся раскаленными. Сладкие красные, желтые и зеленые воды в толстых стеклянных бутылках не приносят облегчения, сколько ни пей. В рядах, где варят и жарят, облака пара и чада. Слышится лязг ножей, стук черных сковород и чашек с дымящейся пищей. Толпится народ, оглушаемый криком продавцов, предлагающих горячие, острые и сладкие блюда. Надо вовремя вернуться в ашрам, а то я, наверное, так и бродила бы в потоке торговцев всякой снедью, пока моя тень не растворилась бы в сумерках.

И неукротимая Ганга стремительно несет прозрачные воды на широкий простор. Еле-еле видны на другом берегу, будто игрушечные, метелки кокосовых пальм. По длинному мосту идти полчаса. По берегам – сочно-зеленые рисовые поля. Будто только что умытый, нежно-изумрудный цвет молодых побегов. Лоснящиеся, черные, огромные, как бегемоты, буйволицы идут на водопой и купаться. Они тяжело перебирают копытами, запрокинув головы и уложив изогнутые гигантские рога на натруженную широкую спину. Вечером я пью вкусное буйволиное молоко в столовой монастыря.

Монахи и паломники заходят в воды Ганги и троекратно совершают священное омовение, проговаривая подобающие мантры на санскрите. Рядом в воду заходят местные крестьянки в ярких дешевых сари. Индусы, согласно древним правилам, совершают омовения ежедневно. Мужчины ходят в дхоти, часто завязывая приподнятые полы несшитых полотнищ узлом, для удобства ходьбы и работы. Они худые и невысокие. Низкокастовые люди не подвержены акселерации. Никогда не унывающие крестьяне с торчащими вперед зубами (из‐за пародонтоза) всегда деятельны. Женщины и старухи весело здороваются, складывая ладони в жесте приветствия, и говорят: «Намасте», что дословно означает: «Я приветствую тебя как бога». Их грациозные движения сопровождаются легким, как шелест, позвякиванием ножных и ручных браслетов, которое всегда сопровождает индийских женщин. Я отвечаю, как положено: «Намаскар». Крестьянки переглядываются, сверкая огромными прекрасными глазами, стирают белье, громко шлепая скрученной в жгут постирушкой о камень. Девушки, к ним принято обращаться «диди» – «сестра» на хинди, моют головы и расчесывают распущенные черные длинные волосы. На берегу у воды большие темные камни, сверху в них втерта красная краска, потому что о поверхность камней шлифуют пятки – местный педикюр. Сотни лет по традиции индийские дамы, от бабушки к внучке, прививают девочкам привычку красить красной хной подошвы ступней ног. И пальчики ног, как лепестки, будут «нежностью и свежестью подобны лотосу». От покрашенных ступней камни покраснели.

И всюду кучи кокосовой скорлупы и мусора, как обычно.

Монахи ждут паломников, скоро праздник: парикрама – паломничество по островам Ганги. Странствие вокруг святыни является ритуальной молитвой, как крестный ход на Пасху в России.

Древние знали, что хождение по ходу солнца, вокруг источников положительной энергии заряжает паломника, и разработали обряд парикрамы. Индусы, мечтающие избавить близких от неизлечимых заболеваний, проделывают священный путь на коленях. Я видела старушку в когда-то белом вдовьем рваном сари, которая свершала парикраму, измеряя длинную дорогу иссохшим телом. Она ложилась лицом наземь во весь свой крохотный рост, вытягивала правую руку с зажатым камешком перед собой, клала камень, куда дотянулась, с трудом вставала, приближалась к камню, поднимала, становилась стертыми вьетнамками на отметину, с которой только что подняла камень, и снова простиралась… Какие грехи замаливала старуха?

Монахи старательно готовились, сушили и ремонтировали комнаты для гостей. Здания пострадали после последнего наводнения. В Бенгалии в период муссонных дождей часты ураганные ветры, яростные тайфуны и катастрофические наводнения. Ганга разливается и затапливает первые этажи зданий. Гибнут люди. Коров, чтобы не утонули, ставят на высокие мосты и плоские крыши домов, поэтому коровы тут мелкие. И молока у буренок мало, все больше навоз. Священный продукт.

Но в мой первый сезон гостей приехало немного, а русских не было вовсе. Комнаты пустовали. По побеленной стене осторожно двигается хрупкая, почти прозрачная ящерка. После заката сначала робко, а потом изо всех сил вразнобой настраивают громогласные скрипки цикады. Под окном на кусте висит погруженный в нирвану хамелеон.

В ашраме в период муссонов жила одна гостья – русскоязычная девушка из Флориды. В дороге и деньги, и документы – украли. Говинда Махарадж дал ей приют. Крупная американка имела три имени: Татьяна – в честь русской бабушки, Уитни – так назвал дочку американский папа, и Уджашвари – это имя дали здесь, в монастыре. Когда в ней просыпалась русская составляющая, дева была сообразительной и предприимчивой, беда с головой случалась, как только начинала доминировать американская кровь.

В школе я учила немецкий, в художественном институте иностранного языка не было. Когда я первые месяцы передвигалась по Индии, то вынуждена была изъясняться рисунками, мимикой и жестами. А еще я знала, оказывается, слова, выученные по фильму «Миссия невыполнима». Только два слова – possible и impossible – удалось освоить из могучего английского языка. Ну что же, я виртуозно научилась ими пользоваться в любых ситуациях. Меня понимали даже полицейские, но я не понимала ни слова, что было проблемой не для меня, а для собеседников. Бравые полицейские не раз меня подвозили к вокзалу на мотоциклах. Они обреченно догадывались, что иначе от меня не смогут избавиться никогда.

Соскучившись по общению, я обрадовалась американке.

«Шерочка с машерочкой», мы и выдвинулись на рассвете, наслаждаясь свежестью начала дня, среди многочисленной толпы стареньких садху, молодых монахов, бенгальских вдовых бабушек – мата джи. Сварливых старушек семейство с радостью отправляет в дальний путь, что, безусловно, угодно богам. Старухи, не вызывающие греховных взглядов, иногда не носят кофточек под сари. Отвисшая, сморщенная грудь едва прикрыта.

Мы надели чоли и тоже обмотались по древним правилам в шестиметровые сари. Крупной американке ситцевое сари шло как корове седло. Во вьетнамках на босу ногу мы твердо решили пройти пешком по раскаленному асфальту весь путь, что составляло ни много ни мало по двадцать – двадцать пять километров в день, а предстояло четыре дня похода.

«Острова Ганги» большей частью – метафора: за пятьсот лет после рождения Чайтаньи и Нитая гигантская река много раз меняла русло. Разливы ежегодно превращаются в бедствие. Где была вода – суша. Где была твердь – там сегодня зыбь.

Огромная колонна подходит к берегу Ганги. Рассвет, но противоположный берег скрыт туманом. Громкий свист пересмешников заглушает голоса людей. У пристани – моторные лодки рыбаков. Сегодня они переправляют желающих бесплатно – так угодно богу. На лодки и паромы плотно набивается пестрая толпа. Испуская черные клубы дыма, тарахтят моторы. Расступаются клочья тумана, и приближается другой берег.

В течение четырех дней по деревенским пыльным дорогам, с яркими флагами и транспарантами, под ритм мариданг и громкое пение кришнаитских мантр, весело, с танцами, передвигаются празднично взбудораженные люди. А конкурирующих матхов больше шестидесяти, и змеящиеся колонны людей напоминают… Ностальгия?

Тоска по России меня не посещает. Все как у нас. Почти. Праздничные демонстрации на Первомай в Советском Союзе или «Крестный ход в Тульской губернии» Репина – дежавю.

Встретив конкурентов, монахи приободряются и запевают энергичней. «Наши-то жалобней и голосистей будут. Эх, хорошо поют, со слезой», – болею я за соратников.

На храмах и зданиях деревенских школ я вижу свастику. Само слово состоит из двух санскритских корней: су – «благо» и асти – «жизнь». Знак – самый древний указатель движения Земли. В зависимости от того, куда смотрит ее верхняя перекладина, свастика бывает право- и левосторонней. Правосторонняя – символ жизни, связь с богом огня Агни. Левосторонняя – господство над духом и черная магия.

Проезжает крестьянин в древнем экипаже. Конструкции, наверное, пять тысяч лет – ни в одной стране ныне не найдешь! Два тяжелых деревянных колеса, через середину проходит ось. Возница сидит, подобрав ноги под себя, и правит двумя быками. Сооружение со скрипом движется меж грузовиков. Быки трясут головами, отгоняя больших мух. Щелканье кнута поднимает столб пыли. Во дворе дома сидит на земле крестьянка и подбрасывает зерна риса в плетеном решете. Зеленые попугаи, пронзительно крича, перелетают через дорогу.

От круглых домиков с крышей из рисовой соломы, от крестьянских хижин ма-а-ахоньких деревень бегут темные мальчишки. Работяга-буйвол тащит из черного мрака колодца сосуды, откуда льется вода, холодная и прозрачная.

Подростки по цепочке передают тяжелые ведра, из которых серебром выплескивается вода. Невыносимая полуденная жара. Нам нельзя пить воду из колодцев. Я видела, что там держат черепаху или лягушку. Их селят в воду, чтобы колодезная черепаха подъедала упавшую и мелкую самозаводящуюся живность. Умыться-то можно. Я жажду освежиться и выливаю полведра на голову. Сари высохнет через полчаса. Темные крестьяне рады, помощь паломнику во время парикрамы – услуга, отпускающая грехи.

Когда при мне говорят про бедный индийский народ, я вспоминаю множество деревень и городков, увиденных по пути куда-нибудь или откуда-то. Жизнь выпирает из крошечных домиков и сарайчиков вовне. Как тесто из кастрюли. Крестьяне в полях. Бабы в ярких сари с медными кувшинами на головах или у колонки за стиркой. Старухи мелют зерно на ручных каменных мельницах. Дети плещутся в лужах. Коровы, буйволицы в пруду, стада овец, козы с козлятами, буйволы в арбах. Земледельцы пашут землю деревянным плугом на быках зебу. Куры, цесарки, утки, поросята в канавах… Жизнь кипит. Энергичным вечным трудом возделан каждый клочок земли. Бедняки, стоящие в воде под палящим солнцем на рисовых чеках, почему они улыбаются все время? Они говорят, что счастливы, потому что солнце взошло, рис растет, дети сыты. Могу ли я лелеять здесь свои раны?

А у нас где-нибудь в деревне… На двести домов три бабки и пьющий дед. Школа закрыта, поля заросли.

Индия еще продемонстрирует всем свое место в мире.

Мы заходим в храмы. Под кружевной кроной акации слушаем откровения из Вед и из поэмы бенгальца Тхакура. Снова идем по дороге под звуки своих и чужих мантр.

В полдень монастырские служки привозят обед. В кузовах грузовиков, украшенных религиозными транспарантами, огромные корыта с рисом, далом и тушеными овощами. Мешают еду новой лопатой: половник – не поможет. Расстелили циновки длинными рядами на земле, усадили толпу на большом поле в густой тени огромнейшего дерева манго, способного затенить стадион, и начинают разносить сотни одноразовых тарелок из сухих прессованных листьев. Бегом, вприпрыжку: особое кокетство служек – желание угодить гостям. Гость в доме – бог в доме.

Рис, чапати, овощи – основная еда, лишь бы ее хватало. Но в матхах считается большой заслугой перед богом, чтобы монахи были толстыми, а гости сытыми. Русские кришнаитки, ставшие вегетарианками, поглощают прасад тазиками, так как человеческий организм пять лет приспосабливает новый обмен веществ к размерам старого аппетита.

Ко мне подбегает знакомый монах. Мальчиком попал в матх сирота Кави и впервые ел досыта. Он полюбил монастырь и учителя Говинду Махараджа. Бесконечная любовь к богу попала в его сердце мужским путем – через желудок; первое время он съедал по двадцать лепешек сразу. Голодное детство не позволило ему стать рослым, в тридцать лет темнокожий бенгалец Кави невысок и немного пузат. С неукротимой энергией он целый день носился по хозяйству. Заметив, что русские не знают английский, Кави выучил главные, по его мнению, слова, по-русски: «Ты хочешь есть?» – и еще незабываемый перл: «Русский девушка – всегда голодный!»

Благословенная еда остра невероятно, я уже запросто могу стать шпагоглотателем, но радушию противостоять невозможно! Дышать огнем, есть и плакать! Специи в ашраме – это конец света!

После обеда сотни людей целенаправленно отправляются в кусты, если они тут выросли, а если нет… Если нет, отсутствие туалетов индусов не смущает. Мужчины направо в чисто поле, толпа женщин в сари налево. Сидят безмятежно, сверкая смуглыми задницами. Мужчины, видимо, любят совмещать физиологический процесс с обзором окрестностей и философскими размышлениями. Я это еще из окон поезда заметила. Дамы скромнее.

Уитни-Уджашвари чувствовала себя американкой и отчаянно страдала без кабинки и унитаза.

Трудно уединиться в кокосовой роще. Плантация бананов, посаженных в шахматном порядке, не подходит для некоторых целей. Но я умела находить укрытия для незадачливой американки.

И я хохотала всю дорогу, обозначив ей мысли по столь низменному поводу так: «Уджашвари, ты счастливый человек – ты окончательно освободилась от оков материальной реальности. Нет денег и документов, бросила благополучную страну, порвала с родителями, нет секса и проблем с отношениями, планов на будущее, на детей тоже нет. Осталось у тебя в жизни всего-то две задачи: поесть и по*****. Ты – гармоничная личность, завидую, ах как редко западные люди достигают подобных духовных высот!»

На четвертый день пути после полудня колонна стала редеть. Старики-монахи, не выдержав длинный путь, вернулись в монастырь. Люди устали, несколько человек попали в больницу. У кого-то тепловой удар, кто-то мочился с кровью… После долгой ходьбы в шлепанцах по расплавленному от жары асфальту происходит стимуляция неких точек на подошвах, спонтанно происходит очистка, и если в почках был песок, то он болезненно выходит.

Мы с Уитни стойко держались и продолжали путь. Второе дыхание открылось.

Дороги сменяли друг друга: то пыль, то асфальт. Пейзаж аккуратно расчерчивали рисовые чеки. Над каналом с мутной водой свесились ивы, и молодая пальма распушила тонкие листья. В воде стоят цапли; другие сидят на тонкой бамбуковой жердочке. На провисших проводах зацепился синей нотой зимородок. Слева, в середине заросшего водяными гиацинтами болота, сидит на листе лотоса лягушка-бык. Для привлечения квакушек у самца вздуваются пузыри по бокам плоской головы, и далеко раздается громогласный басовитый звук. Жара такая, что я хочу к лягушкам в болото.

Тележки возчиков, запряженные мелкими беспородными лошадками, и кособокие коляски велорикшей медленно сопровождали паломников. «Хороший сэр, сядь ко мне, плииз. Ты устал. Очень жарко, плииз. Парикрама заканчивается, а я быстро домчу тебя до ашрама. Всего один доллар, сэр», – вкрадчиво ворковали рикши и возчики. Праздник не праздник, а работать надо. Деньги нужны. И многие состоятельные гости монастыря – и белые, и индусы – не выдерживали, украдкой, оглянувшись, не смотрит ли кто, залезали в коляски. По шесть человек набивались в тележки и – бойкой рысью в матх.

Мы стойко продолжали идти древней дорогой мудрости. Выполненный ритуал парикрамы гарантирует исполнение сокровенных желаний. А женщинам лишь пообещай выполнение заветной мечты – горы свернем, земной шар обойдем дважды! На лице вековая индийская пыль, голова прикрыта краем сари, ткань прилипла к телу, ноги болят. Подвиг не подвиг, но героизм в походе есть. Аскетизм.

В голове колонны демонстрантов молодые монахи час за часом несли в руках флаги со священными знаками монастыря и тяжелые ритуальные посохи – данда. Иногда, внимательно посмотрев на медленно ковыляющих подопечных, они давали знак, и сотни две выносливых бенгальских старух усаживались на дорогу.

Уитни плюхнулась в пыль обширной задницей, обтянутой сари.

– Ты что, уже забыла, кто ты? Пойдем присядем хотя бы на ту ступеньку у забора, – говорю я ехидно. – Белой леди нельзя сидеть на земле! Ты слишком обындусилась.

Незаметная дверь в заборе распахнулась, и улыбающаяся служанка поманила нас внутрь. За зеленой дверью в стене, как и положено, оказался рай. Изумрудный, влажный, политый газон, аккуратно подстриженные кусты роз; дорожка из мраморных плит вела по мостику над декоративным бассейном в беломраморную беседку. Отвыкшие от роскоши и чистоты, онемев от удивления (позвали только нас), мы вольготно растянулись на полированном камне беседки.

Через дорожку стоял новый домик с черепичной крышей, дверь в него не была заперта, а зазывно приоткрыта, и через несколько минут неуемное любопытство толкнуло меня посмотреть, что там.

Да и кто бы смог удержаться, ведь за чужой дверью могло прятаться – все!

Открыв дверь, на фоне белых чистых кафельных стен я увидела европейский унитаз!!! Рядом были душ, полотенце и мыло! И даже туалетная бумага! Настоящий унитаз в Бенгалии я видела впервые. Надеюсь, ты понимаешь мой восторг?!

В монастыре в каждой келье были туалеты и душ. Но индийские унитазы – это продолговатая фаянсовая чаша с дырой в полу, надо вставать ногами. Рядом кран и ковшик, а бумаги нет. В гигиенических целях пользуются водой.

Захотелось к благам цивилизации сразу же. Душ принимала, как здесь принято, не разматывая сари. Но не мои мечты исполнились, а Уитни, и я позвала ее полюбоваться на реализацию единственного ее сокровенного желания – белоснежный новый унитаз.

За годы скитаний я видела многое. В Индии желания сбываются с поразительной быстротой. Прямо-таки сбыча мечт! Проверено многократно. Высокоскоростная карма!

Но… Бойтесь своих желаний, ибо они могут исполниться.

Вася, а с тобою случалось: что подумаешь, то и сбудется? Как в истории про падшего ангела, наказанного тем, что его желания исполнялись? Я так боялась тебя потерять! И добоялась. Где же ты теперь?

Желаю тебе удачи в дороге, не важно, куда она приведет. Надеюсь, тебе туда было надо. Где ты кому-нибудь нужен.

ПИСЬМО № 6

ГОРОД ПОВЕЛИТЕЛЯ ВСЕЛЕННОЙ

Прожорливым червям я не достанусь, нет,

Меня возьмет огонь в своей прекрасной силе.

При жизни я любил тепло и свет.

Пускай достанусь же огню, а не могиле.

Немецкий поэт

Привет, Вася!

Мы родились в стране, которой больше нет на карте. Живем по разные стороны географических и политических баррикад, но разве что-то может удержать людей, вырвавшихся за железный занавес привычного мира?

Найдя надежду в Навадвипе, пересчитав оставшиеся дни до вылета самолета, я поняла, что успею увидеть океан.

Океан! Индийский! Настоящий! О котором я не смела мечтать в унылом пионерском детстве!

Уджашвари жила в монастыре нелегально. Она нуждалась в перемене обстановки, но не могла передвигаться по стране без денег и документов. Покидать Индию с помощью американского посольства она не хотела, а я могла купить билеты нам на поезд к океану на свое имя.

Получив благословение Говинды Махараджа и письменную рекомендацию настоятеля, мы решили отправиться в штат Орисса с пересадкой в Калькутте.

Когда с сумками наперевес рано утром мы вышли из ворот Чатанья Сарасват матха, чтобы добраться до станции, то сплоченная группа поджидающих седоков велорикш взвинтила цены. Они окружили нас, требуя больше, на бенгальском и английском языках. Я держалась восточного правила никогда не уступать без торга. Один из них назвал цифру поменьше, и мы взгромоздились на его ржавую тележку. Остальные как сумасшедшие тут же закричали на штрейкбрехера. Наш рикша не мог тронуться с места, а я неожиданно увидела, что один из конкурентов подкрался сбоку и откручивает гайку на колесе, чтобы мы навернулись, когда двинемся с места. Риторическое выражение «вставляет палки в колеса» стало конкретным и приобрело угрожающий смысл. Я не знала, что делать. В воротах, в шафрановых одеждах, появился монах Кави с улыбкой на круглом безмятежном лице и с рдеющей поперек лба тилакой. Он хотел попрощаться с нами и, став очевидцем агрессии против гостей монастыря, изменился в лице. Бенгалец разъяренным тигром прыгнул в толпу рикшменов. Он разнес врагов в пух и прах, закрутил злосчастную гайку крепкими, темными пальцами и вновь превратился в благодушного монаха.

– Ах, какой мужчина! – не удержалась Уджашвари. – Но он же монах.

Рикша старательно крутил педали, тележка благополучно катилась к вокзалу.

Мы переглянулись и вздохнули. Как же хочется побыть слабой, но такая роскошь возможна лишь рядом с защитником.

Может быть, настоящий монах – улучшенный вид человека разумного?

Приехав в Калькутту, отдохнули в зале ожидания, предназначенном для леди. Кое-где сохранилось наследие колониального прошлого. Через несколько часов мы сидели в поезде и любовались пейзажами в окно. Золотистые и розовые утренние туманы поднимались над полями. Безбрежная, горящая на солнце, красная земля, желтые поля горчицы, сиреневые холмы вдали, изумрудные чеки рисовых полей, синие озера, зеленые деревья… и над всем разноцветьем Ориссы голубой бездонный небесный свод, расчерченный полетом птиц и белоснежными перьями облаков.

Один из лесистых штатов Индии, Орисса раскинулась вдоль Бенгальского залива на востоке, а на западе граничит с Бенгалией. Параллельно берегу протянулись горы Восточные Гаты. На склонах невысоких гор буйные муссонные джунгли из тика и сандала. Вечнозеленые деревья, непроходимые влажные заросли перевиты лианами. Равнины сплошь распаханы под посевы риса. Вдоль побережья из окна мы видим мангровые леса. Опираясь на воздушные корни, в воде стоят деревья, как на ходулях.

Добравшись до места, нашли по адресу Чатанья Сарасват матх, показали письмо и поселились в комнатах для гостей. Двухэтажный дом примыкал к саду, и ничто не напоминало монастырь. Просторные комнаты, двуспальные кровати. В саду росли полутораметровой высоты кусты тулси. Одуряющий аромат базилика. Взгляд блуждал по гроздьям кокосов на пальмах. Слышен шум морской волны.

Интеллигентный настоятель сокрушался:

– Надо же, неделю назад я отпустил повара. Монахов и гостей не было, и он разленился. Если бы я знал о вашем прибытии! Что же вы будете есть?

А я обрадовалась – мне надоело монастырское меню. Удалось успокоить расстроенного монаха, сказав, что без труда найдем подходящую еду в городе.

В комнатах и коридорах полы были усыпаны песком. Мы подмели и вымыли полы. Но настоятель испугался трудового порыва. В отличие от православных монастырей здесь не нужно трудиться. Монахов смущает стремление европейцев работать. Мы якобы относимся к высокой касте, а для грязной работы легко найти поденщика кастой ниже. Но мы торжественно объявили, что это сева – служение, добровольно предложенный труд господу Кришне.

Против Кришны не попрешь!

На мне поутру вышагивают шеренгой муравьи, но это не портит настроения. Оказывается, нашего пробуждения ждал старик-садовник со шлангом в руках, а настоятель радостно объявил, что хорошая сева для леди – полить тулси своими руками. С такой севой легко справиться за пять минут.

Название штата Орисса происходит от названия народа ория. Однако кроме ория индоарийского происхождения в непроходимых горных и лесных местах внутри штата живут коренные жители адиваси. Племена, которые жили здесь еще до прихода ариев. Тысячелетия до нашей эры. Они не изменили своим традициям. Встретить их можно на большом рынке, куда раз в неделю съезжаются крестьяне из самых отдаленных деревень, чтобы продать корзину сладкого батата или плод хлебного дерева джекфрут. Выручить немного денег. Дамы племени койна не утруждают себя подбором сложных нарядов, они оборачивают тело небольшим куском материи. Некоторые красотки безмятежно оставляют открытой смуглую грудь. Дамы и девушки бунда наголо бреют волосы на голове. В школу дети не ходят, у мужчин глаза злые и испуганные.

Любимое верховное божество в штате Орисса, городе Пури – повелитель Вселенной Джаганнат.

Однажды Кришна, медитируя, всецело проникся блаженством и распространил себя на Вселенную. Пребывая в подобном состоянии, он провел так некоторую вечность. Невозможно представить и изобразить образ божества, заполнившего собой бесконечное пространство, но поклонники Джаганната справляются.

Раз в год, в июне–июле (даты, согласно древнему летосчислению, двигаются), в городе проходит девятидневный праздник колесниц. Тримурти: Джаганната–Кришны, его брата Баларамы и сестры Субхадры вывозят из внутреннего, запретного для иностранцев, города-храма Джаганнат Пури на праздничных колесницах. Самая большая из них принадлежит Джаганнату: четырнадцать метров высотой, и у нее шестнадцать гигантских колес. Балараму везут на колеснице поменьше – у нее четырнадцать колес, а Субхадра едет соответственно на двенадцати колесах. Ее колесницу тащат женщины. Божества передвигают на северо-восток, на два километра, в храм Гудинча: место рождения мурти Джаганната.

Все трое примитивно раскрашены. Джаганнат – черного цвета, Баларама-Балабхадра – белого, Субхадра – желтого. Они изготовлены в виде грубых двухметровых идолов с плоскими лицами и круглыми большими глазами.

Абстрактный вид мурти объясняется тем, что сам Вишну приказал царю выловить из залива бревно для алтарной статуи. Вдруг появился незнакомый старик, пообещавший царю, что изготовит статую, если никто ему не будет мешать три недели. Следить за его работой нельзя. Любопытная и нетерпеливая жена царя открыла дверь в зал, где работал таинственный старец, раньше времени. Им оказался божественный архитектор, покровитель зодчих и строителей Вишвакарман-всесоздатель. Обидевшись за подглядывание, он исчез, оставив трех незавершенных божеств в виде деревянных обрубков.

Сотни лет подряд низкокастовые люди, вдовы, калеки, прокаженные, желая получить мокшу – прекращение цепи бесконечных перерождений, бросались под многотонные колеса огромных праздничных колесниц, где находили освобождающую их навсегда, ужасную смерть. Англичане, не понимая сути жертвенного обряда, его запретили. Вернувшись на родину из колонии, офицеры в отставке рассказывали домашним о страшном Джаггернауте, жаждущем кровавых жертв.

И поныне, когда тысячи верующих людей тянут канаты и на себе вывозят храмовые башни-колесницы, рядом идут полицейские с бамбуковыми палками в руках. Не хуже, чем резиновая дубинка, а главное – много дешевле, крепкая палка отлично способна вразумить кого надо. Чуть кто нацелится сигануть под монументальные колеса – сразу получит в лоб от полицейского и будет благополучно оттащен в сторону, чтобы не затоптали: пусть отдохнет и о жизни подумает, а не о смерти.

Шиваиты считают Джаганната одной из гневных форм Шивы. Воплощением ужасного Бхайравы, рожденного из крови Шивы. Поэтому в праздничных процессиях участвуют мурти Кали-Дурги и Шивы-Натараджи.

В морском прибое, в дыхании ветра, что развевает длинный алый флаг над величественной башней главного святилища, я ощущала столько чувственной радости, что была беспричинно счастлива каждый день с первой секунды, находясь в старом городе на берегу Индийского океана.

Да, поездка в Индию успокоит кого угодно. На время.

На улицах в Пури царили велорикши. Передвигались неспешно, с охами-вздохами. Заблудившись и покружив нас по лишним переулкам, рикша ставил сей подвиг в заслугу: «Мадам, добавить бы надо, крюк-то я какой сделал, старался!» – а сделав на нас свой бизнес, улыбался во все тридцать два зуба. Я мечтала о скутере.

На улице мы познакомились с суровой дамой. Она начальник полиции из Канады и отдыхает одна. Она поручилась за нас во время аренды скутера, открыв удостоверение, ведь у меня не было прав, а полицию в Индии уважают и боятся, даже канадскую – на всякий случай. Она же показала прибрежный ресторан «Pink house», где лучше всего кормят. Туда мы и отправились.

Заказав поесть, я выскочила из‐за стола, оставив вьетнамки, и помчалась по песку навстречу океану. Не могла ждать. В пенджаби и с непременной шалью на шее я с размаху влетела в огромную волну, и она обрушилась мне на голову всей массой. Вынырнув, я качалась на ладонях океана, смеялась от счастья и плакала от жгуче-соленой воды, попавшей в глаза. Только я вышла из пены морской, тут же набежали тонкие черные мальчики с неподъемными связками бус – купи! И все изумруды, кораллы и жемчуга мира небрежно брошены к моим ногам. Трогаю, отражаясь в блестящих поверхностях, взвешиваю на руке. Как худые приезжие мальчики, отстегивающие бакшиш полицейским, носят эти охапки, если я с трудом поднимаю одну связку?

И разве имело значение, что через полчаса я вернулась к столу в промокшей одежде. На пляже священного Пури, города – повелителя Вселенной Джаганната, раздеваться нельзя. На бледнолицых в бикини и плавках смотрят как на дикарей и зовут полицию.

Ах, какая же вкусная была еда в ресторане «Pink house»!

***

– Осторожней на дороге. Не разбейтесь! Храни вас Кришна и Джаганнат! – кричал нам утром настоятель, с беспокойством наблюдая в окно, как мы выезжаем со двора, а темнокожий садовник в набедренной повязке придерживал калитку перед скутером.

На площади перед шестиметровым забором храмового комплекса Джаганната слонялись небольшие горбатые быки зебу и тыкались слюнявыми мордами в сумки прохожих, выпрашивая банан. Ничего не получив, священный бык сердито фыркал и уходил, яростно раскачивая горбом. У главного входа стояли полицейские, вооруженные бамбуковой палкой. Иностранцы не допускаются внутрь, на территорию храма, и полицейский внимательно всматривается в каждого входящего. Вдруг загоревший до коричневого цвета форинер хочет замаскироваться под местного, что чревато. Однажды темнокожий американец, индуист из ИСККОНа[3], проник в запретный город. Он был забит насмерть браминами – фанатиками храма.

Мы рассматривали высокую главную башню с крыши кафе, где ели мороженое. Гигантская кухня видна с террасы соседней библиотеки. Сотни служащих брахманов ежедневно готовят маха прасад, который предлагают трем главным богам пять раз в день, а вечером раздают в глиняных горшочках верующим. И мы ходили попробовать знаменитый прасад. Его едят бесплатно десять тысяч паломников и служек каждый день, принимая в дар благословенную еду.

Марихуану в Ориссе никто никогда не запрещал. Дорогу к ближайшей лавочке бханга (напиток на марихуане с эффектом легкого опьянения) можно спросить у полицейского.

Утром, задумав искупаться и позагорать без надоевших пенджаби, мы купили арбуз и поехали вдоль побережья. Проехали десять километров. Выбрав безлюдное место, спрятали скутер в кустах и отправились на пляж. Справа и слева, насколько хватало зрения, не было ни души. Хвойный кустарник, дюны и волны, набегающие на песок. Только мы разделись до трусов, на горизонте, где волны и пляж сливались воедино, показались черные точки. С невероятной скоростью они стали приближаться.

– Рыбаки. Вот не повезло! Они тянут сети в нашу сторону, – огорчилась Уджашвари и не ошиблась. Едва мы успели одеться, как рыбаки оказались рядом. Мужики потеряли интерес к рыбалке. Вытащив на сушу сети, оказавшиеся пустыми, пятнадцать человек дружно сели отдыхать напротив нас. Худые темнокожие мужчины в клетчатых юбках закурили сигареты-самокрутки из эвкалиптового листа – биди. Внутри щепотка табака, сверху лист перевязывают ниткой. В любом ларьке стоят копейки. Биди – сигареты пролетариата.

Рыбаки разглядывали нас в упор, как зрители в театре неумелых актеров, – кусок арбуза не лез мне в рот. Тип в первом ряду похотливо косил глазом на пышные формы Уджашвари. Надежда, что рыбаки исчезнут так же быстро, как и появились, скончалась через десять минут. Пришлось собраться и уехать не искупавшись.

***

На другой день мы добрались до Конарака в храм-музей Солнца из списка мирового наследия ЮНЕСКО. Тридцать два километра мы проехали без проблем, но перед селением скутер вдруг заглох. Обливаясь потом, мы по очереди катили скутер до мастерской, о которой нам любезно сообщили местные поселяне, появившиеся из глинобитных, крытых соломой халуп. Я пригорюнилась, но в гараже-мастерской, состоящей лишь из стены и покрытой переплетенными пальмовыми листьями крыши, скутер починили в два счета. Один парнишка крепко держал скутер руками, сидя на голой земле, другой прицелился, стукнул кувалдой в одно, только ему известное место механизма, и – о чудо! – мотор заработал. Что значит мастер против женщины с тяжелой технической кармой.

– Ну надо же, а я думала, что храм стоит на берегу океана,– сказала Уджашвари, когда мы парковали скутер.

Да, каменный гимн богу Солнца стоял рядом с прибоем, что было этак лет восемьсот назад. Огромный храм с семидесятиметровой башней служил европейским морякам ориентиром. Под воздействием мансунов он почернел. Португальцы и англичане называли его «Черной пагодой». В XV веке его разграбили мусульмане, и храм был заброшен. Мурти накануне успели увезти и спрятать. Восстанавливать оскверненные храмы в Индии не принято. Считалось, что поврежденное должно разрушиться, дабы полностью завершить цикл существования. Главная башня храма Солнца обвалилась, оставшееся сооружение было надолго погребено под песком и илом, а местный раджа разворовывал камни из уникальной кладки для постройки своего храма. Океан уступил пару километров наступающим дюнам.

Англичане откопали сооружение и в который раз удивились творческой мощи ваятелей. Давно в прах обратилась плоть, истлели кости безвестных мастеров, но их страстные желания и чувства остались неизменными на века.

Храм построен в честь того, что Сурья – бог Солнца, лекарь кожных заболеваний, вылечил прокаженного юношу Симбу, который заболел, будучи проклят родным отцом – самим Кришной. Симба рассердил отца тем, что подглядывал за новыми женами Кришны, когда те купались в реке.

Храм – гигантская модель колесницы Сурьи. Он служил подарком богу и символом хода времени, которым управляет Солнце. Каменные резные колеса диаметром около трех метров символизируют двенадцать месяцев. В каждом колесе восемь спиц, то есть периодов дня. Когда-то семь мчащихся галопом могучих лошадей тянули колесницу Солнца, изогнув лебединые, упругие шеи и упираясь копытами в камень. Уцелел всего один каменный конь, но и в одиночестве он прекрасен.

Пирамида портика разделена на три яруса, населенные статуями музыкантов, танцоров и танцовщиц. Меня покорил четырехглавый и шестирукий Шива, увешанный гирляндами отрубленных голов, застывший на века в позе танца разрушения. Боги, цветочные узоры, животные, чудовища, демоны, наги-змеи, умеющие оборачиваться людьми, и другие существа заполнили стены тесной толпой. Сцены охоты махараджи и приручения пойманных животных. В нишах сплетались в замысловатых позах парочки страстных любовников – майтхуны. Скульптуры сексуальных соитий были связаны с мистическими тантрическими ритуалами – или служили куда более приземленным целям: рекламировали эротические возможности дэвадаси – девушек, совмещавших в служении богу искусство танца и храмовую проституцию. Они подробно иллюстрировали средневековый трактат Камасутра. В святилище наверху есть три статуи самого Сурьи, вырезанные из зеленоватого камня. У его ног, обутых в сапоги, маленький возничий держит поводья волшебных лошадей. Соседнее святилище принадлежало второй жене Сурьи – богине тени Чаи. Первая жена, Санджна, была не в силах терпеть жар мужа-солнца и создала для себя двойника на супружеском ложе по имени Чая.

На пьедесталах застыли великолепные фигуры: вздыбившихся боевых коней, удерживаемых солдатами; разъяренных прекрасных львов, попирающих запряженных боевых слонов. Один слон бережно несет, обняв хоботом, обмякшее тело погонщика, спасая раненого с поля боя…

Уставшие и притихшие от опрокинувшей нас красоты, мы возвращались по долгой дороге из Конарака в ашрам. По оранжевой обочине местные мужчины в лунги на велосипедах крутили педали босыми пятками. На рамах и багажниках они везли жен и детей. Телята и коровы, мыча, поворачивали к нам морды. Множество озер, раскинувшихся вокруг, красовались красными и белыми лотосами. Мы ехали сквозь поля и лотосовые пруды с аккуратными цаплями. Розовые башни закатных облаков. Мотор скутера тихо и ровно урчал, как будто успокаивая взбудораженный мозг.

Утром я гуляла вдоль набережной с видом на просторный пляж. Чудесный день! Бенгальский залив ярко сверкал в лучах солнца. Запах йода в узком проходе между рыбацкими хижинами.

Разносчики продавали жаренную на углях кукурузу, сахарную вату, надувные шары и игрушки-пищалки для детей. «Very cheep price! Very cheep price!» – разносилось повсюду. Мне предлагали купить нитки фальшивого жемчуга и огромные белые раковины, якобы найденные на рассвете. Грязные дети нищих, увидев меня, неслись кто быстрее и, окружив, орали: «One rupiy (рупия), give me chocolate, school pen!» Они дергали меня за одежду, и мне с трудом удавалось отбиться от оравы чумазых бесенят.

Я шла мимо многочисленных кафе-мороженых, ресторанчиков и чайных. И вдруг почувствовала неуместный запах и услышала страстные мантры. Запах напомнил мне о майских праздниках, о выезде на дачу, о шашлыке… В вегетарианском священном городе?! Будто за углом стоит мангал и грузин-шашлычник поворачивает над раскаленными углями шампуры с кусками маринованной свинины… Отели и рестораны расступились, и я увидела символически огороженную площадку на пляже и небольшую арку, украшенную изображениями Шивы и Кали. Подошла, не зная, можно ли мне подойти ближе – внутрь… но и отсюда мне был виден погребальный костер, огонь и обуглившееся человеческое тело на последнем ложе. Молчание царило внутри капища. Жаром тянуло от адской решетки. Служитель спокойно и умело разбивал кочергой горящие синим огоньком череп и тазобедренные кости трупа, а раскидав угли, подкладывал новую порцию дров в очищающий все и всех огонь. Беспощадный дым растворялся в небе.

Оцепенев, я стояла напротив арки. Мимо шли семьи индусов на отдыхе. Гуляющие переговаривались между собой. Дети облизывали вафельные рожки с мороженым и ели сахарную вату. Малыши играли и вопили во все горло. Никто не обращал на кремацию ни малейшего внимания.

«Мое тело после смерти ничем не отличается от мяса свиньи, убитой на бойне», – подумала я и, осознав новую информацию о жизни и смерти, пошла дальше.

Вернувшись в Москву, я объявила сыну:

– Когда я умру, пожалуйста, кремируй тело, а прах отвези в Джаганнат-Пури и развей над рестораном «Pink house».

Сын задумался:

– Почему над рестораном? А что, лучше места найти нельзя?

– С мамой не надо спорить, там, над тарелкой с едой, я пережила настоящий катарсис. И вообще, я так хочу!

Практичный сын стал обдумывать решение скорбной задачи, надеюсь, отдаленного будущего.

– А рядом есть высокие здания?

– Нет, ничего такого.

– А вертолет найти и заказать можно?

– Ну откуда там вертолет?!

Минут через десять сообразительного подростка осенило:

– Хорошо, тогда я распылю твой пепел петардой! И не спорь, сама напросилась!

Васечка, а как тебе идея? Что, слишком экстравагантно?

Ну и ладно. Мое тело, что хочу, то и сделаю с ним! Ты же не родственник – права голоса не имеешь.

Не обижайся, удачи!

Жди, скоро еще напишу.

ПИСЬМО № 7

ПОЕЗД № 2: ХИДЖРА

Возможно, вы знаете их по Таиланду,

Где, как известно, их в изобилии.

Вдоль улиц висят они, как гирлянды,

Ждут, чтобы их все вокруг полюбили.

Привет, солнышко! Ты помнишь мои ужасные привычки? Не угадал, не эти… А другие, ну вспомни, засыпая, я так боялась, что, проснувшись, вдруг тебя не найду, что ночью нечаянно обнимала твою руку, прижимаясь всем телом… Во сне жалела, что у меня не столько рук, как у богини Дурги, а то обнимала бы крепко-накрепко всеми руками.

Дурная привычка: нельзя лишать чужую конечность свободы, но ты меня великодушно прощал. По вечерам, задремав, я судорожно начинала хватать тебя за руку, а ты-то еще не спал… Ты рядом, работая допоздна, щедро уступал мне левую руку, мою любимую игрушку, и продолжал нажимать кнопки ноутбука одной правой рукой…

Что же меня влекло в Индию? Зачем я столько раз возвращалась? Заворожила великая и кошмарная страна…

Однажды я расплакалась, услышав на деревенской дороге звонкие голоса крестьянских девушек. Тысячелетние мантры словно вскрыли грудную клетку. Тело не вмещало неизвестных чувств и безудержно проливалось слезами, как муссонным бенгальским дождем. Я была ничтожной песчинкой в круговороте бед. Что-то неведомое волнами возникало во мне и бесследно исчезало среди звуков. Неожиданно я рыдала так бурно, напугав окружающих меня англичан и немцев, что, видно, выплакала беды и обиды. Маленькие и глупые. Стала свободной. Были получены ответы на вопросы, меня беспокоившие. И чем больше возможностей закрывалось от меня на родине: семья, работа, ах, разваливались мои начинания, – тем больше дверей открывалось в Индии: новые места, древние города, монастыри и пляжи, встречи, знакомства, чудеса, уже привычное восхищение мужчин, работа…

Многое стало доступным для меня. Люди помогали на каждом шагу.

Во второй приезд в Дели на уже обжитом Мейн-базаре я познакомилась с Кирой. Хорошего попутчика встретить так же сложно, как и спутника жизни, но иногда везет. Она забросала меня вопросами:

– А что ты делаешь в Индии: не куришь марихуану, не пьешь – я это тоже не люблю, но как же удовольствие? Ну как ты можешь путешествовать в одиночку без английского? Тебе не тяжело, не скучно одной?

Скучно мне не было, но одиноко бывало.

Железный характер девушки из Нальчика парадоксально не совпадал с ее внешностью. Суровая, бескомпромиссная воительница невысока и хрупка на вид. Узкие джинсы, нежная блузка просвечивает на солнце, ткань легко касается тонких косточек ключиц, черные густые волосы подстрижены, как у мальчика. Ежик, защищающий сам себя. Короткие волосы, казалось, пахли чудесно, но никому не дано было вдохнуть их дивный аромат. Кира ни к худенькому телу, ни к сокровищам своей души никого не подпускала близко. Сказывалось воспитание бабушки – осетинской княгини. Чопорная старушка подарила внучке в дальнюю дорогу мусульманские четки, хранившиеся в семье больше ста лет. На хрупких плечах громоздился огромный рюкзак, в два раза больше хозяйки, с надписью на боку: «Счастье есть, его не может не быть». Рюкзак был полон чудес. Кроме дорожных вещей, она могла достать оттуда что угодно: цветные карандаши и фломастеры, припасенные для детей-попрошаек; надувные шарики и хлопушки, чтобы было чем украсить и отпраздновать Новый год на чужбине; дивную маску из настоящей толстой буйволовой кожи своей работы или фарфоровую головку для куклы, тщательно, любовно выполненную и подкрашенную дорогой косметикой; игрушечную мышку с глазами-бусинками, свалянную из войлока руками.

Кира за три месяца в Индии много путешествовала. Она делала вылазки из Дели и возвращалась обратно в один и тот же гестхаус «Downtown», как на базу.

В одной из поездок девушка заболела; падала в обморок, похудела. Кира рассказала мне, что ее очень обидело отношение служителей полюбившегося гестхауса…

– Мадам, если вы собираетесь умирать, то лучше на улице, чтобы не лишить наш «Downtown» хорошей репутации… – сказали ей вечером, когда не было сил подняться по лестнице и она просила помочь.

Ребята за стойкой и коридорные бои всегда казались Кире воплощением дружелюбия, и вдруг такое. А ведь парни помогали, как могли: возили клиентку к врачу, сторожили ее рюкзак с деньгами и документами, когда у нее отключалось сознание и она со стуком роняла отяжелевшую голову на стол невозмутимого доктора… Но скорбеть не собирались. Какая разница для слуг – одной иностранкой меньше, одной больше…

– Куда ты едешь? – спросила меня в первый же день Кира. Мы сидели в маленьком кафе и только что взяли по стакану холодного кисломолочного коктейля ласси. В проем между столиками просунула голову рыжая корова и, мотая мордой, просила у хозяина кафе поесть. Он дал ей хлеб и стал говорить корове что-то важное, заглядывая в темно-лиловые глаза.

– Не знаю, сначала по побережью на юг, потом я хочу на Андаманские острова… – Я не загадывала.

– А ты была в Раджастане?

– Еще нет.

– Ты что? На острова еще успеешь, поехали со мной в Удайпур. Это самый красивый город в штате Раджастан и на целом свете.

Переночевав в «Downtown», на другой день мы отправились на вокзал с непривычным для русского уха названием «Низаммундин» (в этом районе есть интересная дарга – усыпальница мусульманского святого) и вскоре оказались в поезде.

Полупустой поезд шел на северо-запад. Сбоку сидела женщина. Как положено – нижняя юбка, расписное зеленое сари, расшитое узорами чоли, мангаласутра. На юге все ходят в сари, на севере больше одеты в шальвар камиз. У женщины на коленях спал ребенок, она часто меняла перекрестье ног, шуршала плотным шелком наряда.

Ночью в поезде стало холодно – декабрь. Пришлось напялить одежки в три слоя, и, несмотря на принятые меры по срочному утеплению, зубы стучали.

Утром в вагон вошел солдат в форме индийской армии с огромной винтовкой. Ни слова не говоря, он знаками дал понять, что нам не следует выходить на остановках и подходить к окнам тоже нельзя.

– Ира, ты представляешь, он нас охраняет! – громко удивлялась Кира. – Интересно, как? Он будет стрелять в нападающих врагов через окна?! Винтовка слишком длинная. Он же не может даже развернуться поперек прохода!

Мы еще не знали, от кого власть охраняет пассажиров железной дороги…

В стране есть вооруженные банды. Они контролируют определенные территории, а по ночам останавливают и грабят дорогие машины на пустынных трассах. В легковушках можно ездить только днем. Внушающие ужас жестокостью, мобильные банды не раз останавливали и опустошали поезда. Их не могут поймать даже и в наши дни, иногда по двадцать–тридцать лет, так как часть награбленного они отдают крестьянам, и беднейшие неграмотные жители деревень скрывают и всячески помогают опасным и нежеланным гостям. Бандиты, как и все, религиозны, но поклоняются темным формам божеств и демонам. Полицейские относятся к криминальным формированиям жестоко; могут расстрелять на месте всех подряд без юридического разбирательства, а жен и помощниц бандитов насилуют. На полицию здесь в суд не обращаются.

Верующие бандиты используют в религиозных ритуалах черную магию, хотя здесь магия вообще-то не делится ни на черную, ни на белую, а лишь служит мерилом необычных сидх – сил, накопленных религиозными практиками. Просто работа. Логика другая: разницы между добром и злом нет. Есть сила и слабость. Знание и невежество.

В прошлом грабители использовали человеческие жертвоприношения для богини Кали. Страх и вера деревенских старост в то, что убийства необходимы для выполнения священной воли богини и для получения щедрого урожая, позволили кровавому обычаю существовать долго. Колониальные власти вплоть до начала XX века отлавливали бандитов, отслеживали радикальные секты убийц и казнили их членов на виселице. Англичане гордились полным уничтожением секты – копаликов (копала – чаша из человеческого черепа) и тхагов – душителей, убивавших во славу Кали.

Тхаги знакомились с путниками, завоевывали доверие, а затем душили специальным платком – румаль, чтобы кровь не вытекла и досталась Кали. За время двадцатилетней охоты англичанами было захвачено больше 4500 тхагов, большинство из них окончило свои дни на виселице, остальные на каторге. Но кто знает, какие идеи могут иногда возникать в диких головах безграмотных и нищих жителей окраин? В Индии невозможно отследить, почему бесследно исчезают люди; переезжающие в поисках заработков с места на место поденщики, дети нищих, туристы, задумавшие в одиночку пересечь страну на велосипеде…

А поезд шел дальше, и мы любовались страной…

Из газет и журналов, из рассказов знакомых, из криминальных программ на местных каналах стала лишь со временем, постепенно складываться для меня картина индийской запутанной и чудовищно противоречивой жизни. Безжалостная реальность стирала в порошок наивные представления.

Поезд останавливался на станциях. На перроне девушка, с малышкой на руках. У беби черная точка во лбу, белые рюши и браслетики на запястьях. От нее не отходит мальчик лет четырех. Как с рекламы – с лучистыми карими глазами и модно уложенным хохолком. Он нежно целует ручки и ножки сестры. Его от нее за уши не оттащишь.

Вагон заполнялся людьми. Нас окружают белозубые улыбки и привычные вопросы:

– Кто вы? Вы первый раз в Индии?

– Я второй раз, подруга первый.

– А вам не страшно путешествовать одним, без мужей, без братьев?

– Нет, а почему должно быть страшно?

– Индия – сумасшедшая страна, леди.

Солидного мужчину так поразила газета на русском языке, которую я взяла в дорогу, что он не смог с ней расстаться и потихоньку похитил. Ценность. Будет демонстрировать дома доказательство знакомства с иностранцами.

Я увидела ее в конце вагона. Высокая, тонкая девушка в открывающем коричневый живот цветастом сари, развернув плечи и выпятив грудь, танцующей походкой шла по проходу. Крупные дешевые украшения сверкали и звенели при каждом шаге. Увидев мужчину, она останавливалась, хлопала в ладоши, привлекая внимание, и пела две-три строчки из популярной песни. Новая болливудская песня была слышна на каждом углу, уж на что у меня ни слуха, ни голоса, но и я ее напевала, не зная слов. Ярко накрашенная девушка исполняла несколько танцевальных па, а затем просила денег, складывая ладони в традиционном жесте просьбы. Что-то не складывалось… Обычно девушки держатся скромно и никогда не ведут себя вызывающе. Стандартно завязанные сари скрывают и живот, и плечи, полоска смуглой голой кожи видна у женщин только на пояснице. Девушки скорее будут драпировать грудь верхней частью сари или шалью от пенджаби, чем открыто демонстрировать ее размер. Традиция скрывать красоту женских форм появилась во времена бесчисленных войн, когда мусульмане бесчестили полонянок, а юных и красивых отправляли в дар правителю в гарем. Становиться наложницами хотели далеко не все и, выходя из дома, заворачивались в сари, как могли, плотнее.

Когда она приблизилась к купе, то изумленному взору вдруг открылось, что это и не девушка вовсе… «Кто это?» – думала я, разглядев кадык, двигающийся у нее (у него) под кожей во время исполнения припева, и покрытую гримом щетину.

– Хиджра, – донеслось до уха от соседей по лавке.

Трансвестит? В поезде?!

Сейчас информацию о хиджрах можно найти, но мы-то ничего не знали. Хиджры именуют себя третьим полом, а на деле все еще и сложнее, и проще. Каждый в Индии занимает прочную нишу в индийском обществе, и души, потерявшие связь со своим полом, находят себя в новом образе. Хиджры – одна из самых низших (неприкасаемых) каст, в которую входят гермафродиты, евнухи, гомосексуалы, бисексуалы, трансвеститы и транссексуалы. Рожденные в мужском теле, одеваются и ведут себя подчеркнуто по-женски. Отрастив волосы, заплетают косы. Избравшие новый путь уходят от родных и объединяются в общины – «семьи», где имеют женские имена. Старшие называются матерями, бабушками или тетушками для младших сестер, дочерей и племянниц. Роли распределены, и «члены семьи» помогают друг другу.

Общины хиджр поклоняются одной из многих ипостасей Богини-Матери. Паспортов у них нет. Большая часть попрошайничает в поездах и на перекрестках городов. Многие из них постоянно находятся в пути, поэтому сосчитать их невозможно. Численность хиджр достигает, по разным источникам, от пятисот тысяч до пяти миллионов.

Существует иерархия, согласно которой настоящим (полным) хиджрой становятся в результате ритуала кастрации. Инициацию совершает старший(ая) из общины. Операция запрещена и проводится без анестезии. Из чрезвычайно редких откровений хиджр известно, что гениталии отрубают одним ударом тесака, а открытая рана должна долго кровоточить. Кровь якобы смывает «мужскую сущность». После измывательства выжившая хиджра становится уверенной в себе, теперь она особое существо и обладает магическими силами. Она может проклинать или благословлять.

О проклятии хиджры нам с важным видом рассказал, гордясь британским английским, попутчик с лавки напротив. Подтянутый молодой человек, аккуратно подстриженный, тщательно выбритый и одетый в европейский костюм.

– Я окончил колледж и не верю в старые деревенские сказки о проклятии.

– Что за проклятие? – спросила Кира. И вдруг сосед, претендующий на звание прогрессивного индийца, смутился. Но мы настаивали.

– После проклятия простые крестьяне верят, что не смогут заниматься сексом. – Он еле слышно прошептал слово «секс».

Ага, вот где собака зарыта! Это же самая страшная перспектива для мужчин в Индии: лишиться возможности выполнять супружеский долг и иметь сыновей, поэтому все мужчины платили хиджре за исполнение куплета по десять–двадцать рупий.

«Девушка» приблизилась. Хлопок в ладони, и начало песни, и…

– Чело-чело, – отмахнулся парень, но хиджра не уходила. Они громко спорили на хинди, а мы, не понимая, следили за экспрессивным диалогом с напряженным вниманием. Вдруг хиджра сделала движение, будто собирается задрать подол сари, и мужчина, изменившись в лице, сдался и протянул деньги, поспешно вынутые из кармана.

– Ну, как же так? Ты же говорил, что не веришь в «деревенские сказки»?! – спросила Кира.

– Хиджра хотел показать мне, что там находится! – ужаснулся попутчик.

Мы смеялись. «Прогрессивный» не понимал. И мы наперебой принялись ему объяснять, что у нас в стрип-клубах мужчины платят, чтобы девушки раздевались, а он заплатил, лишь бы не видеть.

Провокация и угроза демонстрации ампутированных полностью или наполовину гениталий – в этом неодолимая сила хиджр.

На свадьбах и праздниках в честь рождения мальчика хиджр – традиционных артистов встречают с удовольствием. Группой из пяти–девяти человек они приходят в дома людей среднего класса, ритуально благословляют новорожденного и развлекают семью музыкой, непристойными песнями и танцами. Большинство танцует, а двое-трое играют на инструментах. После домашнего концерта хиджры получают деньги и подарки.

На Мейн-базаре я познакомилась с Машей, вышедшей замуж за мусульманина. В гостях, за ужином хозяйка рассказала, что, когда они поселились здесь, через неделю после новоселья на порог пожаловали три хиджры, проживающие в квартале, и потребовали бакшиш за благословение дома. Муж стал серым от страха и сразу выплатил требуемую сумму. Больше хиджры их не беспокоили.

Среди хиджр нет ни национализма, ни разделения по религиозному признаку. Хотя большинство из них по рождению являются индуистами, бывают и те, кто был или остался мусульманином.

Хиджры – одни из самых успешных традиционных транссексуальных общин в мире. Они и в современной Индии хорошо вписаны в индуизм, да так, что страх перед мистическими возможностями хиджр в штате Махараштра используется для взимания налогов и долгов.

Но безоблачной их жизнь не назовешь. У многих заработок связан с посредничеством в торговле телом и в оказании пресловутых услуг. И хотя они стараются передвигаться по двое или больше, нередко случается, что их насилуют и избивают. Агрессию проявляют и клиенты, и полиция. Неоткуда ждать помощи – поднимут на смех.

Ярко накрашенные, одетые в вызывающе наряды, хиджры идут, гордо выпятив фальшивую грудь, покачивая бедрами и звеня браслетами, по улицам индийских городов. Работая гидом, когда встречала хиджру, я объясняла туристам, кто, спрятанный за пестрой одеждой, повстречался нам. Я откровенно льстила: «You are very beautiful girl!» Привычная настороженность в накрашенных глазах исчезала. Хиджра довольно улыбалась, встретив ценителя. С удовольствием пела необычную мантру и крутила мосластой рукой над моей головой – благословляла. Получив пожертвование в широкую ладонь, желала счастья. Но никто из туристов не решался.

Однажды я с группой ехала в Хампи. Дорогу перегородил железнодорожный шлагбаум. Время шло, а поезд не появлялся. Шофер сказал, что надо ждать минут пятнадцать. Рядом на стоянке грузовиков Тата и Махендра скопилось больше сотни тщательно и наивно разрисованных машин. Им можно занимать узкие дороги только ночью. Водители отдыхали: ели, пили, разговаривали с соседями, скалили восхитительно белые зубы, курили биди, мылись, намыливая тело прямо поверх майки и трусов. Атлетически сложенный парень в набедренной повязке окатывал себя водой из ведра и отряхивался, как молодой и сильный пес.

Дамы вышли: хочется размяться и курить. Пышные тела слишком плотно помещались в автомобиле – конечности затекли. На нас, как обычно, бесцеремонно глазеют. От живописной группы шоферов отделился и вышел к шлагбауму молодой хиджра. Он очень худой. Стал хиджрой, видимо, недавно: волосы еще не отросли, куцый хвостик скреплен пластмассовой заколкой. Дешевая одежда сидела как на пугале. Ситцевая кофточка-чоли набита ватой – грудь висела криво.

Три дамы в светлых брючных костюмах стоят у пыльной обочины. Недалеко в канаве копаются черные поджарые свиньи. Мы едем восемь часов.

Дорога с каждым километром все хуже, хотя, казалось, хуже не куда.

Хиджра встал в двух метрах от нас и замер. На застывшем лице жили только глаза. Он впитывал жадно цвет русых волос, стрижки, маникюр – весь облик роскошных русских женщин. Дамы курили, им было неловко. Они косились на хиджру, а сев в машину, уже под грохот проносящихся мимо вагонов, одна сказала вслух то, что чувствовали все: «Он пожирал нас взглядом! Смотрел на нас как на идеал! Да, он мечтает родиться в нашей шкуре».

Индия незаметно прокрадывается в любую закупоренную душу и легко вскрывает, как консервную банку. Отравляет сладким ядом, очаровывает и тут же бьет по мозгам, разносит вдребезги привычные представления о том, что хорошо, что плохо.

Моя дорогая туристка! Ты думала про себя, что толстая, разведенная (никому не нужная) старая баба. Тебя волнует кредит, сын-двоечник, кризис и целлюлит… Посмотри в глаза ЧЕЛОВЕКУ, развлекающему шоферов на обочине в азиатской стране, и почувствуй, что счастлива и бесконечно красива, что у тебя на самом деле все есть.

Хочешь повысить самооценку, потерянную в российском социуме? Ну конечно, бывший муж постарался: к плинтусу прибил.

Бросай все и приезжай в Индию! Быстро и недорого! Психологи тебе не по карману, ты же не привыкла много на себя тратить…

Приезжай! Я тебе помогу.

Милый, ну меня и занесло, кому я рассказываю?! Тебе же сочувствовать хиджрам в голову не придет. И с реализацией, и с самооценкой у тебя порядок. Да и о чем я, ты же все, как обычно, знал.

А я вот чем больше узнаю, тем меньше знаю и больше чувствую.

До свиданья, Вася, «я ваша навеки».

ПИСЬМО № 8

БЕЛЫЙ ГОРОД

Под небом голубым

Есть город золотой,

С прозрачными воротами

И с яркою стеной.

А в городе том – сад,

Все травы да цветы,

Гуляют там животные

Невиданной красы…

Анри Волохонский

Пока специи Индии еще кипят в крови и окружающая серость не до конца заволокла радужку, скорей пишу тебе из‐за неодолимой потребности разделить чувства и мысли. Еще я хочу отвлечь тебя от работы, которой нет ни конца, ни края, и от раздумий о сущности бытия.

Мы с Кирой добрались до Удайпура. Перевод названия – «Город восхода солнца». Поселились врозь: мне достался чудесный номер в отеле «Миранда»; с кроватью, стоящей в эркере, с настоящей ванной, каждый вечер полной горячей воды, а независимая Кира выбрала старинный отель «Лал гат» – «красные ступени» на санскрите. Он небольшой, но с крыши открывается великолепный вид. Дворцы цвета слоновой кости отражаются в тихой зазеленевшей воде озера Пичола. В «Лал гате» проживала компания интересных космополитов. «Миранду» мне нашел шестнадцатилетний Раджеш, художник-самоучка.

***

Торговцы страдали: зажиточных европейских туристов было мало, так как наполовину пересохшие озера считались путешественниками недостаточно живописными. Лишь израильские дембели прибывали, казалось, повзводно.

Невозможно прекрасный и изумительно романтический город Удайпур находится в такой загадочной географической точке штата Раджастан, что иногда там по пять лет не выпадает ни капли дождя. Ни один страстный любовник не ждет свидания так, как ждут земледельцы дождей. А муссоны не доходят. За тысячелетия махараджи придумали: когда народ мрет с голоду, то открываются «закрома родины», и каждый крестьянин, кто копает мотыгой котлован под озеро или работает на строительстве дворца, получает в день миску риса. В Удайпуре красивые озера. В центре некоторых из них на искусственно созданных островах сады и фантастические дворцы. Сейчас там находятся дорогие рестораны и отели, куда можно попасть только на лодке. А огромный дворец махараджи Удайпура, возвышающийся на берегу озера Пичола, превращен в музей.

Мы бродили по лабиринту прохладного дворца, разглядывая каменных мурти с высокими шапками, напоминающими уборы древних магов, сосуды всех форм, мебель Средневековья, повозки махараджей и падишахов, надписи на плитах, резные статуэтки, ожерелья и кольца, копья, старинные квадратные монеты. В залах были барельефы, где божества принимали дары, где цари изображены как боги, распоряжающиеся судьбами простых смертных, где монеты и печати говорили о суете сует, бывшей в мире сотни лет назад. Перед Кали стояли европейцы, почтительно склонив головы. Их поразило грубое изображение богини, обладавшей столь необузданными страстями и призывавшей к любовному неистовству.

***

Между нашими отелями, возвышаясь над площадью-перекрестком, стоит древний Джагдиш Мандир, посвященный Джаганнату. К храму надо было подниматься по высокой лестнице, по сторонам которой стоят каменные слоны. Под брюхом правого слона много лет живет садху – благородный седобородый старик. Он приветствовал людей, поднимающихся в храм, подняв ладонь. Да, монах принимал дары – я угощала его бананами, – но сам он никогда ничего не просил.

Внешние стены и высокая башня украшены великолепной многоярусной резьбой. Танцующие небесные красавицы апсары, что значит «вышедшие из воды». Они появились, когда боги и демоны пахтали океан. Изображения из жизни Кришны, гарцующие всадники, многочисленные слоны, фигуры Вишну покрывают каждый квадратный метр храма. Статуи на нижних ярусах искалечены мусульманскими завоевателями. У слонов отбиты хоботы, у лошадей и всадников – головы. Обезображенная красота живет, пронеся через тысячелетия свою силу. Древние мастера создали вечное искусство, говорящее о великом!

У подножия лестницы – паломники. Тюрбаны пастухов как райские цветы, а их разукрашенные лошади и верблюды – сказочные животные. В гриву здоровой, красивой кобылы вплетены разноцветные ленты, а между ушами распустился цветком султан. Когда она встряхивала гривой, звенели бубенчики сбруи.

На площади шум, гам, звон и крик. Причудливо раскрашенные автомобили неистово гудели, преодолевая затор. Пешеходы пробирались между ними с ловкостью канатоходцев. Велосипеды пробовали проскочить сбоку грузовиков, которые со свирепым ревом устремлялись вперед. Громыхали мотоциклы, тесня скутеры.

Мы заходили в храм ежедневно, но Киру угнетала то ли грязь во дворе, то ли средневековое изуверство единоверцев. И она взяла на себя чистоту храма. Тоненькая девушка по утрам босиком подметала каменные плиты.

Внутри алтаря находится мурти Джаганнатха из черного камня, и прихожанки каждый день пели мантры во время пуджи – ежедневного поклонения божеству. Напротив храма в небольшом святилище стоит бронзовое изображение коленопреклоненного гаруды, человека-птицы. Вишну использует его в качестве любимого средства передвижения.

Удайпур, сказочный белый город, постепенно открывал нам тайны.

Владелец оружейной лавки был из касты мастеров кольчуг и холодного оружия. Он рассказывал секреты изготовления булатных мечей с узорчатыми лезвиями и показывал нам русский журнал с фотографиями своих изделий: мечей и кинжалов, вывезенных в Москву.

В лавочке хитрого и обаятельного антиквара Гордона я часами пила чай со сластями. На базарной улице рядом в открытых котлах кипел сироп. Котлы не мыли со времен основания лавки. Кондитеры варили карамельные спиральки джалеби и готовили самый вкусный гулаб джамун. Мы ели утонувшие в ароматном карамельном сиропе сладкие шарики. У антиквара были зеленые глаза колдуна, и он рассказывал мне о йоге и о магических ритуалах привлечения денег…

Модельер, работавший в Милане и Венеции, вернулся на родину в темную лавку после смерти деда. Ему пришлось, как наследнику, возглавить семейное дело. Я решила заказать шелковые рубашки сыну и стала отчаянно торговаться, но… европеизированный портной обиделся и вызвал по телефону друга, единственного человека, умевшего в Удайпуре говорить по-русски. Через пятнадцать минут к дверям портновской лавки подъехала блестящая машина. Из нее вышел высокий широкоплечий мужчина. Доктор Виджай – владелец клиники, получил медицинское образование на Украине. Шесть лет жил в Виннице. Он обожал русскую и украинскую кухню, с тоской вспоминал наваристый борщ и картофельное пюре. Виджай был рад пообщаться на русском языке. Мы приняли его приглашение съездить в молодежное кафе в новом Удайпуре. Однако, когда стали садиться в дорогую машину, вдруг из ближайшей подворотни на него стали кричать какие-то люди. Виджай побледнел, отвел глаза и стал неловко извиняться перед незнакомцами. В машине он объяснил, что не должен был заезжать за нами, и предложил впредь встречаться на мосту между старым и новым городом. Оказывается, как богатый человек из хорошей касты, по мнению жителей старого города, он не имел права катать нас на машине бесплатно, угощать в кафе и дарить подарки, отбивая хлеб у рикш и торговцев. А на мосту нейтральная полоса.

– Ира, ты представляешь, торговцы, оказывается, относятся к нам не как к людям, а как к собственным овцам, которых стригут! – открыла истину Кира.

На узком перекрестке, создавая очередной затор, иногда появлялся разряженный слон с погонщиком. И туристы оплачивали прогулку на слоне по узким улицам, разглядывая город с уровня второго этажа. Кто-то из многочисленных друзей Киры перед поездкой попросил:

– У меня все есть и ничего не надо, лишь привези мне из Индии волос слона!

Выполняя просьбу, Кира честно пыталась договориться с погонщиком, но он запросил несусветную цену за единственный волосок, как будто тот был из чистого золота! Хотя жестких щетинистых волосков на слоне не сосчитать. Кроме кисточки хвоста, они торчат на лбу вокруг глаз и ушей, много их и на серой спине. И была продумана «операция» по отрезанию гигантского волоса маникюрными ножницами, пока погонщик занят разговором с потенциальным клиентом.

Мы съездили с Кирой на маленьком автобусе, курсирующем между селениями в горах, в храмы к джайнам в Ранакпур.

Одну из индийских религий основал тот, кому позже дали имя Маха вира – Великий герой, или Джина – победитель. Легко узнать его скульптурные изображения. Известно, что у него было особенное телосложение. Очень длинные руки, что и зафиксировано скульптурными канонами.

Махавира родился за шестьсот лет до Христа. Был богат, женат на дочери правителя царства Калинга. А в тридцать лет он стал аскетом. Искал свой путь, как и Сиддхартха Шакьямуни. Странствовал по Индии, истязал плоть, медитировал, участвовал в диспутах о сущности бога. Первые годы он еще одевался, потом сбросил и последний лоскут. Получив просветление, учил последователей джайна-дхарме – «учению победителей», то есть как победить свою карму и выйти из круговорота жизней и смертей. Тот, кто достигает немыслимых высот на духовном поприще, получает звание тиртханкара – перевозчика, паромщика через «океан бытия».

В начале нашей эры джайны распространились и по Южной Индии. Разделились на две ветви. Южане принимали обет наготы и назывались диганбары, то есть «одетые в ветер». Существуют и другие объяснения – «одетые в небо» или «одетые в четыре стороны света». Джайны-северяне назывались шветамбары – «одетые в белое». Носили одежды такие же, как и в древности, то есть в виде несшитых белых кусков ткани.

Обеты джайнов суровы. Не только вегетарианство. Запрещены грибы (считаются животными) и подземные овощи, так как при их выкапывании можно повредить червяков. Воду надо процеживать, чтобы не проглотить нечаянно живое существо. На лице марлевая повязка, чтобы в рот не влетел комар или мошка. Дорогу перед собой они подметают метелкой, чтобы не раздавить ни одного муравья. Метелка из перьев павлина, так как они считают павлина целомудренной птицей. Мне рассказал в Сарнатхе молодой джайн, что оплодотворение у павлинов происходит после того, как самка склевывает слезу, выкатившуюся из глаза самца. Спят джайны только на одном боку, не поворачиваясь, чтобы во сне не придавить геккона или паука. Учатся контролировать сон много лет.

Из-за строгих ограничений многие профессии для джайнов невозможны. Община джайнов в Индии маленькая: всего четыре миллиона, меньше по численности только парсы-зороастрийцы. Но весьма состоятельная, и в древности, и сейчас. Они занимались деньгами: отдавали в рост. В их храмах, как в синагогах, всегда обилие огромных железных сейфов для сбора милостыни.

Комплекс джайнистских храмов – чудо в мраморе – находится в отдаленной долине гор Аравелли. Дорога серпантином идет по склонам гор. Кружевной храм завораживает резьбой. Главное здание уникально – стоит на 1444 колоннах, но ни одна из них не заслоняет статуи тиртханкара, которая просматривается со всех сторон.

Католическое Рождество мы встретили в базилике у местных христиан. На стене церкви фреска: в распустившемся цветке лотоса сидит Иисус Христос, сложив ноги, как йог, и благословляет верующих открытой ладонью – привычным символическим жестом мудрой. Так руку поднимают садху. Народ заполнил всю церковь – стоял у стен. Во время вечерней службы паства сидела босиком на циновках, и темнокожие христиане, и туристы. Под ритм таблы прихожане дружно распевали рождественские гимны с интонациями болливудских фильмов.

Христос, конечно, был в Индии. Рядом со мной.

Когда почти все уже разошлись, священник благословляет паству.

– А вы откуда? Надолго? Завтра уезжаете? Хотите благословение? – Меня радостно подталкивает мужчина сзади. Я подхожу. Индийский католический священник кладет мне ладонь на голову и что-то шепчет. Меня благословляют в дорогу.

А на Андаманских островах разразилось цунами, и что было бы со мной, окажись я на побережье…

Однажды Кира вернулась в Удайпур. А мне нравилось приезжать на пару недель каждый сезон.

Последний раз я была там, показывая город любви тебе. Улочки, храмы, дворцы, озера, парки, цветы и газоны, библиотека и маленький зоопарк…

С тобой…

Без тебя.

ПИСЬМО № 9

ЛЯГУШКА, ОНА ЖЕ ЖАБА

Лягушка, пой свою песню!

Сверчок, вылезай из щели!

Пусть в тишине зазвучат

Тонкие ваши свирели!

Федерико Гарсия Лорка

Привет, Васька! Ты должен помнить эту жабу!

Мой ангел-хранитель с юмором. А многие относятся к ангелам как к диспетчерам. Мечтательный дяденька или продвинутая, «одухотворенная» тетя посылают заказ небесам, и если накладная оформлена правильно, то благожелательная к людям Вселенная обязательно ее исполнит. Это работает, если не за чужой счет. И не всем нравится тема вселенской халявы для избранных.

Когда я первый раз приехала в город Саи Бабы, то уже знала, что Индии как единой страны нет, а есть Бхарата, от слова «Бха», знание, и «Рати» – страсть, ипостась любви. Имя Рати носит жена бога любви Камы. Бхарата – страна людей, любящих знание. Я не была поклонницей Саи Бабы, но хотела знать. Кира приехала позже.

Встречались мы в аутсайде ашрама – в «Русском кафе». Надо пройти по главной улице в сторону русла пересохшей реки, потом налево, не реагируя на приехавших за заработком попрошаек, подняться по лестнице к «Дереву желаний» и, не дойдя до середины, сойти со ступенек, и… Оно! Да-да, трогательная в своей чистоте халупа. Пара столиков, четыре разномастных стула, полка с книгами, картины. Вместо крыши тент от солнца. Без окон и дверей, с одной лишь задней стеной и маленькой кухней и есть знаменитое у диаспоры «Русское кафе».

Держись, мой читатель – о неизвестный герой! Ты смог оценить замысловатый адрес – привычный набор ориентиров для Путтарпати? Любой андеграунд говорит на кодовом языке, дабы отличать своих адептов от чужаков.

В «Русском кафе», на кафе не похожем, можно поесть гречневую кашу и съедобную пародию на борщ, почитать книги. Есть даже детективы. Согласно очередной легенде, один из русских миллионеров, приезжающих сюда, подарил деньги двум братьям, приехавшим из соседнего штата, с условием, что цены для русских в кафе не будут расти. Несмотря на обилие развешанных по стенам портретов Бабы, здесь можно отдохнуть от легкой шизы ашрама.

Украинка Леля, сидя в «Русском кафе» и дожидаясь, пока Балу (не медведь из мультика про Маугли, а один из братьев) принесет слоеную лепешку паротху, часами болтала со мной. Ежедневно, по кусочкам, она рассказывала о коротком браке в Израиле и зимней жизни в ашраме с мамой, преданной Саи Бабе. Хорошая фигура, высокая грудь, доброжелательный, веселый характер. Киевлянка полна надежд.

Мы ездили гадать к астрологу-брамину Нагонанде. Индийская астрология – джйотишь – сложна и намного древнее европейской школы. Считается, что влияние сверхкрупных объектов, таких как планеты и звезды, действует на нас напрямую. Вселенная рождает нашу судьбу своим дыханием. При положительном воздействии она помогает человеку полностью раскрыться и реализовать то, зачем его джива пожаловала в мир. Но узость мышления, ограниченность может исказить предназначение. Джива свободна выбирать бесконечное количество вариантов будущего, но отсутствие реализации лишит человеческую жизнь смысла, вложенного Божественной Вселенной, и… возможно, сбудется мрачная перспектива – устранение бесполезного или вредного элемента. Однако правильно сделанный гороскоп помогает найти верный путь. Нагонанда после ритуала приглашал пожить на фамильной территории своего храма. У него были кошки, собака и даже пара оленей, павлины. За живым хозяйством двадцать лет ухаживал русский из Уфы, живущий без визы.

Увы, Нагонанда умер, а русского слугу выслали из страны.

Задолго до этих печальных событий мы с Лелей ходили заниматься йогой на крышу института доктора Рао, а возвращаясь, болтали, сплетничали и мечтали.

Через год, устав в очередном изматывающем путешествии, я, глядя на карту, поняла, что лучшее место, где я могу отдохнуть, поесть европейской еды, а то на рисе, дале и чапатях далеко не уедешь, – Путтарпати. Один день на локалбасе.

И сразу встреча у главных ворот ашрама – Леля. А первый вопрос: «Замуж не вышла?» Рассказав ей, что у меня приключилось за год, я обсуждаю с ней последнюю местную «телегу» – это волшебная лягушка!

На ухоженной территории ашрама нет проблем. Нет грязи и хаоса индийских улиц. Подстриженный газон, чистые дорожки, магнолии в цвету, розы и гибискусы.

С точки зрения Б. Г., бывшего хиппи, а ныне гражданина мира, здесь для нас все родное – устроено по-советски. Симбиоз пионерлагеря и санатория для тихо помешанных. Под словами Гребенщикова я подпишусь. За порядком следят служители ашрама — севадалы. Они носят галстуки, как пионеры, только не красные, а цветные. Для тысяч паломников в нищей провинции на бесплодном, каменистом плато возник как мираж город.

Огромный ашрам. Величественный зал собраний – мандир. Новенькие, с иголочки, аэропорт и железнодорожный вокзал для правительства, наведывающегося посоветоваться с Живым Богом. Гестхаусы и отели, рестораны и кафе, дешевые едальни для бедных, жилые кварталы, большой госпиталь, музеи и институты, школы и библиотека, книжные магазинчики. Кто скажет, что это не волшебство материализации, пусть первым попробует бросить в меня камень. И главное необъяснимое чудо – здесь, единственное место в Индии – в маленьком городе жители моют окна!

Иногда Саи Баба выезжает с территории, и тысячи людей стоят вдоль улочки в надежде поймать его взгляд. Без строгих севадалов и охраны никак не обойтись. Боюсь, что преданные снесут машину вместе с гуру. Теперь я знаю, какая удача – родиться московской девочкой, а не индийским святым.

Страшно на даршан выходить: у многих страстных поклонников во взгляде читается «порву на кусочки». Добыть чудо, и чтобы никому другому не досталось.

Толпы искателей духовной истины, в благообразных светлых развевающихся одеждах, годами слоняются по ухоженным дорожкам в тени деревьев, среди цветущих магнолий, бугенвиллей, олеандров, розовых кустов и от продолжительного безделья сочиняют множество сплетней. Русских в стаде с каждым годом все больше, и отметь, мой друг, никто из них не работает. Дамы в основном одинокие (какой же муж свою за духовностью пустит).

Собираясь пестрыми стайками у киоска с мороженым, разочарованно они друг другу повествуют, что раньше Саи Баба чаще выходил к преданным и желания выполнял, ювелирные изделия с изумрудами материализовывал, а не только священный пепел-вибхути. Везучим даже мужей «выдавал», а ныне времена другие.

Другие времена, другие песни. Старожил ашрама Анатолий раскрыл мне и Кире очередную, «экзистенциальную», еще свежую тайну.

Оказывается, если хочешь получить мужа, то надо, поймав момент, чтобы севадалы не просекли и не пресекли нарушение правил, залезть в декоративный бассейн на территории ашрама и ПОЦЕЛОВАТЬ монументальную лягушку. Легенда гласит, что после сего блистательного подвига особь женского пола легко выйдет замуж.

Девушки и дамы, не спешите покупать билеты!

Корни легенды почему-то нисходят не к Саи Бабе, а к другому, противоречивому гуру. К знаменитому среди состоятельных людей Раджнишу Ошо. На вопрос «Чем вы все-таки занимаетесь?» Ошо ответил: «Целую лягушек». Взаимосвязи между высказыванием покойного Ошо и местной ландшафтной скульптурой Толик не объяснил.

Леля не решалась на героический абордаж лягушачьего бассейна. Кира язвила и саркастически хмыкала. Мне же после четырех браков терять было нечего.

Надежда – глупое чувство. На испытание пойду я.

Вечером, без десяти минут девять, по правилам ашрама гости должны разбрестись по комнатам для отхода ко сну. Надо успеть.

Спугнув лягушку, не сняв рубашку, я уже по пояс в воде. На стреме от севадалов, меня и мои джинсы (не хочу их мочить в мутной воде) сторожит, ехидно улыбаясь, Кира. Раздвигая водоросли, пугая декоративных рыб и пугаясь сама: а может, и змеи имеются, вдруг еще и ядовитые, – пробираюсь к лягушке и почтительно прикладываюсь к ее бетонной морде.

Через год, в делийском международном аэропорту имени Индиры Ганди, я слышу:

– Ира, Москва! Что! Как? Замуж не вышла?

И думаю: я ведь всего пять минут на земле Бхараты, знакомых нет. Ох, верно с недосыпа меня встречают галлюцинации. Не угадала.

Я увидела Лелю. Самолет из Киева приземлился на полчаса раньше моего. Леля с мамой ждали багаж. А может быть, нашу встречу ангелы подстроили?

Леле позарез надо было узнать, помог ли поцелуй лягушки. Лезть или не лезть в пруд? Вот в чем вопрос. Куда серьезней, чем у датского принца!

– Жаба и есть жаба, что хорошего от нее ожидать, – отвечаю я, – мужик косяком пошел, а замуж – ну уж нет, выходить не за кого. Если подождешь у выхода, увидишь моего друга. Он приедет за мной на джипе. Только брак не подразумевается, его высококастовая семья не разрешит. Они не затем отправили его учиться на юриста в Англию, чтобы потом отдать безродной русской.

А он готов меня баловать. Мне нравится с высоким красавцем танцевать в закрытых (только для богатых) ночных клубах Дели.

Да, так обстоит дело с неравными браками в современной Индии. Романтичные фантазерки, забудьте фильмы, махараджи-миллионеры не для вас. Я-то, сообразив, что к чему, не влюбляясь, только играла с подходящими персонажами.

Доигралась.

А Леля была разочарована. Жизнь – не индийское кино. И больше мы не встречались. А что бы она сказала, если бы узнала, что через полгода земноводное послало мне тебя? Тебя, Неуловимый Джо? Тебя, которого затащить под венец нет никаких шансов. Да и не нужно.

Ох, милый, мне для счастья хватило бы высочайшего позволения быть с тобой рядом. Жарить картошку, как ты любишь, и млеть от нежности. Быть совершенно счастливой оттого, что ты придешь вовремя. Ведь ты обещал, а ты никогда не обманываешь.

Ждать тебя из высокогорных экспедиций и слушать вечерами, где ты был и что нового, интересного создал, быть уверенной, что через месяц или через год мы увидимся, что я нужна.

Нужна раз в год, в чужой стране. Ты позови, и я приеду.

Не позовешь, декабристки не в моде. И я не вдова-невеста.

Ах, небесный диспетчер, ангелы-хранители или ты, противная лягушка, что вы натворили? Кто обрек меня на бессмысленную разлуку? Когда мы были вместе, я выполняла все, даже безумные (с женской точки зрения) договоренности. Тебя нет рядом, а я живу по правилам. Не крашу губы, ведь тебе не понравится.

Для кого? Если я не нужна, сними заклятие.

Знаю, ты ответил бы, что колдовства не существует – люди свободны. А мне не легче.

Идут месяцы и годы, а я не могу не ждать тебя. Хочу надеяться, что так получилось случайно.

Чтобы поймать рыбу на крючок, надо сделать ей больно. Любовь и вечная к ней рифма кровь. Боль-любовь, любовь-боль пребывают в восхитительном симбиозе. Нежная, чувственная ласка-леска – приманка, необходимо рыбку поводить на длинной леске (иллюзия свободы), исчезновение ловца, потом резкий рывок-подсечка, стальной крючок пробивает и цепляет живую мякоть губ. Боль, и снова острый кайф – возвращение любовника. Зацепило: наслаждение-боль. Рыбка поймана. Не соскочить с мучительного крючка. Теперь можно из любовницы веревки вить. Широкий размах амплитуды от наслаждения до боли намного усиливает остроту восприятия. И ведь никто не выиграет, ведь вампиры еще несчастней своих жертв. Стоило мне добровольно (жертвенно?) поставить знак равенства между болью и любовью, как я разрушила свою благополучную жизнь.

Когда ты был рядом, я была спокойной. Оставалась собой. Ни ревности, ни страха, ни подчинения. Можно уйти.

Вернуться. Вот он – ты.

Ты рядом и работаешь на компе. Серые глаза сияют, и по лицу я читаю, как по открытой книге, что ты счастлив меня видеть. Каждый день. Нажимаешь кнопки на электрическом друге и на моем послушном тебе теле. Так и должно. Зачем беспокоиться?

Я хочу уйти и вернуться. Увидеть тебя. Обрадоваться. Есть в мире двое, и им вместе хорошо. Разве в наше время повального одиночества это не чудо?

До свидания. Так хочется добавить: до скорой встречи.

ПИСЬМО № 10

ЯВЛЕНИЕ САИ БАБЫ

Чем более странным нам кажется сон,

Тем более глубокий смысл он несет.

Зигмунд Фрейд

Не знаю как, но в зависимости от неотвратимо утекающего Хроноса, пожирателя своих детей, меняется даже виртуальное пространство. Неосязаемая реальность диктует невозможность писать всерьез. Романтика? Ну нет. Ирония, сарказм и черный юмор. Трагический штиль. «Я страдала-страданула» или «Ох, люди добрые, пожалейте меня, какого изверга я, разнесчастная, полюбила», не выстукивается на клаве, не выкладывается на флешку.

А индийских святых, творящих чудеса в наше время, настоящих садху, я люблю и уважаю. Они дают возможность прикоснуться – нет, не к богу, конечно, – но хотя бы к идее его постижения, здесь и сейчас, на скучной материальной земле. Согласно традиции индуизма, я с глубоким почтением встаю на колени, «дабы, получив позволение, коснуться дорожной пыли на их лотосных стопах».

Невозможно писать, я не могу. И не писать невозможно! Буйство чувств… Пальцы дрожат, я бросаюсь от мысли к мысли. Та реальность постоянно зовет меня к себе!

***

Когда я увидела Саи Бабу во время первых походов на даршан в мандир, чтобы придать многочасовому ритуалу осмысленность, я хотела поймать взгляд Бабы. Я, девушка давно взрослая, конкретная и материальная. Хочу разглядеть лицо и получить без книг и чужих рассказов представление о нем как о личности. Божественной или человеческой. На аудиенцию и исполнение желаний я (скромница этакая), видя многотысячную толпу, не рассчитывала. Издалека в ашрам годами приезжали парализованные люди и с тяжелобольными детьми. Если кому и необходимо чудо, то им, страдающим от боли калекам, а я что, я так – проездом.

Ожидая появления Саи Бабы, я сидела на полу на женской половине мандира, разглядывала сари и украшения соседок, а под потолком на хрустальной люстре, не обращая внимания на толпу, нежно переговаривались грудными голосами сизый голубь с голубкой.

Толпа вздохнула и заволновалась: в сопровождении охраны появился Саи Баба.

Но четко увидеть черты лица и выражение глаз не получалось, мне казалось, Баба отворачивается. Перед глазами плывет, и резкость меняется наяву, как во сне или на экране испорченного телевизора. То ли старый, то ли молодой.

