Алексей Рачунь

Почему Мангышлак

© А. Рачунь, 2022

© Ю. Васильков, дизайн обложки, 2022

Вступление в Мангышлак

Идея этого путешествия занимала меня давно. Сперва она витала лишь вокруг озер Эльтон и Баскунчак, над горой Богдо и в дельте Волги. Особо прельщали цветущие лотосы и порхающие над ними фламинго и пеликаны. Где-то за ними брезжил и Каспий. Виделось, что где дельта Волги, там и Каспий.

Каспий был моей мечтой с детства, с того момента, когда я увидел в учебнике географии его выпирающую в Центральную Азию брюшину. Он вываливался из чрева моей родины циклопическим комковатым последом, внутри которого проглядывал плод, зарождение всякой цивилизации вообще.

Конечно, я тогда не был знаком ни с теорией Гумилева, ни с геополитическими умозрениями, но инстинктивно осознавал и необычность этого водоема, и инаковость места. Громадная синяя прорва Каспия манила меня всегда, всю мою сознательную жизнь. Где бы я ни скитался и ни таскался, эта блямба на физической карте мира мозолила глаза, как невозвратный вексель, который я должен когда-нибудь погасить.

Однако скоро сказывается лишь сказка, и то не всякая. Каспий ускользал. Один раз я его почти настиг. Это было больше двадцати лет назад, это был Дербент, это была ночь, и радушные хозяева местной негоции уже глубокой ночью, уже под руки отвели меня на печальный и пустой брег, где я ничего не разглядел. Ибо уже не мог. Это, конечно, оскорбление – являться к своей мечте в таком виде. Неудивительно, что у нас ничего не вышло.

Эльтон, Баскунчак, Нижняя Волга были ближе и мелькали постоянно рядом, обочь, на расстоянии вытянутой руки – бери и властвуй – но все равно мимо.

Я много раз бывал в тех краях транзитом, мимоходом и по делам. Заезжал с севера и юга, с правого и левого берега Волги. Пил водку на корейских бахчах неподалеку, а вот чтобы достичь Места – не получалось. Почти двадцать лет я ходил вокруг да около, оглаживал со всех сторон этот шершавый, сухой комок степи, а внутрь попасть не мог или не хотел.

Или не мог превозмочь сиюминутные обстоятельства, что тоже равно «не хотел».

И вот звезды сошлись. И мы собрались ехать.

Теперь наш путь удлинился и пролегал вдоль всего северного берега Каспия. Мы должны были посетить Эльтон, Баскунчак, гору Богдо, свалиться к Астрахани и отведать там дельты Волги, а затем двинуть вдоль Каспия по Казахстану в сторону Оренбурга, захватив по пути древнее городище Сарайшык на реке Урал.

Перед этим нам предстояло ответвление, чтобы поблуждать в меловых сплетениях гряды Актолагай и плато Аккергешин. Там, где из мягких, шлифованных сотнями миллионов лет боков ажурных склонов вываливаются под ноги шальным бродягам раковины-аммониты и позвонки ископаемых доисторических чудищ.

Но в целом, магистрально, мы не должны были отклониться значительно от северного побережья Каспия.

Корону этого путешествия мы должны были примерять на пышных холмах сказочной Башкирии и, таким образом в очередной раз венчанные на бродяжье царствие, помпезно завершить сей анабазис.

Таков был план. Стоит ли говорить, что он претерпел изменения.

Времени на подготовку маршрута было очень мало, и он намечался лишь по реперным точкам. В нашем распоряжении были автомобиль и тринадцать свободных дней, и этого хватало просто тютелька в тютельку. То есть без учета приключений, а тем более злоключений. Без происшествий и передряг.

Однако даже в былые, добиблейские времена, когда еще не существовало интернета, отправляясь куда-либо, я завел привычку, что называется, «насасывать» маршрут. Любая информация, хоть и в виде статьи-выжимки из «Большого энциклопедического словаря», но должна была лечь как лыко в строку, чтобы сплестись в пусть отрывочное, но представление о месте. Сейчас, в эпоху интернета, все это стало гораздо проще.

И выяснилось, что делать на Северном Каспии в общем-то нечего. Берега как такового там нет. Там есть камыши и плавни, они начинаются в ставшей вдруг топкой степи и идут-идут куда-то, на сотни метров, а порой и на километры, и оборачиваются водной гладью.

То есть на Северном Каспии нет берега, нет горизонта, нет прибоя – нет ничего, чтобы море предстало морем. Есть заросли, и заросли отнюдь не мангровые, как на выкрученных до фуксии цветастых экранах залов в магазинах электроники, а банальные заросли чахлого камыша.

Нет, наверное, где-то есть и берег, но надо знать места. Надо «насасывать» эти места, каких-то местных людей, возможно лихих каких-то аборигенов, промышляющих рыбной ловлей в заповедных этих и потому браконьерских местах… А осознание того, что Северный Каспий – это не совсем Каспий, пришло, когда мы уже и так пребывали в легком цейтноте.

И стало ясно, что ничего мы тут не «насосем» и маршрут надо менять. И цейтнот превратился в цейтнотище.

У нас оставались все те же тринадцать дней, однако не было понятно, куда ехать. Можно было махнуть рукой и ограничиться полумерами – взять Эльтон и Баскунчак, а затем мотыляться по степям от кургана к кургану, от менгира к менгиру и коротать таким образом дни.

Или просто сократить поездку.

Был вариант и с уходом на западный берег Каспия. Уйти с Волгограда на Элисту – и далее Махачкала, Дербент, кружение по горным дагестанским аулам и выход на Пятигорск через Грозный и Владикавказ.

Однако быстро стало понятно, что к такому сокровищу, как западный Каспий, нужно подходить более ответственно и тринадцати дней там точно будет мало. Не хотелось пройтись по вершкам, было (и есть) ощущение, что те места стоят куда более долгой и проникновенной мессы. Что звучат там совсем иные струны. А камертон души был настроен хоть и на Каспий, но на Каспий совершенно другой.

Тогда-то и появилось в нашем обиходе это слово – Мангышлак. И сразу же стало ясно, что вот оно, то самое Место!

Опять всплыл в уме тот самый приснопамятный учебник географии.

Город-сад Шевченко, где с помощью мирного атома опресняют морскую воду и превращают дикие пустыни в плодородные оазисы. Безжизненные, не вмещаемые ни в какой масштаб территории плато Устюрт. И все решилось само собой – мы едем на Мангышлак. Вот он, тот самый Каспий – детская мечта. Он именно там, где Мангышлак.

Наметили точки и места. Пятно на карте вдруг запестрело названиями, историями, легендами и достопримечательностями. Пустыня расцвела и стала оазисом. И отпали до поры вопросы – почему именно Мангышлак. Ну вот потому.

Тринадцать дней теперь вмещали в себя длиннейшие перегоны и лихие марш-броски. Нужно было успеть невероятно много, тем более что Эльтон, Баскунчак, Астрахань и дельту Волги с повестки никто не снимал. Просто теперь не было права на ошибку, а вероятность провала так и вовсе отметалась.

Оставшееся время мы посвятили подготовке автомобиля, плановым и внезапным его ремонтам и шлифовке маршрута.

Если честно, картина того, что нам предстоит, в голове не укладывалась.

По-хорошему, необходимо было резать по живому, жертвовать ради Мангышлака всем остальным – Волгой, Астраханью. Ехать в Казахстан через Оренбург и тем же маршрутом обратно, как все, не выделываясь.

Однако, даже не вмещая в себя масштаб, мы не отказались от идеи описать круг.

После я много раз говорил с разными людьми, таможенными и пограничными служащими, и все они недоумевали: почему именно так вы едете на Мангышлак?

Опять «почему». Опять «Мангышлак». Ну вот потому. Такая у нас околесная дорога. Как говорится, это не мы выбираем дорогу, это дорога выбирает нас.

И мы поехали, не вмещая в себя масштаба, расстояний, пути. Сели и поехали. Так началась эта дорога. Или путь.

День 1

Явление неба

Выезжали мы вечером, во взбитую в тесто муть и морось, и прогноз уверял, что так будет до самого Саратова.

Пермь к тому моменту заливало вторую неделю.

Это был холодный, злобный ранневесенний дождь, что взял в осаду Прикамье и набегал, как вражеское войско на крепостные стены, волнами приступа. Интернет пестрел картинками этих штурмов – над Камой, уминая ее катком, валил строй дождевых туч от неба и до самой воды и пожирал все.

В перерывах между этими приступами над городом висела морось, все газоны, все что не покрыто асфальтом, было заболочено, все было холодным, липким, мерзким. И наш отъезд воспринимался как избавление.

Потому и выехали почти в ночь: быть здесь, жить здесь даже лишние несколько часов не представлялось нам возможным. Мы рвались к Каспию, как к обетованной земле, где по преданиям всегда тепло, где цветут диковинные сады и не заходит солнце. Лучше мы эти лишние часы будем ехать по такой же дождевой хмари, пускай, но мы не останемся на месте, а пробьемся встречь солнцу.

И удивительное дело – прогноз врал, тучи рассеялись, не отъехали мы от Перми и сотни километров. Тучи, вопреки всем предсказаниям, были не везде, их согнало со всего неба, и всё небесное грозовое войско было там, над Пермью, держало город в непроницаемом черном кольце. А мы его прорвали. И всю дальнейшую нашу дорогу дождя мы больше не видели.

Пускай и потемну, но по прекрасной сухой дороге, одолев пятьсот километров, мы достигли Набережных Челнов, где и расположились на ночлег в хостеле.

Даже хостел, странноприимный этот постоялый двор, что пропускает через свое чрево потоки путников, показался нам каким-то особенно теплым и уютным после промозглой нашей, заходящейся в колотуне Перми.

