Татьяна Нешумова

Шестиногая собачка. Дневники итальянских путешествий

© Нешумова Т., текст, иллюстрации, 2021

© Васильков Ю., дизайн серии, 2021

© ООО «Новое литературное обозрение», 2021

Предисловие

«…два уголка плафона огромного зала тоже были расписаны Джандоменико. Правый – гениальный совсем, но видно это только в бинокль, а фотографии получаются дурацкими, темно и высоко…»

Так приблизительно будут описаны все чудеса итальянской живописи в путевых заметках Татьяны Нешумовой. Видимо, больше и подробнее писать было некогда. Часто нам сообщат только огромные списки, ежедневные реестры увиденного – где, когда, при каких обстоятельствах. Мне – без преувеличения – просто страшно представить, сколько всего автор «Шестиногой собачки» успела увидеть в итальянских городах, сколько путей и улиц исходила, как добиралась до того, что задумала посмотреть… От одного списка имен и картин голова идет кругом. Можно назвать такую погоню за живописью авантюрой или героическим подвигом, но легкость письма и воздух восторга, которым все в этой прозе наполнено, делают мысль об авантюре или героизме неуместной. Татьяна Нешумова вписала свою историю в огромную книгу, которая складывается уже не один век и которую можно назвать «Русское счастье в Италии». Я сама принадлежу к тем, для кого жизнь постепенно стала немыслимой без итальянского счастья. И я рада встретиться с ним в «Шестиногой собачке». Знакомые – трудно не сказать: родные – места (итальянские полюбленные города просто вынуждают тебя назвать их родными) и их жители. Явления живых итальянцев на этих страницах, обычно мимолетные, по ходу дела, прекрасно дают попробовать это особое, я бы сказала, приподнимающее общение, которое дарит человеку Италия, если ты хотя бы с горем пополам можешь обменяться с ними парой слов. И в Италии, где давно нет новых донателло и новых рафаэлей, ты можешь догадаться, из какой почвы выросли все эти чудеса живописи, скульптуры, зодчества, музыки, словесности, ради которых в Италию съезжаются миллионы туристов (кстати, сами итальянцы на туристов, к моему удивлению, не сердятся; ворчат обычно русские – как им хотелось бы остаться наедине с памятниками «без этих туристов»!). Вся эта великолепная сверхизобильная артистическая продукция вскормлена почвой особой итальянской человечности. Талантливой на каждом месте: и на месте любимого Нешумовой Тьеполо, и на месте продавца мороженого, который вовремя предложит тебе помочь. Из того, что итальянцы обозначают непереводимым словом allegria и таким же большим словом festa. Можно перевести: это «веселость» и это «праздник», но что такое и первое, и второе, можно понять, только если пожить в Италии среди ее людей.

Посещения, набеги, поездки, дорожные встречи – то, что описано в книге, – вещи заведомо временные. Для кого-то это был бы, как сказано здесь, «поверхностный туризм». Но, как мы узнаем из рассказа, в Италии и благодаря Италии происходят важнейшие перемены в судьбе повествователя. С этого все начинается: с сообщения о том, что филолог и поэт оказывается художником. По ходу рассказа мы узнаем, как, собственно, это случилось.

Рисунки составляют душу этого рассказа. О них я говорить не буду. Замечу одно: в них есть эта итальянская allegria, которой в России не хватает, как авсонийского солнца.

Ольга Седакова

Ванечке

В уме своем я создал мир иной…

Лермонтов

…мы бродим кто где…

Проперций в переводе Дашевского

Вместо предисловия

Я была поэтом и филологом, а теперь я художник. Не знаю, смогу ли я написать эту книгу, потому что не знаю, не обиделись ли слова на меня. Проверим.

Я хочу рассказать о том, как я стала путешественником по Италии и как это сделало меня художником.

17 декабря 2013 года умер Гриша Дашевский, сиротство накрыло меня в первый раз в жизни с головой, и я перестала ходить на литературные вечера.

Новый год мы встречали дома одни. Январь протащился, как серая кобылка с дровнями, скушно, по-саврасовски. Но в феврале 2014 года у Миши Айзенберга вышла новая книга: билингва. На русском и итальянском языках. Мишу хотелось повидать, хотелось послушать его стихи. И вот я сижу в Даче на Покровке, выступает Солонович, Миша читает, Юлик Гуголев в зале повторяет какие-то итальянские слова, а я сижу и думаю: «Ну вот, скоро помирать, а я так и не выучила итальянский язык». И потихоньку после этого вечера стала его учить, ходила с курсом «Итальянский по методу Пимслера» по улицам (однажды даже не заметила контролеров в метро, а шла с Ваниным пенсионным, и мне выписали штраф в тысячу рублей). Это курс для самых тугоплавких, типа меня, когда сто раз занудно повторяют одни и те же выражения, и потихоньку они запоминаются.

И как-то так получилось, что в конце марта мы поехали в Рим и Флоренцию, чтобы отметить там Ванин день рождения.

До этого я была в Италии десять дней, в 2004 году. Мы встретились с Машей Герус, подругой моей юности, в Милане (она прилетела туда из Бостона, где живет с начала 90‐х, это была наша первая встреча после десятилетней разлуки – я писала тогда в стишках: «тридцатипятилетние люди могут встречу друг другу назначить и не на земле»). Через Флоренцию и Рим добрались до Сорренто, побывали на Капри, вернулись в Рим и разлетелись к детям. Эту поездку я буду вспоминать в этой книге где придется, а последовательно рассказывать о тех, что начались после смерти Гриши. Всю Италию я почему-то воспринимаю как подарок от него. Даже не могу объяснить, какая тут логика. Может быть, потому что Катулл и Проперций – это Гриша? Может быть, и на виллу Адриана мы поехали потому, что это тоже был Гриша?

Душа моя шаткая, ласковая,

тела и гостья и спутница,

в какие места отправляешься,

застылая, бледная, голая,

и не пошутишь, как любишь?

Ну вот, а теперь – по порядку.

2014. Рим. Первые шаги

Я мгновенно представляю эту дорогу, когда прилетаешь в Рим, идешь длинным коридором аэропорта до лестниц к электричкам, покупаешь в красненьких автоматах Trenitalia билет, синие спинки кресел, первые пальмы и кипарисы в окне. За окном может быть пасмурно, может даже накрапывать дождь, но всегда теперь эта дорога к счастью, сама она уже счастье. Лишь однажды, прилетев во Фьюмичино ночью, я воспользовалась такси, и до сих пор помню разговор с таксистом, везшим меня в Трастевере. Разговор о том, какой папа лучше: мой любимый Иоанн Павел II или тогда только что выбранный Франциск, которого восхвалял мой шофер.

Мы с Ваней поселились в дешевой гостинице у Рома Термини, превосходной по своим типическим свойствам гостинице средней руки: узкий двустворчатый лифт, в который третьему не втиснуться, небольшая комнатка с видавшей виды кроватью, окно во двор-колодец, снизу доносятся кухонные ароматы, вдоль стены напротив протянуты веревки с бельем. Я, помню, волновалась, не возропщет ли Ваня, но он пришел в восторг от этой непритязательности, и я тут же успокоилась. Ваня вообще иногда покоряет мое сердце именно непредсказуемым бытовым смирением: например, на нашем измайловском рынке, когда нам дали самых кривых перцев на свете, Ваня вдруг сказал: «Но ведь и кривые кто-то должен покупать», а продавщица похвалила его: «Вот речи разумного человека». Так и с первой нашей римской гостиницей: ведь и в таких гостиницах кто-то должен жить. Немного отдохнув, мы отправились на прогулку, и я впервые стала чувствовать этот многими путешественниками описанный, ни с чем не сравнимый римский рыжий цвет. Как он возникает? Откуда берется? Он состоит из лучей заходящего солнца, обшарпанной штукатурки стен и особых оттенков краски, которая в других городах просто невоспроизводима. А если еще плющ, глициния, пиния или кипарис…

Мы шли в сторону Basilica di San Clemente, к ее небесным овечкам, но Ваня увидел по дороге неприметную, низенькую, как мне сейчас вспоминается, Basilica di Santa Prassede, и мы шагнули под ее своды, в царство мозаики, где красные и зеленые облака вокруг Спасителя напоминают рыб или шляпы, а основатель базилики Пасхалий стоит с квадратным нимбом вокруг головы (так изображают живых, еще не умерших людей). Мне запомнилась маленькая капелла Зенона, с четырьмя ангелами в куполе, стекающимися к Христу, как реки, или, наоборот, как четыре колонны, поддерживающие мироздание, и неожиданно земной, серого пятнистого мрамора обломок совсем небольшого столпа, у которого истязали Христа. Все евангельское занимает в уме столько места, что всегда удивляешься малому размеру земных предметов евангельской истории. Так, я помню, Аверинцев рассказывал о своем первом впечатлении от Греции – там в море нет чистой линии горизонта, всегда виден следующий остров, и кажется невероятным, что земля, занимающая со своими богами и героями половину нашего сознания, такая маленькая.

В наших совместных путешествиях я успеваю посмотреть немножко больше Вани, потому что он сова, а я жаворонок.

В первое римское утро у меня была эта пара-тройка «моих» часов, и я, недолго думая, отправилась в термы Диоклетиана, до них ведь рукой подать. Огромные, частично разрушенные кирпичные стены. Зеленая трава с вихрем белых маргариток. «Поцелуй» Родена на афишах у входа в небольшой сад, но мне не хотелось смотреть Родена в Риме, а важнее было видеть, как летит над стеной чайка. (Это острое недоумение первых римских дней: чайки есть, а моря нет – как же так? А потом понимание: чайки есть, значит, море рядом.) Под тенью сиреневой глицинии на скамейке расположился господин со свежей газетой, не очень-то обращая внимания ни на меня, ни на мраморы разбитых колонн, лежащих то там, то здесь. За античной стеной пестреют балкон жилого дома, башня, пальма. Кажется, я даже тогда не знала, что там Римский национальный музей и всякие древности. Просто пошла. Помню первую увиденную фреску, такую простую и нежную, словно это мультфильм Норштейна, а не древность: муза (стоящая) и человек (сидящий, с какой-то неведомой палочкой в руках). Мозаика с двумя птичками и змеем. Змей обернулся вокруг ствола и буквально показывает уточке и журавлю язык («жало» никак не получается написать). Дразнится. Басня? Но мозаичных зверей я не люблю, а вот от простого орнамента пола немею – плиточки-заплаточки, как в пэчворке, парные, разных цветов, направленные то туда, то сюда, эффект плетенки. Бесконечно могу смотреть.

А потом – внутренний квадратный двор музея. Огромный, с фонтаном и большими кипарисами в центре. Ритм колонн и полукруглых арок, чередующихся квадратных и овальных окон второго этажа. «Благослови же небеса, ты в первый раз одна с любимым!» («любимый» в данном случае – это квадратный римский двор, сколько я их еще увижу потом! – а этот – первый!). Вдоль стен то маски с открытыми скорбными ртами, то головы античных богов, то мраморные ванны-гробы. Вот один: по краям амуры, потом волны, а в центре – медальон, на котором человек с двоеперстием (почему?), а под ним – греческие маски. Супружеские надгробия. Муж обнимает только мраморный бюст жены. Целиком, значит, много чести? Кентавры, колесницы, авлеты. А как назвать мужчину со змеями вместо ног? Идешь, идешь вдоль стен. Старые камни, залитые светом, возможность спрятаться в тени арок, отсидеться на мраморе у колонн. Покой.

У сиенского мастера XV века Стефано ди Джованни Сассетта есть алтарь «Снежная мадонна» (он хранится в палаццо Питти во Флоренции). Совершенно прекрасный и многими деталями замечательный. Младенец поднял правую ножку, как бы брыкаясь. Трон покрыт тканью с узором павлиньих глаз. Загадочные улыбки святых: Иоанн Креститель, как положено, с бородой и всклокоченными кудрями, а за ним, рядом со святым Петром, неизвестный мне святой с совершенно таким же, как у Иоанна, лицом, только безбородым и оттого кажущимся каким-то древнеримским. И закрытые нимбом Святой Девы пальцы ангела. И изображающая чудо основания римской церкви Санта-Мария-Маджоре пределла (церковь построили на том месте, где в августе выпал снег). Этот августовский снег изображен и возле Богородицы. Такая непонятная серая куча на блюде.

когда мы придем к власти мы отменим

все цвета кроме белого

все события кроме встречи и смерти

все слова и дела кроме прикосновений и междометий.

вся власть снегу! хижины и дворцы снегу!

снег превыше всего! да святится имя его!

да приидет царствие снега

на ладонь на голову и на веки![1]

Санта-Мария-Маджоре в пятнадцати минутах от нашей гостиницы. И там мы уже вместе. Кессонный потолок (я такие не люблю, но решила: раз в Риме есть, то пусть будет и в Москве, и смирилась теперь с таким потолком на некоторых станциях нашего метро). С годами я вообще становлюсь терпимее: вот стала теперь спокойно, без возмущения, ходить по Новому Арбату, а раньше зажмуривалась. Когда я выхожу из Арбатской, я всегда мысленно здороваюсь с родными домами: вот морозовский особняк с колоннами в виде морских канатов (однажды в нем была выставка детского рисунка, где выставлялась Машкина работа, и Машка с моим папой побывали внутри, а я вот – никогда!), вот блистательный гимнаст Моссельпром, а вот единственный в Москве римский дом – седьмой по Никитскому бульвару, так называемый дом полярников, построенный Евгением Иохелесом в 1937‐м. Всегда за него благодарю.

Из Рима во Флоренцию мы должны были уехать воскресным утром 30 марта, девятичасовым поездом. Приходим на вокзал, а нашего поезда нет. Ни на перроне, ни в перечне опаздывающих поездов на электронном табло. Не сразу до нас дошло, что мы опоздали, не потому что проспали или замешкались, а потому что не подозревали, что в Италии тоже переводят часы по летнему времени и что этот перескок пришелся именно на последнее воскресенье марта и наши девять превратились в римские десять. Это была немножко катастрофа, потому что ночевать мы должны были во Флоренции, а билеты на следующую по времени электричку были немыслимо дорогими для нас. Но что делать? Пришлось раскошелиться.

Во Флоренции мы поселились на Площади Республики. Жилье в самом центре старого города обошлось дешево, потому что в отеле шел ремонт, вход в величавое палаццо был почти не находим из‐за лесов, скрывших значительную часть фасада, но сам номер по сравнению с римским был просто роскошным. Огромная комната, высоченные потолки, окна на площадь, и если бы не строительные леса, мы бы видели в них знаменитую карусель и маленький бронзовый макет Флоренции, возле которого у нас были назначены на разные дни две встречи: с серьезной и юной Ривой Евстифеевой, моей филологической знакомой еще со времен псковской конференции по малоизвестным писателям (2005), и со знаменитым на весь мир флорентийским профессором Пизанского университета Стефано Гардзонио, с которым мы к тому времени были всего лишь фейсбучными френдами.

Отчего-то и Стефано, и Рива, не сговариваясь, повели нас в Oltrarno, то есть район, расположенный на другом берегу Арно, но в разные его части. Рива показывала нам старые узкие средневековые улочки, идущие вбок от палаццо Питти, на некоторых стенах сохранились металлические кольца для того, чтобы привязать лошадь. А Стефано хотел привести нас в две церкви (Санта-Феличита и Санто-Спирито), но обе они закрывались в этот день рано, и мы довольствовались только разглядыванием фасадов. Каждая из прогулок была замечательной, по сделанной тогда фотографии я спустя год нарисовала нашего флорентийского друга. Когда я прислала Стефано фотографию своей картины, он написал: «О, это же мой старый вельветовый пиджак!», поэтому она так и называется: «Санто-Спирито и вельветовый пиджак». Мне очень приятно, что ее купила на моей первой выставке в кафе «Март» Леночка Наседкина. Я страшно радовалась тогда: во-первых, никак не могла привыкнуть, что у меня, самозваного художника, настоящая выставка, а во-вторых, у меня никогда раньше не покупали картин! Стефано всегда интересно рисовать, у него горят глаза, но никогда не знаешь, какой в них процент серьезности, а какой – смеха и даже самоиронии. Мы шли и разговаривали о Николае Харджиеве, к которому Стефано приходил в молодые свои годы в Москве. А внутрь Санто-Спирито, к его знаменитым уточкам, я пришла уже в свой следующий приезд во Флоренцию, и гостила я тогда уже совсем не в центре, а в районе Кампо-ди-Марте, у прекрасной Ривы.

Санто-Спирито и вельветовый пиджак. 2017

В тот, второй приезд Стефано показывал мне городок Фьезоле. Помню, как мы едем в машине, мимо идет бодрый старичок, и Стефано говорит: «Это мой отец, ему почти 90 лет». Фьезоле возвышается над Флоренцией. И я, как покойный Олег Юрьев, могла бы теперь сказать: «Я был во Фьезоле и вниз глядел с горы».

Я был во Фьезоле и вниз глядел с горы

На облаков морозные шары

Что над долиной розовеют шкварно

И блеск стальных озер и смерти острия

Из ада лезущи с откоса видел я

И сеть дождя кипящую над Арно.

Но в тот майский день 2014 года было солнечно и тепло, я видела зеленую ящерку, пригревшуюся на камне античного амфитеатра.

Из дневника

Рим, 23 мая 2014

Проснулась в своем монастыре на улице San Francesco del Sales. Рано, по-римски в шесть часов. Хотела погулять до завтрака по Трастевере, но двери оказались заперты до семи, и я приводила в порядок фотографии. Потом на полчаса вышла – прошлась по соседней улице до Ботанического сада, зашла в соседнюю церковь S. Giacomo alla Lungara, в ней молилась одна монашка. Очень красивый потолок, утопленные квадратики.

Потом дошла до виллы Корсини, где была вчера. Напротив нее был открыт (точнее не был закрыт по оплошности, как вскоре выяснилось) вход в закрытую в такие ранние часы виллу Фарнезина. Я прошлась по маленькому саду с лимонными деревьями в кадках, отцветшими розами и маленьким фонтаном. Вернулась в отель, позавтракала и под зонтом (шел дождь) пошла к автобусу № 40: утренний поезд должен везти меня из Термини в Ассизи.

Так много хотела успеть в Риме, и так мало успела. Когда едешь в автобусе мимо знакомых и уже любимых мест – как бы целуешь их глазами. Дождь уже кончился. С отвычки писать уже потянуло запястье. Отличная – идеальная для путешествия – хмурая погода. Поезд так несется, что закладывает уши. Мне кажется, что старички-пенсионеры напротив, перечитывающие распечатки из файликов, тоже едут в Ассизи.

Чудесные старые обшарпанные стены Рима. Крики чаек. Воздух, которым легко дышать. Вчера вечером глядела с тиберинского моста на Тибр, там, где река имеет порог. И вдруг показалось, что коряга, которая то исчезала, то «вскидывала», «выпрастывала» «руку» – и вправду человек, который борется и не хочет утонуть.

Черная кошка у театра Марцелла, пугливая, отодвигающаяся, но не уходящая. Римские собаки – белые лабрадоры. Часто у одного хозяина две собаки на поводках.

Минуем какие-то холмы, почти горы на горизонте, мелькнул в отдалении монастырь.

Я второй день в черном платье. Сегодня под ним еще в легкой белой рубашке, мятой, потому что в хостеле не было утюга. Мне хорошо.

Горы покрыты лесом, густым, разнообразно зеленым. Все время представляю, как тут ходил Франциск. Видела двух черных скворцов с желтыми клювами. Было очевидно, что они – вдвоем.

Густые леса – как на картинах Милле и Ханта, который рисовал сюжеты шекспировских драм.

Вчера из электрички (Фьюмичино – Рим) маки вдоль железной дороги, как в Крыму, на волошинской горе.

Остановка Сполето. Следующая Фолиньо. С платформы № 1 N (Nord) вид на надпись на гараже: «Clara te amo» и рядом женское лицо в полосочку – очень милое, нежное (чье?). Но ведь Святая Клара из Ассизи, а Фолиньо – родина Святой Анджелы.

Остановка Спелло – город на холме. Кипарисы. Круглые рулоны скошенной травы. Пирамидальные тополя. На верху гор серые паутины облаков. Сквозь них зеленеет линия хребта.

…Я у могилы св. Франциска, в крипте нижнего храма базилики Св. Франциска. Она – как столб, поддерживающий свод (сейчас сообразила, что, может быть, то, что даже могила как столб, не случайно, ведь сам Франциск изображен на одной из фресок как атлантический человек, подставивший плечо накренившемуся зданию церкви). Ее можно обойти кругом. Брат Леоне, брат Массео, брат Анжело, брат Руфино – их могилы окружают могилу Франциска. Две свечки для нас и для о. Стефана.

Когда спускалась вниз – держалась за бронзовые перила и вдруг поняла, что они свиты, как веревка, которой подвязывали одежды св. Франциск и его друзья. Это пронзительное тактильное ощущение. Потому что ты готов воспринимать глазами и ушами, а вот руками – не готовился – и пронзен.

…Я в нижнем храме, под фреской «Сретение», смотрю, как смотрят ее люди. Почти никто не задерживается перед одной фреской дольше, чем одну минуту. Верхняя дверь – в нее свет – в этом невидимом свете парит какой-то круглый тополиный пух, один шар, практически не опускаясь, пока под ним стоит мужчина, везущий пожилую даму в инвалидной коляске. Через минуту отходят, на их место встает мужчина с напряженным лицом Марлона Брандо – и пух начинает медленно опускаться.

В храме поют по-польски. Рядом с Пьетро Лоренцетти – капелла Вазари – сразу узнается его малоприятная манера, знакомая по флорентийскому Дуомо.

Группа пенсионеров, смотрят вверх, лица просветлены. Есть такие, как я, на грани слез. Но как же быстро проходят все! Минута, две – и дальше. Бедные.

Фреска «Распятие» с огромными отсутствующими фрагментами. Головы многих изображенных, как и у нас, смотрящих на них, подняты кверху. Вспомнила композицию картины Эрика Булатова, где зрители стоят перед картиной Иванова «Явление Христа народу» – там Он трижды сходит, и к тем, кто на первой картине (Иванова), и к этим, кто на второй (Булатова), и к нам, кто глядит на булатовскую картину, а тут – мы дважды восходим.

Римский воин в крылатом шлеме слева от креста не хочет глядеть на содеянное, отвернулся. Очень красив.

Заметила на фреске «Снятие с креста» – как много крови вытекло! Боже мой!

Кто второй брат, с книгой, который не заметил, как св. Франциск получает стигматы от распятого Христа (распятие с шестью крыльями! как херувим!)? Психологически так убедительно: зачитался и все проглядел. А голубь со скалы все видел, молодец. Боже, а какие деревья в Гефсиманском саду! На фоне звездного неба, четыре: три зеленых и одно бежевое. На фоне песка или скал. Одно в осенних листьях и плодах, другое – сухое, зимнее.

В музее при базилике Св. Франциска – мадонна с младенцем, bottega di Bartolo di Fredi: младенец сосет сосок, как курит сигаретку, бычок. Потрясающая!

Гуляла после базилики в лесу Франциска. Вниз с горы по дорожке, среди райского пения птиц, вниз к реке и водопаду, а потом обратно; от шагов кто-то все время выпархивал или вышмыгивал из кустов. Скамейки в честь умерших, как в Лондоне. Думала про рай: там, интересно, птицы, которые поют, тоже не видны никому? Дала обещание Евгению Яковлевичу Архиппову сделать его книгу. Ведь статью о Франциске написал он, а в Ассизи оказалась я. Часа полтора-два в лесу. Речка с водопадом. На полдороге встретились немцы – любители пешеходных прогулок. Наверное, они еще знают, как называются деревья, птицы и цветы. Не то что я.

Молилась в базилике обо всех – даже о N., у фрески «Воскрешение нераскаявшейся грешницы». Еду не до Санта-Мария-Новелла, но до Кампо-ди-Марте.

Выражение лица Франциска, взгляд его: всегда удивительный, нежность, смирение.

Как хорошо, что я не только прочитала «Цветочки», но и посмотрела фильм «Франческо» с Микки Рурком.

Флоренция – Сиена. 24 мая

Не идет из головы абсолютно совершенная красота греческой стюардессы. Глядя на нее, мгновенно понимаешь, что греческие красавицы и были моделями греческих скульпторов. Такая, что глаз не отвести, совершеннее любой картины.

И – вчерашняя женщина лет пятидесяти на виа Джулиа – в шляпе с такими большими полями и так опущенной вниз головой, что глазам ее смотреть некуда – только под ноги. Полная безнадежность.

Проехала Passignano sul Trasimeno. Захотела туда, там озеро как море – немыслимо красивое. Закат – желтый, без красных оттенков: солнце из серых туч – в Теронтоле. Закат, который невозможно сфотографировать. Господи, благодарю тебя за него.

(В бумажном блокноте попытка нарисовать схему заката и подписать цвета.)

Кстати, думала сегодня и об удивительном колорите верхнего храма. Все тона фресок – приглушенно разбеленные. Зеленоватый, охра, голубой, карминный.

Еду в автобусе из Флоренции в Сиену. Только что переехали Арно, я увидела фасад Санто-Спирито, вдали – Понте-Веккио, близко – мой любимый порог Арно, где шумит вода. Утром у Ривы проснулась рано, спала, к сожалению, опять очень мало, четыре с небольшим часа.

Не забыть: 17‐й автобус, на котором я ехала на станцию Санта-Мария-Новелла, не останавливается на пьяцца Сан-Марко, но рядом за углом слева от Сан-Марко – дом, где чудесные каменные совы и каменная же паутина.

Проехали старые ворота XIV века – Порта Романо, рядом с которыми современная скульптура уходящей из Флоренции женщины с тяжелой ношей на голове («Дьетрофонт» работы Микеланджело Пистолетто). И почти сразу же дачи, поля.

Дорога до Поджибонси: один тоннель, леса, горы-холмы, виноградники, поля, замок. Пыталась снимать виды, но малоуспешно: только прицелюсь на открытом пространстве, как начинают мелькать деревья, спустившиеся к дороге.

Удивительный запах по утреннему флорентийскому пути: жасмин – не крупный, как у нас в Москве или в Кратово, а мелкие цветы. Но зато ими усыпаны целые стены кустов (а не шары, как у нас). Городок Поджибонси – маленький, провинциальный. Желто-рыжая церковь. Вывеска на магазинчике «Fiori е piante», Fiori я знаю, а про piante догадываюсь, вспоминая первое латинское слово первого склонения из учебника Федорова и Мирошенковой: planta-plantae…

Вспомнился дядька в окне в Ассизи – увидел, что я его фотографирую, и чудесно подмигнул. Полнообаятельный народ. Люди, объясняющие дорогу: дама, которая сама третий день во Флоренции (и как ее занесло на границу города, где мы живем?), другая, пославшая меня к 17‐му автобусу, старик, моющий машину. Приветливые.

Сиена.

Вышла из автобуса и пошла куда глаза глядят. Почему-то первое, куда ноги привели, была базилика Сан-Франциска, огромная, с затемненным пространством, картинами XVII–XVIII веков, а уже у алтаря прекрасные фрески. Ни мастера, ни сюжетов не поняла, только очень приблизительно сфотографировала. Потом вышла на главную площадь, посидела, как и все. И пришла в палаццо Публико. Сейчас жду очередь в башню: пускают по 25 человек. Один раз в 30 минут. Немного трушу идти наверх. Дай Бог!

Симоне Мартини – у него странные все-таки получаются лица, словно на них наброшен покров тупости, не знаю, как сказать (на другой день я одумаюсь, не пугайтесь!). У него есть порог тонкости в изображении человеческого лица. Лоренцетти выше, много выше его. Это поняла вчера в Ассизи, когда могла переводить взгляд с одного на другого. И сейчас – Мадонна Маэста – то же впечатление.

Голубь, пролетающий под аркой.

Господин, напевающий песню, ожидая входа в башню. От этого я уже не так боюсь лестницы и высоты.

Зала консистории. Св. Екатерина Александрийская, св. Иоанн-евангелист, св. Августин – Амброджо Лоренцетти.

Таддео ди Бартоло – цикл ангелов-музыкантов на потолке. 16 картин по 2 ангела – всего 32, все разные. Ленты, их опоясывающие наискосок и спокойно свисающие, образуют нежнейший ритм. Один ангел играет на музыкальном инструменте, а второй в паре – танцует.

Воскресение Богоматери, исполненное динамизма. Иисус с сонмом херувимов в огненных крыльях на фоне темных скал и силуэта города с башнями под закатным небом. А она – не молодая, как обычно все рисуют, а старушечка!!! И грешники в левом нижнем углу – совсем плохие. Но автор???

Зал хорошего и плохого правления. Трое смотрят с балкона вниз. Танцующие играют в ручеек с бубном, как у нас в детском саду. Пастух с овечками обменивается взглядом с проходящей девушкой, а за городской стеной – сельскохозяйственные работы, очень похоже на лимбургский календарь. Зеленый здорово выцвел. Черный ангел с мечом. Враги в смешных костюмах – в клеточку и в полосатых двухцветных ромбах, все «наши», сиенские, одеты однотонно. Черт меня дернул отправиться в Сиену в черно-белых клетчатых штанах! Я одета, как враг на фреске.

Потом Дуомо, с его гениальным полом, на котором мраморные картины. Недолго пробыла, завтра еще приду. Погуляла вокруг – барабанный бой услышала еще из Дуомо, потом с площади увидела: это одна из команд так готовится к скачкам: барабанят и виртуозно размахивают знаменами, почти фехтуют, подбрасывают к небу, ловят.

Потом – по узким улочкам вниз-вверх, развешано белье, ездят мотоциклы, людей мало – не туристический уголок. Потом – гениальные туфли на липучках, опять малиновые.

Сижу на площади – на мостовой, как и все. Не знаю города, хожу наугад. Карты со мной, но неохота ориентироваться. Спокойствие. Пойду смотреть закат.

(Забыла: еще была гениальная лоджия во внутреннем дворике перед музыкальным магазинчиком, фрески, сняла маленькое видео.)

Пошла по солнцу – через площадь, где почта, с нее началось все тут сегодня – и застала скопление народа в платках с эмблемой морского конька. Спросила: что здесь будет? И оказалось, что детские бега в мешках. Это победило желание видеть закат. Я добрела еще до базилики Св. Екатерины, но вернулась: дети в мешках, смех, счастье. Господи, и это дал мне лицезреть!

Потом – дорога в мой бедный хостел за 17 евро. До станции шла два километра, гордилась собой. Потом таксист сказал дорогу. – И маки, и наступающая ночь, и странное чувство – что дойду – и шла еще два-три километра по безлюдным автострадам и полям. Я герой – тут дыра, но странно приемлемая. Деньги на интернет кончились, увы! потому что в какой-то момент я поняла, что мне нужно свериться с гугл-картами, так ли я иду: прохожих совсем не было. И пока я шла и шла – эта точка на гугл-карте смещалась на пару миллиметров, но я хотя бы утешала себя, что иду правильно. Когда, наконец, я нашла свой отель, на ресепшене были два дядьки, один из них, человек-гора, взял ключи и сказал: «Сейчас я покажу Вам Ваше место», – и пригласил меня в лифт. Я бесстрашно шагнула. Анфилада комнат с двухэтажными кроватями, мое место под потолком. А утром – он же завалил меня джемами и булочками на завтрак, получилось, что я правильно была бесстрашна.

25 мая 2014. Сиена

Утром, конечно, проснулась в 6 часов. Завтрак в 7:30. Отправилась погулять. Разбудили, наверное, птицы. Тут они поют ничуть не хуже, чем в лесу св. Франциска в Ассизи. Глянула в окно – и за строительными лесами, которыми окружен отель (он отстраивается), сразу увидела чудо: два воздушных шара-монгольфьера (и ведь там летят какие-то люди!). Солнечное ясное утро, вышла и побрела найти место на солнышке, чтобы писать. Нашла легко: сижу теперь под дубом и еще каким-то деревом, листок с которого обвела тут (в бумажном блокноте). Бедный паучок, оказавшийся на листочке, наверное, сошел с ума от страха: жил себе не тужил и вдруг попал к великанше, приехавшей сюда за тридевять земель… Скорее отпущу его домой вместе с листиком. Утром проснулась с мыслью о том, что Юлечкино[2] стихотворение о Дельвиге («Лень горький свой день здесь описать») – о нас сегодняшних. Обо мне, которая не желает о своем времени писать слова: безумное оно, злое, – как мы из истории знаем, не хуже других.

Вчера два сильных впечатления: не от красоты созерцаемого, но от того, что это актуально каждый миг. В базилике Св. Франциска в Сиене один витраж изображает узников концлагерей и фашистов – и то, что это навеки теперь будет тут перед глазами людей, – пронзает, как и картина на полу сиенского Дуомо, где убиенные по приказу Ирода младенцы уже восемь веков поражают глаз смотрящего. Эта каменная картина на полу Дуомо – вообще лучшая: солдаты с добрыми лицами отбирают у матерей младенцев, старик улыбается от беспомощности: он ничего не может сделать, то же и на фреске в палаццо Публико, где солдаты в других (клетчатых) одеждах тихонько лезут родным нашим сиенским девушкам за пазуху и под юбки. «Тихо так, слабо», как написано у Гриши[3]. На этих картинах стоит молчаливый стон, крик, не меньше, чем в «Гернике» Пикассо. Кстати, поняла, что сиенское избиение младенцев в Дуомо – это источник картины Пикассо. И лошади – в палаццо Публико.

Про Симоне Мартини вчера написала глупость, но в ту минуту правда так думала.

Оказывается, мои новые гениальные босоножки – португальские, ортопедические!

Завтрак на открытой террасе – солнце, птицы. Поняла, почему Франциск проповедовал им, – они тут так поют, что хочется с ними поговорить.

И вообще понимаешь, почему Беляночка и Розочка (знаю, что это немецкая сказка, но тут такая же красота) – розовые и белые кусты роз потрясающей красоты (и желтые розовые кусты выше человеческого роста тоже, но их жаль, в ту сказку они не попали!). И король Дроздобород. Все – не сочинено, а из реальности, как три четверти неба на голландских натюрмортах – что еще рисовать, когда вокруг и вправду на три четверти небо.

Лоджия, где вчера музыка и прекрасный потолок (музыкальный магазин), называется Palazzo Chigi Saracini.

Museo dell’Opera сиенского Дуомо.

Первый шаг – в зал скульптуры. 1) Джовани Пизано: Соломон с приоткрытым ртом, Gesu di Sirach, Платон, Аристотель, Мария ди Мозе. 2) Ignoto Senese – S. Paolo. (Попытки рисунков в блокноте – фигуры Пизано с резко вытянутой и наклоненной вперед головой – потому что на них смотрели не вровень, как сейчас в музее, а снизу, с площади, и тогда диспропорция не была видна.) 3) Джовани д’Агостино. Два ангела и Иисус.

Зала Дуччо. Ангелы у престола, на котором сидит Мария (престол похож на дома в городе), – оперлись рукой и на нее чуть положили голову. Я сначала подумала, что они с высоты домов, – но они вровень с Марией и просто заслушались – но ведь на иконе никто не говорит – это чистое созерцание в тишине. Ты глядишь на них и понимаешь: так они учат созерцанию. Так же как на празднике сегодня в честь патрона команды Дракона – св. Екатерины: когда под барабанный бой шли знаменосцы, маленький мальчик пружинил ножками, чувствуя ритм. Так, в созерцании в него сходило чувство ритма, а в нас – при созерцании созерцающих Марию с младенцем ангелов входит молитва.

Чистая симметрия. Но ведь на иконе не все смотрят на Марию. Есть ангелы, глядящие на нас. В левой стороне первый во втором ряду, и справа один. И есть глядящие в сторону – на тех, кто не перед картиной, а сбоку от нее. Всегда есть пара глаз, которые смотрят на тебя, где бы ты ни был. Но те ангелы, что вокруг Марии (а не над ней), еще ведь немного и охранники и поэтому смотрят по сторонам. Или ее уже не надо охранять, ведь все в раю? Но как же в раю – она ведь с младенцем, значит, на земле, и значит, охранить они не смогут. И ведь они НЕ ЗНАЮТ еще, ЧТО БУДЕТ!!!

Икона, где Иисус моет ноги апостолам, я смотрела и сначала не могла понять, что это за три черных таракана или мухи нарисованы? А потом сообразила: это же развязанные сандалии!

Зал «картонов», то есть эскизов пола Дуомо:

Paolo di Martino – где повешены пять рыцарей; избиение младенцев – это Matteo di Giovanni; Domenico di Nicolò – где конная битва; где дамы: Benvenuto di Giovanni, Neroccio di Bartolomeo (где лев и волк жмут лапы), и Nanni di Pietro; где подъем на гору к Сократу – Паоло Мануччи по картону Пинтуриккио; еще дамы: Luigi di Ruggiero detto l’ Armellino, Giovanni di Stefano, Giuliano di Biagio.

Пьетро Лоренцетти «Natività della Vergine».

Маленькие танцующие бронзовые апостолы «Sculptore Senese».

Paolo di Giovanni Fei «Madonna del Latte» – Иисус сосет сисю, такую вкусную.

Иконы Matteo di Giovanni – он великий. Слава Богу, что увидела его (он же «Избиение младенцев»).

Подъем по крутой лестнице и панорамы.

Gregorio di Cecco: мадонна в черном платье – его особый ритм, а ангелы играют на музыкальных инструментах. Ритм золотых складок и полос на ее платье и музыкальный ритм ангелов соотносятся.

Sano di Pietro: 1) проповедь св. Бернардино. Все молятся на коленях. Слева женщины. Справа – мужчины. На Piazza del Campo (не там ли вчера прыгали в мешках дети?) и 2-я – на Piazza S. Francesco. Я узнала вчерашние сиенские площади, они не изменились за столько веков!

Крипта.

Через прозрачный пол видно, что собор еще уходит вглубь метров на двенадцать. Фрески. Икона Лоренцетти «мадонна Латте» – я молилась перед ней, как обычно, за родных, но еще и за N…

Баптистерий. Уже совсем устала, но тут опять св. Бернардино проповедует – теперь уже на площади перед Дуомо. Бронзовые барельефы баптистерия – Giovanni di Turino, отца моего Matteo.

Но и Гиберти – и они сразу – лучшие!!! Крещение Иисуса и Ирод и Иоанн Креститель. «А еще» Донателло: голова Иоанна Крестителя.

Фреска в Баптистерии – «Несение креста» – Христос обернулся, и сидящая к нему спиной на коленях в молитве Мария Магдалина тоже обернулась. Они встретились взглядами. Сзади человек в синей повязке, босой (значит, не римлянин) дает пинка Христу. На все это смотрит мальчик слева. Да… Взгляды, взгляды, взгляды: кажется, что они – самое главное, что рисуют художники Сиены.

Еще раз в Дуомо.

Заметила маскаронов (не знаю правильного слова: маскароны ведь скульптурные, а тут фреска!) и других фантастических существ на потолке библиотеки.

Поняла, что черно-белые полосы в соборе изгибаются над головами святых под потолком, как нимбы.

Увидела в библиотеке на фресках очень схожие с Беноццо Гоццоли сюжеты: оборачивающийся всадник; глядящий на нас как бы Рафаэль. Вот откуда он, с его «Афинской школой».

Сильнейшее впечатление от готических скульптур в Опере дель Дуомо.

И теперь передо мной собор – белый и розовый мрамор, его прячущиеся друг за дружку колонны, их кружево (и сколько людей так называли это до меня). И высоко – фигуры святых, которых не могу разглядеть…

Потом пошла еще в собор Св. Екатерины, где ходила под полом, в крипте – там устроен археологический музей, разглядывала фрески – но уже ленилась и не писала, а фиксировала фотоаппаратом, а это значит, что имен не помню. Зря, может быть, ходила туда: было чувство, что это уже «перебор», что за один день столько мне не прожить. Вышла не без труда: 3000 квадратных метров истории – и опять бьют в барабаны и маршируют сиенские мужчины.

Захотелось на море. Поплавать. В автобусе во Флоренцию слушала Окуджаву («По Сиенской дороге леса, леса, леса») и Паваротти. И под его пение «mamma» из‐за туч показалось солнце и облака стали похожи на лежащие (положенные горизонтально) готические статуи.

Перед отъездом в путешествие ночью придумала название новой своей книги. Записала. Забыла об этом. Две недели не вспоминала. Приехала – смутно помню, что было это и что названием была очень довольна. Но – никаких следов в доме или компьютере от этой записи. И это – мука. Невспоминаемое название всеми цветами радуги переливается и несбывчиво манит. Привязала к ножке стула шарф (как делаю за последние две недели уже третий раз и помогает). Сказала слова. И вот – нашла бумажку. На ней написано: «нерасточительная корка лимона приятно горчит». А потом название будущей книги: «ПРИЛЕПИЦА». И эпиграф к ней – измененная на одну букву цитата из Баратынского: «согласно излетая». Теперь остается только написать книгу.

2015. Июньское путешествие

Дети договорились между собой и купили мне билеты на самолет: Москва – Рим с пересадкой в Стокгольме и Венеция – Москва с пересадкой (18 часов) в Копенгагене. Маршрут я придумала сама, заказав самые дешевые ночлеги по дороге: Рим – Ареццо – Болонья – Падуя – Равенна – Венеция.

1 июня

Начало путешествия: на Курской кольцевой ждали поезда минут шесть, вагон был переполнен. Не люблю этих растянутых метропауз, тревожных и зловещих. Но – обошлось: иногда бывает и так: длинная пауза, не означающая ничего. По пути в аэропорт из аэроэкспресса я позвонила Льву Михайловичу Турчинскому и рассказывала ему о работе над архипповской книжкой. Он, уже прочитавший половину моего предисловия к ней, как и Ваня, ругал меня за длинную, в полторы страницы, цитату об Эрне из архипповских воспоминаний, вставленную в статью (а я говорила: нет, пусть останется, это для тех читателей, которые не читают всей книги, а ограничатся чтением вступительной статьи).

В Шереметьево выяснилось, что рейс SAS прилетел с опозданием и вылетит не в 15:15, а в 16. Это означало, что в Стокгольме я на свой рейс не успеваю. Меня заверили, что беспокоиться не о чем: раз оба колена перелета sas’овские, то они сами придумают мой новый маршрут. Чтобы попасть к ночи в Рим, пришлось лететь из Стокгольма во Франкфурт (SAS сотрудничает с «Люфтганзой»). В Шереметьеве у меня образовался лишний час, книжку о Сезанне, переведенную еще в начале 1930‐х, единственную, карманного формата, которую я взяла с собой, читать очень быстро надоело, пришлось погулять вдоль Duty Free, ужаснуться автомату по продаже маек: одна другой страшнее, как униформа для кругов ада, с возрастающим хоррором.

Смешно, стюардесса продиктовала мне на борту самолета в Стокгольм номера пересадочных рейсов, которые я записала на бумажке (пробнике духов, другой не нашлось), а время второго полета она не уточнила. Так эту бумажку я и предъявляла дальше в качестве своего билета. Когда я сошла во Франкфурте, работница аэропорта сказала мне, что мой рейс уже очень скоро и вылетает из противоположного сектора. Поэтому мне пришлось пробежать по франкфуртскому аэропорту примерно два километра по движущимся дорожкам из сектора А в сектор В, гейт 6. Лифт у гейта не работал, поэтому после этого кросса со своим восьмикилограммовым рюкзаком я опять бежала пять пролетов лестницы вверх. А еще вчера в Москве лежала почти весь день с больным сердцем… Вылет в 21:10. Лететь полтора часа. Это означает, что без такси из Фьюмичино мне в Рим не добраться, так как автобусы и электрички уже перестанут ходить.

Стокгольма, как мне мечталось, я не видела вовсе: аэропорт стоит в лесу. Зато потом сразу – очень много очень красивых озер. Облака с просветами сияющей под предзакатным солнцем воды, такое небо, на которое и надо смотреть, а иначе – зачем живем? «Вы не можете вообразить того, что после смерти», а если не небо и облака – что это? как об этом и думать… Думала: «Эх, была бы я Елена Шварц, уж нашла бы для этих облаков слова». Но я – это я.

Потом возник Франкфурт. Видно, что огромный, с небоскребами, трубами и удивительным треугольным домом, занимающим целый квартал. А после города вдруг начались красивейшие леса. Густого зеленого цвета, такого, какой любил Дерен. Желтая сухая ровная трава – эти деревья, темно-изумрудные кроны и коричневые стволы – и хмурое серое небо – удивительный колорит аэропорта Франкфурта. Ну а коридор с движущимися лестницами теперь будет мне сниться в безвыходных снах.

В стокгольмском зале ожидания поразила меня одна немолодая дама, попросившая меня посмотреть за ее вещами, пока она сходит в туалет. Зона нормального человеческого доверия, об атмосфере которого как-то забываешь, живя в России.

По дороге во Франкфурт решила всему радоваться и воспринимать как приключение. Когда еще я полетаю дорогой «Люфтганзой» с большими расстояниями между креслами, бесплатной едой и вином (которые были очень кстати)? Я разговорилась с немкой, занимавшей ближайшее ко мне кресло. Выяснилось, что в Риме мы останавливаемся в соседних районах, обсудили возможность взять одно такси на двоих, но не сбылось: римские таксисты наотрез отказывались сажать в одну машину пассажиров с разными адресами. Пришлось ехать одной и болтать с шофером (я радовалась возможности попрактиковать свой еще очень беспомощный итальянский): обсуждали, какой папа лучше: нынешний или Иоанн Павел II. Мнения наши разделились, и пришлось даже немного поспорить… Конец дороги в Трастевере, славящемся кривыми улочками, я отлично помнила и показывала своему таксисту, как правильно ехать, потому что год назад уже останавливалась в том же прекрасном хостеле «Орса Маджоре». Рассматривая гугл-карту еще в Москве, я выяснила, что он стоит на той же улице Сан-Франческо ди Салес, что и римская тюрьма, устроенная, видимо, в бывшем монастыре. За тюремной стеной (а мне так нравилось год назад вдоль нее ходить, наблюдать, как плющ и жасмин раскинулись вдоль старинных каменных плит) в плане был огромный крестовик церкви, которая на карте не имела названия, и я все никак не могла сообразить почему.

Я позвонила, мне открыли уже запертые на ночь ворота. Устроившись на месте, я вышла во внутренний двор. Каждые десять минут с единственного дерева – цветущей стройной магнолии – срывался сухой лист, и это был единственный звук, рассекающий тишину римской ночи, которому внимали я и пристроившийся рядом со мною на лавочке сторож этого места – грустный внимательный кот.

В Трастевере

2 июня

В моем путеводителе по Риму написано, что 2 июня – единственный день, когда для осмотра простому люду открыты сады Квиринала. Это написано маленькими буквами в незаметном месте, поэтому я наивно полагала, что желающих посмотреть сады будет не так уж много: ведь 2 июня, в День Республики, в Риме проводится военный парад, зрелище, которое должно притянуть к себе толпы. А мне, не включившей телевизор 9 мая в Москве, смотреть еще один военный парад (пусть и в Риме) совсем не хотелось. Меня тянуло в сады, но намерению этому не суждено было сбыться…

От моей «Большой Медведицы» (так переводится «Орса Маджоре») до Тибра меньше двух минут пешком. Я вхожу на мост, иду мимо уже знакомого кенотафа в честь маленького мальчика (фотография, вложенные в пустоты ограды моста игрушки, цветы, всегда свежие, я помню о них с мая 2014-го). Потом все еще не завершенная стройка между набережной и виа Джулия, мощеный булыжником переулок Карчере, идя по которому я всегда вспоминаю, как Усов не советовал Архиппову писать Черубине, потому что она «ин карчере»[4]. Миновав церковь Санта-Лючия, перехожу улицу – и захожу впервые в Санта-Мария-ин-Валличелла (Chiesa nuova), где отличная копия «Снятия с Креста» Караваджо (а для рубенсовского алтаря, как почти для всего рубенсовского, у меня нет – еще нет? – точки восприятия).

Иду по левой (если идти от Тибра) стороне улицы Витторио Эммануэле II, взгляд случайно ловит прекрасную мраморную скульптуру в лоджии одного палаццо (уже в Москве потом выясню, что позвала мой фотоаппарат римская копия Праксителя).

На виа Джулиа

К площади Венеции и полицейских, и народу становится все больше, у алтаря Победы строятся военные в разных униформах, я иду мимо, но дорогу мне преграждает взвод кавалеристов – красивые красные мундиры, кокарды с золотыми шнурами и плюмажем, плавно и послушно выступающие лошади.

Я иду дальше, к Квириналу. За мной увязывается красивый и высокий негр. Заговаривает, я уточняю у него дорогу, к моему удивлению, он несколько кварталов идет рядом и болтает о том о сем. Я понадеялась на него, а он, оказывается, и сам не знает пути, зачем-то вывел меня к фонтану Треви, там полицейские подсказали, куда свернуть. Я говорю негру, что не понимаю, зачем он идет со мной так долго. «Ты красивая, и я тебя полюбил». – «Ну уж дудки, дальше я хочу идти одна». – «Давай хотя бы обнимемся на прощание». – «Нет, нет, прощай».

Так выглядит «Похищение Прозерпины» Бернини (оно на вилле Боргезе) в моем исполнении. Почему-то, глядя на этот рисунок, я вспоминаю гениального Егунова: «Помните картину Репина „Не ждали“? Там в двери входит бывший арестант, вроде меня, возвращенный из ссылки. Я подобрал по размеру и на его место вклеил Лаокоона со змеями»

А вот и Квиринал. Совсем безлюдно, карабинер объясняет, что вход в сад откроется только в 15 часов, а сейчас 10. Поэтому я иду к своей любимой борроминиевской церкви Сан-Карло у Quattro fontane, чтобы после нее посетить палаццо Барберини. По дороге захожу и в церковь Сант-Андреа-аль-Квиринале Бернини. Золотой ее потолок, свет в ней.

Кассирша в палаццо Барберини объясняет, что сегодня из‐за праздника в музее открыт только один этаж (какая связь? отгулы у смотрителей? – не могу догадаться). Я решаюсь: «Ничего страшного, мне хватит и одного», и как потом оказалось, этот редуцированный объем для первого посещения был как раз совершенно идеален. Еще один этаж меня бы раздавил. Я бы уж совершенно точно «восхищенья не снесла». А так – на все хватило сил.

Квентин Метсис. Хрестоматийный портрет Эразма Роттердамского (Наташа Громова потом, когда я показывала ей фотографии путешествия, глядя на него, сказала: «Опять Путин!» – а меня Бог спас от таких ассоциаций).

«Генрих VIII» Гольбейна – кажется, я помню его с шестого класса школы.

Изабелла Медичи (со знаком вопроса) неизвестного флорентийского мастера.

Капелла, расписанная нежнейшим Пьетро да Кортона. Удивительные фрески: первые шажки Иисуса-младенца от Марии к Иосифу. И Иосиф, и ослик – прекрасные, умиленные и умиляющие. Бронзовый ангел со скрипкой, его нога так же прекрасно обнажена, как у тех, что на мосту Святого Ангела. Пол с майоликовой плиткой. Счастливая семья Марии и Иосифа, рай на земле – вот что осмелился нарисовать Пьетро да Кортона.

Фламандский мастер «Купание Дианы и нимфы» – это же прообраз ивановского «Явления Христа народу»! Интересно, писали ли об этом? Сходство мотивов очевидное.

И – потрясающее «Крещение» Эль Греко. К нему подходила не меньше четырех раз, кружа по залам и возвращаясь, и каждый раз замечала новую деталь.

Стена с тремя портретами: Orazio Borgianni – мужчина с усами, наморщенным лбом и поднятыми глазами, Людовико Карраччи – портрет старой женщины (три восклицательных знака в моем блокнотике), Аннибале Карраччи: молодой мужчина.

Медитирующий св. Франциск Караваджо.

И мальчик с картами Bartolomeo Manfredi.

NB! Джулио Романо «Minerva rimprovera Cupido». (Тогда я, кажется, еще не знала, что Джулио Романо расписал эротическими фресками целый зал в покоях папы из‐за ссоры с ним, а гравер Маркантонио Раймонди сделал по ним гравюры, основой сюжетов были любовные сонеты Аретино.)

Пандора (!!!). Ничего, что у нее толстые руки и пальцы, они вполне гармонируют с кувшином (он же пресловутый «ящик»), и главное – приоткрытый рот, поднятая бровь, приподнятая нога и развевающиеся покрывала, розовое и прозрачное. Мгновение, когда уже понимает, что натворила, но не может не открывать дальше…

И опять Эль Греко. Кажется, что Иоанн Креститель шестипалый. Потом подойду в третий раз и пойму: нет.

Sodoma, «Похищение сабинянок» на фоне замка святого Ангела (!). Девушки картинно страдают («Эти сабинянки всегда так, не только у Содома», – сказала мне потом Рива) – не то что в сиенском Дуомо: подлинные страсти в избиении младенцев. А его же «Мистическое обручение святой Екатерины» – почти леонардовское по неуловимости. Очень большой мастер. И такие разные манеры в разных полотнах.

Доменико Беккафуми – мадонна с младенцем. Очень статуарная. Странный сосок. Удивительный младенец: смотрит внутрь себя, а св. Иоанн – тоже младенец – на нас, с хитрецой.

Girolamo Genga – Мария держит мальчика, как бы выводит его из класса.

Callisto Piazza – Екатерина Александрийская с гвоздикой. Очень чувственная, розовый и красный.

Dosso Dossi «Святые Иоанн и Варфоломей» – прекрасные лица, и… никто эту траву так не рисовал.

Тинторетто. «Cristo e l’adultera» (все ее осуждают, оглядываются, кто же бросит камень…).

Тициан. «Венера уговаривает Адониса вернуться домой».

Опять Эль Греко. Теперь увидела крыло у ангела вверху, повернуто как острая круглая бритва, на нас, поэтому нарисовано одной линией, и это невероятно! И ноги! Правая занесена, левая вбок. И непонятно, куда смотрит Бог Отец: налево вверх на ангела или вниз на крещение? Должно быть, конечно, второе. Но уверенности нет. Все летит.

Десять минут полежать под пальмой во дворике, чтобы перевести дух, и мне надо бежать на Corso, на встречу с Ривой. Мы условились с ней вместе осмотреть галерею Дориа-Памфили. Как я ни старалась, опоздала. Рива великодушно согласилась рассказать мне о своем новом римском житье во дворике перед входом в галерею, чтобы я перевела дух. В моей записной книжечке, видимо от ее рассказа, осталась запись: Иван Грозный, «Лютор же лют».

Галерея полна самых разных чудес, но подписей под картинами нет, есть только те, что в рамах и достает роста, чтобы различить буквы. Поэтому радовались, что мы тут вдвоем: вместе не так грустно ощущать свою небольшую насмотренность и просвещенность, а иногда выручала обоюдная наблюдательность или эрудиция товарища. Однако в моей записной книжке осталась смешная каша вопросов и догадок, которые теперь я уже почти не понимаю сама: «Филиппо д’Анжели. Красное. Сюжет?», «Андромеда. Без Персея?!!!»

И вполне четкое: «Аннибале Карраччи. Сусанна и старцы. Первый говорит: „Тихо!“ Второй целеустремленно перелезает через перила», «Тинторетто. Портрет молодого мужчины. Похож на Курилкина».

Мемлинг «Снятие с креста». Лоренцо Лотто «Иероним на коленях перед крестом». «Благовещение» Ф. Липпи.

Риве нравилось находить на картинах диковинных зверюшек. Имеющийся здесь в изобилии Ян Брейгель запечатлел на своих полотнах целый зоопарк. Это у него пейзаж вдали, а на переднем плане берег и все морепродукты, которые можно вообразить?

У меня были силы смотреть и пересматривать еще и еще, но Рива проголодалась, и мы через некоторое время отправились закусить в маленький бар на Корсо. Тем временем уже наступили заветные три часа, и Рива решила проводить меня до садов. За квартал до входа я поняла, что мой план несбыточен – почти на километр растянулась очередь таких же прилежных читателей путеводителей, как и я, желающих попасть в эти государственные римские сады. В утешенье мы решили сделать фото на память, Рива пристроилась в очередь, я ее сфотографировала, и мы разошлись.

Я хотела посмотреть знаменитый берниниевский экстаз святой Терезы, о котором читала так много всяких судачеств, и добрела до церкви Санта-Мария-делла-Виттория. Не думала, что настолько впечатлюсь. Удивительна свобода, с которой все окружающее Терезу пространство вовлечено в созерцание происходящего с ней. Обманки с мраморными балкончиками по бокам от Терезы, на которых разместились не сводящие с нее глаз святые очевидцы. Ее воодушевление передалось им, а их – нам. Над ней – витражи в облаках, покрывающих фрески. Мрамор, с легкостью переходящий в картон. Дерзость фантазии свободного человека, не останавливающейся ни перед чем. Фотографировать было бессмысленно, фотографии ничего не могут передать, это надо видеть. Играл орган, дополняя зрительные впечатления.

Я подняла голову и прочитала надпись на потолке: potens in praelio[5].

В алтарной части – фреска с какими-то военными, лошадьми, башней. Отчего? Почему?

На потолке: Страшный суд. Но в ад низвергаются люди с книгами в руках. Как же так?[6]

Потом церковь Сан-Бернардо-алле-Терме. Круглый купол. Простота.

Потом шла к площади Испании и от нее к Корсо и площади Навона. По дороге заходила в борроминиевскую Сант-Андреа-делле-Фратте, где два ангела Бернини, но я была уже совсем без сил, и потом в Сантиссима Тринита, там шла молитва, а я только переводила дух. (Забыла написать: весь день 30-градусная жара, солнце.) Но когда я вышла из Сант-Андреа, я увидела это творение Борромини: кирпичные стены и белая колокольня со скульптурой наверху, удивительная: танцующие линии фасада.

По дороге мне попался супермаркет, и я купила рикотты и абрикосов на ужин. Вечер на Навона всегда хорош, но бедные мои ноги уже гудели, хотелось в отель, в кровать.

Первую половину дня 3 июня я решила посвятить прогулкам по Трастевере. Зашла в церковь, о которой в путеводителе сказано «незначительное творение Борромини», – с картонными ангелами в нишах, как бы берниниевскими, овальным стеклянным окном в двери, отделяющей саму церковь от отеля и ресторана с внутренним двориком, составляющими с церковью единое здание. В это окно вполне можно наблюдать за молением в церкви, не заходя в нее.

Потом – на улице Гарибальди – цветущая липа. Первая для меня в этом году. Запах цветущей липы – мой любимый, и сейчас, 31 июля, когда я, слушая «бурнопогодного Эола», проливной и затяжной эстонский дождь, переношу записи из бумажного блокнотика в компьютер, я уже знаю, что в этом году мне особенно повезло: мне было дано услышать запах цветущих лип трижды: сначала в Италии, потом – в конце июня в Москве, потом – в середине июля в Царском Селе.

Вверх и вниз по лестницам.

Санта-Мария-ин-Трастевере. Здесь я уже была в прошлом году. Левая мозаика: Мария родилась, и ее собираются купать, служанка проверяет ладонью температуру воды. Так делали и моя мама, и моя бабушка. На самом верху – крылатый лев Марка с книгой. Человек Матфея. Орел Иоанна. Вол Луки. Но с крыльями – все!

Справа от Иисуса Петр. В левой руке свитки, правая поднята к Иисусу. Серая тога, борода, волосы. За ним Cornelius с выбритой макушкой и в богатом синем плаще. Юлий смотрит на нас, крестит. Lepodius в красном. Синий – зеленый – красный. Все с выбритыми головами и крестят, и с книгами. Христос обнимает Марию за плечо. За ними – занавесочка.

Ниже овечки-апостолы. Все овечки мальчики, а овечка-Христос не имеет мужского знака.

В радужной полосе и голуби и сороки!

Ниже овечек: Благовещенье, Рождество и пастухи, волхвы, Сретение.

Еще ниже в центре Павел с мечом, Бог Иисус, Петр с книгой и кто-то еще, не догадалась кто. У ангелов на Благовещенье крылья от серого через белый к красному и опять к серому. И кажется из‐за этого, что каждое крыло двойное. Слева от Богоматери наверху: Calixtus в синем, Лаврентий в голубом, Иннокентий в красном, первые двое с книгой. На Рождестве между Иосифом и пастухами домик, и написано Taberna Meritoria. Внизу фреска с облачками. Справа – Успение Богоматери.

Доска в честь Stefan Wyszyński (1901–1981), варшавского.

Потом в церковь S. Cecilia.

Ее мраморное изображение с раной на шее, спит на боку. И веселые фрески XVII или XVIII века с толстыми ангелочками. Мозаика показалась лучше, чем в Санта-Мария-ин-Трастевере, живее немного…

Монастырь рядом – с фресками Каваллини. Ради них и шла сюда. Какая-то стражница-цыганка взяла с меня 2 евро за проход к ним. Я поднялась на лифте на один этаж. У фресок сидела пожилая монашка-смотрительница, которая как бы дремала. Но чем дольше я рассматривала фрески, тем она делалась недовольнее, потом и вовсе сказала, что они уже закрываются и что я должна заплатить. Я отказалась, сказав, что уже заплатила. Фрески уцелели большими фрагментами, возле которых построен помост, взойдя на который и смотришь. Внизу немного Страшного суда: слева два ангела трубят, зажимая носы или одну ноздрю пальцами, в длинные трубы. На двоих – одно крыло. А что? И одного хватит. К ним три ангела ведут праведников – почти все святые с нимбами и папы. И только третий ангел ведет простых людей. Крылья у первого серо-коричнево-бежевые, у второго – с красным, и он смотрит на нас, обнимая какого-то папу, а у третьего – голубо-бело-серые. Нет, третий ведет не простых – а цариц и святых, а первый и второй – только мужчин. В центре крест, пика и палка с губкой, пропитанной оцетом, на столе, который нарисован без перспективы, – три гвоздя и сосуд. Справа и слева от Иисуса – ангелы с крыльями от бабочек. Малиновому одежда не нужна, над ними были еще, но не сохранились – остались только коричнево-бело-зеленые крылья. Справа два ангела дуют в те же трубы и так же, зажав носы. Но эти уже выгоняют грешников, те без одежд. Первый ангел толкает руками, и первая женщина так хорошо на него глядит. Второй с копьем, а перед еще одним ангелом уже чертик и пламя. На другой стене – тело лежит (тут меня стала подгонять жадная монашка)…

Потом Chieza di S. Francesco a Ripa, построенная на том месте, где Франциск останавливался, когда приезжал в Рим. Мраморная скульптура Бернини Beata Ludovica Albertoni (1473–1533). Deus meus et omnia. Иоанн Павел II и его фиолетовая риза.