А может быть, раздав поклонникам растиражированный миллион раз портрет, старик потерял истинный облик и не дано его разглядывать никому? Кто же отражается по утрам в его зеркале? Я спрашивала у старожилов ашрама, что это. Получала ответы: «Ты недостойна светлого взгляда Бабы», «Сознание у тебя грязное» и так далее…

Лелина мама убеждала, что Баба придет во сне и все объяснит сам. Но чтобы получить дакшину – благословение в осознанном сновидении, надо бесконечно молиться и думать только о нем…

Необоснованный поток информации не удовлетворил, и я отправилась дальше.

Мне казалось, что подобные сны заказаны сновидцами и, если целыми днями медитировать на фото Саи Бабы, привидится что угодно с его участием. Я выбросила из головы, есть проблемы насущные.

Не тут-то было.

Через пару месяцев, за три дня до возвращения в Москву. Сезон спелых манго: на каждом углу Пахарганжа телеги с грудами благоухающих нежных плодов – месяц май. В дешевой, какую смогла найти, комнате из сломанного душа течет тонкой струйкой ржавая вода, на стенах грязь, на предметах слой пыли. На стене крошечное зеркало с растрескавшейся амальгамой. Продавленный матрац, твердая как камень подушка. Маленький гестхаус на Мейн-базаре, на улочке зной, пыль и смог. Окна нет, вместо него под потолком зарешеченное отверстие вроде амбразуры дзота, предназначенное, видно, больше для ведения обороны, чем для обозревания окрестностей переулка. Если случится сидеть в осаде – вражеская пуля не попадет!

А по ночам собаки лаяли так оглушительно, так пронзительно, будто терзали какую-то добычу.

Пересохшая пыль была везде: на коже, одежде, в ушах, волосах. Я выхожу на улицу, завязав лицо влажным шарфом, – так легче дышать. А в комнатке… В Индии часто не знают, что пыль можно вытереть или смыть. Стремление к чистоте, к тому, что простыня после стирки не должна быть серо-желтой, для среднестатистического индуса – дикость.

Можно рассчитывать лишь на смахивание коридорным мальчиком сантиметрового слоя пыли. Непривычными движениями бой хлопает по столику грязным платочком. Пыль взмывает вверх с одной поверхности, чтобы медленно опуститься на другую. Я дышу пылью. Везде: и на улице, и в комнатенке. Мне кажется, что пересохли и потрескались не только губы, а бронхи и легкие.

Господи, в Москве неделю, лучше две не буду далеко отходить от ванной. Буду в ней жить, отмокая! Буду, не вылезая из воды, слушать тихую музыку, есть что-нибудь вкусное, пить чай, читать книги на русском. В моей ванной! Полной чистой воды!

И душной ночью под мерный шум вентилятора и доносящийся с улицы постоянный перебрех собак я вижу сон.

Во дворце я вижу незнакомца в оранжевом шафрановом одеянии, символизирующем отречение. Лицо в рамке мелко кудрявых черных волос, и я догадываюсь, что это Баба. С хитрой улыбкой святой говорит: «Ты хотела разглядеть мое лицо? Хотела узнать, кто я такой? Смотри».

Да уж! Вот так всегда! Когда я не готова, please welcome – исполнение желаний! Какая разница, во сне или наяву. Чудо не предупреждает, где и когда придет. А я-то, дура недоверчивая, не приготовила серьезной мечты. Вопроса не нашла важней!

И так всю жизнь!!!

И я, зачарованная, смотрю долго, не отрываясь. Лицо меняется ежесекундно. Узнаваемые черты сливаются, перетекают в другие. Быстро, как языки пламени в костре, текут, как вода в стремительной реке. Пытаюсь запомнить. Идут чередой лица: Иисус, Божья Мать, дьявол, Шива, Кришна, Будда, православные святые, индийские учителя, кто-то в чалме, может, гуру-сикх Нанак, а может быть, из мусульманских дервишей-суфиев, я не знаю. Разные лики в раме пышных темных волос. Перетекание форм останавливается.

«Кто же остался? Чей лик я смогу рассмотреть?» И вижу, в длинной оранжевой тоге, своего лохматого сына. От неожиданности во сне ничего не могу сказать. Но почему-то громко думаю: «Ага, выходит, сын теперь работает Саи Бабой, боюсь, он будет слишком занят, теперь мы будем видеться еще реже, чем обычно».

Хотела всерьез, а получилось то ли старина Зигмунд, то ли анекдот. Тяжкое тысячелетие – Кали-юга – диктует мне ернический стиль.

А мой шестнадцатилетний сын, детина почти двухметрового роста, встречая меня со своей девушкой в Шереметьеве, как только услышал торопливый пересказ волшебного сна, оглянувшись на такую же юную подругу, приосанился и гордо произнес: «Да, я такой. Я – бог секса».

Ну-ну.

P. S. Тело Сатьи Саи Бабы умерло 24 апреля 2011 года в 7 часов 40 минут по индийскому времени в связи с сердечной и дыхательной недостаточностью. Согласно календарю народа телугу (штат Андхра-Прадеш) он прожил 96 лет.

ПИСЬМО № 11

ПАТНЕМ-БИЧ И ЕГО ЖИТЕЛИ

Когда б вы знали, из какого сора…

Анна Ахматова

Здравствуй, милый.

Увы, письма от тебя нет. Начитанные люди знают, «из какого сора растут стихи, не ведая стыда». А из каких пустяков вырастает любовь? И как набирает великую силу, что неподвластна Хроносу?

Ты знаком с необычной семьей, а я же присутствовала при зарождении чувств, что окрепли задолго до того, как меня на тебе заклинило.

Здесь пальмы и море, жар солнца и песок. Окно открыто. Сквозь москитную сетку врывается утренний птичий гам. На ветках сидят и выясняют отношения краснощекие бюльбюли. Хочешь – верь, хочешь – не верь, индийские соловьи так называются!

На террасе мраморный пол стрелой пересекает ящерица. Выбежав из тени на свет, она внезапно останавливается, чтобы погреться на солнце. Видно, как бьется пульс на горлышке, хвост изогнулся и лег на полированный камень тонким полукольцом.

В душ. Однако водные процедуры прерывает появление из стока санузла тропического таракана. Шестисантиметровое чудовище нагло смотрит на меня. Струей из душа и уговорами я пытаюсь загнать монстра обратно. Но таракан не лыком шит и на призывы сдаться и суровые взгляды не обращает внимания и лишь шевелит усами, двигаясь перебежками. Завязалась у нас битва.

М-да, роль палача мне не годится – я не выдержу звуков казни. Мерещится хруст под тапкой. И явления тараканища в ночных кошмарах я не хочу. Бой закончился пленом гиганта в полотенце.

В окно его – на волю! Может, его ворона сожрет!

Варю кофе, надо успокоиться. Расчесываю влажные волосы, накинув невесомое платье, шлепаю по теплой пыли вьетнамками на работу. И иду на пляж, потому что я работаю поваром в Гоа!

Выйдя из дверей виллы, щурясь на пальмы, я думаю, какой же дорогой пойти?

Короткой – напрямик через заброшенный рисовый чек, а длинной – по единственной улице мимо ресторанов-конкурентов и лавок, где годами сидят одни и те же торговцы, ожидая счастливого случая: вдруг появятся богатые туристы и скупят сувениры подряд. В послеполуденную жару торговцы крепко спят под прилавками. Не сходя с рабочего места. Жизнь слишком мимолетна, чтобы торопиться.

Главная улица немного длиннее. Но сидельцы, если не все, то через одного, приглашают зайти в лавку. Хорошо, когда клиент располагается на подушках, услужливо предложенных, и, попивая желтый кашмирский чай, не спеша рассматривает камни. Продавцы, со свежей газетой в руках, желают обсудить, что случилось на границе с Пакистаном. Они живо интересуются, дают ли мне клиенты чаевые, пишет ли письма сын. Можно пошутить, поторговаться, всласть насмотреться на ткани и украшения. Пока я дойду до работы, пройдет час-полтора, но здесь никто не торопится, и я в любом случае появлюсь вовремя.

– Как у тебя получается! Беседу с тобой не назовешь английским языком, но ты знаешь все, что у нас происходит, – удивляется мусульманин Алтаф. Он зовет меня «Радио Би-би-си».

Ну наконец-то дошла. Надо осмотреться, и если за столиками заседают наши люди, то включаюсь в процесс обслуживания гостей. Русские отдыхающие утомлены индийской и гоанской кухней. Они скучают по родному вкусу окрошки и винегрета. А если затишье, то успею сделать себе салат и искупаться в океане.

Закрыв глаза, качаюсь на волне. Если бы жадный до богатств и почестей Васко да Гама знал, когда открыл путь в Индию, что Гоа станет приютом для тысяч русских туристов и для меня!

А как же это получилось? Обычно – случайно.

Жила-была в Москве Варвара, работала в школе учительницей английского языка, вышла замуж, родила. Однажды утром муж встал не с той ноги. Его осенило, что любовь прошла. Семья у Варвары, по нашим меркам, большая: папа, мама, бабушка, младший брат и маленький сын. Они любимицу во время развода поддержали. Сидели с двухлетним внуком, пока она пыталась прийти в себя. Ездила по семинарам – восстанавливала покой: училась оздоровительным практикам. Тогда я с ней и познакомилась. Оказалось, что живет Варечка по соседству. Не раз ездили вместе танцевать под этническую музыку в клуб «Ротонда». Год-два я наблюдала, как Варя безмятежной бабочкой порхала от одного молодого человека к другому, легко завязывая необременительные отношения. Не подумайте дурного, Варю выручала крепкая нервная система и потрясающая доброжелательность, потому что и юнцы, и взрослые мужчины не спешили вступать в брак с молодой красавицей, обремененной наличием сына и отсутствием отдельной квартиры.

Мне казалось, что-то не так. Годы идут, а серьезной мужской заботы не видно.

Когда я вернулась из Индии, то говорила, сидя на кухне, зашедшей в гости подруге:

– Варя, ну что ты в Москве сидишь? Езжай в Индию. Я-то английский плохо знаю, а ты легко найдешь работу и выйдешь замуж за интересного англичанина или итальянца. Тебе же и тридцати нет! Зачем бесконечные временные отношения?

Варечка недоумевала и рассуждала разумно: «Мне и дома хорошо. Родители меня любят, сыну уже четыре года, обожаемый брат, поклонники каждый день названивают. На частных уроках могу легко заработать. Не поеду».

Не тут-то было. От судьбы не уйдешь.

Кто-то уговорил Варвару съездить летом в Тибет и совершить пеший обход вокруг горы Кайлаш, обители великого аскета Шивы. Где Маха йогин проводит не одну вечность, пребывая в состоянии глубокой медитации, поддерживающей существование Вселенной.

После паломничества, отдыхая в Непале, Варя решила задержаться в Гималаях. Виза на три месяца, до первого сентября далеко, сын в Москве обихожен любящими бабушками.

Варечка познакомилась с людьми, решавшими открыть ресторан на юге Гоа. Русским Вовой, по прозвищу Сундар («красивый» на хинди), и японкой Нетти. Для успеха предприятия им не хватало всего ничего: людей, способных работать.

Вернувшись в Москву, Варвара думала о перспективах. Однако кулинарией в ее доме занимались бабушка и мама. На поварском поприще девушка чувствовала себя неуверенно. Она решила посоветоваться и сейчас сидела с компаньоном у меня на кухне – слушала, как закупаться необходимым для ресторана оборудованием в Дели, и приглашала участвовать в перспективной затее. Сундар – утонченный блондин с томным взором, в пестрой гоанской одежде. Желания вкладывать средства в затею незнакомого Вовы-Сундара у меня не было. Но провести осень-зиму, пожить на пляже заманчиво, ведь я знаю, как можно устать, странствуя по бесконечным дорогам, и как хочется найти «рай» и пожить в свое удовольствие. Простое желание – очередная иллюзия и система бегства.

Однако место повара привлекало, и, выторговав у Сундара зарплату – труд надо уважать, – я стала собираться в дорогу. А Варвара решила рискнуть, отдав что имела на будущее дело.

Когда я приехала на юг Гоа, ресторан еще не открылся. Много времени у хозяев уходило на разговоры во время строительства. Каждый из них хотел как лучше, видел устройство и украшение помещения по-своему. Ребята тянули в разные стороны искренне, ни на секунду не задумываясь о последствиях для общего дела. Лебедь, рак и щука. Постойте, а я же не сказала, что компаньонов на месте оказалось уже не трое, а четверо.

На сцене появляется Чандан!

Как только я думаю о нем, сначала в памяти возникает его теплая улыбка. Улыбка и непалец едины – как серп и молот, как джин и тоник, как Ромео и Джульетта и тому подобное. Когда Чандан выходит из комнаты, кажется, что улыбка еще висит в воздухе. Как у Чеширского кота!

Он появился на свет в феодальной семье непальских землевладельцев. Брамин – высшая каста – индуист с правом проведения ритуалов. В Непале «время перемен», в которое не дай бог родиться. К власти приходят ставленники Китая – маоисты. И Чандан лишился и родового поместья, и счета в банке. Потерял друзей, с которыми вырос вместе.

Сколько скандалов в детстве он закатил родителям, чтобы ровесника, слугу, с которым Чандан играл вместе, сколько себя помнил, отправили с ним учиться. Он отказался ходить в школу, пока его родители не оплатили учебу слуге.

Ныне друг детства, успешный дипломированный доктор, живет в Америке и вспоминает Чандана добрым словом.

В семье Чандана было принято давать старшему сыну военное образование. Одно время Чандан служил в армии. Был ранен. Размеренная жизнь осталась в прошлом. Он перепробовал множество занятий. Однажды ему показалось, что хотя он знает, как добиться успеха, но душевного покоя и прежнего, как в детстве, счастья ничто не приносит. Психологи называют это кризисом, а русские обычно уходят в запой. И бывший помещик и офицер отринул успех, бросил бизнес. Раздав деньги и имущество, он стал монахом и в двадцать восемь лет отправился по Индии как бездомный монах. И даже имел специальный документ, заменяющий паспорт для садху. Так власти пытаются проследить за неконтролируемым перемещением тысяч монахов, и чтобы среди них не прятались преступники.

Но, все потеряв, на пыльных дорогах он спокойствия не нашел. Через два года странствий снова начал с нуля и окончательно осел в Индии… У Чандана рентабельный бизнес: сезонные кафе на пляжах в Гоа. Организационными вопросами нового ресторана занимался именно он, потому что знал, кому дать бакшиш.

Ему предлагали вступить в брак. Семьи девушек из хороших индийских и непальских семей преследовали меркантильные цели, но Чандан не хотел быть игрушкой в чужих руках, пусть даже и женских.

В предвкушении событий, которые обязательно должны были принести изменения, Чандан и затеял новое дело с людьми из разных стран. Глубоко в душе Чандан знал, что мужская творческая энергия может воплотиться только вместе со своей шакти – женской материальной энергией. Он терпеливо ждал встречи с необычной девушкой. Только с ней он обретет единство и цель.

Шакти – энергия всего, что существует. Шакти проявляет себя в различных формах. Каждая молекула во Вселенной содержит Шакти. Индийские божества неразделимы со своими Шакти – женами. У Брахмы – Сарасвати, богиня мудрости и красноречия, покровительница искусств и наук. У Вишну – Лакшми, богиня счастья и процветания, идеал безукоризненной хозяйки. У Шивы – несравненная йогиня Парвати. Ибо без своей Шакти они ничто, теряют существование. Творить не могут. Почитать Шакти – признавать ее священность.

Вскоре в уединенную бухту из Дели приехала Варя, нагруженная невообразимым количеством багажа, с посудой, кальянами и дорогим кинопроектором для ресторана. Каждый день во время общих посиделок часами Чандан не сводил с нее влюбленных глаз, но девушка, привыкшая к бесцеремонному напору, а не к робким взглядам, ничего не замечала до тех пор, пока монтажник-кровельщик Антон, помогавший собирать интернациональный ресторан, не сказал ей прямо о страсти Чандана:

– Ты что, не видишь, он же глаз с тебя не сводит!

Вечером говорили не на производственные темы, а о любви. Нетти произнесла патетическую речь о полном подчинении и верности возлюбленному. Дочь богатого самурая была рабой Вовы-Сундара. Высокий и худой белокурый русский казался ей идеалом подростковых грез о эльфах. Познакомившись в ашраме Ошо с Сундаром, японка два года мечтала о нем и была готова вложить любую сумму в дело, лишь бы не расставаться с любимым. Вова благосклонно принимал преклонение перед собой.

Уяснив мнения присутствующих по поводу преданной любви, Варя, когда до нее дошла очередь, приподняла бровь, небрежно махнула изящной ручкой с художественным маникюром:

– Ничего не могу сказать про верность. – Не удержалась, прибавила для красного словца: – У меня быть верной долго не получается.

«Боже, – подумал Чандан, – как же не повезло красавице, рядом никогда не было достойных мужчин, и она вынуждена быть легкомысленной. Я докажу ей, что можно жить по-другому».

И доказал! Космический пазл сошелся. И можно обрадоваться, что иногда в мире люди оказываются на своем месте в единственный нужный час.

Когда я добралась через Дели поездом до юга Гоа, у поделившихся пара на пару компаньонов был медовый месяц, что не способствовало сообразительности и трудовой активности по поводу ресторана. Бесконечно обсуждались меню, название, реклама на растяжках, которую, как художник, хотела нарисовать я. На очередном затянувшемся собрании я предложила самый бредовый вариант наружной рекламы. Его и утвердили за неимением лучшего.

В день открытия над крышей ресторана, собранного русским монтажником и непальской бригадой из бамбуковых стволов, в небе колыхался на ветру с океана лозунг. На белом полотнище синей краской по-русски было написано: «СЛАВА БОГУ, МЫ ОТКРЫЛИСЬ!»

У русской туристки, ставшей первой постоянной клиенткой ресторана «Оазис», в день, когда она наткнулась глазами на мою наглядную агитацию, случилось помутнение рассудка. А что вы хотите, прочитать такое в Индии, на пляже, среди бела дня!

Был праздник в честь открытия, много музыки и файер-шоу: две танцовщицы крутили керосиновые пои, жонглируя огнем на фоне темного неба и океана перед гостями.

Работа пошла, и дни потянулись чередой. Медленно и спокойно.

В ресторане прижилась чудесная собака по имени Стони. Среднего размера пляжный пес. Они выглядят одинаково – короткая шерсть цвета песка. Приходят ниоткуда, уходят в никуда. Сами выбирают временных хозяев и делят территории.

Он обожал Чандана. Чуял за километр и бежал навстречу. Провожал к автобусу, если хозяин ехал в городок Конакону.

Непременно в прежней жизни Стони был мудрым философом, практикующим медитацию, но он, наверно, проштрафился перед богами. Бывает. Апсара соблазнила, согрешил, растерял аскетические заслуги и стал, переродившись, после смерти бездомным кобелем. Апсары обладают неописуемой красой и сексуальной привлекательностью. Божественные танцовщицы легко отвлекали от медитации индийских видящих мудрецов – риши. Одним движением роскошного бедра искусительницы лишали отшельников и йогов покоя и ума-разума согласно проискам верховных богов, которые сами подсовывали апсар святым да аскетам, чтобы те далеко от земли не отрывались.

Однако рожденная в теле собаки джива сохранила привычки предыдущего тела. Деликатность Стони, про обычную собачью понятливость я и не говорю, превосходила разумные пределы.

Для поддержания несказанной красы мне надо каждый день бегать. Хотя бы метров сто по пляжу и обратно. Люди на жаре уже с утра ленились, и никто не хотел составить мне компанию, а желтый пес, чем бы ни занимался, мгновенно оказывался рядом. Стони, конечно, меня обгонял. Как настоящий джентльмен, не желая обидеть, пес делал вид, что вовсе не бегал со мной наперегонки, а «случайно» шел в эту сторону. Я пыталась разгоняться незаметно, но ни разу не смогла застигнуть его врасплох. Сначала Стони тихонько трусил за мной. Добравшись по рыхлому песку до кромки прибоя, уже на влажном твердом грунте я набирала скорость. Мы мчались в сторону камней, выступавших из воды на южной оконечности бухты. Как бы я ни старалась, когда, запыхавшись, добегала до мокрых скал, покрытых острыми вросшими в камень ракушками и зелеными водорослями, вокруг которых танцевала морская пена и с шумом разбивались волны, пес был уже там. «А что? Я на крабов охочусь», – казалось, говорила его желтая морда, а пасть будто бы улыбалась всеми клыками.

– Эта собака умней, чем многие люди! – говорил Чандан, когда мы видели недвижно застывшего Стони, устремленного внимательными темными глазами в несуществующую точку на горизонте. Морская гладь сверкала как зеркало. Не было корабля или рыбацких лодок, проплывающих вдоль берега. И ежедневный гость в бухте – дельфин – не обходил дозором владения в поисках косяка макрели. А Стони стоял по часу, как живая статуя, каждый день, молча и недвижно, целиком сосредоточившись на общении, невидимом для нас.

Может быть, перед ним вставал видением угрюмый Васко да Гама в бархатном берете, со знаменем, на котором алел большой крест ордена Христа.

Дни походили друг на друга как близнецы. Солнечно и безмятежно.

Океан – необъятный, несравнимый, шумно дышащий, живой и тревожный. На его берегах жили многие народы, от иных не сохранилось имен. Возвышались и рушились царства, приходили и уходили поколения чужаков, утекали как песок меж пальцев, менялся вид его берегов, а океан оставался таким же, каким его увидел кормчий первого корабля тысячи лет тому назад.

Иногда прилив был таким сильным, что океан заходил в ресторан и волны тянулись к ногам посетителей и ножкам плетеных стульев. Морские звезды, выброшенные далеко на берег волной, старательно закапывались в мокрый песок, а крошечные раки-отшельники упорно тащили пестрые дома-раковины к воде.

Я квасила капусту и солила огурцы. В огромной кастрюле настаивался квас. Закваску везли из России. Учила ребят из Непала, как делать творог и жарить сырники. Блины они умели печь лучше меня. Я выучила сотни английских слов, необходимых на кухне, а парни легко могли сказать без акцента «скотина» и «зараза» – так я ругалась, когда, обжигаясь у плиты, спешила угодить капризным клиентам. Объяснить загадочные слова не получалось. «Мантра», решили непальцы.

Однажды ночью – мы и не знали – выволокла себя из воды на песок пляжа, тяжелая на суше, морская черепаха. С трудом, добравшись до укромного места между нашим и соседним ресторанами, с огромными усилиями она вырыла задними ластами яму, отложила пару сотен яиц и к рассвету смогла вернуться в океан. Оливковые черепахи охраняются, но официальные меры не требовались: официанты по следам на песке догадались о том, что произошло ночью, и, чтобы у черепашьих деток не было проблем… Ведь кто знает, чего можно ожидать от любопытных безумных иностранцев? Ребята замели веником следы ночной посетительницы, а место кладки закидали колючими ветками.

Вскоре черепашата благополучно вылупились из яиц. На рассвете они стали выкапываться из песка и дружно устремляться в сторону прибоя.

Ранняя пташка – Чандан появлялся в ресторане первым. Он деловито собирал новорожденных в пластиковое ведро, отбирал у клиентов «дары моря» – это вам не игрушки! – и относил в океан. Ведь многие не смогли бы добраться самостоятельно. Их могли съесть собаки или чайки. Тридцать метров до волны – длинная дорога для новорожденных. Черепашки отличались друг от друга размером. Были сильные и крупные, а десяток совсем крошки.

Не все смогли выбраться из песка утром, некоторые не нашли правильный путь. Мне довелось найти черепашонка уже вечером под ногами людей. Он был меньше спичечного коробка. Узенькая головка на тонкой шейке. Бархатная кожица. Маленькие ласты торчали из панциря и судорожно махали. Он изо всех сил плыл, плыл в открытых ладонях. Люди, столпившись вокруг, фотографировали детеныша на память. А я зашла как можно дальше в темную воду и бросила его в материнские волны, быть может, увеличивая популяцию морских черепах.

Плыви, малыш. Живи триста лет! Может быть, еще увидимся!

Следующая живая находка была не столь мила, хотя обладала своеобразной красотой. Через неделю босой официант во время работы чуть не наступил на большого скорпиона. Вечером, когда в ресторане полно посетителей! Опасного гостя вовремя накрыли ведром. Команда решала, как поступить. Убивать не хотели, но и выпускать его вблизи пляжа, где люди ходят босиком, нельзя. Мне никогда не доводилось видеть живое воплощение самого сильного знака зодиака, и я не могла с ним быстро распрощаться. Я сбегала на кухню и нашла прозрачный контейнер с крышкой – мы использовали их под заготовки салатов – и уговорила ребят посадить скорпиона туда. Огромный членистоногий был с детскую ладошку размером. Две клешни угрожающе приподняты. Хвост с ядовитым крючком на конце загибался над черно-зеленым туловищем к голове скорпиона.

Я обзавелась «домашним питомцем» и поселила его у себя в комнате. Служанка боялась подметать. «Very dangerous!» – говорила она, испуганно косясь на коробку, стоящую на подоконнике. Я просверлила в пластмассе дырки, чтобы пленнику хватило воздуха для дыхания, и каждый день приносила кусочки мяса и рыбы, пытаясь понять, что ему больше нравится. По ночам покрытый панцирем скорпион выстукивал морзянку твердым брюшком по дну коробки. «Вот, значит, как скорпионы друг с другом переговариваются. Своих зовет!» – догадалась я.

Чандан веселился от всей души: «You are a very strange woman. You need a good boyfriend, and you have scorpion! What you doing with him at night, Lady-scorpion?» («Ты очень странная женщина. Тебе нужен бойфренд, а ты заводишь скорпиона. Что ты будешь делать с ним ночью, леди Скорпион?»)

Попытки разнообразить рацион питания ядовитого пленника привели к тому, что прожорливый «питомец» объелся и просто-напросто сдох. В природных условиях у скорпионов нет возможности, не охотясь, есть круглосуточно. Механизмом защиты от пресыщения они, оказывается, не обладают.

Высушить насекомое не удалось. Вездесущие муравьи нашли мертвого скорпиона на террасе, где я положила бедолагу на солнце. Всего за сутки муравьи, съев внутренности, разобрали хитиновый панцирь на части и растащили разобранные конечности по углам.

***

Жизнь здесь текла так плавно, так размеренно.

Хотелось мечтать о светлом доме с маленьким садом, и чтобы обязательно вокруг дворика толпились растрепанные кокосовые пальмы. В нем будет китайская посуда с драконами, шелковые сари на окнах вместо штор, антикварные сундуки, в которые когда-то собирали приданое индийские невесты, стол из тяжелого тикового дерева, мои картины на стенах. Я буду качаться в плетеном кресле на большой террасе, и чтобы служанка подавала мне запотевший на морском ветру высокий стакан с ледяным лимонадом (приготовленным по-русски без соли). А на плоской крыше я поставлю ванну, ну и что, что так не бывает… Я хочу лежать в семьдесят лет в ванне под открытым солнцем и диктовать многочисленные приключения и любовные истории молодому секретарю с шоколадной кожей, в белой рубашке, непременно знающему пять языков.

Я пользовалась успехом, болтала с клиентами, кокетничала, днем танцевала, а по утрам йога.

Бывали и казусы. Из пятизвездочного отеля «Интерконтиненталь» зашел индус, взял манго-ласси и попросил позвать меня. Странно, такие гости не интересуются борщом и оливье. Заказав для меня сок, он представился и пригласил меня в гости. В номер.

– Зачем? – удивилась я.

– I saw you are dancing yesterday on the beach. I want you dancing only for me topless, – сказал гость и добавил: – I will pay you for it. (Я видел, как ты танцевала вчера на пляже. Я хочу, чтобы ты танцевала только для меня, топлес. Я заплачу.)

– I’m serious women. I’m forty years old, – возмущалась я. – Go to prostitute! (Я серьезная женщина. Мне сорок лет. Иди к проститутке.)

***

Русские туристы становились завсегдатаями. Нашим людям мало бескрайнего пляжа, хорошей еды и выпивки. «А поговорить?» Желательно на родном языке и по душам. На вечерних посиделках Чандан присутствовал обязательно. Он видел, что соотечественники Варвары общаются не как англичане, не говоря уже об индусах или непальцах, и хотел уяснить, в чем секрет «непостижимой русской души».

Однажды вечером в случайной компании гостей с выпивкой и перекурами затянулся разговор о смысле жизни. Русские мужчины вещали о бизнесе и карьере, о тяжком духовном пути, который тяжело сочетается с принятием на грудь спиртных напитков. Дошла очередь до Чандана, и, когда ему перевели вопрос, он, не отводя взгляда от Варвары, тихо произнес: «Смысл моей жизни в том, чтобы моя жена каждый день улыбалась».

У присутствующих девушек грустные лица. Они укоризненно смотрели на мужей, с завистью косились на довольную Варвару. Дамы восхищенно любовались невысоким и ладным Чанданом как идеалом супруга. Сейчас я знаю, что это не бесплотное намерение и не пустые слова. Ежедневная забота Чандана изменила Варю.

Моим скромным вкладом в изучение Чанданом русского языка было слово «голубки». Но что я могла поделать, когда видела сияющую улыбку Чандана и Варю, неизменно клонившуюся к нему, как подсолнух к солнцу. В голове у меня вертелся обрывок мелодии и слова: «Голубок и горлица никогда не ссорятся – дружно живут».

Конец сезона. Как быть с собакой? Бросить преданного друга Чандан не мог, а везти его с собой в Гималаи невозможно.

Гита, сводная сестра Чандана, живет недалеко – в Агонде. Она не могла отказать в просьбе и оставила у себя пса. Стони жил у Гиты, охраняя дом и играя с детьми. В Агонде пес прославился как смелый охранник и охотник: ему удалось загрызть двух черных клыкастых одичавших свиней, подкапывающих пальмы в саду Гиты.

Стони был счастлив всякий раз, когда Чандану удавалось приехать. Скакал вокруг, норовя лизнуть хозяина в нос. Он узнавал и Варвару, но проявлял радость не так бурно. Пес старался не выпускать хозяина из виду, пытался пробраться в автобус, который через пару дней увозил Чандана и Варю на вокзал.

Через три года Стони тяжело заболел. Получив известие о болезни собаки, Чандан все бросил и приехал в надежде вылечить друга. Два дня на такси Чандан с собакой на руках ездил по ветеринарам, но приговор был неумолим. В последней клинике доктор предложил сделать смертельную инъекцию, чтобы облегчить страдания умирающей собаки. Стони скулил и, тоскуя, смотрел на Чандана, ведь умный пес все понимал. Чандан прочитал мольбу в темных глазах и отказался от укола.

Стони умер через два часа, на руках хозяина, и был похоронен в саду.

***

А я пишу письма, живу между мирами. Между Индией и Москвой.

Нигде не нахожу себя.

КАК сердцу высказать себя, другому как понять тебя. Между общим прошлым и будущим в разлуке. Сколько невысказанных слов навсегда останется на пальцах? Они не хотят ложиться на клавиши. Прощай, мой милый. Целую твои светлые глаза.

P. S. В Гоа с каждым новым сезоном становится сложнее и дороже. Тысячи новоприбывших русских об изменениях не ведают и ухом не ведут, если пытаешься предупредить. Сравнивать им не с чем. Папайя, конечно, слаще морковки!

И непало-русская семья переехала в Манали, где успешно продолжает кормить людей вкусной и правильно приготовленной едой.

Заходите в «People»! Welcome! Варвара и Чандан вас ждут.

ПИСЬМО № 12

КАМАСУТРА

Каждый пишет, как он дышит.

Каждый слышит, как он дышит.

Как он дышит, так и пишет,

Не стараясь угодить.

Булат Окуджава

Привет, любимый.

Мне позвонил редактор глянцевого журнала и заказал статью. Тема – штампы: Индия, йога, секс, Камасутра. Я так не могу, и мне дали карт-бланш. Хотелось откровенно, а что в новорожденном тексте появилось, не знаю… «Мысль изреченная есть ложь». Ага, изложенная на бумаге тем более. Во всякий пересказ привносишь свое, и реальная жизнь становится рассказом.

Ох, что выросло! Ужас-то какой! Как представлю, с каким ругательным лицом ты читал бы… Дрожь пробирает от страха…

Опять вру! Не боюсь. И мнения твоего тоже. Уже.

Читай, попробуй не злиться. История давняя. До тебя.

***

По причинам сложносочиненной биографии я каждую осень-зиму живу в Индии со всеми вытекающими последствиями. И хорошо знаю ситуацию здесь. Она во многих отношениях чудовищна. Страна переживает демографическую катастрофу. Лет двадцать–тридцать тому назад большинство женщин решили не рожать девочек. Сейчас-то в больницах, в гинекологических кабинетах берут подписку о запрете узнавать пол будущего ребенка на УЗИ, но многие семьи попыток не оставляют. Врача могут лишить лицензии на работу за информацию о поле будущего беби, но можно прикрыться тем, что прогноз сделан по медицинским показаниям. Дочку дорого выдавать замуж. Свадьба грозит даже состоятельной семье финансовым коллапсом на годы. Молодоженам на свадьбах до сих пор желают согласно древней пословице: «ЧТОБЫ БЫЛО СТО СЫНОВЕЙ И НИ ОДНОЙ ДОЧЕРИ!» Поэтому аборты легальные и кошмарные нелегальные возможны на любом сроке, если родители сумели узнать о нежеланном поле ребенка. В каждом семейном клане не меньше ста родственников, и у кого-нибудь есть знакомый доктор, и в кабинете прозвучит слово. Кодовое. Невинное слово, например «понедельник», что означает появление долгожданного мальчика, или «среда», то есть ожидайте ненужную девочку. Мне рассказывал доктор Виджай из Удайпура. Он скучал по беседам на русском языке.

Новорожденным девочкам нередко дают пить воду из сточной канавы, убить нельзя – индуизм. Заморить – пожалуйста. И современная Индия столкнулась с гендерной проблемой – на десять мужчин всего пять-шесть девушек подходящего возраста, да и те под строгим надзором. Уже сейчас в стране сто миллионов мужчин никогда не смогут жениться. Диспропорция полов растет с каждым годом на миллионы. А ведь существует еще высокая смертность в связи с хромосомными нарушениями, несовместимыми с жизнью. Я замечала у детей и взрослых врожденные дефекты, по шесть пальцев на ногах и иные признаки вырождения. Встречаются звероподобные лица. Не появляются ли подобные проблемы из‐за браков, заключенных только внутри касты? Возможно ли, что за шесть тысяч лет накопились результаты кровосмешения?

Накануне Рождества я получила письмо от Киры и, покинув ресторан «Оазис», отправилась в Раджастан. Кира переживала ссору с другом. Он уехал на гастроли без нее. Надо поддержать девушку в скорбную минуту.

Любовные сюжеты в Индии происходят на фоне фантастических декораций, или омерзительных (трущобы Мумбаи и Калкаты чего стоят), или прекрасных, таких как город Удайпур. Бойфренд моей подруги – шоумен и продюсер – зарабатывает деньги организацией вечеринок для дипломатов и миллионеров. Однажды Кира увидела с крыши «Лал гата» корабль с алыми парусами (господи, откуда он там взялся!) и отдала сердце канадскому французу и Удайпуру.

Подруга грустила и плакала мне в жилетку, а успокоилась – получила письмо: «Приезжай, дорогая».

«Дорогая» отправилась в Мумбаи. А я (отпуск еще десять дней) осталась одна. Гестхаус оплачен вперед, билет на слипербас тоже, и делать мне одной в любимом городе нечего. Была я здесь неоднократно и достопримечательности давно осмотрела. Придумала ходить на йогу. Сияя темными глазами, Кира погрузилась в поезд, в последнюю минуту обронив почти случайную фразу: «Интересный мужчина, мне кажется, ему нравятся русские женщины». Сказано о соседе по гестхаусу. Живет три месяца, работает по контракту с местными рудниками.

Рождество, и в Раджастане стояли «сильные морозы»: 20 градусов тепла. Вечером +14. Местные ходили по улицам в кожаных куртках и мохеровых свитерах, носили перчатки. Заворачивались в чадор – широкую плотную шаль. По вечерам на углу перекрестка люди толпились у костров.

Постояльцы в отеле здоровались утром друг с другом по-соседски. Беседовали по вечерам. Грея руки и ноги у жаровни с жаркими углями на крыше отеля, сосед угощал меня коктейлем. Подруга угадала: средних лет турок, «ковбой в стиле Мальборо», меня интересовал. Но, к сожалению, в мире о русских сложилось то еще мнение. Турки знакомы с русскими девушками не понаслышке, но на ухаживания (русскую надо напоить) я не велась.

Но нашла коса на камень, янычар продумал эффективный ход: «Куда это ты ходишь каждый день? Ах, в йога-класс! Удивительно, но теперь я понимаю, ты занимаешься йогой, поэтому у тебя замечательная фигура». И наконец-то решающий шаг: «Наверное, ты хороший тренер, и я тебя очень прошу, покажи мне, пожалуйста, упражнения».

В игру я втянулась нечаянно, чтобы развеять скуку и одиночество. Осталась-то неделя, и я возвращаюсь на работу на пляж бухты Патнем-Бич.

Два урока мы занимались по вечерам после его работы. Йога давалась турку с трудом, он уставал и краснел лицом. В паузах, пытаясь отдышаться, уверял, что надо для поддержания сил выпить водки с соком. На второй день занятий турка скрутило. Он молил, что лишь массаж спасет его перетянутые мышцы. И я приступила к массажу, разминая неплохие бицепсы. Повернувшись, ученик заключил меня в объятия и впился страстным поцелуем. Играть в недоступную женщину поздно. Да и поцелуй был хорош, из песни слов не выкинешь.

Для начала неплохо. Ага, сейчас.

Удовлетворив микс желания и любопытства, сосед потерял ко мне интерес и перестал угощать коктейлями. Уроки были забыты. Я была в бешенстве. Как всякая нормальная (примитивная) женщина, я же думала, что через пару недель он придет ко мне на берег бухты на юге Гоа. Мы проведем незабываемые вечера под шум волны, и веерные листья пальм будут шелестеть над нашими головами и т. д. Не тут-то было, наивная чукотская девушка.

Не опускаясь до выяснения отношений, однако пылая негодованием, в последний вечер я узнаю, что в соседнем отеле будет израильская вечеринка. И «турецкоподданный» в белой рубашке и ковбойской шляпе собрался клеить евреек, недавно демобилизованных из армии.

Израильтяне, что юноши, что девушки, после престижной военной службы отрываются в Индии не по-детски.

Да не нужны мне эти танцы! И разбитые по дорогам кроссовки выглядят непрезентабельно, но перспектива сидеть в комнате и упаковывать сумку так безнадежна, поэтому, предусмотрительно прихватив с собой джин, перелитый в бутылочку из-под сока, я отправилась на party.

Для очищенного йогой организма двести грамм алкоголя – максимальная доза. Я танцую три часа без перерыва, порхая по полу босиком и легко поднимая ноги к потолку. Держите меня четверо, а то улечу. Кроссовки скромно стоят под стулом. У янычара отвисла челюсть, тумбообразные еврейки стоят вдоль стенок, а меня окружают полтора десятка красивых парней, а-ля «актер из Болливуда».

Высокий юноша у барной стойки выглядит как принц из сказки. Когда-нибудь невзрачная европейка (или американка) вывезет его, женив на себе красавца из нищей страны, в светлую жизнь для улучшения породы. Черты точеного лица будто вырезаны из камня рукой гения. Быть эпизодом в карьере будущего жиголо я не хочу.

Сегодня я – звезда, и ребята стараются мне понравиться. «Что мадам желает? Может быть, воды, может быть, соку? Коктейль или сигарету?»

Мадам ничего не желает, мадам не в настроении, мадам танцует. Однако мадам жарко, и я выхожу из зала на крышу подышать холодным ночным воздухом. Рядом оказывается бойкий и смелый танцор. Невероятно юный, невысокий, совсем мальчик. С глазами теленка в длинных ресницах. Волнистые волосы уложены гелем. Он уговаривает меня отпустить моторикшу, так как сам доставит к дверям отеля на мотоцикле. Может быть, кто-то устоит против езды на байке, но я-то не могу. Обожаю скутеры и мотоциклы!

Индийские парни рождены на байках и не мыслят жизни без железных коней! Мальчишки, что от горшка два вершка, – мастерски водят мотоцикл. Кентавры! Они учатся езде сразу после того, как научились ходить! Вдвоем на мотоцикле – одно из самых интимных изобретений человечества. Прежде всего ты раскрываешь бедра и близко придвигаешься к драйверу. Нельзя же так запросто сесть рядом с малознакомым мужчиной в ресторане, а на байке как по-другому! Лишь целомудренные индийские женщины умело садятся на мотоциклы боком и не теряют равновесия.

Завтра уезжать, днем в три будет автобус. Но сегодня ночь, звезды и по любимому городу я еду на байке за спиной изнывающего от желания мальчишки. Я говорю, что хочу увидеть все озера. Он счастлив выполнить мой каприз. Виртуозно объезжая препятствия, прибавляя ходу на прямых участках пути, парень пытается коснуться то моей коленки, то руки, не теряя управления. Окончательно сбивает с толку его попытка поцеловать меня в щеку на ходу. Он ведь за рулем. Как только мальчик не боится вписаться в стену случайного забора! Джин и агрессивность, вызванная присутствием турка, еще не выветрились у меня из головы и на старательные комплименты: «Ах, какая мадам красивая, как замечательно танцует. Как я рад продолжить знакомство с сексуальной мадам», на доверчиво наглую откровенность я рычу: «Да ты же маленький, что я с тобой буду делать? Мне завтра уезжать, а сейчас вези меня домой!» И слышу в ответ: «Я не маленький, я студент в Дели, мне уже девятнадцать, если мадам не верит, могу права показать. Мадам уезжает вечером? А если у мадам есть время утром после чек-аута, то я рад показать окрестности Удайпура, мадам ведь нравится ездить на байке». И добавляет, что в десять утра будет ждать меня у дверей отеля. Прощаясь, просит за прогулку «one kiss!». Но я неумолима.

Утром, сдав номер и завтракая в ресторане на крыше, я не помнила о вечерних развлечениях.

В Удайпуре я останавливалась в «Миранде». В отеле есть настоящая ванна. Редчайший и очень сильный аргумент в Раджастане. Круглосуточный портье Вину два года назад предлагал выйти замуж, и если я не хочу, то, может быть, мне хотя бы нужен массаж. Принимая номер, он позволяет себе лишнее:

– Ирина, ты красивая и сильная. – Часто в Индии я слышу шаблонные комплименты, они ничего не значат, но от неожиданности умолкаю. – Ты везде бываешь, – продолжает Вину. – Много путешествуешь, наверное, у тебя есть здесь любовник, скажи мне как другу, сколько у тебя любовников в Индии?

Скотина какая, друг нашелся. Какое право он имеет задавать такие вопросы? Не иначе турок ему наболтал лишнего.

– Моя жизнь принадлежит только мне, это приватная информация. – Я вдруг в углу вижу Дейва, вчерашнего мальчика. Не встретив меня в десять утра на улице, он рисковал, поднявшись в «чужой» ресторан. Территории в индийских городах поделены, как «охотничьи» угодья. Охота идет и за кошельками туристов, и за женщинами, – это они, туристы, самые «священные» животные в стране, они, а не коровы, как полагают наивные «белые кошельки на ножках».

Ровесницы на улице одни не бывают. Предложения продажной любви есть только в самом низшем и в самом верхнем ценовом сегменте. Дома, в условиях отсутствия личного пространства, даже самоудовлетворение проблема. А тут белые женщины, о которых говорят, что они страстные. Крышу сносит! Ох уж эти белые – понаехали и испортили хороших мальчиков! Миф о белых пошел оттого, что в порно в основном снимаются европейки. Ну что делать, это Индия! Разве «бедолаги» виноваты, когда после своих закутанных женщин они видят туристок, для них откровенно голых: в шортах, топиках и купальниках. Темперамент требует, и кое-кто мастурбирует вприглядку на пляже. Они хотят получать как европейцы, но «платить» за них как индусы – то есть никак. Не считаясь с чужим мнением.

Дейв заказал для отвода глаз чай и высматривал меня издалека, не смея присесть за мой столик.

Сказав: «Нет времени – экскурсия», кивнула Вину и, пытаясь гордо держать подбородок, я навсегда покинула отель.

***

Днем, пролетая по городу на байке Дейва, я вижу любимый Удайпур по-новому.

Рядом с рынком на маленькой площади высятся горы риса и чили, сохнущие на солнце. Во дворе женщина моет новорожденного теленка, тут же дети плещутся в тазике. В овощную лавку приносят лысого младенца с цветком за ухом и кладут, взвешивая, в медную чашу весов, где вес определяется железными гирями. Дитя тянет ручки в перевязочках к родителям. Рядом гончар обтирает пыль с товара – горшков, кувшинов, лампадок-подсвечников и плошек из терракоты.

Байк мчится по узким улочкам, вырывается по деревенским дорогам на простор. Утренний воздух прозрачен и чист. Куда исчезло раздражение? Вежливый юноша с ласковыми бархатными глазами мне нравится. Покатав меня по окрестностям, Дейв заехал в тихое место – кафе в райском саду загородного отеля. Утро, цветы, незнакомые птицы поют, а вокруг горы Аравели. Слышно далекое завывание шакала. Утренний туман окрашивает вершины покатых, старых гор в сиреневый цвет. Склоны покрыты невысокими деревьями. Долгожданные муссоны не пришли – на ветках мало листьев. Леса прозрачны: видно далеко. Две местные крестьянки под деревьями собирают хворост. Голова и плечи женщин покрыты накидкой, один конец которой заправлен за пояс юбки, а второй прикрывает голову от палящего солнца и нескромных взглядов. Чоли с коротким рукавом плотно поддерживает грудь, нижняя часть тела скрыта юбкой в складку – гхара. На ногах и руках серебряные браслеты, тяжелые, как кандалы. Юбка и чоли украшены кусочками зеркал, и на ярком солнце наряд сверкает и отбрасывает блики, в каждом из которых резвится солнечный зайчик. Женщины волшебно оживляют характерный для Раджастана пейзаж.

Дейв привез меня выпить сок. «Случайно» нас ждет оплаченный номер. Вспомнив, как накануне я его унижала, решаю: награда найдет храбреца.

И меня подстерегает чудо. Обычное чудо, когда изменяется место действия и преображается персонаж. Похожих парней на улицах тысячи. Джинсы на два-три размера больше, чем надо. Широченные майки, как с чужого плеча. Но, скинув безразмерную толстовку и дешевые джинсы, юноша оказался безупречно красив, произведение искусства – статуя Кришны. Гладкая кожа, теплого оттенка отполированного дерева, под кожей перетекают мышцы, как вода в ручье…

Я – не здесь.

Здесь я многое знаю, неожиданно – другое кино. На подарок от сказочного города я не рассчитывала и никогда не мечтала быть героиней эротического фильма. Случайный бойфренд удивительно тактичен. Пока я осваиваюсь в номере, он уже в душе, на тумбочке – фрукты, напитки и пачка презервативов.

Умелые прикосновения, великолепное тело – отличный парень, опытный любовник.

Два часа пролетели мгновенно, мне пора, еще один культурный шок. Опять смещается точка сборки.

Древний трактат об искусстве любви Камасутра существует не для таких, как он, это «правительственный» заказ пересыщенного могола — махараджи, утомленного изобилием женщин в гареме. Трактат о чувственных наслаждениях написал на санскрите мудрец Ватсьяна.

Мальчик книжек не читает. Я говорю, что он хорошо умеет make love, и, сгорая от любопытства, спрашиваю, сколько у него было девушек. Получив ответ, чуть не падаю с кровати.

– Две, – отвечает он.

– Как – две?

– Ты – моя вторая девушка.

Какая девушка! Я, конечно, умница и красавица, но мне уже сорок.

– А кто первая?

– Она была из Швейцарии.

Да, думаю, повезло парню с учительницей. Ах вот она какая – настоящая Камасутра!

Мы расстались за квартал от «Миранды». Конспирация. Мне нужно забрать сумку. В любом месте в Индии местные всегда все знают, и меня считали строгой леди.

Через час я сидела на сумке напротив автобусной станции, наблюдая блаженный вечный индийский беспорядок. Две дворняжки застенчиво устраиваются рядом, обнюхивают сумку и заискивающе намекают на печенье. Кормлю: собаки аккуратно берут печеньки из рук. Лижут пальцы. Треплю их по желтым макушкам. Собаки синхронно виляют хвостами и влюбленно покусывают друг друга.

Афганские желторотые скворцы – майны, громко переговариваясь, парами расхаживают по асфальту на желтых лапках, шныряя под ногами и залетая внутрь салона, чтобы обследовать автобусы.

Напротив стоит раскрашенный автобус: пассажиры торчат из окон, на крыше сидят люди поверх мешков, сундуков и тюков. Пассажиры ждут и кричат шоферу, который неторопливо появился на пороге чайной, жуя лепешку. Каждый водитель гордится своим автобусом, как Иван-царевич верным конем Сивкой-Буркой. Он влетает, содрогаясь каждой гайкой, на остановку, эффектно визжа тормозами, и со скрежетом останавливается у пронумерованного места.

Я слушаю, как нараспев кондуктор-зазывала выкрикивает название конечного пункта рейса: «Джайпур, Джайпур, Джайпур»… И вдруг я вижу Дейва, он рискует репутацией в касте торговцев (могут сообщить семье). Он хотел попрощаться и, подъехав на байке, спешившись, целует меня, белую женщину, в щеку! В общественном месте. Как он не боится полицейского штрафа?!

***

Как тебе, милый, история? Ревнуешь? Не смешно?

Гламурный журнал, сократив мрачные (по мнению редактора) места, абсурдный факт биографии, оценил и гонорар заплатил.

Вася, не ревнуй, это случилось задолго до встречи с тобой. Сейчас Дейв выглядит ужасно. Я видела его. Окончив колледж и поселившись безвыездно дома, он прибавил пятнадцать–двадцать килограммов, родная мама по традиции закармливала его словно на убой. А как же? Что подумают соседи, если сынок – владелец лавки будет выглядеть худым, как бедняк!

Сын лавочника всю жизнь будет сидеть в темной пыльной лавке, крестьянский сын станет пахать на волах бесплодную землю, торговец пряностями – торговать ароматным товаром, погонщик верблюдов даже не бросит взгляд в сторону ослов, для новорожденного сына врача заранее готовы и белый халат, и частная клиника…

Не повернуть время вспять, не изменить родовую профессию и образ жизни… Мечты о смене деятельности останутся мечтами.

P. S. В «Миранде» я больше не останавливаюсь. Сдается мне, что репутация пропала.

ПИСЬМО № 13

МАРТЫШЕЧНЫЙ РЭКЕТ И ТАНЕЦ МАЛЕНЬКИХ «ПАНЦИРНЫХ ЛЕБЕДЕЙ»

Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует,

любовь не возносится, не гордится, не бесчинствует,

не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла,

не радуется неправде, а сорадуется истине, все покрывает,

всему верит, всего надеется, все переносит.

Любовь никогда не перестает…

Послание апостола Павла к коринфянам

Привет!

Мы ходили одними дорогами, бывали в тех же местах, ели похожую еду. «Разлука – младшая сестра смерти». Мы видели одни и те же события, но время не всегда совпадало, и воспринималось многое по-разному…

Матхура – один из семи священных городов Индии. Город стоит рядом с деревенькой Вриндаван на берегах реки Джамны – Ямуны, дочери Солнца, сестры бога смерти Ямы. Она превратилась в реку вследствие проклятия.

Здесь родился Кришна. В тюрьме. Задолго до его рождения мама томилась в неволе. Злодей Канса был родным братом царевны Деваки. Злобному дяде во время свадьбы сестры предсказали, что он будет убит племянником. Канса решил покончить с сестрой, убрать потенциальную угрозу, но Васудева, новобрачный, не собирался становиться вдовцом и сумел уговорить жестокого Кансу заточить Деваки в застенок, пообещав отдавать палачам всех рожденных в комфортабельной тюрьме младенцев.

Никогда не понимала этой кошмарной истории!

Деваки и Васудева, благородные супруги, в заточении делали детей и отправляли их на погибель. И так шесть раз подряд. Да, после первого печального эксперимента с деторождением я на месте махарани воздержалась бы от прискорбного интима (оральный секс, в конце концов, существует в Индии с древнейших времен). Но Деваки, видимо, нечем было больше заняться с мужем в тюрьме, и она опять оказалась беременной. Сначала чудесно перенесенным во чрево посторонней крестьянки мальчиком Баларамой. Вот оно – первое в мире описание суррогатного материнства! В Ведах! Следующее зачатие благополучно разрешилось появлением на свет Кришны.

Божественный младенец был цвета грозовой тучи.

Велением богов время остановилось. Стражи спали, а папа Васудева отнес новорожденного, «аки посуху», через послушно расступившиеся воды реки в деревню Вриндаван и подменил ребенка в доме пастуха Нанды и его жены Яшоды. На девочку – Йогамайю. Когда пришли палачи и Канса, девочка смеялась над ними. А спасенный Кришна провел детство, резвясь на берегах Ямуны с пастушками и коровами.

Аватара Вишну – божественный младенец Кришна, известен любовью к молочным продуктам и особенно к сливочному маслу. Ценный в деревне продукт питания хранили в глиняных горшочках в топленом виде — ги.

Малыш Кришна воровал горшки с ги у приемной мамы. Яшода, поймав перемазанного маслом Кришну, перегнув сопротивляющееся дитя через коленку, принялась шлепать негодника по попе… Но, занеся еще раз руку, не смогла ее опустить. Она заглянула в рот сыну, надрывающемуся благим матом, и ахнула! Пораженная мать увидела в детском горле – бесконечную Вселенную и звездные миры с планетами, светилами, землями и морями, богами, мудрецами, героями, фантастическими существами и людьми.

Э, меня занесло… Но божества и бесконечные связи микрокосмоса с космосом завораживают!

Человек предполагает, а бог располагает. Работая в «Оазисе», я как-то не сдержалась из‐за хамства альфонса Вовы и высказалась от души. Когда-то ему надоело в жару надрываться, работая гидом, и, отдыхая в ашраме покойного Раджнеша Ошо, он влюбил в себя японку. Соответственно затратам у нее был самый большой пай в ресторане. Жестокосердная дочка самурая выгнала меня, не выдав мне ни единой пайсы (копейки) за работу.

Перебрав варианты экономного пребывания в стране, я решила поселиться в одном из филиалов Чайтанья Сарасват матха. Я выбрала Вриндаван, потому что он находится недалеко от Дели, а через месяц у меня из столицы самолет. Поживу-ка я в монастыре.

Что еще нужно человеку! Во всех странах, до появления в мире психиатров, именно монастыри давали людям возможность вернуть душевное равновесие. Лучший отдых от конфликта с жизнью и от психологического разлада. Условия изоляции от внешнего мира, покой, дисциплина, где жизнь подчинена ритму ежедневных ритуалов, несложная работа, воздержание, скромная еда, молитвы, песнопения… Лепота!

Добравшись до места, я увидела, что матх маленький. Кроме меня, гостей нет, ни белых, ни индусов. Дали комнату. По индийским меркам чисто: мусор сметен по углам. Паук чудовищных размеров обосновался в углу, и чувствовалось, что за свою судьбу и паутину он не переживает.

В монастыре восемь монахов, английского не знает даже молодой, недавно назначенный настоятель. Они не интересовались, зачем я здесь и как долго буду жить. Предупредили только, что возвращаться я должна до девяти часов вечера – ворота на ночь закрывают на большой амбарный замок. Свобода и одиночество.

Я не хотела вставать в четыре часа на утреннюю службу с масляными лампами – аарати – и постаралась донести до монахов мысль о том, что здоровье у меня слабое и доктор велел мне утром спать. А на дневные и вечерние службы я, услышав трубный звук раковины и звяканье колокола, ходила. Люблю мантры, хотя гипотетический медведь мне не только на ухо наступил, но и как следует потоптался.

В отдельном белом здании крохотные безлюдные кельи. С плоской крыши за полуразрушенными строениями видна плавно изогнутая излучина Ямуны. Течет, пересекая вечность, черно-зеленая священная вода. Над головой пролетает к воде стайка по-утреннему крикливых зеленых попугаев.

У каждого божества в индуизме есть вахана – животное или существо, на котором бог передвигается. У Шивы – могучий черный бык Нанди, у Вишну – человек-птица Гаруда, у Брахмы – лебедь. А толстый Ганеша ездит на любимой крысе, хотя чтобы слон – и на крысе!

А желто-салатовый попугай является ваханой Камы. Надо же, божество любви Кама, сын Брахмы, прекрасный юноша передвигается верхом на попугае, вооруженный «луком из сахарного тростника, тетивой из жужжащих пчел и стрелами, созданными из лепестков роз». Не могу представить подобную конструкцию, но попадание в цель гарантирует возбуждение в раненых жертвах эротической страсти. Именно Рати (на санскрите «страсть») является супругой Камы.

Цветущая, чистая деревня, в которой воспитывался Кришна, непоправимо выродилась еще в незапамятные времена. Нет прекрасных рощ и цветущих лугов. Их пожрало время — Кала-Хронос-Танатос. Культовое для вайшнавов и кришнаитов место превратилось в грязный, густо застроенный городок, слившийся с Матхурой. На окраинах бегают и роют мусор длинным рылом десятки черных поджарых свиней. Помойки не убирались с древнейших времен. Когда я увидела, что обвалившаяся вместе с берегом стена на набережной обнажила мне слоев тридцать помойки, то я поняла, на чем стоит священный древний Вриндаван, что означает «Лес ароматного базилика».

В городе тысячи древних, большей частью разрушенных святилищ. Пастельные тона облупленных стен, жухлые краски – эстетика запустения. Прочесываю узкие улочки в поисках исчезнувшего очарования. Смутный отблеск былого великолепия нет-нет да и мелькнет в дрожащем от жары воздухе, как радужная пыльца на испачканных пальцах. Даже в детстве нельзя удержать бабочку. Чудо для всех, но его нельзя поймать. Умрет.

Вриндаван надо уметь увидеть сквозь века, покрытые затхлой пылью. Смотреть надо не на разруху. Сердцем, а не с презрением к грязи и нищете и город откроет себя, как скрытная красавица нежный лик, спрятанный под древней чадрой, истинному возлюбленному.

Серые стены из битого кирпича. Маленькая дверь в стене длинного забора. Напротив стоят бритоголовые паломницы-вдовы в белых сари. Зачем?

В святых городах, таких как Варанаси и Вриндаван, часто встречаются старухи-вдовы, ставшие ненужными в семьях. Они приходят-приезжают издалека, чтобы посвятить остаток жизни богу.

В Индии есть мнение в народе: у порядочной женщины муж не умирает! Стала вдовой, сама виновата – проклята. Плохо за мужа молилась. Скажи властям и англичанам спасибо, что обряд сати (названный по имени первой супруги Шивы) – самосожжение на погребальном костре мужа – запрещен с XIX века.

После смерти мужа с женщины срывают мангаласутру, разбивают стеклянные браслеты, золото и серебро отбирают. Бритая голова, белое вдовье сари, косметика и украшения запрещены. Нельзя спать на кровати в мягкой постели – только на голом полу. Запрет на сладости и на вкусную еду. До конца жизни рис, залитый кипятком. Запрещено выходить из дома. Заговаривать с кем-либо первой – нельзя. Остается чтение разрешенных браминами книг и паломничество по святым местам до самой смерти.

Обезьяну в Индии называют бандерлог, то есть лесной человек, черного лохматого медведя – балу, опасную пантеру – багира, тигра – шер… Киплинг в «Маугли» превратил нарицательные имена на хинди в собственные. Я привыкла, что в Индии окна, террасы и даже двери в решетках, замурованных в проемы или раздвижных. Здесь, как и у нас, куда ни положишь вещь, она везде будет лежать плохо. То, что не украдут бандерлоги, может украсть человек. Решетки – норма безопасности от воров и обезьян. Однако количество решеток во Вриндаване зашкаливало за разумные пределы. Клетки нависали на каждом балконе, а не только прикрывали дверные проходы. Редкие клумбы и цветы на подоконниках все до единого были в клетках. Священные кустики тулси – любимое деревце Кришны – повсюду во дворах обернуты металлической сеткой.

Подойдя ближе, я увидела, что торговка предлагает вдовам-паломницам чапати и сушеный переперченный горох в кульке (индийский попкорн). Фастфуд был тоже в клетке.

Отгадка проста: во Вриндаване живут самые наглые, прожорливые и подозрительно изобретательные мартышки! Жители прячут съестное, как могут.

Прояви терпение, мой друг, про обезьяньи привычки я расскажу. А сейчас проходи вперед, за старую дверь в заборе!

Передо мной был очень странный сад! Заплесневелые стены домов, покрытых черными потеками от муссонных дождей, теснили его со всех сторон и грозно высились над удивительными деревьями. Я пошла по дорожке мимо мычащего теленка, символизирующего любовь пастушка Кришны к молочным животным, и не могла оторвать взгляд от удивительных танцующих деревьев. Невысокие, но чудовищно старые, с изогнутыми перекрученными стволами, которые от тяжести прожитых лет буквально ложились на любовно ухоженную садовником землю. Посидела в тени, между переплетенными корнями. Деревья похожи были на заколдованных живых существ. В центре волшебного сада стоял ярко расписанный сценами из жизни Кришны павильон. Два служителя пригласили меня войти, и, только там, сидя босиком на циновке, слушая нежные мантры для Кришны и разглядывая живопись на ажурных стенах, меня вдруг осенило, где же я сейчас нахожусь. То был тщательно сохраненный сквозь не века даже, а прошедшие тысячелетия кусочек той самой рощи, куда Кришна вызывал игрой на волшебной флейте – мурали подружек на танец раса-лила. Первой прибегала, бросив мужа (пастушки были просватаны семьями с четырех лет) и крестьянские дела, его возлюбленная – юная Радха.

Пастушки-простушки не замечали, что Кришна оказывает им внимание одинаково. Каждой деревенской девочке казалось, что он танцует только с ней.

В современном мире часто в сериалах обыгрывается тема параллельных миров. Как видите, идея их существования известна в Индии уже несколько тысячелетий. Гопи в ночном цветущем лесу танцуют с пятнадцатилетним Кришной раса-лилу, и каждая оказывается в отдельном лесу наедине с красавцем пастушком, в параллельном мире на другой планете.

Как?

Большой храм, посвященный родному брату Кришны, Балараме, прятался в узеньких, не шире метра, улочках старого Вриндавана. В праздник было настоящее столпотворение, мне удалось пробиться к алтарю и получить гирлянду цветов из рук брамина лишь раз. Я стояла и смотрела праздничную пуджу, пока ноги не запросили пощады. Полученный в храме даршан гарантировал богатство и безбедную старость. Не знаю кому…

В один из раскаленных знойных дней я свернула в переулок у храма купить местное лакомство – вручную прессованную ледяную крошку, залитую сиропом ядовито-желтого цвета. Крестьяне с таким удовольствием облизывали брикет, что и я захотела, но вкус был такой же гадкий, как и цвет.

Вчера в храме был праздник. Сегодня тихо. Дневное жаркое время – божества спят, и мурти закрыты занавесями, дабы недостойные взгляды не беспокоили сон или трансцендентные игры божеств. Но храмовые двери открыты, и я зашла, чтобы в тени каменных сводов отдохнуть на сквозняке. В индийских храмах разрешено есть, спать, петь, пританцовывать, разговаривать, читать газеты, детям – играть, учить уроки, просто сидеть на полу.

Мертвую тишину нарушили звуки. Помнишь ли ты композицию «Pink Floyd» «Money»? Один к одному, тот же дивный металлический звон. Разве можно услышать такое в храме? Я прошла дальше и увидела, что в следующем зале пол по щиколотку усыпан монетами и пять монахов подметают деньги вениками, гребут лопатами, сортируют, бросая поштучно в железные ведра монетки: в одну, в две и пять рупий. Выносят тяжелые ведра и засыпают отобранные монеты в мешки.

Мешки денег. Очень популярный у бедняков храм.

***

Обезьяны в стране живут повсюду, и в городах тоже. Но ведут себя они, как и люди в разных местах, по-разному.

В Раджастане бандерлоги подсели на фанту и колу. Они врываются в магазины и грабят грузовики во время стоянок. Умело отбивают горлышки стеклянных бутылок и пьют. Отвинчивать пластмассовые пробки с пластиковых бутылок они не умеют и потому грызут зубами до дыр, добираясь до сладкого.

В Варанаси мне довелось увидеть прицельное пометометание. Крупный макак обстреливал личного врага – хозяина кафе на набережной – какашками, усевшись на козырек крыши, задрав и направив ярко-красный зад в сторону неприятеля.

В Шимле у подножия статуи Ханумана обезьяны воруют мобильные телефоны.

Во Вриндаване ко мне подходили аборигены и говорили, что я должна быть осторожней, потому что я в очках. Непонятно, а в чем, собственно, проблема?

Оказалось, у мартышек здесь была привычка прыгать на голову прохожему и, сорвав очки (от солнца или с диоптриями), взбираться по отвесной стене. На крыше человекообразная скотина меланхолично жевала дужку очков, пока я бессильно стояла внизу, застыв, как жена Лота. Живая иллюстрация басни «Мартышка и очки» не радовала глаз. Через пару минут появлялся мальчишка или еще какой-нибудь мужичок-бездельник и подозрительно доброжелательно объяснял мне, что если кинуть обезьяне пакетик орехов или апельсин, то я получу назад очки. Стараясь не терять воровку из виду, я крутила головой в поисках лавки или торговца… Как назло, по закону Мерфи на улице ничего из еды поблизости не находилось. Не к добру слишком ласковый, улыбчивый подросток протягивал мне апельсин, достав его из кармана, и радостно сообщал мне стоимость фрукта. Ну, ясное дело, один-единственный апельсин в нужную минуту стоил как килограмм на рынке. Он умело швырял апельсин в обезьяну, она не менее ловко ловила деликатес коричневой лапкой и равнодушно роняла очки, потеряв интерес. Парень подбирал очки из сточной канавы, если не успевал поймать их на лету, и, вытерев грязь руками, подавал мне.

У меня легкая близорукость. Я часто обхожусь без очков, но, находясь в незнакомом городе, гуляя ежедневно по чужим улицам, не хотела пропустить что-нибудь из внезапных открытий, из архитектурных чудес, нежданных, как жемчуг в унавоженном скотном дворе. Зазевавшись, я проигрывала мартышкам в охоте за очками. Их приходилось выкупать. Только раз успела удачно отбиться, вцепившись в очки мертвой хваткой и ударив священное животное по голове кулаком.

Еще раз меня и мое имущество отвоевали торговцы, пригрозив воровке бамбуковой палкой, когда я, опять ощутив у себя на голове весомую тушку, с перепугу влетела в ближайшую лавку шелка. Лавочники улыбались мне красными от бетеля зубами и выцветшими поголубевшими от старости глазами, а рикши свистели вслед.

Улицы были разные, обезьяны тоже. Охота за очками не была подстроена нечистыми на руку факирами-дрессировщиками. Честное слово. Ручаюсь.

Я знаю теорию Вернадского о ноосфере, могу в теплой компании за рюмкой чая рассуждать о коллективном разуме… Но почему все обезьяны города Вриндаван знали, что за очки получат еду?! Непонятно, кто кого изучает? Выходит, обезьяне не менее интересно наблюдать за человеком, чем людям за обезьянами. А как мартышки смогли рассказать об открытии друг другу? Как договорились с бездельниками, слоняющимися по улицам, о взаимовыгодном обмене?

Можно придумать (доказательств нет), что эволюционная теория Дарвина наконец получила подтверждение. Именно здесь появилось недостающее звено, родилась однажды обезьяна-первопроходец – краснозадый Исаак Ньютон, открывший закон мироздания! И гениальная мартышка уловила причинно-следственную связь очки – еда и научила собратьев, как грабить и шантажировать прохожих…

Давно мне кажется, что животные успешно дрессируют людей.

Я возвращалась в матх, шла в трапезную и ела, сидя на циновке рядом с монахами. Тарелки из нержавейки каждый после еды выносил на улицу и мыл под краном над раковиной, пристроенной к стене внутреннего двора. Обезьяны приходили в жару пить и покрыли мраморную облицовку слоем грязи и дерьма. И я объявила, что мытье раковины будет севой для Кришны. Монахи дозволили, и за час я отчистила раковину от наслоений грязи.

Однажды я шла по соседней улице и свернула в чужой переулок, но оказалась в тупике. Широкий двор помогал рассмотреть во всей красе гармоничный фасад дворца.

Стройные высокие колонны из цельного зеленоватого мрамора поддерживали крышу. Искусно выточенные камнерезами в виде спиралей, они казались живыми, текучими. Колонны крепко-накрепко приковывали взгляд. Во дворе справа и слева от дорожки находились белые фонтаны, украшенные скульптурами. В них нет воды, они не работают. Какого хрена в Индии постоянно что-нибудь сломано и никогда не работают фонтаны!

Я споткнулась на трех ступеньках лестницы, но, обретя равновесие, не смогла опустить неустойчивую конечность на порог, площадку перед открытыми дверями между струящимися колоннами. На полу оказался портрет – мозаика из камней разных оттенков. И я не могла идти по чьим-то лицам. Села рядом. Долго смотрела на значительное лицо мужчины, двух женщин по бокам и еще одного мужчину чуть сбоку. Удивительная работа подробно передавала черты и детали одежды, а на главном персонаже были очки!

О боже, опять очки!

Я пыталась прийти в себя, сидя на ступеньках. Подошел служитель и все разъяснил непонятливой иностранке, прежде чем я упала в обморок.

– Это дворец махараджи? – спросила я.

– Нет. Кришны и Радхи.

– А кто его построил?

– Один из Великих Моголов. Для Кришны и Радхи. Он не оставил имя. Только семейный портрет.

– А почему изображения на полу?

– В знак преклонения перед Кришной и Радхой. Владыка хотел, чтобы паломники ступали ногами по его лицу.

Давным-давно правителем Вриндавана оказался могольский наместник, вдумчивый и достойный человек. Он решил узнать как можно больше об индуистских святынях на подотчетных территориях и, слушая знаменитых гуру, рассказывающих о Ведах и безусловной любви Радхи и Кришны, всем сердцем полюбил богов. В дар бескорыстной любви он выстроил дворец и подарил его божествам.

А что касается очков… Очередное совпадение. Плохо видел человек, что же такого! Очки для богачей попадали в Индию долгими караванами арабских купцов из Европы, даже из самой Венеции.

Стены храма-дворца были украшены выразительными мозаиками из полудрагоценных камней. Гопи в юбке-гхара и чоли выходит из воды после омовения и выжимает воду из волос. Прилипшая ткань демонстрирует линии чувственного тела, с кончика длинной косы стекают капли воды. Они сделаны из жемчужин, и павлин, прильнувший к ногам девушки, подняв головку и приоткрыв клюв, ловит драгоценные капли. Целомудренно не демонстрируя наготы, неизвестный мастер предельно наполнил изображение девы эротикой.

Брамин с почтением и любовью омывал лица мурти на алтаре и украшал их гирляндами пахучих цветов. Торопливо зашел прохожий, коснулся стоп сидящего у алтаря священника и, получив благословение, поспешил дальше.

В стене была ажурная дверь, за ней был виден закрытый со всех сторон крошечный сад. Я смотрела на зеленый ухоженный газон и розовые кусты с бледными и нежными бутонами… Как Алиса в сказке Кэрролла, я захотела в чудный сад, но, как и в английской истории, дверца была накрепко закрыта.

– Можно посмотреть сад? – спросила я служителя.

– Нет. Сад для Кришны и Радхи. Когда посетители уходят, мы выносим мурти в сад, чтобы они могли насладиться зеленой травой и цветами. Мы закрываем двери и никого не пускаем. Божества могут играть, танцевать и качаться на серебряных качелях, но никто не смеет смотреть, чтобы не помешать влюбленным.

Дворец-храм небольшой, всего из двух, хотя и просторных, залов. Второй зал назывался шиш – зеркало, махал – дворец. Отдельный вход.

Ух ты! Я же была студенткой художественного института. Абстракция, сюрреализм, скандальные перформансы, инсталляции: новые формы объемно-пространственного искусства…

Ерунда! Самое интересное давным-давно было изобретено и создано в древности. Сальвадор Дали умер бы от зависти, попав в этот зал! Стены были целиком выполнены из зеркал. Десятки люстр из хрусталя и цветного стекла свешивались с зеркального потолка, с пола поднимались многоэтажные канделябры из такого же материала. Отражения множились, дробились, сверкали и переливались. Одни зеркала отражались в других, что создавало эффект бесконечного пространства. У дальней стены стояли два резных позолоченных кресла. Я спросила:

– Для кого парадный зал? Для махараджи, построившего дворец, и его махарани?

– Для Кришны и Радхи. Их приносят, чтобы они могли полюбоваться блеском дрожащих отражений.

Уходя, я опять увидела фонтаны и, не удержавшись, поинтересовалась:

– Почему нет воды?

– Фонтаны для Кришны и Радхи. Скоро наступят жаркие месяцы. И чтобы божества насладились прохладой, мы включим воду, когда будем выносить божеств к фонтанам, но люди не увидят играющих струй воды – фонтаны для богов.

Хранители одного клана, высшая каста. Из года в год, из века в новый XXI век несут они преданность любимым мурти и ни на йоту не отступают от ежедневно жестко расписанного ритуала – веками. От отца к сыну. От деда к внуку.

Ямуна отдалилась от первоначального русла и теперь протекает через город, изогнувшись в сторону на пару километров. Из трех десятков ступенчатых набережных – гатов – только пять находятся у воды. До ближайших минут семь ходьбы. Я ежедневно гуляю по обветшалым пустынным гатам.

Ступени, стройные башенки, ниши в стенах для садху, тишина, покой. Дух заброшенного умиротворения. Увидев обезьян, резвящихся у воды, я вновь вцепилась в очки, ожидая атаки. Мохнатые подростки не обращали на меня внимания. Они прятались от раскаленного солнца в воде. Прыгали с гатов, поднимая брызги. Играли в догонялки.

В черно-зеленой воде Ямуны плавали не только играющие друг с другом обезьяны. Речные черепахи, размером с хорошую женскую сумку, бороздили водную гладь, выставив кожистые головы над поверхностью воды, как перископы. Нити зеленых водорослей свисали с черных обросших панцирей рептилий, никогда не вылезающих на берег.

Кришна – восьмая аватара Вишну. Жители и гости Вриндавана являются вишнуитами (вайшнавы), а черепаха Курма – вторая (зооморфная) аватара Господа Вишну на земле, поэтому люди относятся к ним с любовью. Многие читают молитвы, обращаясь к речным черепахам Ямуны.

Впереди на древней набережной стоял человек и бросал в воду куски лепешки. Черепахи кружили в реке, вытягивали шеи, вставали вертикально в темной воде и толпились, толкая друг друга, прорываясь к хлебу. Их толстенькие, неуклюжие, распластанные, как плавники, лапы высовывались из воды и снова шлепали по поверхности с мелодичным звуком: «Плюм! Плюм!» И опять, и снова, и снова: «Плюм! Плюм!» Звук и танец были прекрасны и покорили меня! «Маленькие лебеди» из балета Чайковского.

Танцующие черепахи! Стоит закрыть глаза, я и сейчас их вижу…

Уезжая, я ехала на железнодорожную станцию в Матхуру на самом экологичном и дешевом транспорте – велорикше. Молодой парень устал, одиннадцать километров чрезмерно далеко для подобного средства передвижения. Жара адская, удушающая. Я ехала долго и чувствовала себя рабовладелицей. Мускулистый полуголый юноша просил разрешения остановиться, бежал к колонке, пил воду, подставлял голову под кран, и струя разбивалась о его черный торс и макушку радужными брызгами.

***

Милый, ты помнишь, о чем я спрашивала? Нет, думаю, ты забыл… Ты же мужчина. А я женщина, и память у меня другая. Мои воспоминания избирательны, мелочны и кропотливы… Что поделаешь? У меня ничего больше нет, кроме памяти. Этим, да еще познанием идеи бога мы и отличаемся от животных. К счастью или не к счастью.

И я перебираю воспоминания, как драгоценные камешки на ладони, поштучно. Так ли они бесценны? Может быть, затесался фальшивый? А может быть, все подделка? Улыбаюсь, смеюсь, плачу. Схожу с ума.

Мы были вместе, и как-то раз я болтала о несчастной Радхе. О том, что Кришна, покинув Вриндаван, отправился в Матхуру с Баларамой и после ряда чудесных событий победил Кансу, освободил родителей из тюрьмы и получил в жены многих знатных красавиц… И пока он наслаждался славой и любовью законных жен, гопи и брошенная Радха тосковали без оставившего их возлюбленного. Через много лет Кришна появился во Вриндаване в царственной красе, – покрытый золотыми украшениями и с обязательным павлиньим пером в умащенных драгоценным маслом волосах. Радха увидела любимого на деревенской дороге. Она опустилась перед ним на колени в дорожную пыль, поцеловала следы его ног и спросила:

– Возлюбленный мой, чем я прогневала тебя, что ты так надолго покинул родной край и я не могла увидеть твое прекрасное лицо?

Ни упрека, ни обвинений! Как пример безусловной любви крестьянка Радха, чужая жена, причислена к сонму божеств в индуизме. Позже Радха сошла с ума, обнимала деревья, целовала цветы, потому что везде – и в бутоне, и в раскрывшихся чашечках цветов – видела только лик своего Кришны. Покончила с собой или умерла с горя. В книгах пишут по-разному.

Ты говорил:

– Не понимаю, почему она страдала. Между Вриндаваном и Матхурой всего одиннадцать километров. Такое расстояние можно пройти туда и обратно за один день пешком. Почему она не ходила к Кришне сама?

Теперь я знаю ответ. Догадалась.

Радха ходила, но ее не пустили во дворец, так как Кришна был занят новыми мальчишескими игрушками: власть, богатство, девушки, война… И ему не было дела до пастушки-доярки из прошлого.

Я не Радха и на колени вставать не стану.

Прощай.

P. S. Любителям халявы сообщаю, что у вас бесплатно пожить в монастыре не получится. У меня была фотография, где я принимаю четки из рук Говинды Махараджа. И фотография служила приглашением в монастырь, устраивающим настоятеля и монахов.

ПИСЬМО № 14

ВСТРЕЧА

Не знаю, не знаю… Живу и не знаю, когда же успею, когда запою

В средине лазурную, черную с краю, заветную лучшую песню мою…

О чем она будет? Не знаю, не знаю…

А знает об этом приморский прибой,

Да чаек бездомных заветная стая,

Да сердце, которое только с тобой…

Ольга Берггольц

Здравствуй, солнышко!

Я хотела, снедаемая любопытством, выпытать, почему ты сел в тот клятый автобус, вместо того чтобы проводить меня до остановки, но от ответа ты увильнул. Я обещала тебе свидание. Ведь ты мне понравился. Почему же ты не смог подождать? Приехал бы через два дня… Не доверял?

Или ты так меня хотел, что не мог ждать, поэтому столь страстно тискал меня всю дорогу. Приходилось накрывать неугомонные руки, прилипшие к моим вспотевшим эрогенным зонам, шалью от пенджаби, чтобы голодные в отсутствие секса индусы не могли лицезреть невозможное для целомудренной Кералы бесстыдство.

Или ты боялся меня потерять? Легко исчезнуть между штатами, городами, бухтами, храмами. Слишком много перекрестков. Можно пойти не по той дороге и разминуться с тем, кто нужен, с тем, кто останется неузнанным…

Ты уже меня не узнавал.

Дело было в Путтапарти – три часа езды от Бангалора, столицы штата Карнатака. Кира уговорила меня посетить место пребывания Живого бога. Эх, у нас в Индии и не то бывает.

С Лелей и парнем из Литвы (я забыла его, почему я не забыла тебя?) одним прекрасным днем мы возвращались от брамина Нагонанды.

Мы шли пешком. По пути я обучала литовца умению договариваться с крестьянами о кокосах. Я знаю отличный способ: плоды прямо с пальмы имеешь.

Ладно, не буду испытывать ничье любопытство.

Писатели, уважайте читателя! А то, рассердившись, использует нетленку не по прямому назначению, а в туалете, и прощай под оптимистическое журчание струй унитаза тяжко выстраданное искусство словосложения.

Кокосовые пальмы в Индии, абсолютно все до единой, кому-то принадлежат. Ничьих деревьев нет. Самосевом они не растут. Про каждую пальму поселяне знают, кто ее посадил и поливал ежедневно первые три года в засушливый сезон. Плодоносит пальма потом аж сто двадцать лет! Индусы не представляют жизни без кокоса: пальма – достояние семьи, источник и мерило благосостояния в деревне. И если лишь намекнуть, что путешественник приехал из столь невезучей страны, где не растут кокосы, и он желает впервые в жизни приобщиться к столь божественному вкусу, то крестьяне в лепешку расшибутся! В мгновение ока залезут наверх пальмы, достанут и даже вскроют верхушку ореха специальным мачете, что непосильно белому человеку. Пей! Затем расколят орех пополам и протянут райскую мякоть с ложкой – кусочком коры. И денег не возьмут, а будут, умиленно улыбаясь, любоваться, как пьет и ест бедняга. «Надо же, как ему не повезло. Несчастный, всю жизнь без кокоса. Горе-то какое! Как же они живут-то, белые?»

Общение с астрологом-священником Нагонандой придавало всему вокруг надежду. Наверно, поэтому недовольные судьбой люди любят гадать. Сколько бесполезных способов угадывать будущее изобретено в мире?

Даже каменистая равнина Деканского плато казалась прекрасной. Жаркое пыльное марево. Сквозь колыхающиеся, прогретые до раскаленного струйки воздуха видны вдали большие голубоватые холмы из валунов, поросшие жалкими деревьями, кустарниками, с жиденькой полупрозрачной листвой. Вокруг еще столетия назад истощенные постоянным земледелием небогатые горчичные и кукурузные поля. Простор. Далеко видно. Подальше белеет открытыми коробочками на сухих стеблях хлопок. По периметру полей растут посаженные ровными рядами пальмы.

Мы шли по дороге. Навстречу, поднимая пыль, двигался черно-желтый трехколесный жестяной ящик моторикши. Остановился. Драйвер ждал, а ты заговорил по-русски, потому что Лелю ты знал, остальных – меня и молодого человека – видимо, идентифицировал как свежеиспеченных саибабистов. Ты рассказывал мне о том, что закончил подборку и классификацию фото Бабы на диске. Ты уезжал куда-то, наверное, нужны были деньги. Диск я купила. Пригодится подарок друзьям.

Леля сказала мне по секрету:

– Это «Вася, который все знает», переводит древние веды с санскрита и не занимается сексом.

Плохо она тебя знала, а жители ашрама, проживающие тут долго, придумали тебе почетное прзвище, пытаясь клянчить у тебя информацию и помощь. Хотя что Леля, которая повторяла чужие слова, – всей правды о тебе никто не знает. Даже я.

Мечтая о замужестве, Леля часто ошибалась. Мужчины считывали надпись на ее лбу: хочу замуж – и слишком близко к ней не подходили. Если бы она знала, какой ты прекрасный любовник, она, наверное, умерла бы от зависти.

Я все вру, наверное. Трудно удержаться.

Она считала тебя хорошим человеком и настоящим другом.

А я… Эх, бедная овечка, не екнуло сердечко… Я на тебя не обратила внимания. Мало ли кто из эзотериков практикует целибат, мне какое дело. Не тантра, и слава богу. Забыла.

Да уж… Почему ты меня не позвал с собой? Столько времени потеряно зря. Почему твой друг, астролог Нагонанда, видевший многое, не сказал тебе обо мне? Я же буду с тобой.

***

Встреча номер два. Прошло два года. Место действия: Индия, штат Керала – кокосовая страна, слово «керам» означает «пальмы». Керальцы, тот самый народ, у которого «язык без костей» – как же его нужно загнуть! Говорят, если ты можешь говорить на малаялам (язык штата Керала), то сумеешь выговорить звуки любого языка.

Благополучный штат: у власти давно находится компартия, благосостояние населения растет, и можно видеть дивную картину: на праздник, посвященный Богине-Матери, народ выходит с красными флагами, серпами и молотами. Даже есть слоган: Kerala – GODs own country! Собственная страна Господа! Женщина здесь не забитое существо. Матриархат точно был в Керале – и поныне чувствуется, а мужики всех возрастов обожают носить юбки.

Ашрам Аммы, святой женщины. Во дворе очередь белых космополитов за orange juice. А мне нужна помощь. Как сократить дорогу обратно? Русская пара дружно мне заявила:

– Сейчас придет Вася, который все знает, и только он сможет тебе помочь отсюда выбраться.

Я не сразу вспомнила тебя, решила, что перегрелись соотечественники – бредят.

Мне везет как утопленнице. Злая как собака, грязная, как рабыня с плантаций, уставшая, в рваном пенджаби, я ругаюсь матом, хочу пить, хочу в душ и уехать одновременно. Ну очень романтично. Теперь ты не смог пройти мимо. Красы в тот день я была неописуемой, сексуальность пылью индийской не спрячешь, бьет наповал. Солнце подолом не прикроешь.

Услышав «тупое животное» про ленивую продавщицу сока, я перепутала твою усталость от вековечной восточной жадности с расизмом, поэтому решила поставить нациста на место, заявив: «Сплю с индусами». Я всегда на стороне дискриминированного. Белая с индусом! Фашист озверел бы: провокация – мой любимый стиль в общении с подонками. Ах, как же это заинтриговало тебя!

Ошиблась, с кем не бывает…

Индия для меня как вторая родина. Первая не Россия, а Москва. Люблю и ненавижу. Чужую родину легко любить, а ненавидеть начинаешь позже, когда с ней срастаешься так, что отдираешь с мясом. Сама еще как ругаю бесконечный повсеместный индийский бардак, но терпеть, когда при мне нападают на то, что стало родным, не получается…

Ну ладно, нехорошо просить о помощи и тут же устраивать проверки на вшивость, но я же женщина, а значит, существо материальное, несовершенное, подверженное слабостям и порокам. Болтливое. В подобных определениях по поводу слабого пола сходятся все религии.