День 2

Явление утра

На второй день мы планировали достичь озера Эльтон и заночевать там в палатке. Для этого нам нужно было, ни много ни мало, преодолеть 1200 километров, что, конечно же, требовало от нас полной концентрации и дисциплины. Даже несмотря на то, что участками (и обширными участками) путь наш должен был пролегать по местности безлюдной, степной, где, что называется, можно «валить на все деньги».

Однако на нас сильно подействовала вчерашняя перемена погоды. После утопавшей в хлябях Перми Татарстан казался почти что землей обетованной. И хотя за окном была обвисшая на колках струна бетонных заборов, где-то там, за заборами, брезжили райские сады.

Сборы затягивались, и мне пришлось прибегнуть к окрикам, чтобы собрать наконец свое «войско» – жену Аню и сына Сашу – и поставить его на марш.

Плутанув по собственной глупости по Челнам, мы выбрались наконец за город.

До сего дня этой дорогой я ездил за рулем всего один раз, до Самары, предпочитая путь через теплую, ламповую Башкирию, мою давнюю любовь и объект многочисленных грез.

Башкирия всегда казалась мне роднее, и пускай путь через нее выходил длиннее, но ее косматые, словно загривки башкирских лошадок, покатые просторы всегда наполняли сердце простой и понятной целью, легко уяснимой логикой, смыслом.

Татарстан же всегда был для меня чем-то сложным, здесь все было не так, все было непросто.

С виду это вся та же местность, но в Татарстане я всегда себя вел и веду с особой церемониальной осмотрительностью, будто царство древних булгар на самом деле никуда и не делось, оно лишь прикрылось одежкой нынешней цивилизации, но прикрылось скупо, для приличия. Так повязывают поверх коротких джинсов передники туристки, заходящие в церковь. В этом нет смирения, это воспринимается как дресс-код.

Как бы то ни было, мы двигались к Самаре замысловатыми татарскими дорогами, их межрайонное, сельское назначение – все эти мотоарбы с силосом и дизельные сельхозповозки – не добавляло нашему движению легкости.

Мелькали Русский Акташ, Чувашское Сиренькино, а за окном был Татарстан. Не обошлось и без знаменитых татарстанских гаишников, и на федеральную трассу М5 под Самарой мы выбрались за полдень.

Было ясно, что сегодня мы на Эльтон не успеваем. Впереди был рывок на Энгельс через пугачевско-балаковский участок, более напоминающий не дорогу, а каньон в лунном кратере. Уповая на мощность автомобиля, я надеялся проскочить его быстро, и все равно Эльтон не маячил даже на горизонте. До него оставалось около семисот километров. В такой ситуации самым верным решением было положиться на дорогу – как она поведет, так, стало быть, и поедем. И это, по моему мнению, единственно верное решение для всех путешествующих. Оно экономит силы и нервы. А дорога все знает. Не рожать же мчимся!

Явление земли

Относительно заросшие саратовские пущи: Ивантеевка, Пугачев, пристяжь более мелких селений – проскочили, с перерывом на обед, незаметно.

Здесь чувствовалось, что земля уже иная, изобильная, плодородная, чему доказательством были элеваторы, зерновозы, сельхозугодья, что земля эта обширная и благодатная, что это уже предвестье степи. Однако не сама степь. Не в моем понимании степь.

Перелески, косогоры, растительность имели признаки как лесной, так и степной зон. Хотя ельников и березняков уже не было, но обильно росло всякое иное дерево, более южное, но все же высокое, укоренившееся. Сия окаемка Общего Сырта была этаким порубежьем, что оставляло за собой родину в ее привычно-природном изводе и обещало скорую новизну. И воздух здесь был иной, и небо иное. И что-то иное было впереди.

Вскоре мы сменились за рулем и, надо же, я заснул, хотя привычки таковой не имею. Проснулся, уже когда автомобиль наш несся где-то за Балаковом. Было повечерье и это была уже степь. И это было уже Поволжье. И хотя Волги мы до сих пор не увидали, мне с одного лишь мимолетного взгляда стало ясно, что это волжское левобережье, так называемое Нижнее Заволжье.

Степь в нем имеет вид обширных, местами сильно обводненных плоскостей. Это не одна плоскость, а множество. Так выглядит мятая – не скомканная, но уже мятая от многократного использования – газета. Это все еще большой лист, однако исчерченный уже неровными изломами, и внутри этих изломов заключаются особые плоскости. И особые смыслы.

Такая газета, если взглянуть на нее отстраненно, выглядит как хаотичная, но все же мозаика. Или, если взять аналогию с телом, левобережная волжская степь выглядит как тыльная сторона ладони, в сравнении со стороной внутренней.

Тыльная всегда глаже и ровнее, хотя и не являет собой идеальную плоскость. И чем ближе к Волге, тем эта плоскость рельефнее, отчетливее, а чем от Волги дальше, южнее, ближе к Казахстану, тем она ровнее и глаже. Это – левобережье. Оно такое – и его ни с чем не перепутать.

Притоки Волги здесь похожи на вены на тыльной стороне ладони. Их набухающие кровотоки несут по сглаженным степным плоскостям свои синие воды к артерии, чтобы соединиться там и понестись дальше густым и бурным жизнетворным потоком.

А мимо нас не неслись, а тянулись по этому левобережью деревеньки и становища, все какие-то блеклые и неприкаянные, однако нарастал поток транспорта и угадывался впереди большой город. Близился Энгельс, раскидистый, основательный, тучный, привольный. Несмотря на переименование, целиком унаследовавший генокод торгового, ярмарочного Покровска.

Ну а пока была степь, и открылась она нам в этот раз своей совсем непарадной стороной.

Было начало мая, земля даже здесь, на относительном юге, была гола, степь бархатилась лишь короткой травой, как лужайка. Ничего пока не всходило и не колосилось на благодатной этой земле.

И все же земля была полна. Она призывала зайти за покупками в «Пятерочки», «Магниты», «Монетки» или никуда не призывала, а просто искрилась фейерверком безымянных пакетов.

Степь была полна пакетами! Дорожная насыпь как естественное препятствие была просто окаймлена пакетами, как прибойной волной, и с той и с другой стороны. Дальше же, в степь, пакеты привольно перекатывались, носимые ветром, как барашки волн, с места на место. Пакетов были тысячи, а может, и десятки тысяч.

Голая, пока еще не заросшая степь обнажила перед нами огромную проблему. Проблему экологии.

На ее поверхности, будто на теле с содранной кожей, словно черви, словно личинки мух, копошились и шевелились огромной неопрятной массой паразиты, пожиратели живой плоти.

Вид этого был настолько ужасен, настолько неприятен и отталкивающ, что хотелось зажмуриться, включить форсаж и улететь отсюда прочь, лишь бы не видеть этой страшной картины.

Однако улететь мы не могли, и глаза закрыть тоже. И все, что нам оставалось, это ехать по пакетному морю, испытывать жгучий, неимоверный стыд и думать о себе: «Что ж ты делаешь, человече?!»

Над головой проносились огромные стальные птицы – это заходили на посадку на авиабазу «Энгельс» стратегические бомбардировщики Ту-160.

Хорошо и привольно было им лететь над бескрайними степями, надвигающейся тенью силуэта захватывая все больше и больше пространства, и утверждать власть человека над природой.

Оттуда, из кабины этого чуда техники, из недр немыслимого этого памятника человеческому гению, земля эта и природа эта виделись ярким и цветным цельным пятном, матерью-землей, той самой родиной, что всячески сохранять и оберегать и есть наиглавнейшая людская задача.

И проносилась машина, оставляя позади себя завихрения свежей, еще неслежалой волжской пыли. И шелестели по степи пакеты.

Глядя снизу на эти машины, невозможно было не испытывать гордость, – но невозможно испытывать гордость, лишь задирая нос кверху. Так же важно для всякого человека испытывать гордость, и просто проходя по земле, упирая в эту землю взгляд.

Наступит ли когда-либо время, когда мы будем гордиться не только своей осознаваемой мощью, своим неодолимым войском, своим оружием и способностью с его помощью держать хоть кого в страхе, но и способностью любить всякое, даже мельчайшее проявление родины, и прибирать и обихаживать ее, делать чище и светлее и родину, и души?

Да, сверху видно все. Но, увы, на расстоянии.

А мы же мерили расстояние по дорогам и в быстро вязнущих сумерках проскочили Энгельс.

Пускай не Эльтона, пускай Палласовки достичь за сегодня – от этой идеи мы не отказались. А от Паллассовки до Эльтона всего-то сотня с захудалым гачишкой, а что, а вдруг?

Впрочем, в Палласовке нас ждало одно дельце, что в ночь было осуществить затруднительно, и мы держали Палласовку в уме крайней на сегодня целью.

– Здесь, кстати, неподалеку место приземления Гагарина, – сказал я своим. – Я был в этом комплексе лет двадцать назад. Можем заехать.

Мои, однако, не воодушевились. Всем хотелось скорейшего окончания длиннющего этого дня, хотелось ужина, ночлега, покоя. И мы проскочили поворот к историческому месту, благо был он через встречную полосу и под острым углом.

Тут бы и понестись дальше, однако дальше не неслось.

Позади оставалось что-то важное, что-то несделанное, от чего невозможно просто так отказаться. Что-то такое, о чем ты, может, и не будешь никогда сожалеть, но, сделав это, станешь чуточку другим. Улучшишься на уровне устранения бага в прошивке – в мизере, но в каком важном мизере!

Послышались вопросы и увещевания.

А куда мы едем? А зачем?

Самые важные в путешествии вопросы. С появлением которых дорога и становится путем.

И я стал сбавлять скорость, затем притормаживать, затем съехал на обочину и развернулся. Через шесть километров.