Потом – родная уже дорога к моему отелю, стакан сока с хлебом, и я иду на виллу Фарнезина, до которой от моего отеля сто шагов. Я прохожу мимо садика с розами и лимонными деревьями, вхожу в дом и попадаю в царство бесхитростно простого и легкого праздника. После церквей и тридцатиградусной жары – веселый прохладный воздух, сладкая музыка, под которую, наверное, танцуют эльфы в своей сказочной стране, два этажа изумительной легкости: розовая мраморная лестница, фривольные росписи створок окон, прекрасные деревянные кресла с кожаными сиденьями, раскрытые для нас, нескольких счастливцев-посетителей. И сидящие в креслах люди слушают эти пасторали, смотрят на потолок лоджии Галатеи, расписанной Рафаэлем и его друзьями, или идут на второй этаж, где зал перспективы с пейзажами-обманками работы хитроумного Бальтазара Перуцци и спальня – свадебная комната Александра Великого и Роксаны, нарисованная для Агостино Киджи все тем же Джованни Антонио Бацци, прозванным Содома, которого я полюбила вчера, рассматривая коллекцию в палаццо Барберини.

В окна виден еще один сад, очень красивый, но мне нужно идти: еще в Москве я купила билет на экскурсию в палаццо Фарнезе, на другом берегу Тибра. В этом дворце, частично спроектированном Микеланджело, уже несколько веков располагается посольство Франции, и иначе, чем записавшись на экскурсию, сюда попасть невозможно. Экскурсии ведутся на итальянском, английском, немецком и французском. Я выбрала час на итальянском, для практики аудирования. Отлично все понимала. В моей группе были в основном французы. Каждого называли по имени и фамилии, проверяли документы, сумки. Экскурсию вел молодой человек, который некоторые фразы повторял на французском. Медленно провел нас под ведущей во внутренний двор колоннадой, с колоннами, взятыми из развалин терм Каракаллы. Бюсты римских императоров («стоят там, где должны стоять статуи святых», сказал экскурсовод), лилии из гербов Медичи и Фарнезе на потолке арки. Я, к сожалению, отвлеклась и рассматривала что-то, поэтому не услышала, как называется какой-то знаменитый фильм, в котором кардиналы играют в волейбол в этом внутреннем дворике. В саду при дворце – две магнолии, лимонные и апельсиновые деревья, пальма, кипарис, два скульптурных коллажа Антонио Чиполла.

Дворец внутри почти лишен украшений, прост, чудесные бело-бежевые каменные стены с царапинами, два ковра, сотканные по эскизам Рафаэля, а то, что есть из скульптуры, – копии (все подлинники в Неаполитанском археологическом музее; так же и с Тицианом). Может быть, поэтому здесь запрещено фотографировать – чтобы люди думали, что внутри есть сокровища, и покупали ради них билеты, – а тут все очень величественно и пусто, и именно это и таится в секрете… Я, конечно, шучу: дело в том, что жемчужина палаццо – зал Карраччи закрыт на ремонт, и нам показывали видео вместо фресок (увы!). Главное, что произвело на меня впечатление в палаццо Фарнезе, – это микеланджеловская лестница: длинные, то есть широкие, в две ступни, ступени, совсем невысокие. Поэтому идешь не так, как по нашим привычным лестницам, наступая в полступни, чувствуя подъем каждой ноги, а совершенно легко, полностью ставя ногу, не подлаживаясь к искусственному ритму лестничной гармошки. Лестница, спроектированная с учетом естественного человеческого ритма шагов, по ней не замечаешь, как преодолеваешь пролет. Чудо! А вниз идти уже не так приятно, все-таки спускаться мы привыкли быстро, стремительно, а тут не получается так, несмотря на удобные каменные поручни.

В люнетах – фрески-обманки Антонио Чиполла. Вид Пармы над дверью. Стансы с гротесками, стиль гротеско.

Ожидая времени своей экскурсии, я сидела в тени одной ниши возле арки, перекрывающей виа Джулиа, а до меня в ней сидели двое: обычный паренек и молодой священник, потом вышла на Кампо-деи-Фьори, где торговцы, уже усталые за день, сворачивали свои лавочки, нищие попрошайки подсчитывали барыши, и над ними, над раскиданными ящиками, фруктами, цветами возвышался памятник Джордано Бруно.

Следующим после палаццо Фарнезе в моем плане было палаццо Спада. Чудесная арочная перспектива-обманка во дворике. Когда я зашла взглянуть на нее, ее показывали целому классу школьников, а на зеленой травке развалился кот такой величины, какой я и не могла себе вообразить…

Экспозиция меня раздосадовала: более дурацкого собрания, наваленного в одну кучу, я никогда не видела. Нет, конечно, в коллекции были отличные картины, но повешены они были совсем без вкуса, а иные просто заставлены антикварной мебелью, античной скульптурой малого размера, создавая такую какофонию, которую мне уже было трудно выносить.

Я вернулась в Трастевере, где на лестнице у фонтана возле моста сидели люди, усталые от июньской жары. Не только вода и тень привлекли их, но и прекрасные уличные музыканты, трубач и гитарист. Маленькая девочка на самокате ездила возле лестницы туда-сюда, немолодые женщины в шортах, заслышав музыку, невольно пританцовывали, а потом уже и откровенно пускались в пляс, поднимая руки к небу. Передохнув, я устремилась в Тестаччо, опять через весь Трастевере, перешла Тибр и дальше не знала, как пересечь шумное шоссе с машинами, взобраться на гору, у подножия которой тянулось длинное здание, принадлежащее Мальтийскому ордену. Пришлось долго-долго шагать вдоль Тибра до первого светофора, потом подойти к закрытой уже церкви, при входе в которую расположены знаменитые Уста Истины, а потом переводить дух в прекрасном розовом саду S. Prisca, вглядываясь в развалины терм Каракалы, раскинувшиеся за дорогой. Сижу и мысленно нахваливаю свои португальские отропедические босоножки, купленные в Сиене в прошлом году. Любая другая обувь дала бы о себе знать, а в них я чувствую себя как крылатый Персей. Я иду на гору трех церквей (хотя уже 19 часов, и они должны быть закрыты) ради одной из них – я мечтаю увидеть церковь Святого Алексея, человека Божия.

Basilica dei Santi Bonifacio e Alessio стоит на том же месте, где был дом его родителей и где он, двадцать лет не называя себя, прожил под лестницей, вернувшись из странствий. Этот сюжет я полюбила после стихотворения Маши Степановой «Ах, мама, что у нас за дворник…» – я не понимала его до конца, пока не прочитала Сереже Хализеву, и он, которому все христианские сюжеты знакомы, как родные (он много лет поет в церкви), сразу открыл мне главную тайну стихотворения, его архетипы. А потом еще и в римских заметках о. Г. Чистякова я прочитала об этой церкви такие нежные слова. Вот и шла к ней. Но, как это иногда бывает, внутренний образ этого места оказался больше, чем реальный. А поразила меня совсем другая церковь. И это уже не раз я испытывала: пронзает то, чего не ожидаешь увидеть вовсе.

Я говорю о церкви Санта-Сабины. Она грандиозная. Я открыла дверь и оказалась в огромном, совершенно пустом, светлом (свет шел из полукруглых огромных окон под сводами церкви, равномерно расположенных во всю – мне показалось – стометровую – длину нефа). Шесть или семь монахов пели молитву в небольшом приделе. Почти в центре, на светлом мраморном полу стояли два стула: один на другом, для того чтобы оградить от ног место подновленного мраморного рисунка одного из старинных надгробий. Кроме монахов, света, стульев и меня здесь никого не было. И в этой сосредоточенной простоте, в этом свете – единственном украшении стен – было столько не ожидаемого мною величия, естественности, грандиозности, что мне не хотелось уходить…

Попив воды из прицерковного фонтана, я вышла в сад с пиниями, большой, великолепный и простой одновременно. Пели птицы, кричали чайки, звонили колокола, я заметила у самой стены черное шелковичное дерево все в плодах, подошла к нему и наелась шелковицы. Любимый с детства, с лета в Дахновке, и так редко достающийся мне вкус этих ягод. Вспомнила, что год назад купила стаканчик белой шелковицы во Флоренции, на рыночке перед Санто-Спирито.

Потом подошла к смотровой площадке. Вправо расстилалась панорама города, с форумом, храмами, мостами. На толстой каменной стене сидела в позе лотоса индианка, на лавочках целовались влюбленные. Я смотрела со стены вниз, на шоссе и набережную, вдоль которой недавно шла. И мне опять предстояло идти, подниматься по дороге все выше: к церкви Сант-Алессио и дальше. По дороге я придумывала, как я когда-нибудь напишу рассказы или сказки и они будут называться «Кошки Сант-Алессия» (пять черных кошек, я их на самом деле встретила там), «Стулья Санта-Сабины», «Шелковица Санта-Сабины».

Потом взгляд в знаменитую скважину в стене, в которую виден купол Святого Петра, и длинная дорога домой. В одну из церквей Трастевере (было уже совсем темно) меня пригласили зайти, вручив горящие уже свечи. Я взяла их, но несколько мгновений спустя захотела отдать обратно – не могу переносить насилия даже в такой форме.

4 июня

Я еду в монастырь Св. Бенедикта в Субиако (воспользовалась советом прекрасной Галины Ельшевской). Это 50 минут езды от метро Понте-Маммоло. По дороге к метро – на остановке 64‐го автобуса встретила женщину, которую я считаю теперь идеальной римлянкой. Лет 45. В белом полосатом костюме (платье + пиджак). Рыжие крашеные волосы. Малиновые босоножки на твердом каблуке. Золотая сумка через одно плечо и бежевая на другом. Но главное: черные перчатки (а рукав пиджака три четверти). Хотелось за ней идти, забыв обо всем. Шофер автобуса случайно закрыл перед ней дверь – она с шуткой обсудила это с ним.

Сейчас, уже в пригородном автобусе, я еду на втором этаже. Первое кресло. Ноги на лобовом стекле. Слушаю Моцарта. По дороге, на равнинах с оливковыми деревьями, вдруг торчит какая-то огромная бутылка, с наклоненным горлышком. А ближе подъехали – стало понятно, что это церковь новой авангардной архитектуры, блестит, из металла…

На маленькой площади в Субиако пять минут подождала местного автобуса, на котором подъехала до монастыря сестры Бенедикта – Санта-Схоластики. Вижу, что он огромный, и хочется побродить по нему, но знаю, что в 12 часов закроют оба монастыря до трех часов, а моя главная цель – фрески в Сан-Бенедетто, поэтому от Санта-Схоластики, с ее оливковой рощей, иду по дороге выше в гору и на каком-то отрезке пути сворачиваю с шоссе в лес, чтобы идти путем паломников. Я совершенно одна. И в незнакомом лесу мне совсем не страшно, хотя у меня нет бумажной карты и отключен интернет. Есть тропинка, есть бело-красные отметки на камнях и деревьях, летают мотыльки, с каждым шагом кто-то из маленьких зверей бросается прочь от хруста сминаемых мною веточек. Я иду по лесу недолго, может быть, минут 30, 40, и вот за каменными воротами узкая тропинка, огороженная справа каменной оградой, а слева – горой. Один поворот, и я вижу махину монастыря, он вытянулся вдоль горы, пять его церквей переходят одна в другую, потому что высечены в скалах, но пока я вижу одну общую величественную стену, розарий внизу, сход двух гор и холм противоположной горы, весь покрытый лесом. Очень тихо. Во всем монастыре живут шесть монахов, когда я входила в первую церковь, встретила одного. И следующие два часа я бродила по церквям совершенно одна, и я вся ушла во фрески, которыми украшены стены всех пяти церквей от пола до потолка. Высшая церковь, самая высокая из всех, с маленьким балкончиком на левой от входа стене. А на правой – вход Господень в Иерусалим. Он на ослике, а рядом очень трогательно идет еще один ослик, без всадника, вдали на деревьях дети расселись на ветвях, а другие дети водят под деревьями хороводы. Три девы, и ангел показывает им на пустой грот. Здесь эта деталь наполнена двойным смыслом: пустой грот здесь не только знак вознесения, но и намек на трехлетнее отшельничество Бенедикта (он жил тут три года в пещере – и этот грот тут же, внутри церквей). Внутренняя церковь, двухуровневая, на потолке в одном месте крылатые евангелисты – Лев и Бык. С такими потешными улыбками, не описать! На стенах – рыбы, волны, рыбаки. Capella della Madonna. Смотрю и понимаю, как же хорошо им вместе, Марии и Иисусу. Ангелы играют. На Успении – Иисус вместе с Марией и ангелы играют по-прежнему, на Рождестве – Иисус и Мария глядят друг на друга, никто-то им не нужен больше…

Я ходила кругами: первый круг по всем церквям, чтобы просто понять, как они перетекают друг в друга, второй – для уяснения композиций росписи, третий – поздороваться с уже любимыми деталями и увидеть новые, дальше я сбилась со счета. Мне все не верилось, что я тут, что это человеческих рук дело, что тут просто живут шесть человек. И вдруг мое одиночество было нарушено: монах привел с собой целую группу японцев. Первые пять минут я досадовала: атмосфера в церкви резко изменилась. Но когда группа зашла в грот Бенедикта – там скала, свечи и мраморная фигура Бенедикта, – я вдруг услышала прекрасное пение, это молились японцы, невероятно красиво, все пространство еще раз преобразилось.

Я опять в верхнем храме: на фреске рядом с пастухами у костров сидят какие-то то ли монголы, то ли китайцы – почему? что они делают тут?

Я смотрю на гору, на скалу вниз, где розарий и крыша прохудилась, и мне видно, как летают бабочки. А у монастыря Санта-Схоластика был фонтан с краном. Я повернула кран, чтобы напиться воды, но из него вылетела пчела и лишь потом, мгновение спустя, потекла вода.

Дорога вниз к Субиако. Ящерки и мотыльки вели меня. В лавочке я купила голубые четки, леденцы, которыми угощала всех на работе и сама лечила горло – они были с эвкалиптом, икону св. Франциска (монах-продавец сказал мне, что это изображение из их монастыря и оно первое по времени изображение Франциска), маленького св. Бенедикта для Степы Ванеяна, о котором – как о своем друге и о московском собрате по служению здешним бенедиктинцам – я рассказала монаху. Меня восхитило, что, отдавая мне четки, он перекрестил их и прочел маленькую молитву. Тем же лесом я вышла к шоссе, миновала Санта-Схоластику, уже закрытую, спустя некоторое время прошла мимо развалин виллы Нерона и поняла, что хорошо бы мне поймать машину до автобусной площади в Субиако. Шофер первой остановившейся – маленького фургончика – спросил, куда мне, и извинялся за то, что сам едет в другую сторону и нам не по пути. А вторая машина остановилась, подождала меня. Ее водитель оказался директором римского оркестра, живущим в Субиако. Мы говорили о том, как портят новые дома старые города, как это начало происходить в Субиако, и как это трудно переносить в больших городах – «В Берлине, например, где у нас были гастроли». Насколько я смогла понять, мой дирижер интересуется музыкой малоизвестных композиторов эпохи Баха, называл их имена, но они быстро испарились из моей бедной головы. Прощаясь, этот вежливый человек произнес, что счастлив был со мной познакомиться, протянул визитную карточку и выразил надежду, что мы, может быть, увидимся еще, если он приедет когда-нибудь в Москву.

Вернувшись в Москву, я описала еще раз это путешествие:

К пещере, где три года Бенедикт

Жил одинок, на белый свет сердит,

И где близнец-сестра Схоластика-девица

К нему не смела ни подняться, ни спуститься,

От Понте-Маммоло по виа Тибуртина

В автобусе пустом, всего за семь с полтиной

Пред лобовым стеклом устроившись удобно

Коленками к лицу – в позиции утробной —

Я ехала одна, и мимо проплывали

То кипарисов ряд, то склады-госпитали,

То стайка бегунов, то старичок в авто,

То рощица олив без косточек, а то

Рекламные щиты с бумагой прошлогодней,

Словом, провинция, как римлянка в исподнем,

Спиной поворотясь к туристу-иностранцу,

Не думая привлечь и подпустить обманцу,

Жила себе. И вот у триумфальной арки

Была конечная и новые подарки:

Дорога в трещинах, обочины простые,

Пылинок видимых движения пустые,

Невидимых зверей шуршание и хруст,

И вдруг – как новый дар – вставал цветущий куст,

Свистели пеночки, порхал балет лимонниц,

Нес щепку муравей, забив на этих модниц.

Через веселый лес за полчаса пути

К монастырю в горах мне довелось дойти,

Не встретив ни души. И только два монаха

Проплыли предо мной, идущей не без страха

Вдоль каменной скалы, и скрылись. И о том,

Как я бродила там и что было потом —

Не буду говорить. Но на пути обратном

Меня подвез шофер в своем «пежо» приватном,

Я помню до сих пор про дядьку-итальянца,

Вот этого. С прекрасным чужестранцем

Свела меня судьба. Он римский дирижер.

Живет в Субьяко. И надеюсь, до сих пор

Здоров.

Из Субиако я решила ехать не в Рим, а в Тиволи, чтобы посмотреть виллу Грегориана (мы с Ваней в марте 2014‐го побывали на вилле Адриана и на вилле д’Эсте). Мне хотелось еще раз увидеть фонтаны виллы д’Эсте…

Пока я ждала автобуса до Тиволи, разговорилась с немолодой дамой, которая любезно объяснила, где мне сходить, и когда я фотографировала через окно автобуса какие-то акведуки и замки, называла их и даже подсказывала, в какую сторону смотреть, чтобы не пропустить ту или иную красоту.

Вилла Грегориана представляет собой две небольшие сходящиеся горы, вдоль которых вьется тропинка, приводящая путника то к одному, то к другому водопаду, гроту, смотровой площадке. Никаких иных удовольствий, кроме чистого наслаждения видами и красотами природы. Стоит присесть на лавочку и тихо просидеть на ней пять минут, как открывается тайная жизнь этого места: по связкам поленьев (такими тут перекрывают обрывы или пути оползням) бегает зеленая ящерка, вылетает из кустов птичка с рыжей грудкой, и ты видишь наконец, кто это так пел все время пути. Шум большого каскада вдали и пение птиц – единственные звуки, которые тут есть. Но сил на виллу д’Эсте у меня уже не было, это почти сразу стало понятно. Когда подходила к большому каскаду, губы сами собой раздвинулись в улыбку, потому что раньше водопада я увидела огромную радугу, половина ее дуги висела над зеленым лугом, половина – над камнями скал. Пока я провожала взглядом потоки низвергающейся воды (этот водопад немного ýже того, что нам показывали Юля и Аркаша близ Юджина, но раза в три выше), пока доставала фотоаппарат, радуга успела вдвое уменьшиться. Потом выросла опять. «Что за чудо? – дивилась я, – растущая радуга, никогда не видела такого!» А потом сообразила. Было немного ветрено, и ветер менял и направление, и силу, от этого и капельки воды, образующие радугу, строились все время иначе, чем миг назад, поэтому и получалась растущая и убывающая радуга.

У другого водопада, того, что теряется в зарослях кувшинок, меня попросила сфотографировать ее канадская китаянка. Я научила ее раскинуть руки, а не стоять, потупив глаза, она посмотрела на получившуюся фотографию и просияла: никогда так красиво не получалась…

Я полежала на лавочке у самой воды, набралась сил для подъема вверх, но по дороге меня еще ждали маленькие пещеры.

Тихие улочки Тиволи, где идет своя жизнь. В церкви одна старушка. От Тиволи до Понте-Маммоло ехали еле-еле, это была другая дорога, не такая красивая, как в Субиако, скучная, тряская. У метро развернулся негритянский рыночек, где я купила себе черные мягкие широкие брюки, назначив им быть вместо пижамы: ведь в Копенгагене предстоит ночевка в общем номере для мужчин и женщин, и мне нужна комфортная одежда.

Автобус, подвозивший меня от вокзала Термини, встал, поломавшись, на площади Венеции и высадил пассажиров. Я оказалась рядом с тем же лотком со шляпками и кепками и опять примерила серую кепку с бантиком, и она опять оказалась мне мала – как год назад – в марте 2014-го. Пока я занималась примеркой, продавец держал мою клубнику, а когда я извинилась, что не покупаю (мала!), сам положил мою коробочку клубники в пакет – так удобнее!

Когда я сошла на Кьеза Нуова и шла по мосту в свой хостел для женщин Орса Маджоре, мне дано было увидеть родителей маленького мальчика, чья могила – или, скорее, памятник с игрушками, цветами и фотографией – встречает меня на мосту. Какова вероятность того, что увижу тут поседевшего его отца и красивую мать, поливающих цветы и прибирающих игрушки? А вот – дано – и запомнено с благодарностью.

Вечером в отеле меня ждал еще один сюрприз. В нашем тихом внутреннем дворике, где мы с котом встречали каждую ночь, слушая, как падают сухие листья магнолии, проходил вечер аргентинского танго. Играл живой оркестр, танцевали пары. Сначала я любовалась с балкончика нашей общей для всех кухни (это примерно третий или четвертый этаж), а потом спустилась вниз. Ничего эротичнее этой сдерживаемой страсти танца я не знаю. Я не спускала глаз с лучшей пары: молодой, но довольно полный господин и девушка в простой серой майке-платье с чуть спущенным плечом и черных коротких сапожках. Мне передавалось их сообщничество, то, как они чувствовали друг друга, делая повороты, переплетая ноги в фигурах танца, держали спины. Научиться танцевать аргентинское танго – теперь важнейшая цель нашей жизни. Ваня, которому я сообщила об этом по телефону, смиренно привыкает к этой мысли.

5 июня

Утром возилась час с перекачкой фото с планшета на флешку, преуспела, кажется. Быстро позавтракала и отправилась гулять – перешла мост к пьяцце делл’Оро – зашла в церковь Сан-Джованни-деи-Фьорентини. Но забыла очки, поэтому картин не рассмотрела, но зато обратила внимание на золотой след – слепок ноги до подъема – …Марии Магдалины. Немаленькая ножка, откровенно говоря. 40‐й, наверное, размер. Чего только не бывает среди реликвий.

Когда вчера в монастырской лавочке у бенедиктинцев покупала икону Франциска Ассизского и продавец, пожилой и очень добрый монах, объяснял мне, что это первое изображение Франциска – и оно здесь, у них, – я расстроилась, что не могу вспомнить, что только что видела его и осмысленно сфотографировала. Потом выяснилось, что фотографию я сделала, но, видимо, была так впечатлена всем ранее невиданным, что элемент уже хорошо знакомого мелькнул по краю сознания и был зафиксирован полуавтоматически.

Утренняя прогулка была совсем недолгой: в 10 часов отходил мой поезд в Ареццо. Сейчас я в нем. Напротив меня в купе сидит девушка, на коленях у нее толстенная книга Edoardo Sanguineti «Mikrokosmos», за время пути книга не раскрыта ни разу. Я смотрела в окно, в придорожной полосе попадались маки, как и вчера в лесу Субиако возле тропинки. Одни из самых любимых моих цветов (после белоснежных шаров хризантем). Когда я гляжу на них, я всегда вспоминаю волошинскую гору в Коктебеле. Этот подъем, который совершаешь по инерции, не зная зачем, а оказавшись на могиле, понимаешь замысел Волошина: это его последний подарок каждому поднявшемуся. Крымские горы, дали видны во всей своей грандиозной слоистости, и этот дар ты получаешь от человека, которого уже нет, и это пронзительно.

В розарии Сан-Бенедетто вчера я встретила двух жительниц Вены и разговорилась. Они почему-то очень впечатлились, что я сама и одна приехала сюда (они – с группой, которую я так и не увидела), хвалили мое «отличное произношение», я возражала: я же все время делаю грамматические ошибки и знаю совсем немного слов. Но они вдохновили меня, и я решила похвастаться: стала читать Рильке: «Wer jetzt kein Haus hat, baut sich keines mehr…», они подхватили, до конца стихотворение мы дочитали втроем. Я спросила: «Это у вас учат в школе?» «Да!» Тогда я рассказала им о погрустневших и вытянувшихся лицах немцев-экскурсантов в музее Пастернака: как только я, показывая на письменный стол Пастернака, сообщила, что за ним был переведен весь «Фауст» («учили в школе» – и острое желание никогда больше не слышать названия этой книги). Мои венки захохотали.

Вспоминала деревянные скамейки на дорожках виллы Грегориана: они именные, то есть на каждой написано, в честь какого человека она установлена. Так же было и в Лондоне, и в Ассизи. Правильное дело. Хорошо бы и у нас так стали делать.

Сейчас в поезде сбилась со счету уже – сколько тоннелей под горами мы миновали, от бешеной скорости закладывает уши.

В Ареццо я быстро нашла хозяина квартиры (он жил на соседней улице и отвел меня в мои апартаменты, показал, как что устроено, и ушел). Это самое комфортабельное житье на моем пути. Мне предстоит провести здесь три ночи. Отдельная комната в трехкомнатной квартире. Общие комната, ванная, кухня. И комната второго жильца, «un ragazzo», сказал хозяин. Я немного напряглась, но решила: все будет отлично, ведь я так решила. Буду запирать комнату на ключ, и все будет прекрасно. Вечером я действительно слышала звуки жизни другого существа, довольно деликатные, приглушенный звук телевизора, хлопки дверей. Утром третьего дня сосед заглянул в ванную комнату, где я стирала над раковиной свои носочки. Мы созерцали друг друга несколько секунд, сказали итальянское «доброе утро». Невероятный красавец лет пятидесяти пяти, высокий, стройный, загорелый, с седоватой бородой. Он шмыгнул обратно к себе в комнату, я побыстрее закончила стирку, и больше мы друг друга не видели. Неужели теперь он постучится в мои сны?

Но на самом деле в Ареццо мне нужно было решить одну прозаическую задачу. Собираясь в Субиако и зная про подъем по лесу в горах, я решила сменить свои гениальные португальские босоножки на спортивную обувь – кеды – и в результате получила противную водяную мозоль, сразиться с которой никак не могла, несмотря на пластыри. Она лопнула, рана болела. У меня даже не было с собой маникюрных ножниц (эти чертовы правила провоза ручной клади в аэропортах!). У меня был с собой антибиотик, который я решила все-таки начать принимать на всякий пожарный. Все-таки жара, в дороге нечем было обработать открытую рану. Предстоял поход в аптеку (я подготовилась к нему с помощью гугл-переводчика, потому что не знала по-итальянски ни глагола «натерла», ни «водяной мозоли», только стрептоцид оказался тоже стрептоцидом). В аптеке мне продали совершенно прекрасный пузырек, из которого лекарственный порошок можно было распылять в правильное место очень точно и экономно, я надела носок, и дальнейшее мое путешествие (до Москвы и в Москве еще почти неделю) проходило немного по-андерсеновски: каждый шаг я, как Русалочка, отчетливо чувствовала свою рану, но решила, что ничего, не страшно, обойдусь – ну и в самом деле, нога медленно, но зажила.

За Пьеро делла Франческа

По пути в аптеку я миновала площадь с отличным современным памятником: маленький Франциск стоит и разговаривает с губийским волком. Тот слушает, подняв хвост и приоткрыв рот.

Я добрела потихоньку до главного туристического магнита Ареццо – церкви с фресками Пьеро делла Франческа. Оказалось, что пускают в эту капеллу на полчаса, времени ждать почти час, а пока – не посмотрите ли соседнюю выставку: «Мир кофе»? – Ну почему бы нет? Я пошла на выставку, посвященную началу европейской кофемании, и совершенно не пожалела. Во-первых, в стеклянных витринах были выставлены серебряные кофейники самых различных форм, казалось, что каждый следующий побеждает соседа по степени изящества и грациозности. Фотографирование было безнадежно: серебро так сверкало, что запечатлеть можно было только блеск. Во-вторых, на стенах висели отличные картины, почти половина из частных собраний: прекрасные дамы XVIII века с чашечкой кофе в руках, светские хлыщи с кофейными подносами. На отдельном помосте стоял ящичек, в котором демонстрировалась объемная перспектива: силуэты домика, мебели, людей и предметов были вырезаны из отдельных листов, а вместе, если посмотреть на них в специальное отверстие, как в подзорную трубу, – ты видел настоящий поддельный кукольный мир. Здравствуй, Гофман! Не знаю, как называть этот прибор. Я вспомнила выставку Норштейна и Франчески Ярбусовой, в которой демонстрировались слои тумана на специальных стеклах, между которыми шагал Ежик со своим узелком. Тот же принцип: зритель не видит детали в их отдельности, а воспринимает картинку целиком.

Прекрасная мандолина, изображенная на одной из картин как одна из деталей комнаты, стояла неподалеку от этой картины. Чудесный шкаф, клавикорды, каждая поверхность которых была расписана: беззаботные пастушеские сцены, светские прогулки по искусно разбитым садам. Эту мебель начала XVIII века, с бесхитростными этими росписями, можно было рассматривать бесконечно, но приближались назначенные мне три часа, и я отправилась к Пьеро делла Франческа.

В капелле я вспомнила слова наблюдательной Алены, которые привел в своей книжке «Ошибки в путеводителе» Миша Айзенберг. Она разглядела одну нескромную деталь, которую теперь увидела и я. Отличные фрески, я честно и со вниманием разглядывала каждый метр росписи, но… они никак не задели, не взволновали меня. Я вышла из часовни немного разочарованная и тут – на другой стене, возле которой никто не задерживался, – увидела фреску такой удивительной силы, такой тонкой работы, такой немыслимой одухотворенности, что забыла обо всем. И вот перед ней я и простояла самые главные минуты в церкви. Имя автора мне раньше не встречалось. Никколо Соджи. Вечером я рассказала об этом впечатлении Ване, и он сразу прислал мне главку о нем, написанную Вазари. Вот кого я сразу полюбила в Ареццо. Ради этого стоило приехать сюда. Никколо Соджи.

Вечером я поднялась по нешироким улочкам к главной площади, на которую выходит главный храм Ареццо – Cattedrale dei Santi Pietro e Donato, встречи с ним я ждала с того мгновения, когда увидела фотографию путеводителя. Немыслимые по произвольности колоннады, созданные в разные века и образовавшие неповторимые черты: храм-гора, забытый кирпичный гребешок волшебного великана. Однако чистого впечатления от созерцания этого фасада я получить не смогла. Через два дня в Ареццо должна была открыться традиционная антикварная ярмарка, на время которой весь город превращается в лавку древностей под открытым небом. Окрестные торговцы заранее привозили свой товар. Прямо на прекрасной площади, наклоненной на 30 градусов, стояли несколько грузовиков, из которых были вынуты диваны, шкафы, кресла, столы. Между ними уже стояли ящики со всяким добром. Больше всего мне понравились две огромные зеленые бутыли, в стеклянном пузе которых отражались окрестные дома, и голубые, розовые, прозрачные стекла из тысяч светильников, лежавшие грудой в одном из ящиков и устало сверкавшие в лучах закатного солнца. Я поднялась еще выше и оказалась в саду, заканчивавшемся каменной стеной, окружающей город. Примостившись на ней, я смотрела на синие тосканские холмы, простиравшиеся далеко-далеко, и была по-настоящему счастлива.

На покатой площади в Ареццо

громоздились старые буфеты.

Я меж них ходила как лунатик

и глазела на стекляшки ламп.

Невозможно было насмотреться,

зазывали кольца и браслеты,

ангелы и блюдца Христа ради,

ложки, чашки, всевозможный хлам.

В кляссерах альбомов фотоснимки

умерших, старинные пластинки,

выцветшие платья и ботинки,

все для новорожденных и дам.

И потом в одной старинной церкви

женщина, торгующая в лавке,

мне велела взять пирог огромный:

«Ты одна, и значит, пилигрим!»

Как похож Дейнека на Франческу,

думала, разглядывая фрески.

Лежа под высокою сосною,

на границе города и парка,

я смотрела, как садится солнце,

и пыталась одолеть пирог.

…А теперь лишь мальчик из Ареццо

на страницах моего альбома –

как я рада, что пока он с нами,

не уплыл к другим, остался тут.

6 июня

День неудавшегося паломничества и внезапного набега во Флоренцию.

У меня была мечта съездить из Ареццо в монастырь на горе Ла Верна, стоящий на том месте, где Святой Франциск получил стигматы. Ближайший к Ла Верна городок – Биббьена. До него 50 минут ехать на поезде. А потом уже – голосовать или искать автобус. Я купила билет до Биббьены и положилась на авось. Единственный пассажир во всем вагоне (а может быть, и во всем поезде), кроме меня, – немолодая женщина, с которой мы и проговорили почти все 50 минут дороги. Она из маленького городка около Биббьены, название я тут же позабыла, хотя бумажка с ее адресом должна где-то у меня сохраниться: я люблю привозить из путешествия все билетики, музейные проспекты, иногда перебираю их, потом складываю в один пакет и зачем-то храню годами.

Мальчик из Ареццо

Она работает учительницей в школе. Преподает французский язык. В классе есть и обычные дети, и – как это у нас теперь принято говорить – дети с особенностями в развитии. Нагрузка большая, работа нелегкая. Есть и семья, и дети, уже взрослые. Вдруг спросила меня: «Что вы больше любите: море или горы?» Я – подумав: «И то и другое, не могу сказать, что больше». «А я – море. Ведь я родилась в Сицилии». И вот, оказывается, жить в этом холмистом тосканском раю – для нее означает тосковать по синему морю, по белым барашкам, по соленому ветру. «А чем занимаетесь вы?» – я рассказала, что в последние годы все больше сижу в архивах и вынимаю на свет божий судьбы безвестно канувших в Лету поэтов, которые мне становятся иногда ближе моих близких. Иногда мы проезжали какие-нибудь красивые цветы, и я успевала спросить, как они называются по-итальянски. Занятие праздное, потому что память у меня ужасная и, чтобы запомнить новое слово, мне нужно повторить его не раз и не два. Моя спутница вынула из сумки пакетик, в котором лежало ее вязание. Она вяжет из хлопчатобумажных ниток очень тонким крючком прекрасных разноцветных бабочек. Вернее, показала она мне, сначала это просто цветок, но потом он складывается пополам, ниткой перекручивается особым образом, два хвостика образуют бабочкин хоботок. «Возьмите на память, какая Вам нравится». Я выбрала оранжевую с желтым и рассказала ей, как вязала в московском метро и услышала голос старухи за спиной: «Не переставайте вязать, вяжите!» – и почувствовала почему-то не себя саму Паркой, а ее (об этом есть верлибр в «Глухом ушастом»).

Железнодорожная станция Биббьены находится в долине, а сам городок на вершине холма. Автобуса до Ла Верны ждать четыре часа. Я решила: как раз успею посмотреть Биббьену, и стала подниматься по дороге. Дорога шла мимо вилл, за которыми раскинулись оливковые рощи, поля, леса и холмы, вдали поднимались следующие холмы, за которыми виднелись еще и еще. Было очень красиво, безлюдно. У въезда в город на маленькой площади я перевела дух и съела мороженое. Несколько человек с интересом разглядывали меня. Пошла по улицам. Открыта оказалась лишь одна церковь с отличными композициями кого-то из Делла Роббиа, но главный собор на ремонте. А больше в городе смотреть было просто нечего. Только узкие улицы, виды на окрестные холмы. Пресытившись прогулкой за час, я решила, что умру с тоски дожидаться автобуса еще три часа – и жалко времени: хотелось увидеть так много, и обидно сидеть на одном месте. Решила выйти на дорогу и голосовать. Стояла минут двадцать совершенно безуспешно. Не остановилась ни одна машина. Такси тут нет. И я решила ехать обратно в Ареццо, а оттуда на полдня во Флоренцию (это 40 минут): раз не хватило мне крепости духа, чтобы попасть в Ла Верну, пойду наконец смотреть Палатинскую галерею во дворце Питти: я умудрилась миновать ее, хотя три раза уже была во Флоренции.

Для больной ноги было наслаждением отдыхать в поездах. Все билеты на дальние переезды я покупала из Москвы, и эти билеты не нужно было компостировать на перронах, поэтому я расслабилась и совершенно забыла, что это необходимо, когда покупаешь билеты пригородных электричек. Вдруг вспомнила: и умудрилась выйти на полминуты на полустанке, прокомпостировать билет и впрыгнуть обратно в вагон, в который как раз зашла кондуктор. В другой раз – это будет через несколько дней – по дороге из Болоньи в Равенну я все-таки совсем зазеваюсь, совершенно забуду об итальянских порядках, и меня оштрафуют на 5 евро, несмотря на честно купленный, но не конвалидированный билет. Диментикато и есть диментикато!

Флоренция после тихого Ареццо и пустынной Биббьены показалась туристическим адом. Жара стояла страшная. Я перешла на левый берег, наполнила в маленьком фонтане бутылку воды, преодолела огромную площадь перед дворцом Питти, купила билет и два часа пробродила по галерее. Не записывала ничего в блокнот, а только фотографировала, и жалею об этом. «Иметь или быть» – иметь только фотографии – означает «не быть».

7 июня. Ареццо

Я сижу в веселой, нарядной церкви Св. Августина. Довольно сильно болит нога, но я присыпаю рану стрептоцидом и пью второй день эритромицин, авось не помру.

Церковь снаружи простая и суровая, а внутри очень нарядная, барокко, но не чрезмерное. Светло-зеленый потолок, розовые завершения полуколонн, сочно-зеленые складки вокруг главной иконы. Живопись Никколо Соджи развалилась на части, сфотографировать невозможно, чтобы передать, какие там лица. На воскресной службе – примерно двадцать человек. Тут очень хорошо.

По дороге на площади было какое-то небольшое скопление людей, я подошла поближе, они обсуждали что-то, а двое за столиком бесплатно раздавали белые майки, на которых был призыв голосовать за какого-то неизвестного мне человека на следующих выходных. Я подошла поближе и попросила одну большую майку: Ване в подарок.

Зашла в главный собор Ареццо. Шла служба. Никогда не видела такого – весь потолок в прекрасных фресках, которые я, конечно, не успела разглядеть во всех подробностях. Но потом – в прицерковной лавочке – со мною заговорила сестра-продавщица. Узнав, откуда я и что я одна, она спросила: «А Вы ели сегодня?» – «Да, конечно!» – удивилась я. «Нет, раз Вы путешествуете, я должна дать Вам хлеба». Я изумленно глядела на нее, а она повернулась к большому мешку, вынула оттуда огромный итальянский пирог: невероятной толщины, с сыром и томатной пастой внутри. «Но для меня это слишком много!» – «Ничего, я Вам отрежу кусок» – и протянула мне кусище, которым я питалась следующие два дня. Я ликовала: мне дали хлеба как нищей, как настоящему пилигриму! Сестра подарила мне изображение Madonna del Conforto, иконы, особенно почитаемой в этой церкви. Я потом подошла к ней и помолилась. Она – в самой главной капелле, вокруг нее четыре отличные композиции кого-то из семейства Делла Роббиа.

В той же лавке сердце подсказало мне, что я хочу один картонный крест. Оказалось, конечно, что это знаменитое распятие из Ассизи. Кто я такая? Я совсем не достойна всего, что выпало мне. Поверхностная туристка, которая не успевает отвечать сердцем на увиденное.

Я второй раз в Музее Средних веков (первый раз была тут в первый же вечер в Ареццо). Сразу стала смотреть недосмотренные в первый раз тарелки XVI–XVII веков. Здесь есть все на свете сюжеты: и греческая мифология, и Ветхий и Новый Завет, и Гомер, и Неистовый Роланд, и Афинская школа. Просто настоящая энциклопедия!

Перед этим зашла в музей Дуомо. Там три удивительных распятия, XII или XIII век, очень старые. Невероятные лица на них. Фрагменты каменных архаичных фигурок, узоров. Это – мое, раннее Средневековье, странные, наивные и очень выразительные линии. Каменный св. Себастьян (никогда не видела ничего подобного! и в самом деле, невозможно в такого не влюбиться. Вот бы Архиппов увидал! Одна из его книг стихотворений имеет подзаголовок «Сны о Себастиане Нарбоннском») и картина моего любимого Никколо Соджи.

«Мадонна с младенцем» Лоренцетти с двумя святыми слева и справа: св. Екатерина и св. Агнесса – у нее в руках барашек, а черты лица совершенно грузинские.

Черный ангел Guariento, тоже немного грузинский.

Giovanni d’Agnolo di Balduccio. Мадонна, а в плаще ее весь приход – почти весь зал его, но он очень статуарный, по статуарности это не фрески, а почти мозаики.

А вот Spinello Aretino «Христос с Мадонной и Иоанном» – уже очень живой. А он на двадцать лет старше Бальдуччо!

Parri Spinelli. Архангел Михаил, св. Бернард, ангелы с трубами.

Bartolomeo della Gatta «San Rocco davanti al Palazzo della Fraternita» – это у него три человека перед дверью, один с лесенкой.

Наступает такая тишина внутри меня, когда я смотрю на этих маленьких людей. Сейчас кажется, что в дверях там не один, а двое, значит, их четверо. Мастерская композиция.

Giovanni di Ser Giovanni detto lo Scheggia. Мадонна с младенцем, а он перевит как бинтиками – обычно в таких рисуют Лазаря – и два ангела с музыкальными инструментами потрясающе скосили глаза на него. Все смотрят на него, а Он – на нас. Но есть ли мысль в его глазах?

И вот я перед обретенным для меня Soggi. Богоматерь в обмороке. Почему-то вспомнила день смерти *. Как ** сидел на диване, привалившись к стене. Чему положено совершиться, совершается, а люди помогают друг другу перенести это. Вот что я вижу. Еще один дальний план с тремя крестами – все уже пустые, но они едва видны на неярком фоне – который как осколок выцветшей радуги – «знать, где сидит фазан».

Видение св. Бенедикта. Нимб с золотыми змейками, а что он увидел, бородач, нам не видно. Это Domenico Pecori.

Купила сыру и пять фаршированных перчиков и пришла в сад, ноги уже очень устали, в следующую поездку надо брать с собой охлаждающий крем от усталых ног. Сыр купила не там, где хотела: искала позавчерашнюю сырную лавку, в которой продавщица, узнав, что я не знаю, какого сыра мне хочется, послаще? поострее? – стала отрезать мне увесистые кусочки, и я совершенно наелась, пробуя. Купила тогда там два сыра – с какими-то травами и перцем – вот бы еще найти бумажку с названиями… Сегодня полчаса бродила, пытаясь опять найти эту лавочку, но мне не везло. В саду я легла под сосной, смотрела в небо. На башне начинали бить колокола. В сад под барабанный бой приходили ряженные в средневековые одежды юноши (но я видела похожих в прошлом году в Сиене и не меняла позы, не уходила за ними вслед). Потом – спустилась вдоль городской стены до главных ворот, от которых в центр города поднимался бесплатный эскалатор. На стенах вдоль движущейся лестницы были сильно увеличенные лица с фресок Пьеро делла Франческа. Такой городской бренд. Что-то все-таки есть в нем от Дейнеки.

На обратном пути – Сан-Доменико рядом с Дуомо, там Чимабуэ. Я минут двадцать ходила по огромной церкви, в которой кроме меня не было никого.

8 июня

Поезд Ареццо – Болонья, отбыл в 7:32, несется быстро, виды Тосканы и тоннели сменяют друг друга, уши закладывает. В 7:25 отходил поезд во Флоренцию, который я приняла за свой и стучала кулачком в двери, которые закрылись перед моим носом. Отличная сцена из комедии положений.

Нога сегодня уже совсем болит, но «мы это преодолеем».

Пейзажи Тосканы: первые один-два-три холма и всегда голубоватые холмы вдали – «синеющие» (знаю, что «яснеющие», но всегда читаю про себя с ошибкой и так больше люблю, как и Пастернака, всегда поправляю: «и пахнет седой резедой горизонт»). То разлив реки, то оливковые рощи, то виноградники, то просто поле или роща, кипарисовые аллеи. Часто деревья очень выразительны, так как отдельны. Каждое со своей красотой. Свернутая в рулоны сухая трава, желтые кустарники, гряды маков. Иногда мелькает замок на вершине холма. Иногда я за маки принимаю красные пластмассовые заборчики…

Во Флоренции в мое купе подсела старая монашка с заклеенным глазом и сразу стала излагать паре вежливых итальянцев все свои дела и проблемы.

Вторая остановка после Флоренции – Прато. В эти места я еще не ездила («куда еще не ступала нога веденяпинских букв» – как сказано в бессмертной рецензии Степы Бранда).

Монашка все время говорит, а я утешаюсь Псоем Короленко. Возле Прато какие-то склады, амбары, вышки, граффити – тусклое все, если бы не холмы вдали.

Потом холмы вдруг превращаются в горы, промышленность уходит, по-прежнему очень много тоннелей. Селения теперь в долинах, а не наверху горы, куда уже и не добраться запросто.

Девушка-соседка с длинным хвостом такая прилежная, всю дорогу делает уроки.

Тоннель в горах невероятной длины, и теперь горы стали уже и с каменными проплешинами, а до того все были покрыты лесом. Слушаю танцевальную музыку 30–40‐х годов. Монастырь в скалах очень далеко, потом равнина и город Сан-Руфино, который незаметно становится Болоньей.

В Болонье у меня совсем немного времени: в 14:16 я еду из нее в Падую смотреть Джотто, а вечером возвращаюсь в нее ночевать.

Пробег по Болонье с больной ногой и отличным результатом. Быстро нашла свой хостел, на ресепшене рагаццо болтал по телефону, так как чек ин только в 14, а я пришла около 10. Показал, не переставая болтать, где можно оставить рюкзак, дал карту города. Далее мои успехи таковы. 1) Каскад церквей Санто-Стефано. Невероятный. Место, которое заражает своим ритмом, и как бы ты ни торопился, все равно внутренне останавливаешься и тихо следуешь за перетекающим архитектурным пространством семи церквей. 2) Базилика Сан-Доменико, где служитель церкви мне и еще нескольким посетителям разрешил подойти к могиле святого Доменика – пышному надгробию, с отличным мраморным саркофагом Никколо Пизано и Арнольфо ди Камбио, в котором хранятся мощи. Один из ангелов там микеланджеловский, но я об этом позабыла и преспокойненько прошла мимо него, медленно обходя саркофаг и рассматривая барельефы, очень выразительные.

Местность вокруг Болоньи равнинная, без единого холма. От Болоньи до Феррары всего 25 минут. Поезд едет вдоль каких-то полей, то желтых, то зеленых. После Феррары довольно широкая – с Москва-реку – река. Смешные эти географические описания, напоминают мне одно место в повести моей дочки Маши, тогда шестилетней, о нормано-артезинском бассете, который летел в самолете «в новеньком, только что купленном ошейнике с телефоном его бабушки» и о котором сказано: «он не знал, в какую страну он летит, но он много знал об этой стране».

И вот я в капелле Скровеньи. Больную ногу просто уже никак нельзя не замечать. Благовещенье у Джотто суровое. Мария с косами вокруг головы. И вот я скажу кощунственное. Этого Джотто лучше всего смотреть в хорошем альбоме. У меня есть такой, совершенно неподъемный, я от него быстро устаю, так как люблю читать книги, установив их на животе и оперев на колени. А с этим приходится ползать по полу, если хочешь что-то выписать о схеме сюжетов. Капелла ничего не прибавила, кроме общего впечатления, довольно скромного. Отведенные нам двадцать минут я в основном потратила на рассматривание ада и мучений грешников. Смешное время. Ни во что не погружаешься. И изволь два раза смотреть фильмы со сладким голосом диктора, прежде чем пустят в саму капеллу (идиотские здешние порядки!). Дальше по Падуе просто ходила-бродила и совершала только правильные действия: бокал сока из свежевыжатых апельсинов, бокал вина, мороженое. Дорогу к площади Прато-делла-Валле, второй моей цели в Падуе, все местные жители мне объясняли с исключительной любезностью. А один из них – Джованни – мой ровесник со странным выговором, к которому я не сразу привыкла, даже провожал меня целый квартал и немного рассказывал о том, что попадалось на пути: лев святого Марка, палаццо Комунале. Потом я вышла на самую прекрасную площадь в мире – Прато-делла-Валле, допила там вино (бармен-украинец специально сбегал для меня в соседний магазинчик за одноразовым стаканчиком, когда я объяснила ему, что мне не надо в красивом стеклянном, потому что я хочу идти с вином по улице и пить понемножку, а на сидение у меня просто нет времени), несколько минут полежала на траве – заметила, как летают ласточки.

9 июня

Еду в Равенну. Спала на втором этаже двухэтажной кровати, куда с трудом забиралась (нога!). Утром чудесная короткая прогулка по Болонье к главной площади с Дуомо. Собор, низ которого в бело-розовом мраморе, а верх кирпичный (кирпичи вставлены треугольниками и образуют как бы чешую дракона), очень суровый, эпический. Болонья – город свежего ветра, очень пригодный для жизни: плоский. Весь город ездит на велосипедах, утром и вечером все совершают по центру города спортивные пробежки, так как машин не очень много даже в центре и воздух свежий. Эти аркады, бесконечные и такие удобные. На узких улочках они только с одной стороны, с учетом тени (жарко!). (Мозоль теперь и на правой ноге, но небольшая.)

Центральная площадь – большая стройка: кладут плитку.

Ура! Отличное решение. В Равенне я сдала чемодан в камеру хранения возле вокзала (3 евро). Купила билеты на автобус к морю, узнала, что он отходит через полчаса, и успела посмотреть самую близкую к вокзалу церковь – Basilica di Sant’Apollinare Nuovo. Она восстановлена после войны из руин. Там выставлены прекрасные образцы мозаики. Человечки на лодочках, единорог и другие звери, напольные орнаменты. Все колонны, поддерживающие центральный неф, заканчиваются по-разному: всегда крест, но всегда особенный, не повторяющийся больше.

А потом на автобусе мимо полей, желтых (рожь? пшеница?), зеленых, виноградников, где каждый куст, раскинувший свои две главные ветви в стороны, словно распят. Мои любимые маки. Приехала в Lido di Dante, а тут рощица, садик вдоль моря. На пляже мало народу. Залив, где нет волн, так как он огорожен полукругом-насыпью. Вода теплая-теплая, примерно как воздух или даже теплее, то есть дует ветерок. Обновила свой римский купальник (за 2 евро купила его, не меряя, на рыночке в Трастевере). В нем вполне удобно. Вода очень соленая.

Тут отличные ракушки, приросшие к камням. Первые полдня я, устав от церквей и музеев, проведу тут. Три раза купалась, гуляла по роще пиний, по которой любили гулять Данте и Байрон (тот тут жил года полтора: влюбился в равеннскую красавицу). Из рощи решила опять выйти к морю и попала на мужской нудистский пляж. Оглядевшись, увидела пару женщин и пару человек в купальниках и решила не убегать и купаться здесь.

Шум моря, и птичье щелканье –

– Чивитта, Чивитта Веккья![7]

Потом вернулась в город.

Базилика Сан-Витале. Удивили другие звери рядом с главными у евангелистов. Кроме льва – две утицы, кроме быка – цапля. Воин держит шестигранный щит. В сцене жертвоприношения Авраама ангела нет, только останавливающая рука, но зато сразу овечка тянет хозяина за платье: пошли уже домой.

Троица под деревом. Св. лики в дельфинчиках. Финиковые пальмы. Четыре павлина по углам потолка. Все там, наверху, и собаки, и цапли. Значит, и Шустрик мой там, в раю, с ними. Авель и Мелхиседек…

…Я побывала во всех пяти местах по единому билету за 11 с половиной евро. Самое прекрасное – капелла Св. Андрея в археологическом музее, с его львом, быком, птичками.

Вечером, ожидая поезда, сидела в ресторанчике, где заказала равиоли с помидорами и бокалом вина. Уже чувствую, что обожглась солнцем на море: горят руки и лицо.

Сан-Витале удивителен, мавзолей Галлы Плацидии скромнее все-таки, не такой вопиющий. Отличный баптистерий, где хотелось бесконечно вглядываться в лица апостолов. Но я – пресытилась. Я так радовалась сегодня ракушкам, потому что они явление природы, а не культуры.

Не дошла до могилы Данте. Миновала площадь Кеннеди и бар «Байрон». Поразил мелькнувший из автобуса белый дом примерно XVIII века, который потом, когда возвращалась, не смогла найти.

В городе сначала решила дождаться автобуса, чтобы подъехать поближе к Сан-Витале. Отличный мужичок, единственный человек на остановке, пять минут проболтал со мной о том о сем, какой у него был бизнес да как он теперь без работы, показывал свои фотографии в фейсбуке, но я поняла, что автобуса ждать еще целую вечность, и пошла пешком.

В поезде в Венецию сочинила песенку.

Dove mangiare oggi?

Ma io non lo so.

Но мне, мой милый Боже,

Сегодня холосо.

Поезд шел с опозданием, поэтому в Венецию я приехала почти в двенадцать ночи. Не сказала бы, чтобы она была отлично освещена, поэтому особенно горжусь, что я нашла свой отель довольно быстро, лишь один раз пройдя мимо нужного мне поворота с набережной, но через пару минут осознав ошибку.

10 июня

Венецианский мой отель «Ostello Domus Civica» очень интересный. Утром я проснулась около пяти часов и ходила фотографировать виды из всех его коридоров. Отель стоит между двумя перекрестками и своими крыльями выходит на каждый из них, а центральной частью повернут на маленькую площадь. Высокий, этажей пять. С лифтом. Моя соседка (третья кровать пустовала) – девушка из Туниса, ужасно милая.

Видела из окна, как на крышу соседнего дома сели два голубка. «Вот бы еще показали, как они занимаются любовью!» – но этого не было. Я позавтракала, помыла голову и в 6:50 пошла гулять. Шла и шла, куда глаза глядят, по стрелочкам «К Сан-Марко», но не дошла, а свернула к какой-то остановке вапоретто, купила билет за 7 евро и поехала по Большому Каналу.

Забыла: по дороге мне попался на пути рынок, с очень красивыми рыбами. Я купила дико жгучую пиццу, которую доела уже в аэропорту, и немного абрикосов.

Подъехав к Сан-Марко, я медленно шла и разглядывала колонны и скульптуру на внешней стене Сан-Марко. Человечки, которые книзу превращаются в черепах, но играют на музыкальных инструментах. Чудесные ансамбли колонн из, наверное, пентелийского мрамора. Лица некоторых мужчин на набережной так хитры, что я сразу понимаю: венецианцы.

Потом надо было сообразить, как вернуться к отелю. Через мост к Академии (это было легко), а вот потом – спрашивала дорогу раза четыре (худая красавица с собакой, направившая меня по верному пути; артистичнейший негр-продавец, который произнес несколько фраз, но с такой экспрессией, что если бы не моя спешка, не знаю, смогла бы я устоять и не купить его товар). Ключа от комнаты (который должна была оставить на ресепшене моя соседка), конечно, не оставлено, и если бы не служащий тут кишиневец, поднявшийся со мной и открывший мне комнату запасным ключом, – не знаю, как бы я успела на свой автобус в аэропорт. Добежала до пьяццале Рома, автобус отходил через пять минут, я успела купить билет, все заранее рассчитав (слава Богу, правильно!). В аэропорту обыскали весь рюкзак из‐за термоса-кружки. У него двойные стенки, и им было непонятно, что это за штука. Извинились. Молодцы, бдят.

Отлично повезло с погодой: в окошечко самолета все было видно – и венецианскую лагуну, и русла рек, и снежные горы, покрытые белыми облаками, и причудливую датскую береговую линию, и плантацию ветряных электростанций в море.

В Копенгагене я купила билет на метро. Я читала, готовясь к путешествию, что оно автоматическое, без машиниста. Поэтому села в самый первый вагон, глядела в лобовое стекло. Забавно!

Быстро нашла свой отель (здорово, что он в самом центре города) и поспешила в Городской художественный музей. Он работал до восьми часов вечера, вход бесплатный. Музей – невероятный по богатству коллекции. Не говорю о старых мастерах! Но французы ХХ века!!! Андре Дерен! Его «Женщина в сорочке», у которой я сижу на полу десять минут, потому что заряжаю в этом зале свой планшет. Две синие ноги, и это два разных синих. В этом же зале три вазы, лучшая – ван Донгена. И Руо, и Пикассо (моего нелюбимого у него периода, но все равно интересный). И Модильяни! И Сутин! И целый зал Дерена!!!

Белые стволы его деревьев с черными ветвями. Черный, зеленый, рыжий, белый. В этом и вся жизнь. Он почти обходится без красного цвета!

Его же «Две сестры» (сидящая понимает, а стоящая мечтает; как хорошо это замечено), пейзажи.

Отличный Матисс.

XVIII век. Jens Juel – отличные портреты. Девушка в зеленом с разными глазами. Молодой человек.

(Не пишу про зал Рембрандта, ранних итальянцев, Мемлинга, зал Кранаха! отличных датчан начала ХХ века.)

11 июня

Вечером, уже совсем без ног, зашла в кафе, выпила кофе (везде в городе свободный вай-фай), ночью поспала часа четыре с половиной и в пять утра опять отправилась на прогулку. Замерзла, очень выручил кофе в круглосуточном «Макдоналдсе». Вчера больше всего хотелось фотографировать просто велосипедистов, такие они живописные. Есть велики с багажником впереди, сзади, есть с большой тележкой впереди. На одном таком в ней сидела девушка, а педали крутил ее парень, и они болтали. Видела джентльмена, который ехал на смешнейшей машинке, маленькой, открытой. Целые площади, отведенные под стоянки велосипедов. Утром иногда натыкалась на валяющиеся после ночи велосипеды, хозяева которых, видимо, загуляли. Видела двух девчонок, танцующих на улице в пять утра – по дороге из бара домой. Смешные монетки с круглой дырочкой внутри – получила сдачу в супермаркете, где купила невероятно вкусный мясной рулет.

И все же – архитектура Копенгагена меня угнетает. В таком городе я не смогла бы жить. Но отличная была задумка – именно тут сделать длинную, 18 часов, пересадку, чтобы попасть в музей. В метро, везущем меня в аэропорт, сделала фотографию – лица мужчины и девушки – настолько типичный северный тип людей, совершенно не изменившихся со Средневековья, знакомый по картинам северного Возрождения. Высокие лбы, светлые волосы, прозрачные глаза.

Вчера в музее на одном из итальянских сундуков XVI века сцена: уличная процессия, под балдахином едет король, на котором только кофточка, низ – голышом. Вдруг Андерсен тоже разглядывал этот сундук и тогда придумал свою сказку?

В самолете я на самом последнем ряду, одна. Почти треть пассажиров – китайцы.

Вот и кончается мое десятидневное путешествие. Шагомер в планшете показывает, что пройдено 178 километров. Ноженьки мои бедные, надеюсь, вечером я вас полечу.

И дикие впечатления от родного края уже в аэроэкспрессе. Ты только сел, и сразу на двух языках объявления: «Если вы увидите подозрительных лиц или оставленные вещи, звоните», «Взрослые, крепко держите детей за руку». Да, да. Не надо так настойчиво. Я уже понимаю: я вернулась.

2015. Сентябрьское путешествие

В конце августа я сидела на работе и думала: «Куда бы провалиться 8 сентября 2015 года, когда мне должно будет исполниться 50 лет?» Вдруг позвонил телефон, и Ирочка Ерисанова сказала: «Я тут, рядом, в Трубниках». «Заходи!»

И вот Ирочка сидит на нашем зеленоватом диванчике и между прочим сообщает, что однокурсница Тамара зовет ее опять пожить в Швейцарию на время своего отъезда. «А можно с тобой?» – «Думаю, да!» До сих пор не пойму, как я осмелилась выговорить свой вопрос. Следующую неделю я ни о чем не могла думать, кроме как о своем будущем маршруте. Верстка Архиппова не приходила. Я шила платья и покрывала из кусочков для Лены К. (первые заработанные шитьем 8 тысяч рублей) и занавеску в подарок для Инночки Л. Я понимала, что хочу скитаться по итальянским городам, для этого нужны деньги, которых у меня нет. И я решила продать доставшиеся от мамы золотые браслеты и кольца с алмазами – чтобы путешествовать. Смешной проход по Старому Арбату – словно входишь в романы Диккенса или в картину Метсиса, где менялы считают свои барыши. Взвесят вещь, никогда не назовут свою цену, вес, пробу – всегда: «Сколько хотите?»

4 сентября

0 часов 37 минут. В Домодедово. Вчера ходила в багетную мастерскую на 7-ю Парковую распечатывать посадочный талон. Там продается разделочная доска с портретом Обамы и надписью «Разделаемся с виновником санкций … Обамой» – подставь нужное непечатное слово.

В аэропорту ощутимо слышен запах гари от утреннего пожара в багажном отделении. На улице ливень. Я сильно простужена, наступила в лужу. Дни и часы до отъезда: одежда, маршруты, информация о достопримечательностях, деньги. Морок. Господи, теперь я спокойна.

Летела через Дюссельдорф, где у меня был целый день. В первой же церкви – готической двухбашенной St. Mariä Empfängnis с новыми витражами – мне дали карту города с нанесенными на нее храмами, и мой маршрут составился сам собой. Кроме карты, я унесла с собой проспектик с первым изображением святого Франциска (из Субиако), для меня была важна новая встреча с ним. Музей К20: два рисунка Джакометти, Боннар, которого срисовывала себе в блокнот женщина, и я позавидовала ей: так и надо проживать искусство, а не нестись галопом.

На выставке Хуана Миро все посетители улыбались. Фильм о нем: рисует пальцем маслом, сидит в кресле-качалке, дудит в свистульки, которые сам сделал, показывает завиток рапана как архитектуру будущего. Иногда вдруг в глазах есть сходство с Седаковой. Чудные книги: Кокто 1918 года «Петух и арлекин», с иллюстрациями Миро, Рене Шар 1953 года, большая книга Миро 1981 года, японского поэта Shuzo Takiguchi.

Кунстпалац. Потрясающий, не передаваемый на репродукциях и фотографиях Остаде.

В городе на тумбах скульптуры, изображающие современных людей.

5 сентября

Ночью в четыре часа я вышла из отеля, чтобы добраться на поезде в аэропорт и лететь в Милан.

Дождь, ливень стеной, начался, как только я села в автобус, везущий меня из аэропорта в центр города. Садясь в автобус, я оценила итальянский юмор шофера:

– Когда отправляетесь?

– Через пять минут.

– А сколько стоит билет?

– Пять евро. Одна минута – один евро.