Я пью наконец сок. И ничего нет, кроме взгляда в глаза. Ты, помогая мне сориентироваться на незнакомой местности, галантно провожаешь в туалет, попутно объясняя необходимость выбора между душем и даршаном Аммы.

Решение принято: мне нужно видеть Амму – знаменитую Амриту-нанда-майю. Иначе зачем я вообще сюда пробиралась с четырьмя пересадками. Время – самое пекло. Куда мне ехать, представляла плохо – нет хорошей карты. Зачем – тем более, я же там еще не была.

Успею ли вернуться засветло? Индия крепко спит после девяти вечера, автобусы ходить не будут. Не знаю, где буду ночевать. Паспорт я оставила в полюбившейся Варкале.

И так попасть из‐за русского, сделавшего деньги на описании маршрутов, по которым он никогда сам не ездил (он брал такси). А я-то, дурочка доверчивая, поверила путеводителю нахала, что шестьдесят километров от Тривандрума можно проехать за час на одном экспресс-автобусе. И, не взяв паспорт, я добиралась кружной дорогой с колдобинами, вихляющей между каналами и илистыми заводями, по запыленным зарослям, на локалбасах часов пять.

Просторное южное небо с палящим солнцем. Гроздья дешевых бананов и горы ананасов во фруктовых лавках. Двадцать пять остановок! Через каждые два-три километра в многочисленных деревеньках, чтобы подобрать бабушек в ярких сари с корзинами на головах и щебечущих школьниц, выпуская и впуская крестьян и рыбаков, а я покрываюсь ровным слоем жаркой оранжевой пыли. Мимо пролетают мужчины в лунги, пальмы, круглые буквы языка малаялам, бесчисленные красные флаги, серпы и молоты, портреты Че Гевары, Маркса, Ленина и даже Сталина – я же еду по красному штату. Из открытых окон придорожных харчевен тянет чесночным карри к рису. Запах креветок, рыбы, овощей и острого перца щекочет ноздри. Стекол в окнах локалбасов нет. Ветер обдувает пассажиров. Непередаваемая музыка в динамиках автобуса сопровождает мою, как нарочно, длинную поездку. Английского никто не знает, а на булькающем, невообразимом малаялам я звуки плохо различаю, и объяснять кондукторам на пальцах, куда я еду, понять, где пересаживаться в другой бас, сущее мучение.

Без паспорта в ашраме ночевать уже нельзя, и я в безвыходном положении.

И все-таки победа и награда. Пятнадцать минут в очереди, и передо мной сидит в белом кресле святая – сияющая нездешним светом красавица.

Амма родилась в семье неграмотных рыбаков. Сейчас она уже немолода. Женщина, самостоятельно реализовавшая еще в юности качества безусловной любви. Амританандамайи за пару минут общения со мной изменила ситуацию в моей душе. А может быть, в моей жизни, я не знаю…

Увидев святую, я почему-то успокоилась и обняла Амму, побыв полминуты ее дочкой. Да-да, случилось очередное чудо – Индия не может без чудес! Женщина, сидящая в кресле, во время нашего объятия вдруг сказала мне ПО-РУССКИ: «Ты моя любимая дочка!» Вздрогнув от неожиданности, я заглянула ей в лицо. Амма смотрела на меня невозможными глазами и повторила нежно, как будто дотрагиваясь ласковым голосом до погребенных надежд: «Ты мое дитя!»

Я почувствовала – правда и поверила, ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО, ДАЖЕ ЕСЛИ БУДЕТ ПЛОХО. Естественные индийские дуализмы объяснить европейскими словами невозможно, я не тебе, Вася, а себе.

Читатель, ты, возможно, получив возможность прочитать чужие письма, быстро листаешь экзотический бред и жадно ищешь описание тантрических оргий на фоне психоделического Гоа, что-нибудь вроде: «Его нефритовый стержень проник в ее яшмовые врата». Не дождешься, а не нравится – не читай…

Милый, милый… так что же было дальше? Ничего. Я ничего не хотела, только успеть домой, не ночевать же на деревенской улице. Где? Как? Опасно.

Ты объяснил мне, как сократить дорогу на двадцать километров, – не надо заезжать в Тривандрум. От ашрама первым локалбасом до Коллама, следующим до Калямбаляма, а там уж рукой подать – всего десять километров до Варкалы. И я поверила, что успею добраться дотемна, и ничего мне больше от тебя не нужно. А дальше только…

У меня было лишь полчаса, сигарета на берегу, плеск набегающей на камни волны и ответ на слишком прямой вопрос. Ты не мог удержаться, спросил про индусов, что значит «сплю». Я отвечала из вежливости. Ты же, как рыцарь, мне благородно помог. Откуда я могла знать, что ты о авадхутхутах и агхори информирован лучше меня и лично знаком с Робертом Свободой.

Отдаваться мужчинам, не желая ничего получить, зачем? Как мне ответить честно. Секс как приношение: земле нет разницы, кто по ней ходит, а земля тоже женщина. Мы чудовищно одиноки. Увы, не имеет значения, пять минут мы вместе, пять дней или пятьдесят лет. Мы лишь случайные попутчики – родители, мужья, любовники, дети… Есть только БОГ и дорога к нему. Есть время для верности и преданности, а есть время, в котором нужно нарушить табу, чтобы выжить и чему-нибудь научиться… Может быть, из‐за случайных слов, а я не знаю, что ты на самом деле успел понять, принять, услышать, ты, провожая меня до остановки, и сел в тот клятый, самый прекрасный в мире автобус.

Не забыть, что случилось в комнатке гестхауса, когда я привела тебя на порог своего личного рая. Стены комнаты были такие белые и чистые, что освещение с потолка заливало ее ярким светом: такой бывает, когда в кино показывают потусторонний портал перехода светлых душ в рай.

Смешно вспоминать: «Ах, дорогой, потри мне спинку в душе». И то, что было в комнате. Надеюсь, и ты не забыл.

Только одно ты не знаешь, ведь это случилось не с тобой. А я не рассказала, не смогла. Не знаю, что же было. Может быть, предчувствие потери. Хотя как можно потерять то, что не имеешь? И не будешь иметь.

Нельзя ИМЕТЬ другого человека. Люди свободны.

Зыбкое и эфемерное… Что за чувство? Очень узкая койка. Девичья – я жила одна. Невозможно выспаться вместе, а тебе завтра нужно вернуться в ашрам.

Ночь. Мне надо было довериться и подчиниться. Активность, постельная акробатика была бы нелепой. Неискренней. И ты ушел, после моих оргазмов, в свою предусмотрительно арендованную комнату. Индусы закатили бы скандал: если не оплачено, то гость не может пребывать на территории гестхауса в чужой комнате.

Состояние покинутости между сном и бодрствованием… Я устала и хочу спать, здесь действительно не выспаться двоим… Ты ушел. Смятая постель, из которой только что ускользнула моя еще не состоявшаяся любовь. Ты же мне не нужен, мавр сделал свое дело, мавр может уходить. Я не понимала, почему без тебя в маленькой светлой комнате вдруг стало много хуже.

Великолепная, необычная техника секса? Ну и?.. Редко, но бывает, что случайный мужчина хороший любовник… Не это меня поразило, а нежданный вкус необратимости.

Что ты сделал с пространством? Где ты научился? Воздух моей комнаты полюбил тебя первым. Почему в твоих нежных, ласковых руках я всегда чувствую себя дома. Как будто из долгих странствий возвращаясь, вхожу в объятия наконец-то как в любимый, долгожданный дом.

Зачем мне привязываться к тебе? Я тебя не знаю, ты же мне никто… Ты уедешь – а дальше судьба. Не ждать, не искать… Уснуть и видеть сны.

Я долго не возвращалась в Варкалу. На красивейший пляж в Индии, а может быть, и в мире. Западное побережье Индии намного интересней восточного.

Согласно легенде, Варкала была отделена от океана шестой аватарой Вишну, Парашурамой (Рама с топором). Местная поэма «Vadakkan Paattukal» повествует, как сей боевой муж повелел водам Аравийского моря отступить на длину полета вышеуказанного любимого топора. Испуганный океан отступил. Отсюда якобы и пошла земля, названная Малаялам, где «мала» означает горы, «алам» – глубины. А могучий и славный боец Парашурама, покровитель брахманских каст, основал индийское боевое искусство – калариппайятту.

Отвесная красная стена каменного плато обрывается в океан. На рассвете узкие рыбацкие лодки одна за другой уходят, переваливаясь по гребням волн Аравийского моря, как эскадра. Внизу пляж Папанашам – перевод с санскрита: разрушение греха. Два широких, неровно соединенных треугольника. На пляже в незапамятные времена божественный хитрец Нарада повелел молиться верующим об искуплении грехов.

Слева брамины проводят поминальные обряды по умершим родственникам – шраддха для паломников, подальше справа в платных шезлонгах лежат белые сахибы и мэм-сахибихи под зонтиками, чтобы не обгореть на жгучем тропическом солнце.

Рядом сидит темнокожий спасатель, в красном трико под трепещущим зонтиком. Он аж встает с пластикового стула, когда я с разбегу врезаюсь в волны. К нему подкатывает напарник на водном скутере. Привстав на крепких ногах, он чертит возле меня пенный полукруг. Сверкнув белозубо: «Хелло!» – он исчезает так стремительно, что я не успеваю открыть рот, чтобы крикнуть: «Покатай!» И я провожаю взглядом точку на поверхности волн, рождая фривольные мечты у плещущегося рядом индуса, что смотрю я не на бравого спасателя, а на него.

И за всеми следит полицейский в шезлонге. Важная птица: в форме, гордо развалился в тени зонта. Вывалил пузо. На государственной службе нельзя оставаться худым, уважать не будут. А он хороший пловец? Большая вода – фобия нации, и часто даже рыбаки не могут плавать! Заход в воду по колено или по пояс для ритуального омовения сам по себе великий подвиг. На белых пловцов местные смотрят с ужасом, как на сумасшедших, рискующих жизнью. В случае несчастья на воде никто не придет на помощь! А что будет делать полицейский, если кто-нибудь станет тонуть? Ага, понимаю, когда прилив выбросит на песок труп пьяного рыбака или неосторожного туриста, уважаемый сэр полисмен старательно напишет протокол.

Сильные приливы очищают пляж по ночам, промывая песчинки. Днем женщины, работающие на Департамент туризма, собирают руками каждую бумажку и бутылку на пляже. Они одеты в серые форменные сари.

Можно спуститься к воде прямо по одной из двух лестниц вдоль скалы. Если, поплавав среди бесконечно длинных волн океана, ты хочешь ополоснуть соленую кожу пресной водой, подойди к красной стене скалы, там, среди деревьев, выше моего роста, из нее пробиваются небольшими ручейками чистые грунтовые воды, подними голову и в ярких брызгах увидишь радугу. Местные считают источник лечебным.

В небе, едва шевеля крыльями, парят и играют друг с другом белоголовые морские орлы. Чайки на лету высматривают косяки выпрыгивающих из воды рыб. Рыбаки в поисках косяков макрели следят за чайками.

На левой стороне бухты – «картина Репина»: рыбаки тащат на себе длинные черные лодки, ловко подкладывая под киль чурки и выволакивая их подальше от прибоя на песок. Сети лежат на песке мокрыми грудами, вороны и чайки подбирают бросовую рыбную мелочь, оставшуюся от утреннего улова. Розовым перламутром отливают на утреннем солнце брюшки трепещущей рыбы. Женщины идут от берега в пестрых сари, повязанных по-рыбацки, то есть выше колена. Универсальная женская одежда, сари, имеет много способов драпировки на теле. А на побережье принята традиция завязывания сари, пропуская ткань между ног. Получаются шаровары. Жены рыбаков уносят рыбу в плетеных корзинах – на головах. На солнце ярко блестит кольцо в носу босоногой рыбачки.

Десятки кафе и ресторанов расположены длинной полосой высоко на клифе, с видом на океан, на уровне полета птиц. Хозяева поставили столы и на закате выкладывают на дымящийся колотый лед вдоль единственной туристической тропы морепродукты, привлекая клиентов. Большие тунцы, огромные голубые марлины с длиннющими спинными плавниками и острым носом, серые акульи тушки, плоские, как камбалы, рыбы помфрет, длинномордые барракуды и похожие на карпов, очень вкусные снеперы. В пластиковых лотках: креветки, есть обычные, потом идут королевские, подальше крупнее – полосатые тигровые и самые большие джамбо.

На закате влажно. У огромной бирюзовой рыбы в круглых глазах застыла печаль.

Я покупаю тигровые креветки, джамбо дороже, на порцию хватает трех штук. У крупных креветок и лобстеров надо вырезать черную полоску вдоль спины, иначе песок будет скрипеть на зубах во время дегустации. Разноцветные крабы вяло копошатся. У лобстера связаны клешни – улов только что с лодки.

Растянувшаяся поверху скального плато неровная дорожка приводит к плоской заасфальтированной вертолетной площадке. Ее построили еще к приезду Индиры Ганди. Впереди мое жилище, в одном из домиков среди вечнозеленых растений влажного тропического сада. Есть отдельная кухня.

По утрам я вижу: на дереве из цветов, похожих на желтые колокольчики, пьют длинным клювом живительный сок, повиснув кверху ногами, птички. У них задорно вздернуты хвостики с окрашенным рыжим или ярко-красным подхвостьем. На маленьких черных, как антрацит, головках хохолки. Птицы щебечут, пробуя семечки кунжута и печенье, что я кладу на парапет.

За невысоким каменным забором привязан стальной цепью за заднюю ногу слон. Ежедневно я ношу ему арбузные корки, капустные листья, картофельные очистки. Слон аккуратно их подбирает хоботом и съедает. Он мотает головой, развеваются уши. Сильному животному скучно стоять на месте.

От перекрестка вверх по лестнице старинный дравидский храм. На ритуалы я надеваю пенджаби. Во дворе храма есть священный баньян и удивительное «родильное» дерево. На его старом стволе, обвитом лианой-паразитом, цветут орхидеи и висят сотни привязанных крестьянками пластмассовых пупсов. Бесплодные женщины жертвуют дереву игрушечных младенцев, в надежде получить настоящего. «Сын – продолжение вечности» – любимая пословица народа. В стране почти нет пенсий, а если в каком-то из штатов и проводят пенсионную реформу, то размер пособия похож на милостыню. Один-два, а лучше три сына необходимы низкокастовым людям, чтобы не умереть от голода в старости.

Вечером на пляже фантастическое сочетание шума прибоя и живого голоса саксофона. Югослав Золтан проводит бесплатные занятия по хатха-йоге для всех, а его приятель во время урока играет на саксофоне. Как подношение, я приношу яблоки для славянина. За ними я ездила на рынок. Большие, красные и твердые яблоки – деликатес. Они, тщательно завернутые в тонкую бумагу, в ящиках с рисовой соломой, долго едут сюда из штата Химачал-Прадеш.

Вечер, роскошный закат, и послушные ученики йогина выстраивают из тел, как из замысловатых иероглифов, благодарственную молитву солнцу «Сурья намаскар», прощаясь с затонувшим в океане бордовым шаром.

После вечернего урока я пойду спать во временный дом.

Бархатная теплая темнота после заката. Ночь так нежна, что чувствуешь ее ласку на коже. Я иду одна под грохот приливной волны, сжирающей ночной пляж, под перебрехивание собак и стрекотание цикад по каменной дороге мимо храма, среди бесконечного множества звезд в бездонном небе и беззвучно порхающих летучих мышей над головой.

Я влюблена в Индию, ночь и океан, даже в камни и пыль под ногами. Сердце готово раскрыться цветком или выпрыгнуть из груди сумасшедшей птицей.

Спокойной ночи, Ишвара. Удачи.

Утром ты придешь, но сегодня я об этом не знаю.

P. S. Герой за славой не бегает и к популярности не стремится. Жизнь научила не выставлять себя напоказ. Он ненавидит прозвище «Вася, который все знает».

Однако все идет как идет, чередом, и… будь что будет!

ПИСЬМО № 15

ПОРТРЕТ ОДУВАНЧИКА

Вытянув руку, чтобы поймать звезды, он не помнил о цветах у себя под ногами.

Джереми Бентам

Привет, милый Васечка, мое солнышко, птичка, зайчик!

А ты хочешь узнать, каким я тебя вижу? Взгляд жадной стороны? О тебе уже писали, хвалили, а я дифирамбы петь вряд ли буду.

Терпеливая читательница, ты, может быть, уже вообразила нового Индиану Джонса. Тяжелые ботинки, выцветшие потертые джинсы на узких бедрах, широкие плечи, стальной взгляд. Ага, и шляпа с лихо заломленными полями! Почему стандартные атрибуты считаются обязательными для мужественного героя? Настоящие первопроходцы недемонстративны. А лучшие любовники – не красавцы.

Покоритель крыши мира Тибета – Гималаев, долины Леха, исследователь сакральных тайн Индии и знаток Вед, изысканный любовник – похож на одуванчик в середине лета. Dandelion, сноб с гривой льва. Тебе подходит дословный перевод названия цветка.

Где накачанный торс? Узенькие покатые плечики Натали Гончаровой. Ты выглядишь как «ботаник». Высокий лоб, тонкие пушистые волосы. Русый хвостик перехвачен цветной резинкой, как у школьницы. А уши… Ой, не буду об этом. И шрам на подбородке. Вася, прости, он тебя не красит.

Время-река уносит и хорошее, и плохое. В одну воду не войти дважды. Уносит волосы моего любимого. Залысины открывают ученый лоб и демонстрируют ушедшие годы.

Глаза какого цвета? Сразу и не скажешь. Смотря на кого ты смотришь. На низкое животное в человеческом теле, а ты обезьяноподобных презираешь или, сложив руки в намасте – жесте уважения, с сияющим лицом ловишь ответный взгляд святого. Меняются оттенки радужки изменчивых глаз. От серо-стального до нежно-голубого цвета с зеленым блеском. Может быть, несуществующего цвета «хамелеон»?

Мужчины никогда не взрослеют. Мой мальчик моложе меня, а выглядит старше. Стройный и высокий, он всегда носит светлую одежду. Часто в ашрамах есть правила – просьбы носить из уважения к учителям белое. Ты привык к правилам и полюбил их, теперь это твой стиль.

Потакать массовой культуре ты не будешь. Всепроникающая глобализация не имеет над тобой власти. На твоей одежде и сумке нет фирменных этикеток. Отсутствие лейблов – антиглобализм – хорошая идея для бренда одежды. Можно замкнуть круг – антирекламу превратить в рекламу.

Светлая одежда тебе шла, не скрывала, а выявляла обаяние, которое невозможно было не заметить. Особенно украшало тебя умение ни на что и ни на кого не обращать внимания, кроме того, что действительно важно. Это отделяло от толпы. Несгибаемые принципы важны для моего светлого зайчика. Жесткий характер.

Живя вместе в Варкале первую неделю, я с каждым днем тебе удивлялась. Впервые в жизни я встретила свободного человека, не желающего замечать зависимости, несвободы других людей в обусловленной социумом окружающей действительности. За чей-то счет – или за свой?

Максимальное понимание, где он находится, с кем и почему. Полнота присутствия, появление такого человека ощущаешь даже спиной – то ли невозмутимый буддист, то ли собран, как могиканин перед схваткой.

Случайный любовник, партнерская договоренность на шесть дней. Всего лишь.

Не бывает, чтобы человек не совершал ни одного ненужного действия. Ни одного пустого дежурного слова за неделю. Не бывает, но факт. Вот он, факт, ходит, дышит рядом. Отсутствие пошлости и банальности. Взгляд через душу.

Ты уверенно и спокойно сообщал мне невероятные выводы из случайных разрозненных фактов. Находил необходимые сведения везде. В газетах, книгах, в чужих языках, фильме Мела Гибсона и роли Иисуса Христа, в древних священных текстах, считывал из воздуха и гармонично соединял в единство и стройный разумный порядок. Знания и опыт, помноженные на интуицию, рождали бесконечность возможностей и свободу. Если бы ты захотел, то стал бы знаменитым ученым. Тихим голосом ты завоевывал любую аудиторию. И люди в ашрамах смотрели тебе в рот. Было очевидно: они ничего не соображают и вопросы задают глупые, ненужные.

Как я гордилась тобой, когда ты рассказывал о том, что хорошо знаешь… И собой потому, что я понимала, о чем и как ты говоришь… Надеюсь.

Никто не мог быть большим занудой, чем ты! Ну ладно, привираю, я понимала не все. Характеристики компьютеров и самолетов не для меня. Но нельзя же перебивать возлюбленного, когда мне оказано высокое доверие слушать два часа о том, какие самолеты купит Индия в Ле-Бурже для очередных побед в конфликтах с Пакистаном. И я внимала, лишь пытаясь сохранить осмысленное выражение лица.

Уверенность в себе, безмятежный душевный покой – что я могу – невероятно – безупречно. Бледный компьютерщик, ненавидящий пустое стремление к загару, ты был прекрасен. Я изо всех сил старалась не влюбиться в тебя.

Конечно, и недостатков хватало. Быть может, еще и больше, чем у обычных людей.

Ты ежедневно слишком много работал. Все вокруг должно было подчиняться делу твоей жизни. Терялись маленькие радости, составляющие суть вещей.

Предметы роскоши, искусства, комфорт, семья, уют – тебе не нужны.

Ты не любил развлекаться. Музыка и танец – ничто для тебя.

Не хотел общаться, если люди были тебе неинтересны. А чаще всего так и было. Ну, дураков, положим, никто не любит. Правил приличия для тебя нет. Ты высокомерно не ответишь на приветствие, просто повернешься и уйдешь, оставив собеседника в недоумении.

Ты не умел мне сочувствовать. Конечно, ты помогал. Если мог и хотел, а если нет – переживать не собирался. Зачем испытывать страдание и нервничать, если не можешь изменить ситуацию?

Ты уходил от ответа на «женские» вопросы и провокациям не поддавался.

– Не факт, – говорил и улыбался.

Ты никогда не водил машину. Не сходил, как я, с ума по байкам и скутерам. Ты любил самолеты и разговоры о них. Господи, о чем я?

Я думала, что давно научилась контролировать чувства. Не нужно пускать в жизнь напрасную страсть. Еще есть недолгое время для применения осмысленного выбора. Еще можно удержаться. Любовь еще может не случиться. И не придет боль. Я умела легко прощаться с людьми, вещами, городами. Навсегда.

С тобой все не так. Зря я тебе доверяла.

Люди добрые! Я, как сапер, ошибаюсь редко, но если случится взрыв, то непременно катастрофический. Годами приходится собирать ошметки разодранной души и биографии, порванной в клочья.

Тебе надо было уезжать из Кералы, встречать друзей. Сопровождать новичков в поездке. Мне надо в Бенгалию на берега Ганги. Поеду через Тривандрум.

Вокзал, полдень, солнце невыносимо ярко блестит на рельсах, багаж – твой рюкзак и моя сумка. Два билета в разные стороны на разные поезда. Твой придет раньше, мы сидим на лавке, на платформе. Рюкзак за спиной. Мы опутаны цепкими взглядами, некуда деваться. От нас летят та-а-акие любовные искры! Нам прикасаться друг к другу нельзя! ЗА ПОЦЕЛУЙ – ШТРАФ. Индия.

Ты говоришь слова, лучше которых нет на свете. Счастье и солнце застыло в воздухе, словно горячее медовое желе. Кто скажет, что чувство не вещество и нематериально, я не поверю. Я тону в любви, как муха в янтаре.

Слова настолько просты, что их не угадать.

– Ты уезжаешь на полтора часа позже. Не сиди здесь. Давай я отнесу на платформу твою сумку, Я НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЕБЕ БЫЛО ТЯЖЕЛО, – сказал ты мне в тот день. Кого, кроме тебя, заботят килограммы в моей сумке, кто-нибудь хотел бы узнать, как я устаю в бесконечном пути, и помочь.

Мне нужны были оставшиеся минуты, когда мы еще были вместе, и эти минуты я помню поштучно.

Поезд остановился, твой вагон напротив, мы попрощались. «Вагончик тронулся, платочки белые, платочки белые, глаза печальные». Нет, вру, простите, увлеклась, не было платочков, и глаза были счастливыми, и твои и мои глаза. Когда вагон стал потихоньку двигаться, ты остался в тамбуре и стоял в открытом проеме двери, проезжая мимо. В индийских поездах, в дешевых вагонах, плевали на технику безопасности, двери не закрываются. Ты стоял, светлый, со смешным хвостиком волос на затылке, и махал мне белой бейсболкой, крепко сжимая ее в руке.

Ты был такой красивый.

Поезд неизбежно исчезал вдали. И как только он скрылся из виду, сердце мое помертвело… В жаркий полдень вдруг потемнело, и вокруг повеяло стылым холодом.

Я ездила по Индии с фотоаппаратом только в первый раз и больше его не брала. Слишком много красок и картин. Индия не помещается на фотографиях, зато легко отпечатывается на сердце.

В душе места хватит.

А в сумке каждый грамм важен, не хочу, невозможно мне в пути таскать что-нибудь лишнее. Нужные вещи – восемь килограммов. Я же не мужик, не навьюченный верблюд или фотограф. А сейчас жалею, что нет снимков времени, в котором мы счастливы вместе, без примеси горечи, без моей сегодняшней безнадежности.

Вспомни, любимый, может быть, сохранился кадр на сетчатке изменчивых глаз. Меня, безмятежной, одной сидящей на вокзальной лавке Варкалы с потрепанной сумкой рядом.

Меня.

Разница между уехавшим и оставшейся. В памяти отпечатан ты, в полный рост, в тамбуре отъезжающего поезда.

Прощай, красавчик. Доброй удачи в пути!

ПИСЬМО № 16

ПАРИКРАМА № 2, ИЛИ КАТАРСИС НА ФОНЕ ПИРОЖНЫХ

Горизонт мой! Ты опять далек?

Ну, еще, еще, еще один рывок.

Я в погоне этой не устану,

Мне здоровья своего не жаль,

Будь я проклят, если не достану

Эту убегающую даль!

Михаил Светлов

Здравствуй, Въяса, Ишвара, Васудева. Шри Шри Вася, привет!

Пишет тебе Зайка, Боевой хомячок, Йогамайя, Ирина, Ведьма, Бубновая дама, Радио Би-би-си, леди Скорпион и она же Дунканиха Макклаудиха. У меня не банальное раздвоение личности, а много больше. Внимательные уши у Зайки, грозные лапки у Хомячка, сдирание любых масок нравится Йогамайе, длинный язык у Бубновой дамы (бубню постоянно), много разных жизней у Макклаудихи, а общее одно – склероз. Надо записать про Толика, чтобы опять не забыть. Или все равно случится забыть, о чем же мне надо записать. Ох.

Через шесть лет я снова живу в мадхе и хожу купаться на Гангу.

Существует множество рассказов о трупах и о загрязненности Ганги. Но желание совершить омовение в реке, вытекающей из волос Шивы, затмевает предрассудки европейцев…

Надо выйти из ворот монастыря, пройти мимо священного пруда через деревню к удобному спуску к воде. Рядом с хижинами сильноногие поджарые куры бойцовой породы клюют сор на земле. Глинистый берег твердый, утоптан частоколом коричневых худых, как палки, ног. У бенгальских дравидов тонкие руки, а ноги совсем без икроножных мышц.

Быстрое течение, чтобы оставаться на месте, надо изо всех сил плыть против него, а в сари купаться непросто. Складки тяжелой ткани путаются между ног. В пенджаби, он же костюм – шальвар камиз, удобнее. Он попал в страну и прижился вместе с нашествием мусульман в Индию. Комплект состоит из платья-рубашки, не стесняющих движения шароваров и непременной шали. Она символизирует целомудрие и называется дупатта. А у шестиметрового сари еще нижняя юбка обязательна, ведь крестьянки не носили или и по сей час не носят нижнего белья.

Женская классическая индийская одежда определяет особей женского пола, то есть и двенадцатилетнюю девочку, и бабусю преклонных восьмидесяти лет, как вечно беременных двойней самок. Приталенной одежды нет и в помине. Обычное пенджаби и сари годится на сносях. На последних неделях расшивать в ширину не нужно. Здесь женщины часто рожают, но магазины для беременных никому не нужны.

А что касается купальников, то их на Ганге никто отроду не видел. Запрещено браминами и полицией, чтобы не оскорбить воздерживающихся монахов и культовую реку видом полуголого зада. Ну да, конечно, Ганга, Веды говорят, – прелестная вечно юная дева, застенчивая девственница. У нее даже бывают критические дни – так называют наводнения.

Ах как славно сидеть на дне даже в одежде, упираясь ногами, выбрав место, чтобы вода доходила до шеи. Так течение не сносит, а святая вода настойчиво смывает и уносит далеко прошлые беды и обидные проблемы. Река забвения.

Бойкие матаджи и диди хихикают, переглядываются. На берегу всегда полно народу. Знаю я, не посидишь спокойно, сейчас начнется. И как в воду глядела: надо мной нависает старуха, мокрое сари облепило костлявое тело, узкие плечи как у десятилетней девочки. На темном морщинистом лице резко выделяются зубы, по-лошадиному торчащие изо рта. Она заводит бесконечную песнь:

– Почто в воде сидишь, чего не купаешься? Больная, что ли? Пришла на реку, давай волосы вымой, расчесывай или постирай (одежду стирают не снимая, намыливая, на себе), займись делом или иди отсюда! – используя жесты и мимику, рассказывает и показывает бабулька.

– Отстань, бабка, так было хорошо без тебя, – пытаюсь отмахнуться. Но их уже две, потом четыре бабы нависают по мою душу, и вот уже все женщины уставились на меня, бестолковую, которая не знает, что надо делать на Ганге, и языка человеческого (бенгальского!) не понимает. Женщины, дети, старухи, человек двадцать, ничего дурного они не хотят, сверкают зубами беззлобно, но расслабиться не удастся. Вылезаю из воды, нахожу место с краю, авось не заметят. Накрыла голову расшитым краем дупатты – замаскировалась.

Приятно сидеть на жаре в мокрой одежде, слабый ветерок от поверхности воды освежает. Смотрю и не могу оторвать взгляд от Ганги, завораживает – вечный бег реки.

Опять. Другая старуха неподалеку, первая ушла:

– Почто на берегу сидишь, ничего не делаешь, иди в Гангу, омовение прими, одежду постирай, волосы вымой!

Я машу на нее руками, проговариваю на известных мне языках:

– Уйди, карга старая, go home, чело-чело мата джи, оставь меня в покое. Бас!

Не тут-то было. Их уже опять двадцать вокруг меня.

Еду дальше, вижу мост.

Под мостом ворона сохнет.

Я беру ее за хвост и несу ее на мост,

Пусть ворона мокнет.

Еду дальше, вижу мост.

На мосту ворона мокнет.

Я беру ее за хвост и несу ее под мост,

Пусть ворона сохнет.

Освободиться от назойливых бенгалок невозможно. Занятые бесконечным трудом, они не понимают, что можно полчаса сидеть и любоваться на пейзаж, теряя драгоценное время: медитация не в моде у крестьян. Мой мечтательный взор, упертый в бесконечность, для них проявление и так очевидной бестолковости белых.

Внутри матха многое изменилось, всюду чувствуется рука Джаггернаута. Революционное чувство к богу ведет к появлению новых религий, упрочение религий ведет к окостеневшему повторению ритуалов, тупо поверхностно заученные ритуалы ведут к разделению и нетерпимости к иноверцам, а перенесенные на далекую почву становятся сектами, приносящими баснословные прибыли пробивным лидерам, застолбившим право на истину в последней инстанции. Исключительно свою истину. Так и с моим любимым матхом, поэтому я редко бываю в гостях у гуру.

Общение с богом происходит в душе, и это интимные взаимоотношения. Вы же не станете заниматься любовью при скоплении народа. И не надо путать личный духовный опыт с разрекламированными религиями. Сам святой уже ответил на вопрос, повисший в воздухе, сказав преданным: «Все храмы в мире построены руками дьявола».

Я каждый день хожу на раскаленный дневной жарой рынок за овощами. Пластик сюда еще не проник: продукты заворачивают в газеты. В рядах фруктов оголтелые продавцы отрывают лиловые виноградины и суют мне прямо в рот: «Попробуй!» Три-четыре картошки, чтобы сварить их с помощью кипятильника, а еще огурцы, пара белых длинноствольных редисок, помидоры. Салат делаю. Трудно мне с местной едой, хоть и давно я к ней привыкла. В Чайтанья Сарасват матхе и в других ашрамах, да и почти повсеместно в Индии вся еда является прасадом. Совместить молитву, преданность богу с насущной потребностью, едой – отличная идея. Но исполнение на практике ох неудачное. Во время готовки еду даже запрещено пробовать: первым вкушает сам Кришна. Кроме использования в индийских блюдах дикого количества красного жгучего перца (до трехсот граммов на одну кастрюлю!) есть и другие невероятные рецепты. Растительные масла, как признак богатства, слишком щедро используются для обжаривания овощей в тесте. Их зажаривают до угольной черноты. Лимонад с солью, ананас с перцем, зеленое пюре из шпината, перетертое с творогом и мякотью кокосового ореха, жаренная в горчичном масле прямо с ботвой редька. Есть деликатесы, жуткий вкус которых замаскирован невозможным количеством пряностей и опять же перца. Часто трудно определить, что находится в тарелке: цвет и запах яств не совпадают ни с чем. А черные лохматые огурцы! Вообще это узкие пупырчатые тыквы карела. Сначала они зеленые, но во время обжаривания чернеют. Во рту ощущения непонятные, что-то между тушеными баклажанами и жареными грибами – терпимо, но всего пара секунд, и вкус загадочно меняется прямо на языке на горький-горький, как разжеванный анальгин. А прасад надо съедать из уважения весь – без остатка. Я просила кухонных мальчиков класть мне лишь три кружочка черной отравы и глотала, стараясь не разжевывать.

Англичанам хоть бы хны: едят и нахваливают. Эта нация ничего не смыслит в еде.

Самое съедобное в меню – халава: сладкая манная каша, смешанная с вареной морковью и опять же со специями (ее дают только по праздникам), и кипяченое буйволиное молоко с сахаром по вечерам. Из безнадежного количества невкусных лепешек мне нравится только хрустящий папад, который сделан из гороховой муки.

Через несколько дней приехали русские паломники, и, конечно, их возглавляет Джаггернаут. Увидев меня впервые за несколько лет, после торгового сотрудничества, он собственноручно угощает меня чаем и приговаривает: «Все говорят, что Джаггернаут упырь, а я не упырь».

Ну-ну, я тебя за язык не тянула – сам сказал. И опять рассвет у Ганги, лодки у переправы, а не то. Классика: в одну реку не войти дважды.

Неофиты искренние в детской попытке постичь природу безусловной любви к Кришне и Радхе милы, но они от меня далеки. Работая в Москве и Питере на Джаггернаута, годами отказывая себе в необходимом, они накопили немного и приехали на две недели получить благословение, спрятаться в обволакивающей любви гуру, от проблем.

А я не такая наивная… но и не лучше. Да, сейчас я не завишу от заработка и могу себе позволить никому не подчиняться. Коллекционирую сведения, встречи, чувства и ощущения. Но куда я еду, куда бегу? Ведь постоянные поездки в Индию – еще одна завуалированная система бегства. Сдираю маску, прикипевшую к коже. Я не хочу позволять себе обманывать даже саму себя.

Ох, как же хочется обманываться и обольщаться.

Часто я вспоминаю тебя, случайного любовника. Стоит закрыть глаза и… Белая бейсболка в руке, машет и машет из отъезжающего поезда. Ты оставил мне номер мобильника, и я отчаянно надеюсь.

Сидя на полу в столовой ашрама и ожидая, пока служки принесут мне металлическую тарелку, среди вновь прибывших я замечаю новичка. Среди скромно одетых, восторженных сектантов он бросается в глаза, как стальной зуб во рту у красотки.

По-детски пухленький вьюноша, цивильно одетый, неуклюже садится на лежащую на бетонном полу циновку. Грустно смотрит в тарелку, оглянувшись на соседей, увидев, что едят здесь руками, меланхолично берет пальцами еду и роняет с непривычки. Своей ложки у него нет, не привез.

– Ты кто и как сюда попал? – подхожу и спрашиваю после трапезы.

– Я из Москвы, меня зовут Толик. – Парень рад, что хоть кто-то проявил интерес. – Моя девушка – кришнаитка, а я хотел поехать с ней в Индию и не знал куда. Она договорилась с братьями по вере. Они опытные, мол, лучше знают, что и как.

– И где же твоя подруга?

– А ее ссадили с самолета. Она из Белоруссии. Нашли какую-то ошибку в документах, я и не понял ничего, багаж сдан, я уже сидел в салоне, ждал, что вот-вот все утрясется.

– Как тебя в монастырь занесло, гавайка на тебе пляжная, панама, шорты? Не выглядишь ты готовым к встрече с духовностью и аскетизмом…

– Ну, я не думал, что здесь монастырь и моря нет. Билеты ее братья по вере покупали, они сказали, что Навадвипа лучшее место в Индии. Она им доверяла.

– А ты?

– А я не знаю, что мне делать… Я не понимаю ничего, – признается мне Толик.

Самоуверенных хамов никто не любит. Вежливый парень доверчивой беспомощностью растопил мое каменное сердце. И я решила взять его под свое крыло. Ага, я еще и заботливая голубка.

– Толик, слушай, я расскажу тебе все, что тебе нужно знать о стране, и если ты решишься, то я придумаю, какую Индию ты хотел увидеть, туда тебя и отправлю – поедешь один.

– Да-да, конечно, я мечтал, что пляж и море, а тут другое и никто не говорит, что означают песни, и непонятное в храме, – зачастил робкий вьюноша.

– Халяву не уважаю, ты носишь сумку и платишь за меня, как джентльмен. Ну, если чай или сок мне нужен. И еще в ресторан в Москве сводишь.

– Договорились, – с облегчением вздыхает Толик.

И пошли мы, солнцем палимы, ветром гонимы – пилигримы… Ой как напыщенно! На деле было много веселее. Если бы не Толик, я бы смертельно заскучала. Паракрима была, не то. Свободно распоряжаясь в ашраме, как барин в своей вотчине, русский миллионер в шафрановом одеянии, любезном сердцу каждого индуса, отделил свою паству от бенгальцев и торжественно возглавил колонну только для русских. На привалах он лично цитировал Веды, сам переводил и интерпретировал в нужной ему версии – театр, ведь почти все приехавшие русские паломники работали на него же на родине.

Я скучала по стареньким садху. Помню, я же видела раньше, на первой паракриме, как будто по волшебству с коричневых намоленных лиц стариков стерты молитвами и временем то ли расовые, то ли национальные черты бенгальских дравидов. Пара дедушек, моих любимцев, были удивительно похожи: один на канонический образ Николая Чудотворца, а другой на Серафима Саровского с темных русских икон.

Перед обедом, пока не подъехали грузовики с едой, приготовленной в кухне мадха, паломников рассаживали на циновки, разложенные рядами на земле. И чтобы скрасить людям паузу ожидания обеда, мои любимые дедушки нараспев читали знаменитую в Бенгалии поэму Тхакура о Навадвипе. Под кроной старой акации, чьи ветки бросали на землю дрожащие, кружевные узоры теней, они дарили уникальную душевную тишину и неземной покой. С нежностью и пониманием дедушки смотрели на людей и так жаждали поделиться яркой любовью к Кришне, что воздух рядом с ними был качественно другим. Как будто сиял, а находящиеся рядом люди наслаждались незнакомыми ощущениями и утопали в расслабленности. Голоса стариков словно укутывали и пеленали уютным одеялом. Для некоторых паломников-европейцев душевный покой был слишком сильным, незнакомым ощущением, и они, оказавшись вблизи дедушек, блаженно уплывали в сон. Сначала засыпали те, кто сидел в первом ряду напротив прекрасных, седобородых и темноликих старцев. Потом невидимой волной накрывало тех, кто сидел подальше. Шум затихал, лица прояснялись, глаза закрыты и головы клонились. Умиротворение и чудный сон.

А что происходит сейчас? Фу! Не могу я купиться на спектакль для наивных. А амбиции-то какие у русского лидера!

– Мы, – говорит Джаггернаут, – пророем канал от мадха к Ганге, а то Говинда Махарадж не может от старости и болезни далеко ходить, ежедневно принимать священные омовения. Мы закупим речные суда на воздушной подушке, как в Питере. Пусть другие завидуют, когда наш гуру будет летать по Ганге.

Ну что тут скажешь – мы, русские, с размахом. Переход в кришнаитскую веру ничего не меняет. Гигантомания. В любых условиях и повод не нужен.

Махнув рукой на великодержавные заскоки, взяв под руку интеллигентного молодого человека, я культурно прогуливалась на парикраме в толпе русских вайшнавов. Мы пили чай за три рупии в придорожных харчевнях – дааба, с засохшими печеньками (нагулявший аппетит Толик считал их настоящими английскими бисквитами). А я болтала о том, что «чай» на всех местных языках звучит точно так же, как и на русском, – чай. Он по вкусу похож на какао в пионерлагере или жидкий кофе на вокзале Воронежа, и только пряности добавляют индивидуальности напитку. Это чайная пыль, заваренная в молоке со специями. Другого чая в Индии не пьют. В стране нет внутреннего рынка чая. Настоящий индийский чай, ценные сорта с плантаций Дарджилинга или Ассама, идут через Калькутту морем на экспорт. Зато в бенгальской даабе при дороге кипит молоко на керосинке, бактерии сварились, и пить мутный аутентичный напиток можно, не опасаясь за здоровье. Чайханщик, наливая кипящий напиток, ловко жонглирует, удерживая чайник очень высоко, и точно попадает струей в маленький стакан.

Мы покупали лед из сока манго (самодельное мороженое), рискованно, но вкусно, и я болтала. Мы пили сок, отжатый прессом из палок сахарного тростника, и я болтала. Мы покупали помидоры в ИСККОНе, конкурирующей религиозной организации, и я продолжала рассказывать об увиденном по пути; о Ведах, о Кришне. Мне было не скучно, когда я ловила взгляды русских теток-сектанток: «Она опять подцепила кавалера, какая нахалка, даже в монастыре!» Природа наших высоких отношений с Толиком сим скорбным душам была недоступна.

Чтобы не слушать лекции Джаггернаута, на привалах и после походного обеда я гуляла по монастырским огородам. Чужим огородам! Как преданный оруженосец, Анатолий носил помидоры (на нашем рынке продавались только зеленые, как и везде). Твердые зеленые плоды хранятся, а красные, лежа на сорокаградусной жаре, могут вскоре прокиснуть, что разорительно для продавцов. Я увидела красные спелые томаты, и мне так захотелось русского салата! И мы купили в Маяпуре на рынке ИСККОНа спелые помидоры. В Индии не едят салат, не считают питательной едой, максимум, на что можно рассчитывать, – нарезка крупными ломтями репчатого лука, моркови, зеленых помидоров с волокнистыми попками, сырой свеклы, огурцов без масла и соуса, сверху только соль, обязательная столовая ложка красного жгучего перца и сок из половинки лайма. У меня была припасена бутылка подсолнечного масла, я везла ее из Варкалы, знала, что в Навадвипе нет.

Когда на чужих грядках я увидела укроп, петрушку и листовую горчицу…

Кровь авантюрных предков взыграла в моих жилах. Поставив на стреме Толика, я как бы романтично присела в монастырском саду у грядки и, позабыв об осторожности, стала метать свежайшую зелень в целлофановый пакет. Неизвестная мне змея грелась на припеке. С тихим шорохом она скользнула прочь. Змея неприятностей не хотела. Я же как сомнамбула продолжала срывать укроп. В голове: «На рынке нет укропа, одна приевшаяся кинза. Какой будет вкусный салат!» Незамеченные, с добычей, мы удалились из огорода. Довольные, мы продолжали идти в толпе русских паломников.

Тетки посматривали то на помидоры и туго набитый пакет, то на меня, уже не злобно, а с плохо скрытой завистью. На ходу Толик робко заметил:

– Ирина, а может быть, нехорошо.

– Ты ничего не понимаешь, – уверенно заявляю я и разливаюсь соловьем. Зверский аппетит рождает убедительное красноречие. – Вокруг майя, ты пойми, вокруг нас – материальный мир иллюзорной реальности. Мир эксплуатации, где настоящая реальность только трансцендентные лилы – игры Кришны. А игры у Господа разные, он вообще-то и сам воровал у мамы Яшоды горшки со сливочным маслом в деревне Вриндаван. Не переживай, Толик, бог взял, бог дал. Вот тебе и православная версия события. Вечером наварим картошки в мундирах кипятильником, салат из помидоров и огурцов с ароматными травами – жизнь удалась! А то скучный ты во время прасада. Что, еда не нравится, тяжко привыкать?

Интеллигентный Толик тяжело вздыхает, но в гостях ничего плохого сказать не может и произносит неубедительно:

– Когда картошку тушат, мне нравится, и чапати совсем как блины, которые печет моя бабушка.

Картофель в матхе моют, но не чистят, а тушат со шкурками и нечищеной морковью в бурое месиво с чудовищным количеством пряностей и перца. Что касается чапати, порадуйся, что тебе-то их есть не придется. Они изготовлены из серой муки без соли, без сахара, без дрожжей и без масла – кривые кружочки теста, подсушенные на горячем железном листе. В горячем виде они еще съедобны, остыв, превращаются в клейкую гадость. Я глубоко равнодушна к чапати. Даже если бабушка ну очень плохая повариха, нельзя испортить русский блин настолько, чтобы он стал похож вкусом на чапати.

Не верю.

Толя с голоду сам себя уговаривает, что вкусно.

После парикрамы отпочковавшись от толпы сектантов, мы не поехали на родину Кришны, я там жила раньше. Одна-единственная женщина в мужском монастыре. За три недели проживания облазила городские закоулки.

На поезде мы с Толей отправились в Калькутту. На индийских вокзалах для пассажиров появились сетевые кафе с европеизированной едой. Глобализация. Калькутта не исключение.

Перед тем как разъехаться в разные стороны, я привела в такое кафе Толика. С неземной улыбкой на сияющем блаженном лице, Толик воздушным шариком метался между застекленными прилавками и счастливо заливался громким смехом, тыкая пальцем в стекло официанту: «Мне это, пожалуйста, и это, а этого побольше положите, и этого две штуки, пожалуйста!» Посмотреть на счастливого клиента вышел весь персонал, начиная с повара и менеджера, завершая мальчишкой для мытья полов. Они же не знали, что мы только что постились в монастыре. Лишь прошагавшие бок о бок парикраму поймут, какое это наслаждение – еда!

Во как, тяжелый духовный путь ведет к простому человеческому счастью при виде шоколадного пирожного или бутерброда с сыром и маслом!

Я усадила Толика в такси на площади Калькуттского вокзала до аэропорта, он отправлялся авиарейсом на побережье, а сама поездом на свидание с тобой. Но это уже совсем другая история.

До свидания, милый.

До скорой встречи в Маджну-Ка-Тила.

ПИСЬМО № 17

КОЛОНИЯ ТИБЕТСКИХ БЕЖЕНЦЕВ

Как много тех, с кем можно лечь в постель,

Как мало тех, с кем хочется проснуться

И, утром расставаясь, улыбнуться,

И помахать рукой, и улыбнуться, и целый день,

волнуясь, ждать вестей.

Как мало тех, с кем можно помолчать,

Кто понимает с полуслова, с полувзгляда,

кому не жалко год за годом отдавать,

И за кого ты сможешь, как награду, любую боль,

любую казнь принять…

Эдуард Асадов

Привет, солнышко!

Прошло две недели после нашей шикарной, но ни к чему не обязывающей связи. Я витала в иллюзиях, но в душе поселился голод. Мне не хватало дней и ночей, проведенных в Варкале, и я постоянно возвращалась мыслями к тебе. Скоро домой в Москву, а я не заполню пустоту? Не утолю неведомый голод?

Да что со мной! Может, мне померещилось что-то особенное, единственное, ценное. А если я ошиблась, идеализирую и выдаю желаемое за действительное? И я звоню тебе из телефонной будки в Навадвипе:

– Ты едешь на север, через Дели, я возвращаюсь домой через делийский аэропорт. Давай пересечемся! Хотя бы несколько дней побудем вместе.

В трубке свистит и хрипит: уличный аппарат – открытая будка со сломанной дверью. Шумно, непрерывно сигналят машины, звенят велорикши, крякают клаксоны моторикш. Как мне услышать, что ты взвешиваешь, что решаешь? Какая мне разница, если ты никем не будешь для меня! Что ты думаешь, то ли торгуешься, то ли, наоборот, как человек, знающий себе цену, занятый серьезным делом, не собираешься по первому свистку лететь за тысячу километров, сексуально обслуживать скучающую московскую даму. И я сдираю с себя маски и говорю тебе о том, что жизнь моя пуста. Много лет, хотя и устала от одиночества, вижу вокруг мелких мужчинок. Ну ладно время провести, а любить таких – себя не уважать, но ты другой, и я хочу убрать контроль, отпустить эмоции на волю, полюбить тебя. Хочу отдать все, получить все, попытаться. Я не буду осторожной!

Осознанно. Мало кто такие решения принимает с широко открытыми глазами.

Ну а меня угораздило.

Эх, пусть будет что будет, хотя бы несколько дней.

В Индии, так уж сложилось, есть места у вокзалов или около знаменитых храмовых комплексов, совершенно отдельные от народа. Районы существуют для туристов и работают для их нужд и потребностей. Резервации, специализирующиеся на грамотном отъеме денег у приезжих. Фреш-чикены, курочка неощипанная, индусы так и называют впервые прибывших иностранцев. А многие оголтелые путешественники за две недели хотят увидеть горы, Гоа, Агру, Варанаси, пожить в ашраме, покататься на слоне и духовно просветлиться! Новички и не подозревают о существовании другой страны. Существует ДРУГАЯ, настоящая, глубинная Индия, может быть и священная, лежащая в стороне от туристических троп, но в любую минуту она может оказаться жутким кошмаром наяву. А туристы принимают декорации за реальность. Не надо умиляться и представлять пасторальные картинки жизни в патриархальных провинциях. Замкнутая жизнь в деревнях не сахар. На века, жестко выстроена иерархия от заседающих в панчаяте браминов до мусорщиков далитов, а чужак-турист выламывается из привычных представлений крестьян и потому куда хуже последнего далита. Выхолощенных от беспощадной правды мест в Индии нет.

Туристы, да и опытные бэкпэкеры путешествуют, передвигаясь исключительно из одного разрекламированного пятна на карте в другое. Они уверены в знании страны. Как если бы простодушный американец, побывав на Красной площади и съездив в Сергиев Посад, заявил бы, что хорошо знает Россию и загадочную душу народа. Ага, ему бы в Бирюлеве оказаться ночью.

Самым крупным туристическим гетто в Дели является Пахарганж, поскольку он располагается напротив крупного железнодорожного вокзала Нью-Дели. На втором этаже вокзала продажа билетов по всем направлениям.

Перейдя через дорогу по грязной улочке, попадешь внутрь квартала, провонявшего дымом палочек из подкрашенного навоза. «Смешались в кучу кони, люди»: три улицы Пахарганжа забиты торговцами, прохожими, тележками суетливых разносчиков, велорикшами, разномастными собаками и коровами. Полным-полно путников, передвигающихся по стране как перелетные птицы зимой на юг, весной – чтобы не попасть под полосу муссонных дождей, на север в горы. Какофония шума и гама, громкие вопли зазывал, тарахтят и крякают сигналами моторикши, велосипедными звоночками тренькают велорикши, предупреждая, что, если не шарахнешься в сторону, он может задеть тебя железными колесами по ногам. Не редкость в толпе тщедушный человек, впряженный в перегруженную телегу. По утрам божественно невозмутимые индийские женщины, сидя бочком на заднем сиденье мотоцикла, успевают красить глаза, пока везущий ее родственник-драйвер по сантиметру пробирается, легко маневрируя байком, через пробку. Тротуаров нет: пешеходы проскальзывают между стоящими в пробке машинами. На Востоке, в отличие от Запада, нет дистанции между людьми. Ни физической, ни эмоциональной, ни психологической. Они так живут веками. Расстояния в два-три сантиметра между незнакомыми телами или даже машинами – норма. Улица для всех, без различий: для пешеходов, коров, телег, запряженных буйволами, велосипедов, рикш, лошадок, любого транспорта и даже слона.

Да-да, из переулка размеренным размашистым шагом появляется слон – на нем сидит махаут-погонщик. В руке заостренный металлический крюк. У слона под хвостом, да не там, где все подумали, а пониже, болтается номер. Вдруг случится в Дели авария с участием слона, а он тоже равноценный участник уличного движения. И безумное скопище транспорта двигается, то ползет, то с бешеной скоростью пролетает в тех же двух-трех сантиметрах лично от вас, от вашего собственного бесценного тела. Зеркал заднего вида на машинах нет. При таком стиле езды шанс зеркалам уцелеть незначителен. Многих европейцев индийский трафик напрягает. И зря – столкновения редки, у местных водителей потрясающий глазомер. В критических ситуациях драйверам хватает крошечного зазора для спасительного маневра. И уж необъяснимой неожиданностью является отсутствие агрессивности у участников уличного движения. Сигналят все, мгновенно определяя степень необходимости. Сзади на грузовиках и автобусах так и написано: «Please sound horn!» Кто громче сигналит, тот и едет. Русские поубивали бы друг друга. А здесь любому пешеходу достаточно вытянуть руку ладонью вперед – древняя мудра – жест отстранения, – и машины встанут как вкопанные, разрешая перейти улицу в удобном для ходока месте.

Мелкие лавки торгуют всем, что может понадобиться в пути, и сувенирами для уезжающих туристов. Истошно кричат зазывалы.

Я покупаю у разносчика и беру из его увешанной кольцами руки тарелку из сухих листьев с брусочками очищенного сахарного тростника. Ах, какое наслаждение разгрызать деревянистую сладость стебля и небрежно выплевывать остатки коровам!

Чадит горелым маслом уличный фастфуд, удушающий запах парфюма из лавок, торгующих аромамаслами и благовониями, на немыслимо разбитом асфальте лепешки навоза и красные плевки разжеванного бетеля. Бродят меланхоличные коровы. Мерно двигаются челюсти, с морды свисает обрывок целлофана, а обычную уличную картинку, умиляясь, фотографируют туристы-новички, создавая на узкой улице затор. Туристам невдомек, что власти избавляются от бродячих коров, вывозя их из столицы в провинцию и навязывая бедным крестьянам бесплатно. Животные являются чем-то вроде бездомных дворняжек. Беспородные помеси с буйволами и горбатыми зебу, молока от них или нет, или сплошь канцерогены, поскольку коровы привыкли питаться с помоек. Едят газеты и картон. Крестьяне не очень-то довольны обременительным дареным счастьем, не знают, куда их девать. Но все же благотворительная акция правительства привела к тому, что многие благоустроенные улицы и деловые кварталы Дели освободились от засилья коров.

В узеньком переулке мужчина поставил гладильную доску и ловко орудует огромным чугунным утюгом с раскаленными углями. У нас такие утюги в музеях. Белье идеально выглажено. Из лавок и крошечных ателье портные выдвинули на улицу швейные машинки. «Зингер» – немецкое качество: ножные машинки стрекочут на всю ивановскую больше ста лет и передаются из поколения в поколение портными, как и неподъемный утюг. Сошьют платье за копейки.

Появилось много путеводителей. Мне их давали отельные бои, найдя книги во время уборки. Литература на русском редкость, в дороге годится. Я веселилась над описанием Пахарганжа: «Главная улица оживленного района Мейн-базар очаровывает неповторимой атмосферой цыганского табора».

Но тебе не нравится шумная Мейн-роуд, и я отправилась искать другое место.

***

В 1950 году китайские военные части тихой сапой захватили Тибет, под лозунгами борьбы с мировым империализмом. Через несколько лет начались восстания против китайских властей, спровоцированные слишком молодым и самоуверенным далай-ламой. Владыка еще в детстве признан инкарнацией бога. Сопротивление населения было жестоко подавлено. Пролились реки крови, потому что безоружные тибетцы, бросая камни и палки в китайцев, верили главному ламе и его уверениям, что бумажные мантры, повязанные на голову, будут защищать их тела от пуль.

В 1959 году тибетский духовный лидер далай-лама, возглавлявший Гелугпа (монастырь желтых шапок), попросил в Индии политического убежища от преследований китайских властей. Вслед за ним прибыли сто тысяч тибетских беженцев, и столько же тибетцев эмигрировало на Запад.

Убежище предоставили не только по политическим мотивам, а еще и как братьям по вере, не иначе. По канонам индуизма Будда – бывший принц Сиддхартха из семьи Шакьямуни, основатель новой революционной религии, является по рождению индуистом, и даже предпоследней аватарой бога Вишну. Он воплощение господа, нисшедшее на землю в начале Кали-юги. Сами буддисты не считают себя индуистами, мы, мол, сами по себе, отдельно, но браминов-индуистов чужое мнение не волнует. Логику не ищите – как про крокодила: если мерить от головы, то два метра длиной, а если с хвоста до головы, то метр восемьдесят.

Резиденция далай-ламы в изгнании находится в штате Химачал-Прадеш в Верхней Дарамсале, в деревне Маклеодганж. Есть и другие колонии эмигрантов, в Карнатаке, я знаю три. А в столице имеется квартал на севере Дели. На берегу реки Ямуны-Джамны был выделен небольшой кусок земли, и возникло обособленное поселение людей с Тибета – Маджну-Ка-Тила.

Тибетцы спокойны, не любят шуметь, и бесполезно с ними торговаться. Цену не сбросят. Взрослые женщины – в длинных темных платьях, с косой застежкой. На талии повязаны яркие полосатые передники. Молодежь одевается современно.

Узкие улочки, некоторые всего метр в ширину. Дома в три-пять этажей, а то и выше. Экономия земли, колония растет вверх, а не вширь.

Я приехала заранее, ты появишься через четыре дня. Нужно найти жилье для нас, и нет мне дела до того, что через три дня восточный Новый год и мест нет. Оставляю видавшую виды сумку в первом попавшемся гестхаусе и уже налегке начинаю прочесывать улочку за улочкой, дом за домом, но везде бритоголовые ламы в бордовых одеяниях: они не хотят встречать праздник в дороге. Крошечную колонию можно обойти за час. В центре буддистский храм на игрушечной площади, зажатой со всех сторон домами. Парадоксальное сочетание бедности и благородства. На боковой стене слева прикреплены молитвенные барабаны, надо крутануть рукой их все по очереди, и мантра «Ом мане падме хум», нарисованная на боках барабанов, будет много раз работать с пользой для моей бессмертной души.

На площади лоток с тибетским чаем, когда варятся вместе чай, молоко, соль и сливочное масло. Больше на бульон похоже. Площадь украшают к празднику. На крышах развешаны разноцветные флажки с мантрами, отгоняющие злых духов.

Настроение падает, уже вечер, темнеет. Я обошла мест двадцать. Безуспешно. Неужели старалась зря? Мрачно возвращаюсь за сумкой. Даже дегустация момо, замечательных пельменей, в кафе на углу не радует. В меню есть и с буйволятиной, и с курицей, а самые вкусные начинены сыром и шпинатом.

Однако в гестхаусе, где я попросила присмотреть за вещами, лицо портье, по-монгольски лунообразное, расплывается в радушной улыбке еще шире.

– Мадам, боги вас любят! Пока вас не было, у нас уехали два монаха, – говорит он мне. – Есть комната для вас и вашего друга. С Новым годом!

У кого-то приступ лихорадки, а у меня случился острый приступ счастья.

Ом мане падме хум!

В маленькой темной комнате нет окон на улицу, но есть окно в мир – телевизор. Пятьдесят каналов. Договорившись с тобой о свидании, я уехала из мадха раньше времени, вдруг что-нибудь случится с поездами. В Индии часто проблемы с билетами и расписание никуда не годится. Я ждала тебя четыре дня, не выезжая из Маджну-Ка-Тила в центр Дели. А в игрушечной колонии я везде побывала в первый же день. Пересмотрела тибетские ковры, статуэтки просветленных бодхисатв, отложивших свою нирвану для помощи другим, и шелковые свитки – танки, с вышитыми или нарисованными божествами во всех лавочках. Нашла салон красоты: массаж, маникюр, парикмахерская. Тихие улыбчивые тибетки покрасили и подровняли мне волосы. Черная краска – басма. В той Индии, в битком набитых железнодорожных вагонах, в жестяных громыхающих локалбасах, я с черными волосами, одетая в пенджаби, прикрыв плечи шалью, привлекаю меньше внимания у беспардонно глазеющего на иностранку населения.

Несмотря на черные волосы, карие глаза и смуглую кожу, даже в пенджаби за индуску меня могут принять только в Москве. Я и не надеюсь замаскироваться, мне не стать местной, мы отличаемся. Логика наших движений, ритм и мимика, как ходим, как едим – другая. Поэтому они и таращатся на меня, не отрываясь, повсюду, а как же – бесплатное кино. С другой планеты. Ест, ходит, шевелится. Надо же, «белая обезьяна», а как человек. Сколько раз в какой-нибудь тьмутаракани, куда меня заносило буйным ветром неизвестности, на меня оборачивались целым перроном!

Любопытные тетки подходили, без спросу трогали мои мягкие волосы и показывали своим товаркам:

– Э, ты видала?! Каким маслом она их мажет или этот пух сам растет?

Я купила тоненькое платье шоколадного цвета, долго регулировала предельный размер декольте. Ну и что? Да, мне пришлось надеть под платье брюки, декольте в Индии еще могут пережить, а то, что у женщин могут быть голые ноги, – никогда. И сумку купила в тон обуви.

Все. Нечем заняться. Ждать не умею.

Что же делать? Вдруг ты не приедешь.

Вечером накануне приезда начинается праздник, перед буддийским храмом расстилают ковры, устанавливают рядами пластиковые стулья. Я занимаю место одна из первых, от болливудских фильмов уже тошнит. Известно, что кино бывает хорошим, плохим и индийским. Фильмы можно смотреть не обращая внимания на язык, примитивный сюжет легко угадывается, но надоело убивать время боевиком.

А на улице у маленького храма все тибетское население на празднике: приветливые спокойные люди, и я желанный гость. Меня пересаживают во второй почетный ряд – в первом важные монашеские шишки сидят. Были огромные трубы с громоподобным ворчащим звуком. Загадочный ритуал и море живых огней. Горели специальные свечи из масла. И тибетские мантры, пропетые горловыми, низко рокочущими голосами тренированных монахов.

С утра день казался облачным и серым из‐за висящей над Дели дымки смога, но вдруг поднялся ветер, и на небе проступила синева. Из-за облаков появились лучи солнца, маленький храм засиял яркими красками. И я смотрю танцы тибетских детей. Пью тибетский соленый чай, что разносят бритоголовые монахи бесплатно для всех присутствующих на площади.

На другой день я сидела в углу зала для туристов. Меня трясло от волнения. Сердце бешено стучало. Вздох облегчения. Ты вовремя появился, в той же бейсболке, в белых штанах, припудренных дорожной пылью.

И все. ВСЕ.

Я тысячу лет не была ни с кем, кто был бы мне так нужен, до темноты в глазах, до отсутствия кислорода. Чудовищной силы чувство сдирало кожу, и ощущения стали остры, как в шестнадцать лет. Я никогда не спала ни с кем, кто был мне так необходим.

Мы полюбили друг друга.

Я же, оказывается, именно тебя ждала. Везде искала всю жизнь и не знала этого… Почему тебя так долго не было?

Прошло четыре дня… и мне пришлось улететь в Москву.

Бойтесь своих желаний, ибо они исполнятся.

Поздно вечером Вася провожал меня в аэропорт. Мы ехали, обняв друг друга, в крохотной кабине моторикши. Любимый грустил и нервничал. Не понимала, зачем расстраиваться? Ведь главное – найти своего человека и полюбить, а расстояние и время ничего не меняют. Мы скоро увидимся. Не важно где, и я придумаю когда. Непременно очень скоро.

На темной дороге, в тарахтящей рикше, подпрыгивая всем телом и тесно прижимаясь к милому на ухабах, я догадалась наконец-то спросить:

– Вася, а фамилия у тебя какая? А ты кто по национальности?

И уж не знаю почему, решила проверить, действительно ли мой любимый такой знаток Вед, как кое-кто уверял. Священные Веды на санскрите – знание, основы всего, живые книги индуизма.

Я все-таки боялась разочароваться в своем мужчине…

– Скажи мне, пожалуйста. Ты знаешь аватару Вишну? А то я помню трех самых любимых: Нарасимха, Кришна, Будда, ну ладно, еще будет Калки на белом коне, но он придет к апокалипсису, а зооморфные формы божества в моей голове не держатся.

Мне, казалось, если уж я не могу, то и никто не в состоянии запомнить запутанные перипетии и имена аватар одного из главных божеств индуизма.

Какая ерунда, сейчас-то, работая гидом, я помню все десять популярных аватар!

В Маджну-Ка-Тила меня накрыли потоки эндорфинов, мозги отключились напрочь. Купаясь в океане забытых эмоций, я явно поглупела и ходила томная, как уличная корова, серьезных вопросов не задавала. Я не думала ни о чем, ощущала только любовь и доверие к чудесному человеку, моему возлюбленному. Помню, как была очарована и счастлива.

В аэропорту нежный герой чуть не подрался со здоровым наглым индусом, оттирающим меня металлической тележкой для багажа в очереди у входа.

Я скоро вернусь!

До встречи, любимый друг.

P. S. В Маджну-Ка-Тила утром ты ходил в лавку, я еще спала, а ты приносил и кормил меня в темной крохотной комнате, в постели клубникой и сливками. Не помню, говорила ли я спасибо.

Спасибо.

Лучше поздно, чем никогда.

ДВЕНАДЦАТИБАЛЛЬНОЕ ПИСЬМО № 18

Живу и гибну и горю дотла,

Я замерзаю, не могу иначе.

От счастья я в тоске смертельной плачу.

Легка мне жизнь, легка и тяжела.

Португальская монахиня

Миленький!

Как же я в тебя влюбилась! А ведь казалось, что я приготовилась и смогу, многое знаю… Не первый раз. Ерунда. Конечно, первый.

Все бывает единственный раз, и любовь бывает каждый раз новой. Разной (или разовой). Не романтичной, слишком сильной, и она разносит тебя на атомы. И все атомы ЛЮБОВЬ, а тела и нет.

Пишут стихи, поют песни, и… никто ничего не знает – лишь мнение имеют о том, как должно быть, пока гром не грянет… а креститься поздно. Ох, не каждому выпадает испытать последствия ядерного взрыва эмоций. Невозможно объяснить, каково это. Разве другим поверить в любовь легко, им и в бога поверить немыслимо тяжко.

Сестра-любовь, я грустила о ней. Семь лет не любила. За такой срок обновляются все клетки человека. Новенькая, до самой последней клеточки, я тосковала и звала любовь, как долгожданную союзницу и подругу, но она выскочила, как убийца из‐за угла, и ударила немилосердно (милосердно) ножом в не пожелавшее защищаться сердце. Любовь сестра смерти. И я самонадеянно хотела контролировать чувства. Невозможно: новорожденная любовь оказалась невыносимо взрослой и совершенной.

Я полюбила тебя больше. Немножечко БОЛЬШЕ.

Больше, чем я люблю сына. Нежданно. Да, я знала, что можно любить кого-то больше, чем себя. Что правильно, но чтобы больше, чем своих детей, я не видела, никогда не слышала, не читала, что так бывает. Это же ненормально для женщин. Может быть, Медея? И покажите мне, кто ее уважает? А про предателя Ясона люди не вспоминают, как будто не он довел обезумевшую от ревности женщину до детоубийства?

Подобный масштаб чувств лишает самку человека естественных инстинктов самосохранения, выживания вида, сохранения рода и тому подобное.

Смутно я догадывалась, что моего бредового (гормонального?) взрыва эмоций тебе не нужно. Я и слов не находила, чтобы выразить эту ЛЮБОВЬ.

Да и разве мужчине понравится, если баба захочет вцепиться как утопающий за соломинку. У тебя есть дело, ты им каждый день занимаешься и любишь жизнь, которую сам для себя придумал и создал.

Быть навязчивой? Не к лицу. И не буду.

Полюбить будто впервые, в возрасте после сорока, «все нежней и суеверней» – опасно, но когда я чего-либо боялась? Это может плохо кончиться. Не все ли равно?

Дом, милый дом. Обожаемый, я столько сил, столько накопленных жестокой экономией денег вложила в продуманный до сантиметра интерьер.

Москва, в которой я родилась, до отвращения мой город. Я училась ее любить, ведь легко ненавидеть и ругать, а жить здесь тяжело. Трудно научиться открывать городские тайны и чудеса, а полюбить открытия уже намного легче.

Москва, где родился отец и дед, где я помню себя трехлетней, стоящей вместе с бабушкой на открытом балконе шестого этажа и… РАЗГЛЯДЫВАЮЩЕЙ БЕЛЫХ МЕДВЕДЕЙ.

Милый, я еще не сошла с ума, и это не бред обезумевшей в течке самки, просто мой город – Москва. Старый дом бабушки на Пресне, на Большой Грузинской улице. Балкон над зоопарком. И видно, как бело-желтые медведи, сидя, спасаясь в душную городскую жару толстыми задами в воде, манят к себе когтистой лапой. Они выучились клянчить конфеты у посетителей зоопарка. Мишки так развлекают себя.

Ничто никогда не исчезает бесследно. Кто же сказал?

И в мире детства я стою на табуретке, на балконе с любимой бабушкой Машей, она меня крепко-накрепко держит, и красные капроновые ленточки, банты в косичках, вплетены ее заботливой рукой. И вижу я вены, синие, как реки на карте, и коричневые пятнышки старческой гречки на коже натруженных рук. Я смотрю сверху на двух грязно-белых медведей и думаю, что лапами они машут мне и зовут играть.

Навсегда.

В глубине души (на уровне подсознания?) я остаюсь хмурой девочкой, с косичками, там над зоопарком, сверху разглядывающей зверей и людей. Кто кому подчиняется? Кто хорошо выдрессирован на конфеты? Кто бежит их покупать, когда вольготно развалившийся медведь, выпятив брюхо, манит широкой лапой?

С зоопарковского детства я люблю животных больше, чем людей. Любое живое существо священно. Кто видел некрасивого оленя, птицу или пса? Не надо наделять зверей человеческими качествами, человека уродуют злоба и зависть. И безобразно прожитая жизнь оставляет соответствующие следы на лице. Как прекрасны звери, Будда и православные старцы! Мы, то есть те, кто пока находится в физическом теле, – тоже животные. Если не касаться бессмертной души – обычные животные. Тип хордовые, класс млекопитающие, отряд позвоночные, семейство приматы, вид гомо сапиенс. Люди – убийцы себе подобных, и не из необходимости, а во славу дурацких принципов и сиюминутных желаний. Насильники, садисты, предатели и обманщики. Может быть, я не лучше…

Ну ладно, я же стараюсь… Меняюсь, наверно…

В древних книгах животное называется пашу, тот, кто смотрит вокруг себя, а человек – пашу-пати, потому что он стоит над животными. Так еще называют Шиву, хозяина и защитника всех живых тварей. Если человек смотрит только вокруг и не заглядывает внутрь себя, то он живет как животное, много хуже дикого зверя. Попробуй докажи своей жизнью, что являешься человеком, а не приматом.

А по ночам в бабушкиной квартире… Меня маленькую сюда привозят родители раз в неделю, помыться. В нашей коммуналке нет горячей воды. По ночам в старой квартире слышны звуки джунглей; рычат бенгальские тигры и африканские львы, воют волки, заливаются шакалы и дикие собаки динго из Австралии, хохотом закатываются гиены. Я просыпаюсь ночью с субботы на воскресенье и слушаю, слушаю… пока не усну.

В середине лета с крыши бабушкиного дома десантирует семья утят. И утка-мама, с боку на бок переваливаясь, ведет цепочку деток в зоопарк. Там пруды. Движение на оживленной улице замирает: водители ждут в машинах, пока желтые комочки пуха, испуганно попискивая, переходят дорогу.

Осенью громко тоскливо кричат и, хлопая о воду крыльями, пытаются взлететь лебеди. Инстинкт зовет их в полет, пора в теплые страны, но опытные ветеринары, согласно инструкции, удалили последний сустав из одного крыла, там, где растут рулевые перья. Лебеди не улетят, будут зимовать в зоопарке и хорошо себя чувствовать круглый год, кроме двух недель осенью, когда они надрывают душу пронзительным криком и бесполезным хлопаньем распахнутых кастрированных крыл.

Рядом маленький сквер с памятником автору «Витязя в тигровой шкуре», где моя юная, очень тоненькая мама катала меня в коляске… И стоит, возвышаясь, Шота Руставели в центре московского скверика и, верно, думает: «Как же я сюда попал?»

Как бы я хотела показать тебе другую Москву. Подарить мой город. Ты дарил мне другую Индию легко, проходя неспешным уверенным шагом.

Я молчала как рыба, ведь тебе не нравится Москва, жесткая, агрессивная, с нечеловеческим необжитым пространством спальных районов. Полицейский город. Проверкой паспортов полиция занимается не для защиты от терактов, а лишь для изымания денег у иногородних чужаков. Опытный мент выцеливает провинциалов в толпе у метро по медлительной неуверенности (москвичи не ходят – бегают) и чужой, нездешней человечности в глазах.

Но, может быть, ты заедешь погостить на пару недель, и тогда я попробую изменить твое мнение о городе хоть чуть-чуть. Ты любишь утреннюю тишину, а я научилась творить покой в интерьере. Цвет, организация пространства, запах – в уютном доме или рождает гармонию, или ее разрушает. Создавать бесполезно-полезную красоту, чудом сохраняющуюся в бестолковом мире, – еще одна система бегства, превратившаяся в образ жизни.

Но вдруг (что же мне делать?) тебе не нужны бесплатно-бесценные подарки… Не существующие, не случившиеся, не оцененные. Бесконечные миры. Как жаль…

Мой город, прошлое и будущее, уют и незаконченный ремонт, отца и сына, единственную семью… Я предала бы, продала бы ангелу или дьяволу за тебя!

За тебя, мой случайный любовник, мой счастливый-несчастный случай в судьбе.

Я молча догадывалась, что так неправильно! Разрушение. А ведь я сложившийся, хороший (иногда опасный) человек и давным-давно не нуждаюсь в доказательствах достоинств перед людьми.

Чужое мнение? К чему метать бисер…

Кроме… тебя и все-таки сына. А сейчас я готова переделать и душу, и личность, и жизнь. Я теряла себя, растворялась, как соль в воде, в поглощающем все и вся бессловесном чувстве. Тотально. И ничего не могла и не могу поделать.

Кроме как взяв себя в руки, дисциплинированно выполнить то, что я собиралась сделать после зимнего жаркого индийского сезона. Побыть со стареющим отцом, разобраться в вечно отсутствующих документах сына, купить шкаф для книг (а то, размножившись, они расползаются по дому). Надо разложить по порядку любимые тома и продолжить бесконечный, а потому идеальный ремонт. На коленях я ползала по циклеванному паркету, добиваясь цвета молодой травы, а потом еще четыре слоя лака. И еще многие, никому не понятные заморочки. Картины, дизайн – изменение обычных предметов обстановки. Искусство – искус – искушение сотворения собственного мира, пусть даже спрятанного от чужих глаз.

Мы вместе жили в ашраме Сатчитананда Ганапати на окраине города Майсура во время религиозного фестиваля Дасара. Великолепный праздник музыкального гуру! Там все время паломников принадлежало поистине божественной музыке и волшебным ритуалам!

Любовно ухоженная территория парка благоухает ароматами цветов. Бугенвиллеи оплетают ограду и деревья. Цветы окрашены во все оттенки пурпура и фуксии. Розовый цвет бледнеет до белого. Кроме прочей ботанической красы, там были сад бонсаев и оранжерея лекарственных растений. Разглядывая изысканно выгнутые крошечные деревья, я догадалась, что индийские садовники используют более быстрые способы выращивания бонсаев, чем прародители долголетнего искусства – японцы. Главное, чтобы растение не могло смертельно обидеться на хозяина за подобное издевательство и не зачахло, а приняло задуманный «демиургом» вид. Индусы использовали другие растения. Часто некоторые сорта фикусов.

И, оказавшись дома, я читала книги об искусстве выращивания бансаев и применила индийский способ на практике – фикусу Бенджамина пришлось подчиниться. Поговорив с ним ласково, я вынула растение из горшка, ампутировала главный корень и обрезала почки роста на ветках. Посадила в плоский сосуд и закрепила укороченные ветки так, как задумала, закрутив их мягкой проволокой. Через месяц ветви покорно приняли надлежащий вид. Последний штрих: под миниатюрным деревом я поместила фигурку медитирующего толстого монаха (нэцке из слоновой кости два сантиметра высотой). Потом покрыла землю мхом, проложив по нему дорожку из мелких камешков от игрушечного дерева медитаций до колодца (три сантиметра в глубину) мимо монаха.

Я смаковала тебе не нужный сюрприз и смеялась от счастья. Только ты смог бы оценить домашнее дерево для медитаций – мини-копию дерева в ашраме Саи Бабы. Мою версию бонсайного сада ашрама имени Даттатреи на подоконнике обычной квартиры.

Мечты о том, что ты у меня в гостях…

Я ждала писем, звонков, звук твоего голоса в трубке мне нужен был как воздух. Невозможно жить без тебя. Не дыша. Я видела тебя во всем и ожидала тебя везде. При слове «Индия» я вздрагивала, ведь там был ты. На экране показывали твою родину и город, где ты не живешь, и я не отрываясь смотрела на экран, там когда-то был ты и ходил по незнакомым улицам. Ты был в облаках и в цвете хмурого московского неба. Это был цвет твоих глаз. Везде был ты.

Да что уж, единственное слово, которое я не способна забыть, его выбрала паролем почты до встречи. Случайно-неслучайно. И это слово тоже ты. Твое имя.

Не переиграть богов. Судьба. Мы не вершители, а пешки в игре, вечная лила. Почему Кришне весело смотреть на тщетные попытки дживы выстоять под ударами негармоничной кармы? Вот я и корчусь в любовных муках, как лесной уж. Ох, если бы, я даже не змея, скорее червяк на раскаленной сковородке страсти. Невыносимая температура счастья. Принять трудно.

Я так старалась не звонить, не рассыпаться в письмах в бесконечном славословии. Тебя.

Слава богу, мне кажется, ты ничего не заметил. Три дня я держалась хорошо, и даже в первый день, получив от тебя две-три строчки, фотографию деревни Надди (пейзаж с домами, как ласточкины гнезда прилепившимися к склону горы) или услышав два-три слова в мобильнике, я была счастлива, полна энергии, переделав множество дел. Мы еще пытаемся услышать друг друга, хотя неумолимо отдаляемся с каждым днем на световые мили. А на третий день доза эндорфинов заканчивалась, и мне опять нужен мой наркотик, ты.

Колеса жизни буксуют.

Начинаются глупые, пока микроскопические страдания. Сознание раздваивается (растраивается). Размножается. В опустевшей черепушке ясно слышны голоса.

– Рано. Ах, очень рано звонить, что он про меня подумает.

– Я уже навязываюсь со своими чувствами или еще нет?

– Надо придумать предлог.

– Какой предлог?

– Я же просто хочу услышать голос.

– Убедительный предлог.

– Мало. Мне надо увидеть глаза.

– Опять мало, мне надо увидеть его глаза, сияющие радостью, неподдельным чувством ко мне.

– Может, все бросить и приехать…

– Но он же не звал!

– Остановись, не сходи с ума, главное – услышать его голос.

Придуман убедительный предлог, отрепетирован веселый, независимый тон и… Отвратительный механический женский голос на неизвестном языке сообщает в трубке, что связи нет!

Ааааааа!!!

Я ничего не понимаю, у меня же технический кретинизм! Может быть, и правда ты в горах и спутник не ловит сигнал. А может, ты не хочешь со мной говорить и, увидев определившийся номер, не желаешь ответить? А если ты не один? Сейчас в постели гестхауса, не один! Ну и ладно, тебе любая девушка надоест через день, максимум дня через три, такой характер. Кроме меня. Но вдруг ты не хочешь говорить со мной при ней. Ты меня скрываешь? Я же лучше, ты что, слепой, реально лучше! Мне никто из твоей случайной коллекции в подметки не годится! Ты же умный, открой глаза!

О чем это я? Он же мужчина, альфа-самец, а меня рядом нет месяц. С глаз долой, из сердца вон.

Кошмар. И через безумное безвременье опять звонок. Я слышу твой ласковый и хмурый голос. Твое стандартное «целую» и «удачи». Счастье и покой. Можно жить дальше. Целых три дня можно жить.

Ты теперь моя жизнь.

Жизнь была от письма до письма, от звонка до звонка.

Я никогда не писала писем, даже сыну из постоянного далека.

Прогуливая школу, устав мерзнуть на еще темной улице промозглой зимой, я сидела в читальном зале библиотеки и читала, читала. Упиваясь чужими словами, как вином, утопая разумом в далеких мирах. Мне библиотекари на дом книг не давали. Я их теряла.

Как спасется пятнадцатилетний капитан у Жюля Верна? Неужели победит негодяй Негоро! Надо успеть прочитать сейчас, а то я не знаю, когда буду прогуливать следующую контрольную работу. Отсутствие терпения и безразмерная любознательность. Так нечаянно и научилась быстрочтению.

Не стоит завидовать – есть побочные эффекты. Я вижу текст, но не вижу букв. Писать трудно. Слова сливаются, не вижу промежутков. Строчки плывут, в словах ошибки. Или перепутываются буквы: те, что должны идти в конце слова, вдруг оказываются в начале. Грамотность исчезла. Я и так-то была аутсайдером. Не вписывалась и не встраивалась. Никому не нравилась лохматая бука.

Умение-неумение писать. На компьютере – еще хуже. Над каждой буквой, глядя на клавиатуру, ведь я не воспринимаю букв по одной и надо отдельно думать над их формой и еще не забыть, что нажать надо, а интересно, следующая буква какая будет… Жуткая морока… три строчки – три часа.

Случилось, два года я не видела ни на клавиатуре, ни в готовом тексте вопросительный знак, и, оказывается, везде была семерка, но я не видела цифру. Ты помнишь первые письма? Над ними я корпела часы, не вставая.

Дни, месяцы, годы писем.

Я уже выучилась, не знаю как. Буквы по-прежнему не вижу, но на клавиши попадаю. Ошибки исправляет электронный редактор, он мой ну о-о-очень терпеливый друг. Раньше он, сходя с ума, подчеркивал строчки сплошной красной линией. И я разглядывала слова по отдельности, надеясь угадать, какая буква не на месте.

Уже давно я не отправляю тебе письма. В XVII веке я писала бы… О, как было бы романтично, при свете свечи, гусиным пером, сворачивала бы в надушенные конверты и, перевязав сиреневой ленточкой, складывала бы нежными пальчиками в резную, драгоценную шкатулку. Только слова, осколки крушения целого, которое так хотелось уберечь. Эх, полным-полна моя коробочка!

Или для попавшего в кораблекрушение. Перевязав шнуром свернутое трубочкой послание, надо засунуть в бутылку темного стекла, запечатать горячим сургучом и бросить в океан на волю волн и течений. Безмолвный крик о помощи. Лишь бы текст не стерся, не был бы смыт соленой, как слезы, водой. Вынесенные вневременными волнами на голый берег нежилого острова письма.

Бессмысленная надежда – разрушен миропорядок.

SOS! Спасите!!!

Без разницы, что в океан, что в Интернет. Нет ответа.

Спасите наши души! Или помолитесь за загубленную…

Письма – нерожденные дети. Они растут, становятся большими, но я по-прежнему жду ответа. Я же не могу без тебя дышать.

Напиши мне, пожалуйста, что приедешь. В тишине моего дома я тебя жду.

P. S. А хочешь… Ну пожалуйста, захоти! Пусть ответ с одним словом: «Приезжай!» И я приеду к тебе. Куда угодно приеду. И буду слушаться. Подчиняться, не проблема, главное – КОМУ подчиняться. Мы не ссоримся и не будем больше расставаться…

«Мечты, мечты, где ваша сладость, где, вечная к ней рифма, младость?». Никогда ты такого письма мне не пришлешь.

И не надо… Мне же ничего от тебя не надо.

ПИСЬМО № 19

ШКАФЧИК НАСТОЯЩЕГО МУЖЧИНЫ

В самости нет пути к Богу, но осознает это только бессознательное.

Саади

Здравствуй, милый.

Обнимаю тебя нежно… Хочу поцеловать родинки под левой лопаткой. Закодированные созвездиями. Я уже не помню их все… Увы.

Господи, как я расстроена! Скажи, пожалуйста, зачем портить идеальный роман? Тебе, зачем давить чужие чувства? Бедный мой цыпленок.

Неясный образ? Знаешь, милый, нет ничего тупее домашней птицы. Куры всякие, утки, голуби, гуси. И все же представь, когда только что вылупившийся цыпленок, купленный на сэкономленные на школьном завтраке десять копеек на Птичьем рынке, настырным писком требует еды, тепла, жаждет любви, ни одна человеческая скотина не может раздавить его ногами.

Беззащитных нельзя давить, грех. Непонятно, кто беззащитный цыпленочек?

Не кто, а что – чувство.

Есть ответственность не только перед собой, семьей, законом, другими людьми и родиной. Для людей, знающих, что на пути к богу мало пытаться выполнить заповеди, строгие посты и омертвелые ритуалы… Для тех, кто думает, что не убивает и не грешит… Для людей понимающих могу сказать, что уничтожение новорожденного чувства, подобное убийство ничуть не лучше убийства младенца или беззащитной маленькой животинки. И если внутренний запрет на убийство детей и животных разделяют даже не очень-то умные «приматы», кроме конченых негодяев и неизлечимых маньяков, то про убийство чувств не знают, не догадываются даже супермены и интеллектуальные гении.

Покажите мне того, кто знает о ценности чувств! Кто не боится боли и потерь ради любви? Кто уважает чужие чувства? Потратятся деньги, рассыплются в прах книги, забудутся кумиры, исчезнет красота, здоровье и, наконец, сама жизнь. А, казалось бы, эфемерные несуществующие эмоции остаются навсегда, пока существуют во Вселенной бессмертные души. Чувства, направленные к богу, к маме, к возлюбленному, ребенку, – вечны. Они живы, если только не прилагать бессмысленных и жестоких усилий по уничтожению. И не важно, чье чувство умерщвляется, свое или чужое. Растоптать свою судьбу и душу – не меньший грех в глазах Всевышнего.