Сзади послышался вздох облегчения. Всем хотелось покоя, но все приняли решение. Ночь проступала над белой лентой Волги глянцевыми непросохшими чернилами.

Двадцать лет назад это место было с виду другим. Не неухоженным, нет, но бедно-аккуратным, как сиротская рубаха. Чистым, но застиранным, подштопанным. Заваленные бордюры, подкрашенные разбавленными белилами, потрескавшийся асфальт, топорщащиеся кусты.

Теперь же здесь навели лоск, однако лоск не избыточный, очень уместный, не заслоняющий, а лишь оттеняющий значимость события. И вместе с тем не сакрализирующий его. Это было именно Место.

И пускай здесь человечеству было явлено одновременно и последнее и первое чудо – последнее вообще, первое и единственное в новейшем времени – здесь небо упало на землю, и этот факт явлен всему миру; это место устроено так, что ты ощущаешь его не памятником чуду. А памятником творцам этого чуда.

Мы походили возле монумента и стел, поснимали спускаемый аппарат, погуляли по ухоженным аллеям. Они пронзали освещенными стрелами уже полностью сгустившуюся южную темноту, как кометы космос.

Где-то неподалеку по неимоверно громкому концерту переживающих брачный период жаб угадывался водоем. Их беспечный хор своим радушным выступлением будто приветствовал наше решение повернуть и заехать сюда. Всё не зря.

Стоянок вокруг места приземления тоже прибавилось. Все устроено хорошо и удобно, так, чтобы сюда могли спокойно заезжать туристические шаттлы. А в таком месте все автобусы хочется именовать именно шаттлами.

Да и сейчас, несмотря на позднее время, мы были здесь не единственными посетителями. То там, то тут в местах, куда слабее всего добивал свет фонарей, под низкими ветвями цветущих деревьев взгляд нет-нет да и выхватывал автомобиль. Похоже, местные парочки едут сюда уединяться. Что ж, влюбленных всегда тянет к чуду.

Спустя час-полтора пришло осознание, что все, пора и честь знать. Нужен ночлег.

Было уже за полночь, дорога вела нас вдоль Волги, трассу все чаще перебегали лисы и косули, а глаза сами закрывались. Навигаторша «Оксана» привела нас в село Ровное, обещая гостиницу.

Поплутав по сонным улочкам, мы оказались на диком берегу Волги. Оксана настаивала, что нам нужно съехать прямо в воду и искать приюта где-то там, в глубине. Пришлось ехать дальше.

Спустя пару километров Оксана обнаружила кафе-гостиницу «Вдали от жен».

«Вдали от жен» оказалось закрытым на амбарный замок. Это край победивших семейных ценностей, решили мы.

Еще поплутав, мы расспросили местных водил, и они снарядили нас в путь до мотеля «У Рубена».

– Пять километров прямо, а там мимо не проедете, – лукаво усмехнулись ребята. – Там увидите вертолет.

И действительно, через пять километров мы увидели силуэт вертолета и мигающий от подыхающего реле неоновый указатель «У Рубена».

Всего за день 1000 км. Итого 1500 км.

День 3

Явление притчи

Покидали мы «У Рубена» ранним утром. Ночью мы здесь были единственными постояльцами, и та же женщина, что и размещала нас, с видимым облегчением восприняла наш отказ от завтрака.

Мой сын, произведя нехитрые умозаключения, решил, что эта женщина и была Рубеном. И заявил, что когда у него родится дочь, он тоже назовет ее Рубен. Нам, родителям, едва-едва смирившимся с тем, что внуков будут звать Гжегож и Хулио, потребовалось время, чтобы принять такой выбор женского имени.

На улице нас поджидал сюрприз. Точнее, сюрпризом было все пространство вокруг «У Рубена».

Темной южной ночью мы ничего, кроме силуэта вертолета, не заметили. Теперь же, при дневном свете, обстановка вокруг выглядела весьма диковинной. Всю немалую площадь от гостиницы до дороги занимала выставка – не выставка, парк – не парк, Диснейленд – не Диснейленд… В общем, нечто такое, название чему подобрать затруднительно. Помимо вертолета здесь были размещены старинные автомобили (многие в весьма приличном состоянии), диковинные агрегаты, мотоциклетки и вагонетки, прочая всевозможная техника.

Между ними разбиты клумбы, проложены дорожки, устроены фонтаны. Фонтаны украшают скульптуры колхозниц с веслами, пионеров с горнами, металлургов с клещами – весь этот сов-арт… Там, где недоставало советских скульптур, громоздится диковатый аляпистый новодел – резные гномы, старички-боровички и зайчики-попрыгайчики.

Извилистые дорожки приводят то к курятнику с цесарками, то к вышке с работающим ветряком. Из кустов внезапно появляется череп с неимоверных размеров рогами, а за ним приглядывает с караульной вышки облаченный в старую военную форму манекен.

Из степной растительности вдруг выплывает ржавый катер с километровым в радиусе штурвалом, подле подпирает небеса пятиметровая бутылка шампанского, из-за нее грозит выкатиться и раздавить вас многотонный гипсовый арбуз.

Больше всего это напоминает многочисленные американские кафешки по знаменитой Route-66 или жилище дядюшки Лео из фильма Кустурицы «Аризонская мечта», но здесь, в бескрайних волжских степях, на вольном, что называется, выпасе, оно обрело совсем уж циклопические, не вмещаемые ни в какое воображение масштабы.

И среди всего этого раздолья совсем уж хаотично расставлены мангалы, мангалы, мангалы… Несмотря на все причуды, Рубен, похоже, крепко знает свое дело.

Почти до самой Палласовки мы ехали молча, переваривая увиденное.

А в самой Палласовке нас ждало одно дело.

Наши друзья, Леха и Маша, двумя днями раньше отправились в путь по частично совпадавшему с нашим маршруту.

Им предстояло от Волгограда уйти в Калмыкию, а оттуда в Дагестан, в горы.

Они ехали на западный берег Каспия, а мы на восточный. Однако в их маршруте, как и у нас, был запланирован заезд на озеро Эльтон. И они решили передать нам привет.

В Палласовке они зарыли для нас клад!

Теперь нам предстояло его отрыть. У нас были gps-координаты места, но наш штурман легкомысленно их не выписала от руки, а хранила в телефоне. В чатике ВК. А связи в Палласовке не было. Наш мобильный оператор там не ловил. Еще в том же чатике было фото придорожной рекламной конструкции для ориентира. Я, было дело, тоже глянул на нее мельком и никуда не сохранил.

И вот теперь мы колесили по Палласовке, глядя на многочисленные типовые рекламные конструкции, которыми буквально усеяны местные обочины. Рыскнув вправо-влево, кинувшись туда и сюда, мы решили, наконец, прибегнуть к помощи разума. Ребята не должны были усложнять себе задачу и, наверное, зарыли клад не абы где, а следуя по пути на Эльтон, никуда в сторону не съезжая. Это все упрощало. Навигаторше Оксане была поставлена задача искать путь на Эльтон.

Навигаторша Оксана – судя по всему, женщина трудной судьбы, оттого обладающая весьма непростым характером, – решила, как всегда, избегать простых путей. И повела нас на Эльтон прямиком через местные огороды.

Здесь нам никакой клад, ясное дело, не светил. Пришлось все взять в свои руки, отыскать главную дорогу и по старинке, по указателям, нащупывать столбовую дорогу, наезженный эльтонский тракт. Оксана устроила было истерику, пришлось ее совсем не по-джентльменски заткнуть.

Я зорко оглядывал все встречающиеся рекламные конструкции. И вот надо же, возле одной из них во мне что-то шевельнулось.

Это был рекламный щит 6 × 3 м. На нем был изображен баобабоподобный букетище алых роз и вилась алой лентой надпись – что-то типа: «Путь к сердцу твоему выстлан их шипами…».

И сердце мое дрогнуло.

Это должно было быть здесь. Это в Лехином стиле.

И действительно, под опорой рекламного щита мы обнаружили сложенную из камней пирамидку.

Под ней была погребена обувная коробка, обитая, на манер гробика, атласом. В гробике, в засушенных цветочных лепестках, мы обнаружили бренные останки нашего материального, тварного мира. А именно – мышеловку, флакон настойки боярышника на спирту и реликтовую компакт-кассету воспевателя русской необъятной тоски Юрия Шевчука под названием «Это все, что останется после меня».

И мы взяли с собой вот «это вот все» и долго ехали и гадали и думали думу о бренности и тщете и вообще о том, что же значит сие послание.

Дальнейший наш путь к Эльтону лежал параллельно казахстанской границе, вдоль то и дело попадавшихся современных военных городков.

Это была уже Волгоградская область: ровнейшая, как поднос, степь, однако вся, насколько достигал глаз, охозяйствленная. Угадывались бахчи, пастбища, посадки. Через дорогу туда-сюда то и дело перекатывались, цепляясь за разбитый асфальт зловещими клешнями, членистоногие комья перекати-поля. Когда-то я вычитал, что компрессами из пережеванной кашицы этого сухого растения можно лечить укусы ядовитых насекомых. Это какой же суровой во все века должна быть здешняя жизнь, чтобы пережевывать в кашицу перекати-поле?!

Обочь то и дело мелькали типичные немецкие постройки – лютеранские церкви с остроконечными колоколенками, прочные кирпичные амбары, следы былого крепкого хозяйства.

Немцы жили здесь с середины XIX века и до середины XX-го, когда Поволжская немецкая республика была ликвидирована, а большинство ее жителей расселено по Сибири и Казахстану. Всего-то век был их здешнему житью, а насколько же прочное осталось наследие! И сейчас не скажешь, что постройки приходят в запустение, но общий фон, способ хозяйствования уже, конечно, мало напоминают тот стародавний уклад, что был здесь раньше. И что так великолепно описан в романе Гузели Яхиной «Дети мои» на примере волжского поселения Гнаденталь.