Я сразу отправилась в пинакотеку Кастелло Сфорцеско. Микелино да Безоццо, мадонна с Иосифом и Петром. У нее приоткрытый рот. Иоанн Креститель Винченцо Фоппа, кажется, грубо повторяет Никколо Соджи. Его же Себастьян с убийцами, один из них так изнежен. Луини. Карло Кривелли, Сан Бернардино и Сан Джованни – с пальцем у рта.

Вот, наконец, целый зал, из которого не хочется уходить. Беллини. Мадонна похожа отдаленно на Машу Мушинскую. В том же зале Мантенья, Кривелли, Бартоломео Чинкани, прозванный Монтанья. Мадонна в черном с младенцем, он держит грушу, за ними дом с трубой. Перед ними стояла зрительница – негритянка. Такой выразительный кадр, но нельзя было сфотографировать. Нарисовать?

Корреджо: 1) портрет читающего человека – три восклицательных знака в моем блокнотике, 2) Мадонна Болоньини – с кривым углом рта вверх. Последний зал: Лоренцо Лотто, молодой человек на потрясающем зеленом фоне, Тициан – портрет – кажется, что XIX века, такой современный вид, – и опять три восклицательных знака – старик Тинторетто. И в отдельном зале «Пьета Рондарини» Микеланджело, от которой трудно отойти.

В том же Кастелло Сфорцеско выставка, посвященная Данте. Самый потрясающий манускрипт «Божественной комедии» с комментариями Benvenuto da Imola и Jacopo della Lana.

Потом моей целью была крыша Миланского собора, где я уже гуляла с Машкой Герус в 2004 году и где она везде подмечала в скульптурах sexi. И я хотела проверить, есть ли они там теперь. Однако никаких sexi на крыше Миланского собора я не увидела! Зачем-то они притащили на крышу дурацкие современные, какие-то словно надутые скульптуры, которые я старалась не замечать, как стараюсь не замечать уродские дома Нового Арбата, когда иду на работу. Ноги устали, и я в какой-то момент просто легла на одной из площадок крыши и пятнадцать минут смотрела на облака. Было сухо, вся небесная вода пролилась в семь утра и успела высохнуть.

Когда я лежала на крыше Миланского собора (так хорошо было отдохнуть там!), одно облако было похоже на длинношеюю мадонну Пармиджанино, а потом превратилось в рококошечку. А второе было ликом распятого Христа с барашком.

От бессонницы двух ночей рябит в глазах, потребность надеть очки, а не нужно.

Спустилась с крыши Дуомо и – как дети за крысоловом – пошла за духовым оркестром, который играл «Караван». Потрясающие красавцы, пересекли площадь, остановились на прилегающей улице, сыграли для собравшейся толпы несколько прекрасных пьес. Надо было идти – на центральном вокзале меня ждала Ирочка, чтобы везти в Лугано (где нас встречала чудесная Тамара С., чтобы везти к себе в Кампьоне – это просто другая часть того же озера, но уже не Швейцария, а Италия).

Лугано, Кампьоне

Ирочке Ерисановой

В Лугано мы с Ирочкой подошли к церкви Santa Maria degli Angeli, внутри которой сохранилась огромная «самая знаменитая швейцарская ренессансная» фреска леонардеска (то есть ученика и последователя Леонардо да Винчи) Бернардино Луини (это вообще его последняя работа) – «Страсти Христовы». На опорных столбах, держащих стену – Сан Рокко и Сан Себастьян. Справа от алтаря – «Мадонна с младенцем», слева – «Тайная вечеря». Рядом с алтарем фреска с видом на Иерусалим. Прочитала где-то, что «церковь была построена в 1499–1515 годах францисканцами, но во время Реформации перешла под власть миланских епископов». Внешний вид церкви самый простой, и когда входишь, не готов увидеть такое большое пространство, занятое фресками. Однако фрески сильно не поразили, то ли из‐за того, что не побыла там одна и долго, как я люблю, то ли по объективным причинам, о которых писал еще Муратов: Луини брался за грандиозные композиции, но не преуспевал в них.

В день нашей первой прогулки в городе был праздник собак, и нам встречались гордые и счастливые собачники и псы самых разных пород и размеров. Праздник настоящей любви и заботы, было радостно, что наш маршрут хотя отчасти пересекся с ним.

Лугано раскинулся вдоль озера, и когда идешь по набережной (вдоль которой то яхта, то лебедь, то совершенно ненужные перед водой красивого литья чугунные ворота – символ города), чувствуешь себя немножко чеховской дамой с собачкой, хотя моя собачка уже давно только «воздушная» («и мою воздушную собачку никому уже не распустить»).

Лугано для меня начался от железнодорожной станции, она высоко над озером, от нее к набережной спадают улицы, делающие причудливые изгибы. Витрины маленьких лавочек, главным спасением от которых было полное отсутствие у меня денег на какую-нибудь ненужность. Главная городская нота – респектабельность. Аптекарь с глубоким достоинством, не продающий без рецепта нужного лекарства, первый попавшийся прохожий, которого я отвлекла вопросом о дороге к супермаркету от разглядывания витрины с самыми модными марками наручных часов (что планшеты и мобильные для человека, который привык носить на руке часы? – суета сует). Маленькая лавочка с яркими пиджаками из хлопка, в которой мы с Ирочкой провели некоторое время. Когда мы пересмотрели всю в ней красоту, хозяйка спросила, не хотим ли мы посмотреть прошлогодние уцененные товары – мы хотели – и нас отвезли на малюсеньком лифте в подвал – и оставили там двоих – и я до сих пор вспоминаю черное ситцевое стеганое летнее пальто до пола – 40 евро! – которое я не купила – и потому что понимала, что в Москве погоды на него будет дня три в году, и потому что брат мой чемодан уже и так заполнен, и просто нет места для еще одной объемной вещи, и правильно сделала – как мне потом пригодились эти 40 евро, когда оказалось, что из‐за забастовки тосканских железнодорожников мне не попасть в маленький городок на море, где меня ждал уже купленный номер в гостинице, и придумывала на ходу – куда же мне податься из Сиены и где провести ночь. Ушли мы из лавочки втроем, с прелестным новым Ирочкиным черно-рыжим пиджаком, главная роль которого быть «вещественным доказательством невещественных отношений».

Самым легким и светлым в Лугано мне показалось место, где горная речка, совсем мелкая, резво впадала в озеро. Светящиеся белые, оранжевые, серые, молочные, цвета усталых рыб, камни под быстрой прозрачной, скачущей водой. Слева от этого места – колыбель яхт, похожих на стайку девочек в балетной школе. Справа – круг с лавочками, на одной из которых Ирочка то ждала меня, пока я наброжусь по камешкам у воды, то слушала, как я читаю с планшета стихи Баратынского, чья речь только повышала градус странности нашего пребывания в этом городе.

Жили мы не в самом Лугано, а в итальянском Кампьоне – поселке на другом берегу того же озера, к которому от Лугано за двадцать минут нас привозил автобус. В автобусе иногда ехали дети со школьными ранцами и с бабушками и дедушками – говорящими, к моему изумлению, по-русски. Часть пути дорога шла параллельно с полотном железной дороги, «там, конечно, пассажиры очень грустные сидят, и конечно, пассажиры целый день в окно глядят», – некстати вспоминала я из Володи Друка, глядя на обгоняющие нас иногда поезда. Одна из автобусных остановок – Швейцария в миниатюре – так и осталась для меня остановкой за окном. Нам надо было выходить на следующей, после символической полосатой серо-белой арки, поставленной на границе Италии и Швейцарии. Узкая улица (двум машинам не разъехаться) сразу резко забирала в гору, иногда нас обгоняла девушка на мотоцикле, мы здоровались с сидящими на веранде пожилыми дамами, которых каждый раз видели, отправляясь в город или возвращаясь домой.

Квартира выходила окнами на озеро. Справа дразнила глаза разноцветная вывеска казино, услужливо подсовывая воспоминания об авантюрных приключениях Одоевцевой и Георгия Иванова. Мысленно отменяя казино, я настраивалась на тихое созерцание огней Лугано и тянущихся за ними горных гребней, похожих на негодные поломанные коржи торта «Наполеон», поставленные один за другим, как задники в мультфильме Норштейна. Лес и проплешины самой близкой к нам горы Сан-Сальвадоре образовывали страннофигурную композицию, занимавшую меня: то ли это сплюснутый вазариевский Сатана из Санта-Мария-дель-Фьоре, ставший тут страшным пауком, то ли ангел с крыльями, поднявший руки к нежной женской фигуре (без головы). Утром луганские горы притворялись бархатными складками какого-нибудь небесного Терборха, к вечеру утрачивали бархатность и старели.

Главной радостью швейцарского житья стала для меня расположенная рядом с нашим домом небольшая церковь Сантуарио Санта-Мария-деи-Гирли. За семь минут веселого спуска – сначала по нашей улице мимо итальянских старушек в кафе, потом по эйзенштейновской (так много ступенек) вымощенной булыжником лестнице (между камнями трава, желуди, сухие листья) – и вот она как на ладони. Обманчиво неприглядный силуэт, раскрывающийся в сторону озера самым стройным на свете барокко, которое мне довелось в жизни видеть. Она, кипарисы у церковного кладбища, и от нее – трехпролетный спуск к воде. Конечно, плакат «Купаться запрещено» («но утки не слушаются» – как не вспомнить Ванин стишок?).

И я купалась. Вода 22‐х градусов (и воздух – столько же) для меня, приученной стискивать зубы в 17-градусном Кясму, казалась парным молоком. В первый день я долго смотрела по сторонам, прежде чем снять платье. Никого не было. Но стоило мне зайти в воду и, развернувшись, взглянуть на церковь, как взгляд мой встретился с тремя парами мужских глаз – откуда невесть взявшимися на площадке верхнего марша. Поглазели и растворились – но Ирочка, конечно, стала меня дразнить «Сусанна и старцы».

На следующий день мне пришлось очень быстро выскочить, едва окунувшись, так как на всем своем парусном ходу на меня стремительно плыл огромный белый лебедь, встречаться с которым в воде мне совсем не хотелось. Я стояла у воды и говорила лебедю, что даже хлебных крошек у меня нет для него, он не мог поверить, ждал, обследовал прибрежные камешки и соблаговолил убраться, протомив меня на берегу минут пятнадцать. В другое утро история повторилась. Ирочка стала дразниться «Леда и лебедь».

Когда ни старцев, ни лебедя не было, я отличилась сама: красиво скинула платье – и оно упало в воду. Длинное, до земли, зеленое, с подкладкой – как мешок водорослей. А что делать? Пришлось идти в мокром – я не могла себе представить, чтобы мимо итальянских наших дам можно было прошмыгнуть в купальнике.

Все эти анекдоты я вспоминаю, чтобы оттянуть минуту рассказа о главном своем переживании. Я боюсь, что не смогу рассказать о нем достаточно внятно. Попытаюсь. Я очень люблю плавать. С каждым движением в воде я чувствую, как меня покидает усталость, как прибывают новые силы жизни. Если бы я была Эриком Булатовым, я бы написала картину «Плыву-живу». В воде обостряется осознанное чувство жизни. И к этому совершенно самодостаточному чувству в Кампьоне примешивалось другое, тоже совершенно отдельное и самодостаточное: восторг, тихое счастье созерцания прекрасного произведения человеческих рук. А теперь эти два никогда прежде одновременно не посещавших меня чувства соединялись. Потому что фасад Санта-Мария-деи-Гирли гениален. Сама простота (да, простота в барокко – такой оксюморон), изящество, высшее достоинство пропорциональной согласованности. И увидеть его с земли – невозможно. А в воде – хочется застыть и смотреть. И приходится плыть и превращаться в зрение, уходить в зрение.

Три спусковых марша, два овальных грота, повторяющих форму овальной арки главного нефа, невероятный верх. Этот фасад застыл в своей окончательности в 1759 году. Но он возник вокруг стен старой-престарой церкви. Когда я вошла внутрь – просто ахнула. Фрески 1360–1370‐х годов. Совершенно прекрасные! Имени мастера не сохранилось. В некоторых местах отлично видно, как ранний слой краски проступает под более поздним. Утраты больших фрагментов. Оставшееся – невероятно. Складки взрослой одежды – фигуры взрослых утрачены, а между ними – детское лицо. С таким взглядом!.. Я вошла в церковь одна, в ней не было никого. Через несколько минут кто-то невидимый зажег свет, чтобы я могла рассмотреть все детали фресок. Сказка? Сказка! В другой раз – когда мы пришли уже с Ирочкой – в церкви был фотограф, который открыл для нас предалтарную решетку, и мы смогли рассмотреть более поздние росписи средней части церкви. Он же открыл нам дверь из правого придела, и мы смогли рассмотреть удивительную внешнюю стену, тоже всю покрытую фресками. Может быть, она когда-то была внутренней… Рядом с церковью маленький невзрачный домик – Casa San Bernardino. Маленькое кладбище. Колокольня. На другой внешней стене силуэты, остатки старой-старой росписи, XIV век.

08.09.2015

Из Лугано в свой день рождения я поехала в Беллинцону. Там успела побывать в двух прекрасных замках: Кастельгранде (на западном холме) и Монтебелло (на восточном). Сказочная красота: горы вокруг, зеленая трава, старинные камни, кажется, что все беды мира остались там, за горами. Ящерки; планшет, который оставила наверху башни и из‐за него восходила на нее дважды.

Очень хочется оставить тут одну запись из походной книжечки: «Лугано, солнце взошло, и тени кипарисов соседнего кладбища упали на мою заводь перед церковью».

Неделя в Кампьоне пролетела очень быстро, 11 сентября мы уже ехали в Милан, где три свободных часа провели в базилике Сант-Амброджо. Потрясающие каменные скульптуры и амвон с барельефами. Причудливые романские звери на вершинах колонн, мозаика, которую не успела прожить, отличные фрески. И крипта, где покоится С. Амброджо, с прекрасными барочными столбами и современными светильниками. Но главное – амвон, где и тайная вечеря, и дикие звери, и успение Богоматери, и апостолы – удивительные. Но беда моя в том, что я почти совсем не могу воспринимать что-то, когда я не одна. Да, я видела этот внутренний двор, эти романские колонны, этот удивительный мраморный саркофаг – как у римлян, но уже с апостолами и Тайной вечерей, но не «ухнула» во все это, как я люблю, самозабвенно, а остановилась тут, где тикали часы, где бродила Ирочка, где надо было скоро обратно… В поезде простилась: Ирочке в Рим, мне – в Сиену (быстрая пересадка во Флоренции).

Сиена – Болонья – Модена – Мантуя – Парма

Поезд остановился в Болонье на пару минут и почти сразу въехал в очень длинный туннель. От Милана до Флоренции не меньше одиннадцати тоннелей, вся дорога под землей! От Флоренции до Эмполи совершенно промышленный пейзаж, после Эмполи – красивые поля и холмы вдалеке. Остановка Кастельфьорентино. В Сиене девушка из поезда довела меня от вокзала до остановки, где я ждала автобуса в старый город. Отель нашелся сам собой, настолько хорошо я запомнила гугл-карту. Я позвонила в ограду, из окна третьего этажа молодой человек спросил: «Татьяна?», бегом спустился, схватил мой чемодан и понес наверх, в райские мои апартаменты. Пожалуй, это была самая лучшая локация за все время моих поездок в Италию. В трех комнатах стояла мебель XVIII века, имелся камин, на стенах висели старинные зеркала и со вкусом подобранные гравюры старой Сиены и даже настоящая картина – мне показалось, тоже XVIII век. На кухне можно было приготовить ужин, смешной чайник в виде жирафа, забитый едой холодильник – соки, йогурты, хлеб, ветчина, но мне было не до них. Я собиралась как можно быстрее бежать в пинакотеку, но рагаццо остановил меня на минуточку, чтобы показать самое лучшее, что таили в себе эти апартаменты: лесенку на балкон, с которого была отлично видна Torre del Mangia, с расстилавшимися за ней видами Сиены и ее окрестностей, и крыша и боковой фасад Дуомо. Здесь, на балкончике, я встречала ночь и раннее утро, вглядываясь в окружающие крыши и следя за игрой солнечных лучей.

В пинакотеке можно было провести около трех часов – именно столько оставалось до ее закрытия. Я шла и фотографировала одну икону за другой, потом опускала фотоаппарат и шла тем же путем второй раз, чтобы прожить увиденное.

Записи из моей голубой книжечки:

Симоне Мартини «Мизерикордия»: всех накрыла своих плащом, и все серьезны. Мадонна с зеленым лицом, св. Агнесса. Его ангелы, похожие на мою бабушку.

Сенья ди Бонавентура (чей «Крест» есть в Музее изобразительных искусств им. Пушкина), его рыжий Сан Джованни. Сенья – племянник Дуччо, его часто приглашали подновлять гениальные работы дяди.

Остатки фрески «Maestà» Липпо Мемми, там невозможный взгляд с лилией.

Симоне Мартини. Алтарь Блаженного Агостино Новелло, первоначально находился в церкви Сант’Агостино, изображает четыре его чуда: спасение мальчика, на которого напал волк, чудо с мальчиком, падающим с балкона, спасение рыцаря, свалившегося в овраг, и воскресение младенца, выпавшего из колыбели. Он сам в центре, ангел шепчет ему на ухо, вокруг него птицы.

Naddo Ceccarelli – его младенец похож на сына Марины, Зяблика.

Luca di Tommè.

Bartolomeo Bulgarini, которого Бернард Беренсон назвал вымышленным именем Уголино Лоренцетти, Мадонна Ассунта. Золотая.

Целый зал Амброджо Лоренцетти, который нарисовал живого Иоанна Крестителя, а внизу картины его мертвую голову в профиль. Господи, сколько тут мастеров!

На улице, что вела от пинакотеки к сиенскому Дуомо, мне встретился маленький продуктовый магазин, где я купила сыра и помидор. На маленькой площади были составлены длинные столы, девушки покрывали их скатертями. Рядом настраивали инструменты музыканты. Кажется, в этот вечер здесь должен был проходить какой-то уютный праздник еды, но я, конечно, пошла дальше, к Дуомо. Заходило солнце, и в его лучах розовый мрамор фасада становился каким-то полупрозрачным, казалось, что он освещен не внешним, но внутренним светом. Я просто сидела и смотрела на него. От собора до моего сказочного отеля было сто шагов. Опять балкончик, чайник-жираф, но сначала – кромешная темнота незнакомого помещения, где рука не помнит места выключателя, незнание, один ты или кто-то тут есть еще. Я ночевала одна среди всех этих старинных стульев, диванов, картин и столов.

12 сентября. Сиена

Рано утром опять: балкончик, башня, собор, крыши. Я вышла – было начало седьмого. На Пьяцца-дель-Кампо кроме меня было всего несколько человек и множество голубей. Птицы пили светлую воду из старинного фонтана. Рыжий цвет окрасил все дома и камни площади.

И вот я уже сижу у базилики Св. Екатерины, жду автобуса в Сан-Джиминьяно. Оставила чемодан в отеле, где заночую в следующую ночь. Совершенно меня поразила этим ранним утром женщина в красном пальто, красной шляпе, красных туфлях на высоком каблуке, лет шестидесяти. Куда шла? Почему так одета? Загадка на всю жизнь.

Чудесный городок Colle di Val d’Elsa на горе по пути к Сан-Джиминьяно. В Поджибонси старушка с собачкой, в платье в цветочек и с такой опорной коляской впереди – шла себе, радуясь солнечному утру.

Сколько ни читаешь о городе, никогда не можешь представить его таким, каким он захочет показаться тебе. Холмы и холмы, замки, кипарисовые аллеи, виноградники. И вот он, Сан-Джиминьяно: крепостная стена, ворота, перед ними небольшая площадь, и ты стоишь у ее края, как на смотровой площадке, и у ног – холмы, замки, поля, виноградники.

В Сан-Джиминьяно сразу решила пройти город насквозь, до церкви Сант-Агостино, и потом возвращаться. Проход через весь город занимает меньше получаса.

Нельзя миновать главной торговой улицы, ведущей от ворот в центр города. Нет дома без сувенирной лавочки. И почему-то мне вспомнилась почти такая же улица в Мон-Сен-Мишель, которой не миновать.

Лучше всего идти по городу, не имея жесткого плана, заворачивать туда, куда ведут ноги, но помнить, что тут, в этом Сан-Джиминьяно, правильно было бы подняться на башню, увидеть знаменитую фреску о благородном браке, с фирменным клетчатым одеялом, оно потом и на других фресках этого города мелькнет.

За Бартоло ди Фреди

Любопытства ради я свернула направо к городской стене, за которой открывался новый, невыразимо прекрасный тосканский пейзаж, полный самых прихотливых переходов от зеленого к коричневому – от них к сизой дымке – мягких тосканских линий, прихотливого ритма ложбин, возвышенностей, холмов.

Был солнечный, очень теплый день. Каменный мешок средневековых улочек поглотил еще только первую за сегодня порцию человеческих тел, улицы на дальнем от входных ворот конце города – я легко прошла его минут за тридцать-сорок – были еще немноголюдны, арфистка еще не вышла на площадь перед желтым фасадом Сант-Агостино (я услышу ее потом, уже покидая храм).

В Сант-Агостино алтарь Пьер Франческо Фьорентино, Беноццо Гоццоли (св. Себастьян, одетый, наверху Бог Отец, Христос и Мария, обнажившая обе груди; ангелы не только ломают стрелы, но и держат плащ Себастиана, который похож на палатку, и в его полах спрятались слева мужчина, справа женщина, донаторы), картина Гирландайо с птичкой. Алтарь Бартоло ди Фреди и Липпо Мемми – обезглавленные святые. Христос Бартоло ди Фреди с петухом и руками, порхающими вокруг, как ангелы – как на одной иконе в Пизе. Кладка кирпича на фасаде, которую можно рассматривать бесконечно, совершенно отдельное занятие. Фрески Бартоло ди Фреди просто приковывают к себе взгляд, хотя я старалась не пропускать и Гирландайо, и Беноццо Гоццоли.

Палаццо Комунале. Пьетро Торриджано, деревянный бюст Святой Фины. Филиппино Липпи, рисунки.

Одно из самых главных впечатлений этого дня: фреска в соборе Сан-Джиминьяно работы Бартоло ди Фреди. Сразу подступили слезы, как только увидела. Невероятная. Что так потрясает? Она высоко-высоко над головой. Сотворение Адама. Почему-то потрясает этот угол наклона Бога над первым человеком. Почему именно это? Потом в Москве рисовала ее.

Пока ждала поезда, видела человека, выигравшего кучу денег в игровом автомате, и строго запретила себе сделать то же самое.

Из Сиены я собиралась поехать в Виареджо, где был забронирован (и оплачен!) номер в гостинице (мечтала провести один день на море!), но из‐за забастовки железнодорожников добраться туда оказалось невозможно. Я в растерянности села в отходивший в Болонью автобус, чтобы ехать хоть куда-нибудь, и, пока ехала, сняла жилье на ночь, стильную комнату с оранжевыми стенами и потолком в квартире недалеко от вокзала. Оставив рюкзак, под дождем отправилась в музей современного искусства МАМБО, где совершенно прекрасные залы Моранди, у которого не ожидала увидеть тихие пейзажи родных мест и цветы.

Из голубой книжечки:

Я в Сан-Петронио. Он грандиозный, молочно-бежевые своды и кирпичные колонны. В капеллу королей пускают за 3 евро. Перед ней зато огромная фигура св. Христофора. Редкой красоты витражи. Голубой, зеленый, синий, розовый. Алтарь с колоннами-обманками. Казалось бы, тут нужна правда, а вот…

Моранди

Я в пинакотеке Болоньи. Ноги промокли, ну ничего. Сижу перед частично сохранившейся фреской «Тайной вечери». Она совершенно потрясающая. Слева св. Екатерина держит свое пыточное колесо. Справа св. Франциск и Августин без голов. От Христа сохранились только руки. Палец указывает на Иуду. Он, с кошельком, переспрашивает: «Я?» Эта фреска Витале да Болонья, 1340 год.

Фреска Франческо да Римини! Немыслимый Перуджино. Понимаешь это не сразу. Но сижу и смотрю, и вижу. Эсэмэска от Вани: «Ду ю лав ми?» Лоренцо Коста! Эрколе ди Роберти!

Порта-Сан-Донато рядом с моим отелем.

14 сентября. Болонья

Рано проснулась, примерно в пять. В 6:52 села в поезд в Модену. Проход с чемоданом по ночной болонской улице. Поезд до Пармы. Модена – четвертая остановка. Из поезда увидела огромный розовый шар солнца в облаках, восход. Вчера дождь в Болонье, и этот ритм: зонт опустить в колоннаде, поднять на коротком проходе между колоннадами, поднять, опустить. А кто без зонта: идти, бежать, идти, бежать. Так город приучает к своему ритму. Без дождя этого не поняла бы. В поезде немного читаю Архиппова, и там юбилейное письмо – тоже 14 сентября, только 1938 года. Грешно нам жаловаться.

Виноградники и поля, зеленые, плоские. Деревья стали северными: тополя, лиственные. Кипарисы почти исчезли.

Кастельфранко-Эмилия.

Модена. Я тут на пять часов, с 7:30 до 13:09. Дождь. Шла с чемоданом и сумкой и зонтом пешком до Дуомо. Женщина объяснила дорогу – до cavallo – современная железная скульптура лошади. Я сразу ее нашла, красивая. Капучино в маленьком баре с высоким красивым барменом и двумя очень странными женщинами, говорящими на диалекте низкими голосами. То ли больные, то ли странные, но с хорошими прическами и реакциями.

Дошла до площади Рима, где огромный палаццо Дукале, вход в который украшали две статуи, Марс и еще кто-то такой же мужественный. Теперь там военная академия. На площади чудесный фонтан, в котором вода не стремится подняться над землей в виде струй, а просто делает мокрой большую прямоугольную плиту, и та благодаря этому становится огромным зеркалом. Очень красиво.

Дуомо нежнейший, чуть заваливающийся вбок, весь в немыслимых романских скульптурах, на дверях – фигуры двенадцати месяцев. Каменные львы, которые держат колонны крыльца. В Дуомо полусвет, одни из дверей открыты, чтобы осветить помещение. Каменная тайная вечеря и омовение ног в алтаре. А крипта – свет и сияние, серо-розовые мраморные своды и колонны.

9:00. Я на мессе в розово-белой крипте в Дуомо Модены. В красном седой священник с умным интеллигентным лицом, оторвать глаз нельзя. Женщина низким голосом читает по-итальянски послание апостола Павла к Филиппийцам. Передо мной монашенка во всем белом. Вокруг – старые колонны с романскими узорами и чудищами. Священник читает из письма Иоанна Павла II. Я плакала и причастилась. Когда священник мне протянул облатку, еще две упали на пол, мне под ноги, а рядом стоящая женщина кинулась их поднимать, слава Богу, что я не наступила, но от растерянности я не сказала «амен». Буду считать этот день, 14 сентября 2015 года, днем своего окончательного перехода в католичество.

тишиною крипт я совсем охрип,

зеленью дерев темной заболев,

горловую связь чувствую смеясь,

торопливый шмель, с мякотью земель

и – о боже мой с твердью голубой.

После мессы я пошла куда глаза глядят, вышла к рынку, купила два вида сыра, три инжирины и помидор. Дождь кончился, но все скамейки мокрые. Я постелила на каменную скамью у какого-то парка дождевик и подкрепилась. Пока я жевала, мимо меня прошла женщина и посмотрела так, что я почувствовала: она думает, что я бомж… Рядом оказались какие-то заброшенные казармы, с лицом Муссолини на граффити. Я свернула и случайно вышла к бенедиктинскому монастырю Сан-Пьетро, 1496 года, если верить надписи. Огромная его церковь была открыта. Очень искусные каменные инкрустации под отличными картинами. Потрясающий балкончик. Женщина, пустившая меня в туалет, почему-то сказала: «В Модене работы нет. Я думала, вы немка». Удивительное чувство испытала, увидев в одной из капелл репродукцию Троицы Рублева.

Потом улица разноцветных – красных, шафрановых, тыквенных, зеленых – домов, центр города, поразивший меня импозантными стариками на велосипедах. У одного спросила дорогу, зная ее, просто чтобы услышать его голос.

Потом магазин Tango, где я купила чудесный полосатый кардиган, который теперь носит моя Машка.

Опять фонтан и палаццо Дукале. Модена – мой город!

Вторая половина дня – дорога и ночевка в Мантуе.

Я сижу в Санта-Барбаре в Мантуе, женщины впереди твердят молитву Деве Марии, по церкви ходит немного странный мужчина в шортах, тронутый, приветствует людей и делает им знаки. Подошли двое пожилых людей: женщина в красном платье-рубашке в цветных кругах с веером в руках и с ней человек с лицом дауна, он тоже твердил молитву. Светлый бледно-розовый купол, перед алтарем Иисус, очень похож на наши иконы, но после Троицы в Модене я не удивляюсь этому.

Город встретил ошибкой. Я шла верно, но на площади Гранде спросила дорогу, и женщина, оказавшаяся украинкой, вывела меня не к via Tassoni, где располагались мои апартаменты, а на via Tazzoli. Мне пришлось ждать хозяев с ключами, сердиться, что их нет, звонить – и понять ошибку. Вторая украинка показала дорогу к палаццо Те – туда пришлось шагать через весь город. И я пожалела, что смотрю его без Вани. Джулио Романо тут превзошел сам себя, прекрасные фривольные сцены. Потайной павильон. Тишина.

Потом Museo della Città di Palazzo San Sebastiano: немного скульптур, фресок, картин – довольно скромное собрание, честно говоря. Вечером отчего-то воздух бензиновый.

15 сентября, Мантуя

Ну вот, утро началось отлично. По виа Кавур я вышла к парку с прекрасными платанами, каштанами, черными дроздами и памятником Вергилию. За ним – автострада и «набережная» – то есть просто дорожка вдоль озера-реки, утренний туман, лебеди и черные утки, несколько бегающих людей. Солнце, серый пар над водой, голубое небо в перистых облаках. Мне отлично тут. Ура!

Как я люблю в «Божественной комедии» эти слова Вергилия:

…Non omo, omo già fui,

e li parenti miei furon lombardi,

mantoani per patrïa ambedui.

…Не человек; я был им;

Я от ломбардцев низвожу мой род,

И Мантуя была их краем милым.

Обошла палаццо Дукале, зашла через портик Д’Аннунцио, «поэта и солдата», во внутренний двор. Там стройка. Мрачные стены замка и внутри, и снаружи в лесах. Базилика Св. Барбары, башня.

Через площадь Giovanni Paccagnini, художественного критика, вышла в тихий фруктовый сад, каре домов, в нем круг тополей, дорожки и постриженные пирамидками туи – а в центре круг с деревом-магнолией, как рождественская елка – piazza Pallone.

Сижу тут. Мошки иногда кусают в ногу: места-то болотистые. Будет жаркий день.

На силы и бессилье

ответ один: «Забей!»,

когда с тобой Вергилий

и пара голубей.

На лавочке, уставшей

три века отдыхать,

я, как сюда попавший,

пишу стихи опять

про силы и бессилье,

такой вот дуралей,

и тут со мной Вергилий

и пара голубей!

Удивительно, что в Camera degli Sposi есть башня в лесах, как и теперь, знак вечной стройки. По самому дворцу мне пришлось идти быстро, полчаса на все, так как нужно было опять найти мой дом, а от него дорогу до вокзала – поезд в 11:30. В замке очень много гобеленов, но мне в них нравились только маленькие фигуры по краям, сами же сюжеты, герои эпохи Возрождения, были донельзя скучны и не вызывали никакого чувства. Вообще эпоха Возрождения мне трудна. Сколько нежности вызывает в ответ готика, как волнует и пугает, как магически действует романская скульптура – а от Возрождения, его героев и палаццо сейчас хочется убежать далеко-далеко. Даже гротески, которыми расписаны двери и некоторые потолки, и гроты, как в палаццо д’Эсте, не очень радовали. Зато садик во внутреннем дворе с фонтанчиком, из которого пили голуби, – отличный. Долго шла к вокзалу вдоль автострады, разглядывая плакаты о… безработице. Переходя из замка в замок, зашла и в Дуомо, где играл орган. Но церковь эта не старая, и во всей церкви – один молящийся. А вот вчера в Святой Терезе на вечерней службе было много молодых. По дороге часто поле и тополя на горизонте, очень красивые. Между синими сиденьями есть небольшой зазор, и я вижу красивого пятнадцатилетнего юношу с фаюмскими глазами. Сделала целую серию незаметных его фотографий. Потом со мной заговорила итальянская старуха, а потом ворчала: «stranieri».

Три часа в Ферраре. От станции доехала на автобусе до палаццо Скифанойя. Фрески в три ряда. Нижний сильно стерт, самый удивительный по грациозности второй, где аллегорические фигуры. Я по своей безграмотности узнала об этом палаццо из реплики на фейсбуке Ильи Доронченкова, который кому-то на что-то возразил: «А вы что хотели сразу палаццо Скифанойя?» – и я, неуч, впервые прочитала название всемирно известного памятника. (В Москве ковидным летом 2020 года буду рисовать две фигуры оттуда, но это случится только через пять лет.)

Потом пошла к центру и заглянула в музей при палаццо Скифанойя – там мраморные стелы и надгробия, лапидарии. По пути заходила в церкви. Дуомо с каменными львами и чудесными скульптурами на фасаде, внутри два каменных ангела держат чаши со святой водой. Окрестилась ею. Шла служба. Я оставила вещи у служителя и обошла собор. Потом – замок со рвом. И – еду через Болонью в Парму. Сейчас из поезда увидела чудо: солнце садилось в облака, серые тучи дали два просвета: это были глаза. Кошачьи глаза Бога. Потом их стало четыре. Это пронзительно. Я пыталась это сфотографировать, но куда там!

По ошибке ехала из Болоньи первым классом, а теперь вселилась в отель «European rooms»: он оказался квартиркой с тремя комнатами, но мне в них места не нашлось, в каждой уже по нескольку человек, и я сплю за печкой на кухне, как Золушка. Это пространство полностью в моем распоряжении с 22:30 до 8 утра, и я могу хотя бы на время запереть дверь. Надо продержаться две ночи, зато страшная экономия средств. В Ферраре не было камеры хранения, и мы с чемоданом прошли за день 21 километр.

16 сентября. Парма

Рано проснулась, около пяти. В 7:15 отправилась гулять, дошла к палаццо делла Пилота. Рано еще. Рядом небольшой рынок одежды. Купила два платья за 13 евро. Пришла к баптистерию, розовому, скошенному на бок, украшенному романскими скульптурами. Вошла в Дуомо и обомлела: он весь во фресках. Просто Сикстинская капелла! И капелла Валери, конца XIV века. Сижу возле нее, пытаюсь рассмотреть: 1) привязан к столбу, и потом стрелами убит, и потом обезглавлен. Неужели Себастьян? 2) великан какой-то, вся его история сверху вниз. Он – св. Христофор? – Да, написано же, это о св. Андрее, св. Катерине и св. Христофоре. Андрей распят вниз головой.

Визит в музей Diocesano, где скульптуры, ангел с башни собора и мозаика. И баптистерий. Он грандиозен. И в нем я увидела вчерашние глаза неба – они как в пироге запеченные, их несет св. Екатерина. Шестикрылые серафимы просто врубелевские.

Вот как писал В. Н. Лазарев в «Истории Византийской живописи»:

«Совсем особое место занимают фрески пармского Баптистерия, возникшие около 1270 года (сцены из жизни Иоанна Крестителя и Авраама, аллегорические полуфигуры, символы евангелистов, фигуры пророков и апостолов, Деисус и другие изображения). Тщетно было бы искать аналогии для этого памятника в итальянской живописи. Но их легко найти на Востоке. Сильно выраженный элемент движения, развевающиеся одеяния, усложнение архитектурного пейзажа указывают на то, что работавшие в Парме мастера уже соприкоснулись с формами раннего палеологовского искусства, которые, однако, были к ним занесены не из столицы, а вероятно с Балкан, где они подвергались обычно романской переработке. В росписи Баптистерия этот романский акцент получает дальнейшее усиление. Отдельные фигуры приобрели чисто романскую тяжеловесность, крупные черты лиц имеют невизантийский характер, здания второго плана воспроизводят романские строения, завершающиеся спокойными горизонтальными линиями. И вместе с тем в пармских фресках так много византийского, что это невольно заставляет выделять их как один из наиболее грекофильских памятников монументальной живописи дученто».

Желудь и каштан в парке Дукале. Там же чудесный пруд. С островком, как на вилле Боргезе в Риме (не знаю, какой парк древней). Но тут на острове гуси, кричат, родимые. В пруду плавают утки разных пород (как называется у которой шишка на носу?), огромные серые рыбы (карпы?), один раз показалась такая же огромная, но белая с красными пятнами, но восторг мой вызвали речные черепашки. Их неловкая виннипушная грация невероятна! и плавают по две, кружат друг за другом. И… съели (именно они, не рыбы и не птицы!) жир, который я не знала куда деть, оторвав край от кусочка пармской ветчины. Такие смешные! Раньше никогда на воле не видела их.

К этому парку шла через весь город, через мост над почти пересохшей рекой, чудесной, провинциальной.

17 сентября. Парма, Милан

Встала в четыре. В шесть вышла гулять, шла по спящему городу, вдоль обсаженной деревьями шоссейной дороги, к Cittadelle – парку, окруженному старой крепостной стеной и рвом. Там никого, кроме собачников, пустыня.

Passiamo nel parco

Vediamo un arco.

Это моя сегодняшняя песенка. Почти ночью кафе уже открыты, и день можно начать чашечкой кофе.

San Francesco di Sales, о нем как об интеллектуальном священнике, важном теологе говорил священник в зеленом платье в крипте пармского Дуомо, куда я пришла после Cittadelle.

Кажется, не записала, что под Феррарой видела облако грачей над полем.

Сочинила Песенку итальянского Винни Пуха:

кипятка и веника

эф-фек-тивность

sabato, domenica e festivi

эх, мои коленочки,

крокодилы-пеночки,

были б вы проворнее

tutti giorni

кабы вам, коленочки,

кипяточка да веничка

эф-фек-тивность!

sabato, domenica e festivi!

Я все время ошибаюсь с поездами и в поездах. Сегодня села не в свой поезд, мой должен был прийти через десять минут. Контролер объяснил, что, так как у меня суперэкономный тариф, я должна выйти на ближайшей остановке. Ей оказалась Пьяченца. Следующая ошибка в Милане: решила купить питьевой йогурт. Увидела бутылочку, на которой был нарисован лимон, а прочесть слово tea я была уже не в состоянии. Так вместо йогурта пришлось пить чай с лимоном. Отлично. Как не вспомнить Кикины слова: «Мам, я не понимаю, как ты вообще выживаешь!»

В Милане, спустившись с крыши собора, под звуки Каравана я пошла – как и все – за прекрасным духовым оркестром. Невозможно было не устремиться вслед. На одной из прилегающих к главной площади улиц оркестр остановился, зрители тут же образовали полукруг, дети на плечах родителей. И трубачи выступали чуть вперед и выдавали виртуозные соло. Незапланированный праздник!

Последняя фраза этого путешествия в голубой записной книжечке:

…Шервинской жизни золотой…

Так радуюсь случайно пришедшей в голову неполной анаграмме: «дервиш-шедевр». Нельзя ведь ни про одно свое говорить: «шедевр», а «дервиш-шедевр» – запросто!

2016

Осенью 2016 года я совершила еще одно удивительное путешествие в Италию. К моим всегдашним мечтам «побродить» добавилось неожиданное предложение. Мне позвонила моя подруга и большой поэт Леночка Ванеян и пригласила пожить целую неделю в Вероне с ее тетей Маргаритой. С Маргаритой мы были знакомы едва-едва, но я не побоялась, а потом оказалось, что она очень милая, деликатная, и обитать с ней рядом совсем не трудно. Ко времени моего прибытия в Верону Маргарита там уже немного обжилась и на несколько часов в день соглашалась быть моим чичероне.

Но обо всем по порядку. До веронского привала мне предстояло проехать такой маршрут: Рим – Неаполь – Искья – Ассизи – Венеция – Падуя.

Дневник, 13 октября 2016

Мое итальянское путешествие только началось. В Шереметьеве меня встретила Лизочка Олимпиева, моя ученица, с ней мы прошли регистрацию, а потом она побежала работать, а я пришла в бизнес-зал ожидания, где по звонку Лизочки меня ждали и кормили. Забавно, что это вышло случайно, из‐за того, что я не смогла пройти электронную регистрацию, а Лизу попросили выйти в этот день.

Накануне с Ваней ходили на выставку Рогинского (запланированного) и на незапланированного Рафаэля в ГМИИ (нет ярких впечатлений, разве что Немая) и там же на отличного Пиранези. То есть итальянское путешествие началось еще в Москве.

В Риме у меня было полдня, накануне я прочитала в дневнике Дмитрия Волчека, опубликованном на Colta, что Уильям Кентридж, современный художник из Йоханнесбурга, приготовил необычную графическую инсталляцию, нарисовав длинные вереницы фигур «грязью Тибра на набережной Тибра». И я захотела их увидеть. Это было совершенно невероятно, можно было идти полкилометра по внутренней набережной от Ponte Sisto до Ponte Mazzini, где-то наверху жил своей жизнью Трастевере, меня обгоняли редкие бегуны, а я шла и смотрела на немыслимые его творения и благодарила бога за то, что я их вижу: история обнаружения тела Альдо Моро, Экстаз святой Терезы, Джованни Лоренцо Бернини – такие разные сюжеты, встроенные в ряд исторической памяти сознания современного человека, – гениальная работа! В последующие приезды в Рим всегда потом ходила смотреть, видны ли еще эти фигуры на стенах. От солнца и дождей они стали уже полупрозрачными, но еще в январе 2020 года можно было что-то различить, и это грело меня.

Еду в Орвието. Номер поезда не тот, что в билете, волнуюсь. День пасмурный.

Убегают линии

В край небес.

Тополя и пинии,

Виноградник, лес.

Одиноко стоящий и заброшенный дом рядом с желтой рекой на распаханном поле.

В Орвието хожу с зонтиком, дождь.

Собор Орвието. Правая капелла, расписанная Лукой Синьорелли, где Данте. Там два ангела, точнее архангела, смотрят вниз на мучающихся грешников, как в «Небе над Берлином». Потрясающая пьета с Марией Магдалиной, держащей Христа за руку. Воскресение из мертвых.

В центральном нефе увидела благодаря биноклю, какие невероятные тут витражи. На них два старика, мужчина и женщина, не знаю кто. Родители Марии? Потом прочитала имя мастера – Джованни ди Бонино. 1334 год! Фреска Мадонны с младенцем Джентиле да Фабиано. Левая капелла о гостиях и причастии с фресками Уголино ди Прете Иларио – в честь случившегося здесь чуда, когда гостия закровоточила, завораживает.

Прекрасные скульптуры на фасаде, Лоренцо Майтани, первая треть XIV века, жалко, что хорошо можно разглядеть те, что не так высоко над землей. Отличный музей с ангелом XIV века и ренессансная библиотека с обезьянкой в очках. Очень замерзла, грелась и дремала в поезде, возвращаясь в Рим. Купила еды на 14 евро и даже бутылочку на два бокала вина и поужинала. В отеле познакомилась с девушкой Аней из Рязани, первый раз приехавшей в Рим, и, хоть порядком устала, пошла поздним вечером с ней гулять. Термы Диоклетиана, площадь Республики, Квиринал, Навона, потом маленькими улочками вышли к замку святого Ангела, от него к Кампо-деи-Фьори, потом к площади Капитолия, обогнули Форум и только у Колизея сели на автобус.

14 октября

Миновали Cisterna di Latina. Равнина, окруженная горами. Пасмурно, но тепло. У меня небольшая температура, кажется. Но все хорошо, еду в поезде в Неаполь. Сплю. Перед остановкой Formia-Gaeta справа по ходу поезда показалось море. Солнце освещает небо, оттенки прозрачного серого. Дует ветерок. Ура! Море! До того – горы, оливковые посадки, виноградники, поля, тишина. Проехали Villa Literno. Море ушло, спряталось. Поля. Через семь минут Napoli.

Церковь Сан-Джованни на виа Карбонара: во-первых, странный фасад, словно это просто дом, ну разве готическое крыльцо, а так – ровная крыша, такая же обшарпанная краска стен, как у окрестных домов, а внутри – настоящие сокровища. Фрески с прекрасными лицами, целая капелла, а пол в ней выложен старинными глазурованными плитками, в каждой – новый персонаж, новая шляпа, выражение глаз, социальная принадлежность, профессия. Я раза четыре обошла, чтобы все разглядеть. Одна, с красавицей, могла бы запросто быть подписана Пикассо, а это лет за двести или триста до него. Вообще дух Неаполя как-то захватил. Он настоящий. Не могущий и не желающий стать туристически ухоженным. Самый естественный город на земле. На огромной площади перед королевским дворцом мальчишки запросто гоняют мяч. А что? Большая площадь и нет машин, удобно.

Музей Каподимонте: Джованни Беллини «Circoncisione» – невероятное! Такая молодая Мария, запрокинувший головку младенец, к которой прижимается носом Иосиф.

Лоренцо Лотто, портрет епископа Тревизо Бернардо ди Росси с прозрачными зелеными глазами на зеленом фоне. Темная св. Евфимия Мантеньи. «Портрет юноши» Россо Фьорентино, невероятный! «Мадонна с младенцем» и «Святой Антоний» Корреджо.

Искья

Когда я вижу картины Ларионова, я смеюсь от счастья. Почему? Не знаю сама. Все эти его «Венеры, офицеры и розовый петух». Подобное же счастье вызывают во мне мысли и воспоминания об Искье. Кто не знает, Искья – небольшой остров в Неаполитанском заливе. Как я узнала о нем? Прочитала в одном блоге путешественника и захотела добраться туда. Было страшновато, потому что путь на Искью лежит через Неаполь, а о нем мне попадались предостережения о карманных воришках, о виртуозных подростках-мотоциклистах, срывающих золотые цепочки с прохожих, о мафии, и я боялась. К страху добавлялось смутное воспоминание об обшарпанной платформе Циркумвезувианы, железной дороги, проложенной у подножья Везувия, – по ней мы с подругой отважно поехали в Помпеи в 2004 году. Вокруг нас прохаживались какие-то темные личности, не добавляющие уюта. Но на Искью очень хотелось, и я строила планы: куда положить свои гроши, чтобы не потерять их, если вдруг страшные неаполитанские грабители припрут к стенке. В носок! В специальный кармашек в …! Боже мой! Смешно вспоминать.

Я набралась храбрости и поехала – в октябре 2016 года. В Неаполе мне нужно было посмотреть два музея: Археологический и Каподимонте. В автобусе, который вез от Археологического к Каподимонте, людей набилось, как селедок в бочке. Сумочка у меня была наперевес и под курткой, но на поворотах приходилось наваливаться на рядом стоящих людей, улыбаться, извиняться, и вот под эти улыбки у меня, теряющей бдительность от вежливости, успели расстегнуть сумочку. Думаю, что милейший воришка – с лицом мужчины приятного во всех отношениях или его компаньон. Только расстегнуть, потому что не зря я начиталась этих ужастиков и была бдительна. И вот я вышла в нужном месте, где чудесный старичок – неаполитанец по рождению – рассказал мне, на какой автобус теперь сесть, чтобы подъехать еще одну остановочку в гору, как нужно быть осторожной в «наших автобусах», и подарил мятный леденец.

А на Искье автобуса пришлось однажды ждать долго, полчаса, но они пролетели незаметно, потому что рядом оказался еще один старичок, настоящий искитанец, совсем бедный, во рту не хватало зубов и не было никаких протезов. Он так и сказал мне: «Я старик», рассказал про семью, что детей много, но почти все уехали с острова. Что работы нет, но приходится что-то придумывать. У него была в руках пустая корзинка, в которой он, видимо, отвез только что яйца на рынок. Иногда проходили мимо люди, здоровались с ним, остров маленький и почти все местные знакомы между собой. Потом в автобусе ему хотели уступить место, но он сам не сел, а посадил меня, сказав, что я его друг.

Автобусы на Искье вообще ходят так, как хочется, поэтому надо просто настроиться, что можно прождать полчаса, если не очень повезет. Вспоминаю еще одно такое ожидание, в деревушке Серрара Фонтана (она высоко в глубине острова), которое я коротала, беседуя с хитрющей красивой старушкой Марией. Она курила, рассказывала о том, что живет одна, хотя у нее есть двое сыновей, но они не помогают: нет работы. И попросила денег. Ну, я, хоть и бедный совсем турист, дала монетку, что делать, и попросила разрешения ее нарисовать.

Иногда я не выдерживала ждать и отправлялась в путь пешком, по обочине автомобильной дороги, никаких пешеходных зон на Искье, как правило, нет. Эти горные дороги – не для слабонервных. Часто по ним может проехать только один автобус, а если навстречу ему едет другой, то, чтобы разъехаться, он медленно пятится назад, пока дорога не станет шириной в две полосы. И тогда автобусы проезжают буквально в пяти сантиметрах друг от друга. Поэтому водители на Искье – особые виртуозы. И чтобы уцелеть перед крутым поворотом дороги, я перебегала на другую сторону, чтобы меня было лучше видно встречной машине или мотоциклисту, а пройдя поворот, возвращалась.

Любимых дорог на Искье у меня, наверное, две: от пляжа Маронти ведет серпантин в маленький поселок Барано, где есть продуктовый магазин, и из Барано к источнику Нимфы Нитроди.

Самые красивые на свете то белые, то рыжие скалы, поросшие гигантскими кактусами, тростником и какими-то неведомыми мне кустами – с одной стороны дороги. И – чудные виды на море: если совсем ясная погода, то видно соседние острова – это другая сторона серпантина. Невозможно не петь, когда спускаешься вниз. Но и наверх идешь, счастливо озираясь. А если поднимаешься на автобусе, то только и успеваешь вертеть головой, глядя, как люди и зонтики на пляже становятся лиликанскими. Глядя на кактусы, у которых каждый новый поворот корпуса рассекает новую плоскость, я подумала, что из созерцания их устройства должен был родиться кубизм Пикассо, он ведь родом из Малаги, тоже кактусное место.

В свой первый приезд на остров я заказала номера в трех гостиницах, в разных его точках, хотя мне предстояло провести здесь только четыре дня: очень хотелось посмотреть как можно больше. Расчет был такой: на остров я приеду вечером, и значит, первый ночлег должен быть в пешеходной близости от гавани Искья-Порто. Я выбрала скромную гостиницу «Дон Постильоне», ее держал чудесный пожилой джентльмен лет семидесяти, которого я стала называть про себя Дон Постильоне, очень спокойный, вежливый, обстоятельно отвечавший на все мои вопросы и под конец сочувственно-сокрушенно покачавший головой, когда я спросила его, как мне пешком дойти до следующего ночлега у Арагонского замка. Респектабельные путешественники вызвали бы такси, но у меня было мало денег и час пешком меня не пугал. В свои следующие приезды я старалась в первую или последнюю ночь на острове останавливаться у Дона Постильоне. Дорога от порта к чудесной этой гостинице идет вдоль подковой изогнувшейся гавани, в которой белеют покачивающиеся мачты яхт, и я каждый раз, глядя на игру разноцветных пятен на волнах, вспоминала то Марке, то Дюфи. Потом мимо выходящих прямо на поворот площади столиков кафе-мороженого дорога идет немного вверх по главной улице Искья-Порто с ее уютными невысокими домиками к чудесной цвета шампанского или ванили барочной церкви Santa Maria delle Grazie e delle Anime del Purgatorio, поворот от которой ведет к моему первому ночлегу.

Рано утром, хотя на улице было не больше 22 градусов, я отправилась к морю с твердым намерением окунуться. Для этого нужно было пройти пять минут по переулку. Какие-то неведомые розовые цветы благоухали, восходящее солнце окрашивало небо в молочные цвета. Я ликовала. К моему удивлению, вода была примерно той же температуры, и купаться было наслаждением, хотя переодеваться приходилось прямо на пляже, где не было никаких кабинок. Кроме меня не купался никто, по искитанским меркам было уже холодно. Переодевшись в сухое, я заметила прогуливающего свою собаку респектабельного немолодого господина, который подошел ко мне и стал расспрашивать, откуда я, как вода и прочее. Конец октября на Искье – совсем не туристическое время, и каждый чужак на виду.

Эти искитанские пляжи, маленькие, всегда ограниченные справа и слева скалами или маленьким горным хребтом, или прямо над морем возвышающейся гостиницей, горной дорогой или обрывом. Мои любимые – заповедный секретный Spiaggia degli Inglesi, непритязательный Рыбацкий, чье обаяние в обшарпанности фасадов двух-трехэтажных домиков, разноголосице балконов, навесов, окон и дверей, в голубеющих, белеющих или розовеющих перевернутых лодках, напоминающих выброшенных на берег белуг или дельфинов, в бегающих с мячом босоногих мальчишках, в сидящих на лавочке искитанских старушках: лавочка у киоска с пирожками и водой, на возвышении, уютно сидеть, глядя на море и проходящую мимо жизнь. И – сердце моего сердца – двухкилометровый пляж Маронти, гулять вдоль которого и собирать разноцветные кусочки плитки, обкатанной морем, – мое главное занятие на этом острове.

Вчера вечером набрела на кадры старого – 1960 года – фильма «На ярком солнце», где по пляжу Маронти с бокалом вина идет совсем молодой Ален Делон, а за ним – родной силуэт полуострова Сант-Анджело. Я и забыла, что мы смотрели этот фильм!

Любимую мою гостиницу на пляже Маронти я выбрала просто потому, что понравилась фотография, представляющая ее на букинге: столик, на нем цветочек в вазочке, ничего не понятно. И, как иногда бывает, это оказалось волшебным выбором. Сюда я однажды вызвала из Америки своих друзей – Юлечку и Аркашу с Полечкой, которая теперь в Юджине иногда спрашивает Юлечку: «А мы еще поедем к Шумчику, на этот его остров?» Здесь мы несколько счастливейших недель – а в общей сложности, боже мой, выходит, что и месяцев, – провели с В.

Я не сразу узнала, что это была самая первая гостиница на пляже, ее построил отец или даже дед нынешнего владельца, очаровательного Эрнесто. Невысокий, стройный, европейски учтивый, немного похожий на Азнавура, только веселый и молодой, перебрасывающийся парой фраз с каждым своим постояльцем за завтраком, – идеальный хозяин. Гостиницу содержит его семья, все братья и сестры тоже милые, но попроще. А он прекрасно говорит не только на английском, но и на немецком – учился за границей. И люди приезжают сюда из Германии и Швейцарии по многу лет подряд, кто-то даже помнит его ребенком. И в самом деле, раз приехав под этот кров, получив свой комнатный ключ с тяжелым деревянным брелоком, ты как бы входишь в особое племя маронтийцев, обретаешь новую родину на Земле.

На открытой террасе перед отелем по утрам накрывают столы к завтраку, местная воробьиная семья начеку, скоро можно будет поживиться. Стоящее в центре террасы старое вечнозеленое фикусовое дерево время от времени роняет листья с тихим четким звуком, их каждый день подметают, но тень от него не становится меньше: новые всегда наготове. На общий стол выносят моего нежного друга – домашний апельсиновый джем. В маленьком саду около лимонного дерева и огромного – выше человеческого роста – шара алоэ-вера покачивается диванный гамак. Так начинается утро райского дня.

Искья так прекрасна, что во мне борются два желания: и рассказать о ней, и утаить. В одну из трех моих первых ночей на острове я оказалась в небольшом отеле «Дон Филипе». Он спрятался за возвышающимися над морем скалистыми берегами Картаромано, я шла по темной безлюдной дороге, ничего не боясь, луна светила так ярко, что можно было обойтись и без фонарей. При отельчике был крохотный бассейн, ночью я плавала в нем и смотрела вверх. На темном небе шли навстречу друг другу две группы перистых облаков. В районе луны они как бы сцепляли пальцы, и казалось, как будто на небе руки держат свечу. И я подумала: перед тем как написать «редеет облаков летучая гряда», человек долго смотрит на небо. Там, на небе, главная жизнь. Иногда я не могу от него оторваться. То луна становилась лицом Медузы Горгоны, то облака становились Адамом и Евой, только поднимающейся из его ребра, как в Сан-Джиминьяно, то превращались в успение Богородицы с отделяющейся душой, то исчезала луна в диагональных разрезах облаков, и это было самое грандиозное.

Утром я ходила к святой мессе в маленький поселок Барано и попала на праздник конфирмации. Церковь была заполнена нарядно одетыми семьями. Среди детей в белых одеждах не сразу заметила мальчика чудесной, трепетной красоты. Взгляд его широко расставленных глаз был обращен вовнутрь и, кажется, не очень замечал то, что происходило вокруг. Мне сразу стало понятно, что он очень многое чувствует, но думает, что сам он чем-то нехорош. Что его мир – мир грез и мечтаний. Когда он повернулся другим боком, я увидела, что на шее и на щеке его родимые пятна, из‐за которых ему, может быть, кажется, что он – самый гадкий на свете утенок. Но они совершенно не портили его красоты. Я помолилась, чтобы у него все было хорошо. Священник говорил, что с этого дня у детей начнется новая жизнь, но мне казалось, что безусловно верил в его слова только мой мальчик.

Когда я спускалась из Барано к Маронти, на одном повороте дороги мне встретилась веселая чета пожилых немцев. Они вышли из своего белого фургончика, облокотились на парапет, пили пиво и любовались всегда великолепной панорамой бухты. Мы разговорились. Оказалось, что они недавно оба вышли на пенсию, купили этот фургончик, чтобы путешествовать по миру, и наслаждались своей свободой. Смеясь, они восклицали: «Представляете, мы ничего никому не должны! Ничего никому не должны!»

Ассизи – Перуджа – Сполето

Первый раз в Ассизи я оказалась в мае 2014 года. Мне обязательно надо было там оказаться по завещанию героя моих филологических занятий, Евгения Яковлевича Архиппова, провинциального школьного учителя, получившего образование в Московском университете в начале прошлого века и ни разу не пересекавшего границ родной земли. Еще до революции он написал статью о Франциске Ассизском и послал ее своему другу, поэту, князю Андрею Владимировичу Звенигородскому, молодому человеку, о котором Михаил Гершензон сказал: «Юноша чистый, как горная вода». Звенигородский принимал тогда участие в подготовке одной нижегородской газеты, и вот статья увидела свет. Прошло сто лет, и весь мир забыл об этой статье. Но я-то ее переписала и вставила в готовящуюся книгу. И мне надо было побывать здесь, на земле святого Франциска.

Архиппову мы обязаны сбережением корпуса стихотворений Елизаветы Васильевой, знаменитой Черубины де Габриак. Когда ее выслали из Петербурга в Ташкент, она, обращаясь к Архиппову, писала: «Вода в Неве еще осталась синей? / У ангела еще не отнят крест?» – об ангеле на Дворцовой площади. Она так и не увидела родного своего Петербурга, умерла в Ташкенте. И – так уж сложилась судьба – в том же городе умерли еще два очень близких Архиппову человека: поэт и переводчик Дмитрий Сергеевич Усов и поэтесса и переводчица Вера Александровна Меркурьева. Ни одной из этих трех могил не сохранилось до наших дней.

В 2014 году в Ассизи мне дано было увидеть маленькое, но самое настоящее чудо (я уже описала его на первых страницах этой книги), когда пылинка, остановившаяся в луче света над праведником и страдальцем, стала падать, как только их место занял человечек, измученный страстями чувств.

Тогда я ехала сюда дать обет. Мне надо было закончить книгу Архиппова, а внутренних сил на этот труд (двухтомник составил потом в общей сложности полторы тысячи страниц) у меня не хватало. А теперь я ехала сюда благодарить за то, что смогла выполнить обет.

И вот в эту, вторую поездку в Ассизи меня ждало еще одно чудо.

В автобусе, который вез меня от станции к Ассизи, я повстречала странного человека. Он был одет как Франциск (не как францисканец, а как Франциск: был бос, рубище из мешковины с заплатками, посох). Он расположился на первом сиденье после водителя. Я сразу подошла к нему и сказала: «Ты как Франциск! Могу ли я сфотографировать тебя?»

Он ответил, что фотографировать не нужно, но если я хочу, могу купить книгу о его жизни, которую он написал сам. Он вынул ее из своей сумы и на задней стороне обложки показал фотографию места, где он живет: это была келья на дереве. Я сказала, что пока еще почти не могу читать книг по-итальянски, но могу просто дать ему немного денег. И рассказала, что я тоже немножко писатель и еду в Ассизи благодарить за выполненный обет.

Св. Франциск

Еще я спросила его: «Ты счастлив?»

Он посмотрел на меня своими голубыми, добрыми и мудрыми глазами и сказал: «Нет, я не счастлив. Счастливы были Франциск и Иисус». Еще он сказал, что тут, в Ассизи, всегда ясно чувствуется мистическое.

Он спросил меня: «Ты католик?» Я ответила, что сама уже не знаю. Раньше я была православной, а теперь, наверное, католик. «Я и сам раньше был протестант, а теперь католик».

Вскоре он вышел из автобуса, дав мне… свою визитную карточку. Да! Такое невозможное сочетание: живет в хижине на дереве и имеет визитную карточку.

Я ехала дальше, потому что хотела добраться до самого верха города. И вышла из автобуса, и пошла куда глаза глядят. И это оказался путь на гору Субазио, куда Франциск уходил молиться. И там я стала плакать. Просто слезы сами собой лились из глаз. Потом я спускалась к храму, где могила Франциска, где чудесные фрески верхней и нижней церквей, но фрески – и вообще искусство – в эти минуты вдруг отступили на второй план, самым важным в моей поездке была встреча с этим странным человеком. И в голове сами собой стали звучать слова: «Всего не успеешь, а самое главное уже сделано». И около могилы Франциска опять пришли слезы. Такая бессловесная молитва, самая главная в моей жизни.

Я, к сожалению, совсем мало могу понимать в проповедях этого человека, которые нашла потом в интернете. Я узнала, что случай свел меня с особенным последователем Франциска. Что когда кардиналы удалились, чтобы выбирать нового папу римского, мой знакомый всю ночь молился на площади Святого Петра под проливным дождем, чтобы был избран Франциск. Никто не знал ведь, кого изберут в эту ночь и что новый папа выберет себе это имя – имя Франциска.

Но об этом просил мой ассизский человек.