Бесценный, что за отговорки ты использовал? «Не приезжай сейчас в Гималаи. Я иду в горы, и женщина мне не нужна».

Ты меня спросил? Я могу жить без чего угодно, а без любви не могу. Нельзя ее давить. Она живая и растет. Человеческие чувства контролю другим человеком не подлежат, я ведь тебя предупредила, что буду любить. Ты не имел ничего против. Видимо, не понял как.

Как сильно я хочу и могу полюбить.

Не хочешь видеть девушку – имеешь право, но если вход в отношения создал красиво, то и выход оформи соответственно. Придумал бы землетрясение, аскезу в недоступном монастыре, ну я же подсказала, к примеру, эпидемию чумы.

Ты же умный… Как же так?

Наверно, ты устал, болел или окончательно забыл, почему я отличаюсь от других. «Никогда не встречал женщину с таким широким диапазоном возможностей», – ты сам сказал. Я и сейчас, что делать, могу раздуться от самомнения. Ох, как бы не лопнуть радужным мыльным пузырем…

Так же ты хвалил лишь Пелевина. А я? Идет время, а я по-прежнему двенадцатилетняя двоечница, спрятавшаяся на задней парте, чтобы запоем проглотить нелегального «Степного волка». Захлебнувшейся в бездонных глубинах Германа Гессе, лишь бы убежать от мира советской школы. Через время и пространство немец протягивал руку и говорил мне понимающе: «Ты не одна, я понимаю, как тебе тяжело. Я с тобой».

М-да, выныривала я с трудом.

Солнышко, моя рыбка, маленький глупый мальчик, ты же знал, что я занимаюсь секс-туризмом. В ашраме Аммы ты зацепился за слова о том, что я сплю с индусами. Другие девушки не говорили тебе такого. Любимый, ты также организуешь взаимодействие с противоположным полом. У тебя только меньше экзотики, простые охотницы за эзотерическим просветлением, русские да украинки. Одноразовая француженка не в счет. Так ведь легче. Тяжело и жить, и путешествовать в чужой стране, даже такой волшебной, как Индия. Всем необходимо человеческое тепло рядом. Пусть на ночь или две, пусть суррогат и фальшивка. Оргазмы случаются не так часто, как в эротическом кино. Надобность в тепле не исчезает. Ну и пусть. Две-три ночи разве имеют значение для взрослых людей? Нельзя осуждать тех, кто ищет возможности просто согреться. А молодые богатые индусы – игрушки. Ах, как уютно провести ночь на груди «плюшевого медвежонка»! Комфорт и безопасность прилагаются. С русскими псевдобрутальными мачо – безопасность? Часто у наших мужчин прямо-таки в крови желание унизить партнершу по постели. Кое-кто пытается купить, а некоторые оригиналы не договориться, а заставить пытаются. Смешно, кто ж со мной может справиться. Побереглись бы, убогие.

Да-да, я все понимаю… Но мне кажется, чудное зрелище – шкаф внутри твоей памяти. Миленькие, неживые, нежные Барби стоят смирно на полочках, пронумерованы, у каждой бирка и ценник. Ну вот еще одна – отличный психолог, что очень важно в сексе, мужчину ведь так легко спугнуть. Великолепный секс: ни фобий, ни комплексов – а как же, профессионал, человековед, работала в постели. А следующая Барби порадовала тебя анальным сексом. Исследовать географические горные пики и вершины человеческого духа, недра земли, могилы, пещеры и эти влажные узкие податливые расщелины женского тела, загадочные точки G. Что может быть интересней!

Милый первопроходец, можно сказать – разведчик, я тебя люблю и понимаю. Барби номер… не знаю, какой номер… пела тебе песню о серых глазах, наверно, самая романтичная барышня из коллекции тайных игрушек. А на соседней полке скрытого шкафчика следующая кукла – богатая дама. Она нанимала тебя гидом и хотела оплатить чувства? Наивная.

Сколько их было? Не так уж и много. Не знаю, сколько их будет еще в твоей, закрытой от меня судьбе. Когда насытится твой голод, научное любопытство к разнообразию в типажах? Когда ты догадаешься, что не нужно всех интересных женщин, встреченных в жизни, делать своими на три дня и, убедившись во власти над их эрогенными кнопками, над количеством чужих оргазмов, утолив голод и заскучав, играя с примитивными биороботами, задвигать их куда-нибудь от себя подальше? Не нужно, потому что есть что-то, что немножечко больше. Что делает нас ближе к богу.

Играй, мальчик, играй, у тебя отличные куклы. Мальчики любят власть и послушные игрушки. Обширная коллекция. Ты очень умный и умелый кукловод.

Где в шкафу мое место? Какая у меня бирка? Я тебе не нужна, не представляю ценности или… Нет, по-другому: я слишком живая, не буду стоять на полке, взорву шкаф, выгоню кукол, незачем их ломать, для кого-то они теплые, чьи-то мамы… Да уж, опасно меня в шкафчик ставить, кукловод может пострадать, меня в судьбу пускать опасно, могу нечаянно сломать и образ жизни, и духовные наработки.

Ты боишься моей честности? Любовь – это беззащитность, уязвимость, несвобода в паре, возможность побороть в себе страх.

Страх предательства и зависимости от другого человека… и если ты когда-нибудь рискнешь с открытыми, а не слепыми глазами, то когда-нибудь сможешь меня понять.

Как жаль… На миг ты видел и был смелым, и я тобой восхищалась… Ты признавался мне, что не чувствуешь себя способным на страстную любовь, на привязанность, ведь это необходимо только тем, кто осознает свою пустоту. А я-то знаю: ты наполнен, самодостаточен и потому свободен. Неужели мое кратковременное (не годы, всего-то дни, месяцы!) пребывание рядом посеяло в тебе семена недоверия? И взошли махровые цветы страха – потерять свободу.

Скажи откровенно, в чем я тебя ограничивала? В чем не доверяешь? И как ты мне можешь не доверять? Я не принадлежу себе как часть тебя! Как руки часть целого тела. И ЧАСТЬ НЕ МОЖЕТ ЦЕЛОЕ ПРЕДАТЬ. И вообще не может ничего, потому что не является целым, а является частью. Боюсь, что особенности женского восприятия для тебя не существуют. А мужским разумом такая реальность непостижима, только чувством… не поймешь… А то, что непонятно, вызывает у мужчин страх.

Мне-то кажется, что я давно смирилась. Ты бы спросил: «С чем?»

С законом нашего мироздания, где ни один мужчина никогда никому не принадлежал и ничего никому не должен. Все сам. Сам, сам, сам, и только.

Не знаю, как подписаться, похоже, что не твоя.

Ну ладно, там далеко в чудесной Варкале, где много солнца и много счастья, уже давно, не здесь и не сейчас ты звал меня Зайка.

Хорошо, твоя Зайка. Спокойной ночи.

P. S. Целую все твои родинки. Ими на бледной коже родной спины зашифрована карта звездного неба неизвестных миров… Как я по тебе скучаю!

Не засыпай в кольце моих невидимых рук, не сейчас, послушай, я еще прочитаю тебе, мое солнышко, вслух перед сном из книжки сумасшедшего, давно умершего американца: «Совсем иная романтика влекла его разум – вещи потоньше чувственных кутежей. Подобно многим блестяще одаренным личностям, он вырос ледяно-равнодушным к сексу. Начал с полного неприятия, нередко свойственного выдающимся умам, – чуть не двенадцатилетним еще мальчиком сказал себе: „Смотрите, это ведь все не то – непорядок, грязь, сплошная ложь и липа“ – и отмел от себя начисто, в решительном духе людей его склада; но не очерствел затем, не осволочел, как большинство таких людей, а окинул взглядом оставшуюся убогую пустыню и возразил себе: „Нет, так нельзя“. И обучил себя доброте, снисходительной терпеливости, даже любовной привязанности».

Похоже, ты сам знаешь, только снисходительной терпеливости не хватает. И с любовной привязанностью как-то не очень получилось.

Счастливых снов.

Может быть, мне удастся тебе присниться.

ПИСЬМО № 20

ИНТЕРНЕТ-ЗНАКОМСТВО

Мы все глядим в наполеоны;

Двуногих тварей миллионы

Для нас орудие одно;

Нам чувство дико и смешно!

А. С. Пушкин

Здравствуй, любимый!

Двое лучше, чем один. Аксиома в доказательствах не нуждается. Почему тянется пустая жизнь без тебя? Ведь уже было, мы разошлись во мнениях, переписываясь через Интернет. Помирились, встретившись. А во время размолвки я, зверь, загнанный в клетку, не жила, три месяца ничего не зная о тебе. Сейчас я открою скелет в шкафу, расскажу подноготную нашего перемирия.

Я пыталась следить за твоими передвижениями по Индии по твоему знаменитому сайту, на котором нет личных сведений о тебе. Тебя нигде нет. Где ты, Вася?

По устоявшейся привычке друзья и подружки, замотанные работой и бытом, приглашали к себе, чтобы меня побаловать чем-нибудь вкусным и развлечь себя: послушать рассказ об «экзотических приключениях». Для меня-то не существует «экзотики». И «приключений» тоже нет. Хотя… Корень слова «приключения» – «ключ». Я ищу ключ от счастья, а может быть, он у меня под носом. Бесприютная жизнь. Дорогу скрашивают лишь чудом случившиеся встречи с настоящими людьми и крайне редкими реализованными Святыми.

Охота к перемене мест, к удовлетворению ненасытного, как голод у вампира, любопытства – БЕСКОНЕЧНА. Любая дорога затягивает как наркотик: заканчивается одна, превращаясь в десятки других, еще не пройденных. Главное – в пути не быть заложником выдуманных представлений и воображаемых красот. Не надо очаровываться заранее, чтобы не пришлось страдать от несоответствия мечты и реальности, и тогда Индия приоткроет завесу над тайнами для усталого бродяги.

После Варкалы и Маджну-Ка-Тила я стала одержима тобой и открывшимися знаниями. Никто не верил. А как поверить-то, не каждой повезет поздороваться с пророком за руку или переспать с Гессе. Друзья сомневались в твоем существовании: доказательств нет, а фамилии я не называла. Ты просил сохранять конспирацию.

Что за мания преследования, Неуловимый Джо? Уйти и скрыться в виртуальном мире, спрятаться в сердце древней живой религии, и что? Ведь никому ты, мой друг, по-настоящему и не нужен – очередная хорошо разработанная система бегства от многочисленных уродов и социума к Богу и чудесам.

Вот и встретились два беглеца во Вселенной, ты да я.

Боже мой, какая экзистенциальная тоска и одиночество в толпе! Всегда я шагаю не в ногу, ощипанная белая ворона, без пяти минут городская сумасшедшая, и вдруг ты. Такая же прелестная неуклюжая ворона, но ты мужчина, а потому ты ворон, весьма уверенный в себе. Ни пятнышка, ни греха – белоснежный. Как будто нечаянно, а на деле старательно, ты топыришь знания и заслуги, как беловороньи перья передо мной. Хочешь понравиться. Какая прелесть. Я таю от нежности. «И ворон каркнул: невер мор».

Не знаю, как это выглядело со стороны, но говорила я только о тебе, ну кто что слышит… Кто меня когда-нибудь слышит.

– Он называл меня Зайкой, – гордо говорила я притихшим девам.

– А ты? – Они в предвкушении кошмарных событий, обязательно должных последовать за фамильярным обращением, в ужасе округляли глаза.

– Что ж, раз я Зайка, то я складывала лапки и подпрыгивала.

Молчание, и оглушительный гогот, словом «смех» вульгарное безобразие назвать нельзя. Никто не мог представить меня пляшущей под чужую дудку. Но ведь смотря какой музыкант играет!

Вам же, глухим, не слышно волшебную музыку и, возможно, никогда не услыхать, а мне за счастье парить и витать в заоблачных, интеллектуальных высях под нежнейшую свирель Пана! Под дудку гамельнского Крысолова, что увел меня, как дитя, в рай, бездну или преисподнюю!

Я показывала подругам сайт, пересказывала книги, распечатала статью о христианстве, читала вслух. Подпрыгивала от восторга, стучала кулаком по столу и повизгивала в экстазе: «Он гений! Нет, вы поняли, дуры, что он гений!» И влюблялась больше и больше. Хотя куда больше. Выходит, эрогенные зоны у меня в коре головного мозга и возбуждение от прочитанного текста влияли на сексуальную к тебе привязанность. Мне снились эротические сны. И ты в главной роли.

Боже мой, тайна моего происхождения наконец-то раскрыта. Я все же не женщина, а мутант. Наверняка меня забросили с… ну о-о-очень дальней планеты. Нормальные ведутся на толщину кошелька, на стабильность, в конце концов (простите за каламбур) – на толщину члена. А я возбуждаюсь на «размер интеллекта». Кто видел в наше время такую дуру – я точно сошла с другой Галактики.

Обвал, катастрофа. Ну не могло предвещать мое скромное (или нескромное) желание поскорее увидеться, приехать к тебе в Гималаи получения неожиданной отповеди.

Ты вдруг прислал холодное, да-да, отстраненное до жестокости письмо: «Никто никому в этом мире ничего не должен. Просто у людей глубоко в сознании сидит мысль о том, что счастье возможно только через кого-то. Лично мне такая точка зрения надоела, все равно, кроме разочарований, она ничего не приносит».

Нормально, а? Мужчина пишет такое страстно влюбленной женщине? Витиевато отступился. И в конце назидательной записки издевательское (я не воспринимала иначе): «Целую».

Острая боль. Болела душа, я слишком хорошо ощущала, что она чуть ниже ребер. В солнечном сплетении. Я лежала на полу, корчилась от боли – удар под дых, нанесенный не врагом, а лучшим другом. Где непробиваемая броня? Но перед тобой я беззащитна. Сама сняла латы Жанны д’Арк. Стою перед тобой не то что голая, а будто без кожи, совсем без кожи. Боль была нестерпимой… Я, обливаясь слезами, просыпалась и засыпала с ней.

Решив, что письмо – это твой способ уничтожить доверие, возникшее между нами, проплакав три дня, в ответ разразилась гневной тирадой. Стало чуть легче, но ненадолго. И все. Ни звонков от тебя, ни писем. И я вослед ни слова, ни вздоха. Ага, гордо молчу в Интернете, а сама-то постоянно рыдаю – подружки робко подают платочки.

Семнадцатилетняя дочка приятельницы, девушка с ником Дьявольский ангел, нашла твой адрес на экране своего компа. Я не стерла его накануне, ночевала у них в доме и полночи сидела на сайте, проливая реки слез. Я хотела по фотографиям пейзажей понять твои передвижения по горам.

Увидела неожиданно фото, на котором улыбается Варвара. Они с Чанданом держат ресторан «People» в Гималаях.

Опять бесконечные совпадения! Я же рассказывала тебе о ней. Кто по чьим следам ходит? Ты что, нарочно поместил фото Вари, ныне законной жены брамина-бизнесмена?

Или это знак от моего дорожного ангела, как тебя найти?

Готова виза, а Варина мама просит отвезти посылку для дочки – продуктовый набор «Привет с Родины». Так что выходит, что первый пункт маршрута нового путешествия – город Манали. Пусть так и будет, хочу походить по горам. Докажу себе и тебе, что я выносливая и смогу справиться с высокогорными трекингами. И узнаю от Варвары о тебе. Наверно, ты часто ходишь к ним в ресторан. Я ведь учила повара готовить сырники.

При чем тут Дьявольский ангел?

Она, почти ребенок, чатилась на форумах, маскируясь под роковую вамп. И, заигравшись в образе крутой богатой леди, отправила тебе письмо с предложением нанять тебя гидом. А получив ответ, ангелок не знала, что и делать. Пошла на кухню к маме, чтобы рассказать о необычном письме. Мама, вспомнив мои рассказы о странствующем далеком гении, девочку отругала. Однако, скучая от пребывания в долгом браке, включилась в шутку не на шутку!

О чем у вас были письма? Я ревную.

Но, получив от тебя просьбу выслать фотографию, корреспондентка перепугалась, мужа вспомнила, который, как всякий муж, шуток понимать не будет, и выслала недолгую вашу переписку одной из наших общих приятельниц. Следующая интриганка продолжила сюжет, выслав наконец-то фотографию. Так неизвестным биологической науке способом несостоявшаяся клиентка стала размножаться.

Васька, я ничего не знала! Дева и дамы помалкивали: знали, что я крута на расправу. Коварные, рассказали мне много позже, а пока наслаждались интригой и смаковали в телефонных переговорах друг с другом мифическую заботу о моем счастье.

Трехголовая незнакомка хотела организовать наше свидание и перемирие, да еще так, чтобы мы не смогли догадаться об этом. В каждой женщине, в женской душе прячась, сидит известная бескрылая домашняя птица. И Курочка Ряба не хочет учиться летать, она обожает вить гнезда, и, свои и чужие, семейные гнезда. Курица – сводня, еще одна сущность женской души.

Одна из заговорщиц прикидывалась кухонным экстрасенсом. Когда я бывала у нее дома, приятельница раскладывала карты, вглядывалась в кофейную гущу и приговаривала: «Все будет хорошо. Вы обязательно встретитесь, поезжай же поскорее в свою Индию». А я и рада. Надежда – чувство глупее не бывает.

Бабы проболтались мне поочередно, торопливо закладывая друг друга, сваливая идею коварного замысла на компьютерного ангелочка. Но это после моего возвращения, когда они узнали от сияющей меня, что мы действительно встретились и счастливо прожили вместе четыре месяца.

Василий, прости-прости меня, «упупуськину». Ты так меня однажды в письме за пустяк ругал.

Я могла написать, но не докладывала тебе о претворенной в реальность коварной афере потому, что берегла болезненное (как и положено нормальному гению) самолюбие. И зачем ворошить прошлое? И потому еще, что была я бесконечно счастлива и глупо великодушна.

Да и подумай, любимый, трехголовая интернет-незнакомка, в сущности, смешно и нормально для женщин. Бабы не идеал осознанности. Манипулирование, и лукавство, если не хочется говорить грубо, обман, и сплетни на кухне, и романтическое кудахтанье над «единением двух сердец» – нормально.

Абсолютно нормально для женщин, у лесбиянок и голубых по-другому, они друг друга понимают легче, чем особи разнополые. А впрочем, и у гомосексуальных пар проблем хватает.

И все же никто из девушек не хотел тебя обидеть.

Ну не дуйся, перестань злиться, хотя бы улыбнись, дружок.

Удачи.

P. S. Неужели я заискиваю? Бедная зайка прыгает и прыгает, прижав ушки, сложив лапки перед хозяином. А хозяин не смотрит. Бесполезно подпрыгивать. Когда же я перестану на тебя озираться. Механическая игрушка. Один раз ювелирно подобранным, точным ключиком заведенная зайка. Скоро ли кончится завод или сотрется пружина, сможет ли твоя игрушка в прах рассыпаться?

ПИСЬМО № 21

НОВАЯ ВСТРЕЧА, НАЛОЖНИЦА И БОЕВОЙ ХОМЯЧОК

Мы все понимаем, и только этого мало.

Ты стоишь своих откровений.

Я – я верю, что тоже стою.

Ты гений, я тоже гений.

И если ты ищешь, значит, нас двое.

Земфира

Здравствуй!

Ты помнишь Танечку? Разве можно забыть нашу «наложницу»! Но идет время, и мне сдается, что писем ты не открывал, неужели ты, «скотина и зараза», занес меня в черный список! Тик-так, тик-так, время неумолимо. Мало ли, вдруг безупречная твоя память пропадет: склероз, маразм, деменция (не знаю, что значит, но слово красивое), таки я постараюсь напомнить. Найду способ вручить тебе эпистолу. Увековечу литературной нетленкой. Тут надо бы поставить смайлик…

Таня, Танечка. Жаль! Ты был прав, Вася.

В Шереметьеве сын, провожая, нес мою сумку. Забрал у меня курьезные в тропиках зимние сапоги, поставив меня в очередь на регистрацию, не затянул акт прощания с сумасбродной маменькой. Считая сыновний долг исполненным, он удалился.

Сколько же было у меня всего часов, дней или ночей в аэропорту в обнимку с багажной тележкой? Дремлешь, ждешь, а вокруг такие лица мимо проходят: от гастарбайтеров-узбеков до арабских шейхов. Вдруг ко мне по имени обратилась девушка. Я запоминаюсь, но сама рассеянна. В аэропорту мы вместе прошли контроль и уселись на шаткую скамью на нейтральной территории. За стеклом выруливали на взлетную полосу самолеты. В любую минуту могли объявить посадку. С трудом я сообразила, что мы познакомились на пляже Морджим в Гоа.

Год назад на севере Гоа я занималась двухлетней Соней, пока ее мама Маша танцевала в Болливуде. Блондинка из Сибири зарабатывала на жизнь у океана. Отчего не помочь.

Однажды утром мы втроем поместились на огромном ржавом энфилде – это Машкин байк, грохочущий раритет индийской мототехники, и отправились из Анджуны на пляжи Морджима. Рублевка на Индийском океане. О, Морджим! Только для русских. Откровенно богатых, просто состоятельных или хотя бы знаменитых. Они приезжают пересидеть в тепле промозглую зиму. С детьми, нянями, собачками. Одна мадам даже выписала строителей-молдаван для евроремонта гоанского особняка. Представь, какие выражения неслись под шелест пальмовых листьев и шум прибоя, когда на ногу строителю падал молоток?

Просторные пляжи, парапланы в небе, мраморные двухэтажные виллы русских постояльцев, дорогие рестораны с обязательными изданиями «КоммерсантЪ» и «Космополитен» – все для кормильцев. Цены выросли втрое. «Crazy Russian price», – говорят напрочь вытесненные англичане.

Маша и Таня – подруги. Двадцатилетняя Таня была с бойфрендом, европейцем на двадцать лет ее старше, по имени Отит. И пока я играла и купалась с Сонечкой, им было что обсудить: насущная тема, через кого продлевать визу.

***

Таня, летевшая в моем самолете, была очередным подарком судьбы. В Дели моя карта оказалась заблокированной на три дня, и Танечка мне, первой встречной, дала взаймы.

Выяснилось, что в Манали ехать нельзя, дороги закрыты из‐за проливных дождей. По мокрому асфальту грузовики и автобусы скользят на лысой резине в пропасть.

Надеюсь, что рыба для Вари не протухнет в вакуумной упаковке.

Договорившись о путешествии вдвоем, мы выехали через Маджну-Ка-Тила в Дарамсалу ночным слипербасом. Таня жила в Гоа, но в горы поехала впервые. Я объяснила, что путешествовать по новым местам можно, используя твой сайт. За бесплатную информацию тебя ненавидят турфирмы, ведь становятся ненужными и гиды, и английские путеводители «lonely planet».

«Одинокая планета», совсем одинокая, как я.

Девушка знала английский и, будучи дисциплинированной, везде по утрам занималась йогой. Я присоединялась.

Добравшись до Верхней Дарамсалы, поселились в селении Маклеод-Гадж, названном по имени британского вице-губернатора. Топография у города непредсказуемая: взглянув на карту, угадать невозможно, куда ведет улица, вверх либо вниз, и под каким углом. Пристанище далай-ламы, тысяч тибетских беженцев и буддистских паломников. Бритоголовые монахи и монахини заполняют узкие улочки, состоящие из магазинчиков и ресторанчиков. Тибетцы отдают детей для обучения в монастыре в возрасте «достаточном для того, чтобы прогнать ворону». После полудня в одном из монастырских дворов можно увидеть, как учащиеся монахи одного из монастырей упражняются в искусстве богословия. Шумные дебаты сопровождаются хлопками в ладоши, демонстративным притопыванием правой ногой перед оппонентом, что является обязательной частью диспута и сохранением средневековых традиций.

По утрам у наших ног расстилаются зеленые склоны гор, подернутые дымчатой пеленой тумана. Мы ходили к водопаду. Издалека доносятся пронзительные и истерические крики обезьян. Каждый день отправлялись в однодневные трекинги по горам. В кустах мелькали яркие птицы. Прыгаем как козы с камня на камень. Коровы безмятежно пасутся на заросших травой крышах. Озеро Дал изумрудно-зеленое, с пластмассовыми лодками в виде уток, рядом храм, а вокруг величественные горные вершины. Август; в долинах яблони усыпаны плодами, а на дальних вершинах лежит снег. Столетние деревья на склонах. Кроны огромных сосен, пихт и гималайских кедров – деодаров упираются в небо, а с дерева на дерево по ветвям пружинисто скачут лохматые наглые макаки. Кора деревьев, оперенная папоротниками и орхидеями. Бабочки, порхающие меж ними.

Каменистая тропа через деревню Дарамкот идет то вверх, то вниз, выводит к алтарям на вершинах. Паломники-шиваиты оставляют кованные из металла тришулы – символы хозяина горных вершин Шивы. А вокруг, в голубом небе плывут белоснежные облака, слегка размытые синью, внизу сверкает тусклое серебро быстрой реки, высятся деревья, источая на солнце бальзамический запах иголок.

На тропинке я едва поспевала за спортивной спутницей. Не хватало дыхания. Отдыхая в полдень, сидели на большом сером камне. Я увидела, как к подруге, целенаправленно и ритмично подтягивая черное тельце, как гусеница-землемер, идет по камню древесная пиявка. Она останавливалась и, вытянувшись вверх, вертела головой (ах, понять, где голова у пиявки, невозможно), как будто пытаясь уловить запах и тепло разгоряченного человеческого тела.

Вечером тьма упала внезапно, как театральный занавес. Мы были далеко на горной тропе, и Таня испугалась. С трудом удалось доказать, что хищников в лесу нет, а самый страшный зверь – пьяный индус – замучается нас в кромешном мраке разыскивать для осуществления непристойных домогательств.

Когда закончились дожди и просох асфальт, на дорогах разрешили ежевечерние дальние автобусы – мы отправились из Дарамсалы в Манали на встречу с Варварой.

Подъезжая к Манали, я ощутила удар в сердце: за окном автобуса вдали блистали недосягаемые снежные вершины.

Ресторан Вари и Чандана «People» стоит в Олд-Манали на дороге в сторону храма Ману.

Ведический Ману (на санскрите «человек») – аналог библейского прародителя Ноя. Он был спасен с семьей первой аватарой Вишну во время Всемирного потопа. Говорят, название города, Манали, связано именно с тем, что именно здесь, в Гималаях, корабль Ману пришвартовался к суше.

Накануне потопа перед Ману во время омовения явилась ма-а-ахонькая рыбка и взмолилась человеческим голосом: «Спаси, помоги, съедят!», Ману отсадил ее в кувшин, рыбка быстро переросла тару, и пришлось посадить ее в бочку, затем в реку. А ей опять места мало! И когда мудрец (!!!) перемещал ее – рыбу-Матсья – в океан, он наконец (!!!) догадался, что это сам Вишну. Бог, милосердный Вишну, охраняя, как обычно, всемирную гармонию, предупредил «мудреца» о грозящем человечеству катаклизме и затем отбуксировал Ману, его семью, «всякой твари по паре» и еще семь риши на сушу, на корабле, привязанном к рогу на голове рыбы.

По книге «Ману-смрити», то есть «Законы Ману», ясно, что мудрец заложил основы индусского законодательства и разделение общества на варны (касты), сохраняющиеся по сей день.

Добравшись до «People», я поселилась рядом. Расстроилась, не знала, как быть. Варечка, откушав доставленной семги, сообщила, что тебя давно не видно, уехал, наверно. Я решила обойти доступные горы, а потом, написав тебе о рекордах, гордо назначить свидание.

Однако тебе ли, себе доказывать, слава богу, ничего не пришлось. Через несколько дней мы с Танечкой отправились пешком из Манали в деревню Вашишт. Хотели искупаться в горячем источнике минеральной воды.

Названо местечко в честь Васиштхи, одного из семи великих мудрецов – Риши. Ему приписывается создание одной из Вед и классификация уже созданных. В «Рамаяне» Васиштха, наследник Солнечной династии, был при дворе учителем юного принца Рамы – аватары Вишну. А здесь когда-то стояла хижина отшельника, и, демонстрируя аскетические подвиги, риши связал себя веревками и бросился со скалы в реку. Магическим образом крепкие путы спали… и тому подобное.

Три километра от Манали. Посреди долины клокотала и пенилась река Беас, неся холодную массу воды через большие камни, скатившиеся в ее русло миллионы лет назад. Кое-где их черные, сглаженные водой спины показывались из-под бешеной воды. По сторонам реки хлестала вода ручьев и маленьких речек, гулко гремя в руслах, идущих вверх к ледникам и вершинам. На крутом повороте дорогу украшали заросли «древовидной» конопли. Растения раскинулись выше двухэтажного дома.

Перейдя по узкому мосту над бурной рекой, поднимаясь вверх по дороге, весело болтая с Таней, я увидела тебя…

Тебя! Среди незнакомых русских рядом на дороге!

Эффекта неожиданности никто не отменял, у тебя не было времени следить за лицом. Ты так обрадовался и засиял мне навстречу, что исчезли сомнения, и я смело бросилась через дорогу повиснуть у тебя на шее. Сегодня я жила в сегодня!

Ты покинул компанию, решил проводить и подождать нас после парилки в бассейне, чтобы показать тропу на водопад. Танечка, смирно помалкивая, шла рядом с нами, через несколько минут она надулась и окончательно замолчала, так как ты немилосердно громко спросил:

– Ты не знаешь, что за дура мне пишет на сайт и спрашивает, где тут купить пирожных?

Дура, то есть Таня, шла рядом. Ты разрекламировал в Интернете «Баксу-кейк», местную сладость, а Танечке хотелось вкусно поесть. Но найти по фото кондитерскую у нее не получилось.

После аутентичной бани я была совершенно счастлива: Васечка никуда не делся, он рядом, терпеливо дожидался меня, значит, я по-прежнему ему нравлюсь! Что еще нужно для счастья?!

Мы вместе шли через высокий лес смотреть на водопад. Тропинка шла то вверх, то вниз. Я видела лишь тебя и не смогу одна найти дорогу. Возвращались в Манали. Шли за мостом, через заповедную рощу. Здесь никогда не раздавался звук топора. Лучи не пробиваются через густые кроны гигантских священных деревьев.

Васечка, ты не умолкал весь путь до ресторана Варвары.

Блистая эрудицией, ты рассказывал историю из Махабхараты о бедной демонице Хатимбе, ставшей любовницей Бхимы. Он самый сильный из братьев Пандавов. Соблазненной им, родившей сына и брошенной по причине отсутствия эпиляции! Да-да, повышенная волосатость Хатимбы как признак не благородного, а демонического происхождения, может, и является причиной для развода, но какое свинство со стороны мужчин проявлено даже в Махабхарате! Бедная одинокая мать. Ну, сначала как прожорливая ракшаска, она, конечно, хотела съесть уснувших путников, пятерых братьев с единственной коллективной женой Дроупади. Но потом-то Хатимба, не справившись в драке, верно, ослабев от внезапной страсти к Бхиме, пожертвовала не только репутацией в демонической среде, но и жизнью родного брата, убитого силачом Бхимой. Хоть и демон брат, а жалко, все же родная кровь. И что получено взамен? Вечная память индийского народа о том, что в этой священной роще, по которой мы сейчас идем, крепко держась за руки, как дети, боящиеся снова потеряться, – именно в этой мрачной, тенистой роще темпераментная, волосатая Хатимба под каждым деревом, на каждом мшистом камне-валуне кувыркалась в позах Камасутры со своим ветреным недолгим избранником. Где справедливость?

В полутора километрах от главного базара среди вековых деодаров и пихт находится святилище Хатимбы, похожее на четырехъярусную пагоду. Углы его поливают кровью жертвенных петухов. Храм высокий, но необъятные кедры, скрывающие его, выше. Внизу идет веранда с резными деревянными колоннами. Боги и богини, слоны и макары – существа, похожие на крокодилов, олени и птицы, пьющие нектар. У входной двери и на боковых стенах рога и черепа каменных горных козлов.

За дверями в сумрачном храме, чуть ниже уровня земли, огромные камни образуют алтарь, на котором приносят в жертву коз и овец. Хатимба – богиня и демоница – любит кровь. На камне-основании отпечаток огромной ступни, который подводит стекающую кровь во время ритуала к губам мурти Хатимбы. Если перед смертью жертвенная коза затряслась, то это хорошо. Когда отверстие в полу переполняется и кровь фонтанирует из него, то значит, что Хатимба сыта и довольна. Иначе жертвование надо продолжить, предложив еще одну козу или барана. Богине идет лишь кровь, голова и передняя нога, которую вставляют копытом в ее же открытую морду. Туша остается жертвователям.

В летний сезон, если погода хорошая и светит солнце, к святилищу съезжается множество индусов-туристов из других штатов. Они любят фотографироваться с белыми кроликами, держать здорового козла за большие крутые рога или позировать верхом на яке, у которого шерсть вымыта и расчесана. Горные яки легко переносят любые морозы, ведь они одеты в шикарную шубу. Мех свисает до земли. На шеях шнурки с бирюсинкой от дурного глаза. Чтобы мощный як не сбросил клиента, хозяин держит быка на крепкой веревке за кольцо, продетое сквозь пробитую верхнюю губу.

Роман продолжался, и я решила переехать в Вашишт. Поближе к теплому родному телу и горячему бассейну с лечебной водой. Мы поселились в одном доме, но в разных комнатах. А как же, надо проявить «независимость»! Но поскольку не расставались ни днем ни ночью, вскоре я перетащила нехитрое имущество к тебе.

Я засыпала счастливой и просыпалась от счастья. Каждый день – лучше, чем исполнение мечты. Единственный и неповторимый мужчина стоил долгих поисков и неудач.

Судьба ли, ангелы мои непослушные подсовывали нас друг другу, как будто встречи были предназначены?

Через день, наслаждаясь жизнью и тобой, благодушно желая, чтобы всем в мире было хорошо, я не могла принять твоего отношения к Тане и многим другим недолгим знакомым. Я не хотела прерывать дружбу с девушкой, выручившей меня. А ты категорически не хотел иметь с ней дела, из‐за принципа: ты не общаешься с людьми, греховно уничтожающими свои или (и) чужие жизни. Даже не спрашивая, ты увидел связь с наркотиками, а для тебя это неприемлемо. Ты не будешь есть за одним столом, здороваться не станешь.

Мне же хотелось мурлыкать кошечкой. Ребята, давайте жить дружно!

Вася, любимый Васечка, правильные принципы твои несгибаемы, а великодушия, снисходительности к человеческим слабостям не хватает. Ленин, Гитлер тоже о правильном думали и принципиальностью отличались редкостной… И что?

Многие горести и заблуждения от гордости, от почтительного отношения к собственному «я». Милосердия мало.

Шли дни. Недели. Я была обреченно счастлива, что помогало не сходить от страха с ума. А вдруг ты исчезнешь опять? Как канатоходец над пропастью, я балансировала между твоей проницательной злопамятностью и добротой.

Да-да, ты говорил: «Я не злопамятный – у меня память хорошая». Крепкая и на все подряд.

Мне хотелось перетащить тебя на сторону снисходительности, рассказав, что Таня старшая в многодетной семье, из сибирской деревни. Родители работают учителями и помощи дочке-студентке оказать не могли. Выбор невелик: надо снимать угол, выживать, недоедая. А может быть, секс-услуги или, как предложил знакомый, курьером по доставке наркотиков. Ты угадал, что она выбрала? Ага, ведь работа курьером шла под девизами о расширении сознания и величии психоделической культуры. Селянка купилась.

Сейчас она завязала с криминалом и выбрала йогу. Хочет быть тренером.

Таня догадалась пригласить нас на суп из брюссельской капусты со сливками – и ты, Вася, сменил гнев на милость. Воцарился хрупкий мир. Даже очень умные мужчины легко идут на прикорм!

Втроем мы ездили в Нагар, поместье Рерихов в долине реки Беас.

Местные жители называют Куллу долиной богов, а в древности ее называли «конец обитаемого мира». Божества девата являются покровителями горных селений. Их здесь больше трехсот шестидесяти, и многочисленные девата обожают по праздникам ходить друг к другу в гости. Во время десятидневного праздника Дассара боги прибывают в паланкинах из своих храмов в Куллу, в местечко Дхалпур, на просторную площадь шумной процессией под барабаны и звуки труб.

По извилистой горной дороге вдоль реки шел разбитый железный автобус. По бокам дороги множество террасных садов. Яблони. Под деревьями грядки лука, чеснока, гороха, желтые полянки горчицы. Ее семена идут на изготовление горчичного масла, а ботва на корм коровам. На дне долины лоскутное одеяло тщательно ухоженных террасных полей: пшеницы, овса, ячменя и опять горчицы.

Местами дорога шла серпантином по крутым склонам гор. Утренний туман сползал по отвесным скалам серебряными вихрями в долину и таял внизу. Рядом с дорогой грифы терзали тело павшего осла. Некоторые уже насытились и теперь лениво мотали лысыми головами и шаркали крыльями, похожими на бурые одеяла.

Кондуктор, вися на одной руке из открытой двери, едва не вываливаясь наружу, весело орал приветствия над пропастью работающим на дороге знакомым. «Скотовозка» – так называют локалбас европейцы. При резких поворотах пассажиров швыряет друг на друга и бьет об железные стенки и углы сидений.

Ни с того ни с сего Таня заявила: «Не понимаю я ваших отношений». Мне казалось, что, если показать наглядно, она додумает. Сущность вещей и событий – быть, а не казаться.

«Смотри», – что по-настоящему важно. Несколько часов ты держал руки так, чтобы я не билась коленками при каждом рывке автобуса на крутых витках серпантина. Ты подставлял под удар железа нежные пальцы программиста.

Рериха, страстно влюбленного в горы, спросили: «Что значит ваше тяготение к Гималаям?» Он ответил: «Это тяготение к величию, которое питает дух!»

Дом семьи Рериха мы осмотрели снаружи, заглядывая в окна. Внутрь нельзя: сто лет без ремонта – грозит обрушение. В кафе ты, строгий вегетарианец, баловал меня царской форелью. Мы обошли множество храмов, безупречно вставленных в раму пейзажа. На юге Индии храмы устремлены в небо, все стены искусно населены фигурами, изображающими сцены из жизни богов, а на севере в Гималаях скромные каменные храмы – чуть не избушки на курьих ножках. Узкие черноглазые ящерицы, как зеленые струйки, мелькали по камням или, таясь, лежали, сливаясь с травой, между трещинами.

По дороге в Маникаран я ехала, лежа на крыше автобуса. Голова упиралась в привязанный мешок риса, а руками приходилось крепко держаться, чтобы не улететь в пропасть на резком повороте горной дороги. Почему лежа? Чтобы ветки деревьев, нависшие скалы, провода, натянутые над дорогой, не оторвали голову. Я плыла в горах Гималаев, глядя в небо на облака. Острое чувство оторванности от мира. Надо мной проносились ветви склоненных кедров. А внизу, в салоне автобуса, было тесно, люди набились как кильки в банке.

Горячие источники Маникарана более знамениты, чем Вашишта, и считаются более полезными. Мы и там тоже купались. Название места приводило к легенде о том, что однажды змей Шеша украл у супруги Шивы, прекрасной Парвати, серьги – маникара, пока они с Шивой купались в реке. Разгневанный Шива приказал отыскать пропажу преданным. Девата добрались до подземного царства и нашли царя змей. Шешу допросили, он, рассердившись, так резко фыркнул, что спрятанные сережки выстрелили из его ноздрей. Серьги, пробив снизу землю, вернулись к хозяйке. Сквозь отверстия в земле из огненного ада теперь непрерывно льет кипяток.

Над белыми бурунами реки Парвати, бегущей через огромные камни, стоит сикхская гурудвара – молитвенное сооружение, где хранится священная книга. Разноцветные лоскуты на веревках, натянутых через реку, украшают мост, по которому мы идем. Флажки трепещут на ветру, продувающему горное ущелье. Множество паломников варят в полотняных мешочках рис в кипящей воде. Вода и вправду такая, что через десять минут рис в мешочке готов к употреблению. Скромный паренек стоит и держит веревку с привязанным мешочком. Накрыв источник стальным листом, бородатые сикхи в разноцветных чалмах, как на плите, ежедневно готовят горы риса и полные котлы с далом для прасада. В столовой гурудвары гости едят бесплатно.

После поездки в Маникаран и Наггар и началось.

– Я не считаю Таню личностью, способной стать любящей женщиной. Тебя не купить. А для нее даже денег не нужно. Она продажна: на дешевый гламур, на любую сказку, увиденную в журнале, лепестки роз, горящие свечи. – Вася, тебе хотелось меня дразнить, и ты продолжил, улыбаясь: – Дорогая, давай возьмем ее наложницей, Таня на большее не годится.

Шутки, конечно, спорные. Ох, не для печати! Тебя, мне кажется, поразило отсутствие ревности у меня. Проговорилась однажды, слова сорвались с губ сами, безоглядно:

– Ты, Вася, достойный человек и заслуживаешь семьи. Если ты захочешь жену, детей в родном городе, не важно, когда тебе это понадобится, я буду тайной возлюбленной. Мне очень важно видеть тебя и общаться.

Не очень-то ты мне поверил и стал регулярно дразниться:

– Решайся. Берем в наложницы Танечку. Если ты вдруг занята чем-нибудь, она приголубит меня, или, если я работаю, может, она справится с задачей, как доставить тебе удовольствие.

Ты заставал меня врасплох. Почти подскакивала на стуле от возмущения, пропадал дар речи, и несколько секунд я пыхтела, раздувая щеки и сверкая глазами, подбирая слова для гневной отповеди.

– Скотина и зараза, прекрати! Не могу есть, слушая эти бредни! – Я неудачно пыталась отбиться в словесной пикировке, обедая в очередном кафе на крыше.

Сверху открывается вид на горную панораму, где за несколько минут умелым постановщиком меняются декорации. Яркое солнце освещает склоны контрастным светом, виден лес, покрывающий гору, и далекий сверкающий снег на одной из вершин. А я даже не удосужилась узнать имя этой горы. Непростительная небрежность!

Внизу виднеются сланцевые крыши домиков, взбирающихся по склону. Мгновенно набегают легкими многоэтажными башнями, замками Фата-Морганы кучевые облака, и все тонет в разноплановой цветной дымке. Вдруг за пять минут опять меняются, темнеют окрестности, появились тяжелые темно-сизые тучи. Шквал ветра приносит стылый холод с линии снегов, обслуга мгновенно выносит с террасы и прячет посуду и горшки с цветами, и следующий порыв ветра швыряет с грохотом нам на стол неровные кусочки льда. С горох размером. Бушует гроза, ливень с градом.

В горах Гималаев погода переменчива.

Доверию моему не было границ, и в который раз я проявляю излишнюю откровенность. Господи, разве мужчинам, даже лучшим из них, можно верить!

Удивляясь, я рассуждала вслух, что часто люди меня опасаются, внешность странная: то ли цыганка лохматая, то ли фем фаталь, считают агрессивной, ведьмой считают. Многие, кроме тебя и сына.

Когда аргументы в домашних спорах кончаются и тянет влепить подзатыльник здоровенному недорослю, только собственный маразм, однажды мною же и зафиксированный, мешает дома раздавать затрещины. Несмотря на ярость, застившую глаза, подпрыгнув (сын метр девяносто, иначе ведь не достану) и крепко стукнув чадо по затылку, я заметила, как осторожно он прижимает лопатообразные ручищи к бокам и держится по стойке смирно, чтобы даже нечаянно не задеть безумную маменьку.

– Не буди во мне зверя! – рычу я.

– Не боюсь я твоего боевого хомячка! – парирует, цитируя анекдот, взрослый сын.

Проболталась о домашней шутке.

Ну что за длинный язык! И игра, как разбудить боевого хомячка, стала твоим излюбленным развлечением. Ласковая вальяжная кошечка, хозяйственная домашняя курица, выносливая походная лошадка, ядовитая на язык кобра. Эх, другие роли не пользовались у тебя столь сногсшибательным успехом. Твое сердце покорил и стал любимцем боевой хомячок. Наглый недоверчивый хомяк стал ручным – великолепная школа дрессуры, сам Дуров позавидовал бы. Ты забавлялся. Вначале хомячок показывает зубки, раздувает щеки, угрожающе размахивает лапками, а потом доверчиво валится на травку, подставляя хозяину беззащитное брюшко.

Зачем покалечил, отшвыривая вон? Наигрался? Что, слишком предсказуемо, неинтересно стало? Мифический хомяк, не в силах защититься. Как можно укусить хозяйскую руку, дававшую еще недавно тепло и счастье защищенности? Ему, обезумевшему, хочется разодрать коготками внутренности, выпустить наружу сердечную боль. Но время идет, и жизнь продолжается. И теперь несчастная исхудавшая полудохлая зверушка поднимается из канавы, учится выживать заново, грозит скрюченными поломанными лапками немилосердному небу и лишь изредка жалобно вопиет: «За что? Хозяин, за что? Вернись! Я хороший!»

***

Через неделю Таня уезжала, ты, подобрев, посоветовал ей безопасный маршрут. Затем она вернулась на работу в школу йоги в Москве.

Мы тоже отправились в путь и долго странствовали. Вдвоем. «Они бродили по дорогам».

Где мы только не были: Раджастан, Гуджерат, бывшая португальская колония Диу, Махараштра, Тамилнаду, союзная территория Пондичерри, Керала, Карнатака. Каждое название как священный пепел вибхути на раны.

В Эллоре восхищались мастерством камнерезов. Угадывать в массиве каменного плато весь комплекс будущего храма и вести прорезь сверху, откуда давать верное направление колоннам, вынимать камень, очищая постепенно храм и воссоздавать детали, включая статуи и орнаменты, карнизы, алтари, мог только многоопытный мастер, не допускавший ошибок в расчете. И сотни летучих мышей в темных углах: стойкий, будто пряный запах пещер.

В Керале мы попали на шествие разрисованных слонов в золотых попонах.

Гуляли у старой как мир почты форта Кочина. У дома епископа широкая деревянная скамья в тени душистого дерева-чампаки, там, где Иисус простирает ладони. Она, как всегда, гостеприимна. Кочин славен китайскими сетями и рыбаками. Улов мы брали прямо на набережной. И рыбак пошел с нами, сам почистил и поджарил рыбину – почти парижский сервис! Здорово есть свежайшую рыбу с салатом и смотреть перламутровый закат сквозь черепичные крыши церкви Васко да Гама. Впереди черный, как нефть, океан, в небе сверкают незнакомые созвездия, вспыхивает маяк, освещая макушки пальм, а на горизонте таинственно мелькают цветные огни рыбацких шхун. Я помню густой воздух, теплый и вязко-чернильный на ощупь, будто наполненный тысячами живых существ. Мне бы вдохнуть его и больше не дышать. Ночь была густой, неповторимой – как это кружило голову! Во сне ли или наяву!

В Канчипураме и Мамаллапураме читали сюжеты каменной книги, разглядывая скульптуры обширного пантеона богов индуизма. Обошли знаменитые храмы.

В Пондичери ели круассаны в уцелевшей французской булочной. Ты заказал мне суфле из крабов. Ездили по Ауровиллю на скутере. Боже, как я боюсь ездить с белыми! Но я сажусь к тебе за спину, ловлю ветер в золотой шарф и всю дорогу молча стараюсь верить в тебя.

Где-то, кажется в Тамилнаду, проезжали мимо реки, на отмели которой у груды камней лежали крокодилы, похожие на бревна, утыканные острыми пластинами, блестевшие на солнце.

Поднимались на гору Аруночал в Тируваномалае. Слушали тишину пещер медитаций Равана Махарши.

Жили в доме «ангелов» ашрама Ганапати Садчитананды в Майсуре, считающемся аватарой Даттатрейи. Святой Свами известный музыкант. Ходили в храм Чамунды на вершине холма, спускались к гигантскому изваянию Нанди.

Недалеко от Майсура заезжали в детский дом, открытый много лет назад бывшим бандитом после благословения Саи Бабы. Раскаявшийся разбойник, как и положено, с разбоем завязал, а чтобы сирот было на что прокормить, святой материализовал и подарил ему медальон. Медальон чудом выделяет священный сладкий нектар. Люди из разных стран приезжают, чтобы увидеть чудо, и на пожертвования детям хватает, и еды, и одежды.

Затем отдыхали на побережье штата Карнатака в Гокарне.

Но лучшее время в Манали и Вашиште сентябрь. Крестьяне собирают урожай. Долину Куллу в Химачале называют яблочной страной. В конце XVIII века английский колонизатор, офицер в отставке, догадался привезти с Туманного Альбиона саженцы плодовых деревьев из родового поместья. Абсурдная затея, достойная лорда, успешно удалась, теперь в горных долинах всюду сады. Роскошные деревья усыпаны глянцевыми яблоками. На каждом углу продают свежий сок. Носильщики, сборщики урожая таскают плоды на спине в конусообразных корзинах, со склонов вниз к дороге. Люди в горах доброжелательны. Спокойные, уверенные в своей силе местные жители называют себя пахари – горцы. Цивилизация проходит сквозь, как нож сквозь воду – не оказывая влияния ни на привычки, ни на жизненный уклад. Слава богу. Они сортируют, заворачивая в солому сочные плоды, и кладут в ящики. Скоро нагруженные грузовики караванами двинутся на юг.

Мы жили в Вашиште, ты работал на компе дома, я лазила по окрестным садам, собирая яблоки, дегустируя сорта. А в многоярусной деревне шла своим ходом обычная жизнь: люди доили коров, носили сено, запасали хворост, пряли шерсть на древних прялках, ткали патта на деревянных станках, сушили на земле травы. На полянах паслись холеные коровы, лохматые ослики, лошади. По утрам на невысоких заборах, сложенных из камней, на столбах калиток сидели и настороженно дремали на солнце крупные ящерицы, похожие на игуан.

По горной дорожке перемещались гуськом, друг за другом, неожиданно длиннохвостые овцы. Они толкались и налезали друг на друга. Круторогий баран, возглавлявший стадо, косил взгляд и смотрел недобрым глазом. Вечером шли невысокие длинношерстные яки и, замыкающие шествие, пастухи в шерстяных шапочках-тюбетейках топи.

Каждый вечер я ходила в «баню». Горячий источник лечебной минеральной воды на храмовой территории. Бросаю монетку в чашу для подаяний бродяге-садху у входа. Увидев блеск металла, старик роняет благословение.

Для женщин, чтобы никто не подглядывал, вокруг четырехугольного бассейна построены высокие стены из дикого камня. Над головой небо. Стены проросли мхом и лишайниками. Сначала местные бабушки и я. У бабушки одежда много интересней. Большая шерстяная шаль с вытканным орнаментом – патта. По необходимости она же заменяет одеяло. Местные женщины носят патту вместо сари, закрепляя его концы на груди серебряными брошками или булавками и привязывая поясом. Уши и носы старушек окольцованы множеством серег. Одна бабуся похожа на панка золотыми тоннелями в обеих ноздрях и двадцатью серебряными кольцами на ушных раковинах. Согласно местной мифологии, на мочках расположены центры, отвечающие за способность угадывать мысли и за выносливость. Если проколоть определенные точки и носить тяжелые серьги, можно легко таскать на себе вязанки дров и предсказывать чужие судьбы.

Нужно сначала вымыться с мылом под краном с проточной водой, и наконец-то я вытягиваюсь в горячем бассейне на спине. Над поверхностью воды пар. Вода пахнет незнакомо, минеральные примеси, немного серы, но, наслаждаясь, запах перестаешь замечать. Разглядывая соседок по бассейну, я отмечала красоту обнаженных тел крестьянских женщин и девочек-подростков: безупречной формы смуглые груди с очень темными сосками. Иногда гармонию целого нарушало лицо с грубыми резкими чертами, а иной раз казалось, что национальный тип пахари ближе к латиноамериканским индейцам. Красивые высокие скулы и миндалевидные глаза. И ни у одной из них, даже у старушек, не было ни малейшего признака целлюлита!

Мне нравилось купаться после наступления темноты. Холодный вечерний воздух, лежишь на спине в горячей воде, поднимается пар, и смотришь в небо. На сияющем черном небосводе хорошо видны мохнатые неведомые звезды.

И днем хорошо, особенно когда однажды я осталась одна. Был праздник, по улице носили в разукрашенных носилках деревенскую мурти-девату. Гремели барабаны, из медных длинных и широких труб раздавался унылый звук. Крестьяне-носильщики впадали в транс. Бабы сбежались поглазеть на божество, а не купаться.

Мы часто ходили на долгие прогулки, а ужинали в «People» у Варвары.

По пути ты умилялся и хватался за фотоаппарат, когда я начинала общаться с многочисленными животными. Кормила соседскую козу и корову огрызками яблок и очистками, оставшимися от приготовления ежедневного салата.

Белый длинношерстный кролик на руках местной крестьянки. Ангорский, пушистый. Меднолицая бабушка с очередным подопечным сидит на углу главной улицы каждый год и позволяет тискать питомца желающим за мелкую денежку.

Странствующие факиры дали мне удава и питона, а кобру в корзинке пристроили мне на голову для эффектного кадра.

Кокетничая, я вынудила тебя купить мне туфельки, сплошь вышитые фальшивым золотом, на небольшом каблучке. Можно обойтись без необходимого, без лишнего обойтись нельзя. Я могла купить босоножки сама. Но какое наслаждение получать подарки от любимого, хвастаться и ловить взгляды знакомых дам.

Жизнь в Манали. Я никогда не была такой теплой, живой и безмятежно-спокойной, как той счастливой осенью, полной яблок и обретенной любви.

Солнышко, смогу ли я возвращаться без тебя в горы! Устала от отсутствия тебя. Не присутствуя в настоящем, я ухожу в наше время. Время не линейно, что бы ни говорили ученые. Оно течет неодинаково в разных состояниях, в разном возрасте, да и местах тоже! Минувшее, не случившееся с годами становится ярче и зримее, придавая смысл бесконечному ожиданию. Стоптались туфли. И шляпка, нами купленная в Ауровилле, не переживет новых дорог.

Разрушились тщательно выстроенные системы бегства. Лишь эмиграция вглубь души. Захлопнув дверь и выбрав уединение, я отказалась от опостылевшего псевдообщения, не хочу быть клоуном, чтобы кого-нибудь развлекать. До оскомины надоели одинаковые разговоры. В уединении можно вспомнить несбывшееся, всплакнуть об ушедшем.

Не предавать прошлое, выдержать настоящее – и, если повезет, обрести будущее.

Я погружаюсь в прошлое и себя. Скучаю по тебе так, что раскладываю прошлые дни по пикселям, звукам, по мгновениям, запахам и интонациям. Не лучший способ. Усталость от бесцельного существования уничтожить не удается, она накапливается снова и снова. Горечь осени. Господи, как же хочется построить мост в давнее счастье, чтобы сбегать туда, туда из унылой серости будней! Хочется поговорить с тобой по-честному, по-настоящему.

Уединение превратилось в одиночество. Изоляцию. Одиночество разрушительно. Я ищу выход, как вдох. Письма от тебя нет. Накатывает бесконечная тоска даже от счастливых воспоминаний. Ложится на сердце камнем.

Круг замкнулся. Выхода нет?..

Сколько я бы себя ни убеждала, что мне нечего ждать, я все-таки жду. Я надеюсь.

Ничего, время лечит. Утро вечера мудренее.

Однако подкралась, тихо шурша шинами автомобилей, подружка, московская летняя ночь, и «Шахерезада закончила дозволенные султаном речи».

Спокойной ночи, Вася, я рассказала то, что вспомнила.

А завтра у меня есть тысяча ночей, и я развлеку тебя множеством новых сказок.

ПИСЬМО № 22

БАГА, АЮРВЕДА И НОВЫЙ РЕСТОРАН

Я написала слова,

Что долго сказать не смела.

Тупо болит голова,

Странно немеет тело.

Анна Ахматова

Привет!

Ты не хотел меня видеть, а мне казалось, что пытка прекратится, стоит нам оказаться рядом хотя бы на миг. Растает, как в фильме ужасов, от утреннего крика петуха черный туманный морок. И разлука исчезнет.

Надеясь на чудо, я приехала в Путтапарти. Не знаю, где ты. Ищу, а ты не отвечаешь на звонки. Горечь. Через три дня случайная встреча в кафе. Ты ел салат из авокадо. Везла тебе бессмысленные жалкие подарки. Душистый чай из русских трав. Какая ерунда! Ценность лишь в том, что я помню, что ты не пьешь ни черный чай, ни кофе, ни, боже упаси, алкоголь. Как измерить любовь в крупинке ненужного чая? Надувная подушка, чтобы не билась в пути твоя умная голова.

Хотелось обнять и прижаться. Я еще пыталась улыбаться, ты уже – нет.

Ты решил меня прогнать. Стал чужим. Кроткий милый Вася – где? Передо мной безжалостный чужак. Я полюбила другого, а с двойником незнакома. Джекил – Хайд. Ты не взял ничего, мог хотя бы на память… Любого я тебя не могла отпустить. Пыталась безвольно продолжать разговор, лишь бы не уходил. Но… дико заболело в затылке. В горле застрял ком. Ты уничтожил все. Душа корчилась и отказывалась принимать новость. Меня оглоушило. О чем ты говоришь?

Ты ушел, даже не прощаясь, ни разу не оглянувшись.

С балкона видела непреклонную спину. Что делать? Кричать?

Что-то ударом в живот пробило брешь, и я не успела увернуться. Я не могла закрыться от тебя! Боль накрыла с головой. В черную разверстую рану утекало все: любовь, страсть и сама жизнь.

Опять я одна сидела на полу и скребла его ногтями. Теперь это каменный пол. Хотелось что-нибудь почувствовать, кроме нестерпимой боли в солнечном сплетении, сломать ногти и ощутить ободранные пальцы. Хотелось бежать за тобой по узкой улице, остановить, обнять, вернуть, объясниться…

Хорошо лишь, что я при тебе смогла сдержать крик и слезы.

Ничего, недоразумение, надо потерпеть. Тревожная жуткая ночь, но утро будет. Надо только его дождаться. Мы встретимся, обязательно встретимся.

Помню, что ты решил подумать два-три месяца. Не поняла, о чем подумать? Но сознавала, что надо продержаться выдуманные тобой месяцы.

Может быть, надо было остаться, вдруг бы ты передумал, может быть, был шанс уладить, но какая мука ходить по одним и тем же улочкам, что и ты. А самое ужасное… Игра несчастного случая, я не смогла поселиться в ашраме – переполнено, и сняла жилье в аутсайде и том же гестхаусе… Сижу на полу и рыдаю в той самой комнате, где всего несколько месяцев назад мы любили друг друга. Где на твои глаза однажды ночью напали муравьи и утром покусанные веки опухли. Ты неделю капризничал и ругался. А я ходила по кафе, выпрашивала лед для компрессов и приносила еду.

На балконе жила самка богомола. Ярко-зеленое насекомое, охотясь, висело неподвижно на стене. Сложив молитвенно усыпанные шипами передние лапки, она медленно поворачивала треугольную головку, когда мы шли мимо. Во время спаривания, пока самец делает мужское дело, самка задумчиво поедает супруга, с головы. И что же, может быть, твоя фантазия превратила меня из женщины в самку богомола?

Не подходить, скрывать любовь тяжело. Молча терпеть сжирающие чувства – испытание. Но я же обещала тебе не афишировать нашу связь в ашрамах и выполняла обещания, даже когда от нежной тайны, казавшейся нерушимой, осталась лишь боль. Монастыри не место для демонстрации слезливых романов. Голова болела невыносимо: психосоматика, фрустрации.

Я уехала и больше никогда тебя не видела.

Ждать легче, если занята делом, и я отправилась в Гоа. На стене Джус-центра в Чапоре я видела объявление «Ищем повара в новый русский ресторан». Ты ненавидишь Гоа – рай для наркоманов. Да уж, каждый находит в Гоа то, что ищет. «Наркотики – наркоманам! Фрукты – веганам!» Русских обходим стороной, если в тягость общаться.

«Рай»?! Гоа – «остров» неудачников и бездельников в море человеческом.

Не плакать, верить, допишу ненужные записки, и мы обязательно встретимся. Еще вариант: сублимация, терапия, психоанализ в письмах. Сейчас, как достучу свою безграмотную исповедь и вылечусь от высасывающей энергию тоски. Начну жить. Я не пропаду, горькое событие – очередная ступень, чтобы многому научиться, стать сильнее. Один в поле не воин – Аника-воин.

Сама себе не верю. Осточертела мне лестница, ни конца ей, ни краю. Неужели стоять мне наверху, на пронизывающем потоке времени, как дуре одной?

***

Очередная попутчица боялась ездить по Индии. Почему ко мне липнут бесхозные девы? Ну зачем наивным девушкам отправляться в путешествие, ох, по непростой стране третьего мира? У нее был адрес знакомого, бывшего соотечественника, а ныне гражданина Германии, студента Гамбургского института востоковедения Андрея. Мне было без разницы, в какую сторону передвигаться, где жить, и я осталась гостем у Андрея в свободной комнате, пока не выйду на работу и не найду жилье.

Двадцатипятилетний Андрюша, на деньги новой щедрой родины, на практике повышал квалификацию – изучал аюрведу. В переводе с санскрита «аюрведа» означает «наука жизни». Медицинская система, эффективность которой признается современными учеными, зародилась в Индии примерно в VII веке до нашей эры. Аюрведа не только лечит различные недуги, но и предотвращает их, восстанавливая естественный баланс элементов, или их еще называют стихиями, в теле человека. Древние знания позволяют исцелить многие хронические болезни, с которыми не справляются европейские врачи. Способствуют долголетию. Главное в излечении – сочетание курсов массажа с приемом лекарственных трав.

Разговорный хинди и санскрит, немецкий и английский, работа у доктора Джеральда для получения навыков массажа. А на рассвете уроки йоги. Осваивая невероятно сложные асаны, космополит Андрей за месяц протирал резиновый коврик до дыр. Уникальный человек! Сейчас-то у него просторная квартира. А первые месяцы спал в сарае с черепичной крышей, который Джеральд гордо называл клиникой. Ел керальскую еду, приготовленную коллегами. Ночевал на деревянном узком топчане рядом с таким же лежбищем Прадипа, второго ученика Джеральда.

Увидев мои больные глаза после многодневной мигрени, Андрей решил, что без помощи мастера Джеральда не обойтись. И после консультации я согласилась на три лечебные экзекуции. Джеральд действительно мастер, доктор из старинного медицинского керальского рода. Он с семьей живет в Гоа, в Калангуте. Пообещай мне кто-нибудь, что невыносимая боль утихнет, я и коровью лепешку (о, это уникальное средство индийской медицины!) съела бы, не задумываясь.

Накануне я приготовила русско-грузинский обед для Джеральда и его семьи, ездила с Андреем на рынок покупать курицу, предварительно выяснив, что в семье керальца согласно касте можно есть курицу и рыбу.

На рынках кур продают живьем. Испытание не для слабых. И перевозят с фермы живыми. Счастье, если на грузовике и в тесных клетках, а бывает – на скутере. Пятьдесят, а может, и больше молодых курочек привязаны за ноги вокруг сиденья драйвера, вниз головой, на дорожных выбоинах, бьют крыльями, засыпая дорогу белыми перьями, пытаются вырваться, ломая тонкие кости. «Добрые» индусы не обращают внимания на кудахтающий живой ком, катящий по дороге. Холодильники дороги и ненадежны: повсеместно в любой момент может отключиться электричество, как на войне. Мертвые курочки протухнут, а с живыми ничего не случится.

Запоминай, голодный путник: стоишь на рынке у клетки, набитой несчастными квочками, и говоришь продавцу на хинди-инглиш: «Please, very fat and young chiken». И, быстро отвернувшись, бежать, чтобы не омрачать себя ответственностью за жизнь, пусть и куриную. Чтобы не смущаться видом крови и предсмертным надрывным кудахтаньем. И через пять минут возвращаешься за уже разделанной тушкой. Перья у кур не ощипывают, а сдирают с горячего тельца целиком, вместе с кожей. Здесь не едят шкурку.

Отойдя подальше, я не раз пыталась обмануть совесть. Эх, плохо получается… Ну что же, надо работать над собой.

Борщ индийская семья не оценила, пробовали из вежливости. Кастрюлю опустошили русские: Андрей, попутчица и я. Две толстые дочки доктора ели чахохбили за обе щеки, и от растроганного папы, как новоиспеченный друг семьи, я заработала скидку. Менталитетом надо уметь пользоваться. Аюрведическая медицина стала для меня вполовину дешевле.

Умелый массаж в четыре руки на старом столе творит чудеса, но моя боль блокировалась ненадолго.

Три дня мне заливали теплое масло, проваренное накануне вместе со жгучими травами, через нос внутрь черепа. Чужие руки меня поднимали. Потом делали специальный массаж головы, заставляли сморкаться и отплевываться. Масло просачивалось через гайморовы и лобные пазухи еще глубже. Было очень больно, внутри головы горело, без остановки текли слезы. На второй день я очнулась (а вроде сознание не теряла) в грязной комнате, на чьей-то кровати, в углу орет телевизор на незнакомом мне языке.

Где я? За границей, догадалась я. Как сюда попала? Не помню ничего, кроме того, что у меня было две сумки. Но где я живу, не помню. В комнату забегает кто-то черный, оттягивая мне веки, заглядывает в глаза, проверяет пульс на руках и ногах и убегает. «Доктор», – сообразила я. Спросить бы, но как?

Я не помню свое имя и сына, и тебя, и как ездить на скутере, что, забытый, остался стоять у дверей, и свою жизнь в Индии не знаю.

Через комнату идет белый парень, и я ему по-русски:

– Ты кто? Я тебя знаю? Скажи второму, он же доктор, что я потеряла память.

Андрюша, работая у Джеральда четыре месяца, не раз помогал проводить процедуры, очищающие голову от накопленных в течение многих лет токсинов и слизи, но такого шокирующего эффекта не предполагал. Сохранив лицо, будущий доктор поспешил меня успокоить. Но менталитет у парня, переехавшего на постоянное место жительства в Германию в шестнадцать лет, уже поменялся, и логика утешения была слишком уж немецкая, мне абсолютно непонятная. «Ирина, не бойся, не страшно, самое главное, пинкод пластиковой карты у тебя записан в телефонной книжке. Мы с тобой вчера делали покупки на рынке в Мапсе. Я помогал тебе справиться с банкоматом». Для русского немца главное в жизни – не потерять карту и не забыть код.

Ага, успокоил, я же не знаю, кто ты такой, что за место Мапса, что за зверь банкомат и что у меня есть какие-то карты. Но я узнала свое имя – хорошо.

Не пугайся, память постепенно восстановилась в течение двух суток, но ощущение превращения в трехлетнего ребенка – сильный опыт. Тебя ведут куда-то, кормят, укладывают отдыхать неизвестные люди, и ты лежишь на циновке в беседке на берегу реки. Вода плещется, журчит, течет время, вода ли, не важно, меня как личности нет и горькой разлуки нет, хорошо и спокойно.

Представь, ты ничего не понимаешь и потому полностью вынужден доверять, физически зависеть от других людей. Страшно стало?

Джеральд не лгал, голова болеть перестала. Память вернулась. Душу вылечит время.

Андрей рассказывал о Камале – так зовут его девушку. Мама у нее немка, а отец индус. Она в Германии занимается йогой. На занятии они и познакомились. Красавица. А хозяйственная какая! Рукодельница – в немецкую маму, наверное. Она дарила Андрюшке открытки, сделанные вручную (он гордо их показывал), сшила штаны. Возлюбленный износил их до дыр. Дала в дорогу походную подушечку с собственным фотопортретом, выполненным на заказ.

Везет же людям! Смогли найти друг друга. Станут жить вместе, работать, помогая друг другу, смогут путешествовать… и, главное, вдвоем. Не умаляется, а умножается радость, пережитая вместе.

***

Я устроилась на работу. Как всегда, недалеко пляж. В бухточку впадает приливно-отливная речка Бага, с мангровыми зарослями на берегах. Во время прилива вода идет вспять, становится соленой, набитой крабами и медузами. У крабов при движении воздетая кверху левая клешня. Краб-сигнальщик.

«Skyline» – на время мой ресторан. Начальство с неразумными распоряжениями. Проблемы с ребятами: работники хотят днем спать. Жаркий полдень, клиентов нет, а настырной русской неймется: «Лепить пельмени!» Ни один индус не поймет – иностранка, и работает на кухне – что-то не то. Как можно подчиняться бабе! Назрел «бунт», но я победила, получив кличку Russian cobra.

Сняла жилье на три месяца в стороне, за селениями, среди кокосовых плантаций. Дом в португальском колониальном стиле. Ему лет сто. Крыша опирается на балки, стены не доходят до верха потолка, видны стропила, специальная конструкция, поэтому хорошая вентиляция, всегда прохладно. Сквозь широкие щели под кровлей внутрь проникают вездесущие гекконы, бродят по стенам. Они обшаривают старые трещины ночами, едят насекомых. В прихожей под потолком стеклянная полка. На ней Мадонна из пластмассы и гирлянда лампочек – христианский алтарь, как и положено в гоанском доме. У входа большая каменная ступа с пестиком для растирания пряностей и мякоти кокосовых орехов. В ставнях вместо стекол вставлен вертикальными рядами перламутр из раковин, каменные лавки у крыльца долго хранят ночную прохладу – старый дом.

По вечерам на крыльце я вижу новых гостей – древесных лягушек. Они громко чирикают, как птицы. Ярко-салатового цвета крошечное тельце прилипло к наружной стене. Я беру одну в руки. Нежное белоснежное брюшко. Золотые глаза с узким черным зрачком следят за мной. Она умеет поворачивать голову. На каждой лапке три нежных тонких пальчика с круглыми присосками. Короны не хватает, царевна, да и только.

Мне на работу к одиннадцати утра, а я приезжаю после полудня. Надо опаздывать, хотя бы на час. Утром пью кофе, полулежа на классической каменной гоанской лавке, покрытой циновкой. Достаточно открыть глаза, чтобы увидеть высоко на деревце папайю, наливающуюся соком. Гроздья тяжелого джекфрута высоко над головой. Пасется неподалеку выводок шустрых свиней. Они не обращают внимания на оседлавших их галок. На деревьях полосатые белки бегают спиралями по стволам пальм, ловко прячутся, играют. Громко цокая, самцы бранятся друг с другом. Высоко в небе парят орлы и грифы-стервятники. В колючих заброшенных зарослях, высоко на тонкой ветке, чтобы змеи не могли сожрать птенцов, пара птиц-ткачей сплела из травинок гнездо, похожее на соломенную варежку с дыркой-входом на большом пальце.

Пару раз на тропинку между стволами кокосовых пальм выходил мангуст, он, оглянувшись на меня, идет медленно, шагу не прибавляет, меня не боится, и правильно, он тут хозяин, а я так, как всегда – временно и проездом. Мангусты выглядят странно. Больше всего они похожи на крыс, но чудовищно огромные индийские крысы безобразны, а героический мангуст красив и изящен. Стройное длинное тело и широкий хвост. Он покрыт редкой серой шерстью, на первый взгляд она выглядит жесткой. Рикки-Тикки-Тави обаятелен. Умные глаза, хитрый розовый нос. Любопытный мангуст любит обшарить помойки.

Рано утром сквозь еще ночную прохладу пахнет гарью, и «дым отечества нам сладок и приятен» – каждая хозяйка-португалка сжигает мусор.

Шкурки от бананов я положила вечером в ведро на террасе – по утрам подкармливаю бродячих коров и соседских поросят, а ворона разметала их по всей крыше. Косточки от чикенов достаются собакам, что не дают мне спать по ночам.

Ночью в зарослях молодого бамбука кричат павлины. На электрическом проводе над калиткой повисла вниз головой гигантских размеров летучая мышь, обернув себя крыльями. Хотела в дреме провести день, но почему-то умерла. Будет висеть и сохнуть до сезона муссонных дождей. Труп летучей лисицы, ящерки, лягушки. Да уж, украшения ландшафта в стиле хижина ведьмы или избушка Бабы-яги. Случайностей не бывает: в школе меня звали Баба-яга, а друзья Леши Цепилова зовут Ведьмой. Опасаются.

Не зря я вспомнила Алексея. Знакомая подвезла его ко мне в ресторан. Проницательный московский кудесник не способен ориентироваться в местных реалиях. Я приезжаю к нему помогать по выходным в Арамболь.

Жара, в ресторане мало клиентов, конец сезона. Сухой стрекот цикад. Майны щебечут в кокосовых пальмах. По соседству на поле проползла змея. Днем между столиками пробежал крупный лангур. Обезьянья стая расположилась недалеко, а вожак пошел на разведку. Знаменитый соратник бога Рамы, царь обезьян Хануман, один из главных героев Рамаяны, принадлежал к благородному семейству чернолицых лангуров.

Вечерами вылетает на охоту хорошо видимая на черном небе светлая сова, подруга богини Лакшми. «Сова – к деньгам. Будет огромная прибыль», – заявляет промоутер ресторана, русская гоанка – любительница кислоты.

Вечером, ближе к ночи, верхами, по веткам деревьев из соседней гостиницы идут в кладовку крысы. Клиенты, расположившиеся на мягких подушках в чилауте на крыше, вздрагивая, спрашивают меня: «Кто там в ветвях?» Хорошо, что темно. Прикормившиеся наглые грызуны шуршат листьями, пробегая по ветке, над тарелками. И мне приходится на ходу придумывать: «Крупные белки». А что делать? Сбегут ведь, не оплатив счета. Туристам не вынести зрелища зажравшихся крыс.

По стенам в туалете снуют ювелирные гекконы, а под раковиной в углу живет золотистая красавица жаба, ее рот изогнут, как в улыбке.

Все как всегда.

Утром, выехав на работу на скутере, на берегу реки вижу толпу и останавливаюсь, чтобы узнать, в чем дело. Поймали в реке между отелем и рестораном трехметрового питона, на лягушек охотился. Змею держали три ловца – она ведь очень тяжелая. Толпа туристов фотографирует, и при малейшем движении хвоста пленника, шарахаясь назад, они вылетают из тапок, теряя вьетнамки. Голова пресмыкающегося намного больше ладони, мощное узорчатое туловище толще моего бедра, а под глазами у плененного гиганта мокрые дорожки. Разве змеи могут плакать? Ну, если «русская кобра» на это способна.

И каждый вечер привередливые русские клиенты, утомленные солнцем и индийской кухней, просят окрошку и борщ, пельмени и винегрет. Рутина.

Вечером позвали за столик. Благодарный клиент захотел угостить напитком.

Саша – режиссер. Через пять минут он стал говорить о тебе!

Вдруг клиент мне рассказывает, что ты будешь консультантом фильма, голосом за кадром! У меня что-то случилось с лицом. И Саша сообразил, что мы знакомы. Я неубедительно лепетала что-то о совместном путешествии в Дарамсалу и сплетни о далай-ламе. Наверно, от неожиданности у меня абсолютно что-то не то стало с лицом, так как он произнес не в тему: а, знаю, мол, все понял: «Вася хорош, в такого можно влюбиться». Спрашивал: «Может, нужно передать привет?»

Неужели мне нужен чужой человек, чтобы передать тебе, родному, приветы?

Однако редко бывает, что мужчина хвалит мужчину, обычно мешает конкуренция.

На другой день режиссер привел крупного мужика лет пятидесяти с женой, представив нового гостя как генерала Интерпола – Сергея. Генерал не генерал, Интерпол или ФСБ – дело темное, но какой-то чин у полнокровного вояки точно был.

И Саша, и Сергей с женой хотели получить аюрведическое лечение. Я рекомендовала Джеральда.

Сергей то ли сам, то ли по заданию ведомства собирал в России информацию о практикующих экстрасенсах, кое-где проходил обучение. Сергей заявил, что и я, и сын – носители родового проклятия, и если я худо-бедно с наследством справляюсь, то сын – нет и скоро он, защищаясь, непременно убьет человека и сядет в тюрьму.

Не верю, однозначного будущего не бывает, всегда по меньшей мере вариантов пятнадцать. Что увидел он в моих черных глазах, какая память о буйных предках хранится, если случайный клиент горит желанием дать мне номер экстрасенса?

Мой отец был в банде на Тишинке в послевоенные времена, о которых любил петь Высоцкий. Отсидел на зоне шесть лет, валил лес в Сибири. Мать осудили условно ОБХСС. Дядя сидел четыре срока, и тетя, и двоюродный брат тоже. Спасибо генам, мне достался инстинкт чувствовать опасность, и странные навыки мне пригодились не раз. И что? Это моя семья, я от якобы проклятия не страдаю, так как нахожусь внутри ситуации и справляюсь. Это наша Родина, где каждый второй сидел, а блатной шансон – выбор миллионов.

Жаль только, что врожденная деклассированность заметна. Я звонила сыну. Никто не погиб, хотя казенный дом у него приключился. Сын как убежденный пацифист косил от армии пару месяцев в больнице.

А в апреле в ресторане «Skyline» появился Джеральд и, страдальчески морщась, жаловался, что Сергей с женой и Саша не заплатили ему за работу, предпочтя уехать, не попрощавшись. Он получил только аванс. Такого у доктора еще не было. Белые развели индуса, обычно наоборот.

Общение с интеллектуальным Андрюшей продлилось десять дней: он уехал встречать девушку в Дели. Я рассчитывала на переписку и встречи в Москве. Германский подданный иногда ностальгически посещает Родину. Но ответы пришли, как и твое последнее письмо – цифры и знаки, может быть, компьютерный вирус, а доступна была лишь убийственная строчка в конце твоего послания: «Не факт, что мы с тобой когда-нибудь увидимся».

Вася, все-таки что же случилось?

Пытка неудовлетворенным любопытством хуже, чем в постели с импотентом. А как узнать: «Почему ты исчез? Опять решил со мной не встречаться? К чему, трусливо спрятавшись в виртуальном пространстве, ты решил придраться? На что обида?»

Без вести пропавший – неужели мне вечно ждать, когда же и чем закончится прерванный на самом интересном месте разговор?

Береги себя. Я еще долго буду ждать твоего ответа.

Удачи.

ПИСЬМО № 23

ГОКАРНА, ИЛИ ПОРТАЛЫ ГОРОДА ВАРАНАСИ

Самое страшное в магии то, что в ней нет ничего магического.

Георгий Гурджиев

Здравствуй, солнышко!

Жара, конец сезона. Ресторан закрылся. Мне надоело ежедневно затаскивать русских туристов с пляжа на окрошку. Сова богини Лакшми не поможет, если нет рекламы. Зарплату дали, и ладно.

Надо проведать Цепилова, вдруг он, как неопытный ездок, уронил опять скутер, а хозяин потребует бакшиш за царапину, как на покупку нового байка. Странно, знаменитый лекарь, знаток человеческих душ и тел, здесь теряется. Не знает английского. Не может ездить на скутере не падая. Дела идут из рук вон плохо. Его обманывают на каждом шагу. Не может торговаться.

Счастливо улыбаясь, щуря бурятские глазки, из-под смешной шапочки свисает на спину китайская косичка, весь увешанный побрякушками и амулетами, Леша гордо идет по улицам Арамболя, выпятив крепкий загорелый живот. На нем мужская дизайнерская юбка. Вчера купил у европейских фешн-фриков на ночном маркете в Арпоре. Сегодня он повязал даже на предплечья браслеты, сплетенные кочующими индусками из ракушек каури и старых монет.

Дорвался. Новогодняя елка отдыхает.

Довольный жизнью, Леша в лавках пожимает руки и обнимается со всеми тибетцами и непальцами, встреченными по пути. Как буддист он видит в них братьев по вере, пострадавших в борьбе с безбожными китайскими захватчиками. И не замечает, что угнетенные братья ощипывают его до нитки, за пустяки предельно завышая цену. Его кошелек пуст. Не могу понять, как друг будет выкручиваться до отъезда.

Я рада, что он озаботился поиском клиентов на массаж, чтобы поправить пошатнувшееся положение. Сейчас Леша идет к клиенту и зовет меня за компанию. Может быть, книгами в гостях разживусь. Так и есть, пока мастер лечит болезного, я располагаюсь на террасе читать. Слышу разговор. Мой давний друг – уникальный костоправ, я понимаю, что, отдав тело в его чудесные руки, любой испытывает доверие к нему не только как к человеку и лекарю. Из Леши «творят кумира», подобострастно преклоняясь. Но то, что я слышу, – перебор. Клиент, травмированный недавним разводом и алиментами, спрашивает:

– Может быть, для физического оздоровления и чистки кармы мне нужно половое воздержание?

Мужской разговор. Нашел кого озадачить интимными проблемами, «живая легенда» – тот еще ходок по юным девам.

После сеанса посвежевший земляк радушно угощает нас чаем. Завожу светскую беседу. Тема стандартная: «Кто, когда и зачем приехал в Индию». И за тридцать секунд разочаровываюсь, не успев обольститься. Мужчина уверяет меня, что приехал и месяц живет в Арамболе, для того чтобы с продвинутыми садху заниматься йогой.

В Арамболе! Да это место потомки португальцев зовут деревней русских наркоманов! Какие садху? Вероятность увидеть святых здесь не больше, чем возможность встретить оптинского старца ночью на Тверской. Беседуя, я узнаю, что следующий месяц пытливый странник, поклонник Кастанеды, планирует потратить на посещение «мест силы». Я уверяю, что это не индийское, а индейское определение некоторых качеств местности, и говорю:

– Что в Индии ищешь, езжай в Латинскую Америку, там…

Рассвирепевший мужик, брызжа слюной, перебивает: «Все бабы дуры, а места силы есть везде». Ну-ну, ты не в России ищешь, а в Гоа, где полно наркотиков, ключей к искаженной реальности.

Когда же «нищие духом» скитальцы поймут, что вовсе не надо в поисках чудес с риском для жизни жрать все психоделики подряд, добираться до «мистических» пещер в Гималаях или Андах? Путешествие – не бесплотные скитания по лику земли, не бодрая перебежка от святыни к святыне в надежде зачерпнуть духовности, найти ее в каком-нибудь волшебном колодце и унести с собой хотя бы горсть. Это движение внутрь себя, и не важно, где ты найдешь силы и смелость свершить сей одинокий подвиг. И наркотики – не костыли, не помогут.

Беседа не складывается. Цепилов пытается исправить ситуацию, спрашивая, где свежеиспеченный искатель собирается найти пресловутые места. Услышав про «магические» пещеры около Варанаси, я включаюсь в разговор: надо узнать где, может быть, как в Эллоре или Бадами с вырезанными из монолитной каменной скалы храмами древней архитектуры. Вдруг я что-то пропустила в путешествиях.

Я бывала в городе Варанаси проездом. Проводила день и лишь раз жила неделю.

Для ортодоксальных индуистов упокоение в Варанаси – важно. Они верят, что обретут освобождение – мокшу, и приезжают издалека, дабы испустить последний вздох. Сам Шива шепчет последние напутствия умирающим. Здесь хозяйка Смерть, богиня мест кремации – смашан Кали. И Шива в самой экстремальной форме. А людям, не являющимся агхори или некрофилами, что смотреть?

Главный храм Вишванат, на постройку которого ушло восемьсот килограммов золота, закрыт для неиндуистов.

Можно встретить рассвет на гатах, когда собираются паломники для утреннего омовения. Люди всех каст и верований смывают грехи, входя в великую реку, где на воде покачиваются огни свечей в маленьких лодочках-тарелочках из листьев. Лучи света, пуджа, брамины, запах благовоний и масел, аромат свежих гирлянд цветов будят город. В воздухе вибрируют звуки мантр на санскрите и колокольчиков, издалека доносятся крики уличных разносчиков…

Хаос узких темных улочек, как в катакомбах. Переулки, пропахшие нечистотами и гниющими фруктами, с миллионами мух. Духота и гам. Жизнь кипит на крышах, где готовят еду, запускают воздушных змеев, а внизу на мостовой с коровьими лепешками лежит кто-то, скорчившись. Древняя архитектура разрушена мусульманами, а поздние дворцы махараджей на набережных заброшены, в запустении. Застроены загаженными лачугами. Столбы дыма с негасимых погребальных костров. Смутный абрис сохранившихся дворцов и храмов виден только с воды. И то если отплыть на лодке на середину Ганги, но местная полиция и чиновники замучили лодочников поборами, и цены за прогулку по воде взлетели у фишерменов до небес. Каждый день не накатаешься. И делать в древнейшем городе мира нечего. Кроме как сидя на гатах Маникарника, где днем и ночью горят погребальные костры из сандаловых поленьев, нюхать запах жареного человеческого мяса и наблюдать, как чернеет и лопается человеческая плоть в очистительном огне. Как двигается в огне полусгоревший труп на ложе смерти, когда горят сухожилия на ногах и руках, пока служитель читает молитвы. Что и наблюдают европейцы, сидя вокруг на бетонных лавочках, как в партере дешевого театра, вокруг мест кремации.

«Медитация» на гатах. Не верю, скорее удовлетворение нездорового любопытства.

А где же в долине Ганги могут быть пещеры?

Не тут-то было: где пещеры, «эзотерик» не знает, хочет искать на месте. А как? О пещерах в окрестностях Варанаси путеводителям неизвестно. И главное – он уверяет, что там открываются ПОРТАЛЫ в ДРУГИЕ МИРЫ.

Понятно.

Согласно Ведам, а я с книгами сейчас-то уже знакома и в истинности древних знаний убеждена, и адских и райских планет в других мирах Вселенной хватает. Есть раскаленный ад и ад изо льда, вместилище страдающих душ. Планеты блаженства. Но. Почему он так уверен, что параллельные пути и сакральные тайны высшие силы откроют для него, и вообще, что ему там надо? Лавры Мулдашева покоя не дают? Не могу удержаться и спрашиваю: «Зачем?» Я ведь женщина: мне мерещатся престарелые родители «искателя» с нищенской пенсией, дети без алиментов. Чудак может сгинуть на «неведомых дорожках», и долг мужчины помогать старым и слабым не будет выполнен. По статистике, в стране двадцать тысяч без вести пропавших туристов. Нетрудно пообещать легковерному параллельный мир, а в безлюдном месте тюкнуть камнем по затылку. И вот тебе иные миры, кармическая награда за дурость, а индусу, проводившему белого на ту, темную сторону, достанутся деньги и скарб неудачника. У нас в Индии все бывает!