Совпадение или нет, но поселок Верхний Еруслан, что лежит на пути к Эльтону, с его замечательно сохранившейся кирхой, раньше назывался Гнадентау.

На подъезде к Эльтону мы сделали остановку, чтобы сфотографировать интересное явление. Здесь пошли пашни, что привлекло сюда огромное количество грачей, основавших немыслимых размеров колонию. Все рассаженные вдоль обочин деревья (по-моему, это акации) оказались облеплены гнездами, как новогодние елки шарами.

Гнезд здесь без счета – на каждой ветви по три, по четыре, а может и больше. И пока деревья стоят еще без листвы, голые, выглядит это все, натурально, как многоквартирные дома.

Конечно, такое встречается и у нас на Урале, и в средней полосе, но не имеет характера сплошного заселения, как здесь. У нас возле какой-нибудь особо привлекательной пашни грачи могут облюбовать несколько тополей или заросли кустов и тоже навить в избытке гнезд. Но в нашей лесистой местности у них есть в общем-то выбор, где селиться. Здесь же, на этой скудной на дерево земле, все, что им остается, это узкая полоса придорожных посадок. И потому грачиные гнездовья, покрывая каждое дерево сверху донизу, тянутся здесь километрами.

Птиц на это вынуждает кормовая база и скудный материал для размещения и строительства гнезд. Что же нас вынуждает лепиться друг к другу, конура к конуре, в наших городах?

Эльтон нас ожидаемо поразил.

Видывал я соленые озера и до этого, на Южном Урале это явление не в диковинку, но нигде я не видал соленых озер такого размера, лежащих в настолько ровной – до безысходности – местности.

Глядя на озеро со стороны прилегающего одноименного поселка, нельзя угадать, где же кончается его противоположный берег и начинается степь. Само озеро розовеет. Этому способствует обитающая в нем бактерия, которая единственно одна и может выживать в его мертвых соленых водах. По сути, все озеро – это и есть соль и ничего кроме соли. Если насыпать полное блюдце соли и лить сверху воду, то довольно скоро соль впитает в себя предельное количество воды и на поверхности появится слой воды с пленкой – рассол. Теперь представьте себе такое блюдо диаметром восемнадцать километров. Это и есть Эльтон – самое большое соленое озеро Европы.

Помимо замечательной розоватости, озеро обладает и весьма очевидными лечебными свойствами. Этому способствуют как состав самой соли, в которой повышено содержание брома, так и минерализация озера от находящихся неподалеку источников. Минерализация его превышает, кстати говоря, те же показатели знаменитого Мертвого моря в Израиле.

Однако окунуться в озеро вряд ли получится. Его глубина нигде не превышает 30–50 сантиметров. Говорят, весной, в половодье глубина в северной части достигает полутора метров, но мы и были весной, и как раз-таки в северной части. И было по щиколотку. Возможно, тому виной сильный, натурально сбивающий с ног северный ветер, что дул все время, пока мы были на озере. Такой ветер на такой ровной поверхности вполне способен отогнать всю воду к югу. Но нас это не расстроило.

По старой дамбе мы прошли вглубь озера, вдоволь нагулялись по соляной пустыне, побродили босиком по рассолу, поснимали неземной этот пейзаж и поснимались сами. И решили двигаться дальше. Ветер был сильным и было ощутимо холодно, да и мы выбились из графика. В окрестностях Эльтона нам предстояло найти участки степных диких маков и посетить гору Улаган. С маками у нас не задалось, и мы отправились к Улагану.

Человека средней полосы, а уж тем более человека уральского, вряд ли впечатлит гора Улаган. На наш взгляд, это невысокий и совершенно невзрачный чуть всхолмленный гребешок, поросший скудной степной растительностью. Если чем и может поразить гора Улаган избалованного видами уральца, так это лишь своей невнятностью. А уж пермяка, чья повседневная жизнь протекает меж грандиозных оврагов, Улаган вроде бы не должен впечатлить вовсе. Однако это не так.

Ибо Улаган есть не что иное, как соляной купол. С виду это просто возвышенность. Земля, небольшие скальные выходы, растительность. Однако эта возвышенность и по размерам, и по профилю идеально повторяет озеро Эльтон. Это как если взять и продавить в песочнице формочкой для куличика углубление, а затем рядом перевернуть саму формочку.

Как такое возможно? По одной из версий, горизонтальный соляной пласт, имеющий толщину до нескольких километров, эдакая линза, испытывающая давление и собственного веса, и натеков воды, начинает выпирать вбок. Пласт будто бы выталкивает свои соляные края, не в силах больше выносить тяжесть единого целого, и горизонтальные слои становятся вертикально, образуя так называемые штоки. Это края нашего блюдца, его вертикальный загиб. Однако давление пласта таково, что шток не ограничивается ровным бортиком блюдца. Он прет и прет из-под земли все выше и выше, толкая перед собой всю толщу земной коры, вынося на поверхность свидетельства самых разных геологических периодов, и наконец прорывает земную толщу.

Есть версия, что некоторые из штоков, этих подземных соляных гор, дорастают до высоты девять километров, становясь самыми настоящими соляными Гималаями. Только подземными. На этот путь у штоков уходят миллионы лет, и все это не масштабируемое разумом, вечное время их рост не остановим.

Вот и гора Улаган прирастает ежегодно на доли миллиметра. Возможно, когда-нибудь накопленная в ней сила прорвет-таки земную толщу, и на ее месте образуется новое соляное озеро. Осознавая это, уже без иронии смотришь на ее более чем скромную высоту. Подлинное величие разглядит не всякий.

На вершину Улагана мы заехали степной, но довольно торной дорогой. Вершина одарила нас прекрасной эльтонской панорамой.

Озеро раскинулось перед нами во всей красе и розовело и искрилось, и солнце лежало на нем, как на перине. За озером, насколько хватало глаз, ковылилась степь, сливаясь совершенно неразличимо с наползающими издалека тучами.

Здесь, на вершине, сооружено место отдыха со скамьями и кострищем и, что самое важное, с ветрозащитными стенками из местного ломкого камня. Если приглядеться, на нем можно разглядеть следы древних, миллионолетних окаменелостей. Это океан Тетис передавал нам привет прямо из мезозоя, напоминая о том, что путь наш едва начался и пора двигаться дальше.

Снявшись на память возле таблички, сообщавшей о том, что гора Улаган является высшей точкой Нижнего Заволжья, мы иронично одарили друг друга традиционным альпинистским поздравлением «С горой!», попили чаю и двинули дальше.

Нам предстояло вернуться обратно, почти до Палласовки, выйти на автодорогу Энгельс – Волгоград и двигаться по ней в сторону города Волжский. Мы держали путь в Астраханскую область на озеро Баскунчак, гораздо более известное солевое озеро, нежели Эльтон.

Крюк получался немаленький, особенно если держать перед глазами карту и мысленно проводить между озерами Эльтон и Баскунчак прямую линию. Однако нам предстояло преодолеть около пятисот километров, и причиной такой заячьей петли было то, что как раз между озерами Эльтон и Баскунчак лежат земли знаменитого ракетного полигона Капустин Яр.

Мы опаздывали, но все же я был преисполнен оптимизма и воли непременно сегодня заночевать на берегах Баскунчака. В багажнике машины томилась новенькая фирменная ни разу не использованная палатка, и нам не терпелось испытать ее. А один запланированный «палаточный» день мы уже пропустили, заночевав у «Рубена».

Казалось, ничто не способно омрачить нам путь. Однако был нюанс. Еще по пути на Эльтон я легкомысленно проехал мимо АЗС в Палласовке. Перед этим я заправлялся в Энгельсе, и у меня было ощутимо больше половины бака бензина.

Эльтон – это не только озеро, но еще и поселок, говорили они. Там живут люди, там есть бальнеокурорт, говорили они. Там не может не быть АЗС, говорили они. Всю дорогу «они» говорили в моей голове этой забавной присказкой из кинофильма «Крепкий орешек». В Эльтоне «они» умолкли.

АЗС в Эльтоне не было. Мы покрутились по улочкам, всякий раз очень быстро оказываясь на окраине, в степях. Нигде не было ни намека на заправку. Решили спросить у прохожих, из коих нам подвернулись лишь две ангельские девчушки восточного вида:

– Девочки, вы не подскажете, где здесь заправка?

– Мы не местные, короче, – подумав, ответила та, что постарше. – Мы сюда с папой приехали в гости, – добавила она, когда мы уже было собрались уезжать.

– А папа где заправляется? – не теряли мы надежду.

– У чёрта одного, короче.

Чёрта мы так и не нашли и теперь ехали прочь, с тоской поглядывая на стрелку топливного датчика. Возвращаться в Палласовку нам не хотелось, мы должны были, не доезжая до нее, свернуть на Быково, да и не дотянули бы мы до Палласовки.

Тянулись Вишневка, Венгеловка, Кайсацкое – все как под копирку унылые, обездвиженные, бедные степные поселения. Везде якобы были АЗС и везде они не работали. Лампочка топливного бака уже давно пунцовела, нескромно возрождая в наших сердцах жажду приключений. Машина вот-вот должна была обсохнуть – а приключения, стало быть, начаться.

Уже почти в полной безнадеге наша повозка вкатилась в поселение Прудентов. Мы проехали под витой, почти что свадебной аркой, что символизировала городские врата, и затормозили у первого же дома. Возле него молодой парень возился с потрепанным автомобилем.

– Заправка? А нету ее тут. Мы в Быково заправляемся, за семьдесят километров. До Быково дотянете? Совсем обсыхаете? – завалил нас вопросами на редкость дружелюбный парень.