Как понимать прозвучавшие в моей голове слова о том, что «главное уже сделано», я не знала. Сначала даже испугалась их, но спустя некоторое время поняла: «Боже мой! Они о том, что мне не нужно больше ходить в архивы, делать чужие книги (а я занимаюсь этим больше четверти века), можно больше не иметь дела с буквами».

Я, конечно, выполнила взятые на себя обязательства: подготовила книгу лекций о языке русской поэзии гениального моего учителя Михаила Викторовича Панова, издала дневник и мемуары Льва Горнунга. Но главное – я разрешила себе то, чего не позволяла многие годы. Я стала рисовать. Я стала рисовать каждый день. Странное чувство, что главная жизнь происходит во мне тогда, когда рисую, а все остальное время – перемогание. Так встреча с ассизским странником изменила всю мою жизнь. Из филолога я превратилась в художника. За три года прошло пять моих выставок. Одна даже не в Москве, а в Петербурге. Картинки разлетелись по многим странам.

И я почти совсем перестала писать стихи. Редко они теперь приходят. Потому что словами управляет другая часть головы, не та, что отвечает за линии и цвета.

Из экономии в этот раз я поселилась не в самом Ассизи, а на полдороге к нему, в маленькой комнате на втором этаже придорожного ресторанчика. Чтобы оказаться в ней, нужно было смело миновать все столики заведения, по вечерам заполнявшегося посетителями, идти так, словно на тебя не глядят во все глаза завсегдатаи. Не скажу, что мне это легко было сделать. А утром там было совсем безлюдно. На рассвете можно было выйти в простиравшиеся по обе стороны дороги поля и смотреть, как в молочном голубоватом тумане проступают силуэты безлиственных деревьев, кустов, трав. Если бы я не ночевала в этом отеле, не исходила бы ногами этот участок пути, я бы не узнала, что некоторые кирпичи дороги, ведущей в старый город от станции, именные. То есть их приобрели на средства конкретных паломников или местных жителей, их имена можно прочитать. Мне это очень нравится. Но большинство людей не идут в город пешком, а ждут автобуса и об этой тайне не знают.

Из Ассизи я на день отправилась в Перуджу, к Луке Синьорелли, и случайно угодила на праздник шоколада. Центр города был заставлен столами, шла бойкая торговля, местные жители с удовольствием отходили, неся с собой роскошные лакомства. Я тоже раскошелилась. Это был самый вкусный шоколад из всех, что мне доводилось в жизни попробовать. Никогда и нигде потом я не ела такого, с трюфелями! В церкви Сан-Пьетро я спустилась в крипту. Такой настойчивой тишины, которая обступила там, не встречала раньше. Потом счастливейшей дорогой под желтыми липами спустилась к археологическому музею. В городе удивляло все, за каждым поворотом было что-то особенное. Я зашла в высокое палаццо с расписным деревянным потолком, там только что кончилась какая-то конференция, и я думаю, что если бы не она – не попасть бы мне внутрь. Потом – до полного изнеможения в Национальной галерее Умбрии. Там – открытие: местный художник XV века Бартоломео Капорали. На своем Благовещении он нарисовал кошку с собакой, вот-вот подерутся. Казалось бы, такое событие: Ангел, Мария, человечество будет спасено, а у них идет своя жизнь, такая же, как сегодня. Я никогда такого мотива на полотнах, посвященных Благовещению, не встречала и была поражена.

На другой день мне нужно было побывать в Сполето. Я торопилась туда не ради стихотворения Блока, не ради знаменитого храма с мозаикой начала XII века и фресками Пинтуриккио и Филиппо Липпи (последний там и похоронен, в соборе), меня манило другое! Когда-то в Москве я увидела фотографию знаменитого моста-акведука, Ponte delle Torri, построенного в Средние века в глубочайшем ущелье, и возмечтала увидеть его. Теперь, кажется, вход на мост не всегда открыт. Но мне неслыханно повезло. По системе фуникулеров я поднялась от станции в город, один господин указал мне путь, нужно было идти сквозь весь город и потом по дороге вокруг горы. Внезапно дорога сделала поворот, и мост во всем его великолепии открылся передо мной. Перед входом на него стояла пара обычных железных заграждений, какие в Москве устанавливают на улицах (почему-то помню их больше всего по митингам 2012 года), но красно-белые ленточки были порваны, рядом никого не было, и я решилась нарушить запрет. Когда я дошла до середины моста и села, опершись спиной на стену центрального пролета, начался закат. Подо мной темнело осеннее ущелье – деревья с рыжими кронами, снизу раздавалось пение птиц, солнце бросало в лицо нежаркие, нежные лучи, – я видела землю на многие километры вокруг и была счастлива.

подслеповатый, огнедышащий

закат, его недолгий век,

на небе, тоже слабослышащем,

дрожанье старческое век,

доисторические стоики,

мои наставники во мгле,

играли в крестики и нолики

тут, на земле.

Не обошлось и без приключений. Тот же господин, что показал дорогу к акведуку, рассказал, что неподалеку от главного собора Сполето расположена маленькая, но очень древняя церковь Sant’Eufemia, романская, и ее можно посмотреть. Ну конечно, я последовала его совету. Церковь была открыта, ни живой души рядом не было. Чтобы войти внутрь, нужно было бросить монетку в один евро в щель турникета – такого, как у нас стоят в метро. Я оказалась внутри, фресок в храме почти не было, но очень интересные элементы романской архитектуры меня увлекли, я обходила одну колонну за другой, рассматривала каменную кладку, а когда обошла весь храм, заметила другой турникет и вышла через него. Но попала не на улицу, как предполагала, а во внутренний двор церкви, со всех сторон окруженный стенами. Четвертая стена была с воротами, они были крепко заперты. Обратно в церковь вернуться я не могла, турникет не позволял это сделать. Темнеет после захода солнца быстро, и вокруг меня стала сгущаться мгла. Что делать? Я в отчаянии стала звать на помощь (слава богу, выучила, как это сказать по-итальянски), мне повезло: мимо проходил человек, я объяснила ему ситуацию, и он сказал, что пойдет за помощью в главный храм Сполето. Я немного успокоилась и стала ждать. И тут, еще до возвращения моего спасителя, я услышала, как у ворот остановилась машина, оттуда вышел высокий пожилой священник, отпер ключом ворота и выпустил меня, объяснив, что вообще-то справа от ворот была кнопка выхода. Белая на белой стене.

На другой день я проснулась поздно, в девять часов, оставила чемодан в гостинице и поехала в Спелло. Он очень красиво раскинулся на горе. Я быстро дошла до площади, на которой расположены церковь Св. Андрея и пинакотека. Обе закрыты. Открыта была только церковь Санта-Мария-Маджоре с капеллой Больони, расписанной Пинтуриккио, сперва я смотрела ее из‐за заборчика – смотрителя не было, потом он пришел, впустил, зажег свет. Несравненные фрески, лучшие из всех, что мне довелось видеть на свете. И вид вниз на Умбрию с обзорной площадки. Купив сыра и пиццы, спустилась к станции. В Спелло почти никого на улицах, кроме редких туристов.

Перед тем как оставить Ассизи, я пошла в большой храм Санта-Мария-дельи-Анжели, построенный над маленькой часовней Порциункулой, где Франциск осознал свое предназначение. Полицейские обыскали мою сумку, и я вошла внутрь. Я увидела маленький домик с надписью «porta misericordia», люди вокруг молились и повторяли Ave Maria (потом эту молитву мне записала в блокнот соседка в поезде). Я встала на колени и молилась со всеми без слов. Потом ушла. Был закат. На небе изумительные облака. Вот и все, Умбрия моя, до свидания ли? Прощай ли? Кто знает.

Венеция – Падуя – Верона

Из Ассизи я уезжала в Венецию. Этот город похож на длинное стихотворение. Тебе кажется, что ты выучил его, но нет, кто-то проводит, как мокрой тряпкой, по доске памяти, и ты опять оказываешься троечником, ничего не знающим и ни к чему не готовым. Первый раз в жизни мы с Ваней оказались в Венеции, возвращаясь из Америки осенью 2014 года. Мы должны были лететь в Москву с пересадкой в Амстердаме, но я придумала сделать европейскую передышку и навестить Рим и Венецию. И мы разучивали Венецию вместе, по складам, как первоклассники, взявшись за руки, как танцевальные па. Жили в каком-то доме XVII века, с мгновенно, от двери, начинающейся лестницей вверх, к спальне, окна которой выходили на дворик перед закрывающимся под утро кафе. Ночью дошли до Сан-Марко, и он тонул то ли в темноте, то ли в тумане, сохранилась фотография: я стою у каменного льва, того, что слева от собора, за ним еще такая небольшая площадка, где маленькие дети днем любят погонять голубей. Белая шаль, коричневое платье, грива, как у этого льва. А вокруг полумгла.

А теперь я тут одна, моя двухзвездочная гостиница Boutique San Marco помещалась в двух шагах от Сан-Марко, из окна были видны человечки Torre dell’orologio. О чем еще можно мечтать? В единственный венецианский день этого путешествия мне повезло причаститься в Сакристии Сан-Марко, я полюбила двух мозаичных павлинов, гуляющих по его полу, потом в Сан Захарии смотреть Джованни Беллини, где ангел играет на скрипочке, потом забрести в палаццо Чини и увидеть великолепную коллекцию, собранную его былым хозяином. Я видела знаменитый двойной портрет Понтормо, но тогда еще этот художник не завладел всеми моими мыслями, и я не помню своего впечатления от нее. Ах, сколько бы я отдала сейчас, чтобы опять оказаться перед этой картиной! Но ведь и было на что отвлечься: Пьеро делла Франческа, Сассетта, Фра Анджелико, Гирландайо, Козимо Тура! «Святое семейство» Пьеро ди Козимо, невероятное! Нежнейшее! Чудесный Гварди.

Из венецианского альбома

У музея Коррер меня в самое сердце поразила одна дама. У нее была сломана нога, поэтому она шла с костылем, и на больной ноге была какая-то просторная калоша. Но на здоровой – немыслимо красивая туфелька, вся в орнаментах и цветах. И бордовые колготки! Я восхитилась ее женственности, ее чувству жизни. А напоследок в Венеции мне встретились взрослые близнецы. Почему-то встретить близнецов здесь, в этом городе зеркал и отражений, мне показалось совершенством художественности самой жизни, и я опять пришла в восхищение.

Перед тем как встретиться с Маргаритой в Вероне, я сделала себе подарок и заказала ночь в падуанском отеле, который располагался в двух шагах от самого моего любимого места Северной Италии, площади Прато-делла-Валле. Это дало мне возможность провести, бродя вдоль ее каналов и статуй, целый вечер и целое утро. Представьте себе большой луг овальной формы, с фонтаном в центре, окруженный рвом с водой, через ров перекинуты каменные горбатые мостики, каждые десять или двадцать метров вдоль внутренней и внешней сторон этого рва стоят белые статуи ученых и знаменитостей. Вокруг этого чуда – широкая вымощенная дорога, за ней – сплошная стена домов.

В самом центре Падуи, в двух шагах от прославленного кафе Педрокки, мне повстречался фокусник. Он выступал под музыку, которая казалась мне цитатой из «Амаркорда», чудесной мелодией Нино Рота, одновременно задорной и жалобной. Он подкручивал на пальце свой котелок и заставлял его спускаться и подниматься вдоль рук, потом командовал ему: «Sulla testa!» и котелок как бы сам собой взлетал в воздух и приземлялся на голову владельца. Он жонглировал пятью разными по форме предметами (котелок, сигара, мяч, что-то еще). Вокруг него собралась небольшая толпа, взрослые и дети с одинаковым увлечением смотрели на искусство уличного артиста. Я сняла маленькое видео, и теперь, когда фейсбук каждый год предлагает мне посмотреть это воспоминание, я переживаю тот же восторг, что и в тот чудесный день в Падуе.

Из венецианского альбома

Вечерний поезд привез меня в Верону, я вышла на остановке Верона Порта Весково (главный железнодорожный узел, Верона Порта Нуово, тоже вскоре пришлось освоить). Название остановке дали каменные епископские ворота XVI века, они каждое утро мрачно приветствовали нас, устремлявшихся по улочке Сан-Назаро к реке и старому городу. Тетушка Маргарита встретила меня на привокзальной площади и повела по тускло освещенному желтоватыми фонарями бульвару в наш дом. Это был квартал новой застройки, без особых прикрас, в пяти минутах от крепостных стен. В первую же веронскую ночь мне приснился страстный любовный сон, я тосковала без В.

первая ночь в Вероне

и сон о любви

как беззащитно сердце

смешно просыпаться настолько убитым в Вероне

давай еще поглядим,

чем нас утешат

во сне

И теперь я скажу странную вещь. Неделя жизни в Вероне не приблизила меня к пониманию этого удивительного города. Мы с Маргаритой и я одна потихоньку обходили его, круг за кругом, но он цепко держал свою тайну, и мне не удалось ее раскусить.

Редко какому поселению достается встать на берегах такой бешеной реки, как Адидже. Она несется так стремительно, как, может быть, Кура в Тбилиси, но гораздо полноводнее ее. Кажется, что любое бревно полетит в ее водах, как щепка. И резким контрастом этой стремительности выглядит статичный правый берег, с чередой кипарисов сада Джусти и вырастающим за ним крутым подъемом горы.

В Вероне я однажды не заметила, как зашла в частные владения. Там сначала я увидела аллею, украшенную горшками с алоэ вера, между двумя из них лежал человек и отдыхал (в Москве я бы сказала: бомж). Думаю, что из‐за него я и не заметила, что пересекла границу общественного и партикулярного садов. После аллеи я увидела мозаику «Леда и лебедь», а потом маленький пруд с красными рыбками. Я хотела снять фильмик, как они плавают, но они оказались исключительными хитрецами и сразу прыснули под кувшинку. Я немного с ними поговорила. Потом на барьере я увидела корзины с натюрмортами: кукуруза, тыквы и умопомрачительно благоухающая айва. Потом за домом раскинулась оливковая роща, и я увидела женщину, которая работала с оливками. С помощью специальной машины она отделяла их от веточек. Я набралась смелости и заговорила с ней (в такие минуты я обычно забываю про грамматику, и мой итальянский рассмешит любого, но она все понимала и была приветлива и серьезна). С ее разрешения я зашла в дом, где ее муж мастерил деревянных мадонн из коряг. В его мастерской был зеленый попугай.

В другой раз я заблудилась в лабиринте в саду Джусти, но так, понарошку: кусты не очень высокие, и можно подглядеть, как идти. Сад Джусти совсем небольшой, но эти зеленые лабиринты, капли росы на лимонных деревьях, прелестный запах, щебетание птиц, аллея кипарисов (если смотреть на нее сверху, поднявшись на верхнюю террасу, то заметишь, как у одного отклонилась от вертикали ветка, как растрепавшаяся челка гения, пока ветер смахивает прядь, в голове происходят чудеса). Статуи белеют, виноград перед оградой покраснел, почти нет людей, тихо. Одно из прекрасных и сладко-меланхоличных мест на Земле. Сад Джусти похож на стихи Георгия Маслова. В нем можно быть счастливым от грусти. И не оставляет чувство, что я беззаконно хожу тут одна.

Забыты рощицы и пасеки,

Приюты граций и харит,

Чтят Феокрита только классики,

А Дельвиг в гробе мирно спит.

В Вероне ничего не надо придумывать, ходишь, как кот ученый, по церквям: Сан-Фермо, Сан-Дзено, Санта-Евфимия, Санта-Анастасия, Дуомо… Потом пинакотека Кастельвеккио.

Наматывая эти чудесные круги, я так и не посетила знаменитую античную Арену, которую отлично представляла по первым кадрам веронского концерта Челентано, не успела побывать и в археологическом музее.

Зато мы с Маргаритой были на мессе в веронском Дуомо и съездили на Монте Бальдо, чудесную гору, возвышающуюся над озером Гарда. Я страшно горжусь, что сама смогла построить маршрут. Нужно было добраться до городка Пескьера-дель-Гарда на поезде, там пересесть на автобус, который целый час вез нас по живописнейшим местам вдоль озера до поселка Мальчезине, откуда фуникулеры подымаются к вершине горы. В покачивающихся стеклянных кабинках, в которых строго считают пассажиров, чтобы не превысить допустимый вес, мы взлетели над облаками, увидели озеро и гряду снежных гор за ним, вышли и оказались на соломенного цвета лугах, где паслись альпаки и разбегались перед полетом дельтапланеристы.

Отец и сын Тьеполо

Устав кружить по Вероне, я отправилась в Виченцу, мне нужно было посетить виллу Вальмарана, расписанную Джандоменико и Джанбаттиста Тьеполо, сыном и отцом.

Был чудный осенний день. От станции к вилле я шла минут сорок, делая остановки, чтобы увидеть, как танцует вальс оторвавшийся от дерева, но повисший на паутинке дубовый листок, чтобы поймать фотоаппаратам пригревшуюся на солнце ящерку, чтобы запомнить красоту заброшенной лестницы за Arco delle Scalette. Ограда вдоль виллы украшена скульптурами карликов (поэтому ее и называют «Ai Nani» – то есть «у карликов»), за оградой сам дом и чудесный сад. Мне повезло, я была единственным посетителем, ходила и разглядывала туфельки, юбки и веера венецианских женщин, родинку служанки китайского богдыхана, нарисованные Джандоменико, мифологические сцены кисти Джанбаттиста. В одной из комнат была нарисована обманная мраморная лестница со спускающимся по ней негром-слугой. А на одной из стен молодой Джандоменико нарисовал первую версию фрески «Новый мир», которую потом, уже зрелым художником, повторил для своего дома (ее позже перенесли в венецианский музей XVIII века Ка-Редзонико).

За Джандоменико Тьеполо. Фрагмент «Нового мира»

За Джандоменико Тьеполо

Высокие парадные окна виллы выходят на большой пологий склон в долину удивительной красоты. Тишина. В саду гравий и сухие листья похрустывают под ногами. И это единственный звук. На соседнюю знаменитую палладианскую виллу Ротонда я опоздала, она закрывалась в полдень, а я не могла уйти от фресок Тьеполо и, честно сказать, не очень сильно расстроилась, что созерцаю ее только издали.

В Виченце я ходила по разным музеям, церквям и даже банкам, чтобы увидеть все грандиозные картины Джованни Беллини, которые есть в этом городе. Мне повезло, в одном из этих мест была устроена очень интересная выставка. Беллини, как известно, очень точен, он никогда не изображает цветок или траву вообще, всегда это очень конкретные растения. И вот ботаники и искусствоведы объединились и приготовили гербарий всех изображенных им на одной картине трав. Каждое засушенное растение было выставлено отдельно, с латинским названием, с указанием его места на картине. Специально для таких бедных людей, которые, как и я, слабы в ботанике и очень мучаются от того, что не могут назвать то, что видят.

Перед отъездом из Вероны в Москву я совершила праздную поездку еще в один городок, выросший на берегу озера Гарда – Дезенцано. Там меня поразило, что на одной из церквей висел плакат с какой-то цитатой из Андрея Тарковского. Совершенно не ожидала его увидеть а) тут, б) на церкви вообще, в) в таком качестве, как некоего пастыря. А вот, однако, так это и было. Я бродила вдоль набережной, разглядывала товары местных мастеров и фермеров на маленькой ярмарке, ничего и никому не была должна и немного тосковала, несмотря на красоту озера, парусников и местных собак.

Маргарита стала звать меня Шумчик, как близкие друзья, а я ее – Хрустальная Маргарита. Пришел срок уезжать, мы отметили последний день завтраком на одной из веронских улиц, светило солнце, не верилось, что придет зима, а потом собрали наши нехитрые чемоданы и вернулись в Москву.

2017

Витербо

В мае 2017 года у меня получилось свозить на Искью Ванечку. Мы прожили там две беззаботные недели, но я решила не описывать этих дней тут, чтобы в душе осталась нерассказанная, потайная Италия, потому что я знаю, что стоит о чем-то написать в книге, как это перестаешь вспоминать. Воспоминания материализуются. А хочется иногда, чтобы что-то из воспоминаний не было разделено ни с кем. В сентябре – неслыханное дело – я получила за составление книги петербургской поэтессы Татьяны Галушко хороший гонорар (обычно я тружусь безо всяких вознаграждений) и уговорила на неделю приехать на Искью своих лучших друзей, Юлечку Немировскую, ее мужа Аркашу Вайнтроба и их тогда восьмилетнюю Полечку. Мы не виделись три года, с памятной осени 2014-го, когда месяц гостили в Юджине по приглашению Орегонского университета. Люблю вспоминать, как мгновенно научила Полечку, по рождению эфиопку, петь хулиганскую песенку:

Я грузин, армянин, ни копейки деньга.

Я не ем и не пью, потому что бедный.

На время нашего житья в Маронти пришелся день праздника Святого Михаила. А так как соседняя с Маронти гора называется Сант-Анджело, то оказалось, что это едва ли не главный в году местный праздник, к которому все невероятно серьезно готовятся. Праздничным вечером возникло чувство, что я нахожусь внутри феллиниевского «Амаркорда». Вся двухкилометровая береговая линия Маронти была разделена на зоны ответственности владельцев местных ресторанчиков. Мужчины протягивали шнуры фейерверков, готовили к запуску в небо китайские фонарики. Как только стемнело, в гавань вошли парусники, освещенные праздничными факелами. На самом большом везли деревянную статую архангела Михаила. Как по команде, один за другим на разных концах пляжа зажигались салюты, взрывались хлопушки, крутились бенгальские огни. Играла музыка, звучали песни. Невероятна была детская сосредоточенность мужчин. Не подвести никого во время праздника, сделать так, чтобы твой фейерверк заблистал всеми огнями – я просто физически чувствовала, как это важно. Счастье было оказаться в праздничной толпе с друзьями, кричать Полечке: «Смотри туда, там зеленый!», «Ты видела? Огненно-рыжий с блестками?», «Ах, этот фонарь уже так далеко улетел!».

В этот раз я добиралась до Искьи через Рим и, перед тем как поехать на остров, один день провела в Витербо. Мне страшно повезло, что у хозяина моей комнаты можно было взять напрокат велосипед. Это позволило мне минут за сорок добраться из Витербо на виллу Ланте, созданную в эпоху маньеризма.

Муратов писал: «Главную роскошь виллы Ланте составляет вода. Она может поспорить за первенство в этом отношении с самой виллой д’Эсте. Растительность играет здесь второстепенную роль. Все в замысле архитектора, даже расположение жилищ, подчинено фонтанам. С верхнего уровня вода бежит по длинному желобу, края которого изображают цепи. Она падает далее несколькими уступами в полукруглый бассейн. Лестницы, украшенные вазами, и площадки, огражденные балюстрадами, сопровождают ее течение. На среднем уровне разбит строгий правильный сад, в котором симметрично поставлены два совершенно одинаковых павильона, служащие жилыми домами. Их разделяет новый фонтан – водяной шкаф, извергающий воду бесчисленными тонкими струйками. Нижний уровень почти весь занят огромным квадратным бассейном, среди которого поднимается над сложными балюстрадами главный фонтан виллы Ланте – фонтан четырех бронзовых „мавров“, совместным усилием поднявших высоко герб дель Монте».

Конечно, фонтан, сделанный Джамболоньей, замечателен, но для меня фреска, украшающая одну из чудесных лоджий, со смешными попугаями на сводах и нарисованным планом сада, и светлые осенние деревья составили не меньшую прелесть этого места, чем вода и фонтаны. А самой поразительной чертой виллы Ланте был покой, он как-то незаметно входил в меня с каждым вдохом и врачевал.

Прежде чем попасть на виллу, я проехала маленький уютный городок Баньяйя, где остановилась посмотреть прелестную центральную площадь, которую украшали башня с часами и старые-престарые домики, увитые уже покрасневшим диким виноградом. Меня поманил проход между ними, и я оказалась на еще одной, совсем малюсенькой средневековой площади. К высоким каменным крылечкам вели открытые лесенки, посередине площади сохранился старый колодец, золотилась на солнце маленькая часовня, куда я решила зайти. Никого в ней не было, кроме прекрасной фрески на алтарной стене, которую мне захотелось рассмотреть поближе, но только расстояние между моим носом и фреской стало меньше метра, как включилась ужасная сигнальная сирена, и я, здорово перепуганная, поспешила поскорее убраться подальше от этого коварного места.

Сам Витербо оказался волшебно красивым, говорят, что он практически не поменялся со времени Ренессанса. Я побывала с экскурсией в папском дворце (иначе не разрешалось), зашла в местный музей, там были даже этрусские надгробья, велосипед позволил мне объехать почти весь город, и я оказалась у его крепостных стен. Под ними зеленела равнина, за которой шла дорога, а за ней еще дома, церкви и пленившие мое сердце три высоченных пирамидальных тополя. Они прозрачно светились на солнце и трепетали на ветру, и почему-то именно они, а не непредсказуемые повороты узких средневековых улочек, не кружевные каменные украшения папского дворца стали для меня символом и памятью о Витербо.

У нас в Измайлове тоже есть пирамидальные тополя. Один, самый мой любимый, стоит через два двора от нас, превышая уже своей макушкой двенадцатиэтажный дом. Я иногда прихожу к нему и вспоминаю тех его безымянных братцев, что светятся на ветру в Витербо.

Путешествие с Леночкой и без

19.12.2017

Пишу в ужасно холодной квартире в Ассизи на via Metastasio, 2B, под тремя слоями одеяла. Всю ночь работает «газовое отопление», но теплые батареи бессильны согреть этот каменный мешок. Вчера 5:20 Москва, 8:00 пересадка в Афинах, 10 – Фьюмичино, 11 – Рим. Бегом в магазин с едой – поезд в Фолиньо, спим и уши закладывает – но ясный солнечный день и нам хорошо с Леночкой. Кофе в Фолиньо, до которого из окна – Треви – и любовь на всю жизнь к этому виду на горе. Я выскакиваю за 10 минут до нужной станции, псих! Автобус до Ассизи. Заселение. Засада с этим газовым «отоплением». Нижний храм Сан-Франческо – я увидела повесившегося Иуду. Могила Франциска. Санта-Месса в правом приделе. Причастие. Чтение и проповедь об Иосифе, муже Марии (а я в субботу, в «Блуждающей подошве» у Сережи Ванеяна читала свои стихи и среди них «Иосиф, Иосиф, ты где?»). Потом пошли в Сан-Руфино по дороге мимо гетевской церкви, напротив которой арка с чудесными гротесками. И световое представление на площади. В Сан-Руфино крипта с вертепом под стеклянным полом.

– А мы тогда кто – над ними?

– Люди будущего, – сказала Леночка.

В коридорчике – картины об Иоанне Павле II – и вдруг погас свет. Потом Кьеза Нова – очень красивая площадь и внутри служба – и чудесные фрески XVIII века – и улыбка человека за электронным органом – в ответ на мою, извиняющуюся, что мы с Леночкой ушли пораньше – холодно. И кофе со сладкими пирогами в Caffè Duomo. Чудесный капучино с шоколадом. Проводили Леночку к ее гостинице возле Санта-Кьяры, розовые мраморные колонны с аркбутанами огромные. Фонтан в центре площади со сходящейся иллюминацией, вид вниз на долину. Одна у гетевской церкви, где тоже служба, и вертеп, и светопредставление. И – холод дома на Metastasio. Сплю в одежде!

20.12.2017

Утром с Леночкой зашли внутрь Санта-Кьяры в Ассизи, там чудные фрески, которые нельзя фотографировать. И могила Санта-Кьяры. Потом два с половиной часа шли на гору Субазио в Эремо dei Carceri. Невероятная красота, благодать: виноградники, поля, холмы. А мы шли, и пели песенки, и болтали, и думали, не пора ли вызвать уже такси для нас, подуставших, как вдруг за поворотом открылось знаменитое место, где Франциск и братья его жили в пещерах. И мы всё видели: и каменную столешницу, и пещеру Франциска, и желуди, и декабрьский пронзительный свет. Вниз, сочиняя песенку и смеясь, дошагали за сорок минут. Потом я одна отправилась в Фолиньо на поезде и посетила там прекрасный музей в палаццо Грамчи. Там фрески, лучшие у Maestro из Монтепульчано.

А вечером в Ассизи сидели в кафе Monnalisa, где на стене висел маленький велосипед. Роскошный ужин: овощной суп, штрудель, у меня вино, а у Леночки чай с песочными часами (их выдают, чтобы отмерить время заварки). В Москве потом я рисовала Леночку по тогда сделанной фотографии – со своим бокалом вина, и она получилась такой «любительницей абсента», какой в настоящей жизни не является.

Мы с Леночкой смотрим на Умбрию с площади у Санта-Кьяры

А на другой день я ходила рано-рано к заутрене в Сан-Дамиано, ныряя в голубой туман, покрывающий красные виноградные плети. Причастие. А ночью на площади опять прямо по домам скользили кадры старого Ассизи и фресок. А потом Леночка научила меня купить колечко с молитвой «Padre nostro» (я мечтала ее выучить, но буковки такие мелкие, что до сих пор я знаю только «Ave Maria», потому что она была на резиновом браслете, а там буквы хорошо видно и правда можно выучить, даже не заметив усилия.

И прямо из гостиницы можно было выйти к розовым аркбутанам Санта-Кьяры и на маленькую площадь перед ней и глазеть вниз, на прекрасные холмы Умбрии.

А еще раньше, когда я была в Ассизи в первый раз возле Basilica di Santa Maria degli Angeli, навстречу мне шла монашка в серо-белом одеянии, но ветер чуть-чуть завернул ей подол, и она поправляла его, улыбаясь мне, потому что увидела мой понимающий взгляд. Эти ветры и монашки, они такие.

Где тайн уж нет, там, в шарфике, с левреткой

Шагает Шварц, помахивая веткой,

А Шаликов с такою же левреткой

Ее считает милою соседкой…

Проводив Леночку, пошла попрощаться в Верхний Храм, а потом отправилась во Флоренцию. Три с половиной часа в Уффици. Там, помимо основного собрания выставки гравюр Кранаха, евангельский цикл; Эйзенштейн; Леонардо. Потом – грандиозная выставка маньеристов в палаццо Строцци. Дико устали ноги и спина, лежу.

21.12.2017

Флоренция. В 8:30 – Chiostro dello Scalzo, дворик с замечательными фресками-гризайлями об Иоанне Крестителе учителя моих любимых маньеристов Понтормо и Россо Фьорентино – Андреа дель Сарто – за Сан-Марко, я первый посетитель. Солнце. Потом Basilica di Santa Trinita, где чудо спасения ребенка. И – еду в Сиену на автобусе, в 10:30. В Сиене – Basilica Cateriniana San Domenico, где голова св. Екатерины. Двухуровневый санктуарий св. Екатерины. Верхний интересный, нижний – нет. В Дуомо навещаю библиотеку Пикколомини. Второй раз в пинакотеке, где вдруг старые иконы перестали быть мне нужными, а интересно смотреть на Содома. Вечером слоняюсь по рождественским улицам, обгоняет группа детских Санта-Клаусов, играющих на духовых инструментах. Острое чувство одиночества в праздничной толпе, где на каждом шагу горожане встречают знакомых и останавливаются поболтать.

Вольная копия рисунка Понтормо. 2018

22.12.2017

Сиена. Утром, к церкви Сан-Франческо, но с «лишним» крюком мимо разрушенного фонтана XIV века.

Вспоминаю, как я впервые устремилась к ней летом 2014 года.

«В воскресение в 9 утра вдруг раздался оглушительный барабанный бой. Он не стихал до полудня и возобновился и к вечеру. Пойдя на звук, я тогда повстречалась с процессией. Мужчины одного из районов Сиены („драконы“), оказалось, в этот день отмечали праздник своей патронессы, если не ошибаюсь, св. Екатерины. Наряженные в средневековые одежды, с барабанами и флагами в руках, они ходили по улицам города, заходя в те церкви, где есть изображения Екатерины, там молились о победе в предстоящих городских скачках. Это главное зрелище в году, когда знаменитую центральную площадь засыпают песком и устраивают конное соревнование. После молитвы прямо в церкви возобновлялся барабанный бой и шествие отправлялось дальше по улицам. Горожане с умилением распахивали окна, смельчаки из других команд подстраивались в шеренгу врагов со знаменами своего района (я на секундочку попробовала представить себе динамовца в толпе болельщиков ЦСКА) и шествовали с ними по улице.

По обочинам стояли с маленькими флагами дети, один из которых меня просто пленил. Маленький мальчик лет двух в такт барабанного боя пружинил ножками. И я вспомнила слова Пастернака о физиологическом чувстве ритма, вошедшем в него после нескольких тактов, доставшихся ему перед падением с лошади. Именно это мне и было показано: в маленького человека входило это физиологическое чувство ритма, а с ним и вековая история, и обряд, формирующий тебя еще до первых слов, и чувство родной земли».

Потом к церкви Сан-Агостино, где Амброджо Лоренцетти: Мария со святыми, которые приносят свои дары: отрезанные груди, глаза, книги. И великое «Распятие» Перуджино. А в 12:10 «домой», во Флоренцию, на автобусе. Перед посадкой купила сладких орешков, чтобы не идти в гости с пустыми руками.

Две церкви во Флоренции: Санта-Тринита и Всех Святых.

У милых Стефано с Наташей и ее сестрой Таней.

23.12.2017. Флоренция

Вот все говорят: «китайцы, китайцы», а у меня сегодня из головы не идет семья китайцев, муж и жена, молодые, которые тащили по лестнице в Сан-Миниато коляску с сыном. Отдыхали после каждого пролета и потом опять, под счет вслух, несли, а на последнем вынули малыша и он, едва ли старше полутора лет, пошел с мамой за ручку. Люблю их. Я второй раз в Сан-Миниато, который полюбила еще больше после документального фильма про Эрика Булатова «Весна во Флоренции».

Сподобил нас Господь

Увидеть эту реку,

И немощную плоть,

Присущу человеку,

На время укрепить

Лучом обетованным,

И в Миниато быть

Просителем желанным

За всех, кто занемог,

За тех, кто несподоблен,

Кто быть хотел как Бог,

Но в сети был уловлен.

Утром из отеля (он сразу за Сан-Лоренцо, у капеллы Медичи, в старинном палаццо на втором этаже, а моя комната еще выше, надо подниматься по винтовой лестнице, там из окна видна башня Джотто) я пошла на пьяццу Сан-Марко, на автобусе доехала до церкви Сан-Сальви (чтобы посмотреть «Тайную вечерю» Андреа дель Сарто), но она, вопреки расписанию, оказалась закрыта, обратно пешком и на автобусе к Санта-Аполлония, где великая фреска Андреа дель Кастаньо с тем же сюжетом. И я ее одна рассматривала. Первое, что заметила: Иуда сидит на трехногом табурете, потом такой же будет на «Тайной вечере» Понтормо (я помню, как эта табуретка просто впрыгнула в мое сознание, когда я впервые увидела эту работу Понтормо в Уффици. Очень кубистическая конструкция, потом такое же геометрическое пространство будет королевствовать на картинах гениального Леонида Чупятова, погибшего в декабре 1941 года в блокадном Ленинграде). Вазари напрасно обвинил Кастаньо в убийстве его покровителя Доменико Венециано, пережившего своего мнимого убийцу. Из-за этого поклепа фрески Кастаньо закрашивали, не так уж много от него осталось: работы в венецианском Сан-Заккария, вот эта «Тайная вечеря», кое-что из росписей внутреннего двора церкви Сантиссима-Аннунциата, где он и похоронен. Кастаньо перегрузил композицию декоративными элементами, сразу видно, что игра мраморных прожилок увлекала его не меньше, чем язык человеческих жестов. Руки каждого апостола застыли в разных фазах движения, вся фреска может быть учебником по рисованию кисти и пальцев. Лица же грубоваты, Кастаньо слишком занимают разные положения голов, у его людей душевные движения передаются работой шейных и лицевых мышц больше, чем выражением глаз. Зато чудесные геометрические ритмы черно-белого потолка, декоративной отделки колонн, глиняной черепицы крыши, которую мы видим как бы в разрезе, изумительные мраморные квадраты стены, перед которой сидят Христос и апостолы.

Совсем другое у Андреа дель Сарто («Тайную вечерю» которого я знаю, увы, только по репродукциям). Вот тут работают ритмы цветовых пятен, вообще огненно-рыжая гамма большинства апостольских плащей создает эффект душевного пламени, объявшего их при словах Христа. В композиции столько динамики и психологического контраста. Смятением охваченные апостолы и – непонятно откуда взявшиеся два простолюдина, изображенные в проеме центральной арки верхнего яруса. Они работают как психологический перпендикуляр евангельскому событию, разворачивают все изображение в модус «здесь и сейчас», и от этих повернутых к своей жизни фигур протягивается нить к гениальной композиции Понтормо «Пилат умывает руки» из Чертозы Галлуццо, где в самом центре фрески оказывается ни Христос, ни Пилат, а слуга, несущий Пилату таз для умывания с верхних ступней лестницы, почти с небес. И сравнение этих композиций наглядней всего показывает, какое движение произошло во флорентийской живописи менее, чем за сто лет. Фреска Кастаньо датируется 1447 годом, Андреа дель Сарто заканчивает свою «Тайную вечерю» в 1529‐м, а Понтормо в 1527‐м.

Потом пешком опять к Chiesa di San Salvatore in Ognissanti, чтобы посмотреть дворик с фресками о святом Франциске (он открыт только в субботу) и «Тайную вечерю» Гирландайо. Все это мне удалось.

Гирландайо написал три «Тайные вечери» в течение десяти лет. Первую в аббатстве Св. Михаила Архангела в Пассиньяно (1476), потом вот эту, сегодняшнюю, в Оньисанти (1480), и в 1486‐м повторил ее с некоторыми вариациями в монастыре Сан-Марко (ее мы смотрели вместе с Ваней, когда бродили по Флоренции в 2014 году). За основу взята композиция, которую придумал Кастаньо, но она смягчена: есть небо, воздух, деревья, сложивший хвост павлин, куропатки, серебряные кувшины на полу, прозрачные стеклянные стаканы на столе. Иуда развернут в другую сторону. У Кастаньо невозможно отвести взгляд от игры драпировок, складки одежд апостолов драматично устремлены к полу, а Гирландайо не делает на них акцент, все легче, воздушнее.

Потом перезаправка: кофе с круассаном на набережной, и я еду на поезде в Прато. Солнечный день. Хорошо. Шла к главной площади с собором, на соседней улочке был маленький блошиный рынок, и я за один евро купила фарфорового Пьеро. В соборе невероятные фрески Филиппо Липпи, Паоло Уччелло и Andrea di Giusto. В палаццо Преторио отличные собрание икон и выставка о поясе Богоматери, с работами, привезенными из Нью-Йорка (сколько же путешествий этим доскам – в Америку, обратно в Италию, потом ведь и вновь в Америку. Что думают их души? Есть ли у икон душа? Или как назвать тот колодец памяти, что у икон?).

В крипте собора Прато случился чудесный эпизод. Почему-то там нельзя ходить одному. За мной по пятам ходил пожилой веселый господин, которому мне нужно было объяснить, почему я так надолго зависаю перед каждой полустертой фреской. Я призналась ему, что я сама художник и что месяц назад у меня в Москве открылась первая в моей жизни выставка. «Покажи, у тебя есть работы в телефоне?» Я показала свои кривые и косые картиночки на гофрокартонах, которые и составили выставку в кафе «Март». «О, primitivi!» – воскликнул он, и по его лицу я поняла, что картинки ему очень понравились. Мы обнялись.

24.12.2017

Улетаю завтра из Бергамо, поэтому целый день бродила по этому незнакомому городу, была в академии Каррара, смотрела капеллу Коллеони, гуляла по виа делла Фара, от стен грандиозной, но закрытой Sant’Agostino. Напротив – через долину – следующая гора или холм. Врачующие душу пейзажи. В аэропорт 25 декабря только на такси, общественный транспорт не работает, Рождество.

2018. Тоскана – Венеция

ПЕСЕНКА НА БУДУЩЕЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

В Италии сандалии

в Москве грузовики

зачем вы прилетели к нам

жуки большевики

зачем вы пели песенку

про месяц Первомай,

зачем вскружили лесенку

интернационай

а мы по ней спускаемся

во самый грустный ад

идем и спотыкаемся

и нету нам пощад

уже прошли конфетную

и бутербродный флет

но в Пизу разноцветную

сентябрьский есть билет

ах грустно, грустно галками

ходить в родном лесу

со шведскими-то с палками

мы делим свой досуг

а круглая Италия

все крутится в мозгу

где талия-сандалия

ау, ку-ка-ре-ку!

четвертое уж августа,

не виден белый свет

Сполето нет,

Орвьето нет

и Перуджино нет!

В сентябре 2018 года я собиралась в Лукку и Вольтеру. И мечты об этом путешествии заполняли все мои летние вечера. Я плавала в бассейне и представляла себе гугл-карту: половину июля я все шла от вокзала Лукки вниз, где мечтала поселиться на выселках, там должно было быть совсем как в деревне, травы шелестят и акведук недалеко. Но вдруг передумала, сняла комнату в самом центре и ни минуты потом не жалела. Типичная запись из моего фейсбука этого времени: «Если две ночи в Лукке, то как бы вы поступили: все время были бы в ней? или съездили на полдня в Пистойю посмотреть на Cappella del Tau и другие штуки? или отправились бы на полдня в сады в Villa Reale di Marlia? Не могу решить и мучаюсь от этого еще страшнее, чем от мыслей, какие ботинки, штаны и пиджак назначить своими спутниками в поездку».

То есть на самом деле я совершила два путешествия: мысленное, в котором все лето обитала, и то восьмидневное, которое осуществилось. А впрочем, у меня всегда так.

Помню, как в 2016‐м полюбила листать фотографии сообщества «Романские церкви Тосканы», отдыхая от комментирования книги дневников и воспоминаний Льва Владимировича Горнунга. Еще одна запись в фейсбуке того времени: «Усталые глаза сами складывают буквы не так. Написано: Pievi Romaniche della Toscana. А я читаю: Роман Тименчик».

Кажется, я понимаю теперь, что для Михаила Алексеевича Кузмина читать Д’Аннунцио означало просто совершать мысленное путешествие.

14 сентября 2018 года я прилетела в Пизу и за полчаса дошагала от аэропорта к железнодорожной станции; еще в Москве выучила, как идти. На этот раз саму Пизу я выносила за скобки, потому что уже побывала там весной 2014 года. Стефано Гардзонио пригласил рассказать о подготовленном мной двухтомнике поэта и переводчика Дмитрия Сергеевича Усова (1896–1942) в русско-итальянском культурном центре при Пизанском университете. По дороге к университету Стефано сделал любимейшую мою фотографию на мосту через Арно. С нее я в 2017‐м нарисовала свой автопортрет. Лекция разбивала пизанский день на две половины, но я много тогда успела. Помню, как буквально растворилась на Кампо-Санто, сама превратилась в эти камни, синопии и особенно полюбила белое мраморное надгробие, украшенное лежащей фигурой великолепной женщины, облокотившейся на стопку книг.

Потом часа два бродила по замечательному музею Сан-Маттео, с грандиозным собранием средневековых распятий, деревянных мадонн и картин XIII–XVI веков, и даже съездила на часок из Пизы в Ливорно, только потому что о нем писал Евгений Абрамович Баратынский. Эта поездка и вообще мое умственное пространство нашли отражение в слегка фантастической прозе «Башни Ливурны», опубликованной в израильском журнале «Двоеточие» Гали-Даной Зингер[8]. Поэтому на этот раз я просто мысленно послала привет своей мраморной деве и села в поезд, который вез меня в Лукку.

Копия автопортрета Понтормо

Про Лукку мне говорила всегда Наташа Громова: «Тебе там точно надо побывать». Я покорно кивала, но на самом деле не знала зачем, пока не влюбилась в художника Якопо Понтормо. А как влюбилась и узнала, что в Лукке есть одна его картина, портрет юноши в алом камзоле, сразу решила: «Да, нужно». И вот я иду по via dei Bacchettoni, где-то справа крепостной вал, через который перекинуты каменные мостики. На одном из них – а вот на каком именно, точно не знаю – примерно тридцать лет назад фотографировались счастливые Вайль и Бродский.

Мой замечательный дом чуть ли не XVI века на via Busdraghi, 2. Последний, четвертый, этаж без лифта. Я звоню, и меня встречает хозяин, невысокий худенький приветливый Хуан Пабло, которого я однажды застала за чудесным занятием в комнате-кухне: он пропускал через специальную машинку раскатанное вручную тесто и делал лапшу. Хуан Пабло – чилиец, купил квартиру четырнадцать лет назад, обставил старинной мебелью. В моей уютной комнате стоял шкаф с книгами, вечерами я листала огромный альбом о средневековой живописи Лукки, на стенах висели старинные картины, от которых не хотелось уезжать: на одной с увитой плющом террасы женщина смотрела вдаль, на залитую солнцем долину. В одном месте полотно было насквозь пробито, за двести-то лет чего не случится? Но и с пробоиной картина была хороша. На другой девушка держала в руках бубен, ее радушная улыбка озаряла простое милое лицо, и мне нравилось, глядя на нее, засыпать и здороваться с ней, проснувшись.

Лукка. Девушка из спальни

Пьяцца Анфитеатро в Лукке

Юноша Понтормо из моего путевого блокнота

По крепостному валу вдоль всей окружности Лукки разбита пешеходная дорога, по которой так приятно брести без всякой цели и смотреть на старые дома, на встречных собак с их владельцами, на окрестные поля и луга. Мне повезло идти там на закате, когда синеватые тени велосипедистов, бегунов и прохожих скользят по траве и стенам. На одной из площадей был устроен блошиный рынок (мебель, светильники, картины, открытки и даже советские значки и ордена). Быстро обошла его, ничего не купив.

Потихоньку я отыскала палаццо Манси, но художественный музей был уже закрыт. Я навестила его на следующий день и запомнила зеленый увитый старым виноградником внутренний двор, прекраснейшие портреты детей, выполненные Бронзино. А от «Юноши» Понтормо я просто не могла отойти. Стояла и рисовала его в блокнотик. Смысла в таком рисовании, может быть, и немного, зато это способ медленно проживать событие. Понтормо был главным моим событием в Лукке.

Ранним утром следующего дня я отправилась в Пистойю, чтобы посмотреть фрески Никколо ди Томмазо в церкви del Tau (XIV век!). Она немного в стороне от центра города. Дама с собачкой не могла подсказать мне дорогу, хотя церковь была буквально за поворотом: здание с высоким каменным крыльцом так легко миновать, не распознав в нем ничего особенного. Но трудно не ахнуть, войдя внутрь. От пола до потолка стены бывшей церкви покрыты фресками, есть большие потери, но многое сохранилось. История Адама и Евы на потолке: искушение, изгнание из Рая. Счастье, что я одна здесь, потому что раннее утро, и могу долго и не спеша разглядывать сцены из жизни неизвестных мне святых и сложные орнаменты свода. Ого! Монах приоткрыл сундук, а он наполнен расчлененкой: человеческие руки и ноги. На другой стене все понимаю: бегство в Египет, дары волхвов. Верблюды и ослики! Стадо овец, стерегущие его собаки, пастух задрал голову к нему и увидел звезду. (Я пишу эту страничку 7 декабря 2020 года, мы вышли с В. пройтись морозной ночью по нашему бульвару и застыли, так же как этот пистойский пастух: в Москве редко, когда нет облаков, видны звезды, а мы и не знали, что так по ним соскучились.) В ватиканской пинакотеке сохранилась работа Никколо ди Томмазо 1372 года «Видение Рождества святой Бригитте», там на небе столько звезд и столько ангелов! В тесноте да не в обиде, как говорится. В такой же тесноте на потолке капеллы птицы, олени, зайчики – пришли к Богу получать имена. А в сцене, когда Исаак наощупь пытается определить, какой из сыновей перед ним, Иаков или Исав, собака ворует пирожки, оставшиеся без присмотра. Чего только там нет на этих фресках!

Гермафродит. За Понтормо

Потом я, конечно, пошла в центр, церкви Пистойи очень красивые, полосатые. Счастье завернуть за угол, а там – кружевной мраморный фасад. Но когда вдруг встречаешь на улице незнакомого города то, что знаешь наизусть с детства, трудно удержаться и не замереть. Представьте: вы в Пушкинском музее, огибаете Давида Микеланджело, подымаетесь по лестнице и видите на противоположной от Давида стене знаменитый фриз из глазурованной терракоты – копию того, что стал главным украшением фасада больницы Чеппо (Ospedale del Ceppo) в Пистойе. Архитектурно он очень похож на флорентийский Воспитательный дом. На фризе последовательно изображены семь добрых дел: «Накормить голодного», «Напоить жаждущего», «Одеть нагого», «Принять странника в свой дом», «Посетить больного», «Посетить заключенного», «Похоронить усопшего». Но, оказывается, в ГМИИ не все сцены скопированы. Я стою на большой площади перед больницей и разглядываю подробности: лекарь возле больного поднимает колбу с мочой и смотрит ее на просвет, совершенно так же, как в любимом моем грузинском фильме «Не горюй», когда врач, поднимая бутылку с желтой жидкостью к глазам, говорит: «Здесь ясно видно, что твоя жена упала с четырех ступенек!»

Мальчик. За Понтормо

Слуга. За Понтормо

Площадь перед палаццо Питти

Когда поздно вечером я возвратилась в Лукку и подошла к своему дому, оказалось, что в двух шагах от него какой-то модный бар, вся узкая улица запружена нарядной возбужденной молодой толпой, восемнадцатилетние мальчишки и девчонки стоят с бокалами на улице, галдят, болтают. Трудно их обойти!

Третья ночевка была запланирована во Флоренции, в дешевом хостеле возле Санто-Спирито. Ранним утром я отправилась в Сантиссима-Аннунциату, где во дворе перед церковью угасают ранние фрески Понтормо и Россо Фьорентино. Рассмотрела их, а потом дома, в Москве, нарисовала по сделанной тогда фотографии сидящую на ступенях женщину Понтормо. Зашла в Санта-Мария-Маддалена-деи-Пацци, чтобы увидеть распятие Перуджино. Там очень красив портик с ионическими колоннами, созданный Джулиано да Сангалло. Потом путь мой лежал в Чертозу Галлуццо. Понтормо провел там несколько лет, когда во Флоренции бушевала чума. Сейчас это сорок минут автобусного путешествия, а тогда – расстояние, спасшее ему жизнь.

Тепло, солнечно, к монастырю на вершине холма, покрытого оливковыми деревьями, ведет красивейшая дорога. Просто так в монастырь не попасть. Прием только с провожатым и только в строго отведенные часы. Я приехала немного раньше назначенного и жду перед запертыми воротами. С высоких монастырских стен видны окрестные холмы, ряд кипарисов темнеет вдали. Ко мне выходит проводник, оказывается, что других туристов на этот час нет. Это удача, потому что когда мы оказываемся в зале, где сохранились пять фресок Понтормо, я могу попросить не торопиться дальше. Как только я нагляделась, к нам присоединилась еще пара туристов, которым объяснили, что «эта дама так любит Понтормо», что они почти ничего еще не пропустили в экскурсии по монастырю.

Любимейшая фреска – «Пилат умывает руки», с немыслимым слугой, спускающимся с верхних ступенек лестницы с кувшином в руке. Я рисовала его в Москве, но никак не могла разобрать по фотографии гаснущей фрески, что он несет в другой. Мне пригрезился… торт. И я нарисовала еще от душевных щедрот на нем пару вишенок, которые похожи на глаза Святой Лючии (ее я тоже нарисовала вслед за Понтормо; обе – быстрой гуашью на гофрокартоне). Так они и висели рядышком, голубчики, в шитых мною же рамках на выставке в галерее «Роза Азора», рифмуясь друг с другом, так сказать «памятник одной ошибки». И только в Чертозе я поняла, что это никакой не торт, а таз для умывания! Интересно, что неподалеку от фресок Понтормо выставлены их масляные копии, сделанные спустя пятьдесят лет одним живописцем. Не очень-то он был умел, но значение этого документа трудно переоценить: по ним можно восстановить примерные цвета и фрагменты, утраченные на фресках.

Нам показали келью монаха, с книжными полками, углубленными в стене. Закрывающая их деревянная панель откидывается и становится столом. Такая ИКЕА XVI века.

Вечером во Флоренции я пошла на службу в любимую свою Оньисанти. Молилась за маму. В проходе перед моей скамьей сидела собака. Просто одна из прихожанок была с ней. Умная и спокойная собака легла на каменный пол, никому не мешала. Мне было видно, что один глаз ее слепой. Но самое поразительное, что во время службы она вставала вместе с людьми! Я пришла в восторг, потому что только читала, что в Риме один раз в год в одну церковь приводят домашних зверей, но никогда раньше не видела такого. Ужинала в траттории около Санто-Спирито, сидя за одним из уличных столиков, много народу.

Утром в Санта-Мария-дель-Кармине. И – вымечтанная встреча с Понтормо в церкви Сан-Феличе. Опять я вижу этого ангела, эту обернувшуюся Марию, это невероятное царство розового в «Снятии с креста». Тороплюсь на поезд (и автобус) в Вольтерру, но не могу не притормозить у Санта-Тринита, чтобы хотя бы десять минут постоять перед фресками Гирландайо, которые помню почти наизусть.

Ночь с 17 на 18 сентября мне предстояло провести в одном монастыре недалеко от стен Вольтерры. Я где-то прочитала о нем и вдохновилась тем, что завтраки там накрывают в зале прямо перед сохранившейся старинной фреской, написала письмо с просьбой о ночлеге, мне ответили согласием. И вот я иду вдоль дороги, слева высится незнакомый еще город, справа старинные желтые дома и осенние деревья. Монастырь красив, очень тихо, но меня встречают и показывают мою комнату, я оставляю вещи и ухожу до вечера. У меня отважный план пройти через всю Вольтерру насквозь и вдоль остатков этрусских стен дойти до смотровой площадки, откуда открывается захватывающий вид на долину. Это место называется Balze.

Перед крепостными воротами на выходе из Вольтерры я притормаживаю: из церкви Святого Франциска на ступени выходит процессия: прихожане поют молитву, священник обращается к ним с речью, расшалившиеся дети на время замирают…

Так бывает, что едешь в город, наполненный историей и культурой, а выше всех воспоминаний о нем ценишь дорогу в предзакатных холмах с редкими обгоняющими тебя автомобилями, пение птиц, черные солнца подсолнухов, благоухание трав. Об этом отлично написала Вернон Ли: «Ветер будит необходимую решимость и отнимает всякое чувство тяжести, помогает, так сказать, телу уйти в зрение и душу и превращает нас на некоторое время в части мира видимого и слышимого». Край обрыва над серыми камнями, покрытыми лишайником, затянут сеткой, но в ней есть дыры, и изумительное серое небо, освещенное снизу красным солнцем, оливковые рощи, обрывы, далекие голубые холмы – кажется, что ты видишь просто саму красоту земли, ликует душа.

Серпами черными стрижи

на поле падают со стоном,

и поле платиновой ржи

то бьет поклоны до межи,

то молоком бежит топленым.

То – струн подробный перебор,

то – волн тяжелых полыханье,

то похоронный слышен хор,

то – просветленное рыданье,

как будто смертный приговор

в себе таит и оправданье[9].

Портрет Тинторетто

Возвращаться по уже знакомой белеющей во мгле дороге совсем не страшно. Наутро я позавтракала: столики и в самом деле стоят в монастырском зале с черно-белым клетчатым полом, на фреске сохранились две сцены: омовение ног и Тайная вечеря, с прециозно обернувшимся на нас Иудой. Кроме меня тут, может быть, еще два-три постояльца. Потом обозреваю сады возле городской больницы и тюрьмы, они не так далеко от моего монастыря.

В этих садах я знакомлюсь с человеком, рисующим акварелью, очень здорово, он миланец и самоучка, как я.

Этого художника я вспоминала совсем недавно, когда по Medici TV смотрела концерт, посвященный памяти итальянского дирижера Клаудио Аббадо. Он умер в 2014 году от рака, вся площадь перед театром ла Скала в день прощания с ним была заполнена людьми. Камера выхватывала крупные планы, и я смотрела на эту самую лучшую в мире толпу с восхищением, это была соль Европы, вынесшая из трудной многовековой европейской истории зерна ее гуманизма и интеллектуализма. И я поняла, что меня тянет путешествовать по Европе, по Италии именно это желание видеть идеального человека в его практическом воплощении. Я понимаю, что этот взгляд слишком восторженный, но у меня ведь и вся книжка такая:

Я знаю: миг, и я лечу! Сама! Сама! Сама!

Как в восемнадцать лет написала, «земной восторг из рук моих стремится», так это и продолжается всю жизнь.

Я побывала во всех церквях Вольтерры, была в музее этрусков (столько супружеских надгробий я никогда не видела). Этрусские длинные человечки, конечно, напомнили мне о Джакометти.

Россо Фьорентино, чье «Снятие с креста» я впервые видела год назад на большой выставке маньеристов во Флоренции, на этот раз попрощался со мной так: над высокой стеной возле автобусной остановки с балкона свешивались огромные полотна полупрозрачных оранжево-белых занавесок, ветер развевал их во все стороны, и казалось, это одежды стоящей у подножия креста девы с картины перешагнули на стены города и машут мне вслед.

Во Флоренции до поезда в Венецию был час с небольшим, и я пошла в Санта-Мария-Новелла. Там меня совершенно сразил Уччелло, заново и очень хорошо отреставрированный. Тот самый Уччелло, которого жена никак не могла оторвать от картин, потому что он был увлечен непонятной дамой – перспективой, как шутит Вазари. Стало понятно, что он огромный мастер, неповторимые его композиции прояснились, но сохранили тайну.

Из блокнота «Церкви Венеции»

Венеция праздновала 500-летие Тинторетто, в его честь в двух музеях (в галерее Академии и во Дворце дожей) были устроены выставки, которые продолжались и в церквях – карта Венеции Тинторетто выдавалась вместе с билетом. Шагая из одного музея в другой, недалеко от Ка-Редзонико я неожиданно столкнулась с Ривой, которая спешила на какой-то урок. Записи в блокноте:

«Это был такой квест вчера: церкви Венеции. Кроме них, я еще была в музее фонда Кверини-Стампалья. Зашла в 12, а еще три были закрыты, когда я оказывалась рядом. Вот список: S. Nicola da Tolentino, S. Pantalone, S. Raffaele Arcangelo, S. Nicola di Mendicoli, Dell’Angelo Raffaele, S. Maria… рядом с S. M. della Visitazione, S. Trovaso, Della Salute, S. Moise, S. M. del Giglio, S. M. Formosa, S. M. dei Miracoli, Oratorio dei Crociferi Jacopo Palma di Giovane, S. M. Assunta (Gesuiti)».

Весь август в Москве я рисовала церкви Венеции в специальном альбомчике, наивно полагая, что так смогу их запомнить и подготовиться к путешествию.

Я очень рано просыпаюсь, и мне не один раз утром выпадало счастье смотреть, как человек распахивает окно и становится на миг похож на Богоматерь Покрова, и еще этот звук… А сегодня просто понимающая дама в окне, жестом на жест ответила, что можно ее фотографировать, и помахала рукой. День всегда делают такие маленькие радости.

21.09.2018

Сегодня посмотрела вторую часть выставки Тинторетто, во Дворце дожей. А позавчера Молодой Тинторетто в галерее Академии. Настолько свободен и так хорошо понимает, что делает, что лишает слов.

И еще ноги сами вывели к Карпаччо. Что сказать, когда ты стоишь перед картиной, которую рисовал и которую знаешь в мельчайших деталях, ты становишься ее вассалом, другом, не знаю кем. И еще в трех местах Джованни Беллини. И Пеннакки.

В Тревизо больше всего меня удивило, что в церкви Сан-Вито – под органом размещены уменьшенные и, конечно, сильно проигрывающие копии цикла Джандоменико Тьеполо, посвященного крестному пути, который я так подробно и восторженно разглядывала в венецианской церкви апостола Павла. И никакой подписи к ним я не нашла, и в интернете не сумела. Не знаю, кто делал, а страшно интересно. (А в Венеции я разглядывала эти фрески так: в длинном зале, где они висят, никого не было. Я брала стул, клала на него газетку, взбиралась, чтобы получше разглядеть, потом передвигала его к следующей картине. И так – не помню уже – двенадцать или четырнадцать раз.)

Река в Тревизо очень красивая, именно как я люблю, изумрудная, быстрое течение, трава в воде. Фрески Томмазо да Модена в тревизской церкви Св. Екатерины.

В самолете, летящем из Тревизо в Москву, мне было продиктовано стихотворение:

Шестиногая собачка

вдоль Синьории прошла,

а известная чудачка

рукой вдоль сердца провела.

Пелена ли с глаз упала,

или сердце поняло,

но собачку увидала,

и все прошлое прошло.

И теперь за той собачкой,

как безумная, идет,

то из вида потеряет,

то нечаянно найдет.

Видит бедная чудачка:

улетают облака,

улыбается собачка

и валяет дурака,

обернется, шаг убыстрит,

и блестит, как Арно, шерсть.

Глазки, носик, в глазках мысли,

ножек чудных ровно шесть!

Недавно его перевел на итальянский Стефано Гардзонио и заметил, что эта моя собачка немного похожа на рекламную, на бензозаправках.

2019. К Антонелло да Мессина

Хочу рассказать – не знаю зачем, – как я провела три итальянских дня, путешествуя. В марте 2019 года несколько человек купили мои картинки, и у меня образовалось немного шальных денег. В одно прекрасное утро я прочитала фейсбучный пост Ильдара Галеева об открывшейся в Миланском Palazzo Reale выставке Антонелло да Мессина. И мне ужасно захотелось на эту выставку.

Я увидела, что на сайте авиакомпании «Победа» есть недорогие билеты в Бергамо (туда и обратно 10,5 тысячи), сняла самое дешевое жилье (34 евро за две ночи) – кровать в женском номере – отличного Ostello di Bergamo. Мне понравилось, что он расположен на той горе, на которую я только любовалась со стен старого города в прошлый свой приезд в Бергамо, и что в каком-то отзыве было написано, что там птицы поют все время и можно сидеть на крыше и любоваться раскинувшейся панорамой. (Правда, из‐за того что я поднималась ни свет ни заря, мне досталась не самая, может быть, оглушительная панорама – огни, ближайшие цветущие белым и розовым деревья и море ночной темноты, и я так и не попробовала местный завтрак, включенный в цену, – он с 7 до 10, а я убегала в 6:15 и около 7.) Потом я несколько дней зависала на гугл-картах и придумала такой маршрут на три дня.