Но почему весьма популярная НЕПРИВЯЗАННОСТЬ совпадает у мужчин с банальной БЕЗОТВЕТСТВЕННОСТЬЮ? Они считают, что жена и дети застят истинный свет: камни преткновения на пути к просветлению.

Вопрос: «Зачем?» В ответ – риторика, мол, «все бабы дуры» и «важна не цель, а путь». Безнадежен! Путь куда?

Конец сезона, повсюду одуряюще пахнет фени – самогонкой из сока плода кешью. Осоловевшие от паров алкоголя, мужики давят истекающие соком «груши» прессом времен португальской экспансии, сливая продукт в бочки, похожие на ассенизаторские.

Гоа в апреле пахнет лопнувшими кокосами. И только что вылупившиеся тощие цыплята пытаются выклевать сочную мякоть «райского наслаждения». Гоа пахнет раскаленным полуденным песком. Коровьим навозом. Солеными рыбацкими сетями, с застрявшей в ячеях рыбой, и черной лодочной смолой. Сухими листьями пальм. Резиной одиноких потерянных вьетнамок. Сохнущими на циновках под солнцем перцами чили. Кокосовым маслом. И белыми и коралловыми гирляндами цветов, вплетенными в черные косы женщин. Сладкими благовониями у алтарей. Свежим кориандром и рыжей пылью дорог. И манго, непременно пахнет урожаем манго!

Но я решаю переехать в Гокарну. В туристическом «райском» Гоа цены выше, и общение с двухнедельными туристами надоело до оскомины. «Ах, пальмы, ах, пляжи, ах, Индия – рай!» Тупые одноклеточные желудки. Вы Индию не знаете! Вы залегали пятнистыми от солнечных ожогов тюленями на пляжах португальской колонии.

***

Гокарна или Гокаран, кому как нравится. Переводится как «ухо коровы». Шива родился в облике рыжего, страстного, пламенеющего Рудры (имя от корня «руд» – реветь), из недр земли. Вышел, можно и так понимать, из глубокой пещеры, а можно как из уха матери Земли-коровы по имени Привитхи.

Шива один из главных индийских богов. В облике великого танцора Натараджи, танцуя, он в экстазе разрушает миры, что необходимо в эволюционном движении Вселенной. Безмерные силы накоплены Шивой в результате тысячелетних практик йоги и медитаций на горе Кайлаш. Его реализация отличается от непопулярного ныне Брахмы – творца, создавшего из хаоса и пустоты Вселенную и все, что ее наполняет, и от спасателя Вишну, охраняющего равновесие темных и светлых сил. Для подвигов Вишну надо было много раз приходить в разных образах – аватарах.

Маленький двухэтажный средневековый городок, священное место паломничества шиваитов на побережье Карнатаки. По утрам в шафрановых и белых одеяниях брамины идут в храмы, а после службы отправляются в лавки торговать с паломниками ритуальными предметами. Связь с богом и с торговлей поставлена у них одинаково хорошо. Рядом четыре пляжа в отдельных бухтах: Кудли, Ом-Бич (фото из космоса дает представление о форме бухты), Хафмун-Бич (половинка луны) и райский Парадайз.

На душе было тяжко, в ноябре мы с тобой искали Ади Гокарну, жили вместе, а сейчас конец апреля, и я на родине Шивы, одна. Бессмысленное чувство – надежда.

Прошли месяцы, а ты не написал, не соизволил сообщить о том, что ты надумал. Поставил на сувенирную полку, так спокойней и денег на бабу не надо тратить. Ты сказал: «ВСЕ москвички хотят мне сесть на шею и ножки свесить». Ага, мой друг, так думают ВСЕ жадные хохлы в анекдотах, но ты… Вася, ты же умный, как же так…

Было жарко, конец сезона, я тащила на голове сумку с имуществом. Шла босиком по пляжу. Мимо коров, чистильщиков пляжа, они подъедают шкурки бананов и папайи, выброшенные на песок, но оставляют за собой лепешки навоза. Мимо желтых собак, развалившихся в полуденной дреме. Мимо скрюченной шоколадной старушки с массивными золотыми серьгами на верхушках ушей. Она перебирает целое поле половин кокоса, разложенных на брезенте под солнцем для сушки. Бабушка дарит улыбку, показывая пару сохранившихся зубов. Иду дальше мимо старого пандида, дудящего в священную раковину. Брамин помогает семье паломников сделать пуджу – провести жертвоприношение и священное омовение в море. Они потом пойдут преклоняться перед алтарем, очищающим от сотни грехов. Будут лицезреть святыню Гокарны – атма-лингам, хранящийся в древнем центральном храме Маха-балешвара. Будто скрученный, каменный лингам находится под серебряной чашей. Высокая крышка выполнена ювелирами в виде усатой головы демона Раваны. Я видела ее через широко раскрытые двери. Иностранцам можно входить во двор храма, внутрь – запрещено.

Я искала жилье по правой стороне бухты. Из последних сил я волокусь по раскаленному добела песку главного пляжа, придерживая сумку на голове, старательно сохраняя осанку, индуски носят килограммы в корзинах на голове красиво, я что, хуже, и… внезапно, как в романах, встречаю Астерикса.

Где же хеппи-энд?! Перемена мест, случайные (?) встречи, загадочные совпадения, приключения, то с риском для жизни, то с риском для «чести»… Кто поверит, что я мечтаю о жизни домохозяйки с мужем и выводком детей?

Э, как меня занесло!

Астерикс урожденный петербуржец. Сегодня его величественная фигура задрапирована в стиле рыбаков. Из одежды только зеленая юбка – лунга. Босиком.

Остатки светлых волос, выцветшие глаза и здоровенный нос, цвет которого наводит на мысли о приверженности одному богу – Бахусу. Четыре года назад случайное знакомство в Колве. Кличку Астерикс ему дали французы, фигура и правда совсем как у Депардье. Поселяюсь по соседству.

По вечерам русская диаспора собирается в чай-шопах – так в Гокарне называют пляжные кафе. В отдельных домах в саду живут Примус, Астерикс, молчаливый русский йог и я. Ребята зависают давно, и появление деятельного повара (меня) встречено с энтузиазмом, Астерикс будет платить индусам за использование во время готовки кастрюль, сковородок, электричества, газа.

На борщ приходила вся диаспора в Гокарне – тринадцать русских. Смотрели мультики, играли в мафию. Компания была терпимой, хотя большинство ребят «пассажиры по жизни», но лучше качеством, чем в Гоа, чуть понятливей.

Любимцем общества был Каруна («добрый» на хинди). Родом из Калининграда. Он жил в саду соседнего чай-шопа. Лидер. Но он и его свита, кудрявый Али Баба, раздражали. Как вилкой по стеклу!

Каруна без документов провел в Индии нелегально семь лет. Индусы подавали ему милостыню едой, а соотечественников он угощал наркотиками. Он выучил хинди, с йогой и ритуалами был хорошо знаком, но за внешним антуражем белого садху не было ни глубины, ни веры. Год назад его «вернули на родину». В спасательной операции бродяга не нуждался, так как организовал себе скитания добровольно. Просто повстречавшийся на пляже случайный знакомый оказался патроном русского футбольного клуба. Он интересовался йогой для тренировок команды. А журналист, используя случай, придумал «документальный» сюжет с розыском без вести пропавшего в тропических дебрях соотечественника. Каруну и Али выдавали за сумасшедших во время переговоров в полиции. Психи властям не нужны, и ребят выпустили из страны без штрафа и тюрьмы. Я не смогла спросить, знала ли мать, сообщал ли Каруна, что он жив. Не хватило духу, не понравилась мне история.

И, заработав пиар, статью о себе в «Комсомолке» и роман с манекенщицей, обаятельный пройдоха, сделав легальные документы, рванул обратно. Удачно прихватив с собой спонсора, одноклассника, бывшего братка, а ныне продюсера, пообещав показать лучшие места для съемок нового фильма. На деньги «крутого пацана» Каруна и Али Баба снова зависали в Гокарне.

Примус говорил: «У богатых „буратин“ деньги часто сыплются мимо кармана. Разве плохо, что кто-то подбирает себе на жизнь?»

Иногда продюсер Серега, очнувшись от засасывающей неги тропического ничегонеделания, приходил в себя и нудил:

– Братва, тут где-то остров с кораллами. Вы же обещали, что будем нырять и снимать рыбалку. Поехали, договоримся на завтра о лодке, я денег дам.

Каруна отвечал:

– Не гони, брат. Куда нам торопиться, шанти-шанти («мир» на санскрите). Конечно, поедем. Но ты сейчас расслабься, покури. Мы тебе Ом споем.

И появляется из сумки трубка-чиллум с гашишем и тяжелая медная чаша. Подкуривают трубку. Али палочкой водит по кругу края тибетской поющей чаши. В воздухе повисает таинственный, звонко вибрирующий звук, и Каруна в унисон запевает мантру: «ООУУУММММ». У брата Сереги сносит крышу. И он, забыв о планах, опять зависает в нирване дня на три. Успокоившись, спит так некстати проснувшаяся трудовая активность. Боюсь, кина не будет. Они большие специалисты убивать время между рождением и смертью.

Злоязычная я, может быть, они лишь молоды. Кто-то станет творцом, снимет фильмы. А кто-то будет помогать людям: выстроит дом, поднимется сад и в нем, играя, смеются дети. Не у всех, но у кого-нибудь обязательно так и будет.

Днем солнце было неимоверно жарким, горизонт подернулся дымкой. Раскаленный воздух струился. Покупаю в хлипкой лавке с фруктами сок кокума (местная ягода, вроде чернослива), разбавив водой, таскаю с собой в пластиковой бутылке.

Равномерным шагом я прохожу по пять километров вдоль пляжа и обратно. Одинокая чайка на берегу. Наговариваю слово на языке пали на каждый шаг: «Аничча, аничча, аничча». На ныне умершем древнем языке пали был записан буддийский канон и сохранен на Цейлоне, а в наше время мантры на пали использует Гоенко Джи, обучая випассане на бесплатных курсах. Там я и научилась.

Аничча – изменения, все пройдет. На каждый выдох и вдох, что позволяет наконец отключить сознание, и хотя бы на пару часов в день я чувствую никчемность жалких, проходящих мук, покой, беспредельную красоту океана и присутствие бога. Иногда я захожу по пояс и сквозь прозрачную воду вижу любопытных рыб, они трогают меня за пальцы ног. Я натыкаюсь на песке пляжа на останки морских черепах. Говорят, они живут больше двухсот лет. Но после последней кладки яиц у некоторых иссякают силы. На обратном пути к родной волне изнемогшие подводные скиталицы умерли, не смогли вернуться в глубину.

Итог долгой жизни: собаки жадно рвут мертвечину, отгоняя стервятников и ворон от черепах. В рыбачьих деревнях живут бедно, собак никогда не кормят, домашним животным достаются отходы. Собаки с голоду даже способны загрызть новорожденного теленка бездомной коровы. В муссоны, когда и помоек-то нет – смыты дождем, тропические дворняжки ловят и пожирают крабов. Целиком, вместе с кусачими клешнями и колючим панцирем.

Передо мной огромный панцирь погибшей черепахи. Он похож на опрокинутую лодку, рычат вокруг собаки, я обхожу их, не подходя близко.

Всегда направо от Гокарны. Стараюсь не ходить по местам наших прогулок. Я помню, где убирала с пути крошечного детеныша ящерицы, держала его в ладони.

Медитация на ходу – иногда по десять километров в день. Так легче, я слишком быстрая, мысли скачут, как безумные блохи. Трудно сидеть неподвижно, прогоняя мысли о прошлом и о несбывшемся будущем. Но, прочитав у Сатпрема, что Шри Ауробиндо делал випассану на ходу, в одиночестве и внутреннем молчании, я хожу вдоль волны, накатывающейся на песок. Отмечаю горькие мысли, проносящиеся, как глупые чайки, не впускаю их в сердце. Пусть войдет в меня океан. Я слышу дыхание бога. И что-то меняется.

По ночам часто гремит гром чудовищной силы. Перед муссонами приходят сухие грозы. Я немею от восторга. Огромные молнии раздирают темное небо, как бумажный лист, от горизонта до горизонта, вставая, как гигантское древо скандинавских богов – Игдрасиль, среди океана. Невероятно яркие зигзаги освещают пляж и океан потусторонним светом. Бог – громовержец Индра играет оружием. Все вокруг затихло и жаждет дождя, но скупые тучи не проливают ни капли.

По утрам я каждый день наблюдаю, как проснувшийся Астерикс перемещается в гамак, а деятельный Примус в оранжевой купине снует туда-сюда, только яркий бантик колыхается, он виден мне через цветущие олеандры. Купина – набедренная повязка – лоскуток ткани и веревочка. Больше из одежды на смелом моряке исследовательского судна Академии наук ничего нет. В отличие от других паразитов и рантье компании Примус здесь всего три месяца, а потом опять тяжелый труд в длительном плавании к берегам Антарктиды. Под музыку из плеера он подметает комнату и террасу, вытряхивает гамаки, кипятит воду, заваривает привезенный собственноручно из Уругвая мате и всех угощает. На коричневой от загара заднице подрагивает оранжевый бантик, завязанный на копчике тесемок от купины.

Прелестный дизайн нижнего белья.

В полдень, прозрачный и неподвижный, соседи дружно висят в гамаках.

– Не понимают гамачной культуры на родине, в России. Гамак – величайшее изобретение человечества, – не вставая, вещает Астерикс. – Я уже десять штук привез друзьям в Россию, всех одарил, и что. Не врубаются.

Он «медитирует», тихо качаясь, не вставая из гамака, уже месяцев пять, не каждый день хватает сил дойти до океана искупаться. Намерение пройти до главной улицы Гокарны, всего-то пару километров, попить сок сахарного тростника обсуждается им с другими ребятами часа два. И все же «в жизни всегда есть место подвигу». Раз в три дня мужественный герой французского кино, гордо обернув живот зеленой рыбацкой юбкой, величественно, шаркая вьетнамками по пыльной дороге, будоража собак, шествует пить шуга джус среди спящих в полуденной жаре домов. У завязавших алкоголиков есть идея, что сладкий сок восстанавливает печень. Как к информации относится аюрведа, что из самолечения правда?

В Южной и Центральной Индии повсюду есть машины для отжима сока из стеблей сахарного тростника. Иногда стационарные, бывают и мобильные – телега на велосипедных колесах, ее на себе тягает сам бизнесмен. Керосиновый двигатель машины громко тарахтит. Продавец вставляет палку под механический пресс, и по наклону стекает в металлический кувшин сладкая мутная зеленая жидкость. Чтобы вкус как следует проявился, еще кладут под пресс разрезанные лаймы и корни имбиря. Ополоснул стакан в ведре с водой, разлил и пей. Десять рупий – дешево и вкусно.

Для остального отяжелевшему Астериксу не надо вставать с гамака. Прислуга, мальчишки, приготовят, принесут, вымоют, постирают, а стоят услуги на побережье Карнатаки смешные для рантье копейки. Взрослый неглупый дядька после трагических событий (гибели близких друзей на дайвинге) находится в анабиозе, я еще помню, что раньше он был творческим и активным. Не удержавшись, устроившись в гамаке напротив, говорю:

– Ребята, вы от безделья обалдели. Лежачий образ жизни не на пользу. Живете скучно.

– Да, вялый сезон. А год назад неплохо развлекались, богатых туриков из Гоа морочили. Приглашали, селили в виллу, название придумали «Дом брамина». Ты Нагу знаешь?

– Конечно. Он тоже приходил на борщ.

Высокий Нага живет далеко среди плантаций пальм, деревьев кешью и огородов с помидорами и баклажанами. Он тоже дауншифтер и здесь не первый год. Худой, бритоголовый, загорелый дочерна – кличка бывшему банкиру из Иркутска подходит. Очаровательно манерный, вкрадчиво обаятельный, извилистый, как змея. Он нравится и девушкам, и мужчинам. Змей-искуситель!

– Мы одевали его брахмачарьи, и он на ломаном русском за пятьдесят долларов показывал свежим турикам Гокарну, – продолжает, мерно раскачиваясь, Астерикс. – А что? Прикинь, экскурсия с настоящим, учившим русский язык брамином. Они платили.

У меня не укладывается в голове. Нага, известный количеством любовных связей, и вдруг брахмачарий. Если по-настоящему так называют мужчин, рожденных в варне – сословии браминов, проходящих обучение у духовного учителя и живущих в целомудрии и воздержании. Ну и наглость!

– И что, никто не догадывался? – спрашиваю, не в силах поверить.

– Ты что, они все идиоты, один из них, ну, тот, с московского ТВ, даже фильм хотел снять. Мы ему порталы открывали.

– Какие порталы?!

– В город Варанаси. Пещеру знаешь, слева по дороге на Кудли-Бич? Мы многих накуривали дрянью покрепче, семечки одного дерева добавляли, вроде как ритуал Шиве, и объясняли: если сидеть тихо и медитировать, то правильные души через порталы за тысячу километров сейчас увидят священный Ганг и город мертвых.

– И что? Они видели?

– В пещеру же водили за дополнительную сотню баксов. Видели не видели, дело десятое, за такие деньги никто не хотел признаваться, что король-то голый, – лежа, не прекращая раскачиваться, повествует сагу о прошлом Астерикс, – мы ж не для денег, весело было, а деньги вернули бы, если бы кто-нибудь признался, что не видел ни хрена.

У каждого йога своя дорога!

Сошлись концы с концами. Как рождаются мифы! «Искатель» из Арамболя услышал или прочитал в Интернете бред очевидца и ищет около Варанаси обратный вход в порталы, выдуманные от скуки, в Гокарне.

После праздника Дивали мы с тобой смотрели эту пещеру и многое другое. Поездка к статуе огромного Шивы-Муредешвар и на высоченные водопады Йогов, самые большие в Индии. Через густые джунгли Западных Гат река несется по разбросанным скалам и камням к знаменитым водопадам и падает с высоты.

Пещера рядом с Кудли-Бич. Уже новая дорога из бетона ведет на пляж. Можно не пешком пройти на Кудли, проедут и скутер, и байк. Но легко сбиться с тропинки и пещеру не найти, всюду поднимаются высокие зеленые кусты кешью, посаженные неровными рядами на плато из красно-черного туфа.

Государство восстанавливает леса. Крестьяне на жаре долбят киркой камень и в ямах помещают саженцы, засыпают землей. Кусты, что были мне по колено, уже больше моего роста. Цел бамбуковый шест у входа. Желтые флаги, развевающиеся на ветру, видны издалека. Флаги обозначают, что алтарь не осквернен и годен для богослужения.

Хорошая пещера, ты помнишь? В дальнем углу алтарь, его постамент за долгие годы молитв отполирован телом неизвестного отшельника. Намоленное место. Сквозь отверстие в своде, перед алтарем, с поверхности падает солнечный луч. Отдельный микроклимат – на поверхности жара и воздух высушен, внизу глубокая тишина и влажная темнота. Ты фотографировал летучую мышь, у нее была страшная мордочка и красные от вспышки глаза. Герои фильмов ужасов на деле робкие, милейшие существа. Испугавшись, с тихим писком отползают по каменным сводам в темные углы, не выдержав, срываются в полет и исчезают. Останавливающиеся в пещере на ночь бродяги-садху ничего против рукокрылых соседей не имеют.

Законсервированная тишина пещеры. Придя, я подолгу сидела, молилась и вспоминала тебя. А ты забыл? Не страшно. Сегодня мне удалось напомнить о себе.

Живи счастливо и помни. До свидания.

P. S. Леша Цепилов начал ориентироваться и на местности, и в людях, много лечил недужных в Арамболе. Выстраивалась очередь, и он, будучи на пляже, не каждый день мог поплавать. Женился на русской по индуистскому обряду. Напротив прибоя брамин Ананда в присутствии океана и обязательном присутствии божества огня проводил церемонию на закате. Жених и невеста надевали на шею друг другу цветочные гирлянды – символ любви и верности. Свадебный ужин был в ресторане Чандана и Варвары, в «People».

Нага открыл в арендованном чай-шопе ресторан и варит борщ по моему рецепту. Астерикс сорвался, запил – белая горячка. Попал в психушку – вывезли на родину. Продюсер все-таки снял кино, вставив в него эпизоды с ловлей рыбы сетью рыбаком в Гокарне. Примус в Москве ухаживает за умирающей от рака матерью.

Да уж, какая карма – такая и дхарма!

А я – гид: вожу туристов за деньги и стараюсь не врать.

ПИСЬМО № 24

АСТРОЛОГИЧЕСКАЯ ПУДЖА

Их пепел огненный развеяла как бред.

В седмичном круге дней горит их беглый след.

О, пращур Лун и Солнц, вселенная Сатурна!

Максимилиан Волошин

Привет!

Однажды вечером в Гокарне иду вдоль прибоя. У океана в жару свежо: брызги долетают и касаются кожи. Волна выбрасывает под ноги морскую звезду. Она закапывается живыми лучами в мокрый песок – ждет волну.

Рыбацкие деревеньки я обходила подальше, чтобы местные не отвлекались на порнографическое для них видение белой женщины, бредущей (в купальнике и парео) по кромке воды. Издалека я разглядывала рыбаков, вытаскивающих на песок черные лодки после вечерней рыбалки. Видно, как они, сортируя живую рыбу, резво отпрыгивают, если в сетях запутывалась морская змея, похожая на мурену. Толстые, как туго набитый детский чулок, рыбообразные твари ядовиты. Низкокастовые рыбаки твердо знают, что ведическое «не убий» к морским гадам не относится. Тяжелым веслом босой рыбак бьет по извивающейся гадине, пока она не перестанет шевелиться, и, подцепив веслом, отбрасывает в сторонку на песок. Их не едят.

Я перешагиваю длинное, зубастое тельце.

Вдох-выдох, шум прибоя. Дышит вечностью океан, то нашептывает, как друг, то утробно вздыхает. Как только солнце тонет в море, сгустки тьмы накрывают пляж. Сотни маленьких крабов вылезают из нор и шуршат по песку. Месяц в небе Индии рожками вверх, как улыбка. А у русского рожки сбоку. Освежающий вечерний ветер разносит запах водорослей. Где-то далеко позади хижин в саду квакают лягушки. Волна мягко, почти беззвучно плещет о песок. На горизонте вспыхнул и погас огонек. Невидимые корабли обменивались световыми сигналами.

Идя размеренным шагом по кромке прибоя, я услышала в темноте русскую речь и, спросив разрешения, остановилась познакомиться. На песке сидят немолодые люди. Над нами висит частая россыпь низких звезд.

Супруги из Казахстана: она немка, а он чистокровный русак. После сорока лет брака муж не сводит с жены влюбленных глаз. Она тот самый редкий случай молодости души! Пронзительно-голубые глаза светятся как топазы на загорелом лице. Морщинки лучиками.

Ясноглазая дама – геолог, любит камни, дольмены и разбирается в травах. Супруги много работали, все преодолевали и смогли вырастить семерых детей. Взрослые дети разлетелись свободно. Двое нашли себя на военном поприще в Санкт-Петербурге, двое учились в Москве, а трое в Германии. Впервые за много лет, освободившись от груза ответственности, пара жила друг для друга, путешествуя, останавливаясь в домах детей, разбросанных по белому свету: от казахстанских степей до Европы и пляжей Аравийского моря. Сыновья помогали родителям деньгами. Не зная английского языка (лишь русский и немецкий), старики нашли в Гокарне рекордно дешевый домик в саду среди деревьев кешью. Каменный старый сарай. В саду готовили на костре походную еду, докупая на рынке только фрукты и овощи. Количество привезенных припасов было стратегическим. Мука, макароны, крупы, консервы и главное – травяной сбор с родины в полотняной наволочке для приготовления душистого чая.

С таким провиантом можно пересидеть на берегу Индийского океана не только кризис, эпидемию, но и небольшую гражданскую войну. Канистра с водой висит на ветке дерева в чехле из ткани, если смачивать морской водой, то на ветру вода охлаждалась как в холодильнике.

Я заходила в гости. Пробовала угощение, рассказывала и отвечала на вопросы. Бабушка с дедушкой не общались с диаспорой. Они ведь не пили, не курили. И психоделикой не увлекались. Но передали для ребят чай.

Смущаясь и трогательно рдея, перебивая друг друга, старики изложили мне некий план и попросили помочь. «Филимон и Бавкида» мечтали выиграть приз в лотерее, за которой следили по Интернету. Они попросили найти пандита – брамина – и заказать пуджу на выигрышные цифры лотерейного билета. Желательно в храме Ганеши-Ганапати, так как всем известно, что некровный сын Шивы устраняет препятствия на пути и покровительствует богатству.

М-да, однако, задача-то нестандартная, интересная, надо помочь. Но английский у меня ну о-о-очень условный, я его учила на ходу. Как я про желаемый выигрыш буду объясняться с браминами?

Утром я прогуливалась по ступенькам вокруг прямоугольного священного озера – Коти-Тиртха. Брамины считают, что в небольшом пруду собрались воды десяти миллионов святых водоемов. Всего несколько месяцев назад я хотела искупаться в нем. В начале сезона воды было больше и не такая мутная, но ты берег меня и не разрешал антисанитарное времяпрепровождение.

Мальчик-пловец, охотившийся в зазеленевшей воде священного бассейна с привязанным веревкой к ноге магнитом за жертвенными монетками, уже собрал небогатый урожай и ушел.

Я кормила прожорливых рыб и заговаривала с принимающими священное омовение взрослыми брахмачария, благо их всегда можно узнать по прическе шике. На наголо обритой голове оставлен на затылке длинный клок волос. Как у запорожских казаков оселедец. Во время последнего апокалипсиса, не бойтесь, нам погибель не грозит, грядет не скоро, в конце Кали-юги появится последняя аватара Вишну, всадник по имени Калки на белом коне, и будет он испортившемуся человечеству рубить головы. Вайшнавская прическа наверняка существенно облегчит ему задачу по истреблению извратившихся людей.

Нужных мне брахманов еще можно узнать по священному шнуру из скрученных трех хлопковых ниток на обнаженном торсе. Его носят с двенадцати лет после ритуала. Шнур — джаханави – связан вручную. Ношение его через левое плечо помогает мужчинам, выполняющим обет безбрачия, накапливать и контролировать необходимую женскую энергию Шакти.

Тема будущей пуджи, обозначенная стариками, специфическая, зато легко отсеивать непригодных пандитов: жадных и тупых. Статус хранителя древних религиозных знаний – не гарантия высокой морали. И после проб и ошибок нашла брамина, который выслушал меня с вниманием, а не как «остричь белых овец».

Не все золото, что блестит, не все истина, что санскрит. Глубоко задумавшись над задачей – священные Веды ведают все, но не выигрыш в лотерее, – бритоголовый монах решил, что подойдет астрологическая пуджа, задабривающая на всякий случай все созвездия разом и устраняющая вредное влияние хромого Шани-Сатурна. Проходить она будет во втором по значимости храме Гокарны, в Шри Махаганапати. А после умилостивления далеких светил будет щедрое приношение для Ганеши. Двенадцать продуктов и напитков для любящего поесть сладости божества. Идея хороша, и я одобрила сценарий.

Довольная, я спешила обрадовать супругов.

Был выбран день и час в соответствии с лотереей и передвижениями по небесной орбите Шани. Было уплачено на покупку продуктов и за проведение пуджи. Ну что же, в древности брамины-арии в качестве мзды меньше одной священной коровы за ритуал не брали. Обижались.

В назначенный день до церемонии участникам предписывалось воздержаться от завтрака, чтобы освященные фрукты и сласти после пуджи были первой едой за день.

Для астрологического ритуала пуджари позвал младшего брата, тоже служителя храма. И в два голоса на прекрасном ритмичном санскрите они приступили к древнему действу. На каменном полу, напротив широко открытых алтарных дверей, стоял большой металлический поднос и в маленьких плошках лежали тщательно приготовленные продукты. Масло ги, молоко, ячмень, пшеница, рис, семена кунжута, сахар, сушеные и свежие фрукты, керд, растительное масло, мед. Была хорошо видна находящаяся в алтарной части мурти храма стоящая статуя слоноголового Ганеши.

Фигура явлена, то есть появилась сама. Есть легенда, что в неописуемо древние времена нашли большой железный метеорит, и поскольку силуэт напоминал фигуру божества, то, обработав скульптуру, мастера придали статуе окончательный облик. Построили храм. И люди поклонялись необычному Ганеше столетиями, а может быть, даже и тысячелетиями. Брамины не допустят экспертизы статуи, чтобы не было осквернения божества.

Громогласные индусы, войдя в храм, дергали за веревку храмовый колокол (надо сообщить Ганеше о приходе, а то вдруг он не заметит молитвы), замолкали и падали ниц… Долгожданная встреча с мурти приводила их в трепет.

Начинается ритуал. Я переводила и подсказывала, когда моим подопечным надо было кланяться или обходить алтарь. Пуджари говорил мне, что делать. Английские слова оказались простыми. Мужчине приказали, соединив ладони в намасте, сконцентрироваться на образе любимого божества, разрешили выбрать, но не сообщать о выборе вслух. А женщина, взяв крепко руку мужа, должна была сосредоточить мысли только о нем, о супруге, потому как «нет бога для любой женщины выше, чем ее собственный муж».

Служба завораживала. Настроены серьезно. Искристые глаза внимательны. Звуки Вед на санскрите гулко вибрировали под черными закопченными сводами храма с двух сторон, братья проговаривали их синхронно, что рождало странный акустический эффект, казалось, что звучит прямо в голове. Исчезало время. Лучшая медитация – спонтанная, и она нас, заслушавшихся участников богослужения, заполнила. Очнувшись, я поняла, что Ганеша принял доброжелательно омовение молоком и медом. И, получив прасад – бананы и кокосовые орехи, мы с надеждой отправились по домам.

Дорогой, ты жаждешь чуда? Вселенской халявы? Огромный выигрыш, старики стали миллионерами, перестали экономить и возить с собой продукты. А поверив мне на слово, вдруг ты рванешь, бросив дела, в Гокарну разыскивать братьев священников?

Ага, если бы. Не торопись. Угаданы были только две цифры из шести.

На другой день я опять сидела рано утром на гатах священного пруда, кидала кусочки чапати рыбам, разевавшим голодные рты. Дождавшись появления старшего из братьев, я спросила:

– Почему хорошие люди мечтали о деньгах и не получили желаемого?

– Господь лучше знает, чем их наградить. У русской пары есть дети и здоровье. Разве лучше было бы, если, получив деньги, они потеряли или жизнь, или уважение? – медленно, подбирая слова на английском, чтобы я понимала, отвечал мне пандит.

– Да, не лучше. – И я кивала.

Через два дня старики уехали, а мне достался стратегический запас. Я продолжала баловать компанию кулинарией. С каждым днем нарастала жара – в полдень выходить на пляж невозможно. Поставив сковородку на раскаленный песок, можно поджарить яичницу. Астерикс по-прежнему каждый день тихо раскачивался в гамаке. Примус рассказывал о том, как в Антарктиде с научного корабля спускал на воду в шторм торпеду с оборудованием… Висеть в гамаках и слушать об айсбергах в океане, спрятавшись от пылавшего жаром солнца в тени большого дерева кешью, было приятно.

По ночам ко мне через решетку открытых окон повадились котята. Два трехмесячных котенка. Они пытались насытиться, хотя, казалось бы, у меня не было ничего для котов интересного. Но это были индийские кошки.

Вы думаете, что кошки во всем мире одинаковы? Нет, здесь все не так.

Однажды иностранец спросил знакомого индуса:

– А как вы подзываете кошек?

– А зачем их нужно звать? – недоумевал собеседник.

В Индии кошки встречаются редко и не бывают по-настоящему ласковыми и домашними. Индусы кошкам не доверяют, считают нечистыми. Их не кормят, не гладят и не чешут за ушком. Они не умеют урчать. В короткой, часто плешивой шерсти кишат блохи. В глазах нет уверенной вальяжности наших любимцев, а есть настороженная готовность сорваться с места и бежать. Они едят все что попало. Тухлую рыбу, валяющуюся около рыбацких лодок, рыбьи кишки и головы в сточных канавах на рынке, любые объедки, найденные на заднем дворе харчевни, вроде пригоревшего теста и вчерашнего риса с красным перцем.

Да-да, перец не острая приправа, как думают в России, а еда. Перец едят все: люди, дети с полугодовалого возраста, собаки, кошки, коровы, куры и золотые рыбки в декоративных бассейнах (я проверяла), а в кошачий корм индийские кошки не верят.

Ночные гости разрывали бумажные пакеты с мукой. Утром на каменном полу были следы, похожие на белые цветы. Они набивали сухой мукой маленькие розовые пасти. Грызли соломинки спагетти и пытались обглодать сырую картошку. Я стала заваривать овсянку не только для себя. Оставляла полную миску под окном. Котята вскоре осмелели и стали приходить ко мне днем. Насытившись, они играли друг с другом и лазили по стволу пальмы у крыльца. Малыши были песочного цвета. Более темная полоса, сгущаясь, ремешком шла вдоль узкого позвоночника. Огромные уши на треугольной вытянутой мордочке, большие лапы и поджарое тело, покрытое короткой бархатной шерстью. Рядом со стволом кокосовой пальмы котики выглядели как миниатюрные копии американских пум.

Я хотела, но не могла вывезти одного домой. В Гокарне не было ветеринаров. Сертификат о прививках невозможно приобрести. А усыпить снотворным и везти малыша контрабандой за пазухой было бы и рискованно, и жестоко. Рассчитать дозу я не смогу, котенок обязательно проснется, и по закону невезения именно когда я буду проходить таможенный контроль.

В Гокаране между тем идет Холи. Холи – праздник весны, новый год перед сезоном дождей. Разукрашенные с головы до пят мужчины неопределимой под красками расы стоят на улице и кидают яркие порошки в прохожих. Они пригоршнями щедро мажут лица детям. Визг, писк, смех и цветная пыль столбом! Никто и не думает уворачиваться. Одежда на мне ношеная – на выброс. Встречу праздник лицом к лицу! Я прошу одного красильщика:

– Сделай, пожалуйста, мне маленькую тику!

– No problem! – И слушается, как всегда слушаются индусы. Он крепко берет меня за локоть – не вырваться, ох напросилась! – и щедро мажет ладонью по моему лицу.

Мир в нежном свете вдруг засиял из-под ярко-розовых ресниц! А встречный народ улыбается и кричит, увидев мою радужную физиономию, с балконов и из темных лавок.

– Хеппи Холи!

Из унылой женщины я стала ребенком! Да здравствует индийская цветотерапия – Холи! Хотя бы на полчаса, на пол-улицы городка Гокарны.

Мой милый, ты помнишь одну из местных женщин? Нет, она не жена брамина, а одна из адиваси-племенных дам. Она не улыбалась туристам, как все, а торговалась со строгим лицом и царственной осанкой, в коротком зеленом сари, завязанном так, как принято на побережье Карнатаки, без кофточки, с обнаженной спиной. С непременной тяжелой гроздью бус на шее. Она по-прежнему продает у входа в храм Ганеши-Ганапати плетеные гирлянды из белого жасмина по десять рупий. А время, когда ты покупал для меня сладко пахнущие цветочные связки, – не вернуть. Еще не старая полуголая рыбачка, когда встречает меня на улице и пытается навязать цветы, меня не узнает. Все белые на одно лицо.

Надеюсь, у тебя все хорошо. Надеюсь, что ты жив-здоров и, вспоминая меня, не теряешь былого уважения.

До свидания, мой хороший. До новой встречи.

P. S. В Москве я хотела найти такого котенка. Меня заворожила дикая красота, и как же я изумилась, когда похожая порода в клубах домашних животных называлась абиссинская и стоила больше тысячи долларов. Тот, кто смог бы привезти из Индии мешок никому здесь не нужных котят, озолотился бы.

ПИСЬМО № 25

ПОИСК РАБОТЫ, ПОМОЩЬ БРАТА, МЕТАМОРФОЗЫ ЗЕРКАЛЬНОЙ ДЕВЫ

Куда ведет эта дорога, ты узнаешь только в следующей главе.

Не заглядывай вперед.

Я зря искала ответ, я нашла своего грустного бога,

Он не знал обо мне.

Елена Сурина

Привет, драгоценный!

«На следующую ночь, когда султан удовлетворил мужскую потребность, Шахерезада продолжила дозволенные всемогущим султаном речи».

Брильянтовый, яхонтовый. Кто же с тобой, мой бесценный, сравнится!

К чему я о Тане? Да к тому, что твое мнение было верным и интуиция не подвела! А меня обезоружило ее умение слушать, дисциплина, йога. Таня – отличное зеркало: я думала, что она понимает или вот-вот поймет, но не тут-то было, она отражение моих мыслей, а сама мнения не имеет.

Таня появилась в ресторане «Skyline». На заднем сиденье скутера сидел голландец по имени Кал, или ласково Кали. С именами у ее дружков нехорошо. Не звучит: один – Отит, другой – Кал.

Угадать возраст бойфренда невозможно. Приклеенная к лицу улыбка открывала оскал фарфоровых зубов. Загорелый лысый крепыш на полголовы ниже Тани. Любовь зла, полюбишь и козла. Она сказала, что любимого послал ей не кто иной, как сам Шива.

Ага, Шиве-Натарадже, космическому повелителю танца, разрушителю Вселенной, управляющему ходом времени, делать нечего, кроме как искать русским девам любовника!

Была шива ратри в Гокарне. Праздник – ночь рождения Шивы. Днем толпа возила на себе – тянула канатом – высокую разукрашенную храмовую колесницу с главным атма-лингамом по единственной широкой улице. Гремели барабаны. Странствующие факиры, передвигающиеся от города до города, от праздника до праздника, танцуя, высоко подпрыгивали в экстазе. Темные и низкорослые, они протыкали свои щеки насквозь металлическими трезубцами, жертвуя боль и кровь Шиве. Их костлявые, не евшие досыта жены стучали в барабаны, а голые дети путались под ногами и хватали за край одежды прохожих, тех, кто богаче и не успел увернуться. Шокированные туристы щелкали камерами, увековечивая чужую кровь. Я объясняла туристам, что каждый взгляд и щелчок фотокамеры стоит денег. Надо платить, а то проклянут…

Вторая колесница для Ганеши-Ганапати, древней статуи из храма через дорогу.

Таня по случаю приоделась в новое чоли и сари. Брахман в знак очищения побрил ей голову – прощание со старой жизнью и начало новой. В этот день она познакомилась с Кали и переехала к нему.

Какие декорации! Индийский гламур. Сценарий комикса для доверчивых глупышек. Она повелась на россказни ловеласа. Почему для многих фальшь дороже жизни? Слепые, широко открытые глаза.

Я увидела их в Гокарне. Они приехали, чтобы поселиться на пляже Кудли. У Кала была хижина, и он пригласил меня, подругу Татьяны, откушать манго нового урожая.

После ужина я перестала существовать для Кали. Я ела манго не вымыв руки и без помощи ножа. Все русские свиньи!

Во-первых, это мои руки! Хочу – мою, а хочу – нет. Во-вторых… Какое может быть во-вторых! Мысли перебивает запах. Спелые манго пахнут упоительно… Манго невозможно есть прилично, а неприлично получается вкуснее. Сладкий оранжевый сок размазывается по лицу, когда обгрызаешь волокнистую косточку, а ножиком все не достать.

Через три дня он выгнал Таньку, ты не поверишь, за неправильно сделанную эпиляцию! Не перепутай, эпиляцию она делала не ему, если бы… да, без анестезии… а себе, но его не устроило. Эстет.

Дежавю. Что же мне напоминает. Ага, история из Махабхараты: волосатая демоница Хатимба. И девушка без денег и документов очутилась на улице Гокарны. Таня пришла переночевать ко мне. Соседи Примус и Астерикс недоумевали: у меня поселилась девушка, спит со мной в двуспальной кровати, и я зову ее наложницей. Интрига.

Не продержавшись три дня, европеец-пенсионер испугался: вдруг свежая девица убежит. И сибирячка опять повелась!

Прошло несколько месяцев. В конце лета дома раздался телефонный звонок. Выезжая в очередной раз в Индию, Таня проездом была в Москве и попросилась переночевать.

Она рассказала, что Кали не хочет ее кормить. Надо зарабатывать, поэтому ей пришлось выслать резюме в двенадцать турагентств, работающих в Гоа. Девушка искала работу гидом. И ее пригласили. Таня говорила о том, что я знаю в сотни раз больше об Индии, религиях, ведических историях. И что? Я объясняла: «Не формат». Возраст, диплом не соответствует, и английский у меня very special. Дискриминация.

Оптимистка произносит: «Не волнуйся». И сочиняет для меня бодрое резюме, строчку о возрасте ничтоже сумняшеся пропускает, а знание английского определяет «в пределах необходимого для Индии». Вот это формулировка!

Оставив мне информацию, полученную с перспективной работы, барышня-крестьянка упорхнула. А я учила мудреную статистику и ждала предложений. Мне повезло. Лиха беда начало, опять начинаю новую жизнь. Вылетаю в Индию через Дели. Покупаю билет, и поезд мчится, пересекая равнины, плоскогорья, проезжает заповедник в Западных Гатах. Через двое суток дороги приезжаю в Маргао и уже локалбасом в столицу Гоа, в Панаджи.

Звоню. Мне было рекомендовано поселиться на севере Гоа, мол, фирма там располагается. Босс темнил и не давал точный адрес. Вдруг казачок-то засланный?

Я поселилась в Арамболе. Скука и предсказуемость окружающих. Мне пришлось ждать неделю в известном «Хемпе», выбрав ресторан не за рекламу в книжках о Гоа, а за безопасность и тишину. Я встретила твоего приятеля – Аджея. Индуса, рожденного русской мамой. Он был влюблен в милую девушку из Якутска. Скуластая и узкоглазая Машенька – опытная путешественница, говорит на нескольких языках. Если кто-нибудь из местных торговцев обращался на хинди к Аджею, Маша и переводила, и отвечала за него. Поскольку Аджей смахивает на уроженца Индии, а Маша вообще ни на кого не похожа, у собеседника прямо-таки коллапс сознания приключался.

Я сказала Маше, что буду работать гидом.

– А ты не боишься? Деньги хорошие, но… Я работала гидом: очень тяжело. И часто неприятно, – осторожно говорила мне Маша.

Но я не могла каждый день в «Хемпе» сидеть и ждать неизвестно чего.

Недавно прибывший из Москвы Дима, от хронического делать нечего, пытался меня развеселить. «Почему ты не улыбаешься? Смотри, какой замечательный сансет!» Новый неудачник – улыбка до ушей. Развелся с женой и продал гараж, чтобы жить в Гоа. Мечты, как, ничего не делая, жить в «раю». Фрики и дауншифтеры, меня от них тошнит. Ни с кем из них «в разведку не пойдешь». И путешествовать не поедешь. Ленивы и трусливы. Как человек может добровольно присоединиться к стаду!

– Поедем тусовать на Фри-маркет, я уже освоил байк! Мне хочется увидеть, как ты будешь улыбаться, – приглашает меня составить компанию Дима.

Нашел чем удивить-то – ездой на байке! Я с белыми драйверами ездить не люблю, они, подражая местным, пытаются и ездить как индусы, то есть в трех сантиметрах от машин, и разбиваются часто. Иногда насмерть.

И не объяснить, что про тебя, Дима, мне понятно и заранее скучно. Но босс не звонил, и вот я уже на Найт-Маркете.

Пока Дима паркует байк, я вижу, как ошивающийся в толпе чистильщик ушей (туристов на процедуру ему не подвигнуть) делает неуловимое движение около уха зазевавшегося англичанина. А когда возмущенный турист выговаривает нахалу, чистильщик, разжав кулак, демонстрирует маленькую многоногую извивающуюся сколопендру, придерживая ее пинцетом, и объясняет окружающим, как спас жизнь англичанину, вытащив насекомое из чужого уха. За «спасение» иностранец ему должен заплатить. Обалдевший «пострадавший» безропотно платит.

Поставив передо мной напиток, джентльмен Дима побежал тусовать.

Я разглядывала полуголую веселившуюся толпу, перемешанную равномерно: торговцы и покупатели, местные и белые, обгоревшие двухнедельные туристы и долгоиграющие татуированные фрики, спесивые гоанцы – потомки португальцев, их здесь меньше всего, и гастарбайтеры из многих штатов Индии. И конечно, драгдилеры, всех цветов, есть русские, есть черные в синеву африканские негры.

Здесь втридорога продаются переливчатые сари из шелка, покрывала, палочки благовонных курений, кадила и посуда из бронзы, дамасские кинжалы, резные ширмы, усыпанные камнями шкатулки и кувшины, керамика, ковры ручной работы из Кашмира – все сувениры, производимые в стране, а также поделки эстетствующих фриков.

Ну а если красочное изобилие не впечатлило пересыщенных туристов, то… «Добро пожаловать» в тибетский серебряный ряд! Вы найдете любые украшения из серебра, невозмутимых Будд, демонические маски, как образы кошмарных снов, бирюзовые и янтарные ожерелья, изогнутые ножи кукри, амулеты и браслеты из нефрита, сумочки, расшитые кораллами и каури, свитера и шапки из шерсти яка. И встретите, кроме украшений, чаши из человеческих черепов, оправленные в серебро, и флейты из женской берцовой кости, инкрустированные бирюзой и агатом…

Ага, не надо обвинять в жестокосердии тибетцев и непальцев. Беженцам зарабатывать надо. Они бы некрофильскими сувенирами не торговали, если бы спроса не было. Черепа и кости явно не европейские, и праведный христианский гнев по поводу несовершенства и жестокости здесь себя никак не проявляет.

Увидев в толпе огромного мужчину, что вверх, что вширь, где шея шире головы, я машинально подумала: «Русский». Молодой, но матерый мужик слегка повернулся. «Брат двоюродный», – пронеслась в голове бредовая мысль.

С буйными родственниками, крепко сохраняющими алкогольно-криминальные традиции, я предпочитаю не общаться, кроме… Выяснив как-то, что двоюродный брат отошел от семейных нравов и стал после обучения в Альпах шеф-поваром итальянского ресторана в Москве, только к нему я и заезжаю в гости не чаще раза в год. А то и реже. Но он не может быть в Гоа, он отдыхает в Таиланде, Италии, на острове Ибица… «Не может быть. Что за черт? Doppelganger!» – прорывается сквозь сумятицу мыслей следующая идея. И я, чтобы проверить, кричу двойнику, заглушая шум и музыку: «Севка! Король!»

Мужик поворачивает богатырскую шею и… «Все-таки брат!» – вспыхивает в сознании. И я разглядываю родственника.

– Я знал, что скоро тебя увижу. Очень рад. Ты мне приснилась два дня назад. – Младший братик расплывается в довольной улыбке.

Общаться в рыночном шуме и гаме невозможно. Рассказав, что его пригласили и отдохнуть, и поработать (обучить персонал изыскам высокой кухни) в отель на Морджиме, брат приглашает заехать в гости на другой день.

Ночью я добиралась домой, погрузив бренное тело на багажник мотоцикла Димы. Драйвер любезно пригласил к себе в гости и, угощая, приговаривал: «Наконец я вижу твою улыбку!» Никак не может оставить мечту по укладыванию меня в нужную позицию. Будущий фрик: за три-четыре месяца потратит деньги, перепробовав все виды отравы, сделает татуировку, найдет обнищавшую наркоманку, свой «самовар» не догадался привезти.

Таких здесь полно. Будущий житель «острова невезения». Как много здесь людей, не реализованных ни в карьере, ни в творчестве, ни в семье. Ну что же я так злюсь! Какое мне дело?

Потому что вижу между нами, мною и этими неудачниками, все-таки что-то общее. Я тоже пока не смогла обрести крылья. Двери моего будущего закрыты. «Тихий голос несбывшегося».

Какого черта Александр Грин придумал то, что было, но не сбылось! Оно сводит меня с ума! Я найду эти двери и взломаю замки, вышибу телом, раздеру руки в кровь, но увижу, узнаю, что спрятано за закрытой дверью. «Зеленой дверью» «в коридоре между мирами»!

Знаки судьбы.

Дорожные знаки. Но как их читать?

Я улыбалась не Диме, а встрече с братом. Пыталась понять, зачем же шутят ангелы-хранители? Они ничего не делают просто так.

Утром, доехав до банкомата, оказываюсь перед лицом катастрофы. На секунду отключилось электричество на улице. Как всегда, не вовремя… Карта застряла. Дозвонившись в Москву, я выяснила: сигнал показался подозрительным, и банк заблокировал карту, а чтобы ее оживить, надо вернуться и писать заявление с подробным описанием случившегося.

Нормально? А? Я неделю как приехала, виза на весь сезон. Денег нет, они законсервированы в банке, в кармане только тысяча рупий. Из плюсов один: у меня есть обратный билет. И все же я надеялась заработать, возвращаться, бежать от трудностей – глупо. Могут догнать.

Доехав до Морджима на локалбасе за пять рупий, я душевно провела время в шезлонге у бирюзового бассейна в роскошном, ныне русском отеле «Папа Джоли», в гостях у брата-повара. Ездила за компанию за покупками в единственный в штате Гоа супермаркет «Ньютон» и поесть в лучший португальский ресторан Анджуны в машине с кондиционером и личным шофером отеля. Как всегда, излишне болтливая, я проговорилась о трудностях. Встречаемся мы редко, и я не ожидала дальнейшего.

Закуривая сигарету у сувенирного бутика «Фаб-Индия» в Кандолиме, Сева неожиданно спросил:

– Слушай, а когда я был у тебя в последний раз на дне рождения?

– Лет пятнадцать, а может, и двадцать назад. А что? – недоумеваю я. Какой день рождения, я их давно не праздную.

– Хочу тебе подарок сделать на именины. – С этими словами младшенький братишка протягивает мне доллары.

Именинницей я, правда, буду как раз через полгода, уже на родине, дома. Я была искренне тронута, предлагала вернуть в Москве долг, но братик отказался.

Ты не знаешь, изумрудный-яхонтовый, к чему я тебе это рассказываю? Да веду я тебя куда надо, но, как и положено настоящей Шахерезаде, «жемчужине» давненько «не сверленной», «верблюдице, никем не объезженной», уклоняю нить повествования в сторонку, дабы впустить в сказочку не слишком скучную мораль! Терпи, драгоценный. Я от тебя, мой резво скрывшийся герой, и не то терплю. Развиваю невозможные для меня, истинно женские добродетели, терпение и смирение, а также умение ждать!

Наконец я встретилась с боссом. Эрудиция произвела впечатление: меня отправили в Хампи с двумя машинами, десятью туристами и девушкой-гидом в придачу. «Коллега» была в Индии и, соответственно, на руинах Виджаянагара первый раз.

Во избежание недоразумений впредь именую начальника Остапом, так как сей достойный господин напоминал турецкого подданного. Ну а то, что турбизнес в странах третьего мира – рискованная афера и не всегда легальная, я думаю, разумным людям напоминать не надобно.

Появилась хорошо оплаченная работа, и я нашла постоянное жилье ближе к ней.

Таня к работе не приступила, так как дом Кали находился в Палолеме, в семидесяти километрах от офиса турфирмы. Далеко ездить.

В следующий раз престарелый капризный бойфренд выгнал ее из дома за прибавку в весе, через неделю милостиво пустил обратно. Она стала есть «правильно». Ничего, кроме риса и фруктов. Еще раз выставил, поссорившись из‐за чужого мнения. Без денег и обратного билета, однако немножко-таки беременная Танечка опять оказывается у меня. Живу я сейчас в Нагуа рядом с Арпорой. Квартира двухкомнатная. Поместимся. Мне кажется, что ей надо заработать хотя бы на дорогу домой, и я устраиваю Таню гидом.

Не знаю, как родители воспитывали дочку. Определить уже не удастся, потому что Кали за полгода сожительства выдрессировал ее как домашнюю рабыню под европейский стандарт гигиены, немыслимый в тропиках. Странно, что барышня все свободное время моет полы, борется с повсюду проникающей пылью и драит плитку в санузле. Таня вздрагивала, если после работы я заходила к себе, не вымыв руки. Ну что же, у всех свои тараканы, а ее чистоплотные насекомые полезны в быту.

Я-то думала, когда у меня появилась соседка, что можно будет поговорить о решениях в трудных ситуациях с туристами и, может быть, она поучит меня английскому языку по выходным.

С работой сложилось, а с общением не получилось. Купив в аптеке тест и получив вместо смутной догадки информацию о беременности, Таня часами говорила с Кали по телефону. Решив, что русская затеяла игру, не поверив на слово, вскоре Кали примчался в нашу деревню. Он повел девушку на УЗИ в больницу в Панаджи к гинекологу. А получив в руки снимок с миллиметровой точкой, помеченной фломастером врача, испытал прилив отцовских чувств и желание примириться. Ни одну из партнерш по утехам не удалось уговорить родить. Последний шанс перед уходом со сцены персонажа, растянувшего лет на тридцать амплуа героя-любовника.

Мнение я старалась держать при себе. Каждый имеет право не только на разумные решения, но и даже, казалось бы, на непростительные ошибки. Не мне решать, вдруг ее душа жаждет страданий и унижений. Не судите и не судимы будете. Аминь.

С коробкой пирожных и бутылкой вина гордый Кали появился у дверей, дабы отпраздновать оплодотворяющие свойства своего сперматозоида. Ну, будущая мать имеет право помириться со счастливым отцом (может, хоть денег даст на еду и витамины беременной), поэтому я их в двух словах поздравила. О чем можно разговаривать с моральным уродом. Но на другой день, вернувшись поздно вечером, я опять увидела Кали. Догадалась, что вежливость была оценена как вседозволенность, я объяснила Таньке, что не хочу видеть человека, который русских женщин считает грязными и лживыми. Таня вроде бы поняла меня, но за поздним временем попросила не выгонять его на улицу. И я разрешила, надеясь, что больше его не увижу.

Ночью в соседней комнате на двуспальной кровати межнациональная пара праздновала очередное единение. Поутру вместо вчера еще понятливой девушки я встретила на кухне фурию. Голос звенел, накручивая себя, Таня бредила: «Ты не смеешь его выгонять! Он мой муж!» А Кали прятался в комнате, тщательно прикрыв дверь.

Вот это да! Ага, «ночная кукушка дневную перекукует». Перепрограммирование. Я произнесла единственно возможное решение, что «преданная жена» уйдет вместе с так называемым «мужем».

«Ты хочешь денег, ты хочешь получать больше!» – кричала Таня, забыв, что не платила за жилье.

«Собирай вещи, я ухожу на работу и не хочу здесь никого видеть», – объявила я.

Вечером после экскурсии я обнаружила, что Таня забрала с собой даже средства для мытья посуды. И, оставив деньги за проживание, вычла из платы стоимость ключей и купленного для себя же матраса. У русских крохоборство не в почете, ясно, откуда ветер дует. Демонстрация голландского пенсионера.

Теперь ты все знаешь, мой «драгоценный алмаз», так давно «не граненный» мною, от меня, болтливой Шахерезады, насколько хорошо ты угадал сущность Тани, называя ее «наложницей»! Она, оказывается, годится только драить унитазы и быть инкубатором для Кали.

Где обещанная мораль? Вот: «не вводите во искушение слабых сих». Больше не буду искушать помощью девицу. Надо держаться подальше.

Еще одна сказка закончена. А жизнь продолжается.

До свидания, милый. Удачи.

P. S. № 1. Иногда мне жаль Танечку. Не личность, ее, в сущности, нет, а как прекрасный материал, фактуру. Красивые глаза! Натренированное йогой тело – ничего лишнего. Гладкий обтекаемый торс, как у дельфина… Добрая (глупая) девушка пропадет. И ребенка ее превратит в психопата папаша, ему нужны люди только для самоутверждения.

У Тани родился сын. Я ее не видела. О ребенке рассказала Люда. Кал по-прежнему унижает Таню, но боится, а вдруг баба увезет наследника в Сибирь, и держит при себе. А она каждый день чистит и чистит пол, унитаз, дверные ручки, плитку…

Аджей и Маша вместе объехали Азию. А потом неожиданно разошлись…

P. S. № 2. Приезжая в Арамболь, через четыре месяца я встретила Диму. Татуировка была на полспины. Еще через месяц вокруг него крутилась душевнобольная девушка. Дима оплачивал ей лечение. Логики не было, а марихуаны достаточно. Вскоре душевнобольная оказалась беременной. Через полгода я заехала попить клубничного сока в «Джус-центре» Чапоры, и меня позвали за стол. Подруга Димы была на девятом месяце. Родился ребенок, и Дима гордо возил на байке привязанную платком к папе крошечную девочку, рожденную в Гоа неизвестно зачем.

Владелец ресторана «Хемп» Вася Караваев год сидел в тюрьме «Агуада». Написал исповедь драгдилера «Психоделическая устрица» и теперь торгует книгой на пляже.

ПИСЬМО № 26

ВОСХОЖДЕНИЕ НА ГОРУ ГЕРНАР, ИЛИ ОБИТЕЛЬ ГОСПОДА ДАТТАТРЕИ

Я вышел в путь и весело иду,

то отдыхая в радостном саду,

то наклоняясь к пропастям и безднам…

Николай Гумилев

Привет, моя радость и горе!

Ты обращал внимание, милый, на раджастанские покрывала? Вряд ли.

Веками в Индии существует невероятная нищета. Ручной труд ничего не стоит, а продукты и вещи, наоборот, являются непреходящей семейной ценностью. Знаменитые канчипурамские и бенаресские парчовые сари, вышитые ниточкой-канителью (старое русское слово), или зари («слово» на хинди) – нитью из золота. Дорогие сари носят по сто лет, надевая по праздникам и на свадьбы. Их передают по наследству от бабушки к внучке, и только когда сари окончательно превратится в выцветшую рваную тряпку, пригласят специального человека, а он под присмотром хозяев сожжет ткань дотла на жаровне и из пепла достанет крошечный слиток почерневшего золота.

Раджастанские покрывала делают, используя остатки хлопка. Собрав старые юбки гхагра, сплошь вышитые, чоли с многочисленными вставками из круглых кусочков зеркал, дырявые головные покрывала ручного ткачества, корсажи от пенджаби, отделочные ленты от шальвар, накопив лоскуты, мастерицы распарывают, отстирывают, разглаживают даже маленькие куски. Сложив из заплаток невероятно красивое по цвету и фактуре полотно, сшивают его, обрабатывая края объемным швом, цветными, вручную окрашенными нитками. И сидит на циновке в деревне старуха с огромной крестьянской серьгой в носу, словно Мойра, и творит бесконечную бесплатно-бесценную работу, а рядом, поджав ноги, сидят и шьют ее веселые внучки. Лишь только выучатся держать быстрыми пальчиками иголку, сразу приступают к пожизненной работе. Из морщинистых высохших рук в руки юные переходит мастерство рода.

И я собираю разодранную ткань по кусочку. Сплетаю мысли и события в замысловатый узор, где появляются друзья и враги, исчезнувший возлюбленный и случайные любовники, безмятежно играющие животные и невинно прекрасные божества: они оживают с каждым словом, вплетенным в пестро-рваное полотно повествования, и готовы вновь вмешаться в мою судьбу.

Узор – глаз не оторвать! Кровью раскрашен. То ли пальцы исколоты, то ли сердце разорвано.

***

Ты придумал маршрут, спросил меня, что мне интересно увидеть по пути… Разглядев на карте, что рядом находится Дварка, вторая столица Кришны, я захотела посмотреть легендарный город. Мне мерещились сохранившиеся развалины былых богатств его божественного основателя.

Мы опять в дороге, сначала поехали в Раджастан. Раджпутана – «земля царских сыновей», старинное название современного штата Раджастан.

Биканер, Джайпур, Джодхпур, Удайпур, Пушкар, Джайсалмер, Бунди, Мандава… «Я список кораблей прочел до половины». Перечисление названий городов – волшебная музыка – бальзам для изболевшейся души. Хоть к ранам прикладывай. Одни лишь имена оживляют вереницу фантазий, проникнутых образами героев «Тысячи и одной ночи»! Старые феодальные города с великолепными многочисленными дворцами, таинственными храмами. Заклинатели змей и факиры, слоны и верблюды, запряженные в скрипучие повозки с огромными колесами. Стада пятнистых коз с демоническими глазами. Вереницы усталых осликов бредут вдоль пустынных дорог, по обе стороны серых спин свисают торбы, набитые кирпичом из обожженной солнцем глины. У обочины стоят два верблюда и хмуро жуют колючки, а усатые пастухи с посохами пасут овец. Они обуты в кожаные тапки — джути, с дерзко загнутыми носами средневекового вида.

Рядом с городом Биканер есть храм Карна Мата. Единственный в мире, где поклоняются серым крысам. Их холят и лелеют: кормят досыта и поят молоком. Грызуны благодушны, приветливо машут хвостами и даже, кажется, интеллигентны – слишком уж они разумны. Они не хотели со мной общаться, идти на руки. Не позволяли себя трогать. А на голый торс паломника брахмачария, что лег, вытянув руки пред алтарем, залезали с нескрываемым удовольствием.

Из-за розовой окраски большинства старых домов Джайпура столицу Раджастана называют Розовым городом. Город выкрасили к визиту принца Уэльского 150 лет назад – розовый ассоциировался с гостеприимством. С тех пор выцветшие стены многократно подкрашивались.

Джайпур спроектирован махараджей Джаем Сингхом, любителем симметрии и астрономии. Сам махараджа изобрел часть приборов, напоминающих выставку абстрактных скульптур в обсерватории Джантар-мантар. На главной улице Хава-махал – дворец Ветров: за шестью сотнями резных окошек и балкончиков нет стен, лишь лестницы и узкие коридоры. И заклинатели змей, день-деньской сидящие напротив дворца Ветров.

Пологая, мощенная булыжниками дорога проходит под старинными укрепленными воротами и приводит в форт Амбер, венчающий вершину холма. Туристы любят подниматься в Амбер на слонах.

Джодхпур выкрашен синим цветом индиго – Голубой город. Говорят, здания красили цветом брахманской касты, а реалисты считают, что купорос, добавленный в побелку, защищает дома от термитов. Великолепны дворец Умад-махал в индо-сарацинском стиле и гигантская крепость Мехерангар.

Удайпур называют Белым городом, так как здесь много покрытых побелкой и мраморных зданий, что отражаются в воде вечных озер.

Джайсльмер – Золотой город. Его стены и форт созданы искусными камнерезами из золотистого песчаника и сияют на закате. Золото и кружева из камня.

Художники городка Мандава расписывали некогда шикарные дома купцов великолепной настенной живописью натуральными красками. Здесь нет одинаковых рисунков, ведь каждый богач, стремясь превзойти соседей, приглашал лучших художников касты читра.

Завтракаем в Удайпуре на крыше отеля «Лал гат» с видом на озеро и Джаг Мандир. Утром нам в тарелки лезут белки. Их не обижают. Пушистые нахалки набивают щеки овсянкой и тащат по столешнице круглое шоколадное печенье подальше. Ты купил печенье мне, а белки считали, что добыча принадлежит им по праву хозяев.

Рядом с Пушкаром начало бескрайней пустыни. Тар – Обитель смерти. Важные верблюды в сбруе, украшенной разноцветными кистями, ждут с погонщиками клиентов на сафари. Песчаные языки вытягиваются в сторону города, будто пытаются его поглотить. А весной даже черепахи в пору любовных игр издают звуки. Пустыня задыхается от зноя и горит на солнце, словно огромное медное блюдо – тали.

Все знают, что такое шведский стол, а знает кто-нибудь «тали фуд»? Когда за небольшую фиксированную плату ты получаешь поднос, на котором гора риса, а по краям металлические плошки (от шести до двенадцати) с готовыми блюдами, что наличествуют в харчевне, еще подаются чапати, папад и иногда на сладкое керд с фруктами и шарик гулаб джамула в сиропе.

Когда фрукты, съеденные в дороге, переставали поддерживать изможденные тела и надо было добыть серьезный провиант, мы ходили есть хороший тали.

Глядя на высокие стены и воинственные бастионы фортов, чувствую, что в прошлых жизнях я была здесь. Странником-монахом, кочевником, ищущим отдыха после долгого перехода, а может быть, купцом (торг у меня в крови), одним из тысяч, чьи караваны веками бороздили пустыню, приходя с востока – из Китая или Центральной Азии – или с запада – из Аравии, Египта и Персии. Давным-давно основным доходом был грабеж торговых караванов, потом добровольно-принудительное подношение купцов стали называть налогом.

Расцвет пришелся на XVII–XVIII века. Богатство объясняется немалым размером пошлин, которыми правители – раджпуты облагали проходившие древними путями караваны. Властители, знать и купцы, населявшие города, жили в изысканной роскоши. И сегодня стоят величественные постройки, лишь чуть обветшалые. Их дворцовые фасады украшены умелой резьбой, оконные проемы чередуются с лоджиями и балконами, поддерживаемые изящными колоннадами, сплошь покрытыми тончайшими каменными кружевами.

Особую утонченность проемам придают решетки – джали, позволяющие женщинам смотреть из окон, не боясь нескромных взоров прохожих мужчин. А во внутренних двориках домов – хавели, обрамленных аркадами, взору открываются ярчайшие фрески, украшающие стены, свидетельства страстей создателей, наивно любивших яркие краски…

Ко второй половине XIX века благоденствие городов постепенно исчезло. Сказывались британская колонизация, открытие новых портов и строительство железных дорог. Раджастан засыпал, медленно и неуклонно возвращаясь к одиночеству пустыни. Потомки воинов раджпутов вновь учились выживать в жарком краю, землю которого больше питают легенды и надежды, чем муссонные дожди.

Мы останавливались в городах и ехали дальше. Пересаживаясь со слипербаса на локалбасы, удобряя из автобусного окна выжженную землю огрызками яблок, корками мусамби (сорт апельсинов), шкурками бананов. У тебя рюкзак, у меня сумка через плечо. Для того чтобы быть счастливой, вещей не нужно.

Поднимаясь на холм в Пушкаре, чуть-чуть опоздали в храм, потому что засмотрелись на крайне медленные взаимоотношения хамелеонов. Три самца хамелеона делили территорию на колючем кусте. Победил красивейший. У них даже драка была благородна, как медленный танец, а в храме, несмотря на то что у мурти не была задернута занавеска и, следовательно, божество еще не отдыхало, на нас обрушился шквал оскорблений.

В Пушкаре слишком много туристов, население развращено, и алчные брамины требуют денежку на каждом углу, как бандиты с большой дороги.

В дороге жили дружно. Легко сплетничать о проблемах… А когда хорошо, разве расскажешь?

***

Мы ехали к Даттатрее. В отличие от известного Ганеши Даттатрея – учитель богов не так популярен среди широкой публики. В среде людей сведущих он внушает уважительное преклонение, смешанное со страхом.

Жила-была достойная женщина Анасуя, добродетельная жена маха риши Атри. Нарада решил проверить ее заслуги: напросился на обед, но даже крупа из железа в руках благородной Анасуи превратилась ее молитвами в ароматное вкусное блюдо. Получив провоцирующую информацию от сплетника Нарады, жены верховных индийских богов — Лакшми (жена Вишну), Парвати (жена Шивы), Сарасвати (жена Брахмы) – не смогли безучастно стерпеть, что кто-то обладает женскими доблестями большими, чем они. Восхваления побудили зависть. И богини подговорили блистательных мужей-подкаблучников проверить добродетель простой смертной жены.

Вишну, Шива, Брахма встретились на перекрестке и разработали план. Они явились в гости, зная, что Атри нет дома, в образе трех юных садху, уставших в пути.

Асануя, безоговорочно веруя в правило «гость в доме – бог в доме», пригласила странников к столу, но они заявили, что есть у нее будут по особым правилам, и женщина доверчиво пообещала выполнить неизвестные правила. Поймав радушную хозяйку на слове, гости попросили прислуживать им за едой обнаженной. Верная жена была ошеломлена, но, подумав о муже, сосредоточилась на молитве и нашла приемлемое решение. Брызнув водой из тазика, в котором она накануне мыла ноги любимому мужу, Анасуя сказала: «Станьте как дети!» – и превратила пришлых нахалов в грудных младенцев, обнажив мгновенно затвердевшую от молока грудь. Затем накормила досыта, приложив их поочередно к груди.

Мудрый муж безропотно принял в дом неизвестно откуда появившихся божественных младенцев, и Анасуя была счастлива насладиться материнством. Она с любовью ухаживала и играла с малышами. Через некоторое время богини сообразили, что исчезновение мужей как-то связано с неудачной проверкой добродетели Анасуи, и появились на пороге хижины.

– Верни нам наших мужей! – потребовали красавицы.

– Забирайте. – И Анасуя показала агукающих и пускающих пузыри детей.

– Мы не можем это сделать. Мне не знаем, как их различить. – Обескураженные богини сменили тон и обратились уже не с требованием, а с почтительной просьбой: – Пожалуйста, верни им прежний облик.

– Они стали мне родными. Мое сердце разорвется, если я расстанусь с детьми. Обещайте появление у меня божественных младенцев, так как обычные дети не заменят мне тех, кого я уже полюбила.

Богини сочли исполнение возможным. Анасуя обрызгала водой малышей, и они превратились в могучих и пристыженных Вишну, Шиву и Брахму.

А у Анасуи появился Даттатрея, объединивший качества и возможности тримурти – главной божественной троицы индийских богов. Так его и принято изображать – с тремя лицами. Он изначальный учитель людей и богов – ади гуру. Любит собак и коров.

Гора Гернар находится в штате Гуджерат. Она здесь самая высокая. Северо-запад полуострова Индостан – место непопулярное среди туристов, что объясняется отсутствием условий быта, европеизированной еды и гипотетической опасностью. Ходят слухи о бандах и племенах людоедов. Но в местных турфирмах предпочитают замалчивать информацию, а если долго допытываться о бандитах, то уверяют, что грабят только местных богачей и ни один иностранец не пострадал.

Мы хотели выехать из Раджастана на территорию Гуджерата через Маунт-Абу, там тоже горы. Но нам не продали билет и потихоньку объяснили, что дорога непроезжая уже два месяца. Автобус сбил насмерть крестьянского мальчишку и уехал. Рассвирепевшие крестьяне, перекопав дорогу, заблокировали проезд и выставили добровольцев, вооруженных тесаками. Они требовали выдать шофера-убийцу для самосуда.

И нам пришлось изменить маршрут. Отложенное еще не потеряно.

Город Джунагарх у подножия горы встретил обложными проливными дождями. В последние годы климат меняется на земле. Обычно в это время муссонов уже нет. Нашли комнату. Утром, дождавшись прекращения ненастья, отправились к горе. Покрытая лесом гора видна была не полностью. Туман и плотные облака скрывали и комплекс джайнистских храмов, расположенный на плато, и далекую вершину.

Десять тысяч ступеней ведут наверх.

Нет, я повторю, чтобы вы прониклись непосильной задачей, – десять тысяч ступеней до вершины, и другой дороги нет, десять тысяч ступеней вниз.

Двадцать тысяч. Каменистая тропа, где еще недавно, лет двадцать–тридцать назад, преданные видели Даттатрею. Гора Гирнар – священное место паломничества для многих. Не только индуистов, но и буддистов, и джайнов.

За годы путешествий нагих джайнов-дигонбаров я видела два раза. Впервые посреди базара в Карнатаке. И раз около вокзала в Путтапарти. Совершенно голый темно-коричневый человек прошел мимо, не обращая внимания ни на кого. Его глаза не смотрели по сторонам, а были устремлены вдаль. Дигонбаров нельзя назвать голыми в привычном смысле и нельзя назвать нудистами, которые вульгарно размахивают наготой перед обывателем, как красным флагом. Странствующие аскеты держатся с царственным достоинством, и ощущения непристойности наготы не возникает.

Гора Гирнар известна больше двух тысяч лет, уже в III веке до нашей эры здесь были храмы, а на некоторых скалах высечены эдикты императора Ашоки. Ступени для облегчения пути появились лет сто назад, но легче стало ненамного. Для немощных и старых паломников есть возможность подняться с помощью носильщиков. Я видела, как тучную старуху взвешивали в металлической чаше огромных весов, а уже потом, исходя из количества ее килограммов, носильщики запросили цену подъема. Думаю, немалую. Торговались на языке гуджерати.

Паломничество начинается дорожкой среди каменных одноэтажных зданий с религиозными сувенирами и многочисленными небольшими святилищами с изображениями божеств. Мы шли по тропинке, сделанной из скрепленных цементом булыжников между высокими деревьями. Тропа постепенно поднимает нас выше. Две-три то скользкие, то выщербленные ступени, и опять более-менее ровный путь. Идти сначала легко. Мы разговаривали, приноравливаясь к неровным ступенькам. На каждой сотой заботливо нарисованы белые цифры, чтобы паломники знали, сколько пройдено и сколько еще впереди. Пятьдесят, сто, двести…

В ветвях деревьев, среди блестящих, влажных листьев важно выглядывали чернолицые лангуры. Они нас встречали и провожали внимательными взглядами. Обезьяны позировали, не слезая с деревьев.

У временных хижин вдоль тропы сидели полуголые садху и продавали амулеты. Иногда они благословляли нас поднятой рукой. У многих нестриженые, нечесаные волосы собраны в шиваистские пучки из свалянных дредов – джатта. Длинные, свитые в веревки волосы подобны змеям, украшающим Шиву. У других на головах тюрбаны разнообразных дизайнов. Почти черный человек в юбке и с длинными фиолетовыми ногтями продает картины с божествами. Некоторые отшельники тоже не носят одежды, хотя не являются дигомбарами. Они придерживаются радикальных – тапас – способов аскетизма и йоги. И хотя действительно являются лесными отшельниками, одиноко живут в горах, но, иногда повинуясь то ли календарю с множеством божественных праздников, то ли внутреннему импульсу, приходят к паломнической тропе и демонстрируют достижения жутких практик тапаса. Голый аскет, сидя, сложив ноги под себя на циновке, начинает вытягивать свой член руками и наматывать на бамбуковую палку, а потом со всей дури лупит по намотанному органу камнем! Дабы продемонстрировать безграничные возможности подавления боли и то, что он действительно выполняет обет безбрачия – расплющенным органом пользоваться в интимном общении невозможно.

Двести пятьдесят, триста, четыреста ступенек…

В некоторых хижинах варят на керосинке чай на продажу путникам. Вдруг я увидела пару мангустов, которые деловито обшаривали хижину в поисках съестного.

Мы шли и шли дальше. Пятьсот, шестьсот, тысяча ступенек…

Тропа все круче. Ступени все выше. Страшно трудно идти в непонятную высь по бесконечной лестнице. Начинается дождь.

Две тысячи, три тысячи… Разверзлись хляби небесные.

Вода была везде. Сначала она дождем проливалась с покрытого тучами неба. Но это гора. Влаге некуда стремиться, кроме как вниз – нам навстречу. Я закатываю отвороты джинсов до колен, плотнее застегиваю кофту. Вода сплошным стремительным потоком стекала по склонам к тропе и бежала по ступенькам. Кроссовки промокли. Одежда промокла давно. Вася ругается – мало света для съемки. Склоны горы спрятаны. Плотный туман любовно прикрыл их теплой ладонью, прижал к груди. Небо за облаками, что истекают дождем. Надо прятать фотоаппарат, чтобы не залило. Вода мне уже выше щиколотки. Мы продолжаем идти, поднимаясь по ступенькам, уже невидимым в воде. Пышные ярко-зеленые кроны деревьев остались далеко внизу. Сплошной камень. За поворотом тропы каменный склон горы навис в шести метрах прямо над нами. С каменного козырька вода срывается водопадом и обрушивается вниз на наши головы.

Четыре тысячи ступеней…

Лестница все круче. Она идет серпантином по склонам горы, то сужаясь между камнями, то опять становится свободной. Мы пытаемся стряхнуть воду с одежды и обсушиться в каменных беседках, установленных для отдыха паломников на резких поворотах тропы. В хорошую погоду с площадок открывается дивный вид, а сейчас склон тонет в воде и тумане. Вдоль тропы стоят маленькие святилища, а в скалах – пещеры отшельников.

Естественные углубления в горе, пещеры давным-давно прикрыты людьми от непогоды стенками из камня. Даже аскеты и отшельники предпочитают уютно обживать любую обитель. Еще предшественники нынешних жильцов установили двери, очаг, оштукатурили неровный камень. Стены регулярно покрывают побелкой. В пещерах, по мнению адептов индуизма и буддизма, можно быть в полном уединении, чтобы постичь мощь природы, явившей бога.

Сочувствующий монах приглашает нас в гости, обсушиться. Стены в его пещере покрыты кафелем, украшены картинками с богами. Под скальными сводами дым – в сырую погоду плохая тяга. Есть лежанка, чайник и даже будильник. Он угощает нас чаем и предлагает выкурить чиллум. Во всем Гуджерате запрещен алкоголь, но даже в тех штатах, где и наркотики запрещены, шиваиты курят повсеместно. Считается, что им можно «употреблять» в религиозных целях. Мы отказываемся и, выпив чай, покидаем гостеприимного монаха. Продолжаем путь к немилостивому небу.

Четыре тысячи пятьсот, пять тысяч ступенек…

Впереди с зонтиками в руках идут босоногие жилистые аксакалы в тюрбанах. Узкий вертикальный проход между каменными стенами. Здесь когда-то смогли построить дома. У порога сидит, кутаясь в вязаную кофту, старый шиваит. Внимательно смотрит мне в глаза. Течет вода. Она всюду. Мне тяжело идти, не хватает дыхания. Я часто останавливаюсь, чтобы отдохнуть и отдышаться. На ходу становится жарко – от одежды поднимается пар. Вася рвется вперед. Я сковываю его движение, как кандалы. Он давно мечтал сюда приехать. Карты спутала непогода.

Пять тысяч двести, пять тысяч шестьсот, шесть тысяч ступеней…

Нет сил, а надо подниматься выше. Мы добрались до более-менее плоского плато на склоне горы. Здесь свободно размещается комплекс из шестнадцати джайнских храмов. Некоторые скалы превращены человеческими руками практически в вечные хранилища воды. Прямоугольные бассейны высечены прямо в толще каменных гор. После прекращения муссонов дождей не будет месяцев семь. Украшенные израненными временем скульптурами, охраняемые каменными львами и драконами храмы. Они стоят на террасах, соединенных лестницами и переходами. Ползучий плющ оплетает и стены, и полногрудые статуи танцующих апсар и дэвадаси. На многоярусных крышах и в трещинах растут трава, мхи и лишайники. Между зданиями посажены магнолии и другие деревья. Мне имеет смысл здесь остаться, отдохнуть и обсохнуть, пока Вася дойдет до алтаря на вершине. Я не буду мешать.

В каменные резные храмы отовсюду просачивается вода. Нигде нет сухого места. В храм положено входить босиком, а на каменном мраморном полу лужи. Ноги мерзнут. У алтарной стены находится статуя одного из тиртханкаров, выполненная из черного мрамора. Я пытаюсь устроиться в амбразуре окна, но всюду холодный камень и из окна дует. Стекол по древней традиции в окнах нет.

Васю озаряет. Самое безопасное и сухое место на горе… полицейское отделение. В Индии бывают конфликты среди представителей разных конфессий, поэтому религиозные центры охраняются полицией. Ну а джайнов сам бог велел бы защищать, уж очень они беспомощны в случае нападения.

Мне разрешили остаться и даже выдали колченогий стул, а Вася под шум дождя устремился выше. В офисе полиции всего две комнаты. В одной помещается господин начальник, в расстегнутом до пупа кителе и сандалиях на босу ногу, над ним портрет, с которого хитро улыбается Махатма Ганди. В помещении, где я сижу, по стенам закреплены старые шкафчики.

Я снимаю раскисшие кроссовки, выжимаю кофту. Под стулом большая лужа воды, стекающей с одежды.

Заходит худой молодой полицейский в форме цвета хаки и с винтовкой в руках. Он открывает один из шкафчиков и убирает оружие. Пытаясь спрятаться от моего взгляда за узкой дверцей, начинает раздеваться. Я отворачиваюсь, чтобы не смущать застенчивого полицейского… и когда он снова появляется у выхода на улицу, я вдруг вижу его в белых одеждах джайна-шветанбара.

А?! Легко догадаться, увидев метаморфозу служебной мимикрии, что на территорию храмов запрещено входить людям вооруженным и в форме, поэтому полицейские на посту маскируются под миролюбивых джайнов.

Европейских туристов так умиляют привычки джайнов, а среди них, оказывается, прячется переодетая полиция.

Через пару часов появился насквозь промокший, довольный Вася.

– На вершине лишь маленький алтарь под крышей без стен. Сильный ветер, и никого нет, кроме посиневшего от холода полицейского. Он хоть и замерз, но бдительно следил за тем, чтобы я подошел поклониться святилищу босиком, не нарушая правил.

Благополучно спустившись с горы тем же путем, мы поехали дальше. Ноги у меня болели три дня от ходьбы по ступенькам.

Мы ездили в Диу, Двараку и к Шиве.

В Гуджерате «сухой закон», а в маленьком, до 1961 года португальском Диу – нет, поэтому, несмотря на прекрасный форт, церкви и пляжи, пейзаж портили толпы мужчин, приезжающих, чтоб нажраться до свинского состояния. Индийцы без тормозов, беднота топит горе в бутылке, а те, что богаче, там же ищут счастье.

Дварка – один из семи священных городов Индии, столица Кришны, им основанная. Первая, древняя Дварка ушла под воду Аравийского моря вместе с храмами тысячелетия назад. Современная Дварка – маленький запущенный городок с главным высоким каменным храмом – Дваркадиш, серьезно охраняемым. У входа настоящий дзот и миномет с двумя минометчиками. Внутри потребовали подписать бумагу о том, что я признаю Кришну своим богом, что я исполнила. Есть еще храм главной из официальных жен Кришны – Рукмини. И я была в восторге от маленькой набережной с гатами, куда, сохраняя сложный ритм, заходила волна, чтобы обрушиться на паломников, свершающих омовение в священном месте. Чуть дальше на берегу стоял надменный верблюд, принаряженный хозяином для фотографирования с клиентами, приехавшими издалека. Качели с каруселями для толп крестьян, мусор вокруг, вдали виден маяк, и горел труп.

Все как всегда – Индия.

***

В Сомнатхе на берегу Аравийского моря находится очередное место паломничества индуистов. Один из двенадцати джъотилингамов – «светоносных лингамов» Индии. Вася их видел, кроме последнего, и мы поехали. Современный храм построен на месте предыдущих сооружений. Считают, что первый храм Шивы из чистого золота создал бог Луны Сома, затем демон-шиваит Равана перестроил из серебра, уже во времена царствования Кришны храм был из дерева, а махараджа Бхимдэва в начале XI века построил каменное здание. Когда-то древний храм был богат, но сейчас и камня на камне не осталось. Столько раз он был разграблен и разрушен. Скучный новодел.

Примечательным в легендарном месте оказался не храм и лингам, а трехэтажный Шива с суровым «гуджератским» лицом. Тяжелая квадратная челюсть, на лбу низкая линия роста волос. На Шиве резвились полосатые белки и ярко-зеленые попугаи. Они умудрились продолбить в прическе и украшениях Шивы множество гнезд и воевали за удобные места. Белочки пытались разорить гнезда попугаев и при возможности полакомиться яйцами, а попугаи с громкими резкими криками пикировали на агрессоров и клювами защищали неприкосновенность жилища и своих детей. Один из попугаев, взъерошенный и возбужденный победой, еще долго расхаживал взад-вперед по отвоеванной для семьи руке Шивы.

На обратном пути из Дварки вернулись в Джунагарх. Вася не примирился с тем, что фотографии, сделанные под дождем, не удались. И мы еще раз двинулись на гору.

Ярко светило солнце. Если и был здесь мусор, то сейчас гора умыта недавними потоками. Паломников было больше. У гуджератских женщин строгие, неулыбчивые лица и невероятная одежда: спина абсолютно голая, чоли держится на трех веревочках, но смуглое тело прикрыто шалью, свисающей с головы. Перед чоли скроен из тканей контрастного цвета, то есть лиф из красной ткани, а рукава и живот из зеленой или наоборот, поэтому груди выделяются, как две мишени. Вышитые юбки демонстрируют, как в узорной рамке, тонкие смуглые щиколотки с тяжелыми браслетами. Паломницы скупо улыбаются мне, когда мы встречаемся глазами.

Вася то бежал вперед, разыскивая удачные точки обзора окрестностей, то медлил, настраивая объектив. Я шла, тщательно рассчитывая силы, отдыхая в каждой беседке и на широком парапете бесконечной каменной лестницы. Любовалась склонами, цветами и порхающими бабочками.

Не знаю, смогу ли я дойти до вершины, и мы решаем отправиться дальше порознь. Не задерживая друг друга.

На полпути, на плато между джайнистскими храмами, мне навстречу идут две задумчивые грустные коровы. У рыжей под шкурой выпирают кости ребер и крестца. Они мирно жуют траву под деревьями с краю тропы. Как же они попали на гору? Молоко монахам, живущим наверху, необходимо. Вниз за ним не набегаешься. Неужели коровы могут ходить по ступенькам, которые мне еле-еле по силам? А может быть, джайны подняли на плато на руках телят?

Поднимаюсь выше. Смотрю на белые цифры, вижу, еще четыре тысячи ступеней осталось. Можно, не отвлекаясь на подсчет, сосредоточиться на угрюмой борьбе с одышкой и глупыми страхами «не могу, не справлюсь, не дойду».

Тропа превращается в вертикальную лестницу. Сверху на храмы джайнов открывается поразительный вид. На фоне зеленых склонов соседних гор видны круглые резные купола, башни, ходы-переходы, дворики, ограды… Чувственные фигуры статуй дэвадаси обглоданы временем. В каменных четырехугольных хранилищах сверкает на солнце бирюзовая вода. Дождь наполнил их до краев. Комплекс смотрится не обиталищем аскетов, а праздничным дворцом Шахерезады или дочери царя Хималаи Умы-Парвати.

Фантастически красиво!

Иду потихоньку, отдыхаю. Смотрю по сторонам. Улыбаюсь тяжело ковыляющим мне навстречу паломницам. По одежде и украшениям видно, что приехали они издалека. Из других штатов. Дыхание сбивается после каждой тридцатой ступеньки. Ноги болят и подворачиваются от усталости. Но я хочу догнать Васю и дойти до легендарных мест, где Вималананда, герой книги и гуру Роберта Свободы «Агхори», встречался и разговаривал с Даттатреей.