– Вай, как плохо! – огорчился он, узнав, что наш автомобиль потребляет бензин марки Аи-95. – Тут у чёрта одного, короче, можно купить, но только «девяносто второй».

Мы возликовали. В этих почти что библейских пустынях и «девяносто второй» был как манна.

Парень позвонил «короче чёрту» и поведал нам, что тот, «короче, в гостях, но сейчас подъедет».

Он взялся было растолковывать нам дорогу, но сам запутался во всех этих «короче, там пустырь слева, за ним помойка, за ней пустырь справа и дом с синей крышей» и вызвался нас проводить. Он выкатил из-за сарайки мотоцикл и бодро поскакал на нем, не разбирая дороги, прямо через пустыри. Мы еле поспевали следом.

Вскоре подъехал и «чёрт». Это оказался роскошнейший, эталонный, как с карикатуры, цыган – толстый, кучерявый, с перстнем и вываливающимся из-под майки волосатым пузом.

Он лихо подкатил на помятой, как клубень, и такого же землистого цвета «Волге». С ним было все его семейство – златозубая красавица-жена и нескончаемый выводок детей. Они были очень радушны и добры. Хозяин сам залил мне в бак десять литров бензина – две пятилитровые баклажки из-под питьевой воды. Запасы этого бензина хранились у него в курятнике, прямо среди соловых кур.

– Э, где ты заправлялся до меня? – спрашивал он подозрительно. – В Энгельсе? В Энгельсе разве бензин? Я по запаху чувствую, что там тебе залили за бензин. Тебя там заправили этим, как его, научное такое слово – ссаками! А у меня бензин хороший, чистый, сейчас поедешь – топнешь, сразу разницу почувствуешь!

Взял с меня цыган за бензин из расчета 50 рублей за литр, наценка составила около семи рублей. Что просто по-божески. Не так уж много зарабатывают на подакцизных спекуляциях отзывчивые люди в благодатном этом, но отчего-то бедном, как и вся провинциальная Россия, краю.

Бензин оказался неплох, разницы почти не чувствовалось, и мы без проблем доехали до Быково, где и заправились на АЗС федеральной сети под горлышко.

Явление страсти

Теперь мы мчались к Волжскому, и мчались – это не преувеличение.

Когда я проезжал по этим местам двадцать лет назад, здесь были лишь размазанные по степи куски бугристого асфальта. За годы все переменилось. Участки новехонького, с иголочки шоссе, едва ли не накануне одетого в парадный асфальтовый костюмчик, перемежались с уже стиранной, но аккуратной и глаженной асфальтовой же повседневной одежонкой. Дорога была в полном порядке, и до Волжского мы добрались споро.

Волжский, это большой промышленный город, спутник Волгограда. Их соединяет величавая плотина Волжской ГЭС, и я немало поколесил в свое время в обе стороны. Но теперь нам туда было не нужно. Нам предстояло, не сходя с левого берега Волги уйти на Астрахань.

Трафик увеличился, мы въехали в плотно заселенную зону и двигались по дороге, соединяющей два областных центра. Теперь мы двигались на юг вдоль Ахтубы.

Ахтуба – интереснейший природный объект. Это одновременно и рукав Волги, и река. На последний статус ей позволяет претендовать протяженность – свыше пятисот километров. Это превышает протяженность многих немаленьких уральских рек, например Сылвы. А по расходу воды Ахтуба и Сылва примерно одинаковы.

Как же так получилось? Опуская долгие и кому-то могущие показаться нудными рассказы о Палео-Волге и Пра-Каспии, отмечу лишь, что около 20 тысяч лет тому назад уровень Каспийского моря повысился настолько, что русло Волги вплоть до нынешней Самары и даже чуть выше представляло собой эстуарий – наполненный морской водой длинный и узкий залив. Это русло было много шире, чем сейчас, ширина его достигала тех гигантских размеров, что вмещает в себя пространство между берегами современной Обской Губы на Ямале.

Так продолжалось 10–12 тысяч лет, покуда Каспий не начал отступать. Его отступление и образовало рукав нынешней Ахтубы. И теперь бок о бок, разделяемые лишь Волго-Ахтубинской поймой шириной в несколько километров, текут две единокровные сестрицы – Волга и Ахтуба. Одной пять миллионов лет, а другой нет и десяти тысяч.

Помимо геологической истории Ахтуба славна и своей замечательной, сильно отличающейся от окружающих степей природой.

Но более всего Ахтуба, конечно, известна как истинный, воплощенный на земле, рыболовный рай. И вот мы ехали по Астраханскому шоссе и всё, буквально всё свидетельствовало об этом. Рекламные щиты громоздились сотнями, и каждый зазывал свернуть и заехать на базу, где нас ждали рыбалка, и немыслимые уловы, и комфорт, и нега.

А скольким из здешних баз не досталось на дороге не то что щита, а даже плохонького указателя?!

Вдоль дороги громоздились не заведения общепита, а круглосуточные магазины, торгующие снастями и наживками. Их неоновые вывески соревновались друг с другом и, вероятно, с самим Манхэттеном в величине, красоте и ослепительной яркости. То тут, то там вдруг вспыхивало в быстро накрывшей все южной темноте то многометровое удилище с лесой, то разевала зубастую пасть трехэтажная щука.

Развлекая себя подобными артефактами, мы проскочили мимо Знаменска, штаб-квартиры полигона Капустин Яр, и достигли наконец финальной точки сегодняшнего нашего пути, поселка Нижний Баскунчак.

Перед этим было полуторачасовое стояние на железнодорожном переезде, так что в сам поселок мы въехали совсем близко к полуночи. Кругом стояла такая тьма, будто мы оказались в бочке с гудроном.

Теперь предстояло найти место для палатки и заночевать. Навигаторша Оксана уверенно сообщала нам, что до озера рукой подать. И вела нас к нему волевым и твердым голосом великого полководца. И каждый из ее путей приводил нас то в овраг, то к железной дороге.

Мы накрутили несчетное количество кругов и по самому поселку, и по степным дорогам вокруг него. Когда Оксана в очередной раз совсем утратила наше доверие, мы стали действовать наобум, по распечатке карты и азимуту. Нигде не было съезда к озеру.

Настала совсем уж глубокая ночь, фары то и дело выхватывали всякую степную живность – зайцев, лис, и когда меня спросили про волков, я уверенно, как факт, не подумав о последствиях, сообщил, что да, волки живут в степях. Дескать, отчего ж им не жить. Это же природная среда.

Этот факт и предопределил наше будущее на сегодняшнюю ночь. Экипаж наотрез отказался ночевать в палатке. Благо, работал интернет. Уже через полчаса мы устраивались на ночлег в поселке, в арендованной на сутки квартире. Этот трудный и долгий день вместил в себя 800 километров пути по степным дорогам, красоты и достопримечательности, три региона и массу впечатлений. А мы все еще были только в начале пути.

Всего за день 800 км. Итого 2300 км.

День 4

Явление соли

Уже в десять утра мы были на КПП Богдинско-Баскунчакского заповедника.

Мы добирались до него по тем самым степным проселкам, что исколесили ночью. И вид нас не радовал. Близость большого человеческого жилья сказывалась. Стихийные свалки строительного мусора, разработки, карьеры. Все это набросано было наобум по степи тут и там, словно бы чьей-то небрежной рукой. Вскоре, впрочем, пошла одна лишь степь и синели на горизонте, вытаивая из утреннего тумана, крутобокие отроги горы Богдо. Туда мы и стремились.

К тому моменту мы уже вызнали от местных жителей, что в любом случае наша попытка встать с палаткой на диком берегу Баскунчака потерпела бы крах. Дикие берега Баскунчака есть лишь в заповеднике, где ночевки дикарями не предусмотрены. Это меня успокоило. Значит, все было сделано правильно, дорога вела нас своим усмотрением, а дорога всегда лучше знает, что необходимо путнику.

КПП заповедника немного пугал обилием гренадерского роста мужиков в донельзя милитаризованном одеянии. Впрочем, мы списали это на прилегающую прямо к заповеднику государственную границу.

Довольно споро оформив все разрешительные документы, мы, прямо на машине, проскочили на территорию заповедника. Дорога сперва вела по ровной местности, затем пошла на возвышение, и вот уже замелькали слева от нас пока еще невысокие, но причудливые гряды увалов. Они отливали синим, а дорога уже пошла красным, тем самым цветом, что и прославил гору Большое Богдо на всевозможных видовых фото.

Вскоре мы достигли парковочной площадки, и наш дальнейший путь по заповеднику предполагался пешим. То, что это заповедник, мы поняли сразу. Большой заяц сидел от нас метрах в пятнадцати и, нимало не смущаясь, обгрызал большое стеблевидное растение. Он здесь был полноправным хозяином, и мы, испытывая неловкость от того, что могли его потревожить, предпочли удалиться.

Нам предстояло пройти так называемый «Малый круг», он же «Легенды святой горы». Гора Большое Богдо является святой для калмыцких буддистов. Они почитают ее как место силы. Существует легенда, что раньше гора стояла на берегу реки Урал, в краю язычников, не видевших ее красоты и не понимавших ее силы. Калмыцкие святые задумали выкупить ее у степных дикарей, но дикари запросили немалую цену – столько золота, верблюдов, лошадей и овец, сколько весит сама гора. Долгие годы калмыки собирали выкуп и наконец его выплатили. Для того чтобы перенести гору на руках, подбирали самых сильных калмыцких святых. И вот когда они несли гору на себе, одного из них посетила грешная мысль – ему стало жаль всего того злата, всех тех благ, что принесли за эту гору ради выкупа. И всего лишь от одной грешной мысли гора обрушилась и погребла под собой всех, кто ее нес. И с тех пор ее красный цвет – это цвет их крови.