1 апреля: самолет из Внуково в 8 утра (такси в 5 – но я почему-то не могла заснуть в эту ночь и отправилась, совсем не запасшись силами). В 11:30 в Бергамо. Автобус в Милан идет около часа. Потом на метро – я увидела, что в Милане, где я бывала пару раз, но знаю очень плохо, есть такой район, где почти сливаются два канала (рядом с метро Milano Porta Genova), – и мне захотелось погулять там вдоль воды. Это было очень правильное решение. Солнце, все цветет, мимо меня к набережной из лавочки идет студент с куском горячей пиццы и напевает от того, что сейчас он устроится на камнях у воды, – и я немедленно сделала все, как он: завернула в лавочку, стала мурлыкать под нос, неся горячий кусок в руках, пристроилась у парапета. Взрослые дети тусили у самой воды, окрестные дома ничем архитектурно примечательным не отличались, но в них была какая-то уютная свобода быть просто удобными. Потом я шла по заранее обдуманному пути, позволяя себе сворачивать в сторону, если хотелось. В увитый плющом сквозной двор, в проеме которого стояла парочка с собачками, во двор с цветущей сакурой, где человек с воздушными шарами объяснял мне, что из дворового фонтанчика можно набрать питьевой воды, а мальчишки играли в футбол.

Так я дошла до Basilica di Sant’Eustorgio и там долго сидела в капелле Портинари, разглядывая изумительные фрески Винченцо Фоппа, потолок цвета радуги, по кругу которого танцуют ангелы, играющие на флейтах и таких музыкальных инструментах, которым я не знаю имен, и каменный реликварий святого Петра-мученика, к которому я потом раза три возвращалась (там свет из верхних окон медленно движется по каменным лицам дев, которых в XV веке изваял Джованни Бальдуччо, и мне нравилось смотреть за изменениями их лиц).

В другой капелле на более поздних наивных фресках спал добродушный Иаков и по удобной возрожденческой лестнице со стершимися ступенями уморительно спускались и поднимались смешные ангелы, в этом я тоже находила прелесть (и крипту, и мраморный полиптих, где раньше хранились мощи трех волхвов, я видела, но трепета не испытала, потому что вся моя любовь была отдана каменным девам Бальдуччо). Музей Diocesano был закрыт – понедельник.

Потом мой путь лежал через Porta Ticinese Antica к колоннаде Сан-Лоренцо. Я никак не могла представить, что этот район Милана дышит еще большей свободой компоновки разных эпох: древнеримская колоннада, под которой беззаботно сидят молодые люди с мороженым (и я, подойдя к колоннаде, как раз приканчивала свое, никогда раньше не пробованное инжирное и волшебное из разных ягод – купила тоже из чистого обезьянства: понравилось, как дядька в серьезном костюме на велике управлялся со своей порцией).

В проемы древних колонн взлетает вереница современных, иногда совсем прекрасно облупившихся домов, а повернешься – и встретишься глазами с восьмиугольным грозным храмом Сан-Лоренцо V века (конечно, перестраивавшимся не раз)! В храме я увидела русскую надпись о том, что тут покоятся мощи святой Натальи, и хотя любимая моя бабушка – Наталья, мне почему-то сразу захотелось уйти поскорей оттуда: реакция на русские буквы – но вот, сознаюсь в ней.

По дороге в палаццо Реале мне встретился знаменитый фальшивым потолком Браманте храм Santa Maria presso San Satiro, я мечтала побывать в нем, но он был закрыт в дневные часы.

На выставку Антонелло да Мессина, гуманно работающую с 14:30 в понедельник (выходной почти всех итальянских музеев), оказалось, выстроилась небольшая – на полчаса – очередь. Мне нравилось смотреть, как господин, стоящий за мной, нетерпеливо опережал меня, желая этим ускорить движение очереди, но, очевидно, делал это бессознательно, а когда опамятовался, то немедленно занимал свое правильное место.

Выставка, конечно, невероятная. И размер работ, которые я давно привыкла разглядывать в подаренном Степой Ванеяном альбоме, поразил: отчего-то я никак не могла вообразить, что они так невелики. И подготовительные рисунки, с названными оттенками красок (они почему-то просто ошеломили, как и карандашные наброски). И эти загадочные улыбки, и – знакомый по венецианскому музею Коррер Христос с непрописанным лицом, поддерживаемый – то ли полустертыми, то ли недописанными – контрастно бесплотными ангелами. И тень верхних век Богоматери в «Благовещании», падающая на глазное яблоко (а современному человеку эта тень кажется просто линией подводки глаз). И дрожание или мерцание кожи руки младенца с вишенкой. Словами не рассказать.

А потом – площадь с каменным яблоком (раньше его не было вроде) у Милано Чентрале, где мальчишки и подростки виртуозно взлетают на скейтах. Час в поезде в Бергамо. Пятнадцать минут на автобусе – ходьба вверх по склону горы – в обступающей полутьме – к хостелу, но птицы пели еще, цветы на яблонях белели, и от них становилось светлей.

2 апреля

Забыла рассказать про вчера, как меня восхитили два человека: мороженщик и попутчик в поезде. Первый, выдав мне сдачу и протянув мороженое, сказал: «Давайте я Вам помогу», – я недоуменно подняла глаза – я вроде ни в какой помощи не нуждалась, а он объяснил, что готов подержать мороженое, пока я уберу мелочь в кошелек или карман. Это почему-то показалось мне неслыханной заботой о ближнем. А второй, испанец, но я почему-то понимала, не зная испанского, рассказывал своей спутнице, что очень увлечен итальянскими метафизиками, и показывал только что купленные альбомы «Голубого всадника» и Лоренцо Лотто, – мы ехали в Бергамо, где, отыскивая нового Лотто в очередной церкви, я в прошлую поездку стала понимать, как устроен город.

Вечером я достала из рюкзака купленный в Москве пакетик с гречневой кашей быстрого приготовления – глупо везти в Италию еду, я отлично понимаю, но по опыту знаю, что иногда просто некогда подумать про ужин, когда ты мчишься из пункта А в пункт Б. Конечно, мои наскоки на итальянские города больше напоминают безумный квест, чем размеренное путешествие. Я почти никогда не сижу в кафе (времени жалко!), а когда вижу какой-то супермаркет, зашмыгиваю в него и покупаю самую нехитрую еду. А потом возникают импровизированные привалы. Всегда вспоминаю рассказ П. А. Вяземского о любимом моем Трилунном: «В 1834 году гулял я во Флоренции по саду, который прозывается Boboli. Сад был совершенно пустынный. Вдруг в одной аллее кажется мне, что идет навстречу кто-то в форменном русском служебном фраке. Это перенесло меня в петербургский Летний сад; не мог я дать себе прямой отчет в видении, рисовавшемся передо мною. Это был молодой Трилунный, то есть Струйский. Он кое-как бережливостью своей сколотил из скудного своего жалованья небольшую сумму и отправился путешествовать по Европе: путешествовать в буквальном смысле этого глагола – и едва ли не обходил пешком всю Европу».

В номере на восемь кроватей кроме меня была только одна девушка из Израиля. Кровать отлично удобная, два одеяла, но было и так тепло. Взять с собой полотенце я забыла, а в комплект белья входили только две простыни и наволочка, пришлось использовать ее вместо полотенца, принимая душ. Посреди ночи я проснулась, сделала себе в столовой чай и поднялась с ним на крышу. Птицы и люди уже спали, я просто тихо сидела и дышала, звезды были отлично видны, но я забыла подумать про созвездия. А был бы рядом Ванечка, он бы мне все про них объяснил. Я тоже очень любила в детстве рассматривать книжку с созвездиями и раньше все про них знала, но куда-то эти знания подевались, где-то лежат.

В шесть пятнадцать я вскочила, до остановки было пять минут спуска вниз, в кармане куртки лежали московские орешки и конфетки, в рюкзаке бутылка воды с растворенным витамином С – он точно был нужен при моей бессоннице – автобус отходил через десять минут после моего пробуждения, и я собралась очень быстро. Чтобы добраться из Бергамо до Павийской Чертозы, нужно было сделать две пересадки, и у меня все отлично получилось, правда благодаря тому, что на последней было время подумать и посоветоваться с миланцами (это коварная станция Milano Porta Vittoria с несколькими путями: поезда идут в самых разных направлениях, легко запутаться, отыскивая нужный binario).

«В Милане все женщины красавицы, и потому иностранец, любящий что-нибудь необыкновенное, должен здесь влюбляться в дурных, как в редкость», – я вспоминала эти слова Струйского – глядя на лица или коленки (отличная эта мода на джинсы с дырками), пока дожидалась поезда.

Глядя в окно, я слушала припасенные в телефоне сокровища: как Ванечка поет про «кусочек дня» и про «крашеные губки», как Юлечка Немировская читает свои стихи, и радовалась встрече с любимыми голосами. Услыхав Юлин стишок про «болотную цаплю», я тут же отправила его дорогой Хельге-цапле, Хельге Ольшванг Ландауэр, она их везде ищет.

Сойдя с поезда на станции Certosa di Pavia, я сразу увидела за автостоянкой вдалеке крепостную стену и за ней башенки Чертозы, позавтракала в привокзальном кафе и продолжила путь. Такое счастье идти вдоль полей, разглядывать медленно, как меняются профили деревьев, растущих на их границах, – почти то же ты видел и из окон поезда, но там было веселое мелькание, а тут – замедление ритма. Почему-то само собой получилось, что я стала негромко напевать хиты из концертов трех теноров, надеюсь, не очень пугая этим двух-трех встреченных велосипедистов. (Смешно так считать-говорить, и про это мой старый стишок «Я вижу двух или трех воробьев».)

Я была, кажется, первым сегодня гостем в Чертозе, остальные стали подтягиваться через полчаса, и я ужасно ценю эту возможность побродить совсем-совсем одна. Фотографировать нельзя, но я иногда нарушала запреты. Благодарение Богу, что я, научившись от Татьяны Левиной, беру в путешествие с собой бинокль. Без него я бы никогда не рассмотрела выражения лиц на витражах. Эти витражи в Чертозе совершенно необыкновенные. И Спаситель, и святой Михаил, и братья-близнецы Santi Gervasio e Protasio. В интернете есть картинки (которые не передают того, что увидишь в бинокль, – выражение глаз, неуловимую прелесть лиц) и названы мастера витражей (https://ikostudio.it/en/stained-glass-from-certosa-di-pavia).

За алтарной преградой чудесные деревянные хоры для монахов, на каждой спинке кресла изображение святого – наборные деревянные картины (я почему-то стояла и вспоминала, как мы год назад рассматривали неаполитанские деревянные хоры с Галей Ельшевской и Сашей Ганкиным, но там были и кролики, и натюрморты, и архитектурные пейзажи, а тут всё чинно: строгие портреты, без отступлений – или я не заметила?).

Роскошь фресок пресвитерия меня подавляла. Честно говоря, трудновато было ее выдержать, легче мне было уйти в разглядывание витража. Зато серые фресковые медальоны, расположенные в трансепте на уровне глаз, показались просто замечательными, соразмерными тому, что человек способен перенести.

Под куполом одного из трансептов Бергоньоне придумал нарисовать фигуры Джана Галеаццо Висконти, Богородицы и других не просто на голубом фоне неба, а на сложном голубом ковре, образованном головами ангелов или херувимов. Вообще в эту поездку я задумалась о том, как по-разному рисовали головки херувимов Мантенья и вот – Бергоньоне. Ну о чем они думали? Какую задачу ставили перед собой? Главные фигуры фресок или картин нарисованы, а этот хоровод голов – какую задачу должен был решать? Чему служить? У Мантеньи – феррарский Христос, окруженный красными – словно терракотовыми – головками херувимов, которые сейчас воспринимаются просто как штудии (вот голова так повернута, а вот так) или бреровская Мадонна с младенцем и хором херувимов, где ему каким-то образом удалось передать, что херувимы и серафимы не вечные, а мертвые – словно это не небесные силы, и даже не баратынские недоноски, а умершие, не очень-то приятные зубастые малыши. А вот Бергоньоне решил задачу чисто декоративно. Его ковер голубых херувимов не оттягивает внимание на себя, а проступает постепенно, словно будущее чекрыгинское одеяло. И это мне показалось замечательным. Жаль только, что в симметрично расположенной фреске «Коронация Марии между Франческо Сфорца и Лудовико Иль Моро» голубой это просто голубой.

В Павийскую Чертозу из Милана перенесено каменное надгробие Лудовико Моро и Беатриче д’Эсте, выполненное Кристофоро Солари. Странные мысли приходили мне в голову: какое оно имеет отношение к ним, живым и умершим людям? Самое главное впечатление, что она совсем маленького роста и никакие «платформы» на ее башмаках не помогают сравняться. На голову меньше его. Когда я рассматривала фигуры каменных супругов, я совсем забыла, что это кенотаф: Моро заказал его для обоих после внезапной смерти Беатриче, а сам умер во Франции. Слушая «Воскресшие боги» Мережковского несколько лет назад, где измены Моро выведены причиной смерти Беатриче, я и не предполагала, конечно, что увижу героев его романа такими – такими не похожими на тех себя.

Сейчас вот пишу и по контрасту вспоминаю другое надгробие:

Темная музейная плита.

Двое рядом в каменной постели —

словно и не умерли тогда,

а, проснувшись, встать не захотели.

Под его протянутой рукой

не четвертый век до нашей эры,

а один стремительный покой,

вечный отдых с нежностью без меры.

Мягче пуха каменный ночлег

для двоих в объятье небывалом,

для любви, очнувшейся навек

под тяжелым общим покрывалом[10].

Каменный памятник супружеской чете – что он вообще может рассказать, кроме очередного мифа? Он только эмблема, лишенная смысла для всех, кроме художника. «Но кто мы и откуда – когда от прошлых лет остались пересуды, а нас на свете нет?» – этот вопрос стоит очень правильно, и так же правильно отвечают на него лежащие в обнимку друг с другом – и не выдающие никаких супружеских тайн смешные глиняные мужья и жены – это я уже вспоминаю целую вереницу этрусских надгробий в Вольтерре. Никто ничего не узнает из каменного памятника. Только сочинит свой миф.

Странно, что этот кенотаф тут, в действующем монастыре. А что тут было в сороковые? Тело Муссолини – найденное в Чертозе, целый скандал, из‐за которого монастырь был закрыт. А сейчас – леденцы в лавочке и ликеры… Изумительные внутренние дворы: первый, сразу после весело расписанного вестибюля, с обманным балкончиком слева, почему-то очень куртуазный; второй – с терракотовыми бюстами между колонн, с полустершимися фресками, с терракотовым же рукомойником – и с захватывающим дух видом на готические башни и башенки; третий – туда нельзя – строгий, ритмичный, огромный.

Когда я выходила и опять разглядывала каменные кружева фасада, мне вдруг показалось, что один из нижних барельефов – аллюзия на леонардовского Святого Иеронима из ватиканской пинакотеки (1480). Что может быть, вообще-то, потому что хотя монастырь в целом был построен к 1400 году, но вот нижняя часть фасада закончена была в 1507‐м. Доморощенный я искусствовед, и поумнее меня умники есть, «а интересно все ж – Президент Соединенных Штатов».

Тайная вечеря. За анонимом из Павийской пинакотеки

Аллея, уводящая от Чертозы, невозможно красива. Просто деревья, просто стройные, просто поля вокруг. Шла и пела опять, «Надеждой сладостной младенчески дыша» – все время теперь пою про себя, с тех пор как на «Арзамасе» услышала месяца два назад.

А потом какая-то речка, с искусственной плотиной, грохот воды, цветущие глицинии, автобус – и Павия.

Как ни странно, в Павии у меня были намечены только два дела: поглазеть на крытый мост и посмотреть в замке Висконти выставку фотографий Вивьен Майер.

Дорога от станции в центр Павии идет мимо круглой площади с тяжелой и некрасивой статуей Минервы (в Москве я такие места обхожу, мысленно зажмуриваясь). Большая площадь перед Дуомо прямоугольно вытянута и упирается в ратушу – палаццо Бролетто, древнее трехэтажное здание с двумя аркадами и башенными часами. Я забралась по лесенке на второй этаж, чтобы оглянуться на площадь. Она была «так себе». Больше всего в Павии мне пока нравились мощеные круглыми булыжниками улицы. Кое-где булыжники выскочили из старой кладки, я не без труда преодолела желание нагнуться и прихватить парочку с собой, уж больно они круглы и отшлифованы.

Нависающий над площадью грандиозный купол собора, кирпичные стены с примыкающими к ним развалинами древнейших слоев постройки – и закрытые двери, увы!

Стоящая перед Дуомо конная статуя, привезенная давным-давно из Равенны в качестве трофея, при Муссолини заменена копией. Мужские достоинства этого копийного коня сверкают золотом, видимо у павийцев принято тереть их на счастье – как у нас коленки девы, нос собаки и крыло курицы на станции метро «Площадь Революции».

Зато Сан-Теодоро был открыт, и там я долго разглядывала полустершуюся на фреске Бернардино Ланцани (начало XVI века) панораму Павии – с домиками, рекой, крытым мостом, замком Висконти, прачками и вроде бы ручным кабанчиком у ног огромной фигуры Сан Теодоро. На одной из стен трансепта отлично сохранились двенадцать квадратных фресок, рассказывающих историю этого святого, а на противоположной стене – другой цикл, о святой Агнессе (древний храм был в ее честь, а потом его перепосвятили). В «Золотой легенде» про Агнессу сказано, что она своей добродетелью удалила от себя «суетность, ложь и сомнение; телом была ребенком, но духом – старица», а мечтавший об Агнессе бедный сын префекта, услышав от нее, как прекрасен Тот, Кого избрала она своим Женихом, «простерся на ложе, лишившись рассудка». На фреске он картинно развалился, опершись на локоть. Самый симпатичный герой на стене – шествующая собачка, конечно не из легенды, а так, для красоты или ветерка.

И я тоже – сама не знаю зачем, для красоты или ветерка – шла к речке Тичино, а как вышла на набережную, так и поняла, что уходить я отсюда не захочу. С каменной набережной легко по тропинке спуститься к пологому песчаному берегу, заросшему травой. По краям тропинки завихрения каких-то зеленых колосьев, похожих на рожь (но я так давно ее не видела, что уже и в этом именовании не уверена). Эти зеленые колосья – как в дачном детстве – боже мой, бывает на свете еще такое! Одинокие собачники, влюбленные парочки, редкие гуляки и даже загорающая в купальнике тетенька. И река. И мост. Крытый, с полукруглыми проемами, в которые виден тот берег, а на нем разновеликие и разноцветные домишки, деревья. Я уселась на куртку, свесила ноги, достала из рюкзака еду, а потом лист бумаги и несколько восковых мелков. Как хорошо быть художником (рисунок у меня не получился, но это не имеет значения), потому что когда рисуешь, никуда не спешишь, не торопишься и наконец-то проживаешь то, что видишь, в той именно скорости, которая и положена. Я лет с семнадцати носила в себе это чувство: отстающей реакции на события. Они так быстро стали происходить, а я не успевала полноценно их прочувствовать, всю жизнь этим мучилась, и только пару лет тому назад, как стала рисовать, избавилась от этого чувства вины перед событиями.

Не хотела уходить, но понимала: пора.

Дальше мой путь шел к прекрасной величественной базилике Святого Михаила. Каменная русалка с раздвоенным хвостом, улыбающийся мученик, которого обвивает змей, – это все оттуда. Говорят, каменным барельефам, украшающим вход в собор, сильно повредила пескоструйная чистка, проведенная лет сорок назад. (Ох уж эти пескоструи! Я помню и люблю Нотр-Дам черным и закопченным, хотя отмытый, беленький – тоже, конечно, хорош[11].) Крипта, фрагменты старых фресок, тишина (я опять ходила совсем одна).

А потом – на свет, ускорение темпа, марш-бросок к замку Висконти, огромному, раза в три больше московского Кремля, как мне показалось, пока я обходила его по периметру, отыскивая вход на выставку фотографий. Каждое окно – размером с башню, как глаза андерсеновских собак. Фотографии Вивьен Майер сразу взяли меня в плен: чувство юмора, острый взгляд, от которого не укроется ни трагическое, ни смешное, ни обычное. Рядом с залом ее селфи отгорожена комнатка с набором зеркал разной формы – специально для любителей этого жанра. В другой комнатке идет полуторачасовой фильм о ней. Аудиогид. Отличная выставка, после нее я перевела фотоаппарат в режим ч/б и стала фотографировать людей: эльгрековского бородача в миланском метро, плачущую женщину в поезде, заснувшую свою попутчицу.

Введение во храм. За Карпаччо

Из-за Вивьен Майер я почему-то совсем забыла про базилику Чель д’Оро, а ведь там могилы св. Августина и Боэция! Так и не видела их!

Торопясь в Милан – хотела в этот день еще пару часов побродить по пинакотеке Брера, – я уже от жадности фотографировала, но не успевала прожить прекрасную с башенками на фасаде церковь Санта-Мария-дель-Кармине.

В Милане, выйдя из метро Lanza, ближайшего к пинакотеке, я растерялась и не знала, куда пойти. Прекрасный господин, к которому я обратилась с вопросом, указал мне путь – тут ничего чудесного – но вот когда я дошла до улицы Брера и задумалась, в какую мне сторону свернуть, – он опять вырос как из-под земли и еще раз подсказал дорогу. В Брера было необыкновенное чувство от встречи с теми картинами, которые я рисовала в Москве: «Введением Марии во Храм» Карпаччо (я поняла, что забыла нарисовать зайца), «Пьетой» Джованни Беллини. Срисовывая, ты выучиваешь их наизусть, а встретившись заново, понимаешь, насколько беспомощны твои усилия. Но ведь это для меня не что иное, как просто способ любви.

В Брера столько шедевров, что странно даже и пытаться перечислить их. Ошеломительный Эрколе де Роберти – был на тот раз самым главным для меня. Просто не могла отойти.

3 апреля

Вечером, когда я добралась до своего номера, оказалось, что в нем теперь не одна соседка, а еще не меньше трех, но все уже спят, поэтому пришлось ложиться почти в полной темноте – прикроватных лампочек там нет – и бесшумно. Ложась, я решила, если будет наконец сон, то проснусь, как проснусь, но не тут-то было: сон был, но какая-то сила опять подняла меня ни свет ни заря и это для того, чтобы исполнить мой гениальный план. Дело в том, что у меня была целая половинка дня и мне очень нужно было побывать в Монце. Почему? Довольно странное объяснение: потому что Лев Владимирович Горнунг, чей дневник и мемуары я приготовила к печати, в 1927 году паковал экспонаты для Монца-Миланской выставки художественной промышленности и декоративных искусств, и я, грешным делом, только комментируя его дневник, узнала о существовании Монцы. Сам он в Монце не бывал, туда отправились ученые гахновцы: Мориц, Шапошников, Терновец и Коган. Потом я узнала, что в Монце хранится знаменитая лангобардская золотая корона, которой короновались императоры от Карла Великого до Наполеона. Ее еще называют железной, потому что внутри золотой, украшенной драгоценными камнями, идет обруч, сделанный из железного гвоздя от креста Спасителя. Этот гвоздь Григорий Великий подарил королеве Теоделинде, превратившей Монцу из небольшой деревушки в процветающий город и заложившей собор Святого Иоанна Крестителя, в котором и хранится корона. Мне не столько нужно было посмотреть на эту корону, сколько увидеть часовню, в которой она хранится, расписанную Грегорио и Джованни Дзаватари. Дело в том, что накануне поездки я, вдохновившись их работой, нарисовала длинную картинку, далеко, как всегда, отъехавшую от оригинала: лошади, всадники, королева и подданные, – и вот хотела посмотреть капеллу Дзаватари живьем.

Озеро Лекко

Гугл-карты предлагали мне скучный маршрут через Милан. И я придумала их обхитрить, увидев, что в сорока минутах от Бергамо есть озеро Лекко, расположенное у подножья Альп, а от него до Монцы поезд идет двадцать минут. И поэтому опять проснулась рано, без всякого будильника, побежала на автобус, который подвозит к станции. От остановки до поезда десять минут пешком через три светофора. На первом я заметила, что впереди стоит 12-летний Пушкин, просто одно лицо. Он оглянулся, и я поняла, как нужно действовать. Скорее, скорее достать телефон, приготовиться к фотографированию. Я успела. Но и на втором, и на третьем светофоре бергамский Пушкин больше не обернулся, и теперь он будет мне только сниться.

Первые дары были принесены мне уже в дороге: я увидела цветущие маки. Всего несколько красных капель у старой кирпичной стены. Но мне больше и не надо. Почему-то увидеть маки – мое тайное желание во всех путешествиях, и если оно сбывается, я ликую. День был пасмурный (а по прогнозам и дождливый, поэтому я смиренно таскала с собой в рюкзаке тяжелый зонт). Через пятнадцать минут в окне поезда появились горы! В серых тучах, хмурые, величественные. По ошибке я вышла на станцию раньше, потому что очень понравилось место, но быстро сообразила, что станция называется не Лекко, а Калольциокорте (почти что Кетцалькоатль!!!), и успела вернуться в вагон. Несмотря на то что местность фабричная, там были горы. Озеро Лекко от станции не видно, видны вершины Монте Мельма и Монте Дуе Мани (гора двух рук!), а на противоположном берегу невидимого озера – Монте Барро. Карты города у меня не было, но я как-то поняла, что к озеру – вниз, и просто пошла вперед. По дороге мне встретился крепостной ров без воды, через который вел мостик. На мостик можно было попасть только через железную калитку, но кто-то шел впереди меня и имел от нее ключи. Во рву бегал белый лабрадор, потом был садик, потом здание с надписью: «Библиотека», сквозной выход на новую улицу – и серый блеск воды! Набережная! Невероятная красота, тишина, два белых лебедя, застывшие парусники и платаны. Редкие любители утреннего бега (9 утра!) встречались мне, пока я брела вдоль берега. Вдалеке розовела сакура, желтела форзиция (я не знала этого названия и всю жизнь называла этот куст «Посох Иосифа» – bâton de saint Joseph, потому что так запомнила объяснение Кати Ляминой, впервые увидев его в Париже в 1994 году).

И я села на деревянную лавочку у воды, открыла рюкзачок и достала оттуда купленную вечером маленькую бутылочку вина – емкостью один бокал. Как же мне стало хорошо! Утренний пьяница Шум шествовал вдоль озера и был счастлив. Потом обратная дорога, калиточка закрыта, обходной путь, двадцать минут дороги – и я в Монце, где идет настоящий дождь и не очень хочется гулять. Кружевной фасад собора закрыт (я видела, как он красив, только на чужих фотографиях) – идет реставрация, но часовня с короной работает, вот только надо час подождать. Целый час! А до прекрасного замка и сада полчаса дороги, значит бессмысленно туда отправляться. И вот в первый раз за путешествие я решила просто посидеть в кафе. Для моего зонта принесли зонтиковое ведерко (есть для него какое-то слово по-русски? – не знаю). Лазанья! Кофе! И все это за шесть евро!

Вместе со мною в часовню вошел целый класс итальянских подростков, и пока у них на глазах ученую беседу вели экскурсовод и учительница, я ходила кругами, задрав голову и изучая фрески. Лошади с грустными человеческими глазами, люди (все немного на одно лицо, но так бывает у некоторых художников), я не сразу нашла «своих» всадников – под самым потолком. Фотографировать нельзя[12].

Время поджимало, и часовня с короной – единственное, что я успела в Монце. Первый поезд в Милан ехал не до Милано Чентрале, а до Милано Порта Гарибальди, и там у меня были последние полчаса свободного времени. Дождь не переставал, но вдалеке я увидела высокую колокольню и пошла к ней. Это оказалась башня базилики Св. Антония Падуанского, с маленьким фонтаном на площади перед входом. У бассейна стоял бронзовый святой и проповедовал рыбам – в память о знаменитом чуде, случившемся в Римини. Франциск – птицам, а Антоний – рыбам. К фонтану подошел высоченный усатый мужчина, открыл кожаный портфель, вынул из него пакет с кусками черствого хлеба и стал размачивать его – чтобы покормить голубей – догадалась я, достала фотоаппарат и сняла маленькое видео. Мы разговорились. К моему удивлению, выяснилось, что мой собеседник из Украины, массажист, живет в Милане больше двадцати лет. «Безумие – эта война!» – согласились мы между собой, и, распрощавшись с ним, я спустилась в метро.

Билета у меня не было, монетки остались только самые маленькие, я попробовала купить билет карточкой в автомате, но почему-то не получилось. Тогда я обратилась к пожилому господину, который кого-то ждал неподалеку: не поможет ли он мне разобраться с этим автоматом. Господин ответил, что никогда им не пользовался, но попробует помочь. Но и у него ничего не получилось. А потом воскликнул: «Это не проблема!», достал кошелек и подарил мне билет в метро. В какую сторону идут поезда до Милано Чентрале, он тоже не знал. Но остановил прохожих и спросил их для меня. Загадочный человек. Стоит в метро, имеет в кошельке метрошные билетики, но не умеет их покупать и не знает путей. Словно нарочно его кто-то для меня поставил на этом месте.

Я почему-то очень радовалась – и украинцу, кормившему голубей, и св. Антонию Падуанскому, и таинственному помощнику. Путешествие заканчивалось неожиданно и правильно.

Дневник 2019–2020 годов

Calle del Campaniel

Мой муж – поэт Иван Ахметьев – стал стипендиатом премии Бродского 2019 года, благодаря чему мы смогли прожить в Италии два счастливых месяца – с середины ноября 2019 по середину января 2020.

01.10.2019, Москва

До отъезда в Венецию осталось 46 дней. Я решила начать венецианский дневник уже сейчас, как новый Комаровский или Карамзин.

Вчера я узнала, что в Дуомо Кастельфранко хранится не только единственный доподлинный Джорджоне, но и несколько фресок (две женские фигуры и несколько путти) Веронезе, которые по фотографиям показались мне едва ли не лучше Джорджоне, и я теперь мечтаю о поездке в Кастельфранко.

А сегодня я прочитала у Гаса о барочном художнике из Лукки, рисовавшем много чего, но любившем один мотив: старик или старуха, играющие на музыкальном инструменте. Его имя – Джованни Доменико Ломбарди – было мне неизвестно, а картины очень понравились, и я вспомнила прекрасные старые работы в ставшей моей на несколько дней комнате в Лукке – вдруг его кисть?

03.10.2019, Москва

Вчера читала про околоримские виллы Ливии (сад, полы, фрески) и Мадама, недостроенную Рафаэлем, запечатленную на гравюре Пиранези, Аппиеву дорогу – наверное, дня не хватит, чтобы прочувствовать раннехристианские памятники, утыканные в нее. Читала книги Комоловой и Алексея Кара-Мурзы о русских в Италии, главы о Гете и Волошине с Габричевским. Гете все-таки очень странный: в Ассизи игнорировал Верхний и Нижний храмы и устремился к самой старой античной церкви; во Флоренции задержался на несколько часов, желая увидеть Рим. Вот что значит слепота целеустремленного путешественника, для меня самый яркий антипример. Читала про Муратова: оказывается, он был на Искье и целое грустное лето провел там. Про Герцык: автор пишет с ошибкой, что она с Вяч. Ивановым (или Бердяевым? Я тут же забыла, с кем из них) посетила виллу Madame на Аппиевой дороге (я посмотрела на гугл-карту и долго разбиралась, пока не поняла, что это ляп).

18 ноября. В самолете

Вечером после чтения Коли Байтова смотрела балеты «Парад» Сати и «Пульчинелла» Стравинского, поставленные в декорациях Пикассо в античном театре в Помпеях. Узнала занавес: его я видела в Риме, в палаццо Барберини: огромный, семнадцать, что ли, метров в длину. С нежностью вспоминаю, как его разглядывали пожилые французы: восторженный господин, опустившись на одно колено рядом со своей дамой, указывал ей на разных персонажей Пикассо, подходил к девушке-гиду, опять к даме, вздымал руки. Чудо было смотреть на них…

Мазаччо умер в 27 лет!!!

Рынок Риальто кончает работать

17.11.2019, Москва

Галя Ельшевская напомнила, что сегодня день рождения Бронзино. Вижу в этом большое утешение и добрый знак. Чемодан и рюкзаки сложили, с трудом застегнули (непривычно, обычно мы путешествуем налегке). Скучаю уже по Филе (это мой трехмесячный внук).

19.11.2019, Венеция

Первая фотография, сделанная в Венеции: закапанное дождем окно отеля, приютившего нас на первую ночь, светится, и кажется, что к нам заглядывает какая-то дама. Очень трудно не превратиться в Андерсена или Гофмана. Днем нам дали ключи от квартиры, предоставленной фондом Бродского. В двух шагах от рынка Риальто.

Первое, что видишь, выходя к воде, – Ка-д’Оро. У Вани есть стишок:

а я

где бы ни обитал

мне везде обыкновенно

раз я там

мне уже обыкновенно

Забавно, глядя по сторонам, припоминать такой стишок.

Настенные часы с секундной стрелкой парализуют.

(Такие часы в квартире, где мы проведем шесть венецианских недель.)

–

Единственная бумажная книга, которую я взяла с собой, – «Краткая история внимания» Гронаса. Открыла ее – с трудом различаю буквы, бледный для меня шрифт. Вторую строку первого стишка скорее догадалась, чем прочитала. А мне же для дела надо! Я кое-что придумала в Москве.

–

О! Прочитала у Гронаса стишок и сразу вспомнила переводной стишок Гейне, который помню с пятого класса (мы по-немецки читали).

Гронас:

Помни о брате, помни о подвиге ратном,

В поле – следы и пометы.

Ночью на ощупь ищу твою тень на асфальте.

В сердце полощется знамя последней победы.

Мы победили, но нас убедили в обратном.

Гейне:

Я меч, я пламя.

Я осветил вас в темноте, и когда началась битва, я сражался впереди, в первом ряду.

Вокруг меня лежат трупы моих друзей, но мы победили. Мы победили, но вокруг меня лежат трупы моих друзей. Среди триумфальных песен ликованья звучат похоронные хоралы. Но у нас нет времени ни радоваться, ни скорбеть. Снова грохочут барабаны, предстоит новая битва…

Я меч, я пламя.

(Правда, я помню так: «я вам светил во мраке, и битва началась».)

20.11.2019

Утром проснулась в восемь, позавтракала, взяла альбом, фломастер, бинокль и пошла гулять. Обогнула церковь Сан-Кассиано и по Калле-деи-Морти вышла на соседнюю улицу, заглядывала во дворики, рассматривала детали. Наступила, не заметив, на свежую собачью кучку и, чтобы обтереть подошву о траву, вошла в первый попавшийся дворик с открытым садом. Это оказался сад палаццо Джованелли, XV века, ныне фешенебельного пятизвездочного дворца, выходящего на Гранд-канал. С чистой подошвой я вошла в него и попросила разрешения посмотреть здание. По мраморной лестнице с красной бархатной дорожкой поднялась на второй этаж. Там была небольшая картинная галерея, виды Венеции, написанные примитивным, но хорошим копиистом (кто бы говорил!) за Каналетто и пара портретов дожей. Лестничная площадка украшена четырьмя овальными гризайлями, танцующие с бубнами пейзанки, видимо, середины XIX века (палаццо было перестроено в 1847–1848 годах архитектором Джованни Баттиста Медуной). Я поднялась на третий этаж, и моему взору открылся чудесный вид на соседнюю церковь Сан-Стае. Были отлично видны украшающие ее мраморные статуи, и я залюбовалась. Обнаглев, я поднялась на четвертый этаж, где шла уборка, и спросила горничных, есть ли еще этаж выше. Они, совершенно опешившие, сказали: «Да, там три номера». Я поднялась по узкой лестнице, но увидела только глухую площадку и двери. Спускаясь, я объяснила камеристкам, что надеялась посмотреть в еще одно, самое высокое окно, а его не оказалось.

Campo S. Boldo

Потом, через садик, я вышла к мосту и церкви Сан-Стае и рассмотрела ее фасад теперь уже с земли. Бинокль помог увидеть, как прекрасна левая статуя Мадонны. Совершенно пармиджаниновская шея. И Сан-Себастьян тоже отличный, рококошный. Церковь открывается днем, мы в нее скоро пойдем.

У В. был стишок:

пойдем туда

где прилег

карандашик

И вот в одном из окон первого этажа одного дома, мимо которого я проходила, он прилег: кто-то написал объявление, что стихи можно записать прямо тут, и трогательно положил на подоконник небольшой карандаш. Стихи сбываются, я это знаю.

Меня поманила приоткрытая дверь в еще один сад, за которым по правую руку отстраивалось палаццо Ка-Трон, а по левую чудесно чернела белая статуя у стены среди деревьев.

Потихоньку я дошла до мраморного колодца на кампо Сан-Больдо, вышло солнце, и мне хотелось сидеть на освещенном месте, я подстелила перчатки и шапку, села и стала рисовать. Жаль, я не смогла перед отъездом разыскать специальную пенку для сидения, где-то в шкафу потеряла ее. Надо раздобыть тут (я было увидела за решеткой одного окна, но догадалась, что это не мусор, а привычный набор венецианского обывателя – пластмассовый ящик и поролоновая подстилка для стула).

Потом я отправилась домой, какой-то другой дорогой, потому что, по моим расчетам, В. уже должен был проснуться.

20.11.2019, продолжение

…Так и оказалось. Я попила чаю, сделала утреннюю запись, и мы пошли смотреть церковь Сан-Стае. По дороге заглянули во дворик, где была фотовыставка, а рядом шел мультфильм/документальное кино, которое мы посмотрели несколько секунд и сделали на фоне экрана несколько дуракавалятельных снимков. При входе в Сан-Стае оказалось, что В. забыл взять свой икомовский пропуск, но нам поверили и пустили двоих по одному моему. В сакристии отличный Джанбаттиста Тьеполо, с позабавившей меня фигурой обернувшегося к нам прислуживающего арапчонка. Просто взял мальчика Веронезе (которого я рисовала, поэтому отлично помню), отзеркалил и сделал арапчонком. А что добру пропадать?

Мальчик. За Веронезе

Потом мы отправились посмотреть базилику Санта-Мария-Глориоза-деи-Фрари. Но там сидела строгая тетенька, не захотевшая пускать забывчивого В. без пропуска, и мы решили отложить обозрение ее сокровищ на потом. По дороге видели страшное: чайка, мирно плывшая по каналу, вдруг нырнула, поймала живого крабика – в воздухе он беспомощно махал ножками – и прикончила его, расчленяя своим хищным клювом, и не оставила даже панциря!

Венецианский дож

Потом мы оказались рядом с церковью Сан-Поло, где я была осенью 2018 года. Тогда никого не было в зале с циклом гениальных картин Джандоменико Тьеполо, и я брала стул, стелила на него газетку, забиралась, разглядывала каждую из четырнадцати картин, фотографировала детали, потом слезала, переставляла стул к следующей, и все повторялось.

Тетенька в Сан-Поло была добрее фрариевской и пустила В. так. Он, конечно, завис у «Тайной вечери» Тинторетто (а кто бы не завис?). Я только сейчас обратила внимание, как непропорционально велика самая левая фигура – слуга с подносом. Если он выпрямится, то будет выше всех на две головы. Но он в тени, и это не бросается в глаза. В зале Тьеполо я была счастлива опять и благодарила бога, что вижу опять зеленоглазого мальчика и Ване могу показать. Мальчика я раньше, осенью 2018-го, нарисовала, его купили, и теперь он в Канаде.

Мальчик. За Джандоменико Тьеполо

Перед закатом вышли к Риальто, выглянуло солнце, В. пошел смотреть на канал с самой высокой точки моста, а я ленилась и смотрела, как снимает куртку старая китаянка, похожая на таитянок Гогена. На почти уже закрытом рынке я купила длинный фиолетовый салат, листья которого похожи на щупальца осьминога. Раньше я помнила, как он называется, и однажды видела видео, как его жарят на воке. А теперь купила и не знаю точного названия и рецепта.

Сейчас бьют колокола кампанилы Сан-Кассиано, что в двух шагах от нас.

Вид из нашего окна вечером [13]

21.11.2019

В. сказал вчера: «Ты писала про римский рыжий, а венецианский – красный?»

Вчера после ужина ходили с В. проведать Сан-Марко. Никакой воды на площади нет, а ведь всего несколько дней назад я в Москве завороженно смотрела на венецианский потоп, скорбела о тех, кто пострадал, и волновалась, как же мы поедем. Решили брать с собой резиновые сапоги, мои высотой всего пятнадцать сантиметров, Ванины повыше, но им сто лет, за время нашей жизни не помню, чтобы он их носил. Когда достали их, оказалось, что с дырой над пяткой, и я в последний московский день купила ему новые белорусские, решив, что на двоих должны быть хотя бы одни не низкие и не промокаемые. И вот – пока они и не нужны вроде бы.

Из-за потопа в венецианских продуктовых магазинах нет йогуртов, сливочного масла, то есть того, что обычно лежит в холодильниках. Видимо, они вышли из строя. Или мы забредаем не в те супермаркеты?

Я показывала В. зооморфные барельефы капителей колонн Дворца дожей, которые медленно изучала в один из своих прежних приездов. Увидела на одной цапель и сфотографировала для Х. (а для С. сегодня сфотографировала византийского слоника в Ка-д’Оро).

Вечером рисовала и слушала сначала разговор про барокко на «Арзамасе» (он только появился), а потом «Анакреона» Рамо.

Утром никак не могла проснуться, но в 10:30 начиналась праздничная служба в Санта-Мария-делла-Салюте, а туда от нас идти минут тридцать-сорок. Шла по навигатору и ворчала про себя, что буду им пользоваться только в крайних случаях, потому что так, ничего не видя вокруг, идешь, как слепой. Не удержалась, конечно, и заглянула в открытую маленькую церковь с современными витражами, смешными, как по детским рисункам сделанными. На одном Иосиф так современно-скорбно глядит, словно думает: «И что я с этим мальчиком буду делать?»

Потом – в том же темпе заглянула в прекрасный Chiostro del Convento di Santo Stefano. Ненавижу так быстро заглядывать, вообще торопиться, то есть выходит, что бессмысленно жадничать.

По мере приближения к Санта-Мария-делла-Салюте народу прибавлялось, и на площади-пристани уже выстроилась плотная очередь на вход. Пока она медленно несла меня, я успела разглядеть, что богиня слева над аркой главного портала базилики лежит в позе киношной дивы 1910‐х годов (скульптор Tommaso Rues)… Дети, старики, прекрасные молодые и не очень молодые волонтеры, помогающие порядку. Соседка по очереди звонила подруге: «Микела, я вижу тебя, но мы уже совсем поднялись!», а люди все прибывали и прибывали.

Почти всю службу я стояла так, что дальней от меня точкой круга, лежащего в основании базилики, было лука-джордановское «Введение во храм», и я иногда поглядывала на голубое платьице Богородицы. Сзади меня оказалась дама, которая очень правильно и красиво пела почти профессиональным сопрано. Когда стало можно пройти к чудотворной иконе, я присела у стены и стала рисовать быстрый рисунок. А потом, в сакристии, невероятная еще одна «Тайная вечеря» Тинторетто. Вот перед ней я и простояла лишние полчаса, так что обратно домой устремилась, как «Пушкин к даме» (это опять из Ваниного стишка).

На рынке никаких свекл уже не осталось (а утром я положила на них глаз); чтобы купить чеснок, мне пришлось заглянуть в телефонный словарь (забыла слово!).

В. был готов, и мы пошли в Ка-д’Оро, по дороге думая попасть на крышу Fondaco dei Tedeschi, где вчера еще приметили людей. В Fondaco dei Tedeschi сразу у дверей стоял неприятный запах каких-то модных духов, таких настойчивых, что даже стало странно: они могут не притянуть, а отпугнуть покупателей, зачем же тогда? Поднявшись на четвертый этаж, мы оказались среди картонных свисающих с потолка рук, сфотографировались и выяснили, что для входа на крышу нужно записаться в стоящих тут же автоматах. Я записалась на утро.

По дороге в Ка-д’Оро мы зашли в церковь Иоанна Златоуста и осветили монеткой картину Джованни Беллини. Глядя на нарисованные им растения, я вспоминала отлично подготовленную его выставку в Виченце, когда все изображенные цветы с латинскими названиями были показаны рядом с картинами в гербариях. Вот пример основательности и точности!

А потом – не сразу найдя вход в Ка-д’Оро, мы зашли в палаццо Michiel на выставку современного дизайна (забрались на верхний этаж и увидели крыши, крыши, колокольни, фасады церквей, эх!).

А про Ка-д’Оро как и рассказать? Мы не ожидали почему-то, что тамошнее собрание так великолепно. Для меня самыми важными оказались плохо сохранившиеся фрески молодого Тициана из Fondaco dei Tedeschi (я столько читала о них и не знала, что они все-таки сохранились, пусть и во фрагментах) и Порденоне из дворика монастыря Санто-Стефано.

Ну и удивительно, конечно, выглянуть из готических кружев дворца и увидеть на том берегу «свою» улицу…

А вечером я рисовала вид из окна нашей кухни, а В. читал мне вслух рассказ Чехова «В гостях», где героиня читала в газетах только про пожары и наводнения, а рассказчик бросал мимоходом, что в сумерках розы в букете кажутся одного цвета.

22.11.2019

Утром ходила на рынок. Купила розоватое филе perse persico (сейчас посмотрела в словаре, это окунь!), но выбирала за красоту, а название узнала, уже купив. У знакомой (я же второй раз к ней пришла!) продавщицы мясной лавочки спросила, где рядом продают хлеб, оказалось, за углом, после аптеки (записываю это, потому что все никак не выучу итальянский, и каждый раз, когда удается что-то спросить и понять ответ, испытываю тихий восторг). Сегодня, присмотревшись, поняла, что то, что я вчера на бегу окрестила свеклой, на самом деле большая редиска с ботвой, а свеклы просто на рынке нет (а я хотела сварить борщ). Забросила все это домой и поскакала к немцам на крышу. Оказалось, что мой сеанс, 10:15, первый, и пришлось подождать, пока расставляют какие-то бессмысленные золотые столбики с малиновыми бархатными шнурами ограждения, потом из проема двери вышел прекрасный кривоногий высокий негр (я вспомнила колесниковское «ноги, как у Манучара», то есть грузинского футболиста 80‐х Манучара Мачаидзе) со шваброй и ведром, помывший террасу перед нашим визитом. Представшая взору Венеция, сияющая на утреннем солнце, совершенно завораживала, и, уходя, я тут же записала себя и В. на новый сеанс.

К 11:30 мы были приглашены в архив фонда Эмили Харвей. Легко нашли нужное место, в пяти минутах от дома, нас встречала Сильвия Скаттолин, которая представила нам высокую американку, соседку по дому. Знакомясь, я смешно и стыдно перепутала два слова, как настоящий набоковский персонаж, сказав «я купила» вместо «я поняла». Прекрасная Сильвия поправила меня с улыбкой, и я решила не очень мучиться, хотя сейчас кажется, что век буду помнить эту ошибку. Среди других гостей была дама, которая рассказала В., как она была в юности на концерте «Битлз». Когда Ваню представляли как русского поэта, стипендиата фонда Бродского, швейцарская пара почему-то достала картинку с эмблемой моего любимого кофе «Юлиус Майнл» (сейчас на сайте этой марки я прочитала, что «поэзия может принимать разные формы, вдохновитесь чашкой кофе „Юлиус Майнл“»), и гости передавали ее по кругу. Потом Сильвия сделала памятный кадр, запечатлевший нас всех. Пока шел светский разговор о проходящей в Венеции биеннале современного искусства, я тихонько рисовала гостей.

Вскоре, извинившись, мы откланялись и зашагали к Риальто. (Забыла написать, что две из украшавших стены фонда фотографий, отлично бы описал Митя Волчек или автор «Романа с кокаином»: курильщики опиума, маки, витые колонны церкви, – у меня не найдется нужных слов.)

Больше всего мне нравится идти по городу и просто заходить туда, где открыта дверь, а открыты они почти во всех знаменитых палаццо, предоставивших свои площади актуальному искусству. Вкусы мои старинные, contemporary art чаще всего мне кажется платьем голого короля, я и от Энди Уорхола-то шарахаюсь, но вот кино украинской художницы Зинаиды Кубар совершенно заворожило меня, подчинило своему медленному ритму, и эту навязанную ей внутреннюю остановку я переживала как трудную работу, которую одновременно желаешь прервать и продолжать бесконечно. (Мы смотрели его в палаццо Бембо.)

Мимо других современных произведений хочется пройти, зажмурив глаза (такой ужасной мне показалась инсталляция из одноразовых трубочек, тарелочек, точилок и прочего мусора, каким современный человек безнадежно загрязнил мир, – идея художника понятна, но видеть эту инсталляцию невыносимо). Утешали виды из окон, старинные дома и крыши, очень хотелось вернуться в мир, когда никакого contemporary art не существовало, и это легко было сделать, стоило только перешагнуть порог любой церкви. И нам повезло, потому что после палаццо Бембо мы пошли в Санто-Стефано, были там совершенно одни, наедине с четырьмя Тинторетто. Третья его «Тайная вечеря» за два дня для меня. Сидишь, смотришь и вдруг замечаешь, что собаку у стола он написал в самый последний момент, поверх каменных ступеней, они просвечивают и собака кажется прозрачной.

Мы брели в сторону галереи Академии, но силы нас потихоньку оставляли, и туда мы решили сегодня не ходить. Пламенный Пьяцетта в церкви Сан-Видал: ангел слетает к Антонию Падуанскому (а мы как раз завтра собираемся в Падую).

На кампо Санто-Стефано В. предложил зайти в азербайджанский павильон биеннале, и – неожиданно – он оказался наполненным прекрасными, сильными работами.

После обеда заснули, а вечером я пошла к мессе в Сан-Кассиано и второй раз за два дня причастилась. Молилась, рисовала и смотрела по сторонам. Прекрасный священник, пять человек в храме, дождь и темнота на улице.

Что-то не успеваю рисовать!

23.11.2019

Сегодня по сочиненному мной плану я показывала В. Падую. Утро в Венеции было дождливым, но из заплаканного окна поезда смотреть на зеленый островок San Secondo, мелькнувший по правую руку, было уютно. В Падуе дождя пока не было, и мы сразу сели на трамвай и отправились на мою самую любимую на свете площадь – Прато-делла-Валле. Я рассказывала В., что, чтобы не портить ее красоту, падуанцы не пустили вдоль нее электрических проводов, и трамваи скользят по ее краю, используя какую-то другую энергию. Я оказалась на ней впервые несколько лет назад всего на полчаса, одна, усталая после капеллы Скровеньи, голодная и с бокалом вина пополам с водой. Я ходила вдоль ее овального рва, украшенного с каждой стороны прекрасными статуями, смотрела на них с маленьких мостов, сидела на зеленой траве. Спустя год нарочно заночевала в гостинице рядом с площадью, гуляла по ней и утром, и вечером и не могла налюбоваться.

А сегодня – эх! – ах! – эх! – треть статуй убрана в деревянные гробики, как раньше на зиму в Летнем саду, по всему овалу расставлены торговые палатки – ярмарка! Очарование у площади отнято, показывать В. почти нечего! Но В. был отлично настроен после того, как прочитал из окна трамвая, что мы едем по улице Тита Ливия, и был готов к подвигам. Мы отправились в базилику Антония Падуанского. Обошли ее всю, задрав головы, смотрели на синие своды, поклонились могиле святого, сидели и смотрели на выразительные фрески XIV века Альтикьеро да Дзевио. Больше всего меня поразило, как он нарисовал всадников, падающих при переходе через ров с водой. Таких ракурсов лошадей я не встречала на фресках никогда. Чтобы увидеть этот эпизод, нужно сесть спиной к распятию и, подняв голову, смотреть направо, почти под самый потолок. Слава богу, меня Татьяна Левина научила брать с собой бинокль! Без него половины чудес не увидишь!

Прато-делла-Валле

На фреске, где святой Антоний проповедует рыбам, я заметила, что случайно оказавшиеся на берегу гуляки изображены с отражениями в воде, что тоже редкая деталь для фресок этого времени. Когда мы вышли из базилики (где многого, конечно, не рассмотрели), В. заметил, что открыты двери оратория Сан-Джорджо и Сколетты, куда пришлось купить билеты (случайные рифмы не украшают прозу, я понимаю). Икомовские пропуска тут не действовали. Служитель в Оратории выдал нам описание Сколетты, но мы не запутались. Капеллу Святого Георгия тоже расписал Альтикьеро да Дзевио. Это прекрасный мастер, отличный рисовальщик и тонкий психолог, равный Джотто. Какой взгляд бросает на нас согнувшийся перед казнью святой Георгий!

Наш переулок 24 ноября 2019 года

Мы посмотрели Сколетту (среди других прекрасных работ в Сколетте две фрески молодого Тициана, где-то наивные, где-то отличные) и отправились на приехавшую из Америки выставку импрессионистов из коллекции Меллона в палаццо Zabarella. Это был очень эмоционально правильный шаг: глаза, уставшие от фресок и религиозных мук, пировали вместе с душой. Когда я увидела картину ван Донгена, я засмеялась от счастья, как весной на выставке Ларионова в Третьяковке.

24.11.2019

Высота 140 сегодня утром. Большой канал вышел из берегов и залил нашу улицу, по ней я могла ходить только в Ваниных сапогах. Но вода через несколько часов уйдет.

Вчера в Museo Diocesano Падуи, рассказ о котором впереди, я увидела две картины своего любимого Джандоменико Тьеполо.

А сегодня в скуоле Гранде Сан-Джованни Евангелиста два уголка плафона огромного зала тоже были расписаны Джандоменико. Правый – гениальный совсем, но видно это только в бинокль, а фотографии получаются дурацкими, темно и высоко…

24.11.2019

Продолжаю описывать вчерашний день.

После обновившей наши силы выставки импрессионистов из коллекции американского миллионера Меллона я повела В. смотреть палаццо делла Раджоне, не рассказывая заранее, что этот огромный зал – размером с наш Манеж – весь покрыт фресками с изображением разных занятий и существ, кажется, как-то связанных с астрологией. Когда-то эту огромную работу – 333 квадрата – выполнил Джотто, потом зал горел, и фрески подновляли в 1425 году Николо Миретто и Стефано из Феррары.

В соседних кафе играли на гитаре и пели, чувствовалась воскресная праздничная атмосфера. В Падуе очень много молодых лиц, велосипедистов, какой-то иной, не венецианской жизненной силы.

Последнее, что мы решили увидеть, был падуанский дуомо. Днем начался дождь, но потом он перестал, и вечером центр города стал местом встреч и покупок. Перед дуомо уже поставили елку, в храме шла служба, очень красиво пели женские голоса. Мы недолго послушали и зашли в баптистерий Сан-Джованни. Он стоял наполовину занятый лесами, поэтому хорошо рассмотреть можно было не все фрески, но и те, что были видны, невероятны (1375 год!). Это был все тот же Джусто де Менабуои, который расписал и одну из капелл базилики Святого Антония, и капеллу в еще не виденной Ваней церкви Эремитани.

Я уже было собралась идти к вокзалу, но В., выйдя на площадь перед дуомо, потянул меня еще в одни двери, и мы оказались в удивительном месте, Museo Diocesano di Padova, замечательном собрании картин и старинных книг. Один из залов расписан портретами падуанских епископов (его мы не сразу нашли, но две девочки лет пятнадцати толкнули закрытую дверь, и мы устремились за ними). Заставка одной из книг – мальчик на дельфине – привела на память лосевское «невидимый мальчик дул в раковину, дул в раковину». Это стихотворение я впервые услышала в чтении Всеволода Зельченко – помните, когда-то на «Опенспейс» был такой цикл? И уходя из закрывающегося музея, я тоже вспоминала Вас, дорогой Всеволод, потому что последние две увиденные работы были картинами Джандоменико Тьеполо, которого тоже меня научили любить Вы.

В этом собрании были еще три невероятные картины Конрада Лайба 1449 года. Одна из них ну совсем уже никуда не вписывалась! Благовещение. Но какое! Дева Мария жеманно смотрит на ангела, а тот прециозно сложил руки, словно щеголь XVIII века, а его плащ поддерживает ангел-слуга. Это что-то невозможное!

Думаю, что читать меня уже стало просто противно, потому что эпитеты «невероятное», «невозможное», «совершенно прекрасное» сделали мой дневник каким-то киевским тортом с кремом и безе, а что делать?

Поэтому сегодняшний день – 24.11.2019 – опишу сухо. Ночью в 5:30 услышала предупреждающую о наводнении сирену. Ее звуки совершенно фантастические, интересно, кто придумал делать именно такой сигнал. От него как-то невозможно проснуться, если спишь, но и невозможно потом заснуть, потому что кажется, что ты где-то на Луне, а не на Земле. В 9 утра я проснулась и выглянула в окно спальни – вместо улицы была вода. Не умываясь, я надела Ванины резиновые сапоги и отправилась лицезреть эту акву альту, встречаться с которой мне никогда раньше не доводилось. Гранд-канал вышел из берегов, залил набережную и нашу улицу, не сильно, в сапогах вполне можно было идти, но – с непривычки – страшновато.

Ева на углу Палаццо дожей

Потом – пока мы завтракали и я рисовала каменную Еву – вода отступила, и мы отправились смотреть Фрари и школу гранде Сан-Джованни Евангелиста. Шел дождь, а зонта мы не взяли, поэтому я ходила в Ваниной кепке, а он в капюшоне. Из-за дождя телефон с навигатором было держать в руке невозможно, поэтому мы все время делали лишние круги и крюки, но для Венеции так блуждать, кажется, совершенно нормально (мы же не Казанова, который знал родной город как свои пять пальцев и потому смог сбежать из тюрьмы).

Угол плафона. За Джандоменико Тьеполо

Поражает раньше не виденное. Поэтому я буду писать не про Тициана, не про Беллини, не про Виварини, а про скульптуру Сан-Джованни Евангелиста работы Сансовино (он сидит безрукий и отрешенный, смотрит куда-то в небо и видит что-то невидимое нам. Совершенно гениальная вещь!) и витражи (теперь я их разглядела!). И невероятное каменное надгробие дожа Франческо Дандоло XIV века (ну вот – сухо сегодня не получается).

А в Scuola – несколько огромных полотен Доменико Тинторетто (как там бежит со всех ног из рушащегося храма человек в полосатом костюме!), большие работы Лонги (а я привыкла, что у него всегда камерные и маленькие!) и – счастье маньяка – два угла Тьеполо на плафоне огромного салона. Невозможная тонкость, фотографии не передают и сотой доли его мастерства и обаяния!

25.11.2019

Утром мы проснулись рано, так как в девять к нам должна была прийти уборщица Зофья (так не нами заведено). Перед ее приходом я успела сбегать на рынок, но к мясной лавке пройти не смогла из‐за большой лужи (вышла не в сапогах), так что принесла домой только овощи. День сегодня совершенно прекрасный, солнце, свет, длинные тени. Когда пришла Зофья (она из Гданьска, но уже тридцать лет как в Италии), выяснилось, что мы целую неделю не замечали, что в ящике под кроватью лежит теплое одеяло, и спали в шерстяных кофтах, укрывшись тремя слоями тонких покрывал. Теперь у нас начнется новая жизнь!!! («Она как Бурано! Она как Мурано!» – бормочет сейчас, укрываясь им В. «О чем ты?» – «О новой перине!»)

Оставив Зофью дома, мы пошли в галерею Академии (сегодня понедельник, многие музеи Венеции закрыты в этот день, а она, голубушка, работает). Путь осложняла аква альта, у меня ведь сапоги невысокие, и по некоторым улочкам я шла медленно, не понимая сразу, насколько глубоко. Многие площади стали походить на зеркала троллей, которые нарисовал Конашевич, иллюстрируя «Снежную королеву»: и зыбь, и рябь, и Божья благодать. Пишу совершенную чепуху – но она так пишется!

Ближе к Сан-Марко начались мостки. Вся площадь была под водой, человеку среднего роста примерно по колено. Мы обогнули Пьяцетту, а когда проходили по мосткам церковь San Moise, увидели распахнутые двери и впрыгнули туда. Рядом с большим и темным Тинторетто были составлены один на другой стулья, которые, очевидно, так уберегали от наводнения в прошлый вторник, когда был рекордный уровень. Еще по дороге В. увидел в одной галерее работы Фернандо Ботеро, воспевающего толстяков, и мы зашли внутрь. Отличный Ботеро, но еще интереснее оказался Энцо Фьоре, чьи очень красивые работы из грязи, майских жуков и мотыльков я выложила сегодня в отдельном альбоме. Смотрела их и вспоминала айзенберговские строчки про билет выходного дня, про земные трещины и изломы, «но посмотри на муравьев»… Потом заглянули в Santa Maria del Gilio, где два Тинторетто спрятались за алтарем и прекрасная «Тайная вечеря» из наборного мрамора Giovanni Comin. Выйдя на улицу, притулились на каком-то каменном подоконнике и съели банан, не потому что хотели есть, а потому что устали чапать по улице в сапогах и потому что солнце говорило нам: «Посидим?»

Во дворике еще одной галереи встретилась скульптура, напомнившая Варю Бабицкую (а потом у Карпаччо мы нашли Вячеслава Попова, а еще где-то Джироламо, похожего на покойного Юру Гримма).

В галерее Академии мы уже были с В. в 2014 году, но туда ведь можно ходить бессчетно. Конечно, Тинторетто забивал все впечатления для меня на этот раз, и потому что я еще не опамятовалась от его прошлогодней венецианской выставки и встречала многие картины как добрых знакомых, с которыми не виделась тысячу лет, и потому что в Москве осталась дочитанная до середины носороговская книжка Сартра о нем (и до конца дочитанный старинный Виппер). Но были и открытия: я не помнила двух кроликов у Беллини, теперь вот думаю, кто у кого подсмотрел – он у Дюрера или Дюрер у него – надо проверять даты. Я заново открывала для себя Бастиани и Базаити – забыла о них, чудесных. Разглядела вторую собачку у Тициана, она совсем не бросается в глаза и нюхает рыбу, которую несет Товий. В «Распятии» Тинторетто слева опять та же громадная фигура и в той же позе, что и на его «Тайной вечере» из Сан-Поло, только костюм другой. «Экономика должна быть экономной» или инерция? Не узнаешь. Но цвета его делают меня физически счастливой, не знаю, как сказать об этом лучше. Вот этот желтый, этот фиолетовый, этот зеленый.