Необязательно разделять мою любовь к божествам и к людям, посвятившим служению жизнь… но бог живет в каждом сердце. Можно с помощью религиозных практик: повторения молитв, медитации, паломничества по святым местам – открыть глубины души и в собственных пространствах легко повстречаться с одним из бесконечных ликов Всевышнего и пообщаться по интересующему вопросу. Серьезному, так как глупые «Где взять денег?», «Как выйти замуж?», «Хочу похудеть, помолодеть, поздороветь…» исчезают еще в начале практики. Поэтому я верю, что учитель богов и людей – Даттатрея и сегодня живет отшельником на горе Гернар, пока на земле есть хоть один человек, кому он действительно нужен.

Мне надо идти, для того чтобы доказать себе уважение к Даттатрее.

Лестница все круче, хотя это кажется невозможным. Но впереди не так много ступенек осталось – всего-то пара тысяч. Я смогу.

У горы вонзаются в небо три соединенные вершины. Обидно, что из‐за особенностей рельефа ступени идут: пять–десять вниз, а потом пятьдесят вверх, тридцать вниз, двести вверх… Ступеньки вниз не считают, и получается, что очередной подъем преодолевается несколько раз… Кажется, что каменный мост дорожки висит в воздухе и ведет в небо. Выше города и человеческой сумятицы. Ни справа, ни слева ничего, кроме неба и облаков. Ступени, отшлифованные бессчетным множеством ног, возносят меня выше и выше, мне кажется, что подъемам и поворотам не будет конца.

И вдруг я слышу оклик и родной голос. Поднимаю голову и вижу любимого на следующем витке серпантина надо мной. Улыбается и машет руками. Он ждет меня и фотографирует панораму пейзажа с этой точки. Поднимаюсь – полчаса, нет сил. Вася, счастливый и довольный, говорит:

– А я смотрю и вижу тебя. Не думал, что ты сможешь справиться и дойти до конца, а тут вижу: идет мой Хомячок, пыхтит, щеки раздувает, но идет!

– Да, боевые хомячки такие. Хомяк звучит гордо, это отважное и сильное существо. – Это все, что, обливаясь потом, я могу сказать.

Вскоре мы были на вершине вдвоем, если не считать одиноко дежурившего в беседке на вершине босого полицейского. Вот уж кому повезло! Ну и работа у человека, каждый день священное восхождение и охрана алтаря!

Победа? Тишина на вершине и любимый рядом… Всего лишь.

Ну что же, подъем на вершину Гернара не покорение Эвереста, но вы попробуйте, и если получится, то я с уважением пожму вам руку!

Удачи! В добрый путь.

ПИСЬМО № 27

СОСЕДКА, ИЛИ ВСЮДУ ЖИЗНЬ

Ты верить не хочешь во что-нибудь кроме дождя

И как я тебе расскажу про тропический сад,

Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав.

Николай Гумилев

Вася, привет! Доброго тебе дня.

Ведь ты все на свете знаешь! Скажи, пожалуйста, что означают у людей проблемы с живой природой? Моя соседка в деревне Салигао – Ольга природу любит, но предпочитает видеть на дистанции. А индийская природа, наоборот, прет на Ольгу изо всех дыр и щелей и даже пикирует из поднебесья и рвется к ней из глубин океана. Страстно обожает. Что за напасть?

Расскажу по порядку.

Босс велел мне поселиться в районе Кандолим, Калонгут, Бага – раскрученный туристический центр севера Гоа. Много туристов, что удобно для работы, но, как следствие, жилье дорого.

Хорошая знакомая Люда нашла мне квартиру в четырех километрах от океана. В Салигао находится европейская школа для ее дочки Наташи и одна из красивейших церквей в Гоа – церковь Божьей Матери. Всего три русские женщины живут в большой деревне, здесь нет других иностранцев. О третьей соседке и идет речь – это Ольга.

Стройная блондинка с великолепной осанкой. Интересно, где у настоящих женщин границы возраста элегантности? Мне кажется, между календарными пятьюдесятью пятью и семьюдесятью пятью. А после пока недосягаемых цифр наконец-то с чистой совестью можно поменять стиль, расслабиться и из элегантной женщины превратиться в уютную бабушку. А чтобы раньше, таки нет. Не дождетесь!

И выбор образа дама определяла длиной хищных, ухоженных ногтей. Бабушкам не положен агрессивный маникюр.

Имея заботливую дочь, зарабатывающую в Англии, Ольга оплатила проживание и лечение в Аюрведическом центре в Салигао. Ей нравился массаж нужных точек для снятия болей, процедура для релаксации широдара, когда на голову льют подогретое душистое масло и снимают напряжение.

Зря она, конечно, заплатила вперед. Да еще и приучила обслугу к подаркам. Так, в сущности, пустяки, парфюм, маечки, шоколадка. Не индийская тема – ответственность. Олю спихнули на неопытных и неумелых массажисток. А пара работниц даже преследовала непродвинутую Олю в коридорах центра. Одна приговаривала: «I’m thinking about you every day»[4], и обе жаждали обслужить клиентку эротически. Дама была не готова к «розовым» экспериментам и не желала расширять кругозор. Привычки, знаете ли, устоялись. Поздно менять.

Здоровье поправили. Ольга похудела, фигура подтянулась, самочувствие улучшилось. Но в душе царило смятение: тропическая живность не давала покоя с первого дня.

Вымотанная и уставшая до предела, после перелета, оглушенная пронзительными криками таксистов на выходе в аэропорте Даболим, после мучительно долгого заселения – в Индии никто не торопится, наконец-то оставшись одна, утомленная Оля в предзакатное время вышла на балкон, чтобы выкурить сигаретку. И тут ее сердце выдало сумасшедшую дробь! Да так, как будто громыхают в цирке барабаны перед смертельным трюком.

Вечер, но еще светло и хорошо видно, как во внутреннем дворе от вечной в Индии кучи мусора вверх по забору поднимается королевская кобра. Двухметровая. С неподвижными, лишенными век глазами. Ощупывает камни раздвоенным языком. Одна из четырех самых опасных змей Индии, а всего ядовитых змей здесь больше пятидесяти видов. Они едят лягушек, птиц, других змей. Большое место в рационе занимают мыши и крысы. Плодятся грызуны у помоек, поэтому змеи есть везде, даже в больших городах. Их не всегда можно вовремя заметить. Струятся, как ртуть.

Челюсть у дамы упала на грудь, куда-то подевался окурок. Оля не помнит. Может быть, проглотила. И я ее шок понимаю, так как за восемь сезонов, путешествуя, видела кобру всего два раза. Ну и еще непонятных змеек пять–шесть раз. Я же не крестьянка. Пешком по джунглям хожу редко, хворост в лесу не собираю. В поле-саду не работаю.

А в первый же день в португальском Гоа, на территории дорогого лечебного центра, да еще и узнать, что вверх змея легко может подняться почти на длину своего тела? Впечатляет?

Через три дня гуляет Ольга вечером под деревьями центра по дорожке. Никого не трогает. Вдруг ей на голову падает жаба. Откуда и куда она скакала? Почему свалилась сверху?

Коричневая, толстая, как будто распластанная жаба. В пупырышках. И крепко-накрепко вцепляется ей в волосы цвета блонд. Визг вырывается у жертвы внезапного нападения. Так и заикой можно стать от неожиданности. Сбежалась обслуга, отлепила увесистую прыгунью от Олиных волос и успокоила клиентку. Валерьянка, потом снотворное.

Да уж, а она еще надеялась жить спокойно, лечить нервы, избавившись от городского шума и стресса.

Больше в сумерках Оля под деревьями не ходила, мало ли что еще тут по деревьям лазает и падает вниз без предупреждения.

Первое происшествие и некоторые другие события случились еще до знакомства с русскими аборигенами, Людой, Наташей и мной.

Поехала Оля посмотреть старый форт Агуаду. Хорошая крепость – все есть: исторические руины времен завоевания Гоа португальцами, и тут же уже в туристическое время встроен в развалины пятизвездочный отель с отдельным пляжем. И… Помни о вечном… Об уголовном кодексе страны пребывания помни каждый турист! Не забывай никогда!

Мой драгоценный и многомудрый, ты недоумеваешь? Ты не гоанец. А каждый житель Гоа, особенно если работает драгдилером, знает, что внизу слева в крепости Агуада находится тюрьма штата. Раньше там сидели пираты и взятые в плен португальцами англичане. Да-да, гоанская тюрьма с видом на океан, и сидят там люди, из них двадцать белых и трое русских. За тяжкие преступления, связанные с наркотиками. Это в интервью для русской (гоанской) газеты сообщил сам губернатор. Видимо, особо тяжкие провинности, так как вообще-то такого рода вопросы решаются просто. Значение имеет лишь размер бакшиша.

Поросшие травой руины. Сложенные из огромных камней стены, казалось, выдержали десятки осад. Сухая и жесткая трава шелестит на морском ветру, как и сотни лет назад. Толстые стволы старых пушек, отлитых из чугуна, направлены в океан. Толщина стен такова, что и сейчас ее не пробить. Я приезжала пару раз на скутере. Хорошо отдохнуть на стене, найдя укромное место подальше от людей. Под шум волн, разбивающихся о высокий берег внизу, приятно вытянуться на теплых камнях во весь рост и, бросив рисовать (такая красота на листе не помещается), закинув руки за голову, лежать, запрокинув лицо в небо, откуда иногда доносится слабый крик коршуна… Наедине с океаном, уплывающими облаками, горячим солнцем, лежа на старых камнях, я чувствую, что нет ни прошлого, ни будущего, а есть сошедшаяся в одной-единственной точке бесконечность линий вероятностей судьбы, и эта точка – я.

И я не есть это тело. Еще красивое и гибкое, оно неизбежно рассыплется в прах. Душа останется, и чувство большее, чем я, не исчезнет, ибо сильнее, чем смерть, – любовь.

Прогулочным шагом, любуясь сквозь узкие бойницы на смотровых площадках прекрасным видом на океан, лодками и дельфинами, Оля гуляла по окрестностям форта. Начало сезона после муссонных дождей. Высокая, пока еще зеленая трава. Еще не начался массовый выпас гидами-пастухами шумных туристов. Ни ветерка, тишина и покой. Ага, конечно, тишина, в траве рядом с дорожкой что-то шуршит и подозрительно шевелится.

– Что это? – спрашивает о загадочном явлении Ольга водителя. Он с удовольствием сопровождает эффектную пассажирку тук-тука.

– These are snakes. Don’t worry, they are not dangerous[5]. Ага, не опасно. Зоолог нашелся. Серпентолог.

В следующий раз природа пришла полюбоваться на Олю во время аюрведического массажа. Каждый день два часа укрепляющих тело манипуляций. Поневоле выучишь рельеф на потолке, когда лежишь на спине и млеешь под ласковыми умелыми прикосновениями.

На деревянных балках лежит неровный настил. А на потолке трещины и щели. В одной из широких щелей не раз как будто бы что-то мелькало. И вот однажды из щели свесился хвост. Длинный, голый шевелящийся хвост, толстое туловище. Крыса-мама. Московским крысам до индийских монстров далеко. А на неплотно примыкавшей к потолку балке резвились ее дети. Один из них, любопытный крысенок, развернулся на Олин тихий вскрик и, зацепившись лапками за край балки, балансируя тельцем, дергая хвостиком, глазел коричневыми умными глазками на беспомощную Ольгу, распростертую на массажном столе. Мол, чего шумишь? Лежала и лежи, а мы тут хозяева.

– Они же писают, они же какают! Вдруг «это» попадет мне на лицо! – переживала клиентка, не понимая, как могут сочетаться принципы гигиены медицинского заведения с наличием в нем в крыс.

Оля стала искать другое жилье. Подальше от назойливой природы. От ползающих вверх кобр и лазающих по потолку крыс. Нашлась квартира на последнем этаже нового дома, принадлежащего португальской семье Де Суза.

Солдатам и мореходам времен эпохи Великих географических открытий в период колонизации Гоа было приказано искать жен на месте. Корабль из Лиссабона шел восемь месяцев. Зачем привозить женщин, когда их тут хватало? Поэтому португалка Розария Де Суза, христианка в пятом поколении, внешне отличается от своей служанки из Махараштры не цветом кожи, а лишь европейским покроем платья, парикмахерской стрижкой и татуировкой. У каждого темнокожего португальца есть крестик на правой руке, между большим пальцем и указательным.

К дому примыкает сад из огромных тропических деревьев: манго, джекфрут, памело, чикка, кешью. В углу гвоздичное деревце, у стены группой растут растрепанные бананы. Ветер надорвал огромные листья. Под кокосовыми пальмами спеют ананасы.

В саду неторопливо резвились яркие огромные тропические бабочки. Бирюзовые, желтые, черные с красным узором. Иногда рано утром над чудесными алыми цветами, трепеща крылышками в воздухе, зависали не бабочки (хотя на расстоянии перепутать легко), а маленькие птички с бабочек размером. На солнце их перышки сверкают, как драгоценные камни. Нектарницы пугливы и встречаются редко.

Переселившись, Ольга думала, что заживет спокойно, но природа не унималась. Лоснящиеся, будто отполированные, лягушки, умеющие ходить по стенам – квакши норовили ночью пробраться в окна. Оля аккуратно выдворяла их наружу. Квакши слишком громко… не квакают, они пронзительно чирикают. Правда-правда, как птицы!

На рассвете прилетал золотисто-желтый дятел, с красным хохолком на голове. Обследовав деревья, он выбирал дупло на старой пальме и принимался отчаянно долбить гнилую древесину. Только щепки летели. Автоматная дробь, отдаваясь в голове, в очередной раз разрушала надежду на крепкий сон.

Ночью мешали спать не только квакши и рано просыпающийся дятел. Нередко в пять утра от дикого заунывно-надрывного крика сердце выдавало такой скачок, что Оля просыпалась от его удара и больше не могла заснуть. Домовладелец, старый Франсиск Де Суза, все объяснил слишком нежной постоялице и показал улики. В сад через плантации кокосовых пальм из непролазных зарослей бамбука приходили молодые павлины, краса и символ Индии. Истошно вопя на рассвете, они дрались на помойке за картофельные очистки и прочие пищевые отходы, теряя шикарные перья.

Днем перекрикивали друг друга майны, афганские и розовые скворцы. И с ними громко спорили вороны.

Изящные гекконы вели себя намного приличней. Появлялись, когда стемнеет. Бесшумно бегали по стенам и потолку. По вечерам от прудов с зеленой водой в комнаты налетали москиты. Вентилятор на потолке, гоняя воздух, сметал их в углы помещений, где их подъедали гекконы. Оля милостиво позволила полезным домашним ящерицам остаться.

Но и с этой, казалось бы, проверенной абсолютно безопасной стороны подстерегала ее неожиданная засада. Вечером читает дама в постели, ночная лампа, круг света, книга, уютные очки. В углу тихо бормочет телевизор. Покой и безопасность. Вдруг что-то очень мелкое шлепнулось с потолка ей на кровать и шевельнулось. Посмотрев сначала наверх, хозяйка апартаментов увидела геккона. Толстую ящерицу, которой пришел срок рожать на потолке, а новорожденные ящерята беспомощны, приклеиваться лапками не умеют и сыплются сверху прямо на легкое покрывало Олиной постели. А может, мамаша нарочно (заботливо) выбрала такое местечко? Чтобы детки не ушиблись, а свалились на мягкое? На чужую постель!

Оля не живодер, ей малышей жалко, но отдавать постель микроскопическим, размером с половинку спички, прозрачным ящерицам она была не готова. Поэтому она долго собирала детенышей чайной ложкой и относила на террасу. Сна после такого труда ни в одном глазу. Опять бессонница и зоокультурный шок.

Рядом с кроватью в выдвижном ящике тумбочки лежали гомеопатические шарики, привезенные из Москвы. Недолго. Спустя некоторое время хозяйка на полу обнаружила муравьиную тропу. С террасы, минуя дверь, гостиную и коридор, шли мелкие желтые муравьи сосредоточенно и целенаправленно, вытянувшись цепочкой. Заинтересовавшись явлением, она пошла за ними и обнаружила обратный караван. Исход носильщиков-муравьев начинался в том самом ящичке прикроватной тумбочки. Цепочка насекомых отчетливо выделялась на темном полу, так как каждый нес белую бусинку. Да-да, ту самую гомеопатию. Выдвинув ящик и открыв две коробочки с лекарствами, она узрела всего по три крупинки целебного средства, сиротливо лежащие на дне коробочек. Непоправимый ущерб. Полезные шарики поштучно вынесли трудолюбивые крошки.

На следующее утро в квартире был отчетливо слышен странный звук. Ровное гудение перемежалось с ритмичным негромким скрежетом. Давление – в ушах шумит? Передвигаясь взад-вперед, Ольга определила источник звука. Настенный шкафчик для кухонной всячины. Вооружившись сложенной в трубку русской газетой «Гоанский экспресс», Ольга смело распахнула дверцу и… Высокие изогнутые брови изумленно полезли на лоб… В кастрюле увлеченно спаривались два таракана. На Ольгу тропические тараканы внимания не обратили. А газеткой не убьешь огромных, размером со спичечный коробок, насекомых. Попытка выгнать страстных любовников в окно ни к чему не привела. Таракан, не отцепляясь от подруги, уверенно взлетел (два соединенных вертолета), гудя, как майский жук, и, сделав круг почета по кухне над Олиной головой, приземлился на другой полке.

В выходной я подвозила Олю в Арамболь. Я рулила по узкой дороге, пока не углядела живописный илистый пруд. Полдневный жар. Блеск воды. Сиреневые цветы водяных гиацинтов колышутся на поверхности.

В теплой воде блаженствовали буйволы разного размера. Они притопили тела по самые ноздри, как подводные лодки, выставив из воды вместо перископов только глаза и уши. Огромный папа и мамки с телятами. Буйволицы блестящие, как уголь, почти гладкие, а малыши рождаются мохнатыми, как мамонтята, а потом лысеют.

– Оля, посмотри, как нежно они прижимаются друг к другу мордами! – восторженно щебетала я. – Давай побудем здесь немного! Они мне так нравятся.

И я остановила скутер напротив.

Интересно, почему буйволы не распределяются по водоему равномерно? Допустим, в шахматном порядке, а льнут друг к другу, тянутся губами, что в связи с их огромными размерами выглядит трогательно и комично. В глазах лиловая дымка, длинные мохнатые ресницы томно поднимаются и опускаются. Каждый раз, когда у меня есть время понаблюдать за рогатыми тяжеловесами, я пытаюсь решить загадку! Но не в тот день. Только мы остановились напротив залегающего в мутной воде стада, как будто по команде, мощные буйволицы бросили телячьи нежности и одна за другой двинулись на желтый, глинистый берег, вытянув головы в сторону Оли. Что, почуяли в Ольге собрата по травяному питанию?

Затрепетали широкие ноздри быка-великана, вздрогнул могучий хребет. Бык наклонил голову, выставил, словно для боя, изогнутые, как афганские сабли, рога. У буйволиц рога лежали на мокрых антрацитовых спинах с хорошую кушетку размером. Оля забеспокоилась – не получился из нее натуралист. Пришлось удалиться.

В Арамболе мы сели в пляжном ресторане «Gecko» у Леши Цепилова, как всегда облепленного почитателями его лечебного таланта. Я стала очевидцем еще одного нападения природы на Ольгу, уже осознавшую обреченность и только пожимающую изящными плечами. Ворона с наглым карканьем, пристроившаяся на кокосовой пальме над столом, где заседало немало людей, выбрала, конечно, ее в жертву. Покинув пальму на полной скорости, на вираже коварная птица украсила Олину дорогую бирюзовую блузку безобразной белой печатью. Пикирующий бомбардировщик!

Люда рассказывала, что когда едешь с Ольгой и если надо припарковаться, то по возвращении видишь скутер издалека, там, где Олино сиденье загаживают птицы, и приходится утешаться: примета – к деньгам.

С каждым днем становится жарче. Скоро сезон сбора кешью. Резкий запах спелых плодов далеко разносится в воздухе вдоль дороги на Арамболь.

Плод с дерева кешью ни на что не похож. При большой фантазии его можно считать розово-оранжевой грушей, но одна-единственная «семечка» – орех находится не внутри плода, а снаружи. Торчит снизу в светло-зеленой кожуре. Крестьяне собирают плоды в корзины и отделяют орехи, а потом специальным способом извлекают съедобную мякоть ядра. Ядовитую скорлупу выбрасывают. Упакованные в пакетики ядра идут на продажу, а сами сочные «груши» попадут под пресс, из сока перегонят фени – жуткую на вкус самогонку. И вдоль улочек Гоа потянет крепким запахом фени. Для ежегодного процесса колонизаторы-португальцы привезли саженцы кешью из другой колонии – из Бразилии.

В сезон я ем по три плода в день. Больше не могу – они сильно вяжут рот. Сладко-терпкая свежесть. А Ольга их еще не пробовала.

В ее саду есть кешью, а Франсиск сказал, что плоды на нижних ветках поспеют через три дня. Оля выбрала для дегустации один – самый красивый и каждое утро любовалась им с террасы. Но на третий день, выйдя с первой утренней сигареткой на воздух, Оля с удивлением увидела изуродованный, наполовину сгрызенный плод и полосатую белочку, которая, свесившись со ствола соседней пальмы вниз головой, продолжала нагло наслаждаться мякотью, цепляясь за качающийся плод лапками. Белка была пьяна! Может быть, сочная мякоть кешью начинает бродить еще на ветках?

Раннее утро. Чудное время на ровных, бесконечно длинных пляжах Калангута. Только рассвело. Прилив. Еще не расставлены шезлонги, еще нет туристов, распластанных под зонтами, еще не вышли на охоту заунывные торговцы барабанами. Спят собаки, свернувшись клубками, аккуратно обвив хвостом лапы и уложив голову сверху. Кто-то на чистом песке занимается йогой, у кого-то пробежка вдоль океана. Рыбаки у лодок сидят на песке и чинят сети перед выходом в море. Бегают мелкие, словно игрушечные, крабики. Они что-то ищут в песке и тащат в крошечные норки.

Никто никому не мешает. Лепота.

Оля сидит на мокром песке у кромки воды. Косится на собак. Не доверяет. Вчера дворняжки порвали ей юбку, но пляжные псы по-прежнему спят. Ласковый прибой омывает ноги, нежно скользя по песку.

«Господи, хорошо-то как! Все сбылось. Что же еще мне следует ожидать от жизни?» – вопрошает она океан, уставив затуманившийся от умиления взгляд на горизонт. Слева, ближе к горизонту, нарушает романтику, отвлекает взгляд огромная ржавая железяка – сухогруз, давно севший на мель во время шторма. Говорят, корабль русский. А может быть, сплетня появилась из‐за загадочной надписи на борту «ДМД Москва»?

А в океане, скрывшись под безмятежной водой, идет бесконечная война не на жизнь, а на смерть. Борьба, отголоски которой лишь изредка видны на поверхности. Мелкие серебряные макрели, сбившись плотным косяком, спасаются от хищных рыб и иногда выскакивают из воды, сверкают чешуей на солнце.

Очередная волна с шумом обрушивается потоком пенистой соленой воды на пляж и отступает с шуршанием. Ольга с ужасом видит, что на ее стройных ногах, рядом с ухоженными нежными пальчиками, а ноготки-то с модным педикюром, шевелится живая змея! Вроде бы ядовитая. Может быть, даже очень!

Взметнувшись в воздух в прыжке, которому позавидовала бы балерина, она отлетает метра на три от морского гада! Мгновенно образовавшаяся толпа из любопытствующих туземцев ей громко сочувствует, но даже спасатели, подошедшие, чтобы узнать, в чем дело, не спешат принимать меры безопасности. Не хотят рисковать в попытке выловить и обезвредить ядовитую змею.

Да уж, и так постоянно…

Выходит, нынешняя биография соседки со всех сторон, как флажками, обложена явлениями живой природы. А что они означают, к чему ведут эти знаки, никто из нас разгадать не может. Ты, наверное, решил бы загадку, но тебя здесь нет.

Оля мне звонила, что скоро приедет. Жду продолжения, надеюсь, что хотя бы слоны ей не будут встречаться.

Такими вот наблюдениями за странными происшествиями заполнена теперь моя незначительная жизнь.

Без тебя. Целую. Скучаю.

Прости мою настойчивость. Очень по тебе скучаю.

ПИСЬМО № 28

РУССКИЕ ТУРИСТЫ, ИЛИ ТАИНСТВЕННЫЕ ПУТИ СЕЗОННЫХ МИГРАЦИЙ ЛЕММИНГОВ

Путешественник видит то, что видит; турист – то, что он хочет увидеть.

Гилберт Кийт Честерон

Привет, моя перелетная птичка!

Посочувствуй мне! Как тяжек хлеб человека, работающего гидом. Который сезон я работаю в Гоа. Боже мой, еще та работенка! Не передать словами (приличными). Душат слезы. Я и так давно сложившийся мизантроп, а тут окончательно теряю веру в человека разумного. Как вершину эволюционного творения бога и природы. Но может быть, туристы относятся к другому подвиду?

Между нами, начистоту, что можно к таким клиентам чувствовать, кроме жалости? Они вкалывали одиннадцать месяцев в году, чтобы провести у океана две недели. За отдых туристы ухитряются оторваться по полной, как не выкладываются за целый год. Для того чтобы потом похвастаться фотками, доказательствами того, что они обалденно провели время. А смешнее всего то, что отдыхающие готовы платить любые деньги моему еще более безумному боссу.

Однако есть причина, мешающая чувствовать мое мнимое превосходство над странным народом: ведь мое благосостояние зависит от туристов. И это серьезная проблема, так как на работе я ублажаю их всячески, только на брюхе не ползаю. И, презирая трусливых, глупых соотечественников, я чувствую себя в душе немножечко проституткой. Но это дискомфортное ощущение прилагается к профессии. И, как говорил один из дельцов турбизнеса: «Если клиент скажет, что белочка – птичка, то мы сядем и будем пришивать белке крылья. Без анестезии».

Внезапные миграции леммингов в полярной тундре. Вид безумия, когда часть животных должна погибнуть, чтобы другая выжила в ареале обитания. Полчища божьих тварей широко растекаются по бесприютной земле, собираются и сливаются в неизвестно зачем перетекающие потоки. Тысячи и миллионы сереньких меленьких жизней стремительно передвигаются…

Куда? Поток заканчивается гибелью зверушек.

Бег леммингов так же необъясним, как и пути туристов, устремившихся отдохнуть в Гоа.

А может быть, это реализация болезненной тяги русских к иным берегам. И они верят, что где-то, там, за горизонтом, – небывалые, теплые страны и земли, с пряным ароматом нездешних трав, а в прозрачных лагунах плещутся вечно юные красавицы, а на пляжах, окруженных пальмами, мужчины сильны и благородны… Грезы… За мечты надо платить, иногда самой жизнью.

Кто первый кинул клич, что Индия и Гоа – это клево, кому ноги-руки обломать… И не одинокими медведями-шатунами, а обширными перелетными стаями – русских потянуло в Гоа. Туристы не знают, куда едут, но хотят, чтобы торкнуло, хотят зажигать, и сервис пятизвездочный, и еда бы объедение, и чтобы все круто.

А еда редко бывает вкусной, о сервисе обслуга не имеет ни малейшего понятия, из пятизвездочного только понты владельцев отелей и туроператоров. За много лет в Индии я ни разу не встретила пылесос!

Постельное белье горничная, приехавшая из Махараштры, увидела впервые на работе и уверена, что спать на белом – ритуальная магия у клиентов отеля. Белое, серое – девушка-гастарбайтер не отличает, ее мама до сих пор стирает одежду в черно-зеленой воде ближайшего пруда, сушит на земле, и ничего, домашние живы-здоровы. Требовать чистую простыню и полотенце бесполезно, принесут такое же, если не хуже.

А что такое Индия, лемминги не знают. Они хотят подогнать убогие представления о стране, почерпнутые из любимого источника – мультфильма Маугли или из фильма о приключениях Индианы Джонса, под яростно сопротивляющуюся реальность.

С туристами, постоянно жующими или жаждущими чего-либо выпить и пожрать, я и работаю. А между ними, простыми людьми, и Индией никого нет, кроме меня. И чудесная страна за минуту может превратить увеселительную поездку в опасный кошмар.

Экскурсии включают дальние маршруты – я встаю с петухами, что не абстрактный оборот речи. У петухов в четыре утра разноголосица: улица с улицей перекликается. Вокруг видимость перестает существовать как понятие. Я «ежик в тумане». На дороге туман лежит в низинах огромными подушками. Но он не помешает шоферу – в четыре сорок пять мне на маршрут. Через дорогу за невысокой изгородью лежат и тяжело вздыхают рабочие буйволы, привязанные к пальме. Вдоль забора идет по земле исхудавшая дикая кошка. Над головой пролетает летучая мышь. В свете уличного фонаря клубятся мошки. Резко звучит крик ночной птицы. Мимо проносятся на байках драгдилеры-африканцы. Перед рассветом наркоту развозят они. Здороваются, предлагают подвезти. И себя предлагают, в любом качестве. Примелькалась: меня знают. Жду машину. Может быть, повезет и сегодня нормальные люди поедут со мной…

Надежда умирает последней.

***

Раз одна подопечная обращается ко мне на экскурсии: «Ирина, скажите, пожалуйста, что это за птичка на заборе? На нашу похожа. Зимовать прилетела, наверное. Не могу припомнить название. Ирбис, ибис, чибис, а может быть, Анубис…»

Понятно, что дама уже освоила Турцию, Египет и перегруженный мозг не в силах переварить информацию, почерпнутую в разных экскурсиях по миру.

Не верите, пожалуйста: в другой поездке – мы едем в Хампи.

– Ирина, а мы в Хампи Ганг увидим? – спрашивает меня следующая дама.

Находясь на работе, где мне за ответы хорошо платят, я стараюсь.

– Великая индийская река Ганга находится в двух тысячах километров отсюда. Она рождается в Гималаях, вытекая из ледника Гомукха, то есть «язык коровы», и впадает в Бенгальский залив, который омывает Восточное побережье Индии и отделившееся от страны государство Бангладеш.

– Ну что вы мне всякую чепуху городите. Скажите прямо, я увижу Ганг или нет?

– Нет, не увидите, река очень далеко от всех пунктов на маршруте экскурсии.

– Как жаль, – не унимается экскурсантка, – но я вылетаю из Гоа днем, может быть, я увижу Ганг сверху?

– А куда вы возвращаетесь? – задаю я встречный вопрос. Может быть, намекнуть, ведь невозможно сказать в лоб клиентке, что она идиотка.

– В Санкт-Петербург.

– Подлетая к городу Санкт-Петербургу, вы Волгу увидите?

– Вы что, меня за дуру считаете?! Безобразие!

Мозг включился. Надо же, прогресс!

Опять в Хампи; на вершине холма Маданга. Где видна панорама сумасшедшего фантастического ландшафта Кишкинды, страны божественных обезьян и героев.

Какая свадьба без баяна, какая Рамаяна без Ханумана!

Волшебные обезьяны Бали, Сугрива и, конечно, любимец Индии Хануман из священного эпоса то играли друг с другом, то боролись за власть. Мужчины ли, обезьяны ли, борьба за власть у самцов идет не шутя. И в игре, и в борьбе они раскидали по равнине огромные камни. Холмы сложены из огромных каменных глыб нелепых форм, которые невозможным образом громоздятся друг на друге и, трехэтажные, многотонные, волшебно, магически стоят на ребре и удерживают равновесие вопреки законам физики… Более ста миллионов лет вода, солнце и ветер трудились над шедевром.

Баланс-стоун, говорят мне аборигены.

Мы встречаем рассвет на холме. Поднимаемся по сложенной из тесаных гранитных плит лестнице на вершину. Средневековым ступенькам по пятьсот лет. Какие-то упали, многие перекошены. В двух местах идем по скале, справа гранитная стена, слева пропасть, туристам страшно. Моя работа – заставить идти вперед. Уплачено – получите согласно культурной программе.

Добираемся до вершины холма Маданга, поднявшись на крышу опустевшего давным-давно храма Шивы.

Сегодня солнце поднимается из полосы туманной дымки, а не из‐за причудливо изрезанной линии горизонта, но… это чудо. Ежедневное чудо.

И тут пресыщенный клиент недовольно заявляет:

– Ну что, это все?

– Это встреча рассвета по программе нашей экскурсии.

– Я думал, тут солнце какое-то особенное, а оно как везде. Да у меня на даче рассветы лучше, и за что только деньги берут. Сплошное разводилово.

Уникальной панорамы он не заметил! Он рассчитывал увидеть необычное солнце.

Действительно, надо бы за его деньги подогнать какое-нибудь другое светило. Из соседней Вселенной. Наше-то солнышко за столько лет примелькалось.

А всего сложнее работать в Малом Тибете. И зачем туда прут лемминги? Ничего интересного для туристов. Обычная жизнь эмигрантов в резервации. Школы, детские сады, работа на полях, библиотека, буддийский институт, монастыри желтых и красных шапок, женский монастырь, медпункт, дом престарелых, столовые с момо из буйволятины. Как и в древности, деревенские малыши уже в пятилетнем возрасте становятся послушниками. Изучают тибетский язык, буддийские сутры, медицину и астрологию. Монахи рано утром бреют головы под краном или прямо на улице у колонки и, отслужив длинную службу в двух-трехэтажном храмовом здании, расходятся по делам: поесть, поспать, в магазин. Зубрят тексты. Развлекать туристов им, представь, и в голову не приходит.

– А где монашки? – задает вопрос спортсмен из Сибири.

– Посмотрите, пожалуйста, прямо перед собой. Мы на территории женского монастыря, – воркую я перед группой, – перед нами три монахини.

– Так где же девушки?

«Вдохнуть-выдохнуть, разговаривать вежливо, – внушаю я себе. – Помни, ты на работе».

– Девушки перед вами.

– Какие это девушки, это же какие-то пацаны. Они же на калмыков похожи!

В желтых майках и бордовых безрукавках, без бюстгальтеров, вздымающих грудь, без косметики и с выбритыми черепами, широколицые улыбчивые тибетки действительно не напоминают красоток. А что он надеялся увидеть? Зачем ехал?

В другой группе к концу экскурсионной программы серьезно спросили:

– А наслаждение где?

Мой черед удивиться:

– Какое наслаждение?

– Духовное, – настойчиво гнет свое лидер группы. – Мы прочитали отзыв в Интернете, что, приехав сюда, прогуливаясь по Маленькому Тибету, каждый испытает духовное наслаждение. Но мы не почувствовали, и за что тогда деньги платили? Где наслаждение?

Сказала бы «где», но я на работе.

Конкретные пацаны не перебивают, слушают внимательно, когда я, предельно упростив древний текст, напираю на эротические приключения индуистских божеств. И выделяю культ фаллоса (всегда приятный мужчинам) в поклонениях лингаму Шиве.

Но некоторые реакции не предусмотреть. Раз мы присутствовали при преклонении шиваитов у разукрашенных яичек черного быка Нанди, ваханы Шивы. У бритоголовых открываются рты.

– Я думал, видел все, но чтобы люди каменному быку яйца целовали, – испытал катарсис главный браток.

Каждому свое. В смысле духовного опыта.

Откормленные ребята с золотыми крестами на могучих выях во время обеда заказывают для меня дорогие блюда – уважают. А перегрузившиеся эзотерической литературой любители экзотики часто имеют претензии к маршруту, индусам и Индии.

– Я не могу здесь есть: здесь мухи летают и лезут в тарелки!

Чем я могу помочь? Везде священные коровы, навоз и мухи соответственно.

Что мухи или тропические тараканы в пять сантиметров? А гекконы? Я их обожаю, и обычно они всем нравятся. Но иногда: устроюсь спать, а ко мне стучится парень или робкая девушка и, смущаясь, рассказывает, что боится ящериц, а там на стене кто-то сидит. Ну что же, бывает, может, бабушка в детстве крокодилом напугала, вот и идиосинкразия на всю жизнь. Беру полотенце, ловлю геккона, выпускаю в коридоре – все счастливы и спят спокойно.

Но одна гламурная дрянь вызвала меня, размазав ни в чем не повинное существо туфлей на платформе.

– Я буду спать, а эта дрянь ко мне в рот залезет! Куда вы меня заселили, я вас засужу, – орала садистка.

Ухоженная дама среднего возраста на полпути к Хампи потребовала от меня отчет.

– Почему по пути мы не встречаем домашних слонов?

Действительно, слонов нигде нет – хоть тресни.

– В Индии уже намного больше миллиарда людей. Страна перенаселена, и в штате Карнатака не осталось свободной земли. Смотрите, деревня сливается с деревней без промежутков. Джунгли сохранились только в заповедниках. Все распахано, чтобы прокормить людей, а слоны едят много. Они могут употреблять в пищу ветки с листьями, но и деревьев здесь мало. Никто не может себе позволить содержать слонов, кроме крупных храмов.

– Вы не понимаете, слоны – это духовность! Они заряжают землю правильными энергиями! И должны быть на каждом шагу. Индия погибнет, отказавшись от слонов!

Ага, слоны великолепны. Но, по статистике, они убивают до четырехсот человек в год в Индии. Часто несчастья происходят в Керале, где много храмовых слонов.

Как-то погонщик слонов на декоративной ферме специй «Тропикана», созданной исключительно для туристов в Гоа, показал мне видео на мобильнике. Махауты – погонщики из специальной касты и, чтобы прокормить семьи и членов семьи – слонов, вместе с многотонными питомцами приходят издалека и поступают на работу в Департамент туризма в Гоа, где получают скромную, но стабильную зарплату, а также корм для слонов. Большие деньги – шестьсот рупий – за десятиминутную поездку туристов на слоне идут департаменту. Простые люди в школу не ходят, английского языка не знают. У них есть секретный язык – для слонов. Но мне рады, ведь я привожу русских девушек. Купать слона в компании россиянки – отдельное визуальное наслаждение.

После обеда на плантации, отдегустировав самогонку из кешью, расслабившись на жаре, наши принимают та-а-акие позы, что погонщику будет долго сниться мокрая русская дева, эротично раскинувшаяся в купальнике на широкой слоновьей спине.

Пока туристы общались со слонами, я отдыхала на лавочке, рядом с махаутом. Он пытался мне объяснить, что животные очень умны, злопамятны и опасны. Слов не хватало. В доказательство он продемонстрировал съемку на празднике слонов в штате Керала. Один из украшенных слонов внезапно сошел с ума и напал на людей. Вооруженные длинными палками смельчаки-погонщики пытались оттеснить взбесившееся животное от толпы, что было так же безнадежно, как с копьями идти против танка. Слон поднимал людей на бивнях и швырял на землю, потом подхватил мужчину, зажав его ногу ртом, и раскачивал, мотая головой. Человек болтался, как тряпичная кукла, затем слон бросил его себе под ноги и наступил.

– Сколько человек погибло? Шесть? Восемь? – спрашивала я, показывая на пальцах.

– Пятнадцать! – говорил на своем языке и рисовал цифры на земле погонщик.

Одна любознательная туристка настойчиво рвалась в «келью» к юной улыбчивой монахине тибетского женского монастыря. Послушница для нас открыла ключом в неурочное время зал церемоний и комнату медитаций настоятельницы монастыря. Она была рада заморским гостям.

– Здесь нет келий, монастырь построен недавно. У послушниц комната, одна на двоих, в монастырском общежитии, – объясняю я.

– В программе сказано – осмотр монастыря, а я хочу посмотреть, как они живут в комнате, – упиралась туристка.

Я обреченно переводила каприз гостьи для не подозревающей подвоха монашки.

Ужас, отразившийся на лице вежливой тибетки, был настолько явным, что беспардонную даму оттащили спутники со словами:

– Ну что ты пристала, у них, бедных изгнанников, и так ничего своего нет, а ты даже в постель заглянуть к девушке хочешь.

Мужчина преклонных лет пытливо поинтересовался:

– Как часто мастурбируют буддийские монахи?

No comment.

Выезжаем семейной группой в Гокарну – в машине родственники. У нас впереди насыщенный длинный день. И рано утром уже событие…

– Митя, мама, смотрите! Дети, видите, какая большая красивая обезьяна!

– Мы видим лангура. Так называется один из видов местных обезьян, – успеваю я сказать, проезжая мимо высокого придорожного дерева, на котором расположился роскошный серебристый самец, похожий на ожившего Эйнштейна. Он сверху по-философски наблюдает за пробегающими мимо машинами.

– Где, где? Я не успела, – всполошилась тетушка. – Ирина, вы запомнили дерево? Покажите мне на обратном пути – я хочу посмотреть обезьянку.

Да, обезьяне делать больше нечего, кроме как сидеть тут семь часов и дожидаться возвращения машины! Ага, запомнить дерево, одно из многих тысяч вдоль дороги длиной триста километров, может, еще и лангура уговорить подождать… В какой системе координат надо существовать, чтобы обладать подобной логикой?

– Можно узнать, носят ли странствующие монахи трусы? – спрашивает замужняя дама, восседая в машине рядом с супругом.

Как? Как я могу это узнать? Господи, зачем? Зачем им надо это знать? Ну как информация о существовании или отсутствии трусов может скрасить им жизнь и обогатить душу?

Милейшая девушка три дня честно пыталась запомнить название штата Карнатака. На обратном пути, устав в дороге, она сформулировала важный вопрос:

– Скажите, пожалуйста, Ирина, мы уже выехали из этой, как ее, из Катаракты обратно в Гоа?

Три ее подружки дружно загоготали, я не успела вставить ни слова, как, утерев выступившие от смеха слезы, самая бойкая дама еще шире сформулировала идею:

– Да, Леночка, спроси, скоро ли мы прибудем из Катаракты в Глаукому?

И я смеялась…

В Гокарне туристы, видимо насмотревшиеся фильма «Шокирующая Азия», ну о-о-очень специфические эстеты, просили привести их на место кремаций, а оказавшись на Шри-Смашан-Кали, спрашивали: «Где костры и тела?» Я объясняла, показывая выгоревшие дотла следы кострищ на земле и железные навесы над ними, что городок маленький, как большая деревня, а умирают не каждый день. Тело в похоронном костре горит пять-шесть часов, и шанс увидеть обугливание трупа есть, но гарантировать…

– А нельзя ли это как-нибудь организовать? – перебивали меня туристы.

– За крупную сумму некоторые организуют что угодно. И труп привезут из соседней переселенной местности, там чаще умирают. Или доходягу внекастового уморят. Дров подбросят. – Но наша турфирма не занимается рекламой и продажей зрелищ, связанных с культом смерти и богини Кали. – Я старательно подбирала слова.

– Жаль, – сокрушались туристы.

Девушка, поехавшая с женихом, долго, маниакально искала в пепелищах тех самых погребальных кострищ кусочки белых человеческих костей. Она ходила, вглядывалась, копалась палочкой в пепле. Мужчине было не по себе, он неловко ежился, находясь на приличной дистанции, метра четыре-пять, и звал:

– Катя, пойдем, пожалуйста! Зачем тебе это? Пойдем!

– Хочу посмотреть. Подожди!

– Что смотреть? Кости? Вернемся, я тебе свой рентгеновский снимок подарю!

Она поехала на экскурсию в короткой юбке и, наклоняясь над пеплом и человеческими останками обширным бюстом, представляла собой ту еще неуместную картинку!

О чем я думала, когда мечтала об этой работе? Ездить по любимой Индии в комфортной машине и болтать о том, что я знаю? Получать за информацию и длинный язык хорошие деньги? Встречаться с интересными личностями? Открыть башню из слоновой кости и реализовать себя? Я долго странствовала. Теперь существовать могу хоть в Африке, хоть в тундре с эвенками, а жить спокойно не могу – разучилась. Мне бы в экстремальных условиях. Чтобы помочь туристам?

Невозможно, это не те люди. Совсем не те люди. Нелюди.

***

Настоящие люди плавают в грязно-прекрасном потоке жизни. Ныряют с головой, захлебываются, тонут и часто все-таки на одной лишь воле выплывают. И сами добывают со дна бытия раковины, скрывающие драгоценный жемчуг – уникальные знания.

А добровольная слепота позволяет невеждам плескаться в розовых соплях иллюзий, лишь знания открывают глаза, хотя реальность может показаться ужасной.

Знания должны быть заработаны или оплачены.

Маскировщики, сливающиеся с местными в любой стране мира. Разведчики, всегда способные найти пищу телесную и духовную. Они знают истинную ценность вещей и никогда не платят втридорога. В любой стране мира они чувствуют себя как дома. В бесконечном пути они могут найти работу, что обеспечивает единственную необходимость – независимость и свободу. Я скучаю по таким людям, а их совсем не бывает в Гоа.

Еще не расстрелянная Мата Хари танцует у порога вечности и изучает страны, встречаясь с мужчинами в постелях. Она содержанка – шпионит, продажна, ну что же, имеет право. Ее выбор: рискует лишь собой.

Есть много способов постижения реальной жизни, но никогда, оказывается, жизнь не может быть покупкой-продажей экскурсионного тура.

Ты был отличным гидом в Пондичерри и Маммалапураме на Восточном побережье, я за тобой работаю в Гоа и Карнатаке, теперь мне говорят, что я лучший гид на Западном побережье и что…

Пустое. Теперь у меня, у самоучки, репутация ученого человека. Ко мне обращаются с придыханием: «Ирина, которая все знает». И что? Неужели дифирамбы повысили качество жизни? Нисколько.

И все же большое спасибо всем и всему, что учили меня. И картам, что так легли.

До встречи в другой стране, судьбе, измерении.

Ну где же вы, перекрестки судьбы? Где же удача?

ПИСЬМО № 29

BEST TRIP!

Это не люди создают поездки – поездки создают людей.

Джон Стейнбек

Привет, моя птица, мой зайка, цветочек! Когда же я успела заразиться от тебя непримиримостью к людям?

А ты? Может, ты за прошедшие годы хотя бы чуть-чуть изменился, хоть самую малость смягчился? Перестал вычеркивать людей и немилостиво лишать общения?

Люди несовершенны. Я человек и тоже не подарок. А если думать по-другому, то и по мне психушка плачет. Мания величия не украшает никого. До прихода туристов в Индию «дурок» не было. А сейчас «желтый дом» в Гоа переполнен. У индусов ни фобий, ни паранойи. Неврозы? Нервы как канаты! Рецепт душевного спокойствия один: полное принятие себя и всего, что дает и отнимает судьба. А каждый белый, сидючи в палате № 6, вопит не по делу: «Я Шива! Иисус! Я Будда и Кришна!» В общем: «Здравствуйте, я – Бог».

Полет Гаруды над гнездом кукушки!

И все-таки хорошие есть. Ну, не гении – ресурсы ограниченны. Однако адекватные люди бывают и среди туристов.

***

Хорошие люди сидели в машине, что как-то раз со мною отправилась в Хампи. В предрассветной темноте мы ехали по серпантину. Какой там серпантин в Западных Гатах, так, семечки, одно название! Не больше тридцати поворотов за сорок минут и высота небольшая…

На обочине дороги сидят обезьяны в обнимку с детенышами и смотрят человечьими глазами. Леса покрывают невысокие горы. На склонах растут тиковые и сандаловые деревья.

Еще не рассвело, когда машина уже пересекла границу Карнатаки, и я волнуюсь – праздник Холи! Индийские праздники лучше смотреть по телевизору или в окно. Подальше от народа. Особенно Холи и Дивали.

Название «дивали» от санскритского слова «дивапали», что значит «гирлянда огней». Праздник выпадает на второй день месяца картрика. В Индии было четыре календаря, религиозные праздники отмечают по древнему летосчислению в разных штатах по-разному, и даты не совпадают. «Единство в многообразии» – девиз страны.

Дивали празднуют в честь богини Лакшми, богини процветания, жены Вишну. И чтобы богатство привлечь, ее (богиню) завлекают горящими масляными глиняными светильниками, на ночь выставленными по периметру заборов, окон и крыши. Вдруг Лакшми зайдет на огонек и денежек оставит. Подлетаешь к делийскому аэропорту в Дивали и видишь в иллюминатор – Дели сияет! Но кроме светоносной идеи есть дурацкое исполнение. Количество пожаров и обожженных среди населения в праздничное время зашкаливает. Простым народом скупается неимоверное количество салютов и фейерверков, чтобы изгнать тьму. Техника безопасности отсутствует, инстинкт самосохранения тоже. Во время праздника гулять в толпе ты мне не разрешал.

Есть и другая версия возникновения Дивали, с тех времен, когда жители Айдохьи встречали правителя Раму, вернувшегося после четырнадцатилетнего изгнания.

Холи – фестиваль красок: крестьяне и крестьянки танцуют, поют и игриво осыпают друг друга разноцветными порошками. Одежду надо выбрасывать. Давным-давно перестали пользоваться растительными красителями. Краски ядовиты – анилин, в кожу лица и рук впитываются. Отмывать не один день. И аллергии бывают.

На перевале, среди горных склонов, остановка у двух часовен. Водители стоят, чтобы помолиться на дорогу и задобрить Ганешу, устраняющего препятствия на пути, или если они христиане, то возжечь благовония у католического креста. Веротерпимость – всем сестрам по серьгам. А рядом ничейный петух с куриным гаремом. Худые курицы сидят, прижавшись к камням. Вокруг непролазный лес и горы. Водитель мне объяснял, что петух с семьей тоже священные и есть их никто не будет.

Над долинами, над склонами встает солнце. Нежное и пока еще ласковое, а я переживаю: у меня в машине три девушки и муж с молодой женой. К женщинам всегда повышенное внимание, а тут молоденькие, и еще Холи… И одна из дев вся в белом. К гадалке не ходи – отличная мишень.

За перевалом местность меняется. Возделанные бесконечные поля, редкие деревья, заросли кустарников, в которых пасутся черно-белые козы, дома из плитчатого камня с плоскими крышами. Зеленые островки деревень с большими деревьями манго и тамариндами. Голые ребятишки барахтаются в лужах у колонки. Плантации кокосовых и арековых пальм и с обязательными колодцами посредине.

Вдоль дороги из деревни в деревню ходят ряженые, изображая демонов. Кое-где дорога перекрыта: разноцветные люди держат канат и собирают деньги, угрожая закрасить лобовое стекло проезжающих мимо автомобилей. Наша, made in India toyota, проделывает невероятные маневры, пролетая по обочине. Шофер Кришна, тезка божественного флейтиста, фантастический драйвер, лучший в таксопарке господина Абиная. А куда шоферам деваться? Естественный отбор. Если драйвер когда-либо попадал в аварию, не важно, по чьей вине, то ему грозит увольнение и надо менять профессию – репутация испорчена навсегда. Наши ребята проверены.

Мы едем дальше, дорога идет по полям, деревням, через город Хубли, через город Хоспет, а праздник не закончился, и всюду разноцветные люди. Едут они так: главное, чтобы хотя бы одна нога поместилась на попутном транспортном средстве, и поэтому люди торчат из повозок, как цветы из битком набитой вазы. Сидят на крыше и капотах машин, словно нафаршированных руками и ногами. В арбах, поднимающих пыль столбом. Они запряжены буйволами и волами породы зебу, а возчик поднимает руку и картинно щелкает кнутом, заметив взгляды. Из прицепов разукрашенных тракторов высовываются люди. Едут веселые и разноцветные пейзане на всем, что движется.

Рисунки на грузовиках выдают религиозные предпочтения водителя. Справа на кабине портрет Шивы, слева Парвати, а шиваит за рулем так нагрузил кузов зелеными свежесрубленными палками сахарного тростника, что груз в три раза выше самой машины, а разноцветные крестьяне, сопровождающие урожай, висят по бокам грузовика на веревках. Тата может лечь на бок, если занесет на повороте. Происшествия даже авариями назвать нельзя, так – глупость.

Где Сальвадор Дали? Ему бы понравилось повальное безумие. Фиолетово-малиновый человек в зеленую крапинку вылупил слишком светлые глаза (веки не прокрашены) на машину, обгоняя нас на мотоцикле. Туристы ахают, хватаются за фотоаппараты и телефоны. А рядом едет еще один байк, на нем поместились аж три желто-зеленых парня. Весело скалят безупречные зубы на изумрудных лицах! Лепота. Увидев женщин в машине, парни притормаживают, снижая скорость, и гордо позируют на ходу перед аппаратами, высунутыми из окон.

Красные люди в старых рубашках, на когда-то белой ткани теперь кляксы, пурпур размазан на темной коже лиц. Рубашки всех цветов радуги. Стронций сияет на черном фоне волос. И так со всеми встреченными по дороге. Однако обращаю внимание, что раскрашенных женщин почти и нет. Максимум пара ярких мазков на лице. Индийские дамы берегут сари и кожу от красок куда больше, чем мужчины. А мужики счастливы, как поросята, дорвавшиеся до хорошей лужи.

– Я хочу увидеть кобру, – заявляет Маша, та самая, что в белом. Девушка похожа на Мэрилин Монро.

– Знаете, вы аккуратнее с желаниями, в Индии их исполнение быстрое и иногда слишком конкретное. – Я хочу предупредить клиентку.

Мне редко, но доводилось привозить разочарованных туристов. Но Маша желает немного.

– Понимаете, я с детства хотела увидеть факира с дудкой, очаровывающего кобру.

– О, другое дело! Безопасно, но редко встречается. Факиров запретили, полиция следит. Не знаю, кого охраняют: то ли кобр (говорят, что у них удаляют ядовитые зубы зверским образом) от издевательств и ужасной музыки факиров, то ли туристов от укусов (вдруг и зубы, и яд на месте). Будем надеяться на встречу.

Дорогу в маленьком городке пересекают демонстранты, человек тридцать. Они несут бело-зеленый флаг с белым полумесяцем, но нас пропустили.

Не попав в пробку, мы приезжаем в отель.

А ты не понял, какие пробки? Дорога выглядит как фронтовая, плохая хуже некуда. На последних тридцати из четырехсот пятидесяти километров по дорогам в селение Хампи пять узких мостов. Два из которых сорвало потоками воды во время муссонов, и каста дорожных рабочих их ремонтирует. Они всегда живут при Дороге.

Дорога длинная и вечная как жизнь. Они живут в конурках (не точно), в палатках (не то)… В русском языке нет слова, чтобы отобразить эти времянки. Мне хибарки чуть выше колена… Как люди туда заползают? Халупы сделаны из подручных материалов: картона, целлофана или мешков из-под цемента. И эти люди ремонтируют дорогу и мосты – ВСЕГДА. Их бабушки, и дедушки, и прабабушки, и дети, и внуки, и правнуки… Дорогу постоянно будут разбивать весело разрисованные грузовики и ежегодные муссоны. И последующие поколения касты дорожных рабочих будут всю жизнь ремонтировать Дорогу.

Худенькие невысокие женщины в серебряных браслетах на руках и ногах, изящно покачивая бедрами, грациозно-привычно носят в тазиках и корзинках щебенку на голове. Мужчины варят асфальт и водят каток для его укладки. Дети ползают и играют на обочине. Женщины одеты в, казалось бы, неуместные в дорожной пыли яркие сари и тяжелые браслеты. Серебро никогда не снимают. Ни с рук, ни с ног. Как единственное богатство семьи. Несущие неподъемный груз на голове девушки уступают нам дорогу, кокетливо прикрывая лицо уголком сари. Диди приветливо улыбаются из своего каменного века проезжающей мимо машине и стеснительно хихикают. Говорят, они мало живут. Действительно, стариков среди них я не вижу.

Туристы спрашивают часто:

– Почему люди работают вместе с женщинами и детьми?

– А как иначе, куда они денут детей? Или рожать не будут? Есть пословица: «Жена – истинный дом». Мужчины не представляют жизнь без жен и детей. Отсутствие сына – проклятие для семьи. Такой фашизм они не примут и работать не будут.

А в Индии, кроме древних развалин, промышленность развитая присутствует. У нас по пути карьеры разработок, загадочных для меня марганцев, сталелитейный завод и тому подобные предприятия, и когда на дорогу выходит колонна из трех сотен расписанных богами, цветами, узорами грузовиков Махендра… Пробка по-индийски. Жесть! Вместо семи часов расчетного времени мы едем двенадцать. Люди выматываются до предела, а я на работе: мне и шоферу уставать не положено.

Сегодня повезло, мы приезжаем на час раньше.

И, отдохнув в отеле, выдвигаемся на встречу с Виджая Нагаром. Так называлась забытая, погибшая после проигранной битвы при Таликоте в 1565 году с мусульманами средневековая столица. Опустевший город, в один черный день исчезнувшая империя. А ведь здесь побывал Афанасий Никитин.

Мы едем сначала на холм Малаванта слушать санскрит и участвовать в практике киртана. В Хануман-темпл монахи в режиме non stop читают Рамаяну. Мы отбиваем ритм медными звенелками и подпеваем: «Рам, Рам, Сита, Рам!» Барышни стараются изо всех сил, ведь я им говорю, что эта мантра способствует благополучному замужеству!

Знакомый парень работает на перекрестке у статуи маленького Ганеши (сын Шивы всего два с половиной метра). Продает открытки с видами развалин и уцелевших храмов. Кумар замечательный человек. Низкокастовые люди редко бывают способными к обучению, но уникальные исключения есть. Вроде нашего Ломоносова или бывшего шудры Амбекадера, ставшего министром юстиции. Кумар выглядит на четырнадцать, хотя ему уже двадцать два. В его семье четыре сестры, и их надо выдать замуж. Парень не теряет времени, он переориентировался на наших и на слух каждый день серьезно учит русский язык. Он все понимает, но говорит много хуже.

– Когда закончится Холи? – спрашиваю я по-русски, беспокоясь за сохранность одежд и лиц туристов.

– Holi finished three o clok, – сообщает Кумар. В последний день праздника полиция объявляет время окончания, чтобы все знали: бережешь одежду – выходи из дома на улицу после трех, а хочешь повеселиться – до назначенного часа.

Камень упал с плеч. Клиенты уцелеют.

Я обещала им встречи с живыми божествами. Мурти считаются живыми. С маленьким и большим Ганешами уже пообщались. По пути у нас знакомство с Нарасимхой – четвертой аватарой господа Вишну. Каменная статуя не похожа на человека-льва, больше на модифицированную жабу. Глаза выпучены, ноги скрещены. Она производит впечатление гигантскими размерами – почти семь метров в высоту.

Я рассказываю о том, что демон Хираньякашипа получил от Брахмы чудесный дар – неуязвимость. Ни зверь, ни человек, ни бог не могли его убить ни днем, ни ночью, ни во дворце, ни вне его стен. Демон обнаглел и стал люто пытать своего родного сына Прахладу – благочестивого вишнуита. И однажды… на закате из колонны дворца возникает Вишну в облике человека-льва и разрывает злодея Хираньякашипу у порога насмерть.

Рядом с Нарасимхой в отдельном каменном павильоне гигантский шивалингам, стоящий в проточной воде. Ему служит худой старик, собирающий по пояс в воде монеты, пожертвованные паломниками и туристами.

В храме Вирупакши (разноглазый Шива) слониха Лакшми, двадцати пяти лет от роду, радостно благословляет паломников, осторожно положив хобот им на голову. За это полагается дать денежку в хобот. На ее широком выпуклом лбу нанесены шиваитские знаки – три полосы. Веселая Лакшми – монахиня, она будет всю жизнь работать на храм. Когда паломников нет, молодая слониха танцует на месте – она привязана за заднюю ногу железной цепью. Мотает и трясет ушами, отмахивается от мух зеленой веткой, перебирает ногами, ритмично притопывает и приседает. Махаут очень любит свою подопечную и, перед тем как отвести ее на водопой, демонстрирует туристам умения многотонной девочки, но, как и положено, он не выпускает из руки короткий, кованный из железа острый багор – анка. Лакшми послушно преклоняет передние колени и задирает хобот к небу – молится.

На главной улице уже начали разбирать торговые ряды. На прилавках еще вчера горками продавались яркие сухие краски. Индусы используют цветные пигменты на праздниках, богослужениях и на свадьбах. Ими разрисовывают даже слонов!

Возле рядов сидел на земле, поджав ноги, худой морщинистый старик в тюрбане, рядом с его босыми ступнями лежат плоские круглые корзинки. Увидев нас, запричитал: «Cobra dance»! Как только он снимает с корзины крышку, толстая змея поднимает голову, шипит и выдвигается вверх, наполовину раскрывая капюшон. Она раскачивается из стороны в сторону под гнусавую дудку заклинателя змей, демонстрируя узор на капюшоне. Маша счастлива. Фотографии с коброй и факиром привезет домой.

Чуть дальше у мальчика враг всех змей: на руках детеныш мангуста. Серый малыш нежно льнет узким тельцем к рубашке важного двенадцатилетнего хозяина и щекотно касается усиками и носом его шеи.

А на холме Хемакута, там, где мы встречаем закат, группа фотографов во главе с режиссером из города Бангалора снимает четырех индийских манекенщиц в роскошных сари, низко открывающих смуглые втянутые животы, на фоне джайнистских храмов из гранита. Девушки, привычно изогнувшись на высоченных каблуках (да как же они сумели подняться на гранитное плато в такой обуви!), принимали изысканные позы. Последние лучи уходящего за обрыв солнца блистают в золотых и серебряных нитях вышитых лифов.

Вечером мы праздновали удачно проведенный день и смаковали завтрашний. Я привела их по узким улочкам крошечного селения в кафе German Backery, где вкусно кормят. Работающие здесь непальцы меня знают и денег с гида не берут.

Напротив домиков и лавок с нехитрыми сувенирами почти у каждой входной двери я вижу и показываю группе геометрические орнаменты, выполненные порошком из мела и анилиновых сухих пигментов. Узоры – коламы и ранголи. Их рисуют, сидя на корточках, хозяйки домов. Девочки-дочки им помогают. Женщины верят, что сложный рисунок оградит дом от злых сил, привлечет удачу и богатство. Узор – посыл окружающим: «Заходите в гости! У нас в доме никто не болеет и все хорошо!» К вечеру замысловатые переплетения линий сотрутся шаркающими ногами. Символ быстротечности бытия. Утром нарисуют опять.

На другой день до рассвета по главной улице среди коров, собак, овец, перешагивая через безмятежно спящих на земле туземцев, мы идем к горе Маданга. Туристы видят, как просыпаются семьи. Козлята играют друг с другом и будят детей стуком копытец. Женщины подметают у порога хижин и рисуют коламы. По пути ко мне подходит Улия. Берега реки Тургабхадра поделены, и туристы-кормильцы тоже. Лодочник Улия ответственный мужик, и, если я поздоровалась утром именно с ним, значит, в полдень мои клиенты – добыча его семейного клана.

Скоро рассвет, а нам лезть вверх по ступеням минут сорок, если не останавливаться. Женщины просят отдохнуть, а восход ждать не будет. Легким натренированным шагом нас обгоняет еще один знакомый. Он несет керосиновую плитку, кастрюльки, запас воды, молоко… Мусульманин с индуистским именем Радж каждый день поднимается на гору, чтобы приготовить туристам чай и заработать по пять рупий с каждой плошки чая. Невелика прибыль, но Радж радуется, когда видит меня. Знает, что я уговорю подопечных почаевничать.

Мои подтягиваются, идут прилежно – им стыдно, что они налегке еле-еле ползут по скале. Отдыхаем – ждем рассвет.

А вот и чай!

На рассвете приходят обезьяны, большая семья мартышек. Может быть тридцать, а может и больше. Малыши крепко держатся за материнскую шерсть. У новорожденных – голубые глаза. Через десять дней глаза станут на всю оставшуюся жизнь коричневыми. Мамки и дети, жалобно попискивая, выпрашивают печенье, заранее припасенное нами, и пытаются похитить сладкий чай. Радж ругается и стучит палкой по камням. Обезьяны разбегаются врассыпную. Самцы скалят клыки и рычат.

Люди отдохнули, улыбаются. Спуск по другому склону с горы проходит легче. Даже коричневая сколопендра, большая многоножка с палец толщиной и сантиметров двадцать в длину, переползавшая тропинку, не напугала.

Еще одна площадь, тысячи резных колонн. Вокруг ни души. Слева прекрасный бассейн, наполненный дождевой водой. Изящная птица, похожая на чайку, охотится на рыбешку в древнейшем бассейне священных омовений. Кружась, опускаясь, опять взмывая вверх, слегка чиркнув по недвижной воде раскрытым клювом. Пойманная рыбка блестит серебром в клюве.

Спускаемся по ступеням к древней гранитной пристани, украшенной шивалингамами. Мои подопечные видят большие, круглые плоские корзины, сплетенные из расщепленного бамбука, и таращат глаза.

– Что это? – спрашивают изумленно. Это прочные и легкие лодки, дно обтянуто мешками, покрытыми смолой. В них помещаются лодочник, шесть туристов или двенадцать местных.

– Мы с женой не полезем, я не хочу плавать в тазике! – говорит единственный мужчина.

«Полезете, куда вы денетесь», – думаю я про себя.

Рыбаки приносят «тазики» к реке на себе, передвигаясь как черепахи. Сегодня Улия прислал племянника, сам-то он уже строит большой дом, а племянник окончил компьютерные курсы и копит деньги на собственный бизнес. А десять лет назад, когда я жила в Хампи в доме знакомой крестьянки, лодочники не носили трусов. Гребли по реке в коротко подвернутых рыбацких юбках, и при выходе из лодок бывали та-а-акие неприличные ракурсы! Цивилизация: племянник ловко правит лодкой в чистеньких джинсах.

«Три мудреца в одном тазу…» – нас больше, и грозы нет, погода хорошая.

Берега сплошь из нагромождения камней. Между ними построены небольшие храмы и одинокие кельи отшельников, к ним добраться можно только по воде. Стремительная Тургабхадра. Огромная плотина электростанции, выстроенная в двадцати километрах, не усмирила реку.

Фишермены в лодках вытаскивают пеструю форель из сетей. Рыбак – он и в Индии рыбак. Я прошу показать улов, и речник гордо демонстрирует нам самую большую рыбину. Весло держит его жена, она и гребет на рыбалке.

Гранитный павильон пристани уже показался за поворотом реки. Причалив, идем пешком. Везде развалины дворцов и храмов. Двор с двух сторон украшают величавые галереи, в нишах некогда красовались боги и богини – от них не осталось и следа.

Абстрактные идеи в Индии имеют конкретное и неожиданное воплощение. Например, King’s balance. Весы из гранита наглядно демонстрировали в Средневековье русское выражение «на вес золота». Раз в год проводилась церемония, известная здесь с древнейших времен, когда правители жертвовали храмам и браминам золото и драгоценные камни весом равным весу своего тела. А худощавость среди махараджей была не в почете.

Следующий из сохранившихся храмов посвящен аватаре Вишну, господу Кришне – Виттала-темпл. В храме два уникальных объекта, аналогов которым нет нигде в мире. Первый – каменная колесница. Крутые мужики были виджаянагарские махараджи! Кто-то из последних императоров, Кришнадэварайя или Ачьютарайя, приказал изготовить копию колесницы из камня для ваханы Вишну человека-птицы Гаруды. Представьте подробную копию «Мерседеса» из гранита, сделанную так, чтобы даже колеса вращались, и оцените размах понтов, чтобы соседние махараджи и султаны обзавидовались!

Второе чудо – музыкальные колонны. Все 56 тонких колонн вырезаны из цельного гранита. Раньше было разрешено стучать по камню чем ни попадя, чтобы извлечь волшебные звуки. Сейчас архитектурный объект охраняется ЮНЕСКО, а вибрация вызывала обрушения каменной кровли: подниматься по ступеням в главный павильон запрещено. Но охранники от безделья потихоньку выучились извлекать нехитрые мелодии из гранита. Когда я иду мимо, бравые усатые ребята загадочно подмигивают, кивком изображая: «Зайди за угол!» Слышу магическое слово «бакшиш». И за взятку сто пятьдесят рупий с группы мы приобщаемся к тайне. Ну что же, недорого! Гранит звучит в разной тональности, как ксилофон.

Во дворе храма справа растет старое дерево чампака, посвященная Богине-Матери. Темные узловатые ветви тянутся к небу, листьев нет, но все дерево покрыто небольшими ароматными цветами.

Основательно перегруженные на жаре культурой и архитектурой, дружно решили отправиться на Кишкинда-Лейк – озеро в горах на другом берегу реки Тургабхадра. Согласно калькуляции Остапа, за купание требуется дополнительная плата.

Вода реки снабжает многочисленные рисовые чеки вокруг. Мы едем между полями, на многих рис поспел и пожелтел. На жнивье пасутся буйволы с непременными спутницами – белыми цаплями. Четко расчерченные поля с десятками цапель выглядят как игра в крокет с живыми фламинго из «Алисы в Стране чудес».

Вдали, привлекая наши взгляды, сверкает яркий живой цвет. Мимо пролетает синяя птица из другой сказки. Она поднимается в жаркий воздух и летит, завораживая взгляд. На расстоянии птица похожа на голубя, но цвет – волшебство. Очередное чудо, и пассажирки загадывают заветные желания.

Маленькое проточное озеро увеличили высокой искусственной плотиной. Дорога идет прямо по ней. Обычно здесь никто не купается, кроме отвязных израильских дембелей обоего пола. Но сегодня только что закончился Холи… И как следствие: каменистые берега облеплены мужчинами, которые, стоя по пояс в воде, пытаются отмыть глубоко впитавшийся анилиновый краситель с темной кожи. На плотине дежурит полиция, она хорошо знает свой народ. Поголовное неумение плавать, панический страх перед водой и достаточно бутылки пива некрепкому вегетарианскому организму, чтобы утонуть, – вот и дежурят здесь каждое Холи.

– Irina, no possible, very dangerous, because it’s locale stupide people, – в ужасе от количества голодных на «посмотреть белых баб», по-праздничному возбужденных мужчин, – говорит мне Кришна.

– Полиция на что? Пусть охраняют! – Отменить купание я не могу, надо возвращать людям часть денег, а жадный Остап мне не простит, вычтет у меня из зарплаты. Над ним давно потешаются шоферы, русский босс так обындусился, что давно переплюнул аборигенов в попытках урвать еще и по пять рупий с каждой сотни долларов прибыли. Кришна побежал договариваться с недовольными полицейскими. Проблемы никто не любит, а возможность увидеть, как иностранки будут раздеваться, снесет крестьянам башню! Кто знает, что им в голову под мухой взбредет.

Я объявляю, стараясь скрыть волнение:

– Мы находимся не в Гоа, а в НАСТОЯЩЕЙ священной Индии, поэтому в связи с праздником купаться будем по-индийски. Показываю! И я, как есть, сняв только обувь, прыгаю в воду. Ура! Слава богу, послушались. Не стали заявлять, что за такие деньги им должны и обязаны.

Картинка была еще та! Девушки резвились в воде, как рыбки, если допустить, что рыбы могут быть одетыми, а я в мокром пенджаби, сидя на высоком, горячем в полдень камне, бдительно обозревала окрестности. Через полчаса двое полицейских догадались, что бакшиша от меня нет и не будет, и ретировались, бросив нас на произвол отмокающих мужчин. От каждого из крестьян идут круги по воде, но какие! Ведь мужики в краске и от них в воде распространяется цвет. По периметру водоема: желтый мужик – желтые разводы по воде, красный – соответственно фиолетовый, бордовый, зеленый. Все возможные и невозможные цвета. Сюрреализм отдыхает и нервно курит в сторонке! Такое даже присниться не может!

Сбылась мечта каждого индийского парня. В болливудском фильме разрешена цензурой одна-единственная эротическая сцена – героиня в прилипшей к телу одежде выходит из воды. Судьба расщедрилась: сразу три мокрые девы появляются на берегу между камнями. Парней заколотило. Непроизвольно, не выходя из воды, они потянулись поближе к нам, забыв отскребать краску с тела дешевым мылом, не отрывая взглядов от видимых сквозь ткань, затвердевших в прохладной воде сосков. В воздухе отчетливо ощущалось возбуждение, какое не заслужить стриптизершам в пресыщенной Европе.

Рождение Афродиты из пены морской у берегов Крита, я думаю, было не таким эффектным. Из озера выходит Маша, стекают капли воды по нежно-бледной коже длинных ног. Намокнув, белая ткань стала прозрачной, и бюст пятого размера виден представителям индийского народа во всем царственном великолепии!

Над водой пронесся то ли вздох, то ли стон. Колыхнулись озерные воды. Как бы не утонули разволновавшиеся самцы…

Осчастливив крестьян волнующей картиной прелестей подопечных, прикрывая их своим телом, я препроводила дам в целости и сохранности в машину и, хлопнув дверцей, наконец-то выдохнула с облегчением.

– Незабываемо! Настоящий экстрим! – Прекрасные дамы наслаждались ситуацией. Каждая ощущала себя Клеопатрой. Ага, это значительно легче после событий, а не во время оных.

На обратном пути Кришна решил ехать через заповедник: после заката на дорогу выходят грузовики, колоннам разрешено ездить только ночью. И риск попасть в двух-трехчасовой затор многократно увеличивается.

Солнце прячется за деревьями, жара спадает. Долгий день, начавшийся в сумеречном тумане, растворился в сумерках вечерних.

Залитые лунным светом деревья густым черным потоком бегут перед глазами. Можно выключить кондиционер и открыть окна. Запах неизвестных деревьев и цветов врывается в наш мир на колесах. Лес полон жизни. Обезьяны сидят на деревьях, перебирают тонкими пальцами шерсть друг другу, общаясь по-семейному перед сном. Темные птицы перелетают через дорогу.

Мелькают повороты. Колеса сухо шуршат по гравию на обочинах. Проносятся мимо огромные деревья, в темноте они воспринимаются как массивные фантастические башни. Кришна притормаживает, его опытный глаз фиксирует, как по обочине дороги, не смущаясь светом фар и взглядами, идет метровый варан, гремя высохшими до жестяного хруста листьями магнолий. Он похож на крокодила. «Тойота» снова набирает немыслимую скорость, мимо пролетают темные скалистые обрывы, заросшие деревьями. Вдруг в пятне света я вижу оленя – зомбар. Он одет не по погоде, в свалянную, как валенок, шубу. Свет фар отражается в его обезумевших от страха глазах, и рогатый с шумом проламывается сквозь кусты.

Мы едем домой – в Гоа. Сижу сзади рядом с Машей: одну из пассажирок укачало на серпантине, и я, выдав таблетки, посадила ее рядом с шофером.

– Ирина, вы, наверно, очень устали?

Я невнятно отнекиваюсь от неожиданности. Еще никто из клиентов не спрашивал меня о самочувствии.

– Располагайтесь удобнее, кладите голову ко мне на колени. Отдохните.

Так я еще никогда не ездила. Под теплыми звездами лежа, я мчусь в удобной машине сквозь заповедные джунгли с послушным шофером, закинув уставшие босые ноги на потолок «Тойоты». Голова покачивается на коленях блондинки, а выше бюст, способный свести с ума не только индусов. Многие соотечественники мечтали бы оказаться на моем месте.

Мы едем домой.

Удачи.

P. S. Все пишу и пишу… Достаю из памяти осколки и склеиваю их в истории. Ворошу пепел, покрывший душу, а жар тлеющих углей еще обжигает.

Зачем? Когда же это кончится… Глупо разговаривать с тем, кто видеть и слышать меня не желает. А мне по-прежнему не интересно ни с кем. Как я могу забыть тебя, моя радость? Ты уходил на час, а вернувшись, целовал мой висок. Я так хочу говорить с тобой! Где твои внимательные глаза? Где большие «буддийские» уши? Почему ты не слышишь меня? Мы могли жить счастливо, как долго бы ни продолжалось, я с тобой и за целую жизнь не смогла бы досыта наговориться, мой бессменный незаменимый собеседник. Чудовищная ошибка перепутала карты, разбила безупречно собранный пасьянс судьбы.

Я научилась жить без надежды на встречу с тобой. В меня влюблялись хорошие люди, и я позволяла случиться чужим любовям.

Ну что же, удачи.

ПИСЬМО № 30

АГРА, ИЛИ ТОРТ В ПОМОЙКЕ

Тадж-Махал – слезинка на щеке Вечности.

Рабиндранат Тагор

Здравствуй, холодный рационалист!

Зануда, помешанный на конспирации! Горькая радость моя, набитый принципами, как сухарь изюмом. Ну очень известный исследователь в чрезвычайно узких кругах, как обычно далеких от народа! Знаешь, почему я свободно ругаюсь с тобой, мой незабвенный самолюбивый гений? Потому что не отправлю тебе письмо, как и предыдущие и последующие, написанные в безнадежной надежде. Для того чтобы ты смог хоть что-нибудь понять. Тот, которого уже нет и от которого я чего-то жду, так бесконечно далек от меня, тот, новый, мне неведом и чужд, и так прав в этом… Но если нужно объяснить, то не нужно объяснять. Опять я цитирую и не помню кого. Какая кому разница, если слезы превратились в бумагомарание? Кому есть дело, что денно и нощно я насилую кнопки компа рассказами для тебя!

Никому до этого дела нет, и тебе в первую очередь. Ты меня бы и не узнал, так я изменилась. Гусеница прядет нить и, окуклившись, превращается в бабочку… В кого я превращаюсь? Кем буду, если не суждено мне быть твоей женщиной? В такую же зануду, как и ты?!

Как жаль, что мой английский оставляет желать лучшего, и я пока добровольно уступаю другим гидам «Золотой треугольник»: Дели – Агра – Джайпур.

Английский продолжаю учить, а по маршруту я поеду одна, на разведку. Лучше заранее добраться до самой сути.

Замечательная задумка, да вот беда: судьба и постоянная занятость решили усложнить задачу. Время появилось только в конце сезона. В начале мая. Когда ежедневно поднимающаяся температура остановилась на 43–46 градусах жары. В тени.

Мой недобрым словом клятый Остап, боясь потерять лучшего гида, держал меня в неведении о дате завершения работы. Пришел последний день, и, высадив юбилейных туристов у отеля, мы с шофером Сандипом перемывали косточки опостылевшему начальству. Я попросила отвезти меня в Маргао к железнодорожному вокзалу, где в кассе выяснила, что билетов нет и не будет два месяца.

Многим людям в Индии сложно найти работу, чтобы бог послал рупий на миску риса и чапатю насущную, надо и самому суетиться. У гастарбайтеров в Гоа две волны: нахлынуть людской массой в начале сезона, забить все щели легального и нелегального туристического бизнеса и схлынуть на родину в апреле–мае, когда один за другим закрываются рестораны, отели и торговые точки. На побережье царит жара и безлюдье.

«Мальбрук в поход собрался». Я безжалостно выбрасываю ненужные вещи и – выдвигаюсь в путь. Заработанные деньги и документы спрятаны в набрюшной сумочке-кошельке, сверху надеваю старенькое пенджаби. Маскировка.

Можно добираться по-разному, в поездах разного комфорта и цен. Индия и комфорт… Ох, чистой воды абстрактное понятие. Дешевый способ – по входному билету. По нему можно войти в поезд, а как ты будешь ехать, где размещаться – твоя проблема. Если обычных билетов нет, то journey ticket есть всегда. Войти в поезд может любое количество людей. Мне уже приходилось так ездить, когда хороших билетов не было, а я боялась опоздать в Дели. Мой самолет мог улететь без меня.

Много людей, из низких каст тоже, и я вместе с ними, иногда на полу. Нормально, но европейцев мои рассказы шокируют.

Успокойтесь, чистоплотные вы мои! Вшей и блох я не подцепила ни разу. И вообще, индусы даже если живут на асфальте, то моются два раза в день, поэтому индийская толпа никогда не воняет застарелым потом, не то что у нас летом в час пик. Люди здесь пахнут кокосовым маслом для волос и цветами.

В предрассветной тьме поезд остановился в Агре. Я вышла. На асфальте вдоль стены, накрывшись с головой, лежат бездомные, как трупы в саванах. Ночью небезопасно, а цены на проезд и жилье в два раза дороже. Отмахнувшись от таксистов, жаждущих отвезти меня куда-то, я нашла на вокзале комнату ожидания, показала билет служителю и, постелив на пол (вариантов нет) цветную простыню, легла спать, накрывшись с головой шалью. Как легко засыпают азиаты! На улицах, на лавках, на газонах в парках или где угодно: ум без европейской рефлексии, планов, метаний. Он захотел спать и спит – все!

Спавших на платформах бездомных на рассвете полицейский выгоняет с вокзала ударами бамбуковой палки по пяткам, если не платят. Полиция – поголовно вымогатели.

Выспавшись, перекусила в старой как мир привокзальной харчевне, куда перед работой заходят местные в белых рубашках и наглаженных брюках и крутят пальцами, как щупальцами, по металлической тарелке, смешивая свой вечный рис и карри. Выхожу на залитую слепящим солнцем вокзальную площадь.

Меня тут же окружила толпа желающих поживиться. Кишмя кишели нищие: калеки, слепые, прокаженный старик, оборванные мальчишки, цыганские девчонки-акробатки с правильными чертами лиц и весельем в огромных черных глазах, осененных длинными ресницами.

– Мой отец умер, моя мать умерла, мой живот пуст! – причитает попрошайка. Не получив монет, уличные дети нахально меня дразнили и корчили рожицы.

За углом на старом мешке сидела старуха в таком ветхом сари, что было непонятно, как оно держится на ее плечах. На ее коленях спал маленький мальчик, уткнув голову в потерявшее цвет одеяние. Каждая машина обдавала неподвижную старуху облаком горячей пыли.

Вылезло из-под стены и заковыляло мне навстречу похожее на человека паукообразное существо. Оно передвигалось по земле на коленях и локтях, выбрасывая вперед кривые высохшие руки и ноги. Жертва пожизненного, ненаказанного преступления. Каста профессиональных нищих, бездомных, они отличаются от российских собратьев тем, что не попадают на улицу, а рождаются на дне. Навсегда, и их дети, и дети детей. Правительство прилагает усилия по попытке ввести сообщества низкокастовых людей в социум, но… ничего не получается.

В среде нищих до сих пор практикуется уродование детских тел. Старая добрая традиция создания сложного уродства. Слава богу, они попадаются реже, чем раньше, но… Кто знает? Паспортов нет, и пересчитать их невозможно, а калеки… Родился он с таким телом или изуродован позже – полиция проверить не может. Я не даю им милостыню, так как уродцам в Индии жертвуют больше, а это значит, что довольный жизнью бездомный калека, женившись и родив на асфальте кучу детей, сам может изготовить из ненужного восьмого–десятого мальчика нового человека-паука. Технология проста. Ребенку ломают руки и ноги, не нарушая кровообращение, выворачивают в суставах, наматывают крошечные конечности на палку и так фиксируют. Через пару месяцев кости срастаются – и готов эффективный человеческий механизм по добыванию денег. Бойко передвигаясь на изуродованных конечностях, как на четвереньках, паукообразный человек ковыляет ко мне. В его одежде больше дыр, нежели материи, насквозь просвечивает черное тело. Не реагировать. Нельзя встречаться с калекой глазами, посмотрел – получил удовольствие, что сам жив-здоров. В Индии за такое сомнительное удовольствие каждый обязан платить.

Отшив наглых таксистов и моторикшменов, я выбрала смирного велорикшу, худого мужика лет сорока, но европейскому взгляду он покажется изможденным стариком. У него спокойные внимательные глаза. Старенькая рубашка свисает с тела прямыми складками, как с палки. После обычной торговли я взгромоздилась на нелюбимый вид транспорта и дала ему первое задание: найти мне хорошее и недорогое жилье.

Рикшмен задал мне классический вопрос: «Witch country?» А после, пока я сверяла карту в путеводителе с грязной реальностью, он рассказал мне, что уже возил русских и показывал туристам Агру, и демонстрировал мне тетрадку, полную хвалебных отзывов на разных языках, в том числе и на русском.

– Меня зовут Суреш, и я могу возить прекрасную мадам каждый день. Всего за сто рупий в день по знаменитым местам и лучшим магазинам, – тихо говорил он, и мягкая полуулыбка освещала худое лицо. Если клиент весел и доволен, то улыбка на лице рикшмена вроде есть, а если чем рассержен, то и улыбки никакой нет.

«Заманчиво, – думала я. – Дешевле не бывает. Может быть, рикшмен не представляет, как я способна припахать человека? Принимает за доверчивую дуру, а я не буду проливать слезы над его судьбой и давать непомерные чаевые не стану».

Однако с первым заданием он справился. Я посмотрела аж восемь гестхаусов, пока определилась с комнатой. Рикшмен не потерял смиренного терпения и не требовал дополнительной платы за ожидание.

И мы заключили устный договор на четыре дня. Я хочу изучить Агру подробно, а не галопом.

На следующий день рано утром, как и положено, Суреш повез меня к памятнику безутешной любви – к Тадж-Махалу.

Золотой век расцвета Агры давно прошел, только уцелевшие памятники архитектуры привлекают туристов. Сейчас город, мягко говоря, страшный и такой стопроцентно индийский, что, въезжая, можно разрыдаться, обняв сумку, сидя на тележке рикши посреди неожиданно чудовищно убогих декораций. Лишь красочные плакаты, кричащие цветные афиши индийских фильмов спорят с унылыми стенами. В Индии очень многие города безобразны, но грязная Агра и обмелевшая река производят на редкость жуткое впечатление. Ямуна входит в десятку самых грязных рек в мире. Черная вода течет через трущобные рабочие кварталы по пересохшему руслу, забитому мусором. Тут же дхоби – мужчины-прачки – черпают мутную грязную воду, заливают в огромные бетонные баки и, добавив едкий щелок, стирают белье. Они топчутся в баках босыми ногами. Потом расстилают выстиранное на песчаном дне пересохшего русла для сушки и отбеливания белья на палящем солнце. Разноцветные сари видны издалека. Жены приносят мужьям обед. По замусоренному руслу идти далеко, и сообразительные женщины спускают еду в корзинках по веревкам с высокого моста.

Транспорт забивает узкий длинный мост – затор. Дышать нечем. Жара, пыль и автомобильные выхлопы. Я говорю Сурешу, что пойду пешком, и пробираюсь, обходя тяжело нагруженных буйволов и низкорослых жалких лошадок. У лошадей закрытые черными шорами глаза. В крытых тележках (цыганских кибитках?!) плотной массой спрессованы люди. Они в упор смотрят, когда я мимо пробираюсь по мосту. Туристы не ходят в Агре пешком – только в машинах. Тонированные стекла, кондиционер, гид. Колючий кашель раздирает грудь. Загазованный, пыльный воздух забивает легкие. Найдя тень на другой стороне реки, я жду рикшу и наблюдаю, как профессиональные нищие всех возрастов, начиная с двухлетних детей, пристают к ошарашенным жарой и шумом туристам в машинах. Они гордо демонстрируют уродства и язвы на костлявых телах.