Дощатая тропа с перилами змеилась по горному склону вверх, и мы видели красоту горы Богдо, которая неизменно восхищает фотографов и телеоператоров тревел-каналов. Восхитила она и нас.

Все эти красные склоны, овраги и балки, здесь бурые, а там синие, желтеющие ложбинки и зеленеющие взгорки, скальные образования и причудливые формы рельефа, напоминающие то древесную стружку, а то полые трубчатые кости, мелькали перед взором цветным хороводом. Белесые фигуры выветривания и мозаичные, будто мраморные, натеки громоздились там и тут, и невозможно было отвести от них глаз. За каждым поворотом тропы гора осаживалась к нам то одним, то другим боком, как записная модница на примерке. Но первое, яркое впечатление проходило, и уже накатывало второе, где на первый план выступала не столько красота, сколько сама гора, вся первородная ее мощь.

Гора Большое Богдо – это соляной купол, такой же, как и гора Улаган на Эльтоне, но куда более грандиозный, куда более исполинский и впечатляющий. И эта гора тоже непреклонно растет в размерах, являя собой живой, дышащий организм, вырастающий из земли, прорывающий своими могучими плечами миллиардолетний ее гнет и богатырски поглядывающий окрест.

Здесь не зря устроен заповедник: гора и ее окрестности – настоящее животное царство. Окрестные степи наполнены цветущими побегами, повсюду гомон и щебет птиц, которых здесь обитает более двух сотен видов, в траве и кустарниках роится всякая жизнь.

Здесь проходят сайгачьи тропы, здесь, в единственном месте в России, обитает причудливая ящерка – писклявый геккончик. В окружающих гору ложбинах охотится юркий и незаметный, но свирепый и кровожадный хищник перевязка, а с высоты птичьего полета озирает свое царство величавый орлан-белохвост.

Ближе к озеру Баскунчак, что угадывается в золотистой дымке восходящего дня, важно переступают журавли-красавки, а на окаймляющих Баскунчак труднодоступных пресных озерах гнездятся кудрявые пеликаны.

Здесь, среди степей, в защищенных от низовой степной пыли кулуарах горы Богдо удивительный воздух – чистый, свежий, безо всякой прелости, но это не выстуженный воздух высотных горных массивов, а более мягкий, более, я бы сказал – питкий.

Нам повезло, мы приехали первыми и потому гуляли по склонам горы Богдо в полном одиночестве. Между нами и этим удивительным уголком природы не было никого – ни посредников-экскурсоводов, ни случайных экскурсантов – свидетелей нашего мимолетного счастья. Потому и встреча наша с горой Богдо вышла особо доверительной, почти интимной. И разглядели, и увидели мы немало.

Сын наш прочел внимательно все тексты на стендах-указателях и, вооружившись информацией о произрастающих здесь козлобороднике окаймленнолистном, двоякочленнике прямом и даже крупноплоднике крупноплодном, что бы сие ни означало, предпринял розыск. Особо его увлек козлобородник окаймленнолистный, коий и был вскоре обнаружен в неимоверных количествах растущим тут и там, а ведь это эндемик, реликт, он растет только здесь!

Остаток пути по заповеднику мы проделали по стелющейся ковром у подножия горы степи. Мы полюбовались на поющие стены, поразглядывали в зум объектива гнездовье степного орла и поехали на выход. Покидали мы территорию заповедника с чувством большого счастья быть причастными, наблюдать это удивительное природное явление и хранить теперь память о нем.

Немного огорчал нас тот факт, что мы не задержались в заповеднике подольше, не посетили его отдаленные уголки, но что ж, таков наш путь. В конце концов, даже самый сладкий коктейль, если это правильный коктейль, должна оттенять нотка горечи.

Через час мы парковались на стоянке у солевого озера Баскунчак.

Здесь царил раскидистый, эталонный лохотрон. В том месте, где через преграждающие почти везде подъезды к озеру железнодорожные пути был переезд, имелся шлагбаум. Точнее он был уже за переездом. Возле шлагбаума вилось полтора десятка юрких мужичков, каждый из которых, завидев автомобиль, начинал скакать, кривляться и делать призывные жесты руками. Если кто реагировал на эту пантомиму, его направляли в сторону, на утоптанную песчаную полянку. Это была, типа, парковка. За нее полагалось заплатить тому самому мужичку, на жесты которого клюнул водитель. Сумма была небольшая, около ста рублей.

Я был готов к такому повороту событий, ибо, как у нас в отечестве водится, все живут не с зарплаты, а с ресурса. У нас же ресурсная экономика.

Ну а чем еще жить этим мужичкам? Ресурс горы Богдо у них отобрал заповедник, ресурс соледобычи уже давно принадлежит олигархам. Ресурс степи требует многих и многих трудов и забот – будь то охота, рыбалка или скотоводство. А озеро ничего не требует и вроде как ничье. Делов-то – перегородить подъезды шлагбаумом.

Конечно, все это незаконно, но мы лишь гости на этой земле, за соблюдением закона и заведением порядков должны следить другие люди. Проблема в том, что для этих людей закон тоже ресурс, а две ресурсообладающие силы как-нибудь да договорятся.

Наличествует на этом предозерном пятачке и какой-никакой сервис. Имеются пионерлагерного вида душевые кабины системы «кран-сосок». Это если вдруг приспичит искупаться в рассоле. Ведется торговля аляповатыми сувенирами и солью мелкой, подарочной фасовки.

Однако самое интересное тут – транспортные услуги. Любому желающему предлагают за триста рублей занять место в диковинном транспорте и совершить поездку до места, откуда удобнее всего попасть на озерную гладь. Тут надо отметить, что берега Баскунчака, в отличие от берегов Эльтона, имеют замысловатый рельеф, и чтобы добраться к соляному зеркалу, придется приложить некоторые усилия. Это многих останавливает от пешей прогулки, на этом и зиждется местная сфера услуг.

Как способ доставки до пологого места туристам здесь предлагают мотоциклы с коляской. Однако эти ушатанные, видавшие виды и клянущие свою долгую ишачью жизнь «ижаки» и «уралы» здесь модернизированы. Из прицепа-коляски изъята сама капсула коляски, вместо нее установлен деревянный патронный ящик, а в него, в один ряд, друг за другом установлены автобусные сидения – с драным дерматином, торчащими клочьями поролона и пружинами. Их число в коляске достигает трех.

Таким образом один мотоциклет может, помимо водителя, доставить к озеру четырех пассажиров: трех в коляске и одного за спиной у ездока. Местные называют этот транспорт сколь цинично, столь и иронично – бомбовозами. Стоит одно такое место в бомбовозе двести рублей в одну сторону, и триста, если с обратом. При этом неважно, сколько народу набралось. Мы пытались было, просто ради интереса, договориться, пускай даже не за девятьсот рублей (а нас было трое), пускай за всю тысячу, но заехать на своей машине.

Парковочный «помогайка» о чем-то пошептался с приставленным к шлагбауму служителем, и тот отказал. Видимо, шлагбаум был собственностью одного ресурсовладельца, помогайка шустрил на другого, и что-то в этой экономике не совпало. В результате мы втроем погрузились в бомбовоз за шестьсот рублей, и это, в отличие от тысячи, устроило всех.

Вскоре наш бомбовоз произвел бомбометание на ровной площадке на берегу озера. Здесь тоже велась жидкая торговля сувенирами и даже стояли мусорные, пустые, впрочем, контейнеры. Не составило бы никакого труда добраться сюда и пешком, однако не «полетать» на бомбовозе значило упустить многое из здешнего колорита.

И вот мы уже на самом озере. Под ногами у нас все та же соль, что и на Эльтоне. Лежит она на такой же почти что безбрежной плоскости.

Кстати, такие поверхности – идеальное место для испытания различных скоростных агрегатов. Здесь, на Баскунчаке, в советское время было установлено несколько союзных и мировых рекордов скорости. Для этих целей была устроена кольцевая трасса протяженностью 25 километров. Однако сейчас ее уже нет, она ликвидирована в угоду промышленным разработкам соли. В этом еще одно отличие Баскунчака от Эльтона. На Эльтоне промышленная добыча соли прекращена еще в начале прошлого века и уже ничто не напоминает о ее былых масштабах. А ведь на торговле эльтонской солью в свое время поднялся такой немалый город, как Покровск, нынешний Энгельс.

На Баскунчаке же соль добывают промышленно, с размахом. И в этом, как мне показалось, и есть «вся соль» этого озера.

Как происходит добыча? Само озеро Баскунчак – это навершие огромного соляного купола высотой шесть тысяч метров. Из них промышленную ценность составляет верхний слой глубиной до шести метров. Он и идет в добычу.

Поступающая из окрестных источников в озеро вода напитывает этот слой и делает его более податливым для специальных механизмов. Этим и пользуется специальный поезд. Да-да, соль с поверхности Баскунчака добывают при помощи поезда. От берега к центру озера, прямо по соли, прокладывают рельсы, по которым идет специальный поезд и при помощи особого устройства как бы взрезает пласт соли. Размягченная водой соль затем с помощью своеобразных гигантских пылесосов (хотя точнее было бы называть их солесосами), приданных этому же поезду, подается в прицепленные к поезду вагоны. Совершив по озеру рейс до заполнения вагонов, поезд возвращается на берег, где сгружает соль для дальнейшей обработки и отправки.

Когда поезд полностью истощает пласт соли по ту и другую сторону от рельсов, их снимают и передвигают на несколько метров в сторону, и все начинается сначала. Самое удивительное во всей этой истории то, что выработанный пласт спустя некоторое время вновь зарастает подымающейся из недр солью. То есть озеро самовосстанавливается.