И – обломки фресок Джанбаттисты Тьеполо – то, что уцелело после бомбежки 1915 года. «Ну что, теперь поедешь со мной смотреть старшего Тьеполо на виллу Стра?» – спросила я у В., который до того момента не очень разделял мой интерес. На этот раз В. покорно кивнул.

Потом мы опять вышли на солнце и выпили по чашечке кофе, чтобы с новыми силами отправиться смотреть только что открывшуюся выставку в палаццо Франкетти (Моранди, Клее и других из частных собраний).

Удивительно красивый сад из псевдоготических окон палаццо, чудесная выставка, разговор с рисующей на ступенях девушкой; девушки и старики, греющиеся на солнце, на обратном пути.

И два быстрых рисунка перед закатом и в сумерках, и вечерняя прогулка.

Завтра – Верона.

Забыла написать: проснулись в семь с копейками из‐за сирены, а через полчаса зеленые ставни в доме напротив распахнулись, и в окне показался красивый молодой человек в голубой майке, насвистывающий веселую мелодию. Окно в окно! Я, лежа под одеялом, смутилась: наша полупрозрачная штора с вечера была задернута не до конца: навыка жить на узкой улице, окно в окно, у меня пока нет…

26.11.2019

Утром проснулись рано, чтобы успеть на девятичасовой поезд в Верону. Сегодня – еще один солнечный день, повезло! Мы пока нетвердо знаем дорогу к вокзалу и поглядываем на стрелки-подсказки…

Люблю Италию из поезда. Холмы, кипарисы, виноградники, убегающие деревья, маленькие города. А сегодня еще и перистые облака и осенние цвета листьев и трав…

В Вероне мне довелось однажды пробыть целую неделю: Леночка В. сняла там квартиру, и мы весело жили вдвоем с ее тетей Маргаритой. Думая о Вероне, я всегда потом вспоминала поразившую меня фреску, довольно позднего времени, с двумя невыразимо прекрасными фигурами в белых одеждах и с книгами в руках. Я позабыла, в какой из церквей ее искать, и каждый раз, вводя В. в церковь, испытывала тайную надежду. Мы побывали в Сан-Фермо, Сант-Анастасии, и наконец в Дуомо я с ней встретилась! Отпустила В. смотреть все капеллы, а сама взяла стул, села перед ней и стала рисовать, поглядывая то в очки, то в бинокль, – и что же? Полное фиаско в рисунке, но зато полнейшее счастье видеть ее вновь. Уходила с грустью, увижу ли еще когда…

Попытка нарисовать любимую веронскую фреску

Расскажу по порядку. Сан-Фермо похож на перевернутый корабль из‐за своего деревянного потолка, на котором в вышине нарисованы портреты святых. Это не перестает удивлять: с земли их не разглядеть. Так же как знаменитую фреску Пизанелло в Сант-Анастасии – высоко ведь, и видно только Богу. Для Него, выходит, и старались.

Вечер в Вероне

Но под фреской Пизанелло теперь стоит экран, и на нем уже все видишь. Я помню, как поражалась раньше и принцессе, и Георгию, и ящерицам слева. А сегодня вдруг разглядела, что Пизанелло нарисовал не только знаменитый круп, но и голову коня Георгия – я умудрялась никогда ее не замечать.

Немного сердилась на В., что он хочет смотреть балкон Джульетты, но смирилась, ждала в подворотне.

Самое поразительное в Вероне – Адидже. Сильная, широкая, стремительная река. Не наглядеться на левый ее берег, холм, кипарисы.

Смотрели и Кастельвеккио, и пинакотеку, разместившуюся в нем.

В. научил меня, что автор моей любимой фрески в Дуомо – Антонио Бадиле, и в замке мы нашли его автопортрет. Мальчик с рисунком Карото, украденный несколько лет назад, возвращен на свое место: есть справедливость иногда на свете! Удивительный Христос Мантеньи. Глаза, полуоткрытый рот. Темная картина, вся на нюансах, почти без диалога цветовых пятен. Маленькие картины Тинторетто (все забываю сказать, что сын его, Доменико, тоже очень хорош).

В Вероне: каток

Закат из замка, через кремлевские зубцы.

Последним пунктом программы был Сан-Дзено, мы уже очень устали, пока доплелись, но он – вопреки расписанию – был закрыт. Зато на вечернем небе очень красиво подсвечены его объемы, башня. И перед закрытым порталом – утешительный бонус – детский каток, смех, счастье.

В Вероне: привокзальное кафе

Дама с собачкой, к которой я обратилась с вопросом об остановке автобуса в сторону вокзала, неожиданно предложила подвезти нас на машине, чтобы мы не делали пересадку. Вот только собачку отведет домой. Ожидая ее, я рисовала каток.

На вокзале мы сидели в кафе и наблюдали, как сумасшедший бомж со спущенными штанами стоял перед витриной, а спустя несколько минут пара работников вокзала его вежливо уговорили уйти. Полицейские проверяли документы у ожидающих поезд людей, никогда этого не видела тут и встревожилась.

27 ноября. Кажется, это моя первая рыба. Рисовала прямо на рыбном рынке. Стаканчик с водой поставила за прилавком, где мне позволили продавцы, а рисовать выходила к его парадной стороне. Приходилось ходить туда-сюда все время, надо придумать как-то еще

Венеция встретила нас спокойными отражениями дворцов, пустынными площадями и улочками, звездным, ясным небом. Впервые подумала про нее: «Родная!»

27.11.2019

Вчера в Вероне мы все-таки здорово устали, поэтому сегодня запланировали только один выход, в Музей искусства Венеции XVIII века в Ка-Редзонико, а утром я гуляла и рисовала, а В. занимался делами дома. Когда я выхожу из дома рисовать, я не знаю, что меня увлечет и где. Рядом с нами рыбный рынок Риальто, и я решила спросить разрешения порисовать там. Продавец сразу вытер для меня стол позади прилавка, но мне нужно было только баночку поставить. Я выбрала грустную рыбину Сан-Пьетро и стала рисовать акварелью на альбомном листе белой бумаги не очень большой плотности, который привезла из Москвы. Подходили покупатели, я отодвигалась, чтобы не мешать, шныряла туда-сюда, чтобы помыть кисточки.

Потом, купив булочки, пошла домой, потому что начался дождь и мне пришлось спрятать альбом под пальто. Дома я попробовала опять рисовать веронскую фреску, пусть результат пока не очень, но мне нравится ее так проживать.

Так как В. еще был занят, а дождь кончился, я пошла рисовать на улицу опять, но опять стало накрапывать, и я зашла в лавочку кепок и шляп, пол которой был залит водой от наводнения, чтобы выбрать себе шляпу с полями – вместо зонта (в моем пальто нет капюшона). Купила смешную черную за пять евро, самую дешевую, и отправилась дальше. Показалось, что накрапывать перестало, но только сделала минутный набросок, как капли дождя стали размывать линии фломастера, и пришлось все прятать и дорисовывать дома.

Наконец, мы отправились в Ка-Редзонико. Там вообще-то моя самая любимая на свете фреска Джандоменико Тьеполо «Новый мир». Прошлой осенью ее нельзя было посмотреть целиком, а только заглянуть из коридорчика и увидеть кусочек, потому что шла реставрация потолочной фрески с Пульчинеллой на качелях. И в этот приезд я боялась думать, что реставрационные работы помешают нам встретиться. Но нет, звезды благоволят! Все удалось. Эта фреска на третьем (по-русски) этаже. Но и на втором нам нашлись удовольствия. Несколько плафонов были расписаны Тьеполо-отцом. И разглядывать их забавно, потому что все время находишь новые фривольные детали, которые не сразу бросаются в глаза.

Долго я вглядывалась в ведуту Каналетто, вид на Риальто от палаццо Бальби, пытаясь отыскать нашу улицу. Но только дома сообразила, что она не видна от Бальби из‐за поворота Гранд-канала, а в музее казалось, что нашла.

Про Джандоменико Тьеполо не буду пока писать, просто он мой любимый, и всё. «Новый мир» – так назывался маленький ящичек, в который вставляли картинки с видами городов, на них смотрели в дырочку, получался калейдоскоп. Все люди на фреске «Новый мир» стоят к нам спиной или в профиль, ящичка не видно из‐за толпы. Сам этот приборчик нарисован на одной из картин Лонги, так что я его увидела не очень давно, когда эту картину привезли к нам в Пушкинский. Но влюбилась я в тайну этой тьепольской толпы так сильно, что уже не раз и не два рисовала ее персонажей, фрагменты, мотивы. Один висит дома, два маленьких у С. Д., большая на оргалите от книжной полки у Кати Ляминой, там даже из‐за длины пришлось сочинить еще одного сверхкомплектного человека, а одна на выставке, которая все еще идет без меня – до 8 декабря в Музее лубка в Москве.

Мой «Новый мир» Тьеполо с лишней фигурой справа

На обратном пути под дождем любовались уголками Дорсодуро, где пока мало ходили, но так сильно устали опять, что после позднего обеда заснули.

(Про обед: я придумала сегодня пожарить маленькие кабачки вместе с фиолетовым салатом, невероятно вкусно вышло.)

Купила загодя билеты в Болонью, чтобы повезти В. в Модену, е. б. ж.

28.11.2019

Утром отправилась с альбомом и акварелью рисовать, остановилась за углом нашей улицы на кампо Сан-Кассиано, потому что посреди нее расположен старинный колодец, закрытый, а на него удобно положить альбом, краски и стаканчик с водой. Правда, рисовать приходилось стоя, ну ничего. Пока я расправлялась с квадратиками и прямоугольниками домов и окон, по площади туда-сюда ходил негр-попрошайка, напевая очень красивую мелодию и иногда прерываясь восклицаниями: «Ciao, boss! Come stai?», а когда я уже заканчивала, подошел один китайский студент, похвалил и попросил разрешения сфотографировать. Потом я зашла в мясную лавку и отправилась домой варить борщ.

Дома на кампо Сан-Кассиано. 28 ноября

В час у нас была назначена встреча у памятника Гольдони с другом наших друзей Захаром Дерецким. Он уже ждал нас, хоть мы и не опоздали, и повел в маленькую закусочную, известную, видимо, только местным, хотя она и в двух шагах от площади. Мы выпили бутылочку вина, угостились разными закусками (одна называлась «луковая роза») в честь Дня благодарения и отправились гулять. З. оказался чудесным собеседником. С ним сразу стало легко и просто. Сначала мы пошли через всю Страда Нуова к церкви San Giobbe, закрытой Наполеоном и воспетой Аркадием Ипполитовым. На наше счастье, она работала, хотя З. и шутил, что в Италии часто «Chiesa chiuso»[14]. Мы рассмотрели часовню, потолок которой оформила мастерская Луки дела Роббиа, арку алтаря, украшенную скульптурным благовещением Пьетро Ломбарди. Я не смогла разобраться, кто написал чудесную мужскую голову в первой левой часовне, часовне Святого Луки, а служительница строго запретила фотографировать.

Потом мы не спеша отправились к церкви Sant’Alvise, где З. собирался нам показать «лучшего Джанбатиста Тьеполо в Венеции». Путь проходил через скромные, но прекрасные своей простотой улицы Канареджо, совершенно в моем вкусе, пойду туда рисовать, как распогодится. Тьеполо на самом деле оказался невероятно смелым по композиции: Спаситель несет крест, за ним дама с собачкой, похожая на свою собачку, говорит с другой, перед ним женщина держит плащаницу, справа всадники, причем лошади так перетасованы и изогнуты, что мы некоторое время обсуждали, какой из них принадлежит белая грива… По словам служительницы, лучшее время для осмотра этой фрески – солнечное утро, тогда она самым выгодным образом освещена. Значит, и туда надо попробовать отправиться в солнечный день. Очень хороши восемь картин Ладзаро Бастиани. Но их мы посмотрели слишком быстро, время уже поджимало, мы торопились на еще одну встречу – с Катей Морозовой и Арсением Жиляевым. Нужно было дойти до церкви Санта-Мария Ассунта (Джезуити), и если бы не отлично знавший дорогу З., мы бы точно опоздали.

И вот мы сели в студенческом кафе, устроенном в бывшем монастыре, и проговорили часа два или три обо всем на свете: об Улитине, Эрике Булатове, Михаиле Соковнине, о Василии Чекрыгине и космизме, о понятии «гений», «Бесполезных воспоминаниях» Гоцци…

Sotoportego De Siora Bettina

Потом К. показала нам набережную, любимый (по легендам) ресторанчик Бродского, церкви Джованни и Паоло и Марии Формозы, но в них мы не заходили.

Завтра мы принимаем гостей, с которыми познакомились сегодня, я позвала их на свой борщ, который в Венеции редкость, так как свеклы тут не бывает, но я этого не знала и почему-то ее нашла…

Шагомер показывает сегодня 15 тысяч шагов.

29.11.2019

Ночью проснулась и почему-то стала покупать билеты в Брешию и Болонью, так как сегодня какая-то там «черная пятница» и скидки на билеты. Встали поздно, в половине одиннадцатого. После завтрака пошла в магазин, но не удержалась и опять завернула в церковь Сан-Кассиано, где маленькая служка мыла пол. Я решила спросить ее, можно ли посмотреть часовню Сан-Карло-Борромео. За монетку она провела меня в часовню и осветила ее. Я разглядела отличный, полустершийся уже плафон Джамбаттиста Питтони «Слава святой Чечилии и святого Кассиано» и мраморный, украшенный полудрагоценными камнями алтарь.

Не знаю, как так получилось, но на вилле Мазер я сфотографировала какую-то чеширскую собаку рядом с настоящей

Купив хлеб, радиккио и маленькие цуккини, я вернулась домой за красками и альбомом. И опять пристроилась рисовать на кампо Сан-Кассиано, как и вчера.

Потом пришли гости, и за обедом был опять замечательно интересный разговор.

Женщина на мосту Скальци. Глядя на нее, я почему‐то вспоминала Наполеона

Вечером мы прошлись до пьяццале Рома, а на обратном пути зашли в церкви Сан-Николо-да-Толентино, огромную и плохо освещенную (туда надо утром), и Сан-Рокко. В Сан-Рокко знакомый Тинторетто, который почему-то стал подавлять меня, как каменная стена (видимо, я им объелась), и совершенно волшебный, невероятный Порденоне, две фрески слева от входа и по краям алтарной стены. Он все может, мощный, тонкий, невероятно современный. Опять зашли во Фрари, раз было открыто и по пути. Я разглядела белки глаз у негров-атлантов в гробнице дожа. И еще раз залюбовалась тициановской девочкой, смотрящей прямо на нас.

30.11.2019

Сегодня осуществили мой отважный план, отправились на виллу Мазер, или виллу Барбаро, как ее еще называют. Про погоду мы знали только, что дождя не будет, и ни на что большее не рассчитывали. Утром (да и вечером) сегодня в Венеции туман. Но что сто́ит отъехать от Венеции и покажется солнце, о таком мы и не мечтали. Вот мой план: доехать на поезде до Бассано-дель-Граппа, там пересесть на автобус до виллы Мазер. От нее пройти четыре километра пешком до городка Корнуде, там сесть на поезд до Тревизо, где погулять, сколько достанет сил, и вернуться в Венецию. И все это мы сделали!

Попутчица

В поезде нашими попутчиками была африканская пара. Он в атласном салатового цвета платье до пола, с седеющей бородкой и в шапочке, она – в дешевом тренировочном костюме, все пальцы в серебряных кольцах, жевала какой-то сучок или палочку и не переставая говорила. Точнее, приливами. Он отпускал односложные реплики и улыбался. Я нарисовала каждого. Очень приблизительно, конечно.

Сам Бассано-дель-Граппа мы видели только из окна автобуса, потому что между поездом и автобусом было десять минут. Город совершенно прекрасен, раскинулся на фоне гор (Граппа – это имя горы!). Очень надеюсь приехать туда специально. Вдоль дорог стоят почти целиком облетевшие пирамидальные тополя, красные клены, желтые березы, кипарисы, оливковые деревья и пальмы (это из того, что я умею назвать), на голубом небе маленькое картинное облако у горы, невероятный свет, и – то тут, то там мелькают на холмах белоснежные ренессансные виллы. Мы сошли с автобуса и стали фотографировать живописнейший дом, но прохожий сказал нам: «Приберегите силы. Вилла Мазер чуть дальше».

Плафон Веронезе

Сначала мы увидели последнее творение Палладио, храм при вилле. Он очень красив, к нему идешь, как летишь. Но крыльцо с фресками затянуто незаметной сеткой, не войти. А на вилле живут люди, она – частное владение, и посмотреть можно только те залы, что расписал Веронезе. Жить в доме, который включен в список культурного наследия ЮНЕСКО, как вам это понравится?

Перед домом на зеленом лугу лежат собачки. Сначала я приметила только двух, той породы, что на картине Терборха, где женщина моет руки. Потом появились такса и та черная, что у меня превратилась в чеширскую на фотографии.

Девушка-билетер читала «Анну Каренину» со смешной обложкой. А дальше начиналось царство Веронезе. Невероятное! Легкое! Веселое! Дышащее любовной страстью и шуткой, нежное. Чего только стоят прижавшиеся друг к другу носами собака и ее хозяйка на плафоне!

Фотографировать нельзя, но многие фрески есть в интернете. Ракурсы труднейшие вместе с веселой «наивностью» народных мотивов в пейзажах, обманки.

Стало совсем легко, мы вышли на террасу перед домом и присели перекусить. Тут королевская собачка снизошла до нас и угостилась сыром. А потом провожала нас.

О, эти Веронезе нюды!

Теперь от них идем в Корнуды, —

так мы сочиняли, идя вдоль шоссе с довольно оживленным движением. Прошли ферму, где мычали коровы, усадьбу, где сквозь зеленую ограду на нас глядели два белых гуся, заброшенный дом с красивыми статуями, на котором сидела стая голубей (из поезда я еще видела двух гнедых, а на каменном барельефе в Дуомо Тревизо был зайчик). Мимо нас проехал юноша на велике, не держась за руль руками (а обычных спортивных велосипедистов не сосчитать). Мы мечтали прокатиться на тракторе, но так, не голосуя, отвлеченно…

Потихоньку доплелись до станции, заглянув в местную церковь и немного жалея, что В. не пострелял в детском тире.

Небо начинало розоветь, и стало понятно, что Тьеполо ничего не нужно было придумывать. Просто тут такое небо.

В Тревизо были празднично освещены не только улицы, но и канал, мы смешались с гуляющей толпой и нырнули в Дуомо. Там подсветили монеткой благовещение Тициана и фрески Порденоне, опять прекраснейшие (на одной там совершеннейший Микушевич), и телефоном – старинные фрески в крипте.

Выход к воде

В Венеции заглянули в церковь Симеона-пророка и в San Giacomo dall’Orio, где шла служба, но так уже хотели домой, что ни там, ни там не остались, хотя и было жаль уходить. На площади перед Сан-Джакомо мальчишки играли в футбол, но мяч улетал в нашу сторону, и нам довелось каждому ударить по мячу, чтобы вернуть его в игру.

20 000 шагов сегодня.

01.12.2019

Ничего такого, просто вышла утром за свежими круассанами, и сразу счастье.

Утром жарила цукини, опять рисовала артишоки, слушая лекцию Арсения Жиляева в «Гараже», потом пошла за рыбой, а оказалось, что в воскресенье рыбаки отдыхают, и я поплелась на тот берег, за Риальто. С моста заинтересовалась колокольней Сан-Бартоломео, обошла всю церковь по переулкам, но было заперто – слишком рано.

Сегодня совсем пасмурно, а к вечеру и дождливо. И холодно. Когда после завтрака я отправилась рисовать и пристроилась у воды, замерзла довольно быстро, но решила не обращать внимания. Гениально, что Маша отдала мне митенки, они греют руки. Сначала я рисовала Palazzo Fontana Rezzonico, что на другом берегу Гранд Канала, сидя на самодельной подставке на ступеньке Ca’ Corner della Regina со стороны Calle Larga Posa. Испортила, подключив толстый фломастер, надо было все делать тонким и без цвета. Эту ошибку я маниакально совершаю раз за разом.

Потом на Fondamenta Ca Pesaro мне понравились какая-то заброшенная двойная дверь с утопленным под воду спуском к воде и тюремное окно рядом.

Зашла за В., и мы отправились в музей Коррер, а после него во Дворец дожей и на выставку «От Тициана до Рубенса», в основном из частных коллекций и антверпенского Музея королевских искусств. Между ними, устав и проголодавшись, зашли в какой-то кебаб, где моя грузинская шапка с крестом на лбу смотрелась, наверное, странновато. В музее Коррер мне на этот раз показался очень интересным спокойный Джованни Мартини из Удине, куда я как раз собираюсь как-нибудь отправиться. Ничего не скажу про Беллини, про Антонелло да Мессина, про феррарских анонимов. Они невероятные. Нашла хорошую обложку для книжки Хорвата, если вдруг его переиздавать. «Раскатанный слепок лица» – именно так можно сказать про одну из медалей Пизанелло.

Отличная выставка. Отличный Веронезе во Дворце дожей, трудном для меня месте. Но В. смотрел первый раз…

02.12.2019

Утром, чтобы не мешать Зофье убирать квартиру, вышли в девять. Не спеша дошли до коллекции Пегги Гугенхейм. Накрапывал дождь, мы видели по пути, как сложены один на другой столики кафе на Риальто, которое мы прозвали «кафе для людей, ценящих одиночество», потому что в хорошую погоду там чаще всего с бокалом вина коротают вечер созерцатели волн (столики стоят прямо на набережной). Мы шли тихо и почему-то норовили заглянуть во дворики судебных инстанций, куда туристам нельзя. Добрели до палаццо Грасси, еще закрытого, повернули и по параллельным Большому каналу проулкам вышли к мосту Академии. Путь лежал мимо художественной лавки, где все посвящено носорогам (а у меня на прикроватной тумбочке венецианский номер журнала «Носорог», подаренный на днях составившей его Катей Морозовой).

В коллекции Пегги Гугенхейм невероятно легко. Отчего эта легкость? От того, что произведения нового искусства не заставляют себя рассматривать с такой подробностью, как работы старых художников, и поэтому просто тратишь на них меньше сил? Или потому что они говорят о чем-то другом, примиряющем с жизнью? Хотя есть там и тяжелые, как, например, женщина в разрезе, ночной кошмар Джакометти, я даже не стала ее фотографировать. Очень понравился способ экспонирования некоторых работ, в длинных стеклянных витринах, где сами работы стояли как бы сложенные гармошкой (Дюшан). Дурачились, фотографируясь у красной скульптуры во дворе.

Потом думали посмотреть собрание Чини, но оно оказалось закрытым. Ища возможность проникнуть туда, по ошибке зашли в частный подъезд немыслимой роскоши.

По пути к Санта-Мария-Салюте прошли маленький дворец с садом, в котором два года прожил Анри де Ренье – Ка-Дарио. Санта-Мария-делла-Салюте была тоже закрыта. И мы, не планируя, посетили Punta della Dogana. Современное искусство, выставленное в залах старой таможни, погружает в сомнамбулическое состояние, ходишь и спишь на ходу, и виды на лагуну, которые открываются на все четыре стороны, тоже похожи на сны, и эти черные бакланы, сидящие на торчащих из воды деревянных сваях (я вдруг поняла, что не знаю простого слова, чтобы их назвать). Все это сны. (Так, «во сне», я узнала музыку Чайковского, которая вела за собой странный фильм, демонстрирующийся в одном из залов: женщина с вытянутым лицом спешит на репетицию. А не во сне бы – ошиблась.)

Потом купили пиццу и сели на лавочку у палаццо Чини, чтобы съесть ее, тут же прилетели голуби, которых пришлось отгонять, но один умудрился на секунду сесть мне на голову (а до того любовались, как на ступенях Санта-Марии-делла-Салюте сидит девушка и отмахивается от большой чайки, мечтавшей и у нее что-то утащить).

Вышли на набережную Zattere, посидели в церкви Джезуати, где Джанбаттиста Тьеполо расписал весь потолок, и цветные плафоны, и прекрасные гризайли – переходы к барельефам нижнего яруса.

Потихоньку дошли до отличнейшей выставки Люка Туйманса в палаццо Грасси. Магическое впечатление: огромное палаццо, из внутренних окон видишь уже пройденные залы, кроме нас и смотрителей едва ли еще два-три человека. Туйманс тоже погружает в сон, на огромных молочных полотнах увеличенные детали или фрагменты какого-то таинственного целого, составляющего его мир. Мне нравилось бродить в его снах.

Чайка

Устав, я села на мраморной лестнице, Ваня стал меня фотографировать, я положила мобильный на ступеньку и забыла о нем. Через минуту на первом этаже девушка с рацией подошла к нам и спросила, не наш ли мобильный забыт. Наш! – А какого он цвета? – Как мрамор у вас на полу! (я только что созерцала его необычный сиреневый оттенок).

Усталые совсем, еще уточнили дорогу к магазину красок, нашли его, но и он был закрыт из‐за аква альты, до 30 ноября, как гласило написанное от руки объявление, но и сегодня, 2 декабря, дверь была заперта.

Дома свалились спать и спали бы вечность, но вот я проснулась и пишу.

03.12.2019

Сегодня мы с В. и с З. Д. ездили в Виченцу и на Villa Valmarana ai Nani. Nani – это карлики. Скульптуры карликов украшают ограду виллы. По дороге в поезде я рисовала портрет З. Д.

Тут тихо и солнечно сегодня.

На вилле почти все как было. В прежний приезд комнату с младенцами показывали только после просьбы, а теперь просто смотрите. Билеты пришлось покупать, ИКОМ тут не властен.

Не знаю, как вышло, что я забыла, что тут есть маленький вариант фрески Джандоменико Тьеполо «Новый мир». Мне всегда было непонятно, что за палку держит мужчина, стоящий на табуретке. А тут вдруг показалось, что есть разгадка. На конце палки повис большой мыльный пузырь. Bulle de savon, как называется картина Мане. Но приглядевшись, я поняла, что это обманная разгадка, просто так, по овалу, наметилось облупление штукатурки. Вот грусть!

Хорошо, что в остальном все тут неизменно. «Такой же точно ветер дул и при Рюрике, и при Иоанне Грозном».

Главное впечатление дня – эта подкова долины Тишины, как называют тут низину холма, с силуэтом церкви вдали.

Потом на такси приехали в Виченцу и посмотрели театр Олимпико, пинакотеку палаццо Кьерикати, ches’у di Santa Corona и Дуомо. У картины Веронезе В. сказал: «Здесь на лице Мадонны написано утомление от повторения сюжета».

В церкви Santa Corona Иоанн Креститель Джованни Беллини поливает Спасителя водой из эмалированной миски, что меня так поразило, когда я тут была в первый раз. Про это даже есть стишок.

тише сердце

праздник твой ниоткуда

выдумка

дымка

будь стальным и железным

как миска в руках Иоанна

Крестителя

на картине Беллини

тоже Джованни

как и тот

что тебе подарил столько радости

столько боли

И вот оба героя этого стишка стоят друг перед другом, а мое сердце тихо.

Увидела на одной башне первый вертеп.

Виченца в короне рождественских звезд, изумителен фасад палладианской базилики (внутрь мы не попали).

На обратном пути говорили про Петю Старчика, про умершего вчера Николая Бокова, про авторскую песню в России от Галича до Коваля с Липским.

04.12.2019

Утром отправилась рисовать. Солнечный день, радостно выходить из дома. Миновав заманчивый рыбный рынок и Риальто, вышла на набережную, свернула к Сан-Сильвестро, заглянула внутрь. Там шла необычная служба. Несколько человек сидели и молились про себя. В дверях пропустила чудесную старушку, очень любезную. Вышла на кампо Сан-Поло. Поближе к палаццо Соранцо были лавочки, освещенные солнцем, на одной я пристроилась и стала рисовать домики. Через три дня возле них откроют рождественский каток.

Поворот у Фрари

Начала тонким, а потом опять зачем-то вытащила толстые фломастеры. Гипноз какой-то.

Замерзла, но пошла искать мотив для второго рисунка, красками, набережная канала у Фрари была так заманчиво освещена, что я остановилась, перейдя два мостика, и расположилась на парапете.

Опять вышло не то, что я задумала, но пора было торопиться к В. На рынке купила кусочек лосося и свеклу.

Дома меня ждал первый сваренный артишок, очень вкусный. Я съела сердцевину и пообгладывала листья, как научила меня К.

Вместе с В. мы отправились к Сан-Марко. По дороге заглянули во дворик со знаменитой витой лестницей палаццо Контарини-дель-Боволо, но вход платный, мы приберегли силы и деньги.

В Сан-Марко обошли центральный неф и алтарь с мощами св. Марка, купили билеты на крышу и в музей собора. Я очень люблю римские мраморные полы в стиле космати; в Сан-Марко пол тоже такой, что я, сознаюсь, больше смотрела вниз, чем вверх. На крыше было полное счастье, потому что там царствовало солнце. Хотелось сесть и сидеть, глядя вникуда, просто в сердце этого мгновения. И мы сидели. Потом вскакивали и ходили. И опять садились.

Мой Карпаччо с одним лишним монахом

В музее чудесная «Мадонна с младенцем» Сансовино, остатки мозаик XIV века, гобелены. Но меня тянуло на крышу, и мы опять оказались там. Прилетела чайка и села ровно в центре главной арки.

Сан-Заккария

По плану надо было идти дальше, чтобы успеть к моим убегающим монахам Карпаччо.

И мы спустились вниз. Лучи заходящего солнца придавали смысл всей смешной толчее на набережной.

Мы завернули к Сан-Заккария. Невероятный фасад. Внутри – Мария с младенцем и святыми Джованни Беллини, та, что Наполеон увез в Париж. Младенец собирается поставить ножку на ладонь Марии, но Беллини запечатлевает это мгновение, когда ножка поднята, не опущена. Эта гениальная точка неравновесия в полной спокойствия картине удивительна. Потом мы пошли в часовню, где Тинторетто нарисовал рождение Иоанна Крестителя, там служанка подметает пол справа, а слева внизу тот же медный таз, что на эрмитажной картине, я сразу его узнала, потому что столько раз вздыхала около него: «вот она, недоступность». Справа бегство в Египет Джандоменико Тьеполо, трудно рассмотреть его, высоко. И невероятная, чуть затопленная крипта. Там сразу включается иное измерение времени.

Но нами повелевает пока обычное земное, и вот мы уже шагаем через мостик к Сан-Джорджо-дельи-Скьявоне. Я третий раз там. В убегающих монахах забыла фрески со святыми под крышей церкви в правом углу. Когда я повторяла маслом этот сюжет, пропорции моего оргалита заставили нарисовать в центре лишнего монаха, теперь эта картина у Марины.

Я помню, как В. сиял и радовался, когда я позвала его ее смотреть в нашу маленькую комнату. Она там едва помещалась.

В расчлененке справа узнается виденный мертвый Христос Мантеньи – брр! – понарошку.

Долго ходили кругами. Трудно уйти.

Я случайно сделала лишнее движение, и мы оказались перед Сан-Джованни-ин-Брагора. Ну как не зайти? А там такой Чима да Конельяно! Мы бросили монетку, и какой-то дядька, такой чеховский, с бородкой и животом, по-русски заговорил: «Я уже три монетки бросил, не могу уйти. А вы видели, какой он в церкви Мадонна-дель-Орто?»

Что за человек? Откуда такой прекрасный взялся? Знаем только, что из Москвы.

Потом В. усмотрел в одном из закоулков по дороге от Сан-Марко магазин для художников, и я наконец купила плотную акварельную бумагу, на которой буду бояться рисовать.

Вот такой день, гениальный. Устали страшно. 14 тысяч шагов.

05.12.2019

Утром рисовала артишоки, потом отправились в путь: до вокзала Санта-Лучия дошли за двадцать минут, заглянув по дороге в церковь Св. Симеона-пророка.

Мы купили билеты в Конельяно, дорога до Тревизо знакомая, а дальше не ездили. Легкая радостная равнина. Пересекли быструю, мелкую, широкую реку Монтикано, мелькали красивые белые заводы, зимние виноградники, показались горы. Из Конельяно видна даже снежная вершина Col Nudo, если я не ошибаюсь. Наш путь лежал сразу в замок на высоком холме, так как в 12:30 там начинался обеденный перерыв, и у нас был только час в запасе, чтобы добраться и все посмотреть. Мы отлично успели. Взошли по одной дороге, спускались по другой, то есть выходит, что весь холм обошли. Виды, раскрывающиеся по мере подъема, чарующие. Горы действуют как магнит для глаз. В замке – городской музей, в музее два Чимы да Конельяно, по словам В., а я, тупица, заметила только одного! Но виноват, конечно, Порденоне. Как только я увидела его фреску, на которой Томас Бекет с кинжалом в голове и с таким выразительным взглядом, полным презрения и мысли, – сразу про всех забыла и отойти не могла… Потом мы взбирались по лестнице на самый верх башни, и там уже вся земля предстала перед нами, во все стороны света раскинулась, а на горизонте голубела, туманилась и сливалась с небом. Поля, замки, виллы, маленькие горошины домиков у подножия гор.

Здорово видеть землю так далеко! Наверное, только в Сан-Джиминьяно мне это довелось и еще около Юджина на горе Пизга, где памятник сыну Кена Кизи, ну и еще из Орвието и из Ассизи. Нет, много набирается таких счастливейших горизонтов.

Неохота было спускаться, конечно. Но и из кафе напротив башни видна снежная вершина вдали.

Потом мы шли вниз меж каменных стен XIII века, свет из дырок бойниц прорезал тени, красивейшие деревья вдруг вырастали за поворотами дороги. Башня Дуомо показывала наш новый ориентир. В Дуомо Конельяно еще один Чима, лучший в городе. В. сказал: «У Чимы все как у Беллини, но настроение другое: погруженность в потустороннее».

Св. Екатерина облокотилась на половину колеса, а оно еще и развернуто боком, не сразу и заметишь…

Потом мы нежданно-негаданно попали на выставку импрессионистов из Йоханнесбурга. Дерен, как всегда, удивил меня, он всегда такой разный. Цветы! Никогда у него цветов не видела. Удивительная коллекция.

Пока гуляли по городу, хорошо если человек тридцать встретили, пустынно!

Потом я рисовала акварель на новой бумаге на берегу реки. В. уверял, что его телефон разрядился, но неожиданно снял маленькое видео, как я работаю.

По безалаберности так и не посмотрели фрески в Sala dei Battuti (открыты по выходным).

В Конельяно в детстве, до своих трех лет, жил Пазолини. Забавно…

Солнце провожали из поезда, который вдруг встал посередине пути между Местре и Венецией. Оно неожиданно садилось прямо в какие-то трубы завода.

В Венеции сделали огромный крюк, не рассчитав сил, так что домой пришли страшно устав. 16 890 шагов.

06.12.2019

Утром проснулась в 6:15 и не смогла заснуть. Пока сохли волосы, рисовала картинку «Дама на мосту Скальци» по просьбе К. Л. Потом пошла на этюды. Рисовала Ка-д’Оро масляной пастелью. Вышло ужасно. Нравится замирать возле прилавков и сценок на рыбном рынке. Сделала там несколько набросков фломастером. Дальше не знала, чего хочу, и мучилась.

Зашла в магазин и купила черного риса. Он тут очень вкусный. Зашла в аптеку и спросила крем от усталых ног с ментолом. Купила, отличный. Побрела к Санто-Стефано, опять смотрела на Тинторетто и Пьетро Ломбарди. Ломбарди совсем гениальный, он сделал обвисшую кожу на коленях святого, мелкие складки. Уж не говорю о суставах исхудалых пальцев и одном зубе в приоткрытом рту. Вышла и опять не знала, чего я и зачем я. Зашла в галерею Академии как бы в туалет, но тут же забыла про это и стала рисовать одну старуху, про которую я откуда-то знаю или придумала, что она мама Карпаччо. Это из цикла о св. Урсуле. Сделала два рисунка с нее и ушла. Это были лучшие мгновения дня.

За Карпаччо

Ангел Scuola Veccia di Santa Maria della Misericordia, однажды, когда я была в Венеции одна, рядом с ним я нашла нож, который подняла, отмыла, пользовалась им, пока жила в этом городе, а уезжая, тоже положила на одной из улиц

В длинном переулке после Редзонико зашла в магазин сумок и купила наконец такую, как хотелось, просто черную, мешком. Страшно довольна, что отважилась. Я чаще всего мучительно решаюсь на такие поступки.

Зашла за В., и мы отправились на встречу со знакомыми из Москвы. Вместе с ними были в церкви Мадонна-дель-Орто (там Чима, Тинторетто и Тициан; по дороге был дом, где Тинторетто родился; другой, где он жил; в церкви – его надгробная плита, на ней ужасные цветы), ели пиццу, зашли в лютеранскую церковь (она странным образом на втором этаже дома, но там настоящий Кранах!) и в церковь святых апостолов, где сохранился кусок фрески XV века. Потом смотрели на вечерние огни на канале возле нашей пристани.

Дома мучительно составляла маршрут на выходные: мы едем в Пьяченцу и Кремону.

Почему-то тоска.

Человечек рядом с домом Тинторетто

07.12.2019

Мы приехали в Пьяченцу! Первые звуки в городе: мальчик поет «Сердце красавицы склонно к измене…». В комнате репродукция Тулуз-Лотрека и хорошая картина 1959 года. Скоро идем гулять.

Электричка в Болонью отходила в 8:42, поэтому мы встали совсем рано. На дворе сладостный туман, точнее, не на дворе, а в полях, на которые глядим из окна. Не такой, как был однажды в Ассизи, когда все утопало в воздушном молоке, а такой полупрозрачный, голубоватый. И в нем то череда тополей, то одинокое дерево посреди равнины, то вдруг горы-холмы Monselice. Я по глупости стала рисовать, а надо было смотреть неотрывно.

Попутчики

Фотографии из окошка опаздывали и той тонкой красоты, которая нас очаровывала, почти не передают. В Болонье пересели на миланский поезд. В Модене он проехал какой-то ангар, на котором я успела прочитать «Il mondo nuovo» (ах! смотри!), а потом вдруг остановился, и я успела вспомнить свой стишок «побродить по Модене во сне» (была там, и она мне снилась однажды под утро, поэтому скоро повезу туда и В.).

В Пьяченце быстро нашли снятую мною комнату, в старом доме почти возле Дуомо у прекрасного хозяина Массимо, который оказался дирижером и пианистом (в доме – афиши его концертов). Чудесные маленькие мальчишки Лео и Феликс. Когда мы вошли во двор, он окликнул нас в окно, сразу очаровав. В комнату ведет высокая лестница, так что это внутренний второй этаж, мансарда. Каменный пол. Из окна видны крыши соседних домов. На стенах хорошие картины. Ванна прямо в комнате, за шторой. Какая-то немыслимая во всем этом прелесть.

В Пьяченце везде, где мы хотели побывать, обеденный перерыв. Город гуляет, на главных площадях – ярмарки. Но солнце – и мы отправились на окраину города, потому что там, как я прочитала еще в Москве, Порденоне расписал всю церковь. Она называется базилика Санта-Мария-ди-Кампанья. Огромная базилика с большим восьмиугольным барабаном вверху. Двери закрыты, но по расписанию через 50 минут должны отвориться. Мы сели на лавочку, скоротали время, уплетая венецианские бутерброды. Прошлись вдоль городских стен, В. читал мне из своего фейсбука удивительные стихи Дм. Кедрина о 16 октября 1941 года. А я вспоминала его строчки, которые помню лет с восемнадцати:

Солнце спряталось за ситцевой

занавескою небес.

Черно-бурою лисицею

Под горой свернулся лес.

И – чудо! Двери отворились, мы оказались в совершенно удивительном пространстве. И главный купол, и боковые, и стены – фрески Порденоне. Это работа не меньшего качества и не меньшей площади, кажется, чем Сикстинская капелла. Почему же о Порденоне не трубят на каждом углу? – неведомо. Такая мощь, нежность, психологизм, реализм… Фотоаппарат бессилен, ведь сфотографировать можно только то, что на уровне глаз, а как снять то, что видишь в бинокль на потолке?

Мы бродили как завороженные. Бросили монетку, чтобы осветить фрески. Для этого служитель ходил менять мне бумажную денежку. А сначала я попросила о размене сидящего в кабинете для исповеди преклонного монаха, похожего на старца Зосиму из «Братьев Карамазовых». Он с такой прекрасной улыбкой отказался мне помочь, указав на своего помощника. Но я тут же забыла об этой своей наглости или неловкости, потому что подсвеченный Порденоне – это немыслимое, захватывающее зрелище. Сорок пять минут мы не спускали с него глаз. А потом решили: все равно не сможем рассмотреть всех нюансов, будем исследовать город дальше (хотя было ясно, что ничего прекраснее мы в нем не найдем).

Сквер в Кремоне

Мы были в палаццо Фарнезе, театрально проступавшем на розовом закатном небе (вообще весь город похож на театральную декорацию), были в Дуомо. И еще раз убеждались: чудо было только там, в базилике Порденоне.

08.12.2019

Утро в нашей причудливой комнате в Пьяченце. В. спустился вниз и принес мне наверх чашечку кофе, это привет от Массимо, рассказавшего В., что в Пьяченце сто церквей… От этого не так грустно уезжать (а мы намерены успеть до полудня в кафедральный собор Кремоны). Раз столько всего тут, то и жалеть не стоит. Попрощались с каменными львами Дуомо, заглянули в базилику Сан-Савино, где уже шла служба, хотя еще не было и девяти утра.

В Кремону из Пьяченцы поехали на автобусе – быстрее поездов, потому что без пересадок.

Утро опять туманное, небо в негрустных и негрузных облаках, подкрашенных солнцем. Я старалась запомнить, как коричневые поля на горизонте переходят в белую полосу, из которой проступают кроны деревьев, не касающихся стволами земли, – такой балет.

Из автобуса пошли к собору, перед которым здесь тоже раскинулась ярмарка сельских продуктов (тыквы, мед, козий сыр). На соседней площади играл невидимый духовой оркестр.

В Дуомо шла служба. Мы потихоньку разглядывали собор. Он, конечно, тоже невероятный. Сразу за спиной входящих – во всю стену – фреска Порденоне «Распятие», с римским легионером, который опирается на меч и указывает нам на Христа. Но смотришь сразу не на крест, а на этого фанатика. В левом углу ослик, перед ним испуганный мальчик. Грандиозный мир…

По левую руку – череда картин из жизни Богородицы, по правую – от Тайной вечери до Распятия. Там, где Христа вывели перед толпой, на ступенях мальчик с собачкой и слева три щеголя. Невероятные. И страшные, исступленные лица истязателей в следующих сценах. Не знаю, как рассказать об этих циклах. Никакие репродукции ничего не передадут. Надо стоять, задрав голову, и смотреть…

Я причастилась. Служба кончилась. Можно было осмотреть боковые нефы. Но главные циклы притягивали к себе, мы опять кружили по собору как заведенные. Потом вышли на залитую солнцем площадь передохнуть. Заглянули в баптистерий, огромной высоты, но почти пустой (я ждала фресок, их не было). Выпили по чашечке кофе и… вернулись в собор. Как ни странно, в нем шла новая служба. Проповедь. С трудом нашли два последних свободных стула…

В Кремоне

Спустя какое-то время, повинуясь желанию быть на солнце, побрели в сторону городской пинакотеки. В ней провели почти три часа.

Потом просто шли по улицам, заглядывали в небольшие городские сады, почти не встречая там людей. Дома чаще всего в два высоких этажа, много совсем старых, шестнадцати-семнадцативечных, но подновленных, ухоженных. Прелестная площадь на окраине с заброшенным госпиталем, другая с памятником Монтеверди на фоне прекрасного дома с закрытыми ставнями по длинному фасаду. Зашли в монументальный комплекс S. Abbondio. По стенам церкви в нишах белые скульптуры святых, а потолок – низкий – расписан весь. И это редкость – весь одним художником, Джулио Кампи (середина XVI века, эти Кампи – целая семья художников, особенно забавна картина Виченцо Кампи «Христос у Марфы и Марии», где 90 процентов поверхности картины занимают рыбы и их продавщица, а на заднем плане в уголке маленькие фигурки Спасителя и Марии; это я уже дома нагуглила).

Отличная алтарная картина. Боковая капелла посвящена местночтимой черной Мадонне. В соединяющем их пространстве – благотворительная продажа ручных вышивок и наблюдающая за ней благородная дама. Через церковный двор завернули в какую-то дверь, ведущую, к нашему удивлению, в кафе и на футбольную площадку, где мальчишки кидали мяч…

Мы располагали временем, но не своими силами, и последние два часа до поезда коротали в кафе и на вокзале. Сейчас едем через Брешию в Венецию, страшно усталые, но с нами едут Пьяченца и Кремона, немножко и наши теперь.

09.11.2019

Пока я безмятежно спала, В. читал и ждал окончания стирки в машине. А она все никак не кончалась. Так что ночью ему пришлось сражаться и с нею, и с вдруг выключившимся электричеством.

А я ничего об этих маленьких катастрофах не подозревала. Как обычно, проснулась раньше В., сегодня с дурной мыслью: что там на обороте титула в 6‐м томе «Русских писателей», упомянуто ли мое имя как редактора – я, хоть и сбежала с этой работы ради Архиппова и Панова, много сил и времени на нее потратила. И вот впервые задумалась: написали ли хоть «при участии»? Или, раз сбежала с полдороги, не достойна быть упомянутой? Несколько лет жизни ведь. Рассудив, что глупо об этом думать, пошла готовить еду на кухню.

Утром нам надо было убегать из дома, потому что опять пришла убираться Зофья. И мы просто так выкатились, без всякого плана. И день сложился чудесно.

Мы пересекли Риальто и увидели очень красивую белую колокольню, оказалось, что вышли к Санта-Мария-Формоза, где темная «Тайная вечеря» Бассано и чудесное круглое Сретение Винченцы Катена, но трудно разглядеть, высоко висит. На внешней стене церкви надпись, что она очень пострадала от австрийской бомбежки в Первую мировую войну.

Потом в каком-то магазинчике я увидела красивые вышитые туфельки без каблука и сказала В., что мне очень нужно сюда зайти. Мы перемерили семь пар и выбрали прекрасные, коричневые, похожие на те, что потерялись в первое наше эстонское лето[15].

Потом вышли к Сан-Джованни и Паоло. Беллини и витражи в лесах – реставрация. Но и без них есть на что посмотреть. Многоярусный Ломбарди, потолочный Веронезе (я придумала теорию, что Веронезе не один, а два: один минималист и пишет фрески, а другой многоречив и темен, когда берется за большие по площади заказы), холодный, но очень точный в деталях Лотто, теплый Джанбаттиста Пьяцетта.

Потом через госпиталь вышли к церкви Сан-Лазар с удивительным «Распятием» Веронезе, мгновенно опрокинувшим все мои глупые теории. Зеленоватый цвет неба, туча, которая кажется освещенной изнутри, а приглядишься – и видишь: это же мантеньевские красные херувимы, но тут они – единственный раз в живописи – уместны. Кудри апостола. Прекрасная работа, одна из лучших у Веронезе.

Чудесные госпитальные сады.

Потихоньку дошли до Арсенала, до Сада Биеннале, потому что мне хотелось на самую окраину Венеции, к церкви Святой Елены. Прохожие нам подсказывали, мы немножко петляли. Птицы пели в кустах крупного боярышника. Потом гавань с лодками – эх, Марке бы сюда! Совсем безлюдно, снасти или мачты лодок издают постукивающий звук, особая такая мелодия. И вот аллея деревьев (платаны?), ведущая к этой самой окраинной церкви Венеции, слева огромный стадион, справа какая-то стена, а перед нами чудо: на фасаде рыцарь преклонил перед Девой колени, и я тотчас понимаю: это же «жил на свете рыцарь бедный»… Только для нас включают свет, музыку, отворяют двери в сад, а там такой свет!!!

Просто дар и чудо, что мы всё это видим.

Чтобы сберечь силы, решаем ехать домой на вапоретто. У пристани как раз стоит номер первый. Я прыгаю, В. за мной. И только когда корабль отходит, мы понимаем: и билетов не купили, и едет он не к Риальто, а к Лидо.

И вот – опять чудо! Мы на Лидо, где раньше никогда не бывали. И нам нужно туда, где песок, море и ничего больше. И вот – мы минуем отели и выходим на набережную, еще один поворот дороги, и перед нами открывается бесконечная линия горизонта, чайки, ракушки, песок.

А потом – возвращаемся на пристань, покупаем билеты, но их не проверяют, и впервые за три недели плывем по Гранд-каналу домой.

Дома я вынимаю ракушки из рюкзака. Их на три больше, чем осталось нам венецианских дней.

Вечером В. читает про Порденоне Вазари, а я рисую. И мы решаем ехать завтра на родину Порденоне – в Порденоне, там сейчас выставка со всего света его работ.

Брешия

10.12.2019

Утром рисовала аллею платанов у церкви Св. Елены по вчерашней фотографии, ходила в магазин за продуктами, варила рыбный суп и артишоки. Днем поехали в Порденоне. Это за Конельяно, то есть опять на горизонте Альпы, снежная трехзубая вершина. День ясный, но вдалеке все равно дымка. Дымка как дыхание земли зимой.

В Порденоне старый город – это одна улица. Она спрятана в новых кварталах, как жемчужина. А сначала мы шли среди новых, скучноватых. Какой-то человек играл на гармошке, мы заглянули в новую церковь, двери которой похожи на двери лифта. Миновали городской сквер, где не похожие на дубы деревья уронили на землю желуди.

Сама выставка проходит в двух галереях, городском музее и Дуомо. За три часа успели побывать везде и все посмотреть. Картины и рисунки привезены из Венеции, Вены, Парижа, Лондона, Праги, Флоренции, Милана, Кремоны и провинциальных городков Фриули. Кроме Порденоне представлены одной-двумя работами его современники и иногда предшественники и ученики.

Дуомо с остатками фресок, там не только Порденоне, но и совместная работа Якопо и Доменико Тинторетто. В одной из галерей демонстрируется фильм, в котором детали фресок и картин даны крупным планом, это новые эмоции и впечатления.

Когда мы вышли на старую площадь, стемнело, и показалось, что мы внутри новогодней открытки.

В Венеции домой проехали на вапоретто, не научившись компостировать билеты, то есть второй день ездим зайцами.

11.12.2019

Сегодня девятичасовым поездом Italo поехали в Брешию. Остановки: Падуя, Верона, Виченца, Пескьера-дель-Гарда и, наконец, Брешия. По дороге то любовалась дальней линией Альп, то рисовала заснувшую старушку-соседку.

Только рисуя, заметила собачку в ее руках. Так тихо сидела!

Я придумала на метро подъехать к крепости, осмотреть ее и Брешию с высоты и спуститься в город. В метро играет музыка (не узнала, казалось, что Гайдн, но уверенности нет), даже когда едешь в лифте.

По склону крепости вьются вымощенные круглыми камнями дорожки. Мы подошли с теневой стороны, и хотелось скорее обогнуть склон, чтобы оказаться на солнце. Решили не заходить на самый верх, где музей оружия, а просто побродить. Ров, ворота, башни с бойницами, подземный ход. Кипарисы, зелень между камней, розовые кусты с цветами, анютины глазки, рыжие листья под ногами. С высоты видны крыши, купола и фронтоны церквей, горы вдали.

Мельник. За Чифронди

Вниз ведет многоярусная лестница, разрезанная проулками. Мы посмотрели церковь Пречистой девы Марии, римские развалины, сначала из подземелья палаццо Мартиненго, потом остатки храмов Юпитера и Юноны и античного театра.

Ужасно, что служитель римского музея заставил смотреть пятиминутный фильм с хронологической раскладкой, то же насилие ждет в Падуе, где иначе Джотто не видать, только с пропедевтическим фильмом. Прекрасно, что белый мраморный фронтон с колоннами восстановили, заполнив недостающие части кирпичом. Не нужно ведь ничего объяснять! Я бесилась.

Потом в музее Св. Джулии посмотрели прекрасные фрески в церкви Santa Maria in Solario. Были в пинакотеке, где чудесный ангел восемнадцатилетнего Рафаэля с зеленым крылом и таким условным геометрическим фоном, что хочется сказать: «в лучших традициях Петрова-Водкина или Чупятова». Первый раз в жизни мне действительно понравился Рафаэль, вот и вправду – удивительна эта Брешия! И еще много интересных работ, лучшие – фрески Флориано Феррамола, Романино (и его Христос), несравненно нежный мальчик с флейтой Савольдо и – открытие для меня – работы Антонио Чифронди. Его мельника буду, может быть, рисовать.

И странный для XVIII века художник Питоккетто, с его завышенной точкой входа, отчего все люди кажутся приплюснутыми. Такой у него отход от классицизма, что не веришь датировкам.

Зашли в кондитерскую, где В. выбрал к кофе божественные пирожные. Потом шли к новому и старому Дуомо, и в новом я сидела перед гениальными работами Романино, разглядывала их, сколько могла, в бинокль.

Перед отъездом вышли на площадь к палаццо Лоджии, зданию XVI века невероятной красоты. Задуманное Донато Браманте и отчасти воплощенное Филиппо Грасси, оно было скорректировано Сансовино и Палладио, и вышло совершенное чудо. Обомлела, увидев. Из гражданских зданий, наверное, ничего красивее нет на свете.

У лифта, поднимающего с платформы метро, за белым пианино сидели две подружки средних лет, негритянка и блондинка, и подбирали какую-то мелодию, а рядом с нами стоял молодой человек с длинными светлыми кудрями и ровно таким лицом, как на фресках Пинтуриккио. Значит, такие бывают, не выдуманы! А я-то всю жизнь считала этих невозможных красавцев просто идеальной фантазией художника.

Возвращались домой на вапоретто, на этот раз честно использовав позавчерашние билеты. Ближние переулки в новогодних украшениях, иллюминация, предвкушение Рождества.

12.12.2019

Вечером, когда мы возвращаемся в Венецию, я всегда с наслаждением делаю первые вдохи. Тут влажный и чистый воздух, сразу его ощущаю и каждый раз с ним здороваюсь. Звуки Венеции тоже особенные. Утром это гулкие шаги, стук мусорных тележек, вечером колокольный звон. В целом же – это царство тишины и веселых приветствий-прощаний. «Чао-чао-чао». Продавцы-зазывалы есть только на рыбном рынке, но и эти чаще ленятся быть артистами. Еще один сорт звуков – просьбы попрошаек. Я почему-то даю монетки, когда прихожане собирают пожертвования во время службы в церкви, а милостыню нищим не умею, боюсь. Когда мы идем на вокзал, на одном мосту сидит всегда один и тот же дядька в шапке, который вежливо здоровается, как бы я ни торопилась.

Сегодня пасмурный день, почти все время накрапывает дождь. Это красиво, потому что фигуры с разноцветными зонтами на набережных и в переулках живописны. Мы в последние дни забегались, сегодня день тихого хода. Утром я отправилась за продуктами через Риальто. Люблю подыматься по дальней от нас стороне моста, смотреть на канал, гондолы, цвет воздуха и воды. А спускаюсь всегда по ближней к нам, она пустыннее. Очень красивые прохожие китаянки, я всегда любуюсь, когда успеваю замечать их.

После завтрака рисовала сфотографированную сегодня рыбу, хотела передать ее знание о смерти. Рыбы лежат с открытыми ртами и глазами и знают то, чего не знаем мы. Когда рисуешь их, приближаешься на миллиметр к их тайне. Или кажется, что приближаешься.

(А до завтрака проверяла верстку цветаевского перевода Важи Пшавелы, книга скоро выйдет, это труд многих моих коллег. Немного трушу, как примут грузины эту часть. Ведь Цветаева переводила Пшавелу для заработка и изнемогала. Пришлось честно об этом написать во вступительной заметке, а что делать?)

Еще слушала рассказ Нины Владимировны Брагинской о домашних семинарах, очень хороший, в «Мемориале», и рисовала просто так.

Днем вышли с В. в Ка-Пезаро, но оказалось, что галерея до сих пор не оправилась после наводнения и закрыта на неопределенное время (а сначала было написано, что до 30 ноября. Видимо, серьезные дела, очень жаль!).

Поэтому решили зайти в близлежащие от нас палаццо Мочениго и музей естественной истории.

Палаццо Мочениго XVI века, но сейчас в нем имитирован стиль XVII и расположен музей текстиля и духов. Среди картин, украшающих комнаты, мы нашли автопортрет Лоренцо Тьеполо, умершего в сорок лет в Мадриде младшего брата Джандоменико. И ведуту, на которой узнали церковь Сан-Симеона Пикколо и узнали, как выглядело то место, где теперь вокзал Санта-Лучия.

Флаконы с ароматами, забавные манекены, скорее продолжение игры, чем исследование. У одной из дверей В. заметил латунную трубку с расширяющимся отверстием, как бы для уха, а сам ее ствол уходил под пол. Мы решили, что это для разговоров со слугами, работающими на первом этаже. Забавно! Как и диван о трех спинках, ровно для трех седоков.

А потом зашли в музей естественной истории, думая просто посмотреть само палаццо. А оказалось, что экспозиция настолько красиво сделана и что мы так устали от живописных впечатлений, что тут наступила просто детская радость. Мумия с двумя крокодилами, археоптерикс, страшные чучела зверей и птиц, но главное – невероятное изящество и оригинальное оформление залов с самыми древними экспонатами. (Задумалась, можно ли назвать их первобытными? быт – это значит, что человек уже есть, а они о дочеловеческой истории.)

Раз мы превратились в детей, то по дороге домой зашли в магазин сладостей и накупили нуги, трех видов, сидели потом за чаем и дегустировали.

13.12.2019

Некоторые считают, что пятница 13‐е не самый лучший день. Я как-то никогда про такое не думаю, поэтому мы сегодня отправились в Модену. Чтобы туда попасть, нужно было сделать пересадку в Болонье. Это сложное дело, потому что Болонья – это такой перевалочный пункт всей Италии. И конечно, ближайшая электричка ушла прямо у нас на глазах, потому что одних путей в Болонье не меньше двадцати, а к следующей нам пришлось идти на отдельный ovest вокзал[16].

Когда мы вышли из дома, шел дождь, и я даже вернулась за зонтом. По дороге к вокзалу думала о глубоком изумрудно-голубоватом цвете воды в каналах, неизменном, хотя, казалось бы, вода отражает небо, а небо сегодня серое. В поездах Italo всегда чистые окна, и дождинки стекали по ним сначала вертикально, а потом горизонтально – когда поезд набрал скорость. В. сказал: «они бегут, как сперматозоиды», я рассмеялась, потому что правда похоже.

Примерно после Падуи вдруг мы увидели снег. Поля, крыши – все в снегу. Первый для нас снег этой зимы. Почему-то совершенно неожиданный. Некоторые поля белые, а другие – зеленые, значит, снег на них растаял – разные растения проявляют свои разные свойства. Все это удивляет, как будто живем первую зиму на свете.

В Модене на автобусе подъехали к галерее Эстенсе. Такое впечатление, что мы были единственными ее посетителями, а она ведь занимает целый этаж огромного музейного палаццо и коллекция в ней богатейшая и интереснейшая. Раньше из нее я видела только Дафну Тинторетто из его цикла по «Метаморфозам» Овидия: в прошлом году ее привозили на большую выставку Тинторетто, посвященную его 500-летию, в Венецию, а я там оказалась по счастливой случайности. А теперь перед нами предстал весь цикл (кроме одного Приапа – его почему-то не демонстрируют), невероятные композиции и ракурсы, какие изобретал только Т. Вообще я обратила внимание, что в моденском собрании немало работ из венецианских церквей, как, например, «Петр и Павел» Бассано из S. Maria dell’ umilta, Тинторетто из S. Benedetto, Веронезе из S. Geminiano. Не знаю, почему они так далеко перебрались со своих мест. Чудесные Карото, Чима да Конельяно. Поразительный «Антоний Падуанский» Козимо Тура (или Козимы Туры? склонять? Пшавелу редактор меня уговорил). Вообще не знала Antonio Giarola, Giacomo Cavedone и Lelio Orsi. Буду теперь про них читать.

Снег в Модене

Два моих любимых дома. Campo S. Maria Mater Domini. 2017

После галереи зашли в старую аптеку, в две церкви и в милый моему сердцу Дуомо. Однажды в нем я решила, что я, может быть, католик, когда слушала слова одного прекрасного падре в крипте. И взобрались на башню! И видели мой любимый фонтан-зеркало перед палаццо Дукале, и играющих в снежки мальчишек, но в снегу промочили ноги, и окончание дня было непростым. Из-за снегопада случилась какая-то поломка электричества между Римом и Флоренцией, из‐за этого наш поезд из Болоньи в Венецию опоздал на два часа! Пока я бродила по вокзалу, купила себе губную помаду, не знаю зачем, я ей почти не пользуюсь, но иногда бывает такое настроение. И утешительные шоколадные конфеты, благодаря которым мы еще ничего пока, подъезжаем к Венеции.

* * *

Половина пятого, шестого.

Половина Млечного пути.

Половина сказанного слова,

В теневую область уходи.

Дай еще поспать, пока живется,

Побродить по Модене во сне,

Ничего, что тонко и порвется,

Что порвется – то и не

– не существовало, не бывало,

а приснилось утром перед сном:

линии, квадраты и овалы,

пинии в рассвете голубом.

2017

14.12.2019

Утром, проснувшись, отдергиваю занавеску на кухонном окне и смотрю на кусочек неба, который виден за стенами и крышами близлежащих домов. Если он голубой, как сегодня, значит, день солнечный. Сразу хочется выйти из дома на солнце, но это не так-то просто. Оно живет на открытом пространстве, и часто бывает, что знаешь, что солнечный день, видишь верхние этажи домов, залитые светом, а сам идешь по каменному мешку, в котором живут только холод и тень. Так я сегодня ходила по Венеции, за светом.

То есть сначала я просто вышла купить хлеба и булочек к завтраку, но зашла в Сан-Кассиано. Была половина девятого. Я не стала ждать службы, а просто помолилась. Церковь эта очень красивая внутри, такой нежный свод, с переходами зеленовато-белого и сиреневатого. А снаружи – никогда не догадаешься, внешняя стена суровая, без украшений.

На площади Св. Марка

Купив хлеба, я не удержалась и пошла в свою любимую зеленную лавку, купила все для супа и сварила его. Пока варился суп, я рисовала два своих любимых дома, которые я чаще всего вижу теми вечерами, когда мы возвращаемся пешком от вокзала. На кампо Санта-Мария Матер Домини. Между ними узкий проход и мост. Когда-то я нарисовала их по чужой фотографии сухим черным маслом по оргалиту, с выдуманным человечком, который придавал картинке гофмановское настроение, а потом продала ее, и она живет только в моей памяти и вспоминается как идеальная. А сегодняшнюю я начала карандашами, а закончила акварелью и гуашью. И не очень ею довольна, та, старая, лучше.