Мы продолжаем пробираться к Тадж-Махалу – «восьмому чуду света». Его еще не видно: застроен домами, отелями, лавками и лачугами.

Я покупаю дорогой (для иностранцев) билет и прохожу обязательный досмотр у девушки в полицейской форме цвета хаки и черном берете. Судя по суровому взгляду, осанке и широким плечам, девушка сикх. Бесстрашные сикхи отличаются практически генетической предрасположенностью к военному делу. В Агре обязательна защита от терроризма и памятника, и туристов. Женщин досматривают только женщины, мужчин – мужчины. За прикосновение к чужой женщине с непристойными намерениями два года тюрьмы.

И я наконец-то внутри. Первый двор был караван-сараем для купцов и паломников. Затем четырехугольный могольский сад – чахар-баг – «четыре сада» с никогда не работающими фонтанами, и – Тадж-Махал! Конечно, он прекрасен! Но после отвратительных улиц Агры вскипевший от жары мозг отказывается воспринимать слишком большой объем изысканной красоты нечеловеческого масштаба, и мне начинает казаться, что на расстоянии сияющий белоснежный мавзолей похож на торт. Купола на угловых башнях-минаретах выглядят как пирожные-бизе, украшающие торт.

Множество гидов громко рассказывали на всех языках мира знаменитую средневековую love story.

Везде, как мухи или осы на торте, кишели приехавшие издалека люди, мешая друг другу фотографироваться и воспринимать безупречно выстроенную архитекторами гармонию. В течение дня в Тадж-Махале бывает до тридцати тысяч туристов. И белых и индийцев. Мне было сложно. Хотелось сбежать.

История начала XVII века гласит о том, как принц в пятнадцать лет увидел девочку, четырнадцатилетнюю Арджуманд Бегум, дочку богача и племянницу министра. Красавицу и образованную умницу. И через шесть лет женился на ней. А позднее стал законным правителем, по имени шах Джехан. Как и положено, имел гарем, но не хотел он развлекаться с другими женами. Все время он проводил с Мумтаз Махал (ее новое имя – Избранница, сокровище дворца). Влюбленный супруг не расставался с Мумтаз даже во время военных походов, временной ссылки и всех ее беременностей. У царственной четы появилось восемь сыновей и шесть дочерей. В последних родах она скончалась. Шах Джехан поседел от горя. Он жаждал смерти. В стране был объявлен двухлетний траур: запрещены праздники, свадьбы, танцы, музыка. Чтобы жить, он решил увековечить память о жене и стал строить мавзолей.

Усыпальницу возводили двадцать тысяч строителей двадцать два года. Обошлось строительство казне в огромную, даже по тем временам, сумму сорок один миллион серебряных рупий и пятьсот килограммов золота. Разорительные расходы даже для богатой страны. На отделку мавзолея из Персии, Афганистана, Тибета, Китая и даже России привезли нужные камни: оникс, бирюзу, лазурит, горный хрусталь, нефрит, малахит, аметист и жемчуг.

Искусных камнерезов пригоняли со всех концов империи. Много рабочих было из Бухары и Самарканда. Получилось произведение искусства. Скорее ювелирное, чем архитектурное, только гигантских размеров и пропорций!

Восхитительно нежны резные бутоны и листья тюльпанов на беломраморном барельефе. Я опустила руку на сплетение цветов и закрыла глаза. Пальцы скользнули по холодному стеблю и нашли бутон. Камень на ощупь как живой. Хотелось кричать от восторга! Узоры-инкрустации из разноцветных полудрагоценных камней сияли на стенах внутри мавзолея перед могильными кенотафами. Но остальное разглядеть было почти невозможно. Иностранцы и туристы-индусы шли на святыню, как лосось на нерест, и перекрывали осмотр.

В толпе туристов, восхищенных богатством и роскошью белоснежного строения, все дамы, как одна, недобро косились на мужей и, кажется, шипели на всех языках: «Вот как некоторые мужики могут своих баб любить! А ты!..»

***

После полудня мы поехали в Красный форт. По пути Суреш рассказывал, что когда он был мальчишкой, то местные относились к Тадж-Махалу без пиетета, охраны не было. Он помнил, как с друзьями играл в крикет на территории памятника.

Фортов я насмотрелась в Индии – видимо-невидимо! Царства и княжества хронически воевали друг с другом и с иноземными пришельцами. Крепостей и любого размера фортов хватает в каждом штате.

Построен форт при Великом Акбаре, дедушке шаха Джехана. Внук успел превратить крепость в роскошный дворец, а правнук, жестокий Аурангзеб, добавил мощные бастионы. Внутри можно долго гулять. За крепостными стенами дворцовый комплекс с мечетями, дворцами, территорией гарема, за кружевными джали маленький базар – для затворниц-жен. Есть купальни и бани, мавзолеи и сады. Часть помещений смотреть нельзя.

В большом внутреннем дворе я легла на мягком зеленом газоне – ноги гудят. Хорошо, что в Индии повсюду разрешено валяться на траве… Рядом суетятся белки. В центре двора была расположена могила английского губернатора Джона Кольвина, погибшего в форте во время восстания сипаев. Надгробие выполнено в готическом стиле.

Это Индия! Разве можно представить уцелевшую могилу наполеоновского офицера в Кремле! А в центре Агры сохранили могилу оккупанта…

Зал частных аудиенций Великого Могола невообразимо роскошен. Внешних стен нет, в жарком климате такая архитектура нормальна. Великолепные колонны поддерживают резной потолок. Пройдя вперед, я попадаю на террасу. Два невысоких, но монументальных трона расположены напротив друг друга на разных сторонах просторной площадки. Один из черного камня, я сажусь и смотрю на Ямуну, разбираю надпись и понимаю, что Акбар приказал его сделать для долгожданного сына Салима, будущего императора Джахангира. Трон из белого мрамора – для Акбара. Он смотрит на Рыбный дворец, построенный, чтобы ловить ветер с реки и прохладу.

Чуть дальше я натыкаюсь на двухэтажное здание. Жасминовая башня, ее окна выходят на Тадж-Махал. Именно там восемь лет сидел, смотрел на памятник любимой жене и проплакал свои глаза… Да-да, бывший всесильный правитель перед смертью ослеп. Шах Джехан, потерявший власть, свергнутый своим родным сыном.

Аурангзеб – дитя любви – был безжалостным слугой Смерти. Он заточил отца вместе со старшей сестрой по имени Джаханара, казнив на пути к власти братьев. Головы родных братьев Дары Шукоха и Мурада Аурангзебу принесли в зал аудиенций в Дели. А ведь старший брат Дара был талантливый ученый, он перевел на персидский язык Упанишады. С книги был сделан текст на латыни, который впервые познакомил мыслителей Европы эпохи Возрождения с высотами духовной жизни Индии.

Помните, как Лев Толстой увлекался Ведами! Вот так культурные цепочки сквозь века и любое расстояние устраивает Жизнь.

А Смерть руками Аурангзеба ослепила другого родного брата, и еще один погиб, отправившись в изгнание… Ортодоксальный мусульманин Аурангзеб, внук благородного веротерпимого Акбара, жестоко преследовал индуистов и еретиков, разрушал древние храмы, уничтожал чужие святыни…

В этом случае Любовь не победила Смерть, лишь память людей – это достойный реванш. И – уцелевший Тадж-Махал.

***

На другой день я велела Сурешу доставить меня на противоположный берег Ямуны, чтобы полюбоваться панорамой Тадж-Махала с лучшей, пропиаренной открытками точки обзора из деревни Качпура.

Опять тележка велорикши: мы с Сурешем протискиваемся по жаре между машинами и повозками. Не верится мне в легенду о попытке строительства второго Тадж-Махала из черного мрамора…

Закинув ноги на руль велорикши, Суреш пристроился на краю дороги в ажурной тени акации дремать, а я отправилась на очередную встречу с прекрасным. Слева недавно посажен по могольской планировке сад. Вход – сто рупий, прохлады и тени в слишком молодом саду не было, и я отправилась направо. Туристов, слава богу, не было.

Впереди пересыхающая река Ямуна, за ней Тадж-Махал, справа маленькое святилище далитов, и прямо на их территории расквартирована в палатках армейская часть, охраняющая Тадж-Махал от гипотетического артиллерийского нападения из‐за реки. Стояли бравые солдаты давно и совершенно расслабились, а может, и не умели напрягаться. Стирали форму в реке, развешивали гимнастерки и носки между палатками, варили на дровах рисовый паек, прохаживаясь босиком по утоптанной земле, спали. Винтовки аккуратно стояли пирамидками на жухлой траве. Солдат спит – служба идет. Они решили, что на террористку с базукой в кармане я никак не тяну, и спрашивать документы не стали, а галантно предложили мне пластиковое кресло для комфортного осмотра Тадж-Махала.

И чтобы не огорчать любезных солдат, я любовалась видом полчаса, сделав «умиленное и одухотворенное лицо», а то вдруг кресло отнимут.

Тонкий белый мрамор становится золотым на закате, чтобы порозоветь, вспыхнуть красным и засинеть вместе со сгущающимся вечером. Пахнет дымом ветер. Лицом к лицу лица не увидать, красоту надо наблюдать на расстоянии и в одиночестве, тогда она проникает в душу.

Мы объехали с Сурешем все мусульманские мавзолеи по обоим берегам Ямуны. Разрушенные и уцелевшие мемориалы украшены ярко горящими на солнце кобальтовыми изразцами. На одной из стен старой гробницы сидела обезьяна, поймав ящерицу и разорвав ее пополам. Ящерица еще шевелилась, пока родственник по Дарвину хрустел косточками. Из пасти торчала маленькая лапка. Жующая обезьяна относилась к породе макак – они всеядные. А благородные лангуры строгие вегетарианцы. У них даже желудок четырехкамерный, как у коров.

По обоюдной договоренности старик-рикшмен приезжал в одно и то же время утром к гестхаусу, возил меня позавтракать, потом мы долго ездили по достопримечательностям, привозил назад. Мне надо было отдохнуть в тени комнаты, лежа под вентилятором. От нестерпимой жары в венах и артериях, казалось, закипала кровь. А через пару часов в назначенное время возница возвращался, чтобы в центре Агры показать мне интересные магазины.

Однажды утром Суреш стал мне рассказывать о друге, который лежит в больнице, и ему нужно заскочить к больному.

– Может быть, мадам сможет подождать… – просил он неуверенно.

А я планировала осмотреть мавзолей Акбара. Ехать далеко, и я решительно сказала:

– Нет, едем в Сикандру.

Суреш безропотно повиновался. Через пару минут волна жгучего стыда накрыла меня с головой: мадам изволила передумать, она имеет право капризничать за свои деньги (но деньги крошечные, и совесть, уснувшая в Индии, проснулась). Я велела повернуть к больнице.

Суреш обрадованно развернулся, и через пять–семь минут мы уже были на месте. Рикша побежал к другу, а я осталась. Мне надоело сидеть в повозке, и я отправилась глазеть вокруг. Мусульманский квартал. Бородатые мужчины в длинных рубахах и белых шапочках. Женщины в чадре и черных одеяниях, скрывающих их с головы до пят, идут посередине улицы. Им уступают дорогу. Ни один правоверный не позволит себе коснуться чужой женщины даже случайно.

Узкая улица забита множеством мастерских по металлу и дереву. Из харчевен доносится запах карри и жареного чеснока. Уличные брадобреи стригут клиентов опасными бритвами перед осколками зеркал, закрепленных на стенах домов. Искусник бреет прохожего за пять минут, с ловкостью мастера, которого дело боится. Клиент сидит неподвижно и только косит глазом в зеркало, а парикмахер работает с сосредоточенным лицом, как будто вырезает замысловатые узоры белой пены на темной коже. Лавки с мешками риса, чечевицы и горами сухих стручков красного перца.

Я не могла понять, где же больница, пока не увидела зажатую между мастерскими дверь и скамью из дерева, на которой сидели люди в бинтах, и многие держали в руках капельницу. Больные не помещались в однокомнатной больнице и долечивались прямо на улице. Знаю, я выгляжу дико: белая женщина одна бродит как потерянная… На улочке грязь и пыль, бинты в крови, грохот металлом по металлу в многочисленных москательных лавках… И я… в белой кружевной шляпке!

Отойдя недалеко, на другой стороне улицы я наткнулась на непальскую харчевню. Плита покрыта многолетним слоем жира. В печи-тандуре выпекаются лепешки, похожие на лаваш, а в котлах под крышкой тушенная в пряностях курица. В качестве гарнира нарезанный кольцами репчатый лук, горка красного перца и половинка лайма. Обслуга не знает, куда усадить, – белых здесь не видели никогда. Повар крутится как белка в колесе, у меня рябит в глазах от того, как он мечется, разрываясь между тандуром, котлами и ржавым холодильником. Ем и прошу упаковать лепешки. Появляется Суреш. Где я нахожусь, куда и зачем пошла – ему показала вся улица. Потерять клиентку невозможно. И мы едем в Сикандру. Опять раскачивается на выбоинах дороги хлипкая велосипедная тележка, а Суреш упорно и невозмутимо жмет на педали.

– Тебе понравилась еда? – спрашивает Суреш, продолжая давить на педали.

– Вкусно. Непальцы отлично готовят. Ты индуист? Суреш понимает, куда я клоню, большая часть индуистов вегетарианцы.

– Да, я индуист, но в моей касте можно есть курицу.

Он из низов, что ясно по профессии. Рикшам до браминов неизмеримо далеко.

– А почему ты не зашел поесть? – спрашиваю я.

– Очень дорого. Я не могу потратить половину дневного заработка за кусочек курицы. Надо кормить жену и двух дочерей. У меня умные дочки. Они ходят в школу, будут говорить по-английски, – гордо поделился мечтами Суреш.

Мне стыдно: шестьдесят рупий за окорочок дешево. Но и играть в гуманизм и равенство, сажая рикшу за свой стол, – нельзя. Трехдневной дружбой и даровым обедом кастовую систему не исправишь.

До нужного мне мавзолея девять километров. Суреш устает и выдыхается, но он не жалуется, не клянчит. Он получит плату в день моего отъезда. Я за последние годы странствий не встречала рикшу, который нес тяжкий крест непростой жизни простого человека с таким интеллигентным достоинством и смиренным терпением!

Обезоруженная, я выбираю роскошный магазин вдоль дороги и долго хожу по трем этажам, трогая сари, разглядывая пенджаби, чтобы мой рикша смог отдохнуть.

Мы подъезжаем к парку. Купив билет, я прохожу через высокие ворота, украшенные четырьмя минаретами и арабской каллиграфической вязью из Корана: «Войди в сады Эдема и живи вечно». Мне рай представлялся по-другому, но тут, видимо, представлена мусульманская версия. Я иду через парк по дорожке, впереди величественное сооружение, но мое внимание отвлекает стадо миниатюрных оленей… А может быть, это антилопы?

Точно, антилопа Гарна – я их видела в зоопарке Тривандрума. Они одни из самых быстрых животных в мире, но не здесь.

Изящным газелям скучно и жарко, огороженный парк небольшой, обжитый столетиями. Многие поколения принадлежали царям. Тяжелые, витые спиралью рога оттягивают головы самцов назад к спине, у самок рожки легче. Животные пастельно-песочного цвета, упитанные туловища и грустные глаза, обведенные толстой черной полоской. Ближе под деревом лежит еще один томный красавец, и я начинаю с ним флиртовать с помощью кусочка выпечки. Подманиваю его близко и хочу, чтобы он взял лепешку из рук. Чтобы фокус получился, красавец низко наклоняет голову к моим рукам, тяжеленные, нефункциональные рога перевешивают маленькую сухую головку и… Он сшибает кончиками рогов с моей головы роскошную белую шляпу, ту самую, из Ауровиля. Она летит на землю и падает в выгоревшую траву.

Нелегкая судьба у много повидавшей шляпки, выбранной нами когда-то.

Идиллия в раю нарушена. Спавший под кустом служитель проснулся и застукал меня за криминалом (кормить животных запрещено). Он даже размахивал палкой в мою сторону! Правда, на очень большом расстоянии. Стряхнув с когда-то белоснежной шляпки землю, истертую острыми копытами в пыль, я водрузила ее (слегка пострадавшую) на голову и гордо скрылась в сторону мавзолея.

Декоративное обрамление превратило стрельчатые арки и боковые ниши в яркий, будто ковровый рисунок сложного узора. В нишах сидели романтичные пары. Девушки и парни невинно держались за руки. Спустилась вниз по длинному коридору-пандусу. Посидела в прохладе полутемного зала у могилы шаха Акбара. В полутьме мусульманин-служитель нараспев речитативом творил молитву Аллаху. Заслушалась, подумав о вечном…

Тьфу, опять приврала немного! Не важно, о чем я думала.

Долгий день на жаре. Я устала, надежный Суреш неторопливо везет меня домой по длинным улицам. Как всегда временный, – только на четыре дня, – дом. По пути я покупаю уже нарезанный арбуз (большой кусок две рупии), даю Сурешу, и мы едим вместе, но не рядом, я в тележке под тентом, а он сидит на земле.

Вечер в тропиках резко обрывается. Зеленые длиннохвостые попугаи, желторотые майны, горлинки, голуби слетаются стаями на ночлег. Ночь приходит скоро, как будто кто-то сверху повернул выключатель, и тьма преображает пространство. Шумная жизнь города затихает. На улице улеглись на асфальт и заснули бездомные из низшей касты. Мимо них шаркают ногами редкие прохожие, гул машин и клаксонов стоит в Агре до утра, а люди спят безмятежно возле закрытых на ночь лавок. В городских парках заперты ворота. Высокие заборы, чтобы газоны не загадили. В ветвях высокого дерева, попискивая, возятся летучие мыши, готовые отправиться в ночной дозор. Где-то уснул человек-паук…

Комната в гестхаусе. Душная ночь Агры обволакивает меня и проникает в поры кожи. Под потолком шумит вентилятор. Заснуть удается не сразу, от усталости и бессонницы ломает суставы.

Спокойной ночи. В непрочном мире сна меня встречают царственные антилопы. Они едят с моих рук, касаясь ладони нежными мягкими губами.

Пусть все будет хорошо.

Всем нам, людям в пути, удачи.

P. S. Место упокоения старшей дочери шаха Джехана находится в Дели. В уцелевшем средневековом квартале, названном в честь суфийского шейха мистика Низамуддина. Могила несчастной Джаханары находится рядом с могилой шейха. Джаханара Бегум при жизни просила: «Пусть мою могилу покроет лишь зеленая трава, ибо этого довольно для смертного ложа непритязательных». Рядом был погребен знаменитый на Востоке поэт Амир Хосров, последователь суфия Низамуддина.

ПИСЬМО № 31

ОПУСТЕВШИЙ ГОРОД БЛАГОРОДНОГО ИМПЕРАТОРА, ИЛИ ПРОДОЛЖЕНИЕ ПРИКЛЮЧЕНИЙ БЕЛОЙ ШЛЯПЫ

Случайно на ноже карманном найди пылинку дальних стран,

И мир опять предстанет тайной, закутанной в цветной туман.

Александр Блок

Привет!

Я дома, сижу на диване, покрытом цветной индийской простыней, и рассказываю о волшебстве. Оно встречается всюду. Но иногда… Случилось как-то приобщение к чуду, и не там, где ожидала. Да, не забудь, непременно надо оказаться в одиночестве.

В моем городе празднует жара. Знойная гостья зачастила. Непривыкшие москвичи маются в метро, в офисах и, одурев после работы, лезут в фонтаны. У меня адаптация после тропиков.

Я сижу и плету паутину из слов на компе и телефонных разговоров.

Человеку планеты Земля… Ох, страшное место Земля! С точки зрения индуизма нами обжитая планета относится к адским. Не самое плохое место во Вселенной, есть в Ведах, и у Данте Алигьери, и у Сартра описания адских ужасов куда кошмарнее, но счастья мало… Юдоль скорби. Рай – не здесь.

Человеку планеты Земля плести личную сеть необходимо. Помогает выживанию. Сэр Макс из книги Макса Фрая понял на запутанных дорогах других миров: землянин – человек паутины, который боится одиночества.

Я плету путы материнской любви в разговорах с сыном, притягиваю или отталкиваю дружеские связи, заплетая, как коконом, комплиментами друзей и поклонников, отвергаю холодом случайных знакомых, прослеживаю, крепка ли паутина родственных кровных связей, нужны ли они мне… Обрываю бесполезные. Я охочусь на крепкую дружбу и дающую мне новые жизненные силы, так необходимую Любовь.

Большая ловчая сеть – моя паутина. Сознательно или неосознанно я долгое время короткой женской жизни занята бесконечной работой Арахны.

А может быть, порвать паучьи нити! Всех и все отпустить! Перестать надеяться на помощь и понимание!

У меня получалось. Я могла и смогу еще раз. Наедине.

***

Главное в путешествии – пронизывающее ощущение листа, оторванного от родной ветки. Никто не знает, где я и что со мной будет. Все что угодно может случиться в давящей сорокаградусной жаре Агры, которую я не сумела полюбить.

У дверей гестхауса я объявляю рикше Сурешу, что утром он повезет меня на автовокзал и – у него выходной. Почти сорок километров от Агры в сторону Дели до Фатехпур-Сикри нельзя проехать на велорикше.

Много мертвых городов в Индии. Опустевшие столицы стоят в пустынях, и ветер шевелит песчаную пыль на их башнях и стенах.

Город Победы был населен всего четырнадцать лет, с 1571 по 1585 год, и был столицей могольского императора Акбара, пришедшего к власти подростком. За двадцать лет он покорил Северную Индию. Однажды Акбар навестил суфия, поселившегося недалеко от деревни камнерезов Сикри. Он мечтал о наследнике – двое его детей умерли в младенчестве. Суфийский святой шейх Селим Чешди предсказал императору рождение трех сыновей. После рождения долгожданного принца Салима – наследника престола – изумленный исполнением пророчества Акбар перенес в Сикри столицу, решив выстроить прекрасный город.

Рано утром я отправилась в покинутый город с автобусного вокзала Агры на раздолбанном локалбасе. Как они мне осточертели!

Кондуктор ходит туда-сюда, продираясь сквозь баулы, корзинки и людей. Кондукторы в локалбасах – отдельная песня. Они с водителем общаются свистом: если кто-то выходит – свистят, если автобус трогается – другой свист, надо сдать назад – короткий прерывистый свист. Свистят сами и свистят в свисток (видимо, когда устают), поэтому бешеная езда сопровождается нескончаемым оглушительным свистом. Болтливая тетка, выйдя из баса, поручает меня водителю, кондуктору и всем пассажирам. Видимо, она так уверена в моей умственной неполноценности – раз я путешествую одна, что строго-настрого наказывает попутчикам обязательно высадить меня на нужной остановке. И они не дают мне выйти из баса даже на пять минут – купить бананы у разносчика. Старик с портняжной линейкой и куском материи в кульке бодро бежит за мной, тащит меня обратно! Ему поручено! В пути от резкого толчка моя авоська падает, бутылка с водой улетает далеко вперед, а апельсины и гуавы катаются по всему полу, и пассажиры заняты сбором урожая.

Сады, огороды, плантации мелькают вдоль дороги. Слева рядом тянется древняя стена, радостно озаренная солнцем. Дикая, как крепость. Желтые поля цветущей горчицы. Часто попадаются непуганые яркие павлины-самцы. Самок на ходу разглядеть труднее. Но одна фланирует прямо над автобусом. Павлиниха выглядит просто – крупная серая курица с симпатичным султаном на голове. Повадки один к одному – куриные, они вразвалку ходят по пересохшей земле, не забывая царапать лапой и клевать остатки урожая.

Доехав и выйдя на слепящее солнце, я вижу на холме резиденцию шаха Акбара. Идеальная сохранность за четыреста лет. Жители покинули город, когда ушла вода, пересохло озеро, и не успели ничего испортить. Справедливости ради отмечу, что с присоединением Агры к Британской империи археологи из Англии провели большую работу по сохранению архитектурного наследия Акбара. Индусы, проживающие рядом с шедеврами мирового значения, относятся к соседству с ничем не поколебимым равнодушием, позволяя приходить в упадок и разрушаться величественным сооружениям. Тесаный камень часто растаскивают для починки заборов.

Высокие, намного выше обычного, ступени каменной лестницы торжественно возносили меня к сказочной стене и филигранным башенкам прямо в небо. Подниматься трудно, и ограждения нет, но такое впечатление, что грязь и грубость остались внизу, а здесь тебя ожидает другой мир… Прекрасный и священный…

Стена расступилась высокими (пятьдесят четыре метра) воротами в одну из двух частей города. Нужно снять обувь. Индуистские и мусульманские традиции переплелись. Южные ворота называются Буланд-Дарваза (Величественные ворота), а на арке выбиты надписи из Корана. Одна гласит: «И сказал Иисус, сын Марии: Мир есть всего лишь мост – пройди по нему, но не строй на нем зданий. Тот, кто надеется на час, – может надеяться на вечность; мир – всего лишь час – проведи его в молитве об остальном, что невидимо».

Буланд-Дарваза ведут меня в большой двор к мечети. Плиты двора раскалены. Идти босиком по камню невозможно – ожог ступней обеспечен. Хорошо, что через весь двор раскатаны циновки к Пятничной мечети и к суфийскому святилищу дарга – захоронению шейха Селима Чешди. Изящная гробница из белого мрамора. Ее перегородки – джали резного камня – ажурные, легкие – одни из самых прекрасных в мире. Вхожу в тишину и прохладу полутемного зала, наполненного искрами от солнечных лучей, дробившихся в резных окнах. Женщины, одетые в чадру, пришли помолиться о ниспослании семье сына или внука. Я иду рядом. Они привязывали красные нитки к мраморным джали, для того чтобы и в наше время святой Селим даровал сына бездетным. Пятница, и на территорию действующей мечети пускали бесплатно. Иностранцев нет. Музыканты сидят в тени: песнопения кавали. Вырывая из струн резкие звуки, певец вопит с нестерпимой скорбью. Отчаянная печаль, смешанная с горькой укоризной, трогает сердце.

Я обошла двор мечети аккуратно – не приближаясь к мусульманам, впавшим в экстаз, и одежда у меня правильная, закрытая, несмотря на чудовищную в мае жару. Только шляпка лишает конспирации и выделяет из толпы…

Вторая территория брошенного города была еще лучше. И разуваться не надо. Туристов нет. Невыносимый зной и открытое солнцу пространство отпугивали зевак.

Архитектура города прекрасна. Продуманность, изящество строений были за гранью вероятного. Я ходила по улицам и площадям, сворачивала к мечетям, осматривала конюшни и высокие стойла слонов. Любовалась каждым кусочком запредельно искусного волшебства архитекторов и камнерезов.

Одна из площадей как шахматная доска. Каменные плиты отличались по цвету, не контрастно, но все же заметно взгляду. Двор-площадь для игры в пачаси, думаю, что это что-то вроде шахмат, только прекрасней, как ведомая только Гессе «игра в бисер».

Партии между владыкой и министром или приезжим мудрым гостем шли по два-три месяца. Юные девы и юноши в разноцветных костюмах ежедневно терпеливо вставали на клетки, отмечая ходы соответственно очкам, выпавшим в кости у игроков.

Я жадно разглядывала узорные здания. Мостки над бассейном с роскошным названием «Бесподобный пруд». В воду добавляли масло дамасской розы, а Акбар возлежал на резной кушетке, на платформе-островке, наслаждаясь в неге прохладой и ароматами. Сейчас в обмелевшем бассейне разрослись водоросли.

Пятиярусный дворец сужался и стремился к небу башенками. Здесь сто семьдесят шесть резных колонн. Вместо стекол в жару в продуваемых с озера оконных проемах привязывали пропитанные водой пахучие пучки травы-куша, для создания благоуханного влажного ветра. В пустой библиотеке мне мерещились свитки с рукописями. Их хранилось здесь больше пятидесяти тысяч. Павильон в китайском стиле был для одной из жен, привезенной с Востока, чудный домик-павильон астролога, дом турецкой жены… Не могу наглядеться!

Я кружила по пустому городу, прочесывая каждый дом-дворец и восстановленные сады матери шаха и женщин гарема. В самом высоком здании гарема были апартаменты Джодха Баи – его жены, индийской принцессы. Слияние двух разных культур, Гуджерата и исламской архитектуры, породило прекрасный дворец, украшенный элегантными цветочными орнаментами.

И снова возвращалась на игровую площадь Пачаси в один и тот же дом. Зайдя внутрь, я ложилась в тень на камень в широкой амбразуре окна, лежала час, уходила, а потом, как притянутая магнитом, возвращалась опять. Я ощущала чудо кожей, которая от восторга покрывалась мурашками. Как прошли мимо знаменитые режиссеры? Никто не реализовал замечательную идею в фильме.

В углу одной из площадей я нашла огромный ржавый кулер с охлажденной питьевой водой. Пила, умывалась, лила ее себе на одежду и шляпу и… возвращалась опять к заворожившему меня зданию.

Зал частных аудиенций (Диван-и-Кхас) – небольшое двухэтажное здание было построено по замыслу Акбара для проведения духовных бесед. Крышу украшают четыре красивые башенки.

Я лежала на лавке-подоконнике в мокром пенджаби и смотрела на центральную резную колонну. От небольшой площадки наверху отходят четыре дорожки-мостика с невысокими (мне по колено) перилами к галереям на уровне второго этажа. Колонна массивная, но чудесная резьба создает ощущение легкости. На ней помещался трон, и император участвовал в дискуссиях на религиозную тему, «паря» над подданными и важными гостями. На дебаты приглашались лучшие представители религиозных конфессий: мусульмане (сунниты и шииты), суфийские дервиши, христиане-иезуиты из Гоа, индуисты брахманов, буддисты, джайны, зороастрийцы-парсы, евреи-иудаисты из торговых колоний Кералы. Каждый проповедовал свое. Слушая дискуссии, Акбар хотел сформулировать постулаты собственной религии, которую он мечтал создать, синтезируя распространенные. Опираясь на выводы бхакти и суфизма о единобожии, он объявил все религии равноправными и запретил дискриминацию других религий.

Нет слов.

Какой благородный и интеллигентный мужчина император! Уважаю.

Ну и ладно, что ему приходилось быть и убийцей тоже: время такое средневековое – иначе нельзя. Сожрут. И враги, и свои не побрезгуют.

Правление Акбара считается расцветом средневековой Индии. Фундаментом служило обогащающее взаимодействие индусской и мусульманской культур. Он окружил себя талантливыми, высокообразованными людьми: блестящими поэтами, историками и учеными, называя друзей «девять драгоценностей». Любил искусство. При нем были введены единая для государства система мер и весов, календарь, основанный на новейших (в то время) достижениях астрономической науки и не связанный ни с одной религиозной системой Индии. Отмена многих пошлин, а также налога на индуистов-паломников и налога на немусульман джизия, обеспечила ему уважение и любовь со стороны подданных, исповедующих немусульманские конфессии. Проницательный дипломат и военный стратег, падишах в духе проводимой политики равенства даже взял в жены красавицу из раджпутов Джодха Баи. Махарани забеременела и была вскоре отправлена в Фатехпур-Сикри, где и родила сына Салима. Существует неточный фильм «Акбар», где зеленоглазая Ашвария Рай в роли Джодха Баи великолепна.

У знатных мусульман идеи императора не пользовались успехом. В 1581 году мусульманская знать спровоцировала восстание, жестоко подавленное Акбаром.

Внутри совершенного помещения мне не было видно лестниц к галереям второго этажа, значит, они скрыты в толще стен. Некоторым собеседникам Акбар в знак уважения позволял находиться не внизу, а на уровне своего взгляда… Как же они поднимались? А сам падишах? Я обошла небольшой зал и нашла узкие деревянные двустворчатые двери, запертые на висячие ржавые замки. Одна створка была сломана. Оттянув растрескавшуюся, серую от старости доску, я протиснулась в щель и стала подниматься по ступенькам. В сумраке под ногами были пыль, перья птиц, беличий или мышиный помет. В косых лучах солнца танцевали мириады пылинок. Я вышла на узкую галерею к мостику, ведущему на «тронный столп», и, конечно, не пошла вперед. Не потому, что мостик мог рухнуть. Нет, каменная конструкция прочная. А потому, что духовное величие благородного императора, привидением восседающего на столпе, внушило мне некоторое благоговение и я не чувствовала себя достойной просить Акбара подвинуться. Нельзя лишать призрака законного места.

Я поднялась выше, и лестница привела меня на крышу. Передо мной открылся весь Фатехпур-Сикри и окрестности. Прячась за башенками от неприятной возможности быть засеченной охранниками, я обошла крышу вокруг и постаралась впитать то, что видела…

Охраняемая от вандализма территория включала не все интересные объекты. Полюбовавшись сказочной панорамой и сверившись с картой, я отправилась дальше.

Никем не застуканная, я спустилась с крыши тем же путем. Посмотрев снизу вверх на площадку колонны, я будто увидела самого Акбара на столпе, кивнув на прощание императору, покинула Диван-и-Кхас.

Мне захотелось выйти за стены города другим путем, через Слоновьи ворота, на север. Всего сохранилось девять ворот. Мимо павильона со странным названием «Спрячь и ищи». Может быть, игра в прятки? Мимо колодцев байоли – подземных купален и хранилищ воды, мимо караван-сарая, мимо угадываемых вдали контуров закрытого со всех сторон странного крепостного строения – а это, оказывается, был монетный двор… Я шла к мечети Хиран Миран, она располагалась на не оплаченной входным билетом территории и не охранялась. Нигде я не видела, чтобы внешняя поверхность мечети – цилиндрической башни – была покрыта каменными шипами, выходившими из шестиугольных звезд орнамента. Мечеть – памятник любимому слону Акбара, и на каменные «бивни» вывешивали светильники, чтобы «небесный свет» указывал путникам путь.

Дверной проем – ни двери, ни замка: сломано. Please, welcome! Узкая лестница по спирали. И вот я уже там, где пять раз в день муэдзин заунывным, хорошо поставленным воплем оглашал окрестности, приглашая правоверных пообщаться с Аллахом. В Средневековье единственный способ оказаться мне на мечети – перед казнью: за некие прегрешения женщин сбрасывали с мечети. Не знаю, что страшнее, такая смерть или под ногами боевого слона?

Оглянувшись, я понимаю, что здесь не одна: на башне отдыхают четверо мужчин невнятного вероисповедания. Они вежливо поздоровались и пригласили присесть, уступив мне место… Наслаждаться видом они не мешали. Я снова осматриваю город с новой точки. Высоко, этаж шестой-седьмой, а ограждение сломано…

Слева я почти вижу прекрасное видение навсегда ушедшего озера. Бывшее дно расчерчено вспаханными полями. И странный непонятный ветерок приносит прохладу. Из прошлого? Свежесть исчезнувшей озерной воды. Скоро вечер.

Надо успеть выехать в Агру до темноты, и я спускаюсь. Покинув чудный город, я минут сорок стояла там, где, по моим расчетам, находилась автобусная остановка. Нужно обладать определенным опытом и интуицией, чтобы находить остановки в Индии, – часто они не обозначены. Я знаю, где найти локалбас. Но… ни в нужную мне, ни в обратную сторону – автобусов нет. Местные жители, появившиеся из лачуг у подножия холма, на котором стоит Фатехпур-Сикри, мне объяснить ничего не пожелали. И я отправилась по ходу отсутствующего автобуса. Я шла вперед в грязном пенджаби, в запыленной шляпе по второстепенной дороге, километр-полтора, до поворота-выезда на магистраль Дели – Агра. Автобусов не было.

На перекопанном перекрестке были джипы-маршрутки. Уплатив водителю, в драндулет втискивалось столько народу, что законы физики в ободранном до скелета остове машины казались выдумкой. У людей я узнала, что цена за сомнительное счастье ехать спрессованной между чужими телами в три раза больше, чем за автобусный проезд. Поделом мне: нельзя ругать локалбасы.

Задумчиво стою на дороге и собираюсь платить, выбрав половину места прямо на сиденье шофера. У нас в Индии мне приходилось так ездить не раз. Я рассудила, что буду приплюснута чужим телом только с одной стороны и водитель все-таки будет больше занят дорогой, чем мной. Мимо выезжает в сторону Агры огромный двухэтажный туристический автобус «Мерседес». С затемненными окнами, новенький и блестящий, он на недостроенной дороге выглядит как летающая тарелка, приземлившаяся по ошибке. Рефлекторно я поднимаю руку, пытаясь его остановить, но… автобус неторопливо удаляется. Я разговариваю с шофером джипа, пытаясь выяснить, где же он останавливается в Агре. Кто-то трогает меня за плечо сзади. Я резко разворачиваюсь, может быть, надо дать отпор. Но незнакомый бродяга не хочет дурного, а показывает мне на автобус, остановившийся (для меня?) чуть ли не у горизонта. И я бегу, а то вдруг передумают забирать меня.

В салоне на меня обрушился шквал доброжелательных расспросов. И множество рук протягивали мне бутылки с водой, как будто бы я была найдена в сердце пустыни. Немецкие пенсионеры с гидом-индусом ехали в Агру из Дели, по пути, на час, заехали посмотреть Фатехпур-Сикри.

Призрачное видение белой женщины, стоявшей в кружевной шляпке на жуткой дороге в толпе оборванцев, поразило воображение немцев. Они решили спасти меня от неведомых опасностей, когда автобус был уже далеко.

Как смогла, я поблагодарила заботливых спутников и, наслаждаясь прохладой кондиционера, отдыхала в мягком кресле.

Да уж. Через затемненное окно, в неге и холе комфортабельного салона мелькающая вдоль дороги Индия выглядела по-другому… И запахов нет…

Последний день в Агре. Завтра вечером я уезжаю в Дели.

Я вернусь в следующем сезоне не бродяжкой, а квалифицированным гидом. В роскошной машине с затемненными окнами проверенный шофер будет умело манипулировать кнопками кондиционера, регулируя климат, отдельный от пекла Агры… Я буду жить в хороших отелях. Кормить туристов в европеизированных ресторанах, и они никогда не узнают вкус тушенной в пряном соусе куриной ножки из непальской харчевни. Мы будем ездить по дорогим магазинам, мне пообещали самые большие комиссионные за покупки клиентов. Пятьдесят процентов! Даже в Гоа только пятнадцать–двадцать процентов, не больше.

Да, но туристы никогда не окажутся с Агрой и Фатехпур-Сикри лицом к лицу, и наши представления об увиденном никогда не совпадут. И разве сможет случиться чудо?

Я буду вглядываться в каждого велорикшу у обочины. Мне будет не хватать Суреша. Уходит навсегда дружелюбная Индия, исчезает готовность индусов помогать белому господину за гроши. Не завидуя, не озлобляясь и не надеясь на лучшую долю в этой жизни. Надеясь лишь на улучшение кармы в жизни следующей.

Я не оставила Сурешу тысячерупиевых чаевых. Незачем внушать человеку напрасные надежды. Я подарила его жене сумку и пару цветных кофточек дочкам. Расплатившись за четыре дня, я добавила еще сто двадцать рупий, стоимость курицы на рынке…

До свидания, прости и забудь. Я прощаюсь не только с Сурешем, мои пути никогда с ним не пересекутся, но и с тобой, милый.

P. S. Жара в Москве нарастает, и город превращается в пекло. Горят леса и высохшие торфяники вокруг. Небо заволакивает дымом. Раскаленный асфальт и стены домов ночью обратной волной нагревают воздух. И днем и ночью некуда скрыться. Я потеряла тебя и убежала из Индии домой, а погодная аномалия превратила реальность – мой город – в один из филиалов ада и вернула меня в прошлое. Туда, где багровый шар солнца сквозь смог серого тусклого неба смотрит на меня на закате. В Мумбаи, в Дели… или в Агру?

ПИСЬМО № 32

МЕМОРИАЛЬНАЯ ПАЛЬМА

И снится ей все, что в пустыне далекой,

В том крае, где солнца восход,

Одна и грустна на утесе далеком

Прекрасная пальма растет.

Михаил Лермонтов

Давно пора обращаться к тебе как к чужому – на «вы». Солидно и торжественно.

Здравствуйте! Вы меня еще помните?

Я пишу вам письмо в новой гоанской квартире. Ночь. В соседнем пруду бурно урчат лягушки. Чирикают на деревьях квакши. На невидимой скрипке громко пиликает сверчок. Невыносимо лает соседская собака. Она заливается уже час, выводя рулады и с отвратительным жалобным подвыванием в конце серенады.

Трудно уснуть. Звон невидимого москита. Темные страхи. Я, ночь и нудная подруга – бессонница.

Пара гекконов неслышно скользит по стене. Они замирают в противоположных углах потолка. Я днем вымыла, выскребла, проветрила комнаты. Здесь никто не жил в муссоны – воздух был затхлый, по углам плесень. Вечер, устала, легла. Вдруг среди ночи будто удар в сердце – проснулась и вижу в лунном свете: гекконы сплелись в страстном объятии, а я слышу-помню спокойный тихий голос, которым вы мне сказали, подойдя к кровати: «Можно я лягу к тебе?»

Душевная и телесная близость… Что причина, что следствие? А что останется иллюзией, банальной мечтой о единстве тел, о слиянии душ?

Несколько минут мы недвижно лежали, и я чувствовала тяжесть любимого. Навсегда-никогда.

Я пишу очередное письмо. Невозможно переписываться с тем, кто трусливо и безответно исчез в черной дыре Интернета. Оно отправлено не будет, но я пишу…

Утром на работу. За экскурсию в Гокарну, с четырех утра и до двенадцати ночи, Остап платит мне больше, чем обычно гидам за рабочий день. И босс разрешает вести туристический народ по моему маршруту. Еще бы, я-то хорошо знаю Гокарну, жила там и с тобой, и без тебя. Я, конечно, включила обязательное посещение забегаловки твоего знакомого. Его дочка подросла, и по-прежнему работу в едальне делают три ежегодно сменяемые двенадцатилетние служанки.

Да-да, мы заходим в кафе «Маха Лакшми». Слева на главной улице Гокарны. Ведь здесь делают самый вкусный в Индии керд. Знаешь, стакан холодного, такого нужного в жару продукта дорожает каждый сезон на две рупии. Инфляция.

Хозяин всякий раз бурно радуется, ведь я веду пять-шесть клиентов. Первое время он спрашивал про тебя: «Where is your friend?» Действительно, где ты, мой друг… Теперь спрашивать перестал, только улыбается, здороваясь.

В начале дня мы приезжаем на дальнюю точку маршрута: к подножию статуи Шивы. Мурудешвар – еще одно имя разрушителя Вселенной. Оно означает повелитель лекарственных трав и врачевания. Четырехрукий многометровый Шива, сидя в лотосе, возвышается над океаном.

На газоне у подножия скульптур сидят семь женщин в сари и фартуках, они формируют газон. Садовницы укорачивают пальцами и перебирают каждую травинку, складывают сорванную и прополотые сорняки в большой карман фартука. Да уж, газонокосилка в Индии не нужна, женский труд дешевле. Борьба с безработицей опять же.

Мурудешвар виден издалека. Его облик выполнен согласно канонам. На голове Ганга, надо лбом месяц, на лбу третий глаз, на шее и четырех руках украшения из змей. Вместо одежды тигровая шкура. Но ты не знаешь, мы с тобой не заходили внутрь скрытого помещения. Прямо под ним, внутри холма, в оснащенном кондиционерами коридоре, местные называют подобную конструкцию кейвом-пещерой, там есть инсталляция на тему: появление атмалингама Шивы.

Я веду туристов мимо динамичных композиций из раскрашенных статуй и рассказываю историю, услышанную от тебя. Про то, как многоголовый демон Равана вымолил-выпросил и получил у Шивы чудесный атмалингам, дарующий власть над миром. А все родная мама Равану провоцировала. Она поклонялась Шиве, почитая лингам. Сама лепила лингам «из того, что было», из песка и глины. И очень расстраивалась, когда волны и ветер, муссонные дожди разрушали ее алтарь. А потом матушка объявила голодовку, демонстративно-показательную, которую обещала прекратить, если послушный сынок добудет для нее «подлинный лингам» от Шивы, вечный и несокрушимый. И почтительный сын-демон отправился на гору Кайлаш и предался аскетическим подвигам. Много лет он стоял на одной ноге, жертвуя регулярно одну из своих голов для кровавого подношения, а когда он собрался отрубить последнюю, явился Шива и наконец-то одарил Равану за кошмарные подвиги. Происходящее обеспокоило мудреца Нараду, знаменитого сплетника и хорошо известного во всех трех мирах и на всех небесах провокатора, и хитрый музыкант явился к сыну Шивы, к мудрому Ганеше. Ведь боги были встревожены. Даже хранитель мира Вишну. Обладание атмалингамом обеспечивало демону власть над миром, чего, конечно, нельзя было допустить. И когда Равана нес атмалингам, то захотел по нужде, а чудный дар нельзя было положить на землю, так как Шива сказал, что если он коснется земли, то там и останется. Прирастет. И, отчаявшись, демон вдруг увидел невдалеке мальчика-вайшнава, невинно пасущего стадо весьма тучных коров. Равана попросил его подержать лингам, но ни в коем случае его не ставить на землю. Пастушок Ганеша, принявший на время вид простого мальчика, обещал помочь. Но как только получил лингам, тут же поставил его, и вернувшийся Равана не смог поднять дар, только в попытке отдирания с земной поверхности помял камень и изменил его форму. И скрученный атмалингам стал похож на коровье ухо.

Иллюстрирующие историю расписные статуи в подземном коридоре эффектны. Особенно хороша инсталляция, где Равана хочет прибить пухленького мальчика-пастуха, а корова в ужасе, лихо передвигаясь на задних ногах, прячется за скалы, но тот превращается в статую Ганеши, копию главной мурти из храма Ганеши-Ганапати. Туристы смотрят и слушают завороженно и как заведенные щелкают фотоаппаратами.

Шивалингам – древнейший символ гневного бога на земле. Традиция поклонения лингаму восходит к эпохе палеолита, восемнадцать–двадцать тысяч лет до нашей эры. Лингам Шивы – фаллический символ, знаменующий собой плодородие земли, плодовитость людей и животных, всерождающую сущность – источник всего. Шива – единственный из богов, у которого почитается детородный орган. Упанишада возглашает: «Тот, кто один властвует над каждым лоном».

Если клиенты проголодались, мы сразу едем на Ом-Бич в ресторан «Намасте», машина и шофер наготове, а если согласны потерпеть, то сначала на прогулку по Гокарне, а уж после есть и отдыхать на пляж.

В Гокарне мы бодро пробегаем по главной улице, любуясь ягодными сари женщин, и заходим во внутренний двор старого дома. Мне можно: я договорилась с брамином. Домашний алтарь с множеством изображений мудрых нагов, древние лингамы, стойло с мычащей коровой, выход на маленькую плантацию кокосовых и арековых пальм… И аскетическая бедность в деревенском укладе. Потом у группы осмотр храмов, и вверх по каменному плато на машине мы едем на пляж.

По обочине идет вереница худеньких невысоких крестьянок. У них нет денег на газ в баллонах. В поисках упавших веток для ежедневной варки риса они проходят по пять километров в день. У каждой на голове длинная и даже на вид тяжелая связка хвороста. Верхний край сари заткнут за пояс, нижний подхвачен между ног, чтобы не мешать в работе. Руки подняты и придерживают пружинящие на каждом шагу дрова. Походка крестьянок невероятно быстрая и женственная, даже у возглавляющей процессию крошечной старушки. Туристы фотографируют женщин с вязанками из машины.

Все по-прежнему в Гокарне и на Ом-Бич тоже. Тебя только нет.

Вниз по ступенькам и камням я веду их в кафе «Намасте».

После бесконечных разбирательств, что клиенты хотят есть… Как же им, бедным, справиться: «Что лучше, лобстеры или креветки? Пиво или местный портвейн?» После проверки мной заказа у туповатого официанта мои лемминги дегустируют теплые тельца беспозвоночных ракообразных, отрывая ни в чем не повинные креветочные головы. И наконец-то, сытые и пьяные, оставляют меня одну и разбредаются по пляжу, купаться и делать селфи.

Русские девушки обладают врожденной способностью, позируя, принимать вычурные позы. Много раз какие-нибудь пресные англичане, сидящие за соседним столиком, спрашивали меня: «Почему девушки из России странно себя ведут?» Ну да. Каждая по меньшей мере чувствует себя звездой «Плейбоя». Расправляет спину и грудь, чтобы бюст казался больше, втягивает живот, растопыривает или задирает ноги, как стриптизерша… А может, глубоко в душе она скромная студентка и мужик рядом ей не спонсор, а родной брат…

«Непостижимы глубины русской души!» – радея за Родину, не раз я гордо отвечала холодным и скучным англичанам. Сами они с утра до вечера предпочитают наливаться джином с тоником на террасе кафе. Это же профилактика малярии! Дедушка-колонизатор завещал.

Волны, лодки, камни, живописно торчащие из воды, из песка пляжа. Плавный изгиб бухты. И высокий берег скалистого мыса вдали. Даже сквозь дымку хорошо видна одинокая пальма.

Моя любимая пальма. Я ее ненавижу. Хоть бы тайфун ее сломал… Сломал же смерч или тайфун одну из четырех гигантских рук Мурудешвара… А пальма стоит, и ничего ей не делается.

Помнишь ли ты, незабвенный, как одним прекрасным днем ты решил найти необычный пейзаж, виденный раньше. И мы отправились на розыски, пройдя из Гокарны через Кудли-Бич, потом через Ом-Бич и дальше.

У меня в тот день был сбой физиологических рефлексов.

Не знаю.

Я очень плохо тебя знаю. И очень хорошо. Непривязанность к сексу и маниакальная привязанность к истине во всех проявлениях.

Нежными ласками зачем-то ты легко вызвал у меня вожделение, но внезапно остыл к продолжению процесса. Единое нелепое существо с двумя головами, сплетенными руками и ногами распалось. Ты, прекратив известное занятие на самом интересном для меня месте… вдруг потащил меня на многокилометровую прогулку на открытом солнце. У тебя дело. Ты очень занят. Нужно найти и сфотографировать пейзаж.

Всю дорогу я ощущала бурю перепутанных эмоций, гормоны в крови сошли с ума. А тебе и дела мало до того, как я то начинаю ныть и капризничать, то пристаю к тебе с просьбой немедленно предаться разнузданной оргии на траве в ближайших кустах. Высокая трава еще зеленая. Дожди были недавно. Кусты колючие.

Идея нездоровая. Мужчины-индусы могут появиться внезапно где угодно. Какой тут интим!

Поправив бейсболку, с невнятной улыбкой, герой моего романа идет вперед по неровному склону, поросшему травой. Время от времени он оглядывается на меня. Куда же мне деваться! Бубня сама себе под нос и только этим выражая недовольство, я покорно плетусь по узкой тропке чуть сзади.

Жара. Я окунаюсь в воду на дальней оконечности бухты Ом-Бич и, быстро поплавав, охолонув, кажется, прихожу в себя. Надо идти дальше. Мой милый ждет меня, сидючи одиноко в тенечке на песке под большими деревьями, наклонившимися в сторону океана. Идти еще долго. Много километров.

Колючая кустистая трава покрывает каменистое плато, мы выходим на мыс в сторону от еле видной тропинки. Скалистый мыс из красного рыхлого латерита устремлен в океан. Далеко внизу о его изрезанные края с грохотом разбиваются волны. Тропинка почти не видна. Никого. Здесь редко кто ходит. Туристам слишком жарко отходить от удобного пляжа. Местным гулять нет мотивации. Некому впаривать безделушки.

И вот она – пальма. Высоко в небе над нами колышутся огромные перистые листья на ветру. Я еще не была на коралловых атоллах и врать не буду, может, и правда, что пальмы там растут сами по себе, но у нас в Индии… Да как на мысе кокосовый орех оказался, кто принес, кто поливал в сухой сезон, это же не плантация, почему она здесь одна? За секунду множество у меня невысказанных вопросов пролетает, а в перегретой голове не рождается ни одной идеи.

Одно понятно, что кто-то неизвестный, сам того не зная, оказал мне услугу, посадив лет пятьдесят назад пальму на каменистом мысе между Ом-Бич и Хафмун-Бич.

Последний раз безнадежно пошутив о сексе, не надеясь на непосредственный тактильный контакт, ведь милый не в настроении нынче, я…

Вдруг… Что это было? Почему? Через пять минут все вопросы в мире и ответы не имели значения. Был только ты.

И было прекрасно. Раскаленное солнце, камни, сухая, жесткая трава, а внизу океан, и, оказывается, там иногда проходят моторные лодки с рыбаками, потом я понимаю, что хорошо их вижу на яркой воде… Над головами жестко колышется идеальная геометрия листьев пальмы, пролетают чайки, парят морские орлы.

Ах, никогда бы не поверила, что в такой беспокойной обстановке можно получить полное, законченное наслаждение с любимым мужчиной, но…

Ты любишь сложные задачки… Это факт. Всякий хоть что-нибудь стоящий любовник может доставить удовольствие для подруги на удобной постели. А на открытой скале, да так, чтобы ей не сыграть, не сымитировать оргазм… тебя ведь женскими уловками не обмануть.

Ну, слабо, есть желающие? Кто так сможет? Кто любит подробно (анатомически) изучать природу женской сексуальности и ставить свои, неизвестные широкой общественности рекорды? И вообще, я не об этом.

Туристы купаются, фотографируют друг друга в немыслимых позах на фоне бухты, рыбацких лодок, вытащенных из воды на песок, и изрезанных рваных скал. Я сижу на террасе в кафе «Намасте» с видом на океан и смотрю на ту самую пальму с многолетней щемящей тоской в сердце. Если нет тумана, она хорошо видна.

Привет нашей пальме от Эдгара Алана По! Отличный получился надгробный памятник моей заживо погребенной любви.

Каждый раз я боюсь посмотреть, каждый раз мне больно видеть в далеком прошлом оставленную радость, но не смотреть я не могу.

Неужели и правда все было?

Как вы без меня поживаете?

Счастливо? Спокойно?

Ну-ну. Удачи.

ПИСЬМО С ОТВЕТОМ № 33

СУДЬБА ДОКТОРА

Разбегаемся все. Только смерть нас одна собирает.

Иосиф Бродский

Привет, любимый!

Неисповедимы пути Господни. Невычисляемы сплетения кармических связей.

У всех историй будет конец. Рано или поздно. Так или иначе.

Еще один сезон работы гидом. Надоевший Калангут. Устроившись с жильем, отработав пару экскурсий, я рулила на скутере в выходной в сторону Кандолима. На Т-образном перекрестке, напротив скрытого за тесными лавочками рынка, находится квартира доктора Джеральда. Второй этаж. Я в первый раз после приезда звоню в дверь.

Что такое? Две худые, малорослые, явно низкокастовые девушки, в рабочих сари, стоят передо мной и испуганно таращат глаза. Где Джеральд и его семья? Почему нет мебели и вещей? Почему в грязной квартире стены такие белые? Ремонт. Малярши, в школу не ходили, по-английски не говорили, я ничего не могла узнать. Вспомнив, что соседка видела меня не раз, нажимаю звонок напротив, спрашиваю… Замахав руками, португалка вдруг закрыла перед моим носом дверь.

Через пару недель в семь утра я еду на работу. У школы много гоанских папаш, бережно везущих дочерей-куколок с тугими блестящими косами, в гольфах и форме цвета глины на урок. Вдруг меня кто-то догоняет на ржавом брате моего транспортного средства и громко зовет по имени. Оглянувшись, вижу ассистента Джеральда. У Прадипа обычная внешность жителя Кералы. Коричневый крепыш с плотным пузиком и круглыми щечками.

Когда-то парень выехал из деревни впервые и отправился в Гоа, как на край света, в поисках лучшей доли. Сидя на жесткой лавке, он под перестук колес разговорился.

– Еду искать работу, в деревне только землю пахать или рыбу ловить.

– А что ты умеешь? – спрашивал земляк.

– Мой дед был доктором аюрведы, и я немного учился.

Попутчиком был мастер Джеральд, и он взял учеником и ассистентом крестьянина Прадипа. Нужны были руки и нерассудочное подчинение.

У Прадипа сильные руки. Он способен терпеливо и безмятежно месить увядшие тела пенсионеров-европейцев часами. Он так же невозмутимо мог пахать деревянным оралом на волах землю под рис. На светлых ладошках нет запутанных линий жизни. Лишь три странно ровные черточки. Я смеялась: это потому, что, кроме как поесть, поспать и мечтать о сексе, других мыслей в его голове нет.

Он узнал меня и остановил, чтобы сообщить о том, что Джеральд умер. Три месяца назад.

Не может быть! У него было крепкое сердце и сильное, тщательно выстроенное аюрведой тело. У Джеральда другие проблемы, не со здоровьем. Сестра-Смерть не приближалась к нему. Она не маячила за его плечом. Наверно, он позвал-приманил ее сам, потеряв вкус к жизни.

Я знала о тяжких обстоятельствах его семейной жизни. И дешевые сигареты он курил, и выпивал, но я его понимала и оправдывала тем, что от такой жизни и брамин запьет по-черному, а не то что доктор, пусть и очень хороший мастер аюрведы!

Джеральд, продавая самодельные лекарства, любил похвастаться редкими травами и умело составленными смесями, сохраняющими здоровье и женскую привлекательность. Индусы часто хвастуны, но жена мастера, Лалита, и правда выглядела прекрасно, хотя старшей дочке было пятнадцать, мама смотрелась рядом как сестра. Морщин нет. Кожа ровная и светлее, чем у дочек. Фигура пышная, но в меру.

Вообще индусы, насмотревшись в Гоа на пляжных курортниц, считают белых женщин ничего не понимающими в искусстве женской красоты, так как туристки из европейских стран приезжают сюда, чтобы похудеть и загореть. Чем приводят местных в недоумение, ведь спорт и загар уродуют внешность приличной, уважающей себя дамы! Значит, факт есть факт, европейские женщины портят белизну и полноту, даром доставшуюся от природы!

А красотой, полученной заботами любящего мужа, Лалита распорядилась странно для настоящей индуистки. Вещь раньше немыслимая. Однако в тлетворном Гоа разлагающее влияние Запада на носителей духовной культуры древнейшей в мире цивилизации в разгаре.

Цветущая женщина бегала на свидания со своим много младшим кузеном. И при скученности индийской жизни, когда соседи все видят и все на всякий случай стучат, грехи Лалиты были Джеральду известны. Он тяжело переживал случившееся, но что можно поделать… разводов не существует, а Лалита продолжала регулярно исчезать из дома… Наш мужик, конечно, развелся бы или набил морду кузену. Да и жене красоту бы подпортил, но… Мастер Джеральд был не такой.

И с детьми, продолжением рода, Джеральду не повезло. Сына не было: лишь дочки, Мирина и Алина. Папа занимался не воспитанием, даже понятия такого здесь нет, папа вкладывал, что мог, в питание и здоровье любимых дочурок. Физическая сила у девиц была немереная, особенно у младшей, девятилетней Алины. Но больше всего девочки любили поесть. Лалита говорила, глядя на дочек: «Absolutely no control»[6]. Но ограничивать их даже не пыталась. Они выглядели как борцы сумо, будущие чемпионки. Что было слишком даже для приветствующих пышные женские формы индусов. Как замуж выдавать? Такая, как возраста невесты достигнет, после свадьбы худенького супруга легко зашибет одним движением мощного плечика, если что не по ней. Кому они будут нужны, кроме папы? А он дочек любил, каждый день играл и занимался с ними. Возил в столицу Кералы. В Тривандруме водил в зоопарк. Отец хвастался силой и странной при таком телосложении гибкостью обожаемых дочурок. Они легко показывали мне сложные йоговские асаны.

Джеральд грустил и раз проговорился Андрею, что хотел бы после смерти, в другой жизни, стать для талантливого ученика родным отцом. Дочки не интересовались аюрведой, передавать знания было некому. Андрей от такой туманной перспективы, пусть даже и в следующей жизни, был не в восторге и ничего обнадеживающего сказать учителю не смог.

Я, приезжая на рынок за овощами и рыбой, заходила к Джеральду просто так. Пила масала-чай, ела жареную макрель. Смотрела вместе с девочками телевизор. Сказка «Хроники Нарнии» воспринимается в индийской неуютной квартире совсем по-другому. Здоровые девы брали пример с мамы и уборкой себя не утруждали. Иногда мне удавалось отрекомендовать Джеральда клиентам, если кто из русских интересовался аюрведой и мечтал быстро поправить здоровье.

Но теперь у него не было клиники (павильона на берегу реки Бага), не хватило денег на аренду, а клиентам не нравилась грязь в квартире и запах спиртного от доктора. Они не приходили еще раз.

Неотвратимость – внезапно. Нет Джеральда, не к кому на перекрестке зайти в гости. Никто искренне не спросит, как у меня дела и как здоровье…

Оборвалась ниточка человеческой судьбы. Чужие дочки не угостят меня чаем и промасленной хрустящей рыбой, не будут, открыв рот, смотреть кино рядом со мной. Никогда. Навсегда.

Теперь Лалите придется узнать, что такое жизнь без заботы и денег супруга, и не здесь, в богатом Гоа, а далеко на родине, в провинциальном керальском городишке. А кто заменит толстушкам отца, кто приготовит деньги для приданого, смогут ли они выйти замуж? Нет ответа. Беда.

***

Через месяц я получила письмо от Андрюши. Поздравление с Новым годом, а остальное цифры и знаки… непонятно, отчего глючит то ли мой комп, а может быть, с ума сходит его величество Интернет. Но я спросила, можно ли использовать его имя в книжке, и выслала текст. Вскоре пришло послание, в котором были ответы на мои повисшие в воздухе вопросы и кое-какие вопросы ко мне.

«Привет, дорогая!

Вот пишу тебе, надеясь, что оно до тебя наверняка уж долетит сквозь Интернет!

Начал читать и сразу зачитался. Я твоими историями и тогда в Гоа заслушивался. И нашу тоже прочел и очень смеялся, и спасибо тебе, что ты меня добрым словом вспомнила, и, конечно, можешь оставить мое имя…

Да, помню, ты на меня еще взглядом полным непонимания смотрела и говорила: „Какие карточки? Я забыла, как меня зовут, кто ты такой и где я… Ты это понимаешь?“

Ты полная жизни и любви и поиска жизни во всем! И вообще очень клевая! Это я тебе как двоюродный племянник (ну, или младший брат) тетушке, так что без сюси-пуси.

В Индию я в ближайшее время собираюсь на месяц-полтора, в феврале. Джеральд скончался, когда я там был в сентябре. Я приехал в Кералу из Пондичерри, был там по университетским делам. Позвонил Прадипу, мол, как ты и где, давай встречаться, брателло, а он говорит, что сегодня Джеральд умер и его тело везут на поезде из Гоа в Кералу и завтра будут похороны. Я сорвался на ночном поезде с юга Кералы на самый ее север, чтобы уважение выразить у тела учителя. Приехал я в град Каликут. Провел остаток ночи в грязном отельчике, а потом все утро пытался найти место его похорон. Оказалось, что кузен его женушки, который мне объяснял, где и куда ехать, дал мне неправильный адрес. И на похороны я таки опоздал и, поскольку они проходили далеко за городом, не попал туда вовсе, зато нашел в городе маленькую церквушку, которая называлась так же, как и джеральдовская, и там посидел немножко, помолился за упокой его души… А у Прадипа я в гостях был (несколько месяцев позже), в его деревне. Меня всей округой встречали, гладили по белой коже и спрашивали, как Камала поживает… У нас с ней все аллес гут – живем вместе. Я глубже проникаюсь особенностями немецкого менталитета (и адаптирую их наверняка), но ничего, русскую культуру мы не забываем. Празднуем Новый год и смотрим русские мультики!

Слушай, а ты где нынче обитаешь? В Гоа или Гокарне? Или где вообще? Мы в феврале с Камалой вместе приедем и хотели две-три недели пропутешествовать из Кералы в Непал (я, наверное, чуть раньше приеду в Кералу по аюрведически-институтским делам). Может, мы с тобой повидаться сможем? Прадип вроде тоже в Гоа сейчас… Ну, он бизнес Джеральда перенять хотел. У них в деревне ловить и вправду нечего, я это видел своими глазами… Хотя красиво: природа, слоны, джунгли и люди улыбчивые друг другу, ну и к белым гостям, конечно.

А Джеральд от чего умер, ты знаешь? Не знаю, встречала ли ты его в прошлом году, но он пить начал все больше, а летом у него был jaundice (это желтухой зовется). Он в больнице был, печень дала о себе знать. Да… а когда из больницы выпустили и он на волю вышел, то опять бухать начал. Ну и поскольку после лечения ткани новой печени неэластичные и не способны перерабатывать больших нагрузок, дошло до того, что он харкал кровью и его вновь госпитализировали. Через несколько дней он скончался в больнице, оставив жену и двух толстых дочурок.

Такая история про мастера Джеральда и его привязанность к алкоголю. Но он хороший был мужик, сердечный и добрый, уж чего-чего, а этого ему было не занимать. Так что пусть земля будет пухом его тушке, ну а дух, он уже где-нибудь в новом теле живет, так что счастья ему и света!

Пиши, дорогая, где ты и как сын твой, мой ровесник?

Может, мы к тебе зимой и вправду явимся! Андрей и Камала».

***

Вот как Джеральд сам организовал свидание с богиней Кали.

До невозможного жаль, что Андрюшка не попал на похороны учителя. Сдается мне, что тот самый кузен, с кем Лалита путалась, постарался.

Андрей и Камала, приезжайте ко мне в гости! Буду рада увидеться с хорошими людьми. Не важно где, зимой в Индии или летом в Москве! Не важно, когда, в феврале, если у вас получится приехать в Гоа, где я зарабатываю горький хлеб, рассказывая прописные индийские истины ленивым леммингам… Или когда-нибудь в Москве. Не важно.

Важно, что если есть люди, меня понимающие, принимающие такой, какая я есть, то, значит, есть единомышленники, моя стая белых прекрасных ворон.

Буду ждать! До встречи.

И чудесного нам всем полета! Удачи.

ПИСЬМО № 34

ПОСЛЕДНИЙ ГЕРОЙ

Возьми меня к реке,

Положи меня в воду.

Учи меня искусству быть смирным.

Борис Гребенщиков

Здравствуй, родной!

Просыпаюсь и рада, что сегодня выходной и ни в Хампи, ни в Гокарну мне не ехать. Очень устаю.

Выхожу на балкон, вороны раскаркались. Одна из них острым взглядом следит за мной, качаясь на листе кокосовой пальмы… Вверх-вниз.

Вспомни ворону в Гокарне, которую я кормила, а она, играя, так раскачивалась на пальмовом листе, что переворачивалась и умудрялась падать с дерева вверх тормашками и только у самой земли спохватывалась и успевала выправлять полет.

Чайка по имени Джонатан Ливингстон мог бы поучиться.

Сидя в кресле на балконе и наблюдая за божьими тварями, я теряю и время, и ощущение реальности…

Рядом за забором на днях достроили двухэтажный дом. Женщины и десятилетние девочки грациозно носили цемент в тазиках на голове по шаткой лестнице из бамбука, а сейчас дружно голыми ногами утрамбовывают крышу и поют нежными голосами.

Банан, растущий у подъезда, выбросил метровый побег с огромным багрово-красным цветком на уровне второго этажа. Нижний лепесток в форме лодки отогнулся, а под ним зеленые пестики. Каждую ночь цветок роняет один лепесток на землю. Скоро завяжутся будущие плоды. Новорожденные бананы меньше мизинца.

Теплый ветер ласкает кожу. Тоска, неутоленные желания – стали так далеки. Где я? Что здесь делаю?

Я снимаю высохшее белье с веревки на балконе. И что я вижу! В трусиках, как в гамаке, устроилась ночью лягушка. Конечно, квакша. Лягушка-царевна. Не доверяю я лягушкам и их знакам не верю.

Сегодня, завершив невеликое дело ведения небогатого хозяйства, я поеду в гости. Варвара и Чандан наконец-то поселились по соседству.

Ха, по соседству, тридцать пять километров от моей деревни Нагуа до нового места их обиталища – Мандрема. Они снова открыли ресторан, но я так соскучилась по «единственно настоящей роскоши» (растиражированная цитата) – по адекватному общению, что буду проводить в ресторане «People», собрате гималайского, редкие выходные. Ну что же, для бешеной собаки сто верст не крюк. На скутере – не крюк, а удовольствие.

Жаль, что я там встречаю бывших. Любовники, поклонники, сам черт не разберет, кому когда уступила от скуки. Один из позабытых опять решил поухаживать, приглашал вместе съездить в столицу Гоа, Панаджи или на Парадайз-Бич. А сегодня позвал на ночной рынок в Арпору.

***

Мы присели за русский стол к завсегдатаям. Был кто-то новый, его я не знаю. Я и не заметила, как забыла сопровождающего еще раз и никуда не поехала.

Незнакомец не был новичком и не был русским. Тут я ошибалась.

Он был младше. Обычно его сверстники, общаясь со мной, строят из себя невесть что. Иногда из кожи вон лезут, чтобы произвести впечатление. А он держался естественно, но без всякой развязности – по-европейски корректно. Широкие плечи, сильные руки и по-детски доверчивый взгляд. Услышав, что он рассказывает и как, я вычеркнула из сферы интересов скучных собеседников. Мы сцепились языками в беседе так, как будто были здесь одни.

А с кем еще я могла поговорить о лагерях смерти в полпотовской Кампучии, об исчезнувшем с карты мира Курдистане, о беженцах разных стран, тибетских буддистах, мусульманских террористах в Индии и узнать новости о «Тиграх Тамил-Илама» и мумбайской детской проституции…

С кем? С гоанскими фриками? Какая разница, что у большинства из них нет зависимости от наркоты! Мозги, если допустить, что у них когда-либо в голове что-то было, выедены дурью напрочь!

Собеседник… Я услышала, что завсегдатаи называли его Анхель. «Необычное имя… мой Ангел…» – звучало в голове. Я захотела его так, что потеряла уверенность в себе. Я следила за ним исподтишка и боялась заглянуть в его глаза, потому что видела жгучий интерес к себе и не могла поверить.

Схожу с ума: сквозь чужие черты, иностранный акцент я видела и слышала тебя. Твои неспешные, спокойные интонации. И впервые за долгое время была счастлива.

Ты рядом, я опять нашла тебя и буду с тобой.

Мы – не есть это тело. Сегодня ты выглядишь иначе.

Лютая, привычная боль, не покидающая ни днем ни ночью, вдруг поднялась из солнечного сплетения, где поселилась с последней встречи и, раскрывшись в груди, горячим цветком превратилась в наслаждение. И наконец-то спала надоевшая блеклая пелена с глаз и я увидела свет! Наконец-то появился, засверкал для меня прекрасный мир, полный чудес и открытий.

О, Вселенная смотрела на меня с удивлением!

Ни разу не прикоснувшись к его телу, я знала, что он так долго ждал меня, что успел отчаяться и будет избегать даже случайных прикосновений, ведь он давно успел убедить себя в не нарушаемом никем одиночестве и боится меня.

Человек без родины. Космополит, внутри биографии вместивший микс различных культур. Невероятно смелый и доверчивый, застенчивый и одновременно немного сноб и позер. Идеалист и максималист, верящий, что честное слово независимого корреспондента-стрингера необходимо миру и людям. Да, он твоя улучшенная копия!

Неутолимый голод вел меня к цели. Неразделенная любовь?

НЕ ДОЖДЕТЕСЬ! Я буду счастлива снова!

Видимо, это было написано на мне достаточно крупными буквами, и мой сопровождающий покинул ресторан без объяснений.

Компания разошлась, работники убирали плетеные столы и стулья, а мы никак не могли наговориться. И вдвоем просидели на песке под шум океана еще полночи.

Все было живым. Волны смеялись, пальмы обнимались. Звезды шевелились и подмигивали мне сверху. Я машинально искала глазами ковш Большой Медведицы, но незнакомые созвездия сбивали с толку. Огромная сиреневая луна внимательно следила за нами. «Как я хочу поцеловать его! Здесь и сейчас! – думала я. – Он не осмелится первым».

Неохотно (мне было заметно) новый знакомый все-таки засобирался домой. Он жил не в Мандреме, а в пяти километрах дальше, в Арамболе. Хотел идти пешком по пляжу, выглаженному, как утюгом, ночным соленым языком прилива. Но можно поехать на скутере вместе, а потом я отправлюсь домой.

Ехать далеко, но я люблю теплый шелковый ветер на коже.

Темной ночью я везла Анхеля на скутере, а он мне сказал, что ни одна женщина его не возила, но мне он довериться сможет. Он сидел за моей спиной, не держался за меня, а ездил, как положено в Азии, чуть отодвинувшись и опираясь рукой о багажник, чтобы не терять равновесие, когда мы проезжаем «лежачих полицейских». Меня волновала близость его тела, а надо было сосредоточиться…

Надо очень внимательно смотреть на асфальт в свете фары. В четыре-пять утра время змей. Съев лягушек на одном залитом водой рисовом чеке, змеи меняют поле. Они пытаются преодолеть дорогу. Маленьких, метровых, давят колеса проезжающих машин и мотоциклов. А большие толстые, двух-трехметровые, могут перед смертью отомстить: огромные удавы или питоны перегораживают узкую дорогу, и колесо скутера или байка, наехав на толстое тело, начинает скользить… Плачевный результат – пьяный или обкуренный турист летит, ломая кости, в кювет. Если из бухты в бухту, с пати на пати перемещался не один байкер, а большая русская компания на нескольких двухколесных машинах, то на дороге – куча-мала из врезавшихся в первого упавшего мотоциклов. На другой день в русском ресторане «Глав фиш» ищут добровольцев сдавать кровь. Доноры нужны, чтобы возместить скудные запасы в больнице.

Я заметила на пути черно-коричневую ленту и успела затормозить вовремя. Мы ждали, пока она (а может быть, все-таки он – змей?) скользила к спасительной обочине в густые шелестящие заросли.

Ангел, змей… В вечном сюжете только рая не хватает…

Через несколько минут мы свернули на Арамболь. Дорогу на главной улице перегородили полицейские. Ночная охота на драгдилеров.

– Open the gate![7] – рыкнул на полицейских Анхель механически-военным голосом. Я аж вздрогнула! И испуганная полиция нас пропустила. Понятно, как он проходил посты в горячих точках.

– Хочешь посмотреть, как я живу? Пойдем, я угощу тебя кофе!

Я неловко отнекивалась:

– Время позднее, и ехать мне далеко. В другой раз.

– Скажи, почему они зовут тебя Ведьмой?

«Они» – завсегдатаи ресторана «People». В Гоа пожить, поесть морепродуктов зачастили знакомые и друзья.

– Меня боятся и считают, что я пью кровь молодых любовников и поэтому не старею. – Я нервничала и смущалась (чего уж давно не случалось, но Анхель мне жгуче нравился с первого взгляда-разговора) и с перепугу выдала самую бредовую версию.

– Мне кажется, тебе понравится моя кровь. Она у меня сладкая. Для тебя я дам ее столько, сколько ты захочешь, – сказал он вкрадчивым голосом, запавшим в душу. Он не ангел, а демон-искуситель. А интонация, а акцент…

Я не могла вдохнуть от неожиданности и хлопала ресницами безмолвно, как в девятнадцать лет. Обезоружена непривычной галантностью!

Он считывал мои мысли. Склонившись, поцеловал мне правую руку. Я как дура не решалась, не могла остаться с ним на ночь и сжимала ручку газа (бежать, бежать!) на арендованном скутере. Крепко сжимала, будто соломинку, что не даст мне утонуть. Бежать… от молодого, красивого, умного европейца.

Понимаешь, какая я верная?! Смешно…

Зачем? Тебе не нужно… Ты же никогда ценить не станешь! А мне до сих пор все-таки хочется, чтобы ты понимал, как одиноко годами без семьи и близких друзей, без заботы. Как иногда я в пути сталкиваюсь с бессмысленными трудностями и становлюсь на время беспомощной и бестолковой. И позарез необходимо немного понимания и участия сильного и спокойного человека. Чуть-чуть внимания и необременительного флирта, чтобы снова стать женщиной. Отразиться в мужских глазах умной, красивой, привлекательной женщиной. У которой жизнь впереди, а не в прошлом.

Давно я не думала ни о ком так долго…

Я уехала. Но… От судьбы не убежишь. Она подстережет на следующем перекрестке.

На другое утро я никак не могла прийти в себя. Мне приснился сон. Его вкрадчивый голос и глаза – они светились. Кровь загоралась и шумела в голове. Во сне он не был человеком, а являлся то ли змеем-нагом, то ли саламандрой.

Наги приходят к людям во сне, дают советы, следовать которым стоит. Их отличает блеск глаз и мудрые речи. Они избегают глупых и агрессивных, показываются лишь редко, потому что некогда были вытеснены людьми с поверхности земли в глубины подземных миров.

Мы встречались, я приезжала к Варваре (или не к ней?), когда у меня были свободные дни. Вела долгие разговоры в ресторане на пляже с Анхелем. Он говорил мне, как его тянет в горячие точки. Туда, где всегда неспокойно.

Во сне ты, потерявшийся друг, пришел ко мне и сказал тихим голосом: «Пойдем к баньяну». А наяву меня позвал гулять к баньяну Анхель.

В окрестностях Арамболя не много мест для прогулок. Знаменитое дерево в ближайшем лесу – место памяти имени Джона Леннона и Йоко Оно. Никому не известно, была ли здесь известная пара, но об очередной гоанской легенде – мемориальном дереве Beatles – заявлено в каждом путеводителе.

Надо пройти направо мимо бесконечных торговых рядов с дешевыми тряпками в псевдоиндийском стиле, мимо множества мелких ресторанов вдоль океана.

Мы шли рано утром, держась за руки. За полосой камней и высокими скалами простирается почти безлюдный пляж. В небе высоко над нами кружились парапланы. Был сильный отлив. Широкая полоса мягкого белого песка отделяла соленую воду океана от неглубокого пресноводного озера. Здесь его называют Свит-Лейк, но в Индии любую вкусную питьевую воду называют сладкой. Озеро рождает крохотная речка, стекающая с покрытых зарослями холмов.

На ветке над речной водой сидел яркий зимородок. Король-рыбак – так его величают. Его царство – берег, а трон – ветка. Восседая на дереве, он терпеливо ждет, когда в воде промелькнет тень некрупной рыбешки. Камнем падает вниз и вскоре выныривает с добычей в клюве. Иногда пернатому рыболову надоедает сидеть на месте, и он порхает над водной гладью. На солнце у птицы сверкают бирюзовые крылья. Хорошо видны оранжевые пятна на остроклювой голове и желто-оранжевый живот. Зимородок неспроста так окрашен. Спина и крылья – цвета неба и воды, чтобы хищным птицам было трудно разглядеть его сверху. А брюшко – как сухой лист, и рыбы не замечают опасность.

Мы лежали на песке. Купались то в соленой воде океана, то заходили в Свит-Лейк. Пресной воды набиралось в озерке мне по пояс. Волшебно-мягкая вода прогрета на тропическом солнце. У дна она была почти горячей…

По узкой петляющей тропинке, отодвигая ветки кустов, мы шли вверх среди высоких деревьев по буйным зарослям на холме.

Путь лежит вдоль речки.

В просветах, отражая знойное небо, между деревьями справа весело блестела и журчала казавшаяся маслянистой вода. Лучи солнца пробивались сквозь еще влажную с утра полутень. На дне таинственно видны разноцветные камешки. Заросшие высокими деревьями и жесткой травой берега сжимали речку. Анхель шел первым по узкой тропке и придерживал колючие ветки, чтобы я не оцарапалась. Шелковыми, яркими лоскутками трепетали в воздухе бабочки. Они порхали над маленькой быстрой речкой, присаживаясь на мокрую глину берегов.

Обкуренный оборванец, прислонившись к стволу баньяна, следил за пляской солнечных зайчиков в трепещущей листве. Под тенистыми ветвями стоял крепкий запах марихуаны и приторных благовоний. Настоящих садху у знаменитого баньяна не было. Хиппи первой волны вымерли. Соответствующий образ жизни не способствует ее продолжительности. По ночам тела молодых наркоманов ели москиты. Днем бродяги досыпали в гамаках, развешанных возле баньяна. Очнувшись от психоделических кошмаров, продрав опухшие от укусов глаза, они принимались хлопотать по хозяйству. Ходили к роднику за водой, варили рис с овощами, после обеда купались и, воскурив благовония и чиллум, усаживались вокруг культового дерева поджидать ежедневных кормильцев – туристов. Рассказывали долгожданным гостям наркоманские байки, выдавая их за продвинутость в «иных мирах».

Меня узнал один из шести сидельцев. Куда же без наших! Два года назад в Гокарне я налила ему тарелку борща. Он-то и рассказал мне, что русские отсюда выжили всех уцелевших «олдовых хипанов» из Европы, кроме одного совершенно сумасшедшего немца.

На обратном пути надо свернуть с тропинки, чтобы искупаться в речке и выполнить популярную здесь процедуру. Говорят, что зеленоватая глина лечит и смягчает кожу.

На берегах есть выдолбленные в отложениях глины любителями грязевых масок ямки. Осевшая на дне глина, густая, как сливки, продавливалась между пальцами ног. Удобно поместившись, как в гнезде, в одной из ям, я нанесла на кожу тонкий слой нежной грязи. И попросила галантного мужчину помочь мне намазать загорелую спину. Его руки оказались нежными и ласковыми. Минут через двадцать затвердевшую массу надо смыть. Воды в речке по колено, но я нашла удобное место и легла на спину на дно, выложенное гладкими, обкатанными водой камнями.

Я чувствую, как струи воды мягко смывают глину и продолжают бег. Слышу лишь тихое журчание: уши в воде. Маленькие рыбки приходят ко мне в живой тишине, как только я перестаю двигаться. Они трогают меня губами за пальцы рук и ног, бесстрашно скользят над животом. Я сливаюсь с водой, с солнечными зайчиками, пробившимися ко мне сквозь листья деревьев над головой и ласково играющими на моей коже, с шелковыми бабочками, порхающими между ветвями. Я хочу остаться здесь навсегда, прорасти корнями деревьев, подняться вместе с травой, утечь в океан водой…

Анхель обнял меня в воде, поцеловал, и я забыла вкус твоего поцелуя.

За кустами и деревьями была тропинка: там могли оказаться проходившие мимо туристы, разыскивающие баньян. Но мы как будто оказались в капсуле, полной тишины, отделившей нас от мира.

Оглушенные неожиданными эмоциями, мы возвращались в Арамболь молча и не смотрели друг на друга. Слишком откровенно его лицо выражало желание. Слова не нужны.

Я осталась у него на ночь в доме из бамбука и пальмовых листьев, на краю пляжа.

На рассвете первые солнечные лучи проникли через окно и сквозь щели в плетеных стенах. Слышен плеск утренней волны на пляже. Я смотрела на чужое лицо спящего мужчины. Оно хранило умиротворение, а я думала: «Все сначала. Зачем?»

Не сомкнув ночью глаз ни на минуту, я потихоньку собралась и ушла.

Небо постепенно светлеет. Дальние петухи уже перекликаются друг с другом. Позади хаток свиньи с поросятами уже рылись в кустах и песке в надежде отыскать объедки. На пустой улице я завела скутер. Пять утра. На западном краю неба все еще видны вчерашние звезды. Просыпаются и дружно галдят невидимые птицы. В семь мне на работу, а еще надо заехать домой: сменить одежду и выпить кофе покрепче. Хорошо еще, что сегодня меня ждет экскурсия в заповедник на водопад Дуд-Сагар – Молочный океан. Рабочий день начнется в восемь, а закончится в пять. Надо продержаться и не заснуть в дороге, а то, когда я рассказываю о сложных родственных связях в семействе Шивы и Парвати, об их некровных сыновьях Ганеше и Картикеи, туристы часто засыпают в машине, убаюканные красивой, с их точки зрения, сказкой, а гиду спать нельзя.

По берегу чистого потока, прыгающего по камням, я веду группу к водопаду. Тропинка обходит высокие деревья. Могучие гиганты, создав себе отвесные, серые, как бетон, подпорки, устремляют к солнцу стволы исполинской толщины. Они тянутся из зеленого сумрака, где лианы висят длинными гирляндами, путаясь с воздушными корнями и расстилаясь по земле. Деревья вздымаются в такую высоту, что разглядеть что-нибудь там, где все перепуталось ветвями, где листья всевозможных оттенков слились в шатер, невозможно. Буйство уцелевшего заповедного тропического леса, не сдерживаемого цивилизацией. Хаос ветвей, лиан, упавших и сгнивших деревьев.

В лесу хозяева обезьяны. Мы кормим с рук орешками и бананами жадных мартышек, выстроившихся вдоль тропинки, и идем к водопаду.

Если кинуть кусок банана в воду с большого камня, из глубокой расщелины, со дна поднимаются огромные форели и хватают еду. Но туристы не узнают, как когда-то, оступившись, здесь тонули индусы, и если у осиротевших семей не было денег, чтобы оплатить водолаза и доставку тела по тропе из заповедника, то кости, наверно, и сейчас глубоко внизу на дне между камнями.

Искупавшись в прозрачной холодной воде водопада, я оживаю. Вернувшись из заповедника и отобедав с туристами, я, в сопровождении темнолицего мальчишки, веду туристов по тропическому саду. Огромные листья бананов будто прислушиваются к жесткому шепоту листьев пальм. Цветы сверкают, как бабочки и перья попугаев. Ароматы цветов и трав. У подростка сияют восторженные глаза, когда он с подчеркнутой предупредительностью гордо показывает растения.

– Смотрите, арековая пальма, она дает орехи, которые идут на изготовление бетеля. Бетель – это просто. На перечный лист дерева корицы, смоченный соком лайма, надо положить шепотку табака, известь, гвоздику, кардамон, кусочки бетеля, свернуть как пакетик – и в рот. В России жуют бетель? Нет? Попробуйте, он бодрит! – уговаривает мальчик.