Процесс соледобычи чрезвычайно увлекателен и живописен. Можно долго бродить по озеру, любуясь как природными, так и техногенными видами. Благо, близость горы Богдо защищает озеро Баскунчак от столь лютых, бушующих степных ветров, что свирепствуют на Эльтоне. Однако прогулки неизменно омрачит то, что поверхность Баскунчака, особенно вблизи берегов, полна всякого мусора. Скорее даже не мусора, а хлама. Здесь попадаются доски, строительные обломки и даже мебель. Грешить на соледобытчиков не приходится, весь хлам явно бытового происхождения. Я не знаю, является ли это следствием шлагбаума и деятельности шлагбаумообладателей, но считаю, что и для жителей поселка Нижний Баскунчак, и особенно для его властей это большой позор!

Некоторые предметы, уже долгое время находящиеся в озере, успели обрасти кристаллами соли и выглядят, спору нет, живописно, но старые диваны с поролоновой подкладкой и куски пенопласта отчего-то не желают обрастать солью, и выглядят чужеродно и неряшливо. А может, это соль не желает нарастать на них, и сама природа немым укором смотрит на нас: дескать, что ты делаешь, человечище?

Как бы то ни было, едва ли не самыми живописными выглядят торчащие из соли тут и там ряды деревянных пеньков. Таковые есть и на Эльтоне. Это артефакты тех времен, когда соль добывали вручную. Пеньки тогда служили опорой многих и многих дощатых настилов с бортиками. На них лопатами вручную лили поверхностный рассол – рапу, вода испарялась под солнцем, а с настилов метлами сметали в мешки кристаллы соли.

Пообедав в столовой санатория, мы выехали в сторону Астрахани. Где-то там, за ней дразнилось уже, звало к себе, манило удивительное Каспийское море.

Явление орды

Отъехав на двести километров, мы свернули на проселок и, преодолев гряду невысоких холмиков, оказались в интересном месте.

Однако сначала о холмиках. По-научному они называются бугры Бэра и представляют собой интереснейшее явление.

Если взглянуть на космические снимки северного Каспия, то нельзя не обратить внимание, что практически повсюду, справа и слева от дельты Волги, практически до устья Кумы на западе и до устья Эмбы на востоке, отходя к северу от береговой линии Каспия на добрую сотню, а то и более, километров, земля будто изрыта. Она напоминает терку для овощей с ее волнообразными зазубринами. Будто бы идет, переходя с глади Каспия на сушу, крупная морская рябь. Это и есть бугры Бэра. Они названы так по имени впервые описавшего их ученого Карла Бэра.

Все эти бугры вытянуты в одном направлении, с запада на восток, и имеют длину от нескольких сотен метров до нескольких километров, ширину до сотен метров и высоту до 50 метров. Часть из них обветрилась и осыпалась, и склоны сделались пологими, часть из них имеет рифовые следы, крутые, слоистые лбы и обрывается вниз отвесными стенами.

Это следы былых подъемов Каспия, свидетельство того, что в древние времена его уровень был много выше. Издревле люди селились на Буграх Бэра, ибо они были самой надежной защитой от непредсказуемого нрава Каспия, который мог внезапно разливаться и так же споро отступать.

Следы этих разливов – межбугровые озера, по-местному ильмени – всегда были прибежищем обильной местной дичи и обеспечивали солидный, ко всякому столу, прикормок. Да и сейчас кладбища в сельском Северном Прикаспии предпочитают устраивать на плоских вершинах Бэровых бугров. Здесь самое спокойное место, здесь любая стихия вряд ли потревожит души упокоенных с древности предков.

А мы ехали к другому древнему месту. Точнее тому, чем стало это место сейчас. Называется это место Сарай-Бату и находится оно в Харабалинском районе Астраханской области, близ села Селитренное. Так же, Сарай-Бату, называлась и одна из столиц Золотой Орды, основанная ханом Батыем в XIII веке где-то в этих же местах.

Сперва здесь была всего лишь ставка, но близость к основным маршрутам Шелкового пути, место, где сходятся и закавказские караванные тропы, и морской ход как из Персии, так и из диких мангышлакских пустынь, позволили Сарай-Бату стать полноценной столицей.

Сегодняшний свой вид Сарай-Бату обрел благодаря декорациям фильма Александра Прошкина «Орда» о драматичном путешествии в Орду святителя Алексия, чью роль блистательно исполнил Максим Суханов. Фильм сняли, а декорации, чего же добру пропадать, под патронажем губернатора Астраханщины были отреставрированы, укреплены, дополнены и превращены в музей степной культуры и быта. Удачный, нечего сказать, пример государственной инициативы. Браво, губернатор!

Всякого посетителя здесь встречают внушительных размеров автостоянка и несколько кафе. За ними площадка, где представлен быт кочевых народов – юрты, повозки, нехитрый скарб. Есть выставка нарядов, украшений, утвари. В принципе, все как везде, но расположение экспозиции на воздухе, среди привольных трав, детали антуража в виде костей и черепов животных делают посещение экспозиции значительно менее скучным, нежели обыкновенно ожидаешь от подобных мест. Главное, впрочем, впереди.

На невысоком холме, возле зеленеющей Ахтубы, высится сам Сарай-Бату. Здесь выстроены минареты, крепостные стены, фасады дворцов, присутственных зданий и площадь с колодцем. Всего три узкие улочки.

Декорации сделаны весьма искусно и, что самое главное, из аутентичных материалов, то есть дерьма и палок. Ну натурально, а из чего еще было строить в этих местах в средние века? Камыш в дельте Волги растет в изобилии – вот тебе палки. Скотоводческий уклад жизни в таком же изобилии способен обеспечить навозом – вот тебе дерьмо. Камыш связывали в снопы, снопы обмазывали смесью навоза и глины, которой здесь тоже навалом, – получались своеобразные блоки, из которых и воздвигались стены. Фасад затем штукатурился, и выглядело все это по тем временам вполне достойно. Входы и окна, а порой и целые фасады декорировались глазурью по керамической плитке, и дерьмопалочная столица озарялась ослепительным светом.

Сейчас, спустя столетия, много где подход совсем не изменился. Но тогда это было оправданно. И дешево, и быстро, и не жалко в случае, если место требуется покинуть. Знать, понятное дело, предпочитала кирпич, но много ли ее было, знати?

А средневековый Сарай-Бату, по мнению некоторых исследователей, простирался вдоль реки на полтора десятка километров – здесь были загоны для скота и рабов, кварталы воинов, ремесленников, торжища и склады, караван-сараи и дома терпимости, купеческие подворья и солдатские казармы, улицы и площади, где факиры облизывали своими огненными языками низкую брюшину неба, а пифии и чревовещатели пророчили беду.

Здесь были и всевозможные торжища, и эшафоты, жертвенники и святилища, буддийские, исламские, хазарские, несторианские и православные храмы. Да-да, православные. Русская церковь при посредничестве Александра Невского открыла здесь Сарайскую епархию с собственным епископом, и епархия эта окормляла огромную территорию и, как могла, облегчала участь многих русских людей, оказавшихся здесь вольно или невольно, на положении пленников или рабов. А вокруг города, сколько хватало глаз, вращалось вечное живое колесо из юрт, кибиток, стойбищ, стад, табунов.

Декорации лишь в малой части отражают тот сложный и огромный мир, ту цивилизацию, то неутомимое человеческое копошение, что производилось на этих берегах без малого восемьсот лет назад, но и они, при совершенно правильном подходе, будучи превращены в музей, сообщают многое. Это не только познавательно и интересно, но еще и очень красиво. Вымазанный красной глиной средневековый город на фоне безумно фиолетового, как с картин психа, неба – это, при всей иронии, эффектный фон для селфи.

Пространство вокруг Сарай-Бату тоже постепенно осваивается – проводятся выставки песчаных скульптур, реконструкторские мероприятия, этнические фестивали. Ну и в добрый час.

Явление аромата

В Астрахань мы заехали уже под вечер, успев по пути забронировать на airbnb жилье. Заранее этого делать мы предусмотрительно не стали, ибо сервисы, подобные airbnb, требуют предоплаты, а в пути может случиться всякое. Здесь дорога шла, пересекая протоки-ерики и проскакивая по навершиям Бэровых бугров.

Это была уже дельта Волги, но пока еще та ее часть, что не разрастается развесистой, перевернутой с севера на юг кроной гигантского дерева на целую страну. Вскоре показалась и Астрахань. Оксана нас вела по зеленым улочкам древнего города, и мы в очередной раз расслабились, описав по прихоти вздорной нашей навигаторши вокруг жилья две солидные петли.

Остаток дня мы посвятили недалеким прогулкам в местный общепит и пополнению дорожных наших припасов в местном магазине.

Возвращаясь уже потемну из магазина домой, нагруженные покупками, мы в первый раз уловили этот ни с чем не сличимый воздух – воздух южного приморского города. Он был теплый, теплый до зефирной, кремовой нежности, что даже порывами ветра оглаживало тебя, как теплая банная пена. И в этой теплоте была еще характерная морская нотка, будто море, находясь пока еще в отдалении, но уже в досягаемости, накатывало на тебя не мягкой волной, а одним лишь своим предощущением.

И становилось так беззаботно и хорошо, как бывает только северному человеку на юге.

Всего за день 350 км. Итого 2650 км.

День 5

Явление неявленного

Утром следующего дня мы пребывали в растерянности. По плану мы должны были направиться в дельту Волги – смотреть пеликанов, фламинго и журавлей. Волжская дельта – крупнейшая в Европе, она представляет собой сотни проток, рукавов, заводей, в топографии которых разбирается даже не всякий местный. Учитывая равнинный характер местности, заросли камыша и кустов, человеку со стороны не представляется возможным сколько-нибудь осмысленное самостоятельное путешествие по ее лабиринтам.