Потом я вышла в город, стояла на Риальто и рисовала, просто для того чтобы был повод быть на солнце. Потом пошла, не зная куда, и оказалась на Сан-Марко. Пристроилась на сложенных мостках, ненужных, пока нет аква альты. От них была видна только одна колонна Пьяцетты, краешек библиотеки и прохожие. Я сделала два рисунка и вернулась за В., чтобы вести его на крышу фондаменто тедеско (утром я туда поднималась и записала нас). На крыше я оказалась второй уже раз за этот месяц, поэтому не фотографировала почти, а просто вместе с В. пыталась отыскать знакомые фасады. Потихоньку мы начинаем ориентироваться. Потом пошли в палаццо Гримани и фонд Кверини-Стампалья. В Гримани нежнейшие фрески над лестницей (мифологические) и в одном из залов (лес растений, птицы и ирисы). Больше всего люблю подойти к окну и посмотреть, какой за ним открывается вид, иногда для этого нужно слегка поднять занавес, и это почему-то ощущается как преступление, но я все равно подымаю.

На площади Св. Марка

В фонде Кверини-Стампалья «мой» Беллини, «Сретение» (я его нарисовала три года назад, и оно на афише моей первой выставки в кафе «Март»). Сегодня я его видела в первый раз живьем. Грустно, что это созерцание ничего не прибавило для меня, потому что я по репродукции так сильно и подробно его прожила, что осталась одна эта сентиментальная эмоция, а новые глаза во мне не открылись.

Сретение. За Беллини. 2017

Зато я увидела лица маленьких персонажей Лонги, и оказалось, что в них столько точных эмоциональных оттенков, раньше мною не замечаемых…

Когда мы уходили, в фонде начинался прием, в дверях мы уступали дорогу неведомым венецианским грандам. На площади перед Марией Формозой было уже темно, но на вечернем небе колокольня смотрелась еще прекраснее, чем днем. В. показал мне дом, «где раньше жила его бабушка, когда в другой жизни она была графиней», и мы пошли домой.

Вечером вдруг не включилась стиральная машина и были перебои с интернетом. Я рисовала венецианских детей, которых мы видели сегодня в фонде К.-С. на старой фотографии, но устала и отложила.

Книг никаких не читаю, хотя Р. Д. Тименчик прислал мне вчера венецианское сокровище.

Вчера забыла написать, что по дороге в Модену слушали песни из старых советских фильмов в исполнении Чиркова и Рыбникова, вдвоем в одних наушниках, пополам.

15.12.2019

Сегодня великий день, сбылась моя мечта побывать на вилле Пизани в Стра (мне давно посоветовал ее посетить Митя Волчек, и я запомнила!).

Наш образ жизни на время благодаря стипендии фонда Бродского стал воплощением пушкинского плана «по прихоти своей скитаться здесь и там, дивясь божественным природы красотам».

Стра – это живописная местность между Венецией и Падуей, раскинувшаяся по берегам Бренты.

Сегодня пасмурная погода, но небо затянуто не сплошь, а похоже на бутерброд с солнцем, то есть сверху серый облачный блин, но конец его к горизонту превращается в линию ясного, золотистого света. Когда мы шли по мосту Конституции к пьяццале Рома, то увидели вдалеке (сначала написала «вдалетеке» – жаль, что такого слова нет, оно красивое) изумительно освещенные Альпы. Такой дальний взгляд – всегда подарок.

Берега Бренты мечтательны и живописны, река плавно изгибается, то и дело мелькают дома со статуями на крышах и великолепными сдержанными в своей простоте фасадами. Сразу начинаешь мечтать еще раз как-нибудь тут оказаться, но не автобусным пассажиром, а пешеходом.

Несмотря на то что на сайте виллы написано, что ее ежегодно посещают 150 тысяч человек, кроме нас на огромной территории было еще не более пяти гуляк, то есть попросту мы ходили одни, и это было великолепно. Серый блин на небе исчез, по лазури проплывали круглые облака, трава зеленела, дворец и конюшни с декоративным фасадом, отделенные от него огромным зеркальным прудом со статуями, белели, манил пока еще невидимый лабиринт.

Сначала мы решили осмотреть дворец, а в нем больше ста пронумерованных комнат! Почти сразу, поднявшись на второй этаж, мы попали в парадный зал, с плафоном Джанбаттисты Тьеполо «Апофеоз семьи Пизани» с мальчиками в голубых курточках и чудесными монохромными обманками по углам, где нимфы и сатиры как бы случайно свешивали ноги с облаков. Мы видели китайскую комнату, со старинными шелковыми обоями, по которым летали птицы и бабочки, коридоры, расписанные пасторальными фресками, спальню Наполеона и расположенную рядом с ней ванную комнату с римской каменной ванной со ступенями, бесконечные анфилады, гравюры по вчера (!) виденным картинам Лонги, карточные столы для дам, старые расчерченные на квадраты окна… Но уже хотелось на волю, в сад, смотреть в зерцало вод, шуршать опавшими листьями, любоваться рыжим склоном беседки (лиственницы облетели! и вот отсюда этот несравненный рыжий).

Захар Дерецкий

Слева от дворца – лабиринт. Самшитовые кусты сходятся иногда так близко, что плечи мокнут от влаги листьев. И мы по-настоящему заблудились. То есть ни пройденного входа в лабиринт не могли найти, ни добраться до расположенной в его центре беседки с винтовой лестницей и статуей наверху. Но мудрый Захар, с которым мы совершали наше путешествие, сказал, что надо держаться правила правой руки, и так, поворачивая только вправо, последовательно проходя все закоулки и тупики, мы сначала добрались до центра, а потом, еще поблуждав, отыскали выход. Это не такой детский лабиринт по колено, как в саду Джусти в Вероне, а настоящий, как в Версале, где я когда-то заблудилась одна.

Статуя на вилле Стра

Оранжерея! Статуи Леды (две!) с лебедем, и у каждой от лебедя остались только крылья и немножко шеи. Мы шли как бы ко второму дворцу, но это был только пышный фасад конюшен, который, как я прочла потом, порою служил фоном для комедий Гольдони. Тут бродили и Наполеон, и Богарне, и Александр I, и Д’Аннунцио, и даже Муссолини с Гитлером (а про него написал вчера удивившее меня стихотворение Вася Бородин). Но об этом мы не думали, а просто шли вдоль воды по покрывшемуся лишайником камню, и я немного жалела, что мужских статуй тут больше, чем женских. И чайки летали с другой стороны пруда, вдалеке от нас.

Потом мы поехали в Падую, чтобы показать В. капеллу Скровеньи с фресками Джотто. Для меня важнее было посмотреть опять на остатки фресок совсем молодого Мантеньи в церкви Эремитани, разрушенные бомбардировкой союзников в 1944 году. И мы видели и то и другое, и как про все это рассказать – не знаю. По дороге к Джотто мы прошли через рождественский базар, разбитый под огромными магнолиями, украшенными новогодними гирляндами за неимением елок. Были и в Падуанской пинакотеке, что между церковью Эремитани и капеллой Скровеньи. Там много второстепенного, но есть и жемчужины. Небольшая Мадонна Мантеньи (до недавнего времени была в частном собрании), отличные мужские портреты Виварини и Метсиса, недавно отреставрированные ангелы Guariento, того самого, чьи фрески после пожара во Дворце дожей записывал Тинторетто.

По дороге в Венецию Захар читал нам свои переводы Чарлза Симика, очень интересные. Пока нас не было, в Венеции была аква альта, но к вечеру она уже убежала.

Такой вот день.

16.12.2019

Сегодня такой амплитудный день. В. встал раньше меня, потому что в девять приходит Зофья и мы по традиции уходим куда-нибудь, пока она убирается. В час обещали акву альту, и мы как-то просто потащились куда глаза глядят. День был хмурый. И эта хмурость немножко передавалась и людям (но не всем: перед закатом я вышла за пирожными и встретила негра-мусорщика, который катил перед собой тележку и весело пел. Я 1) решила, что это мне такой пример – не унывать, и 2) вспомнила негра на костылях из парижского метро, который, обнаружив, что эскалатор не работает, стал по нему подыматься, назло обстоятельствам, подвязавшись, как поясом силы, песней).

Мы зашли в Сан-Сильвестро, там ставили ясли, как раз под тем «Крещением» Тинторетто, которое на обложке старой книжки Виппера. Потом увидели открытой дверь в библиотеку Сан-Тома и поднялись в читальный зал. Оказалось, что столы и книги стоят прямо у стен, где сохранились фрагменты фресок. И потом ноги привели нас к скуоле Сан-Рокко (где мы были уже пять лет назад). И мы решили зайти. Первая картина, которую видишь, это безумное «Благовещенье», про которое писал Лосев («Нина говорит о Тинторетто»):

«Благовещенье» помнишь?

Разбивая вдребезги стекло, как бомбардировщик,

в комнату сверху врывается с растопыренными крыльями

архангел, а за ним

эскадрилья херувимов с суровыми лицами.

Мария, маленькая, испуганная, сидит на кровати,

а под кроватью горшок и шлепанцы…

…Я не уверена, что Тинторетто мог предусмотреть, насколько он будет подавлять своего зрителя. Но из школы Сан-Рокко я уже второй раз в жизни выхожу подавленная и измотанная, как будто на мне воду возили. Зная наперед, что так будет, я решила спасаться маленькими фигурками заднего плана. Прачка несет белье, человечек в красном берете уходит куда-то в правом верхнем углу «Распятия». Но потом это не сработало, и если бы не одна небольшая работа Джорджоне, к которой надо подыматься по отдельной лесенке со второго этажа, не знаю, как бы я выстояла. Пока В. ходил с объясняющей бумажкой и все смотрел, я сидела и писала:

«Сижу перед распятием.

Холодно.

За стеной скуолы Сан-Рокко играет гармонь.

Все линии слева указывают на распятие: рука всадника в латах, складки одежд и деревья, поднимаемый крест с разбойником и канаты, левая лестница».

«А Джорджоне все ж милее» – глаз невозможно отвести, и в нем тайна, которой в прекрасном Тинторетто нет.

Потом мы поспешили домой, и уже видели начинающие уходить под воду пристани и улицы, думали, что успели, пройдя по мостику у рыбного рынка, но, свернув в наш башенный переулок, увидели, что вода уже залила поворот к дому – и – что делать? – побрели по ней.

Два китайца на мосту Риальто

Из-за сломанной стиральной машины нам оставили ключи от верхней квартиры, и оказалось, что она двухэтажная и с выходом на альтану (открытую террасу на крыше).

Я дорисовала детей и весь вечер старалась над встреченными сегодня двумя китайцами на Риальто.

В окне соседнего дома зажегся свет, и на секунду стал виден силуэт женщины, которая закрыла ставни окна, потом картинка пропала. А спустя минуту зазвонили в колокол рядом с нами. А я до сих пор не научилась закрывать ставни окон. Только шторы задергиваю, а значит, потенциально для кого-то становлюсь силуэтом женщины в окне.

Оказалось, что Гронас перевел мое любимое стихотворение Рильке, которое я помню лет с двадцати, где «wer jetzt kein Haus hat, baut sich keines mehr». Это наполнило меня, как раньше писали в газетах, «чувством глубокого удовлетворения».

Ваня

Читая Гронаса, я написала маленький стишок, думая о Франциске и воде в каналах.

На мелких чешуйках воды

Терпения непроницаемые следы

За ними зеленое синее

Живое непостижимое

А́ глубже все просто устроено

Сцеплено сдвоено строено

И тот, кто ступни опускает на лоб,

Все сделал по просьбе, чтоб.

17.12.2019

День тихой раскачки, пасмурный, но теплый. Утро провела с телефоном в руках, планируя предстоящие поездки. Без четверти двенадцать вышли из дома и скоро сообразили, что забыли свериться с сайтом об аква альте, а мы в обычных башмаках. Но положились на авось и зашагали по мосткам, начинавшимся уже сразу на той стороне Риальто. Нашей целью был ДК Дзаттере, о котором нам на днях рассказал З. Д. Но шли мы не торопясь и заглядывая в рукава переулков, так набрели на музей музыкальных инструментов, расположившийся в церкви Сан-Маурицио. Кроме скрипок и виол в витринах и картин с музыкальными мотивами, в церкви стоят три старые статуи святых, с совсем стершимися от времени и непогоды лицами, видимо снятые с крыши. На кампо Сант-Анджело В. заметил на угловом доме надпись, что в нем жил и умер Чимароза, и напел мне один из самых известных его мотивов. На кампо Сант-Анзоло возле Chiostro del Convento di Santo Stefano я заметила, что низкая арка над каналом почти совсем заполнена водой, так что пролететь под ней могут только птицы. Потом мы зашли в галерею Академии ненадолго, чтобы я там немного порисовала. Я опять направилась в залы Св. Урсулы, но туда скоро ввалился целый класс рисовальщиков, заскрипели «жирные карандаши», и я ушла к Джорджоне – мимо Тинторетто, ранних мастеров, Чимы и Беллини. Рисовала старуху Джорджоне, но только линиями, рисунок стал напоминать прекрасную Марию Васильевну Зубову, дочь знаменитого гахновца, написавшую мой любимый учебник для архитектурных студентов про готические храмы Европы. Давно ее не видела и не вспоминала, а вышло, что сама себе напомнила.

За Джорджоне. Немного вышло похоже на М. В. Зубову, но та красивее

Минуя Сан-Тровазо, вышли к ДК Дзаттере, которым владеет богач Леонид Михельсон. Большое палаццо, вход свободный, на верхних этажах зал для йоги, кинозал, комнаты с рабочими столами и пианино. На первом этаже нас встречает ужасная картина с неприятной толпой перед андреевским Гоголем и башней Нового Арбата на заднем плане. Когда я иду на работу в музей, иногда прохожу этим путем, но никогда он не выглядит так отвратительно. Потом небольшая коллекция картин, которая произвела гнетущее впечатление: иконы авангардного искусства – Гончарова, Шиле (какой-то сомнительный), Модильяни (прекрасный), не лучшие Сутин и ван Донген вперемешку с какой-то соцреалистической дичью. И дорогое кафе (умные студенты в него не ходят, а покупают еду в соседнем магазине).

Ну бог с ним!

Когда шли домой, вдалеке на одном из мостов Дорсодуро увидели раскачивающуюся при ходьбе фигуру молодого человека в развевающемся плаще, а когда приблизились, разглядели розовые тени на глазах, накрашенные губы, совершенно прекрасный кроссдрессинг, как если бы солист «Лакримозы», которую я слушала двадцать лет назад, шагнул с обложки альбома на мостовую. От него шла волна обнаженного сексуального желания, как от безумной феллиниевой Лисички, но в рамках какого-то утонченного артистизма.

Дома нас свалил дневной сон, а вечером добрый Гугл вывел нас к дому З. Д., куда мы были званы на ужин. За вкуснейшим угощением и разговорами незаметно пролетели четыре часа, и домой мы отправились во мраке, но дорогу нашли легко.

18.12.2019

Пишу эту заметку в офисе Italo в Болонье, где нам опять (как и в снежный день 13 декабря) приходится ждать опаздывающего более чем на полтора часа поезда. Но тогда была причина – непогода, а сегодня ее нет, и это повторное ожидание – очень унылое занятие.

Утренний десятичасовой поезд шел без опозданий. Мы добрались до грандиозного Сан-Петронио, половину пути проделав под знаменитыми болонскими аркадами, и не спеша обошли его. Внутри собора полностью сохранилась часовня с фресками работы Джованни да Модена (1410–1420). Маленьких детей я бы туда не пускала, потому что на одной из стен изображены рай и ад, и адские пытки очень страшные. В другой капелле были показаны как бы рентгеновские снимки плащаницы и выполненная по ним бронзовая скульптура Спасителя, как написано перед капеллой, «уникальное соединение науки и искусства»…

Затем поднялись и посмотрели две выставки и залы в палаццо Комунале. На них можно было не тратить времени.

Потом я повела В. смотреть соединенные в один комплекс Санто-Стефано семь древних церквей. Когда-то они произвели на меня огромное впечатление. А сегодня почему-то мне хотелось смотреть только на старую кладку кирпичей, словно внутри меня выключили лампочку. Может быть, просто пасмурный день?

Мы обошли, наверное, полгорода пешком, как героиня когда-то любимого мной фильма «Двойная жизнь Вероники», потому что от Санто-Стефано прошагали километр с лишним до дома Моранди (он был закрыт, в интернете я не сумела уточнить часы работы, которые теперь сфотографировала и повешу на гугл-картах, чтобы кому-нибудь повезло больше, чем нам). Обычный дом в череде склеенных в длинную улицу двухэтажных зданий. Рядом церковь и небольшой сад.

В одной из церквей, куда мы заглянули, была выставка иронических статуэток, вполне дурацких.

Потом мы добрели до болонской пинакотеки и провели в ней остаток дня. Я и забыла за несколько лет, какие в ней есть чудесные работы. Помнила только, что идешь-идешь, и вдруг вереница незапоминающихся картин заканчивается Перуджино и Рафаэлем. Сегодня больше всего меня изумили перенесенные туда фрески Vitale da Bologna и Simone dei Crocifissi и их учеников из церкви Санта-Аполлония в Mezzaratta. Фантастически динамичные, один ангел обернулся к другому, словно говорит: «Ты видел?», Иосиф в «Поклонении волхвов» поднял руку и глядит на нас из подмышки, Мария пробует рукой воду в тазике для купания – не горяча ли… Что-то невероятное…

Забыла написать, что еще в пинакотеке мы посмотрели маленькую выставку «Гении войны: Леонардо, Дюрер и Микеланджело». Экспозицию составили анонимная копия одного живописного портрета Чезаре Борджиа работы неизвестного художника, факсимиле записной книжечки Леонардо и несколько его подлинных зарисовок укреплений, крепостей и пушек, одна рукописная книга о войне, две гравюры Дюрера, пара пушечных стволов – и вот, готова выставка с громким названием.

Но пинакотека отличная, несмотря на череду залов второстепенных художников болонской школы XVII–XIX веков.

Потом обошли четверть города от porta San Donato до станции по дуге. Но устали не от этого пешеходного подвига, а от ожидания поезда. Теперь в наших вылазках из Венеции точно повиснет пауза. Ну или почти точно.

19.12.2019

Я видела

Как взметнулись поднятые ветром на мосту черные волосы у молодой стройной китаянки

Как через одну из неузких улиц протянулись плети дикого винограда, поддерживаемые специальными балками, и желтые листья живут свои китайские дни

Как на другой мост всходит и сходит по нему женщина в темных очках, не переставая на ходу изучать раскрытый еженедельник и не глядя под ноги

Как в окне стоящего посреди небольшой площади зеленого газетного киоска кричит заголовок о найденном мертвом ребенке (или я все сочиняю, плохо зная язык?)

Как смеется рабочий, испугавший меня своим «чао» (я заглянула в приоткрытую дверь выходящего на Fondamente Nove раньше всегда закрытого внутреннего двора и сада церкви Джезуити, и рассмеялась ему в ответ)

Как висят на ветке конского каштана плоды, а листья цвета охры почти все уже прижались щекой к серым мокрым плитам у красных деревянных скамеек

Как диагонально распиливает бревно для нового причала рабочий, а другой прижимает его коленом

Как два молодых мусорщика везут контейнер, и между ними есть какая-то тайная связь

Как хозяин черной охотничьей собаки ждет, пока она насмотрится на чаек и уберет передние лапы с парапета

И вспомнила

Как в Порденоне велосипед взметнул переднее колесо в небо, а человек, выбитый на обочину столкновением с автомобилем, поднялся

Как глазеют болонские зеваки на работу пожарных (узкие окна последнего третьего этажа закопчены)

Как я шла к фабричному общежитию через темную улицу на Васильевском острове и прижимала к груди тонкую тетрадь с переписанными усовскими письмами и жалела свою работу, если вдруг что случится

А в Венеции не страшно идти ночью, потому что работы такой нет и потому что рядом идет В.

А мама изъездила весь Советский Союз, мотаясь по командировкам, налаживая свои ацетиленовые горелки, а потом бессильно созерцала остановку всех знакомых ей производств и, наверное, тоже боялась темных улиц, но рассказывала мне, как сама напугала кого-то, шагами или рукой с бессильным камнем.

20.12.2019

Нам осталось девять дней в Венеции, 30 декабря переезжаем в Рим. В. будет жить в Американской академии, где принимают только его одного, а я в Трастевере, в моей любимой женской гостинице «Большая медведица» и несколько дней у знакомых.

Я тут совсем разучилась думать о будущем, как будет, так и будет.

Вчера вечером я вспомнила, что у меня в телефоне есть старый путеводитель по Венеции, написанный Екатериной Деготь и изданный лет пятнадцать назад «Афишей». И благодаря ему сообразила, что я так никогда и не была в церкви San Marcuola, хотя однажды жила совсем рядом. Я решила попытать счастья сегодня утром и отправилась к ней пешком.

Никогда раньше погода так не интересовала меня, как в этом месяце в Венеции. От того, туманно ли, дождливо ли или солнце, ты оказываешься в совершенно разных пространствах, и утром, выходя из дома, никогда не знаешь, чем будут потчевать.

Со вчерашнего дня я стала гулять в наушниках и слушать то Чимарозу, то Баха, то Рамо. С ними как-то обретаешь правильный ритм.

Сегодня немного туманно, и ближайшая колокольня, Сан-Бартоломео, с Риальто едва видна. Это такой особый подарок.

Второй ждал на ближайшей торговой улице. Там мыли стеклянную витрину, и один из моющих был длинный, высокий молодой негр, невероятно грациозный, двигающийся так, как должны двигаться персонажи Джакометти. Длинный черный человек в белой майке с красным ведром. Красота!

А потом я решила опять зайти в церковь Св. Иоанна Златоуста проведать Беллини. Села перед ним на стул и стала срисовывать потихоньку композицию. Пока рисовала св. Людовика Тулузского (почему-то утром я его считала другим святым, только сейчас уточнила), самого красивого, в митре, с перстнем на белой перчатке, мало что понимала. Видела только, что все четверо смотрят в разные стороны и не на нас. Людовик задумался, св. Иероним погружен в чтение, младенец глядит вбок, а св. Христофор, несущий младенца, смотрит поверх голов, как это естественно, если ты разговариваешь с тем, кто у тебя на плечах. И только когда стала рисовать Христофора, поняла, что он – как бы это сказать? – является совершенным воплощением своей жизненной задачи, то есть обрел то, что ищут люди, чего ищут Иероним и Людовик, вот в эту минуту смысл его жизни абсолютен: с ним младенец, он за него в ответе, в нем нет уже поиска, потому что он весь – ответ. А другие пути тоже бывают, Беллини относится к ним с уважением, но ясно, кто ему ближе, ясно, о чем он говорит с нами. Земным – земное. Когда Христофор нес мальчика, он вдруг почувствовал страшную тяжесть, а мальчик объяснил, что он – Христос и несет с собой всю тяжесть мира. Так рассказано в житии святого, но восьмидесятишестилетний Беллини – как показалось мне, ставшей в сентябре бабушкой, – просто всей композицией картины говорит о том, что самое ценное – забота о жизни маленького человека, и именно ей занят Христофор. Наверное, богословы и искусствоведы подымут меня на смех, но я поняла или почувствовала сегодня именно так.

Св. Христофор и св. Людовик Тулузский. За Беллини

Я опустила монетку в автомат и удостоверилась в том, что поняла, осветив картину. И, удостоверившись, с легким сердцем вышла из церкви.

Вся улица заставлена столами с рождественским базаром, я немного покружила по нему, но купила только смешную мелочь: засахаренные орешки, салями с грибами из бедной Норчи, где было землетрясение, кусок душистого мыла с запахом сосны.

Сан-Маркуола была открыта! Я увидела раннюю «Тайную вечерю» Тинторетто, развернутую фронтально, с подающей кувшин служанкой слева и маленькой собачкой на полу. Обойдя церковь по кругу, я, к удивлению, заметила, что ясли брошены недоукрашенными, без фигур Марии, Иосифа и младенца. Не могла понять, возможно ли такое. Всюду праздничные вертепы, а тут – что-то не так.

Дождь на Гранд-канале

Забыла об этом недоумении, выйдя к пристани: сквозь туман блеснуло на несколько минут солнце.

С В. мы зашли в церковь San Zulian (вечером я удивилась, что Деготь назвала «Пьетой» тамошнюю картину Веронезе с вознесенным на небо Христом и святыми внизу, но без Богородицы) и отправились смотреть библиотеку Марчиану, но не сразу поняли, что вход в нее для посетителей через музей Коррер. Заодно посмотрели и археологический. Заглянули в только что открывшийся королевский сад, для прогулки в котором, конечно, лучше бы солнце, а не такая грустная изморось, как сегодня.

И перед тем как вернуться домой, добрели до знаменитого букинистического магазина Aqua alta. Случайно нашли книжку Юрия Васнецова, где я впервые увидела его взрослую живопись, но вид связанных погибших от воды книг, составленных для туристов как ступени лестницы, для меня слишком угнетающ. Ушли, ничего не купив и не узнав сразу фотографию Рудольфа Штайнера на стене.

21.12.2019

Утром шел дождь, но у нас кончился хлеб, и мне хотелось пройтись. У нас, как и во многих других старых венецианских домах, крутая и узкая лестница, с антресолями над головой. Пишу, чтобы просто ее вспомнить когда-нибудь. Она ведет еще выше, в пустующую сейчас квартиру, на днях мы сидели там на альтане, я рисовала крыши, а В. читал мне «Случай из практики» Чехова, но, увы, пошел дождь и пришлось спускаться.

Сегодня я пошла посмотреть на два своих любимых дома на кампо Санта-Мария Матер Домини, увидела, что одноименная церковь, мимо которой мы проходим, когда спешим к вокзалу или домой после поездок, открыта, и зашла в нее. Там был один человек, он расставлял длинные деревянные скамейки. Кто-то проходил по переулку мимо, увидел в приоткрытую дверь, что тому нелегко их ворочать, и предложил помощь. В этой церкви находится большая картина Тинторетто «Invenzione della Croce», люди на ней кажутся вытянутыми, очень высокими.

Просто так я зашла в маленький магазин старой одежды, который держит одна милая старушка, и мы чуть-чуть поболтали.

Дома сварила суп, и мы с В. отправились в Ка-Редзонико и в галерею Академии только немножко посмотреть самое любимое. По дороге небо вдруг разголубелось, а час спустя в окна Ка-Редзонико ворвалось невероятное освещение, как бы предгрозовое, и позвало нас на улицу.

(У Тьеполо в «Новом мире» мне удалось сегодня разглядеть две скалы над головами дам справа и нежное выражение лица гимнастки, что позади пульчинелл, стоящих на руках, – это уже, конечно, в другой фреске. Она похожа на одну мою недавнюю прекрасную знакомую, Наташу В.)

Внезапная перемена освещения, конечно, стала главным событием дня. Мы наблюдали ее и по дороге от Ка-Редзонико к галерее Академии, и с моста Академии. Все цвета стали пронзительными, контрасты усилились, синий окрасил тени, оранжевый стал огненным, серый налился тяжестью. Невероятное преображение мира. Показалось, что вдруг наступила весна.

На мосту стояла группа чудесных людей, один из которых был очень красив, такой молочной красотой, как Байрон. А вечером, в темноте, на Риальто встретились веселые мальчишки, которые скакали через ступеньку. Что им Венеция – прыгать так хорошо!

В галерее Академии мы смотрели Беллини, Карпаччо, Гварди и Розальбу Карьеру, чудесный ее автопортрет. Какой она большой мастер! Гварди я, оказывается, однажды пробовала рисовать, и этот рисунок – единственный из всех моих – похвалил когда-то на фейсбуке любимый мой ленинградский художник Анатолий Заславский. Сегодня я удосужились прочитать подпись, и оказалось, что там изображены развалины после пожара Сан-Маркуола, в которую я вчера заходила…

22.12.2019

8 утра. На улице дождь. Я не умею считать деньги (понять, хватит нам или нет), не могу перерисовать элементарный геометрический объект, просыпаюсь рано, не зная, что делать после завтрака. О, боже мой. Странное убеждение, что раз мы в Венеции, то нужно по возможности все время ходить и смотреть, заставляет меня идти из дома. На улице не гуляется запросто, потому что и ветер, и дождь, и аква альта, и близлежащие пути – это риск зачерпнуть воды в мои низкие сапоги.

Овощной базар на Риальто. 22 декабря

Впечатления от прогулки: выкинутый зонт (в Венеции это не редкость, за месяц я насчитала их шесть или семь). Новогодняя елочка стоит в луже. На одной и той же улице официантки вышли покурить в кроксах на босу ногу и господин в болотных высоченных сапогах. Кампо, которое я рисовала месяц назад, греясь на солнце, несухопутно, только на колодезной ступени и устоишь. Я возвращаюсь.

В. проснулся, сделал зарядку, убирается на кухне, напевает, спрашивает, сколько фрикаделек и половников супа я съем, а я лежу на диванчике после бессмысленной утренней прогулки под дождем по аква альте.

Пока не начинаю рисовать придуманные цветы, грущу и ничего не могу запланировать.

Днем уходит аква альта и кончается дождь.

И мы выходим из дома, чтобы сделать, как оказалось, безнадежную попытку проникнуть в палаццо Лабиа, где фрески Джамбаттисты Тьеполо про Антония и Клеопатру. Рождественский базар во всю Страду Нову. Мои переговоры с охранником через домофон убеждают нас в том, что мы и раньше знали, но не могли не попробовать. «Мне очень жаль, но палаццо посетить нельзя». Ну хорошо, тогда идем к другим закрытым всегда дверям Канареджо. Но они мне дороги: я пару лет назад рисовала каменного ангела над порталом Abbazia della Misericordia. Ангел на месте, и когда мы его навещаем, с неба опять прорывается невероятный свет. Мы идем в Ка-д’Оро, потому что подзабыли уже эту коллекцию. По пути встречаем гондолу, управляемую двумя женщинами. Я читала, что такое бывает, но раньше не видела. А в Ка-д’Оро у меня почти не получается смотреть картины, потому что там, за резными стенами балкона, идет невероятной красоты закат, «цвета Наваринского пламени с дымом», оранжевое облако багровеет, сиреневое уходит в темно-фиолетовый… И все это происходит над нашей улицей, над нашей кампанилой! Как же мы раньше не догадались ходить в Ка-д’Оро на закаты!

Соседнее окно и труба

(Из увиденного – поразил взгляд апостола Иоанна на картине Микеле да Верона, совершенно такой же у царевича Алексея на картине Ге.)

(Забыла написать, что по дороге к ангелу заглянули в открытую дверь фонда Вильмотта и посмотрели отличную выставку старых фотографий Венеции, 1950‐х. На одной – священник со строгим лицом, она подписана «Дон Камилло» – Гуарески уже рулит!)

Ну и завершение дня: зашли на звуки органа в церковь Иоанна Златоуста, сели на стульчики, и через несколько секунд началась баховская токката ре минор. Я сразу подумала о маме (в прошлом году в эти дни ездила бинтовать ей ноги через весь город, рисовала цикл «В метро», это были последние ее недели) и расплакалась.

23.12.2019

Сегодня волшебный день. Утром аква альта была, кажется, самая высокая за время нашей жизни в Венеции, 150 сантиметров над уровнем моря. Наш дом превратился в остров, омываемый с двух сторон. Вода дошла до середины старой театральной улицы (туда выходят наши окна из кухни) и остановилась, отчасти благодаря двум сливным дыркам в мостовой. А тот переулок, куда смотрит спальня, был залит весь, от канала до улицы Campaniel, которая тоже стала рекой. При этом ярко светило солнце, и я решила выйти через по-прежнему пустующую верхнюю квартиру на альтану и пить кофе там. А потом еще и устроилась там рисовать. Альтана – маленькая терраса на крыше, на которой помещаются стол, две скамейки и несколько горшков с цветами (я заметила, что там растет куст розмарина, который я так люблю, потому что если погладить его ветки, листочки издают волшебный запах; этому знанию я научилась на Искии). Вокруг черепицы, за ними верхние этажи домов, за теми – еще крыши и колокольни. Колокол звонил часто, и в 9:45, и в 10. Я записала маленькое видео, заметила большой круг паутины, который блестел на солнце. Пока пила кофе и рисовала, с двух разных сторон от меня распахивались окна и в каждом из них появлялось женское лицо. Мы улыбались друг другу и здоровались. Как же я люблю такое!

Потом я спустилась вниз, уточнила расписание поездов и уговорила В. отправиться сегодня, когда уйдет вода, в Бассано дель Граппа, где мы были проездом, когда совершали путешествие к расписанной Веронезе вилле Мазер. Мне тогда так понравился этот город в предгорье Альп!

И вот мы торопимся на станцию, ярко сияют дома, на площади Сан-Поло играет невидимый оркестр, в одном из каналов красная лодка перевернулась вверх дном, у вокзала пятилетний мальчишка везет на веревочке за собой машинку и старательно проводит ее по краю лужи (сто лет такого не видела!). Едем!

В Бассано, я знала, самое важное – это река и Старый мост, и надо было успеть оказаться там, пока светит солнце. Город волнистыми уступами улиц спускается к реке, на главных площадях рождественская торговля, но не такая, как в Венеции, совсем нет развалов «все за 3 или 5 или 10 евро», потому что все для своих, приезжих тут, кажется, немного. (Но мы видели девушку со сноубордом! Ого!)

И вот он, мост, построенный когда-то Палладио, но с тех пор обновленный и сегодня стоящий весь в лесах, потому что опять пора меняться! Мы идем по слегка пружинящим половицам моста (можно так сказать?), за металлическими конструкциями разворачиваются волшебные виды крутых берегов, усаженных кое-где кипарисами, вдали видны Альпы, под нами бурлит зеленый поток Бренты! И солнце! Пока я иду, я чувствую себя таким первопроходцем, словно скатываюсь со снежной горы, как суриковский солдат!

По другую сторону моста мы видим указатель «Museo del Ponte degli Alpini» и, надеясь там посмотреть на Бренту не через решето строительных лесов, смело шагаем в кафе, где бармен, узнав, что нам нужно не кофе или ликер, а в музей, продает нам билеты и указывает на дверь, за которой лестница, мы спускаемся, и оказывается, что это удивительное собрание вещей и документов, посвященных Первой и Второй мировым войнам, боям, которые шли тут, в Альпах. И пока я хожу и смотрю на одежды альпийских солдат разных времен и стран, на ржавые вилки и фляжки, на операционный набор начала ХХ века, на старые противогазы, оружие, письма, фотографии, во мне начинает звучать голос Зебальда, прочитанного прошлой зимой. Он так много писал о войне, о том, как встроена память о ней в будни современной Европы, о том, как эта память вытесняется, покрывается патиной и ржавчиной, несомыми, как это и бывает, просто новой жизнью. Удивительный музей, настоящий, суровый, сложный, без фальши и глянца. Честный…

С моста мы увидели на высоком берегу смотровую площадку со сверкающим огромным стальным носорогом и решили, что нам – туда. И не ошиблись, и потому что с нее, и в самом деле, открывался лучший вид на Альпы и Бренту, и потому что оказалось, что маленький дворец рядом с носорогом – это и есть палаццо Штурм, где выставка двухсот гравюр Дюрера (мы не очень хотели на ней зависать, потому что уж очень соскучились по солнцу и потому что недавно смотрели венского Дюрера на фотографиях З. Д.), но там обнаружились еще отличный музей истории печати и чудесное собрание керамики. И комната, целиком покрытая фресками, и любимые в XVIII веке визуальные игрушки – коробочки с панорамами и силуэтами – не такими, как у Лонги, когда смотрят в глазок, а просто многослойными панорамами. Жалею, что я нерезко сфотографировала одну из них, с самым интересным сюжетом: заседание масонской ложи.

Начинался нежный закат, мы раздумывали, не дойти ли до музея Великой войны, который одновременно тут и музей Хемингуэя. Улицы теперь шли вверх, вскоре мы попали во внутренний двор местного замка, но решили возвращаться, потому что быстро темнело, а нас еще ждал городской музей. Недолго шли вдоль склона, подковой уходящего к новым домам и Альпам, на которые нам все время хотелось смотреть, они настоящий магнит.

Музей чудесный, несмотря на местный культ довольно среднего художника Якопо да Понте.

Во-первых, там просто великолепный Маньяско. Монахи на кладбище, «Большая жратва», с грациозными слугами. Одна закорючка, одно движение кисти, и вот – новый Бэкон до Бэкона, Джакометти до Джакометти. Восторг!

И – поразивший меня зал Кановы. Бассанцы (так?) отлично придумали выставить не только мраморы (а они там превосходные), но и терракотовые подготовительные Три Грации, и масляные и карандашные наброски, и Канова, который такой скучный в музее Коррер, предстал остроумным, легким, парящим, живым.

И три картины Джандоменико Тьеполо, и – удивительная Мадонна с младенцем, атрибутируемая Джанбаттисте Кросато (я почти не замечала его плафоны в Ка-Редзонико, а эта работа совсем другая, в ней не легкость, а чувствующий ум, что редкость всегда).

И чудные веселые статуи Гольдони и Тартини, сделанные неведомым мне до сегодняшнего дня Antonio Dal Zotto. Отличный музей!

На обратный поезд успели в последнюю минуту, бежали, у меня заболело сердце.

В Венеции купили семидневные билеты на вапоретто и поплыли к Риальто. Началась наша ultima settimana…

24.12.2019

Сегодня канун Рождества. Я собираюсь пойти на ночную службу в ближайшую к нам церковь, в Сан-Кассиано, для этого уже час лежу под одеялом, но не могу уснуть…

Сегодня день отдохновения для наших уставших ног. Утром я рисовала, поднявшись на альтану, но мало преуспела.

К нам приходили мусорщики, как это бывает всегда по утрам, и В. выносил пакет. Когда мы приехали, то прочли инструкцию, как разделять мусор, в какие дни какой забирают, и первое время очень волновались, что что-то делаем не так, но теперь уже втянулись и привыкли. Насколько я могла слышать с альтаны, венецианцы сегодня благодарят мусорщиков, но мы не подготовились к этому, и в душе осталось чувство, что мы – дикари.

Потом я пошла в примостившуюся у Риальто церковь Святого Иоанна Милостивого, который как раз прославился своим – нам в укор – вниманием к нищим. Алтарную картину там нарисовал Тициан, она прекрасна в репродукциях, а в церкви освещена слабо и ее не разглядеть. Но купол расписал Порденоне, и ему же принадлежит картина, изображающая святых Себастьяна, Екатерину и Роха справа от алтаря. Я села и стала перерисовывать евангелистов, совершенно чудесно нарисованных Порденоне под куполом. Он придал им абсолютно неканонические черты, и получились лица, эмоционально и пластически опережающие свое время. Работа велась в начале 1530‐х годов, а у Марка такое лицо (гладко выбрит, величественен), словно он Наполеон или император Александр I. Таким же романтиком выглядит и молодой Иоанн с орлом (орлу Порденоне оставил только шею и голову, а туловище скрыл складками Иоаннова плаща). Луке Порденоне вручил свиток, который заслонил от нас тельца, оставив видной только голову (остальные евангелисты с книгами). Свиток выходит за рамки тондо, играя с нашим чувством пространства. Ангел и Матфей повернуты в профиль друг другу, и мы видим, что у них похожие линии квадратных затылков, словно они отец и сын. А глаз у Матфея нет, только один прищур, и его линия уходит в линию бороды, смело, красиво. Марк со сходящимися бровями и слегка всклокоченной бородой похож на грузинского князя. Никто и никогда так не рисовал евангелистов! Порденоне – абсолютный гений, не устану это повторять! А сфотографировать невозможно (и высоко, и не разрешают). Оставалось сидеть, дивиться и пытаться запомнить, рисуя каракули.

24 декабря. Это сегодняшнее небо. Может, я псих, но я вижу внизу Тайную вечерю, а над ней – то ли ангела Благовещения перед Марией, то ли поклонение Волхвов, то ли Моление о чаше, зависит от того, как трактовать облака

Потом я купила маленькие цуккини и радиккио (ставшие моим любимым блюдом тут, в Венеции) у зеленщиков, где продавцы – словно одна семья (а может, так и есть?). Вручая покупку, один из них всегда весело подмигивает. Повздыхала над рыбным филе с хвостом (по-итальянски он называется coda, словно рыба – это музыкальное произведение), но опять не решилась его купить. Может, еще успею?

С В. мы отправились на вапоретто к Сан-Джорджо-Маджоре. Ехали на открытой палубе, хотя и холодно от воды. Видели Тинторетто, поднялись на лифте на колокольню, не очень зная, зачем это делать в пасмурный день. Но как только бросили первые взгляды с колокольни, забыли все сомнения, потому что вся Венеция предстала, как на ладони, а от этого захватывает дух. Тут-то облака и сговорились показать тем, кто видит, мистерию (Тайная вечеря, ангелы, словно на небе опять распоряжается Тинторетто или словно нам решили показать, откуда он взялся, этот невероятный Якопо Робусти). Ну конечно, ведь сегодня канун Рождества!

У пристани я смотрела на ракушки, прилепившиеся к бревнам, и вспоминала страницы венецианской книги Валерия Дымшица (они в ней – главный мотив, и я ее полюбила еще в Москве).

Плыли вдоль Джудекки (я вспоминала Евгения Яковлевича Архиппова, который, тоскуя в провинции, подписывал свои новороссийские послереволюционные письма «Джудекка»), вышли на десять минут, чтобы зайти в Реденторе (я не люблю ни ее, ни Санта-Мария-Маджоре, то есть не люблю там бывать внутри, очень пусто, холодно, бесчеловечно, хотя когда вдруг вышло предзакатное солнце, эти надменные колонны на миг преобразились). Пока продолжали водное кочевье меж Дзаттере и Джудеккой, начался багровый закат, я волновалась, что не успеем выйти в открытые воды лагуны до темноты, но мы успели! и еще успели увидеть, как подсветились изнутри розовым серые тучи над домами Джудекки, вот бы хоть раз добиться такого цвета, рисуя. Слабая надежда.

Ну вот и ушел день, никаких рекордов в шагах, бедные наши ноги нам благодарны, я страшно замерзла и немножко унываю. Мечтаю пойти скорее на службу.

25.12.2019

Без пяти двенадцать вышли из дома, через пару минут вошли в церковь Сан-Кассиано, уже заполненную людьми и празднично освещенную. В. только проводил меня и ушел, не дожидаясь начала службы. А я сидела и вглядывалась в наконец-то увиденные картины Тинторетто (в обычные дни они в темноте и совсем не видны, хотя и висят в алтаре).

Зофья

Служба началась с нестройного пения, шесть женщин, одна из которых подыгрывала на гитаре. Никогда не видела такого и дивилась. Вообще, все было совершенно по-домашнему. И священник в проповеди оговаривался, уточняя свою мысль (а она была замечательная: что чудо Рождества для нас теперь это ностальгия по простоте), и хор из прихожан, как бы не спевшийся, и маленький, лет десяти, служка, который хотел спать, зевал и шевелил пальцами рук, когда читали или пели.

Отдельно от других, на скамье, поставленной сбоку, сидела женщина в красной шляпке, я не сразу узнала в ней Зофью, а когда узнала, пересела к ней. Во время службы она твердо и хорошо пела, и мне подвинула текст молитв, чтобы я читала со всеми, как положено. Но «Отче наш» я читала по-русски, а она по-польски. Одну из песен хор исполнил на мотив «Хава нагилы», и такого я тоже никогда не слышала в католической церкви и опять удивлялась.

Campo de la Celestia

После чтения, причастия, проповеди, песнопений раздавали выпеченные рождественские звезды, чтобы нести их домой, Зофья велела мне тоже пойти и взять, и я принесла ее Ване в подарок.

Странно было идти ночью по нашей улице, нести в руках звезду, но я шла и не боялась.

Утром я отправилась гулять в район Кастелло, шла мимо открытых Санта-Мария-Формозы и книжного магазина «Аква Альта» к Сан-Франческо-делла-Винья, но мне – в который раз уже – не повезло: двери этой церкви были закрыты. Зато замечательно светило солнце. Я встретила скачущую девочку в разного цвета гольфах, пока сидела и рисовала, на площади перед архивом испытывали видимо только что подаренную пятилетнему мальчику машинку с дистанционным управлением, собаки вывели своих хозяев на прогулку, венецианцы со свертками подарков в руках или тележках спешили навещать родственников, видно было, что полгорода идет в гости на рождественский обед. Я случайно завернула в проходную подворотню (calle Zorzi), которая оказалась церковью с четырьмя старинными, как мне показалось XVIII века, картинами (пишут, что во избавление от чумы 1630 года sotoportego превратили в ораторию деве Марии); набрела на маленькую часовню внутри небольшого двора; прошла мимо закрытой, но невозможно прекрасной церкви Санта-Мария-деи-Мираколи…

Вернулась домой без ног, В. меня уже ждал. Я немножко отдохнула, и мы пошли гулять. Доехали до Сан-Марко (вместе с двойником Бродского на вапоретто), прошли вдоль набережной, безуспешно ждали 20‐го номера, чтобы ехать на маленький остров Сан-Ладзаро-дельи-Армени, но ходил только 2‐й, и мы поехали на Джудекку, которую пересекли поперек и вышли к солнечной стороне, обращенной к морю. Потом я сидела на лавочке и смотрела на силуэт Санта-Мария-делла-Салюте, мой любимый во всей панораме Венеции, а В. исследовал окрестности. Вернулись на Сан-Марко и пошли второй раз смотреть выставку Тициана и Рубенса со товарищи во Дворце дожей. В одном из залов я стала разглядывать картину Веронезе, где Зевс-бык похищает Европу, теперь есть безответные вопросы. Гигантизм и позолота меня совершенно раздавили на этот раз, и домой я пришла чуть живая. Пыталась рисовать Зофью (три попытки!), но все впустую. Никакого мне нет оправданья. В. читал мне часть статьи Ирины Машинской про перевод Гриши Дашевского из Фроста.

26.12.2019

Утро встречала на альтане (наверное, в последний раз, так как вечером в верхнюю квартиру кто-то приехал). За ночь деревянный стол и скамейки от перепада температур становятся влажными, без подстилки не посидишь. Сегодня я писала там вполне дурацкий стишок (то есть он сам себя писал, я только послушно рисовала строчки в блокнот). Помимо всего прочего он меня смущает одним предложным управлением, но тут пусть будет, чего уж там.

На альтане я сижу,

Во все стороны гляжу,

Ничего не вижу, кроме

Окон на соседнем доме,

И другом, и третьем, —

Ничего на свете!

Только солнечные блики

В стеклах, только невеликий

Дым над рыжей черепицей,

Слышу клекот голубицы,

Вапоретный гул с канала

И как кличет зазывала-

Мусорщик сдавать пакеты.

– Я sto bene. – Где ты? Где ты?

– В переулке Campaniel

Тихо закрываю дверь.

Это второй стишок за нашу жизнь в Венеции. Первый сочинился давно, когда ездили на виллу Стра:

Mi piace molto questo giorno.

Я жив, прости меня, Адорно!

(Таких стихов писать нельзя, я знаю, но настоящие стихи меня больше не посещают.)

Сегодня мы отправились на остров Торчелло. Быстро дошли до Fondamente Nove, по пути заглянув в Джезуити. Знаменитый мраморный алтарь с витыми колоннами стоит в строительных лесах, но потолок и сам храм по-прежнему прекрасны и ошеломительны, что бы там ни говорил Готье. На осмотр церкви у нас было десять минут, потому что отходил кораблик, поэтому Тициан и Тинторетто не были толком увидены. Может быть, мы еще исправимся.

Нам достались места на открытой палубе. Всю дорогу ярко светило солнце (наши попутчики даже мазались защитным кремом). Вдали ясно были видны снежные вершины Альп, мы проплыли мимо черного, сидящего на бревне баклана (а раньше видели их много у Доганы), двух разрушенных кирпичных домов – каждый на отдельном островке, и ступили на берег Торчелло. Сразу почувствовался другой воздух, еще более свежий и яркий. Здесь растут какие-то рыжие пышные кусты и черные стручковые деревья, которые очень подходят голубому небу. Болота так и манят свернуть с уложенной кирпичом дороги (и мы свернули – в сторону Casa Museo Andrich, но этот музей оказался сегодня закрыт, и нам досталась только чудесная дорога к нему). А потом – как и все, кто сюда приезжает, – мы пошли через весь остров в сторону церкви Санта-Мария-Ассунта. Блаженство идти вместе, не торопясь, по солнцу, среди невероятной и нищей прелести этих мест! Я мечтала увидеть болотных птиц, но заметила только рыжегрудую маленькую птичку в кустах.

Прекрасная круглая в плане церковь Санта-Фоска, в ней почти ничего нет, кроме архитектурных форм, и от этого хорошо. Просто свет, пространство, древность. И – зная наперед, что увидишь, – все равно оказываешься не готов к мозаикам Санта-Мария-Ассунты. Эти звери, эти ангелы, эти черепа со змеями из глазниц (а по дороге В. поставил ногу на какой-то столбик, чтобы завязать развязавшийся шнурок, и потревожил этим гревшуюся на солнце ящерку, мне потом тоже досталась одна). Мы смотрели во все глаза. Невероятный ангел благовещения, какие красивые у него ноги (помимо всего другого. Смешно так писать, ну да!). И Мария, этот ее принимающий и смиренный жест, потом, во всей истории искусства, столько раз повторенный, всегда с разными дополнительными нюансами чувства, а тут – беспримесное смирение, и прекраснее него, оказывается, ничего нет.

Я разглядывала изъеденный солью розовый мрамор пола, как вдруг раздался короткий лай, а потом смех – смеялись все оказавшиеся в храме, потому что туда вошел большой серый кот, который совершенно не смутился ни залаявшей в сумке собачки, ни всех нас. Он пришел сюда, как в свой дом, остановился посреди храма, дал себя погладить и сфотографировать.

Из церкви мы вышли к каналу, в который врезались несколько деревянных мостков. Я решила вступить на один из них, сделала два шага, и у меня вдруг страшно закружилась голова. Душа ушла в пятки. И я сама не знаю, как вернулась. Мне стало нехорошо, словно я была над пропастью. «А чего тут такого? Чего ты испугалась?» – спросил В. и запросто прошелся до конца мостков и обратно.

Потом мы обошли колокольню и маленькую часовню, дорога вела к птичьим озерам, я немного прошлась по ней, сколько было можно, чтобы не продираться сквозь кусты… Когда мы вернулись, у пристани уже стоял крытый кораблик, который привез нас на Бурано.

Все пошли налево, а нас поманил большой деревянный мост справа, посредине которого стояли два буранских деда и разговаривали. Пока мы прошлись по платановой аллее вдоль канала, пока съели свои домашние бутерброды, сидя на лавочке, эти двое, кажется, даже не поменяли положения, словно они живут в каком-нибудь гоголевском Миргороде и двигаться дальше им никакой нужды нет.

Нам повезло, потому что за припортовой изгородью мы увидели не только двух черных дроздов, но и горлицу, и тут же услышали знакомый ее клич: «ЙогУрта, йогУрта». Сколько раз мы слышали его на Искии!

Боевая разноцветная раскраска маленьких домиков Бурано показалась уютной, но вместе с тем и смешной, нарочитой. Меня ждал еще один серьезный подарок – в церкви Сан-Мартино висела большая картина Джанбаттисты Тьеполо – «Распятие», в левом углу которой он так восемнадцативечно взял и нарисовал свой (?) портрет. Мне очень нравилось, что кроме нас картину смотрит серьезный пожилой господин, который был взволнован ею не меньше моего. Волновал не сюжет, волновала живопись. И в этом весь Тьеполо-старший. Я до сих пор под впечатлением этой неожиданной (я забыла, что он там!) встречи с Тьеполо…

Потом мы зашли в музей буранских кружевниц и посмотрели его маленькую прелестную коллекцию картин и кружев.

И долго-долго плыли обратно. Солнце село в облака над морем, осветив все розовым светом. Голубой неба и голубой воды почти не отличались оттенками. Между ними вклинивалась синяя полоска земли, и хотелось стать художником одной темы и до конца дней рисовать только эти неразличимые воду и небо. Мы сошли на землю там же, у Иезуити.

По мере приближения к Риальто толпа становилась все непроходимее. Рождественские каникулы! Что же тут творится в высокий сезон?! Мы прошли маленькую лавочку с живыми фруктами и мороженым, и я вспомнила, что утром там смеялся, болтая с другом, молодой негр в шубе до пят и с крашенными в желтый волосами.

Дома я сварила глинтвейн, потому что красное вино «Аквилея» 2016 года показалось нам на днях кисловатым.

Если бы в Москве мне сказали, что я, с таким скрипом писавшая эсэмэски, буду километрами вести дневник, набирая его по буковке в телефоне, я бы не поверила.

27.12.2019

Собирались поехать утром в Удине, но я в последний момент сообразила, что галерея Тьеполо сегодня до двенадцати и мы не успеем. Поэтому составила новый план дня, весь из отложенных на потом желаний, и вышло – счастье. Сначала мы отправились ради одной картины Джорджоне в Кастельфранко-Венето (по дороге слушали в одних наушниках Эллу Фицджеральд и приехали очень быстро). Джорджоне там в главном соборе. А собор – за рвом и старыми городскими стенами (старый город маленький и в плане квадратный). Пока добрели до собора, пробило двенадцать, и мы оказались перед закрытыми дверями. Ждать до трех не входило в наши планы, мы вздохнули, но не стали очень унывать. Зашли в стоящий тут же «Дом Джорджоне», где сохранились отличные остатки фресок неизвестного местного автора XVI века. А еще посмотрели там трогательную выставку театральных кукол – burattino. Потом сели на поезд и через пятнадцать минут вышли в другом городке, он называется Cittadella. Старый город здесь весь обнесен крепостной стеной, по которой его можно обойти за полчаса, что мы и сделали, и это – совершенно удивительная прогулка. Протянешь руку в одну сторону – там Альпы, сегодня в еле заметных облаках, посмотришь вниз – за крепостной стеной зеленеет вода во рву, по берегам желтеют деревья разных пород, виднеются дома с маленькими аркадами и очень красиво наглухо закрытыми окнами одного цвета. Редкий прохожий идет вдоль этого рва и отражается в нем. Когда мы выходили за городскую черту, по каналу проплыло пять лебедей (или гусей? смешно, но у меня остались сомнения. А в Кастельфранко по каналу плыли высокоскоростные утки, у нас в Измайлове они так не носятся). В крепостной стене – четверо ворот, и они носят имена тех городов, на которые смотрят: Бассанские, Падуанские, Венецианские и Тревизские. На главной площади – детский каток, радость и смех. В Дуомо – грустная музыка, там сегодня прощание, похороны. Под Бассанскими воротами – свадьба. Пока шли по стене, увидели, что в Читтаделле есть отличный гигантский театр под открытым небом для летних концертов. Для него снесли, наверное, шестую часть города. Но, видимо, много было брошенных домов, они кое-где еще видны. И прямо из домов растут деревья. Я такое видела в детстве, в деревне Драчево, где березы росли на крыше церковных развалин. Не знаю, как описать словами красоту этого места. Я шла и пела. А потом мы опять сели на поезд и приехали в Виченцу, потому что там в Палладианской базилике открылась недавно выставка Ritratto di donna, посвященная ретроспективе одного итальянского художника, Убальдо Оппи. 1910–1920‐е в основном. Мы с В. совпали в оценках, самые лучшие работы на выставке – не его, а Achille Funi, неведомого нам ранее (ну а для меня еще – маленький ван Донген). Но вообще выставка отличная, и платье от Шанель, и такой пристальный чувственный взгляд на мир, на женщину – под палладианским потолком. Много картин из частных коллекций. Есть работы, в которых главное – женская красота как таковая, как объект желания, а есть такие, где красота дана как странность и лед, как предмет отстраненного размышления-созерцания или даже как декорация.

Пока мы бродили по выставке, наступил вечер. Своды палладианской лоджии белели на фоне почти черного неба, главная площадь Виченцы стала походить на сказочную театральную декорацию (забыла написать: весь город утыкан растиражированными статуями Дали, не очень к нему идущими, но одна сцена меня умилила: длинноногий слон у самого входа в Палладианскую базилику, а под ним маленькая двухлетняя девочка кружилась, танцуя). Весь город вышел на вечерний променад, мы остановились у игравшего соло на бас-гитаре паренька с пышной шевелюрой, кинули ему монетку, потом он предложил В. подыграть ему (В. уклонился) и спросил, откуда мы.

А потом мы ехали на медленной региональной электричке, почти уже в полной тьме. Вступая на вапоретто я дозвонилась папе, ему сегодня исполнилось 87.

28.12.2019, ночь

Мне нравится, когда в Москве четыре,

а в Лондоне, естественно, один,

когда нет ни души в огромном мире,

в фейсбуке я и Вася Бородин

одновременно лайкаем Риальто,

бессмертную Венецию в ночи,

ее водичку, крыши, кирпичи,

и в Гран-Канале отражений сальто,

и Тициана в нише пол-лица,

и внешние мозаики Сан-Марко,

и над каналом золотую арку,

где все переворачивается.

Это стихотворение Олега Дозморова сегодня появилось в фейсбуке с пояснением, что смотрят и Олег, и Вася – мои итальянские фотографии и отчеты. Счастье!

28.12.2019

Сегодня мы впервые решили провести день каждый по-своему. В. остался в Венеции, а я отправилась с утра пораньше смотреть Джанбаттиста Тьеполо в Удине. Это два часа на поезде в один конец. Дорога, знакомая до половины: Тревизо, Конельяно, Порденоне. А потом неизведанный путь, параллельный Альпийскому хребту. В Венеции утро было облачным, поезд отходил в 9:13. У меня тут появился обычай: чтобы путешествие было хорошим, надо обязательно что-то сфотографировать, пока идешь к вокзалу. Я ему неукоснительно следую, как бы ни торопилась.

После Порденоне облака совсем исчезли, ясное-ясное голубое небо, за окном мелькают поля, виноградники, заводы, маленькие городки, однажды – широкая, но мелкая, с каменными островками река Тальяменто. В Удине поезд приходил в 11:37, и мне нужно было успеть быстро-быстро дойти до собора, который закрывался в 12. Я отлично дошагала, и пятнадцать минут были мои. Конечно, этого очень мало! Но я успела посмотреть и тьеполовское «Распятие», и капеллу Сакраменто с его «Вознесением» и фресками, и капеллу Св. Иосифа с отличной картиной Мартино из Удине. И весь собор обошла, с его легким барочным куполом, который тоже, конечно, хотелось подробно рассмотреть, но на это времени почти не осталось. Я спросила у слегка проспиртованного (с утра!) служащего, где же тут Порденоне (читала, что он вроде должен быть), он не знал, но махнул рукой в сторону боковой пристройки, куда я тоже успела заглянуть.

Потом опять надо было торопиться, потому что до часу только работал музей в епископском дворце, где Тьеполо расписал две залы. В центре Удине все рядом, я опять очень быстро дошла до цели и была единственным посетителем музея. В зале для гостей Тьеполо расписал и стены, и потолок, и стало ясно, что он – совершенно замечательный художник, именно тогда, когда пишет фрески. Живопись его для меня стоит на ступень ниже. Дети, собаки, женщины, всегда с такой изобретательностью найденные ракурсы, цветовые решения. В объяснениях к фрескам я прочитала, что он нарисовал тут в качестве библейских персонажей своего гениального сына и его жену.

Один из сюжетов – сон невозможно грациозного Иакова. Сладостный и нежный. Никакой грозной архаики, все трепещет и зыблется. Лестница ангелов только для того и существует, чтобы показать, как развеваются подолы их одежд. Это сон человека XVIII века… В другом зале – Суд Соломона. Конечно, удивительный. Соломон в первую очередь томен и красив, о его мудрости можно и не догадаться. Холодный сон мраморной статуи, держащей балдахин – она так же равнодушна ко всему происходящему, как пушкинская «природа», но не застыла, потому что Тьеполо и для нее нашел невозможный ракурс. Как меняет все взгляд снизу! Но тьепольский взгляд снизу – это всегда взгляд снизу на всех действующих лиц, а тинтореттовский – совсем другой, может потому еще, что у него всегда есть обычные персонажи, которые смотрят на летящих и этим создают как бы точку нормы, а у Тьеполо парят все или на всех глядишь снизу, и поэтому всегда немножко сходишь с ума. Ну или я немножко сочиняю, чтобы скрыть свое бессилие описать воздействие Тьеполо. Самой последней фреской, которую я увидела, было «Низвержение взбунтовавшихся ангелов» – а должна была увидеть ее первой, потому что она над лестницей и всем подымающимся по ней видна. Но я так торопилась в комнаты, что не подняла головы. А вот выходя, просто столкнулась с этим потолком. Какой там ангел карающий, какие – мятежные! Мне кажется, созерцая Тьеполо, можно легко забыть о женской красоте ради мужской или детской. Он играет на этих струнах…

Третий мой объект желания был удинский замок с его фресками и коллекциями картин. Там, я знала, есть и Тьеполо, и Порденоне (только одна фреска, фотографическую копию которой демонстрируют на выставке Порденоне в Порденоне).

Мы с В. часто смотрим коллекции, подымаясь на самый высокий этаж и спускаясь. В замке на самом высоком этаже расположен отличный музей фотографии, целый зал которого посвящен выставке Порденоне, состоявшейся в Удине в 1939 году. Фотографы запечатлели людей 1930‐х, рассматривающих фрески и картины. В том числе и в фашистской форме. Так удивительно это видеть. Очень неожиданное и ошеломляющее впечатление. Эта выставка 1939 года была огромным событием для города, событием государственной важности.

На втором этаже очень хорошая коллекция картин, и есть одна, которую нарисовали Джандоменико (лет двадцати четырех) и Джанбаттиста (лет пятидесяти) вместе, «Consilium in Arena». Я узнала многих персонажей, знакомых по фрескам и картинам, написанным позже, по циклу страстей Христовых и по «Новому миру»! Не ожидала встретить эту работу, сняла ее на четырехминутное видео.

…Мне очень понравились, кроме Тьеполо, Николо Грасси и Амальтео Помпонио (о втором я даже не слышала, кажется).