Пальму обвивает многометровая лиана черного перца, его горошины собраны в гроздья вроде смородины. С одной и той же лианы можно собрать разный урожай. Сначала перец зеленый, потом дозревает до красного цвета, высушенный на солнце чернеет, а ошпаренный и очищенный становится белым – тонким и душистым. Острые перчики чили растут внизу на небольших кустах. Каждое растение тайна, может служить для злых и добрых дел. Жасмин одуряет колдовским ароматом. Растения сажают для изготовления парфюма. Желтый жасмин помогает при глазных болезнях. Ночной цветок снимает головную боль.

– Ой, столетник? – радуется дама в очках от солнца и веселой шляпке.

– Это алоэ, лечит кожные болезни, а сок врачует желудок.

Я давно знаю сад плантации «Тропикана». Это старое дерево – манго – лучший сорт. Коричневые плоды в ветвях над головой – сладкие чику. Рядом с деревьями лайма и помело, магнолия чампака, цветы которой распространяют в воздухе чудесный сладостный аромат. С которым спорит землянично-дынный запах розового плода кешью, которым, как меня уверяли, любят лакомиться змеи. Кисло-сладкий запах огромных стручков тамаринда, его мякоть используют для соусов. У подножия бананов растут ананасы. Пышная трава – куркума. Порошок из ее желтых корней идет для приготовления соуса карри и очищает кровь и кожу. Высушенные почки стройного деревца гвоздики избавляют от паразитов и помогают при консервации продуктов. Мускатные орехи лежат на земле под деревом. Они пахнут резко и горько. Мужское и женское дерево должны быть рядом. Переборщишь с количеством мускатного ореха для блюда – галлюцинации, еще больше доза – яд.

Растений в саду тысячи. Все вокруг кажется ненастоящим, усыпляющим сознание. Вечер опускается жаркий и душный.

День окончен. Клиенты довольны. Шофер отвозит меня домой. Наконец я одна.

Анхель. Анхель. Мне надо отдохнуть, выспаться и прийти в себя.

Боже, что же случилось? Неужели на пепле может прорасти радость? Мне обязательно надо побыть одной. Чувства вскрывают душу, как мачете старика кокос. Слезы, как «коконат вотер», брызжут наружу.

Васечка, нет от тебя весточки. Давно разошлись наши дороги, и ты не будешь сравнивать и ревновать. Не в твоем характере, но хотелось бы надеяться, что ты порадуешься за меня. Любовь не ушла, не умерла. Она проросла новым побегом на сухом дереве.

Я хочу, чтобы ты встретил кого-нибудь и полюбил, тогда, заглянув в глаза новой любимой, ты увидишь меня. Потому что каждая женщина, что ты встретишь, – тоже я.

До свидания. Счастья тебе и покоя.

ПИСЬМО № 35

ПРОГУЛКА ПО МУМБАИ И НА ОСТРОВ ЭЛЕФАНТ

Иисус, восклонившись, сказал им: Кто из вас без греха, первым брось на нее камень.

Евангелие от Иоанна

Привет!

Зачем писать адресату, которого нет? Мы не виделись много лет. Я не разговаривала с тобой вечность. Не прикасалась к рукам… Не целовала… Но все равно я хочу тебя. Не знаю как, но ты научил меня видеть события объемным многогранником тесно связанных между собой неслучайных событий.

И если бы не ты, я не встретила бы Анхеля и не была бы счастлива с ним!

Извини, мне не следовало писать. Но я надеюсь, что у тебя в далеком далеко все хорошо и ты тоже счастлив. Все это лирика, несущественная.

Но мне кажется, ты кое-что пропустил или трактовал не так, как я. К постижению духовных высот столь «низкая» тема не относится, но как знать… Разве мы можем проследить последствия переплетений судеб. Случилось же в незапамятные времена одно незначительное событие, имеющее далекоидущие последствия для сохранения живого памятника божественного творчества.

Юная рыбачка перевозила странствующего отшельника через реку. Несмотря на то что девушка крепко пахла рыбой, она была прямо в лодке изнасилована этим самым садху. Низкокастовая должна смиренно отдаться любому брамину, если он ее возжелал. И, через положенные девять месяцев, она стала матерью великого мудреца, классифицировавшего и записавшего по памяти все устные, ведические истории Махабхараты. Вьяса, дитя незаконной страсти, был причислен за сей беспримерный интеллектуальный подвиг к касте браминов и сам еще при жизни стал великим мифом. Правда, дева успела выпросить у мудреца-насильника два чуда в дар – замены запаха на волшебный аромат и возвращения девственности.

Насилие и проституция в Индии.

Страна, до сих пор еще не ставшая единой, двигалась по путям исторического развития уникально. Ни в одной другой стране подобного не было, что приводит историков и экономистов из европейских стран в тупик. Рабовладельческий строй не существовал в Индии, его заменила кастовая система, что не одно и то же.

Раба можно купить, продать, а даже самые низшие по статусу шудры были свободны хотя бы для того, чтобы уйти куда глаза глядят.

Существует теория, что давным-давно (может, шесть тысяч лет назад, а может быть, и больше) кочевники-арии проникли на большую часть полуострова Индостан, а прото дравиды и племенные темнокожие аборигены не смогли противостоять агрессивным чужакам-пришельцам. В этот древний исторический период появились касты. Они были порождены из варн – сословий. В то время их было всего четыре: брахманы, кшатрии, вайшью и шудры.

Шудры не считались людьми.

Касты делились на подкасты, и процесс деления продолжается и в наше время. Были и те, кто ниже всех каст.

С глубокой древности существовали деревни потомственных проституток и кварталы продажных женщин в городах. Существуют они и сейчас. Женщины из самых низших каст или внекастовые. Я не бывала в подобных местах специально, но не раз проезжала мимо деревень в Раджастане, где живут только проститутки. Высокие и крепкие женщины. И в трущобы попадать доводилось. Случайно. Мне неясна идея туров для особых туристов, желающих пощекотать себе нервы: «Смотреть племена и посещать трущобы».

Люди в трущобах не животные в зоопарке. Не надо приезжать специально, чтобы поглазеть. С ними и так можно легко встретиться. Мне случалось давать милостыню нищенкам. Купив вафельный рожок с мороженым, педофил из Европы может легко приручить беспризорника и, пообещав еды, денег, использовать ребенка как угодно. Полиции позволено арестовывать извращенцев, идущих по улице вместе с оборванным мальчиком или девочкой, но в номер отеля или на арендованную виллу входить нельзя – частная территория, и что там творится с детьми, проверить невозможно. Подросток иногда живет на вилле долго, считается слугой – уборщиком или посудомойкой, а на деле служит хозяину в постели.

Странствующих акробаток и танцовщиц традиционно считают готовыми на все. В данных условиях следует, что русские, украинские и казахские девушки, танцовщицы и модели, приезжающие в Болливуд на заработки в клипах и массовках, также считаются девушками доступными и продажными. Тем более что белокожим иностранкам предлагают по пятьсот евро за двухчасовой интим и подобные суммы для некоторых нестойких дев оказываются большим соблазном. Ведь в среде русских проституток и содержанок, нелегально работающих в Индии, богатые индусы считаются ласковыми и безвредными.

Но иностранки-проститутки являются высшим классом в иерархии продажных женщин. У местных ВЫБОРА НЕТ.

Как-то наблюдала в поезде семью, немолодую полную женщину с детьми, сидевшую в ярком сари в тамбуре на полу у туалета. Она была с косым, не прокрашенным красной хной пробором в волосах, что означает никогда не бывавшую замужем проститутку. Мужчины ухмылялись, проходя мимо и косясь на нее, грубо жестикулировали, имитируя половой акт движением бедер. На фоне табу на секс у многих «едет крыша».

Анхель рассказал о том, как получилось, что он занялся этой темой. После нападения мусульманских террористов на город Мумбаи (бывший Бомбей) он жил в столице Махараштры месяц, дабы узнать подробности и последовательно осветить кровавое событие. Многие международные эксперты по террору ждали второй кровавой волны.

Да-да, я помню, в Гоа перекрестки на хайвеях охранялись автоматчиками в дзотах, сооруженных из мешков, набитых песком. И фрики тяжко страдали: полицейские посмели закрыть Найт-Маркет! Разумная предосторожность, ведь при таком скоплении народа в субботнюю ночь одну гранату кинь, а остальные в толпе сами друг друга передавят.

Мумбаи – центр культурной и деловой современной жизни Индии, один из самых динамично развивающихся городов. Здесь часто душно и влажно, как в хорошо натопленной русской бане.

Ангел в ожидании событий, которые так и не случились, часами гулял бесцельно по улицам призрачного сумасшедшего города, основанного зороастрийцами. Их еще называют парсы: они бежали из Персии от поголовного истребления мусульманами две тысячи лет назад. Зороастрийцы в Индии уважением не пользуются, хотя их община в основном состоит из миллионеров и миллиардеров. Деньги и уважение в России часто равнозначны, но не здесь. Зороастрийцам принадлежит земля в центре Мумбаи, огромные заводы и корпорации. Например, сталелитейное производство и грузовики семьи Тата. Индуистов и туристов шокируют похоронный обычай самой маленькой в Индии религиозной общины. Тела усопших оставляют на крышах средневековых «башен молчания» на растерзание и съедение грифами-стервятниками, орлами и воронами. Затем очищенные от плоти кости служители-зороастрийцы сбрасывают внутрь башен сквозь каменные решетки. Хранилища человеческих костей стоят в центре многомиллионного города рядом с небоскребами и увеселительными парками… Жители Мумбаи хорошо знают: возле парсийской башни постоянно дежурят молодые грифы, они дают знать голодным сородичам о предстоящей трапезе. Грифы, как все падальщики, имеют непривлекательный облик: длинная голая шея и мощный изогнутый клюв. Индуистам чужой обряд не нравится. А что делать? Зороастрийцы трепетно относятся ко всему живому и поклоняются Земле, которую разлагающимся трупом оскорбить нельзя. И священному огню они поклоняются, но в отличие от индуистов, считающих пламя Агни очистительным, считают, что кремировать мертвые тела нельзя. Воде и пустоте они молятся тоже… В Персии и Турции они оставляли тела на съедение зверям в безлюдных священных местах. На холмах и в горах. А в Мумбаи – так уж получилось, что только птицам на крышах траурных башен….

Мумбаи так же, как и Москву, можно любить или ненавидеть. Третьего не дано.

Как житель мегаполиса Москвы, бывая в Мумбаи, я нечаянно сравнивала города, но сопоставлять их друг с другом смешно. В густонаселенном Мумбаи больше десяти миллионов жителей. Москва, по меркам Индии, маленький город. В ней нет трущоб, через которые пригородная электричка идет, въезжая в город, минут двадцать–тридцать, и надо прикрыть нос шалью и отвернуться от окон, потому что канализации в трущобах нет. Рано утром хижины извергают немыслимое множество взрослых и детей, которые устраиваются на корточках тесными рядами у железнодорожного полотна и… дружно облегчаются у вас на глазах.

В Москве мало бездомных, а в Мумбаи их больше четырех миллионов. Нет прокаженных, сующих костлявые руки за подаянием в открытые окна такси. Нет шестилетних детей, которые виснут, крепко вцепившись маленькими ручками за открытые окна, или хлопают грязными ладошками по стеклу остановившейся на перекрестке машины. Получив десять рупий, они отваливаются от окон, как насытившиеся пиявки. Чумазые личики улыбаются.

В Москве водители строго соблюдают правила дорожного движения. На широких улицах мало людей. Просторная Москва сияет чистотой. У благополучных москвичей скучная одинаковая одежда, мрачные и угрюмые лица, как на похоронах. У бездомных нищих калек Мумбаи нет на лице скорби и отчаяния. Искренние улыбки – норма ежедневной жизни. Несмотря на проблемы, невероятный ритм жизни и внутренняя драматичность привлекают в город множество гостей. Великий уроженец Индии писатель Салман Рушди одержим им. Он снова и снова приезжает сюда, несмотря на ужасный приговор.

***

На одной из улиц Анхель встретил мини-автобус благотворительной организации. Из громкоговорителя раздавался голос на хинди, потом на махарати, но люди убыстряли шаг, когда проходили мимо. Глаза украдкой скользили по непонятной для европейца надписи на боку автобуса, и взгляд прохожих убегал вбок, не возвращаясь.

Волонтеры благотворительной организации «Врачи без границ» организовали помощь для проституток Мумбаи. Женщины, девушки, девочки на продажу. Больше половины женщин заражены ВИЧ-инфекцией, и лечить их никто не будет. Когда болезнь переходит в безнадежную стадию СПИДа, им разрешено четыре дня находиться в больнице, а потом опять на улицу. Иди откуда пришла. Умирай на асфальте. И Анхель узнал, что проблемы девочек-женщин никого не волнуют в мире, кроме горстки самоотверженных добровольцев. Правительство Индии, начиная с целомудренной матери нации, покойной Индиры Ганди, считало, тщательно закрыв глаза, что такого явления в стране нет, хотя здесь тысячи лет существовала кастовая проституция.

Получив информацию и адрес, Анхель попал на улицу с говорящим названием «10 тысяч проституток» в трущобах Мумбаи. По этой улице не ходят обычные туристы, здесь не бывает белых. Опасно проявлять любопытство. Здесь слоняются толпы мужчин, озабоченных в поисках удовольствия. Для мужчин из рабочих каст даже несколько долларов большие деньги. Официальная минимальная заработная плата в день меньше доллара. Уличная проститутка низшей категории берет два доллара, со справкой о проверке на СПИД – три.

Из иностранцев лишь иногда можно увидеть арабов. Они передвигаются со свитой и охраной – похотливые охотники за маленькими девственницами. Больше всего педофилов из Саудовской Аравии. Девочек пяти–десяти лет, обманом купленных у родителей в голодных деревнях в неурожай, привозят сюда и выставляют на тщательно законспирированном аукционе. Девушки-подростки и совсем маленькие девочки в индийских нарядах (мини-юбок здесь нет) кривляются под киношлягеры на маленькой сцене, а мужчины сидят и, потягивая пиво, пожирают их глазами.

XXI век на дворе, а тут успешно процветает торговля людьми. Цены колеблются от двухсот до трех тысяч долларов. Двести, если бедная девочка красива, умеет танцевать и нужна поставщику или перекупщику. В этом случае ему выгодно и он собирается торговать ею долго, не раз передавая из грязных рук в еще более грязные руки, получая обратно хотя бы в живом и неизуродованном виде. За порчу товара и ответить можно. А за три тысячи долларов богатый арабский извращенец во время секса может убить ребенка. Они считают, что секс с малолетней девственницей излечит их от старости, импотенции или даже от самого СПИДа. Оборот от продажи девочек-проституток приносит невероятные доходы, часть которых, разумеется, идет на оплату полиции, политиков, депутатов…

Анхель ходил по жуткой даже в дневное время улице, как Данте по кругам ада, и описал в статье обыденный ежедневный мрак очень простыми словами. Мы склонялись над экраном его компа, и он показывал фотографии. Рассказывал о том, что удивлялся тому, что дети из кастовых кланов проституток считают происходящее нормой, как десятилетние братья работают сутенерами и продают сестер. Как пятнадцатилетняя Аиша на просьбу Анхеля поговорить десять минут, рассказать что-нибудь о себе ответила с профессиональной гордостью: «Плати, и ты узнаешь такую горячую любовь, какую не пробовал никогда с другими, и будешь платить мне всегда и умолять о моей любви еще и еще!»

Подросток в желтом пенджаби. Дешевые звонкие браслеты на тонких руках, смуглое детское лицо с ярко накрашенными губами. Глаза обведены. Длинные ресницы покрыты толстым слоем сурьмы, копируя облик томных див Болливуда.

Аиша называла проституцию любовью… Она даже здесь, на дне жизни, оставалась доверчивым ребенком и тратила свободное от «работы» время на (как и все простые люди) душераздирающие болливудские мелодрамы и поэтому изъяснялась киношными высокопарными фразами.

Каждый год в Индии продаются миллионы билетов в кино. Ежедневно кинотеатры посещают четырнадцать миллионов индийцев. Чем тяжелее жизнь, тем больше хочется погрузиться в сладкую сказку. В Болливуде в год выдают на-гора по восемьсот фильмов, полных песен, драк и несуразных любовных историй, – это сердце крупнейшей в мире киноиндустрии. Самые заядлые киноманы в мире индийцы!

Фильмы фильмами, а романтика в местных реалиях не работает. Проблемы Монтекки с Капулетти на фоне кастовой системы – ерунда! Мне рассказывали, что часто бывает, что, насмотревшись доверчиво фильмов, возлюбленные из разных каст бегут из деревни или маленького городишки в Мумбаи, чтобы жить вместе всю жизнь. Мечтам не суждено осуществиться. Без связи со своим кланом, с представителями своей касты невозможно найти работу и крышу над головой даже в трущобах. Деньги, накопленные украдкой, заканчиваются. Что же дальше? Для парня есть возможность возвращения домой и прощения, для девушки, потерявшей невинность, ставшей «ничейной сукой», – никогда. Поэтому рыдающие от горя любовники решаются на чудовищный, единственно возможный шаг: отчаявшийся Ромео сам продаст подругу в сексуальное рабство и на эти деньги сможет вернуться домой. Там позже, когда все утрясется и неприятное событие забудется, ему найдут порядочную невесту из своей касты с хорошим приданым. Об оставленной девушке не будут вспоминать даже ее родители – они от индийской Джульетты отреклись, как от мертвой.

Другая проститутка была старше. Приметив иностранца, спрятавшегося за припаркованным грузовиком, чтобы украдкой сделать еще один снимок, она обошла машину с другой стороны и изо всех сил ударила журналиста палкой по голове.

– Я упал, – растерянно рассказывал Анхель, – и объектив разбился. Хорошо, что снимки уцелели. А когда пришел в себя, я увидел: карманы вывернуты и денег нет.

Он был по-детски удивлен чужой лютой ненавистью. О себе, о безопасности Анхель подумать не успел.

***

Статью Анхеля о детской проституции в Мумбаи опубликовали, но не везде. Многие европейские редакторы отказали. Не желают портить настроение читателям. Тем, кто делает деньги на туризме, освещение теневых сторон индийской жизни тоже не нужно.

А я не могу сортировать информацию на нужную и ненужную… Я хочу знать как можно больше о любой, даже шокирующей стороне жизни. Мне надоело слушать о том, что здесь рай и «продвинутая духовность», я ведь знаю: и рай, и ад повсюду на земле рядом. Рукой подать. А фактов и доказательств иногда не хватает.

Анхель позволил использовать полученные от него факты так, как я пожелаю. И устно – для моих клиентов во время экскурсий, и письменно – меня ведь иногда печатают.

И я пишу… Для всех и для тебя тоже.

До свидания.

P. S. Когда я впервые была в Мумбаи, был сильный смог. И город произвел угнетающее впечатление. Агрессивные силуэты небоскребов, похожих на зиккураты из стали и стекла, терялись в серой мгле, накрывшей город. Не было ветра, и тяжелая мгла стояла над Марина-Драйв и тянулась от Колабы до остроконечного мыса Нариман. Сильный отлив открыл дно бухты метров на сорок от набережной. Морское дно было покрыто черным нефтяным налетом и мусором. Дорогие бутики современных индийских модельеров, куда я заходила охладиться кондиционированным воздухом, шокировали ценами, сопоставимыми с московским ценообразованием, от чего я успела отвыкнуть.

Утром удалось познакомиться с другими ликами Мумбаи.

Ультрасовременные небоскребы оказались окружены викторианскими особняками. Здания колониальной эпохи – это часто точные копии лондонских строений, – а рядом кокетливые пальмы стоят стройными рядами, послушные дуновению бриза.

Ты, если приедешь, не пройдешь мимо Ворот Индии. Это Триумфальная арка, построена в 1911 году в память о визите в Бомбей английского короля Георга V. Сооружение из желтого базальта обращено к морю, которому город обязан появлением на свет. Напротив находится отель «Тадж-Махал». Тот самый, где стреляли террористы. Можно подняться на лифте в верхний ресторан и, оказавшись на уровне полета чаек и морских белоголовых орлов, любоваться открывшейся сверху панорамой, наслаждаясь фантастически дорогой чашечкой кофе, но вид из окон и комфорт заведения того стоят.

Мумбаи родился как порт, стремящийся к простору океана. От арки каждый час отправляются прогулочные катера к знаменитому острову Элефант. На нем есть пещеры-святилища V века, вырубленные прямо в скале с пятиметровыми изображениями Шивы. Трехликий Сада-Шива выглядит так: в центре безмятежный Шива-хранитель, лик, повернутый на запад, – заботливый Шива-творец, на восток – Шива-разрушитель. Он с жестоким выражением лица, волосы украшены змеями. Рядом еще одна ипостась Шивы: одна половина туловища женская, другая мужская – Ардханаришвара, бог-андрогин, символизирует божественное единство разнополых энергий. Есть и Шива, помогающий великой реке Ганге сойти с небес на землю.

Катер идет минут тридцать–сорок: от Мумбаи до острова девять километров. Мы проплываем мимо танкеров и кораблей, мимо острова Батчер (острова Палача), там была тюрьма. Перед нами из воды вздымается желто-зеленый остров. Высадившись вместе со всеми, я иду мимо игрушечной железной дороги, вверх по лестнице на холм мимо лавочек с сувенирной дребеденью.

На небольшой площадке дорожка раздваивается: направо забор и касса с охраной, налево дорожка устремляется между деревьями в кусты. Вход для граждан Индии десять рупий, для иностранцев двести пятьдесят. У меня не хватает карманных денег. Отчаясь уговорить молодцеватых охранников, я отправляюсь гулять налево. Мимо пушек разрушенного форта и пасущихся в кустах коз. Каково же мое изумление, когда через десять минут я оказываюсь точно напротив пещеры и разглядываю древний лик Шивы. Лицо Великого йогина преисполнено невозмутимого спокойствия. Оно в два раза больше моего роста.

Это Индия! Они забыли сзади поставить забор, а остров круглый, вот я и вышла безошибочно к цели поездки. Заходите!

ПИСЬМО № 36

ВОТ КАК БЫВАЕТ

Ты меня не догонишь, вдруг

Как безумный примчишься обратно,

А меня ни здесь, ни вокруг,

Ты не сможешь остаться, друг,

Я, возможно, вернусь обратно,

А тебя ни здесь, ни вокруг.

Хуан Рамон Хименес

Здравствуй, мой исчезнувший друг!

Жаль, что я мало знаю о твоем детстве, о семье, где твоя душа выбрала место и время родиться. Одинокий мальчик из небольшого города, желающий знать все на свете. Многое, что тщательно скрыто, особенно от тех, кто лезет препарировать душу, проявилось в детстве и отрочестве. Не только дисциплина и трудолюбие помогли тебе стать тем, кто ты есть, но что-то невидимое, что ты впитал с молоком матери… Может быть, любовь? Оказывая влияние на всю жизнь, как скрытые корни могучего дерева влияют на форму кроны и шелест листьев.

Не важно.

Нельзя жить прошлым – его надо оставить. Новое стремится в мир, надо или не надо. Не мне решать.

Все же… Я слишком болтлива и наяву, и во сне. Усаживайся поудобнее и внимай…

В одной из европейских стран родился мальчик. Тоже славянин. Страна считалась братской Советскому Союзу по режиму. Новорожденного назвали Анхель, а время было не ангельским. Папа мальчика близко дружил с лидером ультралевой оппозиции, что, как обычно, не приветствовалось соответственными службами. Во всем соцлагере подозрительное инакомыслие прослеживалось органами. Местной охранкой и нашим КГБ. Папа был человеком непростым. Знаменитость, уникальный научный склад ума. И потому, когда преследование социалистических застойных властей могло оказаться для всей семьи опасным, он эмигрировал в дружественную Францию с помощью высокопоставленных друзей. Затем стал профессором в Сорбонне.

Родители, верующие католики, не насаждали выбор религии сыну. Супруги всю жизнь нежно обожали друг друга. Для мужа не было, не существовало в жизни каких-либо других женщин. Одна жена, одна судьба, одна жизнь. Совсем как в Индии…

Гостеприимный дом был поставлен на широкую ногу и всегда открыт для творческой интеллигенции из разных стран. С трудом вырвавшиеся за «железный занавес» Шемякин, Высоцкий с Мариной подолгу сидели в гостях и в русском состоянии подпития говорили, спорили, шутили, пели… Мальчик тихо сидел под столом, спрятавшись за краем скатерти. Вдруг мама отправит спать? А по вечерам так интересно слушать гостей. Не зная русского языка, он впитывал сумасшедшую энергию и силу русских слов – душой.

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее…

Вот какой крутой замес! Черт с ним, с дедушкой Фрейдом… Ты понимаешь? Только так, оказывается, и может получиться порядочный человек. Анхель учил русский по песням Высоцкого и полюбил поэта-алкоголика навсегда.

Ох уж эта русская душа и литература! Любовь к униженным и оскорбленным. Борьба за правду, за справедливость… Что русское искусство делает с людьми?! Нет бы Дейла Карнеги читали. Полезней для кармана. И жизнь сложилась бы куда спокойнее!

Много позже, на последнем курсе Сорбонны, во время практического изучения международной экономики способный студент получил предложение поехать в Грузию. Нужно было для серьезного журнала освещать нефтяное и прочее равновесие сил. А там, на месте одного из затянувшихся вооруженных конфликтов, Анхель влюбился в культуру древнего грузинского народа, и в результате еще один язык стал для него родным.

Из образованного европейца-интеллектуала, казалось бы обязанного прожить жизнь размеренно и комфортно, со временем Анхель превратился в специалиста по всевозможным конфликтам и терактам в мире. Стал стрингером и жил на войне. Он несколько лет не был дома.

В Афганистане и Пакистане, в Иране он, вживаясь в среду, отращивал мусульманскую бородку, ходил в местной одежде и талибской шапочке, будто для маскировки. Жевал табак. Здоровался исключительно «Салам алейкум».

Меняя вокруг себя реальность сообразно обстоятельствам, в изолированном мирке попавших в мусульманскую страну европейцев, он бороду сбривал, стригся коротко по-солдатски и носил камуфляжные штаны. И, живя на казарменном положении среди «голубых касок», не снимал с ремня кобуры с подаренным миротворцами пистолетом.

На фото «Глок»? «Магнум»? Не разбираюсь в оружии. Вид очень мужественный и, видимо, вызывающий уважение к самому себе. Ну что же, образ мужчины с оружием во все века манит слабый пол. Как привлекает фонарь в саду ночных мошек. Лишь бы крылышек не опалить.

Боже мой, это же надо так искренне, так страстно войти в образ. Он мне показывал свои статьи, разошедшиеся по всему миру, как его нерожденные дети. К статьям прилагались фотографии автора. Бейсболка-милитари и темные очки в стиле диктатора. Конечно, он хвастался передо мной серьезной работой и известностью. Ну-ну. Красавчик с большим пистолетом.

Мальчики и войнушки… Что поделать? Ни одна мужская игра в мире не стоит того, чтобы тебя убили или вынесли на носилках в крови… История человечества построена на бесконечных войнах, развязанных мужчинами. А победа и поле боя достаются мародерам. Но сам Анхель не участвовал в узаконенных убийствах. Он только видел своими глазами, что происходит. Грязь и кровь. Деньги. Он хотел, чтобы люди знали о том, что творится.

В его любимой Грузии падали бомбы.

Одна из бомб упала рядом. Война, казавшаяся игрушечной, вдруг стала похожа на всамделишную. Он лежал, затыкая уши от жуткого грохота, скорчившись, за каким-то укрытием. Когда страшная бомбежка прекратилась и взметнувшаяся над развалинами пыль улеглась, с трудом поднявшийся на ноги Анхель понял, что бесформенное нечто рядом было человеческим телом. Мертвое, разорванное тело его бельгийского друга, корреспондента.

Анхель собрал горячие осколки бомбы-убийцы, на острых кусках металла прочитал «Сделано в России» и отнес в SNN. По всем мировым новостным каналам показали, демонстрируя надпись. Естественно, кроме России. Был политический скандал. Гибель журналиста – мирного наблюдателя.

В результате Анхель, может быть, навсегда и уж наверняка надолго не сможет получить визу в Россию. Он persona non grata. И в гости в Москве не зайдет.

С таким героическим парнем я теперь встречаюсь в Гоа. Опять перекресток между мирами. Между мусульманским миром и джунглями сепаратистов тамильских «Тигров».

Индия как передышка после опасных поездок.

Партизанские лагеря «Тигров Тамил-Илама» в джунглях Шри-Ланки очаровывали Анхеля. Он рассказывал, что шри-ланкийские партизаны единственные в мире догадались бомбить столицу своей страны, не признающей законность их формирований и политических требований. Сельскохозяйственные легкие самолеты купили в Европе, переправили в разобранном виде кораблем, доставили на себе через джунгли. В горах переделали и оснастили люками для сброса бомб, а затем террористы осуществили внезапный налет на Коломбо.

Я была на Шри-Ланка. Добралась на самолете из Индии. В иллюминатор сверху хорошо видны отмели, как развалины легендарного моста, построенного Рамой и войском обезьян. Остров рядом, Хануман одним прыжком пролив перешагнул.

Провела две недели. Гуляла в Коломбо. Ездила в джунгли смотреть огромных каменных Будд, невозмутимо возлежащих в пещерных храмах. На обратном пути воровала ананасы на плантации. Каюсь, грешна. Но так трудно удержаться и не сорвать ароматный спелый ананас с куста.

По сравнению с Индией остров показался мне не очень большим. Дороги вдоль и поперек, а партизаны там прячутся десятилетиями…

***

В Арамболе неделю праздновали католическое Рождество. До присоединения к Индии католики составляли сто процентов населения, а сейчас местные жители на семьдесят процентов еще католики, а на тридцать уже индуисты. Магазины украшены снеговиками и сугробами! А кондиционеры в них дуют так по-зимнему!

Португальцев в праздник не видно не слышно, а богатые отдыхающие индусы до рассвета запускали петарды, фейерверки. Исчезла ночная тишина от игрушечных взрывов. Анхель не мог спать, его мучила память о бомбежках.

Он давно перестал бояться охраны на блокпостах, но к разрывам бомб… К ним, оказывается, невозможно привыкнуть.

По-настоящему смелые люди легко признаются, что способны испытывать страх. А трусы чувства скрывают за демонстративно мужественным поведением.

Но не все чувства поддаются расшифровке. Иногда новый друг уходил с головой в работу и говорил мне в трубку, что у него нет времени на танцы и прогулки. Замыкался в себе. Был мрачным и напряженным. А потом внезапно исчезал на несколько дней. Скрывался, вновь звонил мне по телефону и сообщал, что нам необходимо расстаться. У нас нет будущего. Нет общей страны.

Угу, сама знаю…

Проходило несколько дней, и все менялось. Повеселев, Анхель забрасывал меня шутливыми эсэмэсками. Мы снова рядом, заряжая счастливыми улыбками окружающих нас людей. Приезжая после работы, я видела его издалека. В любой толпе, на пляже, в ресторане, среди танцующих на вечеринке. Он сиял, как ребенок.. Почему этого никто не замечал!

Мы ехали на скутере посмотреть старую португальскую столицу – Олд-Гоа. Мимо Мандрема. Пролетали холмы, заросшие деревьями кешью. Через пальмовые рощи, мимо покрытых красной черепицей домов, мимо белоснежных церквей. Минуя баньян, растущий у перекрестка к Морджиму. Влетаем в нагретую полосу воздуха с крепким запахом рыбы. Проезжаем мимо рыбацкого рынка. Мимо сжатого поля, где много лет подряд каждый сезон ставят временные палатки-лачуги корзинщики низкой касты из соседнего штата.

Дальше через мосты.

Моя первая любовь в Гоа – мосты. Небольшой и красивый через реку Чапору. Высоко в небе над нами собираются в стаю орлы, а внизу на воде стоит плетеный корабль – houseboat. Его доставили из Кералы для прогулок по воде. Он якобы сделан без единого гвоздя. Еще минут двадцать по дороге. Мимо старых домов и закрытых в полдень часовен, мимо магазинов и лавок, ресторанов, мимо каменных оград, увитых белыми, розовыми и ярко-красными цветами бугенвиллей.

Впереди въезд на огромный мост через реку Мандови. С моста открывается панорама. Справа далеко-далеко в дымке спряталась крепость Агуада, впереди Панаджи как драгоценный камень на голубом бархате моря, внизу корабли, лодки, паром, забитый людьми и мотоциклами, а мы летим по мосту как птицы… Не заезжая в город, надо обогнуть городской парк, свернуть налево, и вдоль реки через десять километров – цель поездки. Справа мелкие заводи, поделенные на прямоугольные участки. На них под солнцем выпаривают морскую соль. Слева проплывают нагруженные баржи и рыбаки в лодках. На отмели во время отлива ходят женщины и подростки и собирают в корзины моллюсков, нащупывая их в воде пальцами ноги.

А мы въезжаем в золотой Олд-Гоа. На завтрак у нас сначала сок, а потом мякоть кокоса. Продавец держит кокос в левой руке и, хрястнув правой своим мачете, на весу разрубает кокос пополам и, сделав ложки-щепки из коры, протягивает нам. Анхель и я выскабливаем нежное, белое, трясущееся желе из сердцевины.

Я рассказываю, что древний порт на берегу реки Мандови был основан еще во времена расцвета Виджаянагарской империи в начале XIV века. Правили султаны Бахминидов, и последним мусульманским правителем оказался Юсуф Адиль Шах. Порт процветал: спускались новые корабли на воду, строились мечети, дворцы и городская стена. На рынках шла торговля пряностями, шелками, красивыми рабынями между местными купцами и мусульманскими паломниками, ожидавшими отплытия в Мекку. В 1510 году Альфонс ди Альбукерк взял штурмом город, и португальцы намертво вцепились в очередной, военной силой обретенный «рай на земле». Мечети и индуистские храмы разрушили, построили величественные церкви и монастыри. Появилась семинария. Старый Гоа стал надолго столицей португальской колонии. Прибыльная торговля лошадьми и пряностями с Виджаянагаром длилась до гибели империи. Олд-Гоа превратился в Золотой Гоа – по-своему роскошный и фантастически богатый. Были построены сотни зданий, принадлежащих католической церкви. Даже была инквизиция, и пытки и казни были. Но через пару сотен лет мир изменился. Им уже правили англичане, и основной денежный поток в торговле утекал к ним. Город стал приходить в упадок. Не осушались болота, малярия и холера уносили сотни жизней. Столицу решили перенести в более здоровую местность на берег моря, разбирали здания на камень и перевозили телегами – так появился продуваемый морскими ветрами очаровательный Панаджи.

Центральная площадь Олд-Гоа выглядит как часть Европы.

Справа два огромнейших дерева ним распростерли столетние ветви около знаменитой базилики младенца Иисуса. Обеззараживающий порошок из листьев ним использовали и католические лекари. В базилике хранятся мощи гоанского святого Франциска Ксаверия. Слева араукарии, словно зеленые флаги, на ветру. У дороги, ведущей от арки вице-королей, стоит кафедральный собор Святой Екатерины. Самый большой в Азии. Рядом здание монастыря Святого Франциска Ассизского – сейчас там музей и картинная галерея.

Мы ходили и осматривали огромные католические церкви.

У дорожки к собору Святой Екатерины Александрийской старик продавал восковые свечи. Под белыми высокими сводами, преклонившись перед алтарем и поставив высокую свечу перед образом Мадонны с Младенцем, Анхель сказал:

– Я хочу, чтобы ты приняла католичество, тогда мы сможем повенчаться.

Мое сердце подпрыгнуло, застряло в горле. Говорить я не могла.

Некоторые фразы бьют прямо в третий глаз! Естественно, какая еще может быть религия у порядочной жены, кроме веры своего мужа… но ничего осмысленного сказать я не могу. И чтобы не обидеть, надо перевести разговор в шутку. Я говорю:

– Анхель, пожалуйста, пожалей священника! Если я приму католичество, то мне придется ходить на исповедь, а представляешь, сколько грехов у меня накопилось?

Сколько можно подсовывать мне совершенно невозможные варианты!

Сначала будет потрясающе. Полгода. По первому зову я буду приезжать, куда он скажет. Мы станем вместе жить в Индии в перерывах его военных командировок, он будет писать. А я? Моя Москва? Дом, мой сын, друзья… Мне хочется работать… Я буду скучать, что загонит нас в неотвратимый тупик. И я скажу вам по секрету, у нас большая разница в возрасте… Отношения не будут развиваться, несостоявшаяся семья разрушится.

Лучше жить одним днем, ни на что не рассчитывая. Совсем не привыкать, а то к хорошему привыкаешь быстро.

Проголодавшись, мы нашли ресторан. После долгой прогулки самое время подкрепиться. Кухонные мальчишки суетливо разносят клиентам бутылки пива «Кингфишер» и блюда с рисом. Мы набросились на цыпленка в густом сливочном соусе с овощами и пряностями. Захватывая кусочки нежным наном или сворачивая лепешку в трубочку, как блины, макая в соус из йогурта с кориандром. В придачу рис басмати с кардамоном. Пылающее от красного перца карри ошпаривает язык, тело бросает в жар, на лбу выступает пот. Утираешься бумажными салфетками и запиваешь чем-нибудь холодным. Сохранить макияж после езды по пыльным дорогам и индийской еды не удастся.

Приближался день его отъезда, а я неделями пропадала на работе. И чем больше я сопротивлялась сближению и игнорировала его пыл, тем решительнее были намерения возлюбленного. Во всем предпочитая определенность, он и тут себе не изменял. А мне хотелось сохранить хотя бы на время некоторую дистанцию, оберегая с трудом обретенную независимость.

В ювелирной лавочке знакомых мусульман из Кашмира Анхель заранее выбрал для меня тоненькое колечко с бриллиантом.

На закате, когда мы ужинали в ресторане, он надел мне его на палец. Разве я могла отказаться? Кровь лавой текла по венам. Свечи дрожали на морском ветру и отражались в полированных гранях. Океан шевелился и дышал в наступившей послезакатной темноте, как огромное живое существо. Теплое и доброе.

С трудом я произнесла сакраментальное «Да». Да кто я, чтобы отказывать хорошему человеку? Кажется, ветер с моря задул свечу, и я ежусь от холода, что сжимает мне сердце.

Выпив по бокалу красного вина, мы направились к воде.

Плавать по ночам опасно: подводные течения могут изменить направление и потащить от берега, а потом не хватит сил вернуться. Но я не волнуюсь, Анхель отличный пловец.

Завернувшись в парео, я иду к блестящей на воде лунной дорожке. Оставляю легкую ткань у рыбацкой лодки, стоящей просмоленным килем на песке. И вот мы идем вместе, держась за руки, по мелководью, в темные волны океана.

Пахнет солью и водорослями. Мягко покачивающиеся волны Аравийского моря в начале апреля теплые, словно парное молоко, так что не ощущаешь смены температур. Висишь как в невесомости в плотной прозрачной воде, подсвеченной мириадами искр. Над головой космическая бездна, миллионы звезд, а вода светится миллионами крохотных существ.

Благодать!

Где верх, где низ? Искры и справа и слева. Я теряю ориентировку в пространстве.

– Что это? – Я хватаю Анхеля за крепкое плечо.

– Не бойся. Это светящийся планктон. Ты разве не знала, сейчас самое время.

И правда, когда я поднимаю руку из воды, на ней сияет не только бриллиант, вся кожа покрыта сотней светящихся точек.

В эту ночь мы любили друг друга, наслаждаясь соленым жгучим вкусом на губах, а где-то далеко пели лягушки и стрекотали, как кузнечики, неизвестные насекомые. Они тихо уводили остатки сознания в спокойный сон и следующее утро.

По рыбацкому поселку идут в темноте португальские мужчины. Парни-футболисты и мужчины постарше сегодня принарядились и приосанились – в костюмах-тройках и белых рубашках. Они поют пасхальную песнь и трещат трещотками. Их женщины вытряхнули из сундуков праздничные платья цвета розы и цикламена. Фасон, видно, не меняется десятки лет. Платья будто сшиты по одному лекалу: с декольте и рукавами-фонариками. Их надевают раз в год – к Пасхе. Завтра на веревках будут висеть эти выстиранные платья. Люди сверкают зубами в темноте. Праздник! Отцы семейств везут своих жен на мотоциклах в церковь.

В одиннадцать в церкви гаснет свет. Все выходят на улицу, а священники в белых одеяниях в темноте разжигают огонь из сухих веток, и прихожане поджигают от него свечи, а затем снова заходят в храм. Служба идет на конкани. В полночь прямо над ухом гудит колокол. В него бьет не звонарь, а тянет веревку женщина в сари.

Светлым пасхальным воскресеньем меня разбудил леденящий крик свиньи. Кончился пост. Хозяин зарежет ее для праздничного стола.

Через неделю Анхель уехал, больше затягивать отъезд он не мог. Я не пришла его проводить, неуклюже оправдываясь по телефону занятостью на работе.

Долгие проводы – лишние слезы.

Моя работа в турфирме завершилась через месяц. Опять поездом еду в Дели.

***

Привет, до слез знакомый Мейн-базар! Еще три дня на покупки – и в аэропорту меня встречает сын, он с трудом поднимает мой багаж.

Я в Москве. Анхель далеко от меня. Наверно, как и с тобой, мы с ним никогда не увидимся. В спокойной домашней обстановке мой последний роман кажется затянувшимся сном, от которого хоть и не хочется, но все-таки придется просыпаться.

Мы же не в сказке находимся и не можем жить долго и счастливо. Умереть в один день? Фу, такая эгоистическая (романтическая) гадость противна природе современного человека. Я так долго отстаивала независимость и свободу (даже когда на нее никто не покушался), что пиррова победа, как в любой войне, давно превратилась в поражение. Закономерное одиночество отделяет меня от людей невидимой, но бесконечной стеной. Мне кажется, что свой тяжкий жребий нельзя навязывать никому, даже и очень хорошему человеку.

Такой далекий Вася! Как долго я ждала весточки от тебя, все надеялась, что позовешь в «даль светлую»…

И дождалась. Получила чудесное письмо. Все взвешено и решено. Я снова уезжаю, но в новый путь позвал меня не ты. А куда уезжаю, к кому, надолго ли, навсегда ли – милый, тебя теперь это не касается.

С богом, в добрый путь!

***

Я окончила курсы по оказанию первой помощи при обществе Красный Крест и постаралась улучшить свой индиш-инглиш на курсах английского. Меня ждут дороги других стран.

Почему я так люблю дороги? И дороги по воде Кералы; и прямо направленные дороги Карнатаки, пересекавшие великую равнину Декана; и дороги, идущие к горным перевалам, где пахнет сухими травами, и голые камни; и дороги через пустыни Раджастана; и серпантин, вьющийся по скалам, уводящий все выше, через луга и сады, где видны снега, лежащие на плечах серых гор, где так радуется сердце, и шаткие мосты переброшены через гремящие реки, а стылый ветер, рожденный на ледниках, проносится над головой и заставляет как-то особенно пахнуть цветы и травы. Можно стремиться ввысь, в области вечности, где само небо выше и дух выше обыденности. Что за страсть, временами опасная? Куда же ведут новые дороги?

Иран, Ирак, но сначала Пакистан… Там беда: разразилось наводнение и началась эпидемия из‐за зараженной воды. Я нужна, меня ждет настоящая работа вместе с серьезными людьми. Сложная и непредсказуемая работа, нужная обездоленным. Им я действительно стану необходима. Я буду волонтером, это придумал для меня мой друг. Мой настоящий Ангел.

Прощай. Пожелай мне удачи!

***

Песню «Последняя поэма» создал великий бенгальский поэт и писатель, которого мы знаем по имени Рабиндранат Тагор. Хотя правильно звучит Робиндронатх Тхакур.

Две его песни – одна о Хиндустане, другая о родной Бенгалии – стали соответственно гимнами государства Индия и появившегося после раскола страны Бангладеш. Хотя это мусульманское государство, а поэт являлся непоколебимым индуистом. До него никакому поэту в мире не удавалось являться автором сразу двух государственных гимнов.

Где-нибудь в Индии, на маленьком смашане – месте кремации, расположенном на берегу великой Ганги, – когда-нибудь для меня прозвучит:

Ветер ли старое имя развеял,

Нет мне дороги в мой брошенный край.

Если увидеть пытаешься издали,

Не разглядишь меня,

Не разглядишь меня, друг мой, прощай.

Я уплываю, и время несет меня

С края на край.

С берега к берегу, с отмели к отмели. Друг мой, прощай!

Знаю, когда-нибудь с дальнего берега

Давнего прошлого

Ветер весенний ночной принесет тебе вздох

От меня.

Ты погляди, ты погляди,

Ты погляди, не осталось ли что-нибудь

После меня.

В полночь забвения на поздней окраине

Жизни твоей.

Ты погляди без отчаянья, ты погляди

Без отчаянья.

Вспыхнет ли, примет ли облик безвестного образа,

Будто случайного?

Примет ли облик безвестного образа,

Будто случайного…

Это не сон, это не сон,

Это вся правда моя, это истина.

Смерть побеждающий вечный закон —

Это любовь моя.

АВТОРСКИЙ ГЛОССАРИЙ

АВАДХУТ – мистик-аскет, поведение которого нарушает общепринятые нормы.

АВАТАРА – «нисхождение» на санскрите, перевоплощение, реинкарнация бога.

АГНИ – огонь, очистительное божество огня, костра, домашнего очага.

АДИ – означает изначальный.

АДИВАСИ – «старые», коренные жители полуострова Индостан. Племена, проживающие в непроходимых горных и лесных местах, которые жили здесь еще до прихода ариев тысячелетия до нашей эры. Они в неизмененном состоянии сохранили свои языки и традиции.

АМЛА – лечебное растение, «индийский крыжовник».

АММА – «мать», знаменитая святая из штата Керала, полное имя Амрита-нанда-майя.

АМРИТА – нектар вечной молодости, напиток бессмертия, амброзия для богов.

АНИЧЧА – «временность» на языке пали.

АПСАРЫ – танцующие полубогини, «вышедшие из воды». Они появились, когда боги и демоны пахтали Мировой океан. Апсары обладают неописуемой красой и сексуальной привлекательностью. Божественные танцовщицы легко отвлекали от медитации знаменитых мудрецов.

АРАТИ – огненный религиозный ритуал с масляными лампами.

АРДХАРИШВАРА – еще одна ипостась Шивы: одна половина туловища женская, другая мужская – бог-андрогин, символизирует божественное единство разнополых энергий.

АРИИ – арья – «благородный», племена, пришедшие на территорию Индостана с севера тысячелетия назад. Они противопоставляли себя дасью (раб) – исконному населению завоеванной территории.

АСАНА – статическая поза в практике йоги.

АСУРЫ и РАКШАСЫ – божества, демоны из свиты Кали и Шивы.

АУМ (ОМ) – изначальный звук-творец, мантра и символ.

АЧ-ЧА – возглас одобрения, «хорошо» на хинди.

АШРАМ – от слова «ашрая» – убежище. В древности место уединенного проживания и обучения, место дисциплины духа.

АЮРВЕДА —наука жизни, эффективность которой признается многими учеными, зародившаяся в Индии примерно в VII веке до нашей эры. Аюрведа не только лечит различные недуги, но и предотвращает их, восстанавливая естественный баланс элементов в теле человека.

БАЙОЛИ – подземные колодцы-купальни и хранилища воды. Окружены каменными подземными галереями.

БАКШИШ – «подарок», разновидность коррупции и взяток в Азии.

БАНЬЯН – дерево семейства фикусов, его ветви дают многочисленные воздушные корни. Если им позволили укорениться, то, врастая в землю, они образуют новые стволы, там, где было одно дерево, лет через пятьдесят вырастет целая роща.

БАТАТ – сладкий картофель.

БЕТЕЛЬ – жевательная смесь. На лист дерева корицы, смоченный соком лайма, положить шепотку табака, известь, гвоздику, кардамон, кусочки бетеля, свернуть как пакетик и жевать.

БИДИ – дешевые самокрутки с табаком из эвкалиптового листа.

БИНДИ – знак правды, третий глаз, нарисованная круглая точка между бровями.

БОДХИСАТВЫ – просветленные, отложившие свою нирвану для помощи другим.

БРАМИН, БРАХМАН – высшая каста жрецов, «дважды рожденный» индуист, владеющий Ведами, с правом проведения ритуалов на санскрите.

БРАХМА – бог-творец Вселенной и всего, что ее населяет.

БРАХМАЧАРИЙ – монах, живущий согласно строгим правилам воздержания.

БУНДА – племя штата Орисса.

БХАКТИ – преданное служение одному богу и воспевание его имен.

БХАЙРАВА – «ужасный», одно из имен бога Шивы.

БХАЙРАВИ – «ужасная», одно из имен богини Кали.

БХАНГ – молочный напиток на основе марихуаны с эффектом легкого опьянения.

БХАРАТА – страна людей, любящих знание.

БЮЛЬБЮЛЬ – певчая птица.

ВАРАНАСИ – самый древний город, бывший Бенарес, в древности Каши. Для ортодоксальных индуистов упокоение в Варанаси важно, так как они верят, что обретут освобождение. Они приезжают издалека, чтобы испустить там последний вздох.

ВАРКАЛА – прекрасный пляж, была отделена от океана шестой аватарой Вишну, Парашурамой (Рама с топором).

ВАРНА – сословие, «вид, род» на санскрите. В древности насчитывалось четыре сословия: брамины (жрецы), кшатрии (цари, военные), вайшьи (торговцы, землевладельцы) и шудры (неуважаемые виды деятельности).

ВАСИТШХА – «богатый духовно», один из семи великих мудрецов (риши).

ВАСУКИ – царь змей из племени нагов, населяющих подземное царство.

ВАХАНА – волшебное животное или существо, на котором бог предпочитает передвигаться. У Шивы – могучий черный бык Нанди, у Вишну – человек-птица Гаруда, у Брахмы – лебедь, толстый Ганеша ездит на любимой крысе, Кама – на попугае.

ВЕДЫ – на санскрите «знание». Четыре главные книги индуизма, основа всего. Живые книги: Ригведа – гимны богам, Яджурведа – обрядовые и жертвенные формулы, Самаведа – жертвенные песни и Атхарваведа – магические формулы. К Ведам примыкают: Брахманы – описание ритуалов; Упанишады – комментарии к поэтическим гимнам и религиозно-философским идеям, заключенным в Ведах.

ВИБХУТИ – священный сакральный пепел, обладающий мистической силой.

ВИВЕКАНАНДА СВАМИ – ученик Рамакришны (1863–1902), представил учение Веданты Западу.

ВИРА – «отважный, герой» на хинди и санскрите.

ВИШНУ – один из трех главных богов индуизма, воплощение космических сил сохранения Вселенной, обладающий возможностью воплощения на Земле.

ВИШНУИТЫ, ВАЙШНАВЫ – преданные почитатели бога Вишну.

ВРИНДАВАН – место рождения Кришны, что означает «лес ароматного базилика». В священной роще на берегу реки Джамны-Ямуны происходили игры юного Кришны с пастушками-гопи.

ВЬЯСА – поэт, надиктовавший текст Махабхараты богу Ганеше. Классифицировал Веды.

ГАМЧИ – мужская юбка для омовения в священной Ганге.

ГАНГА – великая река и прелестная вечно юная дева, дочь Гималаев, застенчивая девственница.

ГАНЕША – сын Парвати, сын Шивы, бог мудрости, знаний и удачи. Ганеша устраняет препятствия на пути.

ГАРАМ – «жгучий, горячий» на хинди.

ГАРУДА – получеловек-полуптица, царь птиц, бог Вишну использует его как средство передвижения.

ГАТЫ, ГХАТЫ, ГХАТ— ступени, ступенчатые набережные, спуск к воде.

ГАУРИ – «светлая», одно из имен Умы-Парвати, жены Шивы.

ГИ, ГХИ – топленое сливочное масло.

ГОВАРДХАН – холм из навоза «Коровье процветание» в местечке Вриндаван.

ГОВИНДА (ГОПАЛА) – «пастух», одно из имен Кришны.

ГОВИНДА МАХАРАДЖ – бенгальский святой в монастыре Чайтанья Сарасват матх. Уже покинул свое тело.

ГОКАРНА или ГОКАРАН – «ухо коровы», городок в штате Карнатака, место рождения Шивы.

ГОПИ – прелестные пастушки, бескорыстные деревенские возлюбленные Кришны.

ГУЛАБ ДЖАМУЛ – сладости в виде сладких шариков в ароматном розовом сиропе.

ГУРУ – духовный наставник, учитель, буквально «из темноты к свету».

ГУРУДВАРА – молитвенное сооружение сикхов, где хранится священная книга.

ГХАГРА – широкая, расшитая узорами юбка в складку, одежда женщин.

ДААБА – придорожная харчевня.

ДАКШИ – «способный», олицетворяет творческую силу, отец Сати – жены Шивы.

ДАКШИНА – подаяние, благословение и вознаграждение за обряд.

ДАЛ – подливка или похлебка из гороха.

ДАЛАЙ-ЛАМА – тибетский духовный лидер, возглавлявший Гелуг-па (монастырь желтых шапок), в 1959 году попросил в Индии политического убежища от преследований китайских властей. Вслед за ним прибыли 100 тысяч тибетских беженцев и столько же тибетцев эмигрировало за границу в страны Запада.

ДАЛИТ – «угнетенный», нейтральное название внекастовых людей.

ДАНДА – тяжелый ритуальный посох.

ДАНЕЙШЕН – подношение

ДАРГА – усыпальница мусульманского святого.

ДАРШАН – лицезрение святого, божества или святых мест. Получение даршана предполагает, что и они (боги) видят молящегося и даруют милость ему.

ДАСАРА – десятидневный праздник, посвященный победе богини Дурги над демонами.

ДАТТАТРЕЯ – изначальный учитель людей и богов (Ади гуру).

ДЕВАТА – божества, которые являются покровителями горных селений.

ДЕВИ – женское божество, одно из самых почитаемых. Она же Кали, Дурга, Гаури, Парвати и Ума.

ДЕОДАРЫ – гималайские кедры.

ДЕРВИШ – «бедняк, нищий», мусульманский странствующий монах.

ДЖАГАННАТХ – «владыка мира», воплощение Кришны.

ДЖАЙ, ДЖАЯ – приветствие.

ДЖАЙНЫ – появились в начале нашей эры и распространились и по Южной Индии. Разделились на две ветви. Южане принимали обет наготы и назывались ДИГАНБАРЫ, то есть «одетые в ветер». Существуют и другие объяснения – «одетые в небо» или «одетые в четыре стороны света». Джайны северяне назывались ШВЕТАМБАРЫ – «одетые в белое». Носили одежды такие же, как и в древности, то есть в виде несшитых белых кусков ткани.

ДЖАЛЕБИ – сладости в виде карамельных спиралек.

ДЖАЛИ – ажурные мраморные решетки – позволяющие женщинам смотреть из окон, не боясь взоров прохожих мужчин.

ДЖАПА-МАЛА – «гирлянда», повторение мантр.

ДЖАТАКА – сказание об одной из прошлых жизней Будды. На сюжеты джатак часто делают храмовые росписи.

ДЖАТТА – шиваистская прическа из дредов. Длинные, свитые в веревки волосы подобны змеям, украшающим Шиву.

ДЖАХАНАВИ – шнур из скрученных трех хлопковых ниток, который носят брамины на обнаженном торсе с двенадцати лет после определенного ритуала. Священный шнур связан вручную. Ношение его через левое плечо помогает мужчинам – выполняющим обет безбрачия – накапливать и контролировать необходимую женскую энергию.

ДЖЕКФРУТ – плод хлебного дерева.

ДЖИВА – вечная, индивидуальная душа. Джива свободна выбирать бесконечное количество вариантов рождений и будущего, но отсутствие реализации лишит человеческую жизнь смысла, вложенного Божественной Вселенной.

ДЖИННА – победитель.

ДЖЙОТИШЬ – индийская астрология. Она сложна и намного древнее европейской школы. Считается, что влияние окружающего и, конечно, сверхкрупных объектов, таких как планеты и звезды, действует на нас напрямую. Вселенная рождает нашу судьбу своим дыханием. При положительном воздействии она помогает человеку полностью раскрыться и реализовать то, зачем его джива пожаловала в мир.

ДЖОТТИЛИНГАМ —12 шиваистских святынь, находятся в Индии. Их называют лингамы из света.

ДЖУТИ – кожаные тапки с загнутыми носами средневекового вида.

ДИВАЛИ – праздник, происходит от санскритского слова Дивапали, что означает гирлянда огней. Дивали празднуют в честь богини Лакшми, богини процветания, жены Вишну, и богиню завлекают горящими масляными глиняными светильниками: вдруг Лакшми зайдет на огонек и денежек оставит.

ДИДИ – «сестра» на хинди, обращение к молодым девушкам.

ДРАВИДЫ – народы, населяющие Южную Индию. Антропологически дравиды отдельная раса.

ДУПАТТА – шаль от пенджаби, символизирует целомудрие.

ДУРГА – «неприступная, недосягаемая», одно из имен Кали. Она богиня-мстительница, восседает на льве.

ДХАРМА – «учение», «закон» жизни на санскрите. Изначальная, связующая всех и вся истина.

ДХОБИ – каста потомственных мужчин-прачек.

ДХОТИ – мужская одежда из белых, искусно завязанных из несшитой ткани полотнищ. Выглядит как шальвары.

ДЭВАДАСИ – девушки, совмещавшие в служении богу искусство танца и храмовую проституцию. Скульптуры дэвадаси подробно иллюстрировали средневековый трактат Камасутру.

ЗАРИ (слово на хинди) – нить из золота.

ЗЕБУ – подвид домашних быков, потомок индийских туров.

ЗОРОАСТРИЙЦЫ или ПАРСЫ – самая маленькая в Индии религиозная община. Тела усопших оставляют на крышах средневековых «Башен молчания» на растерзание и съедение грифами-стервятниками, орлами и воронами. Затем очищенные от плоти кости служители-зороастрийцы сбрасывают внутрь башен сквозь каменные решетки. Хранилища человеческих костей стоят в центре Мумбаи.

ИДЕАЛЬНОЕ ЧИСЛО – количество бусин в четках 108 штук.

ИДЛИ – паровые булочки из рисовой муки.

ИНДРА – бог-громовержец и змееборец.

ИНДУИЗМ – основная религия в Индии. Ортодоксальный индуизм предусматривает строгое соблюдение обрядов и кастового деления.

ИШВАРА – «Господь, Владыка» на санскрите.

ЙОГ – мудрец, ищущий путем медитации и аскетических подвигов воссоединения с божественной первоосновой мира (просветления).

ЙОГА – философская система, включающая в себя аскетизм и сложные упражнения-позы (асаны). Цель – освобождение от бренности мира и воссоединение-слияние с мировой душой.

КАДЖУАЛ – черный карандаш для глаз. Каджуалом пользуются не только женщины, но и бравые мужчины. Детей украшают еще чаще.

КАЙЛАШ – «златоверхая» гора, обитель великого йогина и аскета Шивы. Там Маха йогин проводит не одну вечность, пребывая в состоянии глубокой медитации, поддерживающей существование Вселенной.

КАЛА – всеразрушающее время или смерть, развязывающая узлы противоречий.

КАЛАКУТА – смертельный яд.

КАЛАРИППАЙЯТТУ – индийское боевое искусство.

КАЛИ – «черная», божественная мать всего и одновременно разрушительница, покровительница человеческих страстей, войн, стихийных бедствий, разложения трупов и мест кремаций. Она изображается с ярко-красным высунутым языком, с которого капает кровь.

КАЛИ-ЮГА – четвертый, нынешний мировой период, черная эпоха бедствий. Согласно индуизму, история человечества делится на четыре периода, или юги: золотой век, серебряный век, медный век и железный – кали-юга.

КАЛИНГА – название древнего царства, разгромленного Ашокой.

КАЛКАТА – так название города Калькутта проговаривают в Индии. Переводится как жилище, местожительство самого сильного божества индуизма – богини Кали.

КАМА – бог любви, вооружен луком и стрелами. Он был испепелен Шивой.

КАМАСУТРА – трактат о чувственных наслаждениях.

КАРАТАЛЫ – ударный музыкальный инструмент.

КАРЕЛА – горькая тыква.

КАРМА (санскрит) – «деяние, дело». Учение, в соответствии с которым все добрые и злые дела, совершаемые любым существом, суммируются; положительный или отрицательный итог добрых и злых дел определяет последующую форму существования.

КАРНА – старший из братьев Пандавов, героев «Махабхараты». Сын Кунти и бога солнца Сурии. Карна родился в панцире и с оружием.

КАРТИКЕЯ, МУРУГАН, СКАНДИ – имена сына Шивы, бога войны.

КАСТА – «чистая порода», одна из замкнутых социальных групп, на которые разделяется индийское общество.

КЕРАЛА – штат на юге Индии, кокосовая страна, слово «керам» означает пальмы.

КЕРД – традиционный кисломолочный продукт.

КЕШЬЮ – бразильский орех.

КИРТАН – «провозглашать» громкое, с песнями, богослужение.

КИТНЕ РУПАЯ? – «Сколько стоит?» на хинди.

КОЙНА – племя штата Орисса. Женщины койна оборачивают тело небольшим куском ткани и оставляют обнаженной свою грудь.

КОЛОННА АШОКИ – стела, изображенная на гербе Индии. Это каменная скульптура, где четыре льва стоят спиной к спине. На камне высечена надпись (III век до нашей эры): «Трудно достичь на земле истинного счастья, не свершай преступлений и грехопадений».

КОНКАНИ – язык штата Гоа.

КОПАЛА – чаша из человеческого черепа.

КОПАЛИКИ – секта кровожадных поклонников богини Кали.

КОТИ ТИРТХА – прямоугольное священное озеро Гокарны. Брамины считают, что в небольшом озере собрались воды 10 миллионов святых водоемов.

КРИШНА – «темный», восьмая аватара Вишну. Родившийся божественный младенец был цвета грозовой тучи.

КУКРИ – изогнутые непальские ножи.

КУЛИ – носильщик на вокзале. Их можно легко узнать по красным тряпкам на голове или шее, а еще по алюминиевой бляхе с трехзначным номером на предплечье (бейдж с личным номером кули).

КУЛЛУ – «долина богов» в Гималаях. В древности ее считали «концом обитаемого мира».

КУНДАЛИНИ – название физической энергии в теле человека.

КУРМА – черепаха, вторая (зооморфная) аватара Господа Вишну на земле.

КУРТА – длинная мужская рубашка с воротником-стойкой.

КУША – священная трава.

КШАТРИИ – одна из четырех древнейших каст (варн), составлявших воинское сословие. Управление страной и высшие должности при дворе являлись их привилегией. К Средним векам кшатрии теряют свое значение. Их положение относительно прочно сохраняется у раджпутов.

ЛАДДУ – сладость, шарики из смеси сухого молока и манки, обжаренные в масле.

ЛАКШМИ – «добрый знак, счастье», богиня красоты, богатства и удачи, жена Вишну.

ЛАЛ – «красный» на хинди.

ЛАНГУР – вид обезьян. Один из главных героев «Рамаяны», знаменитый соратник бога Рамы, царь обезьян Хануман принадлежал к благородному семейству чернолицых лангуров.

ЛАССИ – кисломолочный коктейль.

ЛИЛЫ – трансцендентные игры Кришны. Например, танец раса-лила.

ЛИНГАМ – см. ШИВАЛИНГАМ.

ЛУНГА – юбка рыбака.

МАЙДАН – площадь в центре Калькутты.

МАЙНА – афганские желторотые скворцы.

МАЙТХУНЫ – страстные любовники, сплетенные в замысловатые позы. Скульптуры сексуальных соитий были связаны с тантрическими ритуалами или служили куда более приземленным целям: рекламировали эротические возможности дэвадаси.

МАЙЯ – атрибут божественной субстанции, творческая сила, создающая иллюзию реального мира. Чары и наваждение.

МАКАРЫ – мифические существа, похожие на крокодилов с головой антилоп и туловищем рыб.

МАНГАЛАСУТРА – символ супружества, колье, состоит из бусин черного и золотого цвета (так как в любом браке бывают не только праздники, но и черные дни).

МАНДАЛЫ и КОЛЛАМЫ – геометрические орнаменты, выполненные порошком из мела и анилиновых сухих пигментов. Их рисует, сидя на корточках, на пороге хозяйка дома. Дочки ей помогают. Женщины верят, что сложный рисунок оградит дом от злых сил, привлечет удачу и богатство. Узор говорит окружающим: «Заходите в гости! У нас в доме никто не болеет и все хорошо».

МАНДИР – храм, большой зал для религиозных собраний.

МАНИКАРА – серьги, которые змей Шеша украл у супруги Шивы, прекрасной Парвати, пока супруги купались в реке.

МАНТРА – молитва, священный гимн, магическое заклинание из вед.

МАНУ – на санскрите «человек», аналог библейского прародителя Ноя.

МАРИДАНГА – барабаны.

МАСАЛА – смесь специй.

МАТА ДЖИ – уважаемая мать.

МАТХ – монастырь, религиозный центр.

МАТХУРА – один из семи священных городов Индии.

МАХА МАНТРА – большая молитва, главная в европейском движении ИСККОН. «Хайре Кришна, Хайре Кришна! Кришна Кришна Хайре Хайре! Хайре Рама, Хайре Рама! Рама Рама Хайре Хайре!»

МАХАВИРА – основатель джайнизма, VI век до нашей эры.

МАХАЛ – дворец.

МАХАРАДЖА – «великий князь», высший титул правителя царства.

МАХАУТЫ – каста погонщиков слонов.

МЕДИТАЦИЯ – практика в восточных религиях, суть которой состоит в «успокоении сознания».

МЕХЕНДИ – изысканный узор, нарисованный хной на коже рук.

МОКША – окончательная смерть, прекращение страданий и цепи бесконечных перерождений.

МОМО – тибетские пельмени.

МУДРА – символический (ритуальный) жест пальцами.

МУРАЛИ – флейта Кришны, которой он вызывал гопи на свидания.

МУРТИ – «фигура, облик, воплощение»; изображение божества.

НААН —лепешка с сыром, чесноком и сливочным маслом. Популярна в штате Гоа.

НАГИ – мифические существа, змеи, умеющие оборачиваться людьми.

НАМАЗ – каноническая молитва мусульман.

НАМАСТЕ – приветствие, что дословно означает: «Я приветствую тебя как Бога». НАМАСКАР – правильный ответ на приветствие.

НАНАК (1433–1468) – гуру, создатель религии сикхов.

НАНДИ – бык, ездовое животное Шивы.

НАРАДА – ясновидящий риши, посредник между богами и людьми.

НАРАСИМХА – аватара Вишну, существо с телом человека и головой льва.

НИМ – дерево, листья которого обладают обеззараживающими, лечебными свойствами.

НИРВАНА – освобождение, просветление.

ОБМЕНЯТЬСЯ ГИРЛЯНДАМИ – элемент свадебного обряда.

ОМ МАНЕ ПАДМЕ ХУМ – «драгоценный камень в лотосе», самая значимая мантра в буддизме.

ОРИЯ – народность штата Орисса.

ПАДИШАХ – титул монархов Востока, обычно могольского происхождения.

ПАЙСА – мелкая индийская монета, сотая часть рупии. Уже не имеет хождения.

ПАКОРЫ – булочки, приготовленные из стручков зеленого острого перца-чили, которые жарят в кляре до коричневого цвета.

ПАЛАВА – сладкая манная каша с вареной морковью и специями.

ПАЛИ – мертвый древний язык. На нем был записан буддийский канон и сохранен на Цейлоне. В наше время мантры на пали использует Гоенко Джи, обучая ВИПАССАНЕ.

ПАНДАВЫ и КАУРАВЫ – два царских рода, между которыми состоялась великая битва, воспетая в «Махабхарате».

ПАНДИТ – почетное звание, ученый, знаток Вед и гимнов на санскрите.

ПАНИ – «вода» на хинди.

ПАПАД – блинчик, сделанный из гороховой муки, тонкий и хрустящий, как чипсы.

ПАРВАТИ – дочь гор, йогиня, вторая супруга Шивы. Реинкарнация Сати, напористая и романтичная жена.

ПАРИКРАМА – паломничество вокруг святыни.

ПАРОТХА – слоеная лепешка с картофелем, сыром и маслом.

ПАТАНДЖАЛИ – мудрец IV века, написавший Йога Сутру.

ПАТТА – большая шерстяная шаль с вытканным орнаментом. По необходимости она же заменяет одеяло. Женщины в Гималаях носят патту, закрепляя концы на груди серебряными брошками или булавками и перевязывая поясом.

ПАХАРИ – горцы, жители Гималаев.

ПАХТАНИЕ ОКЕАНА – миф о взбивании Мирового океана с помощью аватары Вишну, черепахи Курмы и горы Мандару. Боги и демоны обвязали вокруг горы змея Васуку и, дергая за него, вращали гору. При взбивании (пахтании) из океана родились магические существа и предметы.

ПАШУ-ПАТИ – так называют Шиву, хозяина и защитника всех живых тварей.

ПЕНДЖАБИ, он же костюм ШАЛЬВАР КАМИЗ – вид женской одежды. Попал в страну вместе с нашествием мусульман в Индию. Комплект состоит из платья-рубашки, не стесняющих движения шаровар и шали.

ПРАНА – жизненная сила, поддерживающая тело и Вселенную.

ПРАСАД – угощение, пища, с благоговением предложенная Богу.

ПРОНАМ – ритуал, выражающий почтение и любовь. Нужно склониться перед кем-то в глубоком поклоне, дотронуться до обуви пальцами правой руки и, разгибая спину, той же рукой провести по своим волосам, то есть «взять прах от ног». Это жест глубокого уважения при встречах и расставаниях в Индии.

ПИДЖИН ИНГЛИШ – упрощенный разговорный язык на основе английского.

ПУДЖА – ежедневный ритуал поклонения божеству в храме.

ПУДЖАРИ – священник, совершающий пуджу.

РАБИНДРАНАТ ТАГОР – правильнее звучит Робиндронатх Тхакур, великий поэт. Две его песни – одна о Хиндустане, другая о родной Бенгалии – стали соответственно гимнами государства Индии и появившегося после раскола империи Бангладеш.

РАВАНА – десятиглавый и двадцатирукий демон, царь Ланки; обладал силой противостоять всем богам и демонам, погиб от рук Рамы, героя поэмы «Рамаяна».

РАДЖА – феодальный властитель, князь.

РАДЖПУТАНА – «земля царских сыновей», старинное название современного штата Раджастан.

РАДЖПУТЫ – народ и название высшей касты, населяющей штат Раджастан.

РАДХА – одна из пастушек-гопи, безупречная возлюбленная Кришны. Любовь Кришны и Радхи легла в основу вишнуитской поэзии.

РАМА – «милый», седьмая аватара Кришны.

РАМАКРИШНА – (1836–1886) – великий мыслитель и подвижник духа.

РАМАЯНА – эпическая поэма. В ней описываются жизнь и подвиги героя царевича Рамы, его жены Ситы и друга, божественой обезьяны Ханумана. «Рамаяна» состоит из семи книг и 24 тысяч двустиший, переведена на все языки Индии и многие европейские языки.

РАНИ – жена раджи.

РАСА-ЛИЛА – танец Кришны с гопи.

РАТИ – жена бога любви Камы.

РИШИ – мудрецы в индуизме.

РУМАЛЬ – вышитый платок для ритуальной казни.

САДХУ – отшельники, отрекшиеся от материального мира в юности. Так называли не только лесных отшельников, но и бездомных странников, которые отказались от наслаждений и страстей.

САНСКРИТ – литературный, древний язык, мертвый язык, на нем происходят богослужения.

САНЬЯСИ – отшельник, отказавшийся от мира. В древности так называли индуиста, достигшего четвертого, последнего периода жизни (первый период – ученичество, второй – состояние домохозяина, третий – уход в лес, четвертый – отречение от мира). Когда его дети вырастали и он видел «детей своих детей», то мужчина, выполнивший семейный долг, оставлял мирские дела, удалялся в лес или другое уединенное место и, получив наставление от мудрого гуру, совершив отречение, предавался созерцанию божественной первоосновы мира, устремив помыслы на соединение с ним. Саньяси живут милостыней.

САРАСВАТИ – «проистекающая», богиня красноречия, покровительница наук, музыки, искусств и название подземной реки. Изображается красавицей, сидящей на лотосе.

САРИ – традиционная женская одежда. Носить, драпировать и завязывать сари принято в разных штатах по-разному.

САТИ – обряд, названный по имени первой супруги Шивы: самосожжение на погребальном костре вместе с телом мужа. Отменен в 1828 году.

САТИ – первая жена Шивы, дочь Дакши (царя и сына Брахмы), которая выбрала в мужья голого нищего аскета Шиву против воли отца.

САХИБ – господин, обычно европеец.

СВАСТИКА – слово состоит из двух санскритских корней: СУ – «благо» и АСТИ – «жизнь». Знак-указатель движения солнца вокруг Земли. В зависимости от того, куда смотрит ее верхняя перекладина, свастика бывает право- и левосторонней. Правосторонняя – символ жизни, связь с богом огня Агни. Левосторонняя – зло, господство материи над духом и черная магия.

СЕВА – служение, добровольный и безвозмездный труд.

СЕВАДАЛЫ – служители ашрама Саи Бабы в Путтапарти.

СИДХИ – сверхспособности к чудесам, полученные в процессе многолетней практики йоги.

СИКХИ – последователи сиккизма, одной из индийских религий, признающей единого Бога. Это вооруженные кинжалами и саблями мужчины и женщины. Они выделяются в любой толпе высоким ростом и великолепной осанкой: сказывается военизированная подготовка при обряде посвящения в воинскую общину. С XV века кланы сикхов воюют за освобождение Индии от мусульман.

СИНДУР – знак порядочной замужней женщины, прокрашенный красным пробор в волосах.

СИТА – супруга Рамы, героя поэмы «Рамаяна». Буквально «борозда». Сита получила это имя потому, что она дочь Земли и родилась из борозды, которую ее отец, царь Джатак, сам провел во время пахоты

СМАШАН – места кремации.

СУБХАДРА – сестра Кришны, похищенная Арджуной и ставшая его женой.

СУРЬЯ – бог солнца.

СУРЬЯ НАМАСКАР – приветствие солнцу, комплекс асан в йоге.

СУФИЙ – последователь мистического течения в исламе.

ТАБЛА – небольшой барабан.

ТАЛИ ФУД – «блюдо» и способ подачи еды в индийских столовых. Это поднос, на котором гора риса в центре, а по краям много маленьких металлических плошек (от шести до двенадцати) с готовыми маринадами из тех, что наличествуют в харчевне. К нему подаются чапати, папад, и на сладкое керд с фруктами и шарик гулаб джамула в сиропе.

ТАМАРИНД – дерево. Из мякоти его кислых плодов делают приправу, которую используют в приготовлении сиропов и соусов.

ТАНДАВА – неистовый танец разрушения, творимый Шивой.

ТАНДУР – печь из глины.

ТАНКИ – священные шелковые свитки с вышитыми или нарисованными божествами.

ТАНТРА – общее обозначение эзотерических традиций в индуизме и буддизме с использованием йоги и сексуальных техник.

ТАПАС – радикальный способ аскетизма и йоги, изнурение или сжигание своей плоти.

ТИЛАКА – вайшнавский знак на лбу, двойная линия, спускающаяся вдоль носа. Тилаку ставят себе на лоб поклонники Вишну глиной, собранной в священных местах: на берегах реки Ямуны во Вриндаване.

ТИРТХАНКАР – тот джайн, кто достигает немыслимых высот на духовном поприще, получает звание ТИРТХАНКАРА – перевозчика, паромщика через «океан бытия».

ТОЛА – индийская мера веса. Примерно 12 грамм.

ТОПИ – шерстяные шапочки-тюбетейки народа пахари в Гималаях.

ТРЕККИНГ – пешие походы по пересеченной местности, в горах.

ТРИМУРТИ – главные боги индуизма Брахма, Вишну и Шива, божественная троица индийских богов. Они воспринимаются, как единое целое и выполняют функции сотворения, сохранения и разрушения Вселенной.

ТРИШУЛ – металлический трезубец, один из символов бога Шивы.

ТУЛСИ – любимое Кришной растение, многолетний базилик. Из него делают четки.

ТХАГИ, ТАГИ или ТУГИ – секта душителей, убивавших во славу Кали.

УМА – одно из имен Парвати, жена Шивы.

ФАТЕХПУР СИКРИ – «город Победы», был населен всего 14 лет с 1571 по 1585 год. Являлся столицей могольского императора Акбара.

ФЕНИ – алкогольный напиток, самогонка, производится в Гоа.

ФОРИНЕР – чужак, иностранец.

ФРИК – человек с ярким, оригинальным внешним видом и поведением.

ХАВА-МАХАЛ – Дворец ветров в Джайпуре. За шестью сотнями резных окошек и балкончиков нет стен, лишь лестницы и узкие коридоры.

ХАВЕЛИ – дома в Раджастане, покрытые резьбой и яркими росписями.

ХАНУМАН —божественная обезьяна. Герой эпоса «Рамаяна», преданный друг и слуга Рамы. Дословный перевод «тяжелая челюсть».

ХАРИ – одно из имен Вишну.

ХАРИДЖАН – божий человек, так именуют людей из низких каст в конституции.

ХАТИМБА – богиня-демон, популярная в Гималаях. Героиня эпоса «Махабхарата».

ХЕЛПЕР – «помощник» на английском языке. В Индии это мелкий аферист или вымогатель.

ХИДЖРЫ – «третий пол» в Индии. Одна из самых низших (неприкасаемых) каст, в которую входят гермафродиты, евнухи, гомосексуалы, бисексуалы, трансвеститы и транссексуалы. Рожденные в мужском теле, они одеваются и ведут себя подчеркнуто по-женски.

ХОЛИ – праздник весны, прихода нового года перед сезоном дождей. Фестиваль красок.

ЧАДОР – широкая мужская плотная шаль.

ЧАЙ – на всех индийских языках звучит точно так же, как и на русском, то есть чай.

ЧАКРА – остро заточенный диск, оружие бога Вишну и понятие в аюрведе.

ЧАМПАКА – магнолия. Дерево, покрытое небольшими ароматными розовыми или желтыми цветами.

ЧАПАТИ – самые дешевые лепешки в Индии. Они изготовлены из серой муки без соли, без сахара, без дрожжей и без масла.

ЧАРАС – смесь гашиша и табака.

ЧАХАР-БАГ – четырехугольный могольский сад, переводится как «четыре сада».

ЧЕК – участок рисового поля.

ЧЕЛО – «уходи», «иди отсюда» на хинди.

ЧИКУ – тропический фрукт с приторно сладким вкусом.

ЧИЛЛУМ – трубка для курения конопли.

ЧИТРА – каста художников.

ЧОЛИ – короткая кофточка с небольшим рукавом, она плотно поддерживает грудь. Составная часть сари.

ШАКТИ – женская материальная энергия, сила, энергия всего, что существует. Индийские божества неразделимы со своими Шакти – женами. У Брахмы – Сарасвати, богиня мудрости и красноречия, покровительница искусств и наук. У Вишну – Лакшми, богиня счастья и процветания, идеал безукоризненной хозяйки. У Шивы – йогиня Парвати. Без своей Шакти они ничто, теряют существование, не могут творить. Почитать Шакти означает признавать ее священность.

ШАКТИПАТ – состояние невероятной радости, уверенности в своих силах и знаниях, которое гуру передает ученику.

ШАЛЬВАР КАМИЗ – смотреть пенджаби.

ШАНИ – сын Сурьи и Чаи (тени), брат смерти, астрологический Сатурн и вершитель судьбы.

ШАНТИ-ШАНТИ – популярное выражение, «мир, покой» на санскрите.

ШАФРАНОВЫЙ – оранжево-розовый цвет одежды, символизирует отречение.

ШЕША – тысячеглавый змей, спутник Вишну, служащий ему ложем.

ШИВА – божество, «благой», родился из недр земли в облике рыжего, страстного, пламенеющего Рудры. Шива – один из главных индийских богов. В облике великого Натараджи, танцуя, он в экстазе разрушает миры, что необходимо в эволюционном движении Вселенной.

ШИВАИТЫ – преданные Шивы.

ШИВАЛИНГАМ – древнейший на земле фаллический символ бога. Традиция поклонения лингаму восходит к эпохе палеолита, 18–20 тысяч лет до нашей эры. ЛИНГАМ знаменует плодородие земли, плодовитость людей и животных, всерождающую сущность, источник всего. Шива единственный из богов, у которого почитается детородный орган. Он «Тот, кто один властвует над каждым лоном…».

ШИВАРАТРИ – праздник, ночь рождения бога Шивы.

ШИКА – прическа браминов: на наголо обритой голове оставлен длинный клок волос на затылке.

ШИРОДАРА – длительная процедура аюрведы для релаксации, когда на голову льют подогретое душистое масло и таким образом снимают напряжение с тела.

ШИШ МАХАЛ – зеркальный дворец.

ШРАДДХА – поминальные обряды по умершим родственникам.

ШУДРА – представитель низшей касты в индийской кастовой системе, неприкасаемый, сейчас это неполиткорректно и их называют далитами. Слово «шудра» запретил Махатма Ганди.

ШУКРИЯ – «спасибо» на хинди.

ЭКСПАТ – человек, постоянно живущий за рубежом. Экспат отличается от иммигранта тем, что не имеет намерения принимать гражданство другого государства и планирует когда-нибудь вернуться на родину.

ЯМА – бог смерти и правосудия. После смерти посланцы Ямы приводят к нему душу. Яма подводит итог добрых и злых дел, совершенных умершим в предшествующих рождениях, и определяет форму последующего рождения.

ЯМУНА – дочь Солнца, сестра бога смерти Ямы. Она была проклята и превратилась в реку.

1

Почему?

2

Черная магия! От злых людей.

3

Международное общество сознания Кришны (МОСК, ИСККОН; англ. International Society for Krishna Consciousness – ISKCON).

4

Думаю о тебе каждый день.

5

Это змеи. Не беспокойтесь, они не опасные.

6

Абсолютно никакого контроля.

7

Откройте ворота!

Content

Ирина Васильева
Моя любовь и другие животные Индии

ПИСЬМО № 1 ВИЗИТ ДАМЫ В ЧУЖДУЮ РЕАЛЬНОСТЬ

ПИСЬМО № 2 УЛИЧНЫЙ АФЕРИСТ

ПИСЬМО № 3 СВЯТОЙ

ПИСЬМО № 4 ПОЕЗД

ПИСЬМО № 5 КРЕСТНЫЙ ХОД В БЕНГАЛИИ, ИЛИ НЕПОРОЧНОЕ ЯВЛЕНИЕ УНИТАЗА

ПИСЬМО № 6 ГОРОД ПОВЕЛИТЕЛЯ ВСЕЛЕННОЙ

ПИСЬМО № 7 ПОЕЗД № 2: ХИДЖРА

ПИСЬМО № 8 БЕЛЫЙ ГОРОД

ПИСЬМО № 9 ЛЯГУШКА, ОНА ЖЕ ЖАБА

ПИСЬМО № 10 ЯВЛЕНИЕ САИ БАБЫ

ПИСЬМО № 11 ПАТНЕМ-БИЧ И ЕГО ЖИТЕЛИ

ПИСЬМО № 12 КАМАСУТРА

ПИСЬМО № 13 МАРТЫШЕЧНЫЙ РЭКЕТ И ТАНЕЦ МАЛЕНЬКИХ «ПАНЦИРНЫХ ЛЕБЕДЕЙ»

ПИСЬМО № 14 ВСТРЕЧА

ПИСЬМО № 15 ПОРТРЕТ ОДУВАНЧИКА

ПИСЬМО № 16 ПАРИКРАМА № 2, ИЛИ КАТАРСИС НА ФОНЕ ПИРОЖНЫХ

ПИСЬМО № 17 КОЛОНИЯ ТИБЕТСКИХ БЕЖЕНЦЕВ

ДВЕНАДЦАТИБАЛЛЬНОЕ ПИСЬМО № 18

ПИСЬМО № 19 ШКАФЧИК НАСТОЯЩЕГО МУЖЧИНЫ

ПИСЬМО № 20 ИНТЕРНЕТ-ЗНАКОМСТВО

ПИСЬМО № 21 НОВАЯ ВСТРЕЧА, НАЛОЖНИЦА И БОЕВОЙ ХОМЯЧОК

ПИСЬМО № 22 БАГА, АЮРВЕДА И НОВЫЙ РЕСТОРАН

ПИСЬМО № 23 ГОКАРНА, ИЛИ ПОРТАЛЫ ГОРОДА ВАРАНАСИ

ПИСЬМО № 24 АСТРОЛОГИЧЕСКАЯ ПУДЖА

ПИСЬМО № 25 ПОИСК РАБОТЫ, ПОМОЩЬ БРАТА, МЕТАМОРФОЗЫ ЗЕРКАЛЬНОЙ ДЕВЫ

ПИСЬМО № 26 ВОСХОЖДЕНИЕ НА ГОРУ ГЕРНАР, ИЛИ ОБИТЕЛЬ ГОСПОДА ДАТТАТРЕИ

ПИСЬМО № 27 СОСЕДКА, ИЛИ ВСЮДУ ЖИЗНЬ

ПИСЬМО № 28 РУССКИЕ ТУРИСТЫ, ИЛИ ТАИНСТВЕННЫЕ ПУТИ СЕЗОННЫХ МИГРАЦИЙ ЛЕММИНГОВ

ПИСЬМО № 29 BEST TRIP!

ПИСЬМО № 30 АГРА, ИЛИ ТОРТ В ПОМОЙКЕ

ПИСЬМО № 31 ОПУСТЕВШИЙ ГОРОД БЛАГОРОДНОГО ИМПЕРАТОРА, ИЛИ ПРОДОЛЖЕНИЕ ПРИКЛЮЧЕНИЙ БЕЛОЙ ШЛЯПЫ

ПИСЬМО № 32 МЕМОРИАЛЬНАЯ ПАЛЬМА

ПИСЬМО С ОТВЕТОМ № 33 СУДЬБА ДОКТОРА

ПИСЬМО № 34 ПОСЛЕДНИЙ ГЕРОЙ

ПИСЬМО № 35 ПРОГУЛКА ПО МУМБАИ И НА ОСТРОВ ЭЛЕФАНТ

ПИСЬМО № 36 ВОТ КАК БЫВАЕТ

АВТОРСКИЙ ГЛОССАРИЙ

1