Было большое искушение еще сесть на автобус и поехать из Удине в Аквилею, но я одна не решилась.

На обратной дороге начался закат, и я видела всю смену нежных оттенков безоблачного неба над Альпами, а потом показался на небе тоненький серебряный месяц со звездой, и меня встретила родная, но послезавтра уже покидаемая Венеция. Я, не отрываясь, смотрела на наш правый берег. Как много темных окон в домах и палаццо! Город показался почти пустынным, грустно и радостно.

29.12.2019

Сегодня последний наш день в Венеции, завтра утром поезд в Рим. С трудом сложили чемоданы. Целый пакет памятных проспектов о тех местах, где мы побывали. Грустно такое хранить, не заглядывать годами, а потом или – ах! – заглянуть и вздохнуть – или недрогнувшей рукой выбросить. Но зачем-то везем их в Рим, и ракушки Лидо, и желуди из Порденоне. Нет никаких сил не брать.

Утром на вапоретто поехала к вокзалу. Люблю нашу пристань у рыбного рынка, этот первый за день длинный взгляд – на тот берег, на кадоровские балкончики, похожие на строчку прописи буквы X. Тихое начало дня. На рынке торгуют только индусы, самые стойкие из продавцов. Мне ничего не нужно, и эта пустота окончания чего-то в жизни – какая-то правильная вещь.

«…Важна его длина, длина пустого взгляда. / С ним можно подбегать к колодцу за водой…»

Собственно, этот утренний маршрут был прощанием. Я заглянула в церковь Скальци, там уже шла служба, я осталась у входа и наконец разглядела в бинокль левую фреску Тьеполо. Оказывается, за розовыми парящими ангелами там едва видимое в технике гризайля моление о чаше, как бы спрятанное. Потом дошла до Сан-Джоба, там ждали службы, и я тоже ушла, потому что чувствовала себя отдельной от этих людей и стен. Металлические ржавые ворота во внутренний двор с колоннадой и старым колодцем были открыты, я шагнула внутрь, но каждый камень кричал: «Ты не наша, уходи!» Пустынные улицы с постиранным бельем на веревках, какая-то пауза жизни, тишина. Закрытые церкви по дороге к Sant’ Alvise. В их жизни тоже окаменение, тоже пауза.

В Sant’ Alvise шла служба, я набралась наглости и прошла на вторую слева скамью, то есть через всю церковь. Потому что мне нужно было посмотреть на большого Тьеполо справа в алтаре – при солнце. Когда в первый раз нас туда привел З. Д., было темнее, и хотелось сверить те впечатления с утренними, солнечными. Сегодня возникли вопросы: почему старик, чьи ноги делит бревно креста, такой длиннющий, почему земля, на которой стоит он и другие свидетели крестных мук, серая, скорее похожая на воду, чем на землю? Эти глупые мысли преследовали меня во время молитвы, но я причастилась и на двух вапоретто вернулась домой (уехать с пристаней у вокзала утром было сложно, толпа!).

Я хотела показать В. Санта-Марию-Салюте, мы пошли пешком, по пути заходя во Фрари (я осталась рисовать на мостике, а В. потом вышел незаметно и сфотографировал, как две маленькие девочки смотрят за тем, как движется рисунок).

А потом мы зашли в скуола Гранде-деи-Кармине, там новый Тьеполо, еще не виданный нами. Так что день стал совсем похож на мою песенку, где повторяется его имя:

Ты меня не любишь за это и за то,

Тьеполо, Тьеполо, Тьеполо, Ватто…

Я думала, что Тьеполо больше всего любил рисовать высунутые из складок платьев ножки, но нужно было писать церковные сюжеты, поэтому он гениально придумал изменить ярус для своих персонажей, а с ярусом и их статус. Белые гипсовые путти на потолке лестницы смешили своими рожицами. Какая там религиозность, сплошные прелести!

…Ходить мне последнее время трудновато, пятка болит, но как-то глупо на это обращать внимание.

Муравьиной тропой дошли до Салюте. Были внутри и в сакристии, где Тинторетто со странным прислужником (то ли лицо недорисовано, то ли ракурс необъяснимый, мы оба его заметили), Тициан и Порденоне.

И по вечереющей Венеции приехали к Риальто. Последний раз перешли по мосту. Месяц на небе заглядывал в наш переулок.

Грусти совсем нет. Жалко только, что я почти не рисую, а столько гуаши привезла. Одна надежда на Рим.

30.12.2019

Странное чувство эти дни: что Нового года не существует. Еловые венки и Санта-Клаусы на окнах есть, а для Нового года нужен снег, вечерняя морозная темнота, ходить на работу и потом перестать… Утром вышла на часовую прогулку по нашему Сан-Поло, удивилась, что вижу морозный пар своего дыхания. Сфотографировала, чтобы потом, может быть, нарисовать, своих любимых продавцов в овощной и мясной лавках, на рыбном рынке. Хотела зайти в Сан-Поло, посмотреть еще раз на зеленоглазого мальчика Джандоменико Тьеполо из его цикла страстей Христовых, но церковь была закрыта. Мелькнул белый фасад Сан-Сильвестре, и я зашла проститься с «Крещением» Тинторетто. Потом просто сидела на лавочке, ловила солнце.

На вокзале вокруг нас кружил какой-то сумасшедший, я оставила Ваню с чемоданами и пошла к кассам вапоретто подарить кому-нибудь наши билеты, по которым еще до вечера можно было ездить. Выбрала пару средних лет. Они обрадовались подарку.

Я всегда волнуюсь, когда дорога, что опоздаем, не успеем, чистый психоз. И от этих волнений совсем забыла представить, сколько счастья может принести этот путь из Венеции в Рим, через Тоскану. Поэтому и туман под Ровиго был подарком: белое молоко окружило поезд, едва различимы только ближние кусты и деревья. Туман создает оптическое приближение, так как лишает взор дали. Удивительно смотреть на почти растворившиеся силуэты домов, на беззвучные вскрики мелькающих за окном деревьев. А к Болонье туман исчез. Как не бывало его!

А потом наступило новое счастье – холмы и поля Тосканы. И эти названия – Firenze Rifredi, Firenze Campo di Marte (я там жила у Ривы Е., по утрам ходила пешком вдоль Арно и мимо собачьей площадки в центр города, так было прекрасно!).

В поезде всю дорогу рядом с нами ехали венецианские работяги (их итальянский особый, свистящий), они играли в карты, словно не в высокоскоростном поезде мчатся, а ужинают в средневековой таверне.

А в Риме – только мы вышли с вокзала – тысячи стрижей летали, сбиваясь в тучи и рассеиваясь, то есть нас просто встретил айзенберговский город:

Церкви, обстроенные дворцами,

стены, обросшие чешуей,

встретились каменными крестцами —

стали одной семьей.

Так, бесконечное время празднуя,

улицы спутанные, густые,

сплошь покрывает загаром красная

пыль, занесенная из пустыни.

Так же несутся, сбиваясь в тучу,

ласточки на закате

над Ватиканом,

над Авентином.

Кто их так учит —

в плотном на миг застывать охвате,

взмахом кружить единым?

Ходит туман,

накрывает горы,

склоны с проборами боковыми,

башенные селенья.

Время движеньями круговыми

учит выстраивать укрепленье

в воздухе без опоры.

На знакомом 64‐м и незнакомом 115‐м добрались до Американской академии. Во внутреннем дворе по стенам тут древности, во дворе фонтан. Огромный дворец, тихо, люди – редкость. Я пока здесь осталась.

31.12.2019

Забыла написать про вчера, что в поезде еще начала читать вступительную статью прекрасного Романа Давидовича Тименчика к венецианской антологии, но туман и Тоскана отвлекли, я скоро исправлюсь! Больше всего пока нравится про Диккенса: «Диккенс был в Венеции в 1844 году и признавался: „Я никогда раньше не видел такой вещи, чтоб так боялся ее описывать“. Очерк о ней он написал в виде сна».

Еще забыла записать, что в 64‐м автобусе римский нестарый беззубый старичок научил нас, что билет надо компостировать не тогда, когда вошел, а тогда, когда автобус поедет. Я ему сказала: «Спасибо за науку!», он очень хорошо рассмеялся.

В Риме сразу возникло чувство прелестной свободы и родства этому городу, а как, почему, не объяснишь. В нем так много настоящей, непоказной красоты, что каждый поворот улицы одаривает того, кто готов видеть и чувствовать. Это может быть горстка опавших листьев на ступени, зеленый попугай в кроне дерева (мы сегодня их видели!), размытые, но еще различаемые гигантские фрески, сделанные грязью, которыми в 2016 или 2017 году украсил часть набережной Тибра Уильям Кентридж (а я помню их только что нарисованными), треугольный дом в переулке, свет и тень, пролет лестницы, нога каменного ангела – что угодно…

Трудно не упустить чего-нибудь, описывая мой маршрут дня, но я попробую.

Утром я пошла изучать сад Американской академии, тот, что поближе к палаццо (В. говорит, что есть и другие). Он очень красив: лавочки деревянные, трава зеленая, огород и оливковые и лимонные деревья, пинии, цветущий мелкими голубыми звездочками розмарин, а за ним – ирисы. Разные дома-службы, в высохших плетях. Завтра утром сяду там рисовать. А сегодня – пошла вниз, к Трастевере, мимо Испанского лицея и Ботанического сада. Первая церковь, которая меня встретила, была борроминиевская Santa Maria dei Sette Dolori. Там со мной говорила чудесная бабушка-монашка, потом я зашла еще в те, что встретились по пути: Santa Dorotea и San Giovanni della Malva.

Вышла к Тибру, по Понте-Систо перешла на тот берег, мимо галереи Спада, палаццо Фарнезе, Кампо-деи-Фьори дошла до Santa Maria in Vallicella, возле которой была открыта (а я раньше в ней не бывала) дверь в ораторию Св. Филиппа Нери. Я зашла во двор – никого, поднялась по лестнице и попала в чудесную старую библиотеку Валличеллиану. Там и старинные книги, и современная выставка рисунков, и – такие высоченные деревянные лестницы, чтобы взбираться к верхним полкам шкафов, которые я знаю по любимой картинке Шпицвега, а в наших московских библиотеках не припомню, чтобы видела (или забыла?). Потом немного порисовала на набережной, вернулась за В., и мы доехали до Santa Maria in Cosmedin, зашли в нее и в крипту, поднялись на холм и побывали и в Сан-Сабине, и в Сан-Алессио (и в крипте), и в Сан-Ансельмо. Со смотровых площадок глядели на начинавшийся и отгоревший закат над Римом. И во время праздничной новогодней вечерней службы зашли в Санта-Мария-Трастевере. Великий маршрут! И потом героический подъем по лестницам из Трастевере на Яникул.

Вид с крыши Американской академии – туманное утро в Риме 1 января 2020 года

В саду Американской академии в Риме

Теперь сидим дома, вспоминаем новые года у М. А., скоро пойдем на крышу (В. нашел выход туда, обследуя Американскую академию в мое отсутствие) встречать 2020 год.

01.01.2020

Утром пошла на кухню (она тут общая) и увидела в окно невероятный лимонный восход над Римом (Академия в плане представляет собой каре, кухонное окно на восток, а наше на север и во внутренний двор, зато из него виден кипарис и фонтан). Никуда не уходила, просто поднялась на крышу и рисовала дальний вид на Рим (голубой и белый туман и слои, опять ничего не получилось), а потом спустилась в сад, рисовала там ровный газон, кресло, стриженые кусты, кипарисы. Этот рисунок вроде не так уж плох, но тоже совсем не то, что я хочу, как часто бывает.

Первого января сидеть на лавочке в Риме и рисовать! Какая наглость! Или – какое счастье! Или – какой сон!

Потом я показывала В. дорогу в Трастевере, и мы дошли пешком до площади Святого Петра. Я, как Веничка, сколько раз была в Риме, а в соборе Св. Петра не была ни разу (или была в 2004 году, а это не считается, я тогда мало что понимала про этот город). Мы простояли в очереди полтора часа. Как сказал паренек перед нами, «на площади Святого Петра мы принимаем солнечную ванну», потому что почти вся она днем была залита солнцем (сейчас я пишу и чувствую, что щеки розовые от загара). Дети, старики, собаки, монашки, священники, все языки и человеческие типы в этой очереди!

Сначала собор подавил меня своей роскошью и гигантскими размерами, а потом как бы подчинил своим законам. Далеко, за балдахином, шла недоступная нам служба с присутствием кардиналов. Мы спустились в крипту, где, миновав прекрасные фрески (чьи?), прошли мимо папских усыпальниц и гробницы св. Петра. Потом возле «Пьеты» Микеланджело нашли гробницу Иоанна Павла II, я села, уставилась в черно-белую мраморную плиту ограды, стала вспоминать, как проспала в 2004 году обращение папы к городу и миру, потому что всю ночь гуляла по Риму с МГ, и теперь с этим всегда жить, как всякий раз радовалась любой встрече с его изображением или словом, и тут уж слезы сами собой потекли из глаз, и что уж говорить… В. меня понимал и жалел. А утешили совсем две маленькие близняшки, обнимающие друг друга на деревянном помосте для молитвенного преклонения колен. Одна из них смешно встала кверху попой в розовых колготках и пританцовывала под церковную музыку. В. объяснил мне, что в одной из капелл мозаика сделана по рисунку Ахилле Фуни, чьи картины нас так поразили на выставке в Виченце. Неожиданность!

Потом мы обогнули замок Св. Ангела, прошли мимо любимых моих берниниевских ангелов и зашли в ресторанчик Opera на виа Паола. Мы остановились там от усталости, а это было везение. Потому что там был аккордеонист; и сначала он пел и играл один, а потом к нему присоединилась прекрасная певица, настоящая оперная актриса, и мы словно побывали в театре. Потом по виа Джулия дошли до Понте-Систо и оказались в Трастевере. В. пошел к себе на Яникул, а я к себе, в женскую гостиницу Orsa maggiore, потому что так у нас запланировано на несколько ночей. Я всегда в ней останавливаюсь, когда одна в Риме. Она в двух шагах от Фарнезинской виллы.

02.01.2020

Утром у меня была назначена встреча у египетского обелиска рядом с Латеранской базиликой, мне передавали ключи от будущего временного жилья. Так трудно рассчитать дорогу, все-таки Гугл Гуглом, а Рим Римом. Я и шла, и импровизированно вскочила в автобус, и на метро ехала, и все-таки на минуту опоздала. В Сан-Джованни-ин-Латерано я была раньше, не очень-то туда хотела опять – трудная для меня базилика, хотя и хранит бесценные реликвии. И площадь перед ней не люблю. Уж очень огромна. Но я решила побывать и в ней, и в соседней Санкта-Санкторум, и в баптистерии. Ничего не скажу, кроме того, что я поднялась по святой лестнице и молилась. Перед лестницей продавщица билетов так неприятно тараторила, что я не захотела покупать у нее билет в Святую капеллу, о чем, конечно, теперь страшно жалею.

Потом я пошла не той дорогой, благодаря чему оказалась в двух чудесных местах. В парке виллы Челимонтана, где было солнце, кипарисы, зеленые попугаи, римские белые статуи без голов, еще один египетский обелиск и собачники. Я села на лавочку и стала рисовать.

А потом случайно завернула в открытые ворота и попала в удивительный круглый храм, весь расписанный фресками, тема которых – муки, которые претерпели святые страстотерпцы. Базилика Санто-Стефано-Ротондо. Я и не знала о ней. Совершенно потрясающая.

А хотела я попасть в Сан-Клементе и в Санти-Кватро-Коронати, но обе были закрыты. Санти-Кватро-Коронати, пока я шла вдоль ее стен, показалась огромным хмурым замком (вход в первый внутренний двор через единственную в Риме башню, сохранившуюся со времен Каролингского возрождения). Во внутренних дворах играли двое детей, а третьего, лет двух, мама положила прямо на мраморную ступень и меняла ему памперс. Такого я тоже никогда в жизни не видела! В эти церкви я еще вернусь. А пока я просто рассмотрела фрагмент замечательной фрески во дворе, вроде бы Джанбаттисто Нальдини, если я правильно разобралась.

В парке виллы Челимонтано

Чудом вскочила в третий трамвай и успела к двум вернуться к В. в Трастевере, но почти совсем без сил. Мы пошли на тот берег, посмотрели галерею Спада, доехали до палаццо Бонапарте и отстояли маленькую очередь, чтобы попасть на выставку «Тайные импрессионисты» – тайные, потому что в основном работы из частных коллекций. Просто я понимала, что мне нужен глоток чистой воды, а это и был такой глоток.

Замечательная выставка и новое для меня имя – Achille Laugé. Одна всего его картина, но какая выверенная! Образец мысли! И Сислей, и Берта Моризо, и Кайботт – первоклассные! И Моне!

Я ожила, и нашлись силы подняться по лестнице к любимой моей Санта-Мария-ин-Арачели. Вот она – теплая, там все родное, там мне хорошо. И там – лучший вертеп из нескольких десятков, увиденных в эти дни.

И как же я не упомянула про балкончик палаццо Бонапарте! Такой уютный, расписанный незамысловатыми фресками, и вид с него – из‐за полуподнятых жалюзи – на толпу, текущую по краю площади Венеции!

03.01.2020

Сегодня моему внуку Филе исполнилось четыре месяца. Мы давно с ним не виделись, хотя по Машиным фото- и видеоотчетам я капельку представляю, как он вырос. Разлука размером почти в половину его жизни!

Прелесть раздельного житья с В. – наши свидания у ворот Трастевере днем и провожания вечерами.

Сегодня день тихого хода (написала, посмотрела на шагомер, 17 тысяч шагов, это после вчерашних 23 с половиной стало казаться тихим ходом).

Утром пошла в магазин, а ближайший хороший – на другом берегу, на улице, которая продолжает ось Понте-Систо. И было мне платановое счастье – просто идти вдоль красивой и сильной реки и любоваться деревьями, освещенными солнцем. Я шла, помахивая сумкой, как девочка Женя за баранками. Считала чаек вместо ворон, пела песенки («Ой, да не вечер, да не вечер…»). Потом обратно той же дорогой (другой не хочется).

Позавтракала и пошла рисовать Трастевере и ждать В. Я сажусь на ступеньки прямо в пальто. Оно меня так выручает, любимое, французское, но подкладка уже давно рвется, надо новое, я хожу и поглядываю, ища замены, но ничего не нахожу. (Значит, и другого пальто тоже не хочется.)

С В. мы отправились на виллу Фарнезину, где фрески Рафаэля, Содома, Перуцци и Пьомбо. Там ходишь или сидишь в старинных креслах и улыбаешься. Внезапно встретили московского знакомого, поэта Александра Пивинского с сыном. Бывает же!

На вилле проходит выставка о рецепции Леонардо. Аноним XVI века нарисовал нагую Джоконду, копии работ XVI–XVIII веков. Как эта выставка не идет к Фарнезине! А второй этаж и просто испортила. Я так отлично помню свое первое впечатление от зала с архитектурными обманками, с этими вымышленными колоннами и нарисованными «римскими» пейзажами, чередующимися с настоящими, видимыми в окно! А теперь окна закрыты, картины перегородили все пространство. Я расстроилась! Но все равно вилла прекрасна! А на выставке прекрасна безоговорочно одна работа: дама Больтраффио (Форнарина Рафаэля не в счет!).

Вилла такая легкая, разнообразно легкомысленная, что выходишь помолодевшим.

Мы потихоньку поднялись на Яникул, где В. заказал для меня обед, и я смотрела на пестрое веселое общество обитателей Американской академии. А вечером пошли в парк виллы Дориа-Памфили (это в двух шагах), где пинии неистово пламенели, как пастернаковские сосны, на небе было «набрано: закат! закат! Закат». А отвернешься от заката – начинается какое-то вечернее волшебство-колдовство-кружение зеленого сумеречного вокруг белых статуй и фонтана. Где-то там футбольное поле и играют, и летают зеленые попугаи, и ты идешь по зеленой траве, сидишь на свежеспиленном стволе (В. испачкался смолой – осмолился), рисуешь закат и сам уже не знаешь, человек ты, или ветка этого спиленного дерева, или член веселого общества мраморных людей. Ноги идут как могут – медленно, но они уже научились чувствовать кладку каменной мостовой и не удивляться ей.

Мы шли из парка почти в полной темноте (но месяц уже так вырос и светил вовсю) и говорили о том, что в Риме церкви не так часто звонят, как в Венеции, а почему, неизвестно…

04.01.2020

Сегодня очень насыщенный день. Я побывала в галерее палаццо Колонна и вместе с В. посмотрела музей этрусков на вилле Джулия и музей современного искусства рядом с ней. Завтра рано утром в Ассизи. По дороге в поезде, может быть, напишу что-то про сегодняшний день, а пока сил нет. Три таких собрания за день! В нормальной жизни хватило бы и одного зала любого из этих музеев на неделю – думать и переживать. Но кто сказал, что у нас нормальная жизнь?

05.01.2020

Вчера утром я наконец прошла по ближайшему к моему жилью мосту, Ponte Giuseppe Mazzini. Первый раз я оказалась на нем пять лет назад, и уже тогда там был устроен маленький санктуарий (наверное, нельзя тут это слово употребить, но я не знаю, как сказать) в память умершего в 2012 году двухлетнего мальчика. В просветы бетонной ограды были воткнуты цветы и мягкие детские игрушки. В другой приезд я однажды видела, как возле этого места остановилась машина и молодая еще женщина вместе со своим спутником привезли новые цветы. Я тогда поняла, что это бедные его родители. А вчера я увидела, что к цветам и игрушкам прибавилась фотография с подписью. Все это важно для меня, тут не менее значимая точка города, чем Сант-Алессио или медный памятник Иоанну Павлу II возле Термини.

Памятник папе Иоанну Павлу II у Рома Термини

Потом я доехала до площади Венеции и прошла на форум Траяна, к волнующим меня, когда я смотрю с Яникула на панораму Рима, двум куполам, двум церквям. Обе были закрыты. Издалека они кажутся близнецами, хотя таковыми не являются. В двух шагах от них была любимая моя улица via della Pilotta, на которой и стоит палаццо Колонна, принадлежавшее некогда знаменитому римскому роду. Осмотреть прекрасное собрание картин в этом дворце можно только утром в субботу, я случайно прочитала об этом в пятницу, и план на день определился. Я совсем не знала, что там найду, и была счастлива встретить Бронзино, Козимо Тура, Боттичелли, Пьеро делла Франческа, Карото и многих-многих еще. Зал с Козимо Тура, Боттичелли, Пьеро делла Франческо называется зал «примитивов». Я сразу вспомнила, как однажды в музейной крипте – кажется, в Фолиньо – чтобы пояснить сопровождавшему меня служителю, почему я так долго зависаю перед каждой фреской, показала в телефоне фотографии своих картин, и он воскликнул: «О, примитиво!»

И вот вчера я стояла перед маленькой доской Пьеро делла Франческо, где все кажется таким простым, и думала: «Хоть раз бы нарисовать дверной проем, как это получается у него!» Несколько разноцветных колонн-полос, и пространство создано…

С В. мы поехали на виллу Джулиа на прекрасно дребезжащем зеленом трамвае, каких в Москве уж нет. Я немного жалела, что стало облачно и сразу изменился характер города. Но птицы пели, а длинные этрусские статуэтки были так прекрасны, что примиряли и с облаками. В полутьме шли в музей современного искусства, собрание которого очень разнообразно и замечательно. Удивились, что там отличная скульптура Паоло Трубецкого и его портрет работы Репина, хороший. Три скульптурки Дега, танцовщица и две лошадки. По одной картине – но экстраординарных – того же Дега, Сезанна, Ван Гога, ван Донгена. Всех не назвать.

Три собрания в голове пронеслись, как три вихря.

А сегодня мы поехали в Ассизи. Я – в четвертый раз в жизни, В. в первый. По дороге видели, как горы внизу окружены желтоватым туманом. В. вспомнил: «Ночевала тучка золотая на груди утеса-великана». А я умилилась: с детства знаемые, а ведь какие удивительные слова. «Ночевала тучка» – таких слов не придумаешь, они боговдохновленные.

В Ассизи решили поехать на автобусе до конечной, чтобы не подниматься, а спускаться в город. Как я люблю этот поворот, когда от площади Маттеотти идешь по улочке к Сан-Руфино, вдруг смотришь влево, и перед тобой предстает прекрасный его фасад. Я пребывала в самом безмятежном настроении. Но в Сан-Руфино мы с В. разбрелись в разные стороны и… потеряли друг друга. Это почти невозможное дело, ведь церковь полупустая. Я обошла все места, В. исчез. Я вышла на площадь, которая пять минут назад казалась мне прекрасной. В. не было. Я звонила ему, посылала эсэмэски, простояла на одном месте минут двадцать и пришла в отчаяние. Как сквозь землю провалился! Все для меня померкло, я бессмысленно ругала В. как только умею. Вдруг он появился как из-под земли (а так и было, он бродил под храмом, в крипте, думая, что и я там) и говорил, что это я пропала, это я перестала его замечать в церкви, что он меня там везде искал и не нашел. Так мне стало тошно от неправедных обвинений, от испорченного дня, что и в Санта-Кьяре, любимейшей моей церкви, досада не проходила, и в кафе, куда мы зашли перекусить. Все эти улицы, весь этот любимейший город были как бы осквернены этой необъяснимой историей. Я привела В. на городскую площадь, где любимейшие мои веселые фрески в арке напротив церкви Санта-Мария-Сопра-Минерва, которую так превозносил Гете. В. смотрел их бегло и равнодушно. Так мы и шли в сторону Sacro convento, а на площади перед базиликой В. обратился ко мне с просьбой перестать обижаться, чтобы войти в церковь с легким сердцем. Я молчала. И вдруг у входа в нижнюю церковь я увидела того человека, которого встретила в автобусе в свой второй приезд в Ассизи. Одетого, как Франциск, в мешковину, босого, на таком холоде. Это был он, Массимо. Тогда, в автобусе, я спрашивала у него, счастлив ли он, а он смотрел на меня, улыбался, качал головой и говорил, что счастливы были Иисус и Франциск. И это после встречи с ним я услышала слова «Всех дел не переделаешь, а главное ты уже сделала» – и долго не знала, о чем эта фраза, а потом поняла: это же про буквы, мне можно больше не ходить в архивы и не готовить чужие книги! И я стала рисовать.

Мой ассизский человек

И вот – сегодня, спустя три года, я опять встречаю его! Я напомнила ему нашу встречу, он пожелал мне благого делания (не знаю, как еще перевести beneficio в данном случае, не благополучия же!). Я познакомила его с В. И вот, когда мы, простившись с ним, вошли в церковь, я сказала В., что это настоящее чудо, эта встреча, и заплакала. И перестала сердиться на В. и весь мир. Могут подумать, что – ну какое там чудо, этот Массимо, значит, тут частый гость. Но это не так. Он ведь живет в хижине на дереве, знаменит на всю Италию тем, что молился на площади Святого Петра, когда выбирали папу Франциска, под проливным дождем. И просил, чтобы избрали Франциска. А никто в мире не знал, ни кого изберут, ни какое новое имя выберет избранник. И когда мы в декабре 2017 года были в Ассизи с Леночкой В., его не было. А сегодня – был! И это чудо. И я сегодня придумала, какими словами молиться за маму: «чтобы маме на небе хорошо жилось». И мы побывали и у могилы Франциска, и в церкви Санта-Мария-делла-Анджели, внутри которой маленькая старая церковь, где молился Франциск, Porziuncola. Вот такой трудный, странный и чудесный сегодня был день. Испытание, закончившееся чудом.

Ваня

06.01.2020

В. немного простыл и сегодня остался у себя в Академии, и я целый день гуляю одна. Утром опять пошла в Санти-Кватро-Коронати, было открыто, я успела обойти церковь с прекрасными фресками разных веков, и началась служба. Сначала собирались одна за другой монахини, большей частью молодые и очень красивые. Две в белом, остальные в черном, только краешек белого плата из-под черного и белый воротник. Я прекрасно понимаю, как в них легко влюбиться. Так как фрески были конца XVI или начала XVII века, то и мысли в голову приходили романтические, грешная я душа. Когда все собрались, монахини запели. Ничего красивее не слышала, чистый ангельский хор. Потом, после двух молитв, они замолчали, переглядывались с улыбками, одна беспокойно переходила от левой к правой стороне и обратно. Потом выяснилось, что по чину службу должны продолжать мужчины-священники, а они почему-то опоздали. Но вот они появились, и пение и чтения продолжились, а проповедь говорил священник средних лет, я поняла только, что он рассказывал о Капелле магов в болонском Сан-Петронио, где мы не так давно побывали с В. Всю службу (сегодня праздник Епифании) я рисовала.

Хор в Санти-Кватро-Коронати

Сначала монахинь, а потом стала перерисовывать центральную фреску, если я правильно поняла – Noli me tangere, но очень странную по композиции. Справа женщина облокачивается на какой-то ухват для углей, а ту ее руку, которой она дотронулась до одежд Спасителя, мы едва видим. Он повернул к ней лицо, и художник отлично передал внезапность этого движения. За Спасителем еще две фигуры. Хотела бы я рассмотреть их поближе! А на дальнем фоне мраморная статуя, с развевающимся плащом, но показан только низ туловища и верх голых мраморных ног. Так это странно, и так куртуазно. Я не сразу оценила, какой мастер рисовал эти фрески, а только в процессе перерисовывания. Самый лучший способ прожить – нарисовать. (Ааа! Я прочитала сейчас, что это совсем другой сюжет, история пяти Сирийских мучеников! Невежа и недотепа я со смешными фантазиями!!! А художник – Джованни да Сан-Джованни.)

А потом я дошла до Сан-Клементе и разглядывала там прекрасные фрески и синопии Мазолино и мозаику в центральной абсиде. Но должна признаться, что ассизская фреска с распятием в нижней церкви для меня непревзойденная. Там происходят удивительные вещи, несмотря на отсутствие большого куска, на котором должна быть Магдалина у подножия креста. Зато столько всего другого. А у Мазолино замечательное «Благовещение», в верхних частях стены над аркой (не хватает мне слов, грустно от этого).

Потом я прошла через парк Оппийского холма (солнце! птицы! розы цветут!) мимо Колизея к метро, чтобы поехать на вокзал, а там – куда-нибудь. Ближайший поезд шел мимо Терни, памятного по вчерашним заоконным впечатлениям, и я решила, что час дороги – это прекрасно, а цель была – погулять по полю или склону горы-холма. Глупо, да?

И вот опять прекрасные деревья проносятся мимо меня. Я бы хотела нарисовать каждое! И вот я схожу с поезда. Первое, что встречает гостя за вокзалом, – какой-то гигантский поршень или пресс, который выжимает 12 тонн. Вместо памятника! Горы вдали, но я зачем-то час брожу по городу, чтобы найти хоть что-то красивое. Тщетно! Нет, вру, я дошла до старой церкви Сан-Франческо XIII века. Она была закрыта. Тогда я решила вернуться к вокзалу, чтобы пройти к другим горам, ближайшим. Перешла пути, какие-то постройки, словно декорации фильма «Сталкер», наконец дорога и тростниковые заросли выше головы, но эта дорога привела меня к проволочному непреодолимому забору с надписью, что это владения Трениталии. «Терни, зачем вы готовите терни?» – стала мурлыкать я под нос, и единственное, чем мне пришлось утешиться, – это подъем на какой-то мост через пути, с которого я пожирала глазами недоступный мне холм с кипарисами, оливковыми деревьями и дубками, освещенными закатным светом. И уже на платформе, за минуту до прихода поезда, удивительное зрелище – огромная стая птиц, которые снизу в полете, подсвеченные солнцем, казались не черными, а огненно-оранжевыми, каждый взмах крыла, как лампочка загоралась. Но это длилось мгновение.

Холм у станции Терни

07.01.2020

Сегодня рекорд шагов: 26 884.

Утром я погуляла недалеко от дома приютивших меня друзей. Первое, к чему захотелось пойти, были Латинские ворота, за ними маленькая церковь San Giovanni in Oleo, я прошла маленький парк Сципионов и поглядела на их гробницу через закрытую решетку, вышла к воротам Св. Себастьяна, там музей стен Рима, но я не вошла в него, а пошла по старой Аппиевой дороге, не очень углубляясь: она в тени, а я люблю солнце, и меня пугало оживленное движение машин. Повернув вспять, я была вознаграждена: навстречу мне шел старичок, который держал руки в карманах штанов ровно так, как это нарисовано Марайя в книжке про Пиноккио, когда два старика собираются отмутузить друг друга. Я в детстве боялась ее смотреть, там есть страшные картинки. А старичок был нестрашный, даже поздоровался, потому что на обочине дороги мы оказались как бы немножко в деревне, а не в Риме.

Я волновалась, как там В., и поехала его навестить – на двух автобусах, а по дороге на книжном развале за евро купила альбом Джанбаттисто Тьеполо. 44‐й автобус останавливается немного не доезжая до Американской академии, я сошла и увидела сад виллы Sciarra и старый фонтан. Перед фонтаном сидела немолодая дама и рисовала акварелью, я подошла к ней, и мы капельку поговорили. Она сидела на солнышке и рисовала простые вещи. Какая умница! А я протаскала сегодня весь день свой альбом, ни разу не открыв его.

В. еще болеет, поэтому на встречу с Аннелизой А. я отправилась одна. Опоздав на обещанный Гуглом автобус, поняла, что теперь я успею только пешком, и час шла через весь Рим – от Яникула до Испанской лестницы. Аннелиза уже ждала меня, такая уютная в своем берете, немного постаревшая, совсем чуть-чуть, хотя мы не виделись несколько лет. Она повела меня в свой любимый парк Боргезе, мы обошли его весь, а ведь это огромный путь. А потом на виа Венето разговаривали о Венеции, зашли во двор палаццо Барберини и прошли через сад, где Аннелиза показала мне деревянный домик, обшитый корой. Сказала: «Тут живут гномы». Провела к дому, где Гоголь писал «Мертвые души». Мы вышли к любимым моим Quatro Fontana. Фактически еще пол-Рима. Мы говорили обо всем на свете. Про поэтов – Олега Дозморова и Диму Веденяпина, про зеленых попугаев (у них зеленый крик, сказала А.) и уроки йоги на балконе индийского посольства, про детей и путешествия, про римский свет.

Испанская лестница

Не знаю, как я притащилась домой… Почти 20 километров за день пешком!

Вчера я вошла в метро около Колизея без билета, просто вслед за кем-то, сегодня в метро поняла, что на электронном табло показывают неправильную остановку, и не послушалась, горжусь и тем и другим как обретенными навыками. По дороге домой было настроение для покупки губной помады в Kiko, и я опять ошиблась цветом. «Незакрытый гештальт» – кажется, так в таких случаях говорят.

Чудесный день.

08.01.2020

Увидела на карте, что рядом с домом церковь Сан-Джованни-ин-Порта-Латина, и утром пришла к ней. Церковь открыта, но никого внутри нет, а она совершенно замечательная, с многоярусной колокольней, разными мраморными колоннами, старинным колодцем во дворе. Три алтарных окна с тончайшим рыже-бежевым мрамором, сквозь который бьет свет. В куполе алтаря фреска примерно конца XVI или начала XVII века с огромным лошадиным крупом, как тогда любили. А вдоль правого и левого нефов полустершиеся, но еще хорошо видные старые фрески, наверное, века XIII, с сотворением мира, женщины, грехопадением, изгнанием из Рая. Точно так же они идут в любимом моем соборе Сан-Джиминьяно, где я заплакала однажды от угла наклона между ангелом и первым человеком. Они соприкасаются там через большие пальцы ног, и Ангел отклонился от вертикали буквально на несколько градусов, но именно это отклонение родило чудо. Я потом рисовала эту санджиминьяновскую фреску…

Я бродила в этой церкви и медленно все рассматривала. Теперь люблю ее больше всех в Риме.

Потом, по совету О. А. Седаковой, я поехала смотреть круглые храмы. Сначала Sant’Agnese и мавзолей Констанции, а потом Сан-Лоренцо-фуори-ле-Мура.

У Sant’Agnese целая стена с плитами благодарений, не только старых, но и последних лет. Я поднялась по правой лестнице с античными табличками (катакомбы не работали) и прошла через двор. Небо голубело, пинии нависали, я заметила, что если их рисовать, то низ кроны должен быть почти черным. Мавзолей Констанции круглый, в куполе фрески, а вокруг нее пояс колонн с римскими старыми мозаиками, очень красивый, как бы равеннский (ну просто Равенна сразу вспоминается из‐за глубокого синего и золотого). Умилило, что форма спинок стульев, обитых зеленым бархатом, повторяет линию свода между колоннами.

Трудными пересадками добралась до Сан-Лоренцо, но он уже был закрыт. Пришлось довольствоваться фресками дворика перед церковью, отличными. Я пошла вправо от церкви и попала на римское кладбище, где не бывала никогда. Увидела могилу Гарибальди – огромная плита и только имя. Надгробья XIX века иногда сделаны по образу древнеримских, с бюстами супругов.

Потом надо было спешить на свидание с В. в Трастевере. Я долго-долго ехала на трамвае и опоздала (в кои-то веки я, а не В.).

Мы пошли вдоль Тибра к замку Св. Ангела и побывали там. На крыше замка встретили закат, а до того все смотрели сверху во все стороны на Рим, и – смешно так говорить – удивительная гордость за род человеческий, который создал эту красоту, переполняла сердце. В одном из переходов замка я увидела на стене стихотворение императора Адриана «Animula vagula blandula», стала читать его вслух, а последние строки мы прочитали с В. вместе. Я поняла, что тут могила Адриана. К горлу подступил комок слез. (Так и говорят – «комок слез»? Удивительно!)

Спустились и скоро разошлись. В. спешил на ужин в Академию, а я пошла гулять в сторону площади Испании. По пути заходила в антикварные лавочки. Забавно, что сначала охранника-негра, стоящего в глубине магазина, приняла за старинную статую. Потом купила себе платье и банан с помидором и поехала домой. Возле дома меня ждала, как мы условились, прекрасная Ю., приехавшая чинить горячую воду (я ночью спала под пятью покрывалами от холода). Ю. и воду починила, и за В. любезно заехала вместе со мной, чтобы ему не плутать. Утром рано встали и вот, едем во Флоренцию и Пизу на два дня[17].

09.01.2020

Встали ни свет ни заря. Из-за какого-то глюка гугл-карт мы почти рассорились с В., обсуждая время выхода, и я плохо спала ночью.

Поезд Italo домчал нас за полтора часа до Флоренции, наш друг Стефано Гардзонио и его замечательная аспирантка Ирис уже стояли на перроне, мы быстро пересели на пизанскую электричку.

Пиза совершенно завораживает. Она похожа на какое-то застывшее блюдо, а вечером, с луной в облаках – просто театральная декорация, наподобие той, что мы видели в палладианском театре Виченцы. Река делает вид, что не течет, поэтому дома отражаются в ней, как в зеркале. Велосипедисты (каждый второй) едут, не держась за руль, студентки сидят в университете на полу, разложив книги…

Путь в гостиницу вел мимо маленькой жемчужины, церкви Санта-Мария-делла-Спина. Нам повезло: она была открыта, и я видела копию «Мадонны с младенцем» Андреа и Нино Пизано (а подлинник – в музее Сан-Маттео, но я думала, что передо мной подлинник, так хороша эта работа Ал. Карпита, сейчас только прочитала сфотографированную днем подпись).

Нас очень тепло принимали, Стефано перевел наши стихи на итальянский, что как-то совсем невероятно и чудесно. Мы познакомились с Марко Саббатини (он отличный знаток ленинградской неофициальной поэзии и переводчик Кривулина). В. выступал первым, и за стихи я ему все простила. Люблю их.

Я сама уже какое-то внешнее существо по отношению к своим стихам, поэтому легко было их выговаривать сегодня.

Потом падающая башня и собор. Ночное небо делает их еще белее и грациознее. Баптистерий, в котором для нас привратник вдруг запел баритоном, – оказалось, что там в добавок ко всему невероятная акустика. Сказочный собор. Ничего подобного ему нет. Весь – легкость.

А потом еще час сидели у Марко С. и вдруг вспомнили о М. В. Панове и почти договорились, что аспирантка М. С. будет писать о Михаиле Викторовиче диплом. Хей-хоп! И читали стихи Валерия Попова, заедая сибирскими конфетами греческую водку.

10.01.2020

Нас поселили на ночь в гостинице Пизанского университета. Это бывший бенедиктинский монастырь на набережной. Утром я вышла посмотреть на близлежащую церковь, очень красивую, с многоярусным фасадом. San Paolo a Ripa d’Arno. Обошла ее кругом, нарисовала быстрый ее портрет. Зашла за В., и мы совершили шествие по пизанским музеям. Первым на пути было палаццо Реале. Там обнаружился вдруг Россо Фьорентино, «Ревекка у колодца», с вымышленными героями, изогнутыми, как любит Фьорентино, совершенно изобретательным образом. Фьорентино – редкость, и встреча с ним затмила встречу с Бронзино (каким-то слишком прямым тут – может быть, быстрая автокопия?). Потом не нашли ничего интересного в музее графики, зато – почти дрожа от холода – часа полтора бродили по залам музея Сан-Маттео, не знающим себе равных. И никаких нет посетителей! А там необыкновенно богатое собрание религиозной живописи, деревянной и каменной скульптуры XII–XV веков. Потом в палаццо Блю посмотрели выставку итальянских футуристов, одну картину Артемизии Джентилески и ее портрет (и то и другое «не мое»). Приехали во Флоренцию, где у нас было часа полтора до закрытия музеев, и отправились в Палатинскую галерею в палаццо Питти. Там можно было бы провести весь день, а у нас был час. И мы шагали от Рафаэля к Тинторетто, от Клуэ к Тициану, от Андреа дель Сарто к Боттичелли. Возле Питти нас ждал Ст. Г., мы немного прошлись мимо Санто-Спирито и палаццо Ручелаи, посидели в кафе и расстались. Надеюсь, не навсегда.

11.01.2020

Все-таки простудилась и я. Но весь день ходила: утром без Вани – в церковь Санта-Мария-делла-Паче, что рядом с Chiostro del Bramante, потом на проводимую там выставку Бэкона и Фрейда, потом сидела в кафе «Барокко» на площади Навона и рисовала, как мальчишки играют там в футбольчик, потом в палаццо Альтемпс, потом обратно к Кьеза Нова, там ждала опаздывающего В. Вместе с ним – музей Рима и в нем выставка Кановы. Потом проход по Ваниному маршруту: Навона, Пантеон, колонна Марка Аврелия, фонтан Треви и по пути заходили посмотреть Караваджо в церкви Сан-Луиджи-деи-Франчези.

Не стали, к сожалению, стоять небольшую очередь, чтобы посмотреть палаццо Мадама, открывающееся для посещения раз в месяц. Ужинали в хорошем «Ristorante Monreale Roma», где В. нравилась музыка. Заходили во все открытые церкви.

Главные впечатления дня: фрески Россо Фьорентино в церкви Санта-Мария-делла-Паче, живопись Siciolante da Sermoneta или Girolamo Siciolante там же (Рафаэль хороший, но эти двое мне были интересней), рисунки Кановы и его работы. Так легко видеть в нем совершенство. Знобит, ложусь спать. Завтра открыта Сант-Иво-алла-Сапиенца. Хочу пойти. Завтра переезжаю к В. в Академию.

Навона. Футбольчик. 11 января

12.01.2020

Ночевала, как и вчера, в Трастевере, в «Orsa maggiore». Небольшая комнатка, но пятиметровый потолок, чтобы открыть окно, нужно вставать на стул. Утром пошла знакомой дорогой через виа Джулиа и Кьеза Нова в Сант-Иво-алла-Сапиенца. Мимо меня проходил типичный римский старичок, ничто не предвещало, что вдруг в его телефоне громко и победно заиграет гимн Советского Союза. Я даже подумала, что это он во мне распознал русскую и дразнится. Но, видимо, объяснение какое-то другое, неведомое.

Любимый двор Сант-Иво неожиданно изуродован: наполовину затянут зеленой сеткой (ремонт) и ожидаемая внезапность чуда – воспарение купола Борромини – увы, редуцирована, потому что ремонтные ограждения съедают половину двора. Впервые заметила, что вся церковь как бы подпоясана человеческими головками – линия вдоль основания всего купола. Не помнила этой детали, обрадовалась, что узнаю новое в любимом давно пространстве. Внутри все, слава богу, по-старому, на лавочках целый класс взрослых детей внимательно слушает учительницу. Стоят смешные, пупсиковые ясли с волхвами, как и по всей Италии. У меня уже большая коллекция фотографий из самых разных церквей. Взрослые итальянцы кажутся детьми в этой своей любви к рождественским вертепам, часто с одинаковым восторгом старушки и дети восклицают «Как красиво!», глядя на лишенные, на мой взгляд, художественного вкуса инсталляции (правда, не знаю, чем лучше усредненная живопись XIX и XXI веков и в наших российских церквях). Но созерцать такой вертеп в пространстве выдающемся, таком как борроминиевское Сант-Иво, особенно странно. Тут, видимо, должно включиться христианское смирение и заключен какой-то урок, но у меня не получается его извлечь. Сакральное не может быть некрасивым. Или не должно.

Потом я пошла куда глаза глядят и попала сначала в Св. Евстафия (там вертеп – чудо техники и остроумия, и декорации изображают близлежащие дома, и водичка льется, и веретено крутится, и дрова колют – то есть часть фигурок в движении), а потом – в Пантеон. Сказала, что на мессу, и полицейский меня пропустил. И вот – утренняя месса в Пантеоне! На итальянском, английском и испанском! И очень красивое пение.

Потом я вернулась в Трастевере за рюкзачком и – подвиг – взошла на Яникул из Трастевере пешком. Отдохнула у В. часок, и мы выдвинулись в палаццо Барберини.

Ехали на перекладных. Пока ждали второго автобуса, заметили, что вся стена с придорожной Мадонной в сердцах и плитах благодарности за чудесную помощь. Современные таблички! Стекло розария все в бумажках – просьбах и моленьях.

В Барберини тоже новшества. Часть залов закрыта, и обновлена развеска. И Рафаэль, и Эль Греко сняли с привычных мест, но вышло лучше, чем было. И появились – видимо, из запасников – новые работы, которых не припоминаю (я в Барберини четвертый раз).

Вчера на первом месте для меня был Эль Греко, как и раньше: портрет Эразма Роттердамского Метсиса, Филиппо Липпи и – как и раньше – Джулио Романо. Смешные барбериниевские кошки позировали, сидя на портиках во дворе. Не убегали и не ласкались. Просто жили и наблюдали за нами.

А вечером мы были званы на ужин к Аннелизе. Шли пешком мимо моих любимых Кватро-Фонтане, мимо Санта-Марии-Маджоре, а не зайти в Санта-Прачеду, хотя мы опаздывали, я никак не могла. Вообще странное чувство последних дней: я, как инспектор, хожу по Риму и проверяю, все ли на месте…

У Аннелизы прекрасный дом, весь в картинах и рисунках ее мужа Руджеро Савинио. Он племянник Де Кирико и сын писателя Альберто Савинио. Замечательное отношение к прошлому: на стенах портреты и фотографии родственников из далеких времен, семейные реликвии. Мне было очень интересно познакомиться с Руджеро и дочкой А. В разговоре тут же подтвердилось первое впечатление: очень мягкий, умный, талантливый человек, замечательный художник. Я захватила с собой папку своих венецианских рисунков и устроила маленькую ковровую выставку (на полу). Потом Руджеро выбрал одну картинку (вид из нашей кухни на переулочек старого театра), и я ее подарила на память о встрече.

Возвращались на трех автобусах. В. никак не поправится, бедный, на другой день остался дома. И я уже тоже очень устала. Рим прекрасный, но хочется домой.

13.01.2020

Аннелиза вчера показала три полки толстых тетрадей: дневники, которые она ведет с восьми лет. Я тоже храню мои дневники (с пятого класса), но они часто в разнокалиберных блокнотах, на отдельных листочках, между кулинарных рецептов и архивных выписок для словаря «Русские писатели». А Аннелизины все как на подбор, примерно одного размера, там, думаю, много интересного. Она подарила книгу своих стихов в переводах Л. Лосева, М. Еремина, О. Дозморова. Стихи ее дневниковые, это я знаю по себе, так как когда-то была удивлена, прочитав ее стихотворение о нас в журнале, не подозревая о том, что личный разговор может стать стихами (мы познакомились почти десять лет назад в Елабуге). Еще она показала духи, которые ей подарила Мария Моисеевна, мама Бродского. Прошло столько лет. Река времени. И вот – флакон старых советских духов (почти полный) в старом римском доме…

Утром я торопилась на встречу к «Устам истины», шла с Яникула (сначала написала с прекрасной ошибкой «Яникуда» – именно так: я никуда) пешком, через Трастевере (я люблю там ходить, чтобы солнце в глаза: ничего не видишь, только силуэты прохожих и длинные тени), мимо острова и Синагоги, мимо Бычьего Форума и Casa dei Crescenzi (где я наконец разглядела полустершихся человечков на фризе). Замерзла, ожидая. Встреча перенеслась на час. И я пошла греться капучино в Antico caffè del teatro di Marcello. Потом отдала ключи от квартиры прекрасному А. К., перепутавшему число 13‐е с третьим днем недели, средой (родственная душа, я бы тоже спутала в чуть более расслабленном состоянии), и отправилась в капитолийские музеи. По дороге увидела открытой церковь S. Maria della Consolazione, она перед форумом на Капитолийском холме, рядом с офисом римских карабинеров. Там прекрасные фрески Zuccari и Marzio di Colantonio и барельеф помощника Микеланджело Raffaello di Montelupo. Я ходила одна, лучи света делали желтый потолок бело-золотым.

Потом музеи Капитолия, в которых раньше я оказывалась ненадолго, а теперь рассмотрела подробно не только пинакотеку с прекрасными и очень простыми портретами «Молодого человека» Беллини и Караччи, тремя Веронезе (причем «Похищение Европы» один в один повторяет то, что во Дворце дожей, и опять вызвало мой вопрос, что ищет служанка под платьем Европы) и самой лучшей картиной – работой Веласкеса. Собрание фарфоровых статуэток, которые, конечно, навеяли мысли о Сомове. О римской скульптуре что и говорить. «Мальчик, вынимающий занозу» с недавних пор для меня – повод вспомнить чудесное стихотворение Айзенберга.

Вид на форум из-под арок дворца: маленькие человечки среди гигантских развалин, солнце, бессмысленность всего, что не труд и не любовь. Стыдно сказать, мне ужасно надоело быть праздно шатающимся зевакой. Я ничего не рисую последние дни, от этого грусть и чувство пустоты.

Потом зашла в Арачели. Солнце так хорошо освещало фрески Пинтуриккио! Я стояла и не могла никак уйти.

Потом, немного пройдя по Корсо, я завернула влево и вышла на магазин всяких штук для художников. Очень хотелось все купить, но я понимала, что мы и так стоим перед проблемой, как везти подаренные в этом путешествии книги, я и так решила выкинуть сумку с московской гуашью. Из окна автобуса, карабкающегося на Яникул, смотрела на закат и на два розовых облачка на небе, похожих на старинные страусовые веера.

В Академии забралась под одеяло и весь вечер так и лежала, устав. На ночь В. читал мне стихи Аннелизы в переводе Еремина.

14.01.2020

В. еще вечером решил, что остается в Академии, а я решила уехать из Рима в провинцию. На трех автобусах добралась до вокзала Термини, купила билеты до Кастель-Гандольфо, где мне хотелось посмотреть озеро, папский дворец и сады виллы Фарнезе. В электричку вместе со мной влетел пчелиный рой английских старшеклассников, они без умолку болтали всю дорогу, а когда показалось озеро, разом охнули и замолчали. Станция Кастель-Гандольфо расположена посредине горы, внизу озеро и городок, вверху папский дворец, к которому ведет петляющая автомобильная дорога, и я по ней зашагала. Озеро и горы вокруг него были так тихи и спокойны, сюда можно приезжать за этим покоем. И папа Иоанн Павел II после своих паломнических и миссионерских путешествий любил приезжать сюда. Из папского дворца озеро видно, как на ладони, и дали, дали во все стороны света. А нынешний папа сюда практически не приезжает, но огромный сад содержится целым штатом работников в идеальном порядке, по дворцу можно ходить только в присутствии карабинеров, вот я и ходила. Чудесная лоджия, расписанная фресками веке в XVI, портреты понтификов, в том числе и копия тициановского портрета Пия III. И портрет Иоанна Павла II работы Натальи Царьковой. Манекены, одетые в костюмы папских придворных. Тапочки и ризы пап.

А потом к назначенному времени я подошла к воротам, ведущим в сад. Самим там гулять нельзя. Еще с одной русской семьей (папа там в инвалидном кресле) я села в маленький поезд-автомобиль, нам выдали русский аудиогид и медленно показывали аллею кипарисов, аллею пиний, аллею вечнозеленых дубов, лимонные деревья, розовые кусты, фонтаны, античные развалины и театр, папскую ферму с коровами, осликами и гусями, гербы и лабиринты из самшита. Огромный ухоженный сад, в котором теперь иногда проводят даже спортивные соревнования. Раньше он был закрыт для публики, и только в 2014 году папа Франциск решил сделать его доступным для обозрения.

Казалось бы, чего еще желать? Но я прочитала, что соседние городки Альбано и Аричча соединены живописным мостом через ущелье, и, конечно, отправилась смотреть этот мост. До Альбано две остановки на поезде от Кастель-Гандольфо, а до Ариччи я шла минут двадцать пешком. Удивительные виды открылись с этого моста. Где-то далеко на солнце блестело море, виноградники и оливковые рощи по склонам гор. А впереди – замок, palazzo Chini in Ariccia. Я дошла до него, даже вошла, он обещал быть прекрасным, пинакотека в двести картин, даже русские художники есть (П. Ф. Соколов, портрет принцессы Витгенштейн, урожденной Барятинской), но до заката оставалось полчаса, идти обратно без солнца мне не очень хотелось, и я оставила замок, не посмотрев. Люблю такие дни, жаль, что без В.

15.01.2020

Последний день в Риме. Когда-то я нарисовала картинку с египетской стрелой на Пьяцца-дель-Пополо, потом ее купили, и у меня осталась маленькая тоска в душе по этому месту. Туда я и зашагала: длинная дорога с Яникула, через весь Рим. В Трастевере повезло заглянуть во всегда закрытые ворота, за ними оказался старый разрушенный фонтан. Перешла Понте-Систо и зайцем проехала несколько остановок на 23‐м автобусе, а когда он свернул на мост к собору Св. Петра, сошла, и пришлось опять переходить Тибр. Но перед тем я зашла в церковь Санта-Мария-Аннунциата на набережной, с красивым голубым фасадом, как бы встроенным в дом. Там сохранилась прекрасная фреска и изображение богоматери XIV века. У алтаря слева поставлен вертеп, я приблизилась, и большой священник-негр в колпаке и с книгой, которого я приняла за воскового, оказался живым. На мосту я остановилась и стала карандашами рисовать замок и мост ангелов. Просто чтобы подольше с ними побыть. В двух шагах о чем-то бурно разговаривали два восточных продавца всякой туристической ерунды. Чтобы рисовать карандашами, нужно такое терпение! Мы на днях разговаривали об этом с Руджеро, потому что в гостиной висят три его рисунка очень большого формата, и я поражалась не только его таланту, но и трудолюбию.

Немножко сердясь на свои ноги, которые выбирают известные им пути, набрела на памятную доску Бенвенуто Челлини. Я недавно переслушивала его воспоминания со смешными определительными придаточными с вечными «коих», которые беззастенчиво царят в русском переводе, – так ли в оригинале? Потом – круглый мавзолей Августа, потом – Пьяцца-дель-Пополо, с детьми, бегающими за мыльными пузырями. Я подумала, что и я тоже все время бегу за какими-то символическими мыльными пузырями, и загрустила. В Санта-Мария-Мираколи шла служба, и я причастилась. Корсо со сплошными бутиками и поющей арию из оперы Доницетти уличной певицей наводили тоску. Я заглянула еще в церковь Сан-Джакомо-ин-Аугусто и опять на перекладных поехала к В. в Академию.

Днем мы заснули. А вечером отправились в гости – в центр Вячеслава Иванова, руководимый Андреем Шишкиным (он и его помощники проделали колоссальный труд по научному описанию архива и освоению культурного наследия Иванова и его круга, всякий может убедиться, изучив образцовый сайт центра), но сначала зашли в очень древнюю церковь Сан-Саба на малом Авентине. Она наполовину в лесах, но открыта для посещения и совершенно нас покорила. Камни во дворе, античные мраморные фрагменты справа и слева от входа. На внешней стене изображение то ли охотника, то ли самого Св. Георгия, который, как я прочитала, жил здесь с мамой в давние времена. Внутри – под куполом – совершенно поразительное изображение Бога Отца, кажется, самое удивительное из тех, что я знаю… Два поворота, и мы «у Иванова».

Нас принимала прекрасная Мария Плюханова, с которой я познакомилась в Резекне на одной из тыняновских конференций. М. рассказала, что Вяч. И. жил совсем рядом и часто ходил в Сан-Саба. Мы рассмотрели коллекцию портретов и пейзажей. Самая лучшая работа – портрет Блока неизвестного художника. Самая страстная – портрет Лидии Зиновьевой-Аннибал, сделанный Маргаритой Сабашниковой. Мы обещали зайти на часок, а просидели, наверное, два или три. И очень жалели, что встретились в последний день нашего пребывания в Риме.

Вот и кончается мой итальянский дневник. Так и не знаю, зачем писала его. Чтобы не терять с вами связь? Чтобы потом вспоминать это путешествие? Бог весть.

И самолет снижается,

И кажется ему,

Что там Москва качается,

Как море, и ему

Все что-то обещается,

Не знаю почему.

2014–2020, Италия, Москва

Постскриптум. 3 августа 2020 года, написанный в ковидной Москве

Здравствуйте, сны и стихи-глухари,

воздух подслеповат,

десны царапающие сухари,

будущего кумкват.

Желтый с платановой челкой Тибр,

Арно, разжавший мостов кулак,

Брента петляющая и, как тигр,

Адидже, прыгающий во мрак,

Не улететь к вам, ни так ни сяк,

а дотяну ли, бог весть,

до проступившего, как синяк,

знания, что вы есть.

Иллюстрации

В Трастевере

Венецианское окно

Вольтерра

Ночью в Трастевере

Искья

Тьеполо в Москве

Мария выходит из Храма. Почти за Карпаччо

Искьитанские эфемериды. Рождение Венеры

Олимпия Мане

Сафо

Слепые Брейгеля

Два любимых дома в Венеции

Причал на Гранд-канале

Сусанна и старец. За Тинторетто

Дама. За Тьеполо

Юноша. За Рафаэлем

Алессандро Медичи. За Понтормо

Сретение. За Мантенья

Кампо Санта-Мария-Формоза. За Гварди

Новый мир (фрагмент). За Тьеполо

Пожар. За Гварди

Неаполитанский залив

Небо Венеции

Ангел. За Понтормо

Аква альта

Дорога к церкви Святой Елены в Венеции

Мальчик. За Понтормо

Церковь Всех Святых во Флоренции

Мальчик. За Бронзино

Венецианский букет. Слушая Нину Брагинскую про домашние семинары

Знает о смерти

Лукка

Мальчик из вапоретто. Айзенберг говорит, что похож на Гришу Дашевского

«Этого дома не существует». Мост на Калле деи Морти

Портрет Гварди. За Пьетро Лонги

Иосиф Аримафейский. За Джованни Беллини

Чайка на рыбном рынке

Тосканский святой

Листы из календаря по мотивам старинных тарелок из музея в городе Бассано-дель-Граппа, орфография старинная, средне-верхне-итальянская

Две картинки по мотивам рисунков Джандоменико Тьеполо

Трудный выбор Измайловских голубей

Автопортрет на Понте ди Меццо в Пизе

Примечания

1

Стихи Михаила Гронаса.

2

Юлия Немировская.

3

Дашевский.

4

В тюрьме.

5

Сильный в битве (лат.).

6

А теперь знаю: это протестанты. Церковь была посвящена победе католиков над чехами-протестантами в битве на Белой горе под Прагой (1620).

7

Из Яна Сатуновского.

8

https://dvoetochie.wordpress.com/2020/05/30/tatyana-neshumova/.

9

Стихи Евгения Герфа.

10

М. Айзенберг.

11

Писала это до пожара 2019 года. А увидев в фейсбуке кадры горящего Нотр-Дама – помню, что ехала в метро домой, – не удержалась и разрыдалась, потому что не представляю мир без него.

12

Кое-что можно посмотреть тут: https://www.wga.hu/index1.html.

13

Комментарий Игоря Булатовского, жившего в той же квартире за несколько лет до нас: «На этом месте, как я понимаю, был театр святого Кассиана, которым владело семейство Трон, если не путаю. Первый публичный театр в Венеции». Картинка осталась в Риме, была подарена (по его выбору) Руджеро Савинио и Аннелизе Алева.

14

Церковь закрыта (по-итальянски эти слова звучат похоже, и церкви часто бывают закрыты).

15

А теперь, в самоизоляции, мне некуда их надеть!

16

Западный вокзал. Отдельно стоящая вдали от других путей платформа.

17

Комментарий Всеволода Зельченко: «Все забываю Вам написать (хотя Вы и без меня наверняка знаете), что на тишайшем кладбище в Верано, где Сан-Лоренцо, в 1895 г. пришел побродить Вяч. Иванов и имел там мистическое озарение, после которого решил соединить жизнь с Зиновьевой-Аннибал. Он и похоронен был там вплоть до смерти дочери. А Гарибальди там (я тоже обратил внимание на эту плиту) какой-то (или какие-то) другие – Джузеппе Г. погребен на Сардинии, там целый мемориал».

Content

Татьяна Нешумова
Шестиногая собачка. Дневники итальянских путешествий

Предисловие

Вместо предисловия

2014. Рим. Первые шаги

2015. Июньское путешествие

2015. Сентябрьское путешествие

Лугано, Кампьоне

Сиена – Болонья – Модена – Мантуя – Парма

2016

Искья

Ассизи – Перуджа – Сполето

Венеция – Падуя – Верона

2017

Витербо

Путешествие с Леночкой и без

2018. Тоскана – Венеция

2019. К Антонелло да Мессина

Дневник 2019–2020 годов Calle del Campaniel

Постскриптум. 3 августа 2020 года, написанный в ковидной Москве

Иллюстрации

Примечания