Мы ехали по дельте Волги и вчера, ибо она начинается много севернее Астрахани, но понять, что ты в дельте, можно было лишь по мелькавшим табличкам – ерик такой, ерик сякой. Ериком здесь, в низовьях Волги, да и во многих других южных местностях, например в низовьях Урала, именуют протоку, рукав основного русла.

В дельте Волги их неисчислимое количество, и чем ближе к Каспию, тем больше. По мере приближения к морю пойма Волги и Ахтубы начинается члениться, появляются крупные рукава-ответвления, некоторые из них, такие как Бузан, судоходны до самого моря, другие проходимы лишь на легком плоскодонном транспорте, например надувной лодке.

Течение несет к морю огромнейшее количество разнообразного материала, одного песка в день Волга наносит такое количество, что для его перевозки по суше понадобилось бы три тысячи самосвалов. В дельте вся эта катастрофическая масса наносного материала встречает препятствия в виде островов, растительности, течение его разносит там и сям, в результате чего ландшафт постоянно меняется – там, где вчера был водоток, сегодня уже намыта песчаная коса, а в том месте, где недавно был островок, вода проложила себе новый путь.

Вечно дышащий Каспий, вздымающий и опускающий уровень своей поверхности, тоже вносит свою лепту в сие вечное движение. И нет этому конца и края. И поэтому, нет смысла соваться вглубь дельты без местных, знающих людей.

Еще только собираясь в путешествие, мы учитывали это и надеялись взять в Астрахани экскурсию. Беглый обзор интернета убедил нас в том, что с этим не будет проблем – предложений сотни. И вот теперь мы обзванивали одну турфирму за другой и везде нарывались на отказ. Не сезон. Оказывается, пик экскурсий приходится на пору цветения лотосов, а она наступает в июне-июле. Оказывается, мало кого интересует дельта Волги в период прилета птиц. Все хотят кататься по умиротворенной водной глади и умиляться одним лишь цветочкам. Мне это живо напомнило приторную картинку из кинофильма о Буратино, где черепаха Тортилла в исполнении Рины Зеленой степенно каталась по прудику среди картонных лилий и кривлялась на камеру, поднося к глазам пенсне. А что касается объявлений и рекламы в интернете – вот к интернету все претензии.

– Может быть, это потому что нерест? – интересовались мы в каждом турбюро.

– Да нет, – отвечали там, – просто никто не едет. Мы в это время только готовимся. Техникой занимаемся.

Наконец, в одном бюро нам пошли навстречу. Сказали, что ради нас, единственно, готовы провести экскурсию. Однако заплатить нужно будет, как если бы ехала полноценная группа. Цена кусалась, но когда еще доведется побывать в дельте Волги? Мы согласились. Вскоре нам перезвонили и дали отбой. Связавшись с лодочником в дельте, турбюро выяснило, что лодка не готова.

Можно было споро собраться и двинуть в Казахстан, к манящему Каспию. Однако впечатления теснились в голове и душе и гомонили там птичьим базаром. Итоги первого этапа пути должны были сваляться, сбиться в путевую войлочную циновку, чтобы мы могли вместить в себя впечатления предстоящего пути. И потому была объявлена дневка.

Явление города

Вскоре мы уже выхаживали по мощеным дорожкам Астраханского кремля. Нужно было чем-то занять этот день, и утренний облом – не повод унывать до вечера. Тем более что и сама Астрахань безусловно стоит мессы, а в нашем конкретном случае – полевой обедни.

Это весьма и весьма колоритный город, раскинувшийся на одиннадцати островах в верхней части дельты Волги. Высота центра Астрахани лежит на 26 метров ниже уровня моря.

Хотя Астрахань находится в поясе полупустынь, город этот весьма зеленый, что самым благоприятным образом сказывается на его облике. По нему очень приятно гулять, переходя через многочисленные мосты с острова на остров, всюду находя зеленую тень и водную гладь. Каналы, протоки, речушки нешироки, но очень живописны. Расположение на островах так и просит сравнения либо с Петербургом, либо с Амстердамом, учитывая, что последний тоже расположен ниже уровня моря.

Но нет. Это ни то ни другое, даже отдаленно. Астрахань, как ни крути, это восточный город с богатой историей и вековечным смешением немыслимых культур и народов. И это отражается на его облике.

Здесь обилие старинных улочек, много древней, ветшающей застройки, где-то аляповато-купеческой, где-то помпезно-имперской, где-то чисто восточной. Нередки и смешения. Есть и новые районы, и районы того восточного типа, что в Ташкенте, например, называется махалля – почти что самоуправляемые то ли гетто, то ли коммуны.

Но при этом не чувствуется никакого отчуждения, пестрый этот город производит впечатление удивительно сжившегося, ничто в нем не чужеродно, ничто не отторгает. Так, наверное, и выглядит настоящее добрососедство. Минареты рядом с колокольнями, девушки в чадрах покупают в аптеках прокладки, старик в тюбетейке, с вяленым как изюм киргизским лицом, на чистейшем, несколько старомодном русском объясняет тебе дорогу…

Так как это, как ни крути, дельта, здесь обилие рыбы, и подтверждается это бессчетным количеством рыбаков с удочками, буквально усыпающих все берега. Чем ближе протока к руслу Волги, тем их больше. Многие приходят сюда с раскладными креслами, а то и шезлонгами, с зонтами от солнца, переносными холодильниками и термосами. Заметно, что это такая своеобразная форма местного досуга.

Посетив кремль, который мало чем удивил (спишем это лишь на неприличное количество посещенных нами в разное время кремлей, но никак не на снобизм), дав круг по протокам и старым улочкам центра, не могли мы не оказаться и на городской набережной.

Здесь была толчея, царил шум и гам, лезли под ноги навязчивые фотографы с обезьянками, продавцы шаров и сахарной ваты, дети на электромобильчиках, что сдавались тут же в прокат. Все как я люблю. Поэтому набережная не впечатлила.

Была весна, и Волга текла мутная, подпирая берег почти что до перил. Но даже несмотря на явный свой разлив она была узкая, на треть уже Камы в межень в районе Пермской набережной. Уже потом, дома, разглядывая космоснимки, я обнаружил, что тому виной огромный остров прямо напротив набережной, делящий Волгу на две протоки.

Как бы то ни было, на набережной мы не задержались. Посетив рыбный ресторанчик, отведав всякой волжской рыбы во всяких видах, из которых наибольшее впечатление произвела жареная тарань под пиво и сельдь-черноспинка, мы двинулись дальше. Теперь мы стремились к рыбному рынку, чтобы взять с собой в дорогу что-нибудь эдакое.

На пути туда наше внимание привлекло совершенно неимоверных, исполинских видов здание на затейливо озелененном холме. Казалось, если его взять и переместить в каирскую пустыню, это здание покроет собой знаменитые пирамиды целиком, без остатка. Или оно могло бы вместить в себя не самых скромных размеров космодром. Со стартовыми столами, всеми службами и даже с нацеленной в небо ракетой. Это было здание Астраханской оперы.

Его построили в 2012 году и я, если честно, не могу найти ни одной причины, чтобы оправдать и его размеры, и его внешний вид. Ну с размерами, пускай, принимается. Театр – это не только сцена, но и масса разных служб, цеха, склады, репетиционные, учебные, административные помещения. Кто знает, может сюда, как в ДК, согнали все творческие начинания. В конце концов, построить оперу, которая занимает две трети Астрахани, – это сильно! Хеопсу нос утерли, это точно!

Но чем объяснить внешний вид здания? Своей сараистостью оно больше всего напоминает вокзал. Большой железнодорожный вокзал, что мог бы вместить в себя десятки путей вместе с поездами, с гулкой залой, где летают голуби, с шашлычными, опорными пунктами полиции, комнатами матери и ребенка, кегельбаном, детским парком развлечений и имитатором гольфа. С кассами и залами ожидания на тыщи пассажиров.

Однако это оперный театр. Ну и пускай. Тут есть хоть такой, а у нас в Перми никакой не могут построить ни за какое время и ни за какие деньги. Старый, построенный при царе Горохе Пермский оперный театр, смог бы весь целиком приютиться у Астраханского под боковой лестницей.

Обстоятельства не позволили нам не то что ознакомиться с репертуаром, а даже сколько-нибудь вдумчиво прочесть афишу. Поэтому совершенно непонятно, чем потчует театр астраханцев. Однако на сайте театра есть чудо-описание миссии Астраханской оперы: «…бескомпромиссное стремление к максимальному творческому уровню всего, что создается в стенах театра». Ну дай бог, дай бог.

От театра до рыбного рынка рукой подать. Еще на дальних подходах к рынку велась сколь стихийная, столь и бескомпромиссная, как и стремление куда-то там театра, торговля. Из каждого куста выглядывала картонка с лаконичной надписью шариковой ручкой: «300 ЛЕЩ». И человек несведущий вполне бы мог решить, что это такой вид рыбы – зоолещ. А в пику ему существует антрополещ.

Однако это была лишь цена. Между кустами тут и там в неимоверном количестве были навалены коробки с этим самым лещом. Сушеные его туши ничем не прикрывались и никак не защищались от мух. Торговцы вялились подле, на раскладных стульях. При виде нас среди стихийных этих торговцев произошло оживление: они стряхивали с себя сон и начинали заученно бубнить: лещ триста, лещ-лещ-лещ, хороший лещ. На наш вопрос, что еще есть, кроме леща, один из них выпучил глаза и, глядя на нас с жалостью, как на убогих, только и нашелся, что ответить: «Чем вам не угодил лещ? Вы что! Это же ЛЕЩ!»

Я не знаю, чем объяснить подобное явление, но оно есть и на Дону, на любом придорожном рынке, где лещ так же почитается за доблестную рыбу. Не знаю, в чем здесь дело, но у нас на Каме лещ это самая сранина из всего, что плавает в хладных ея и оттого благодатных водах.

Сам рынок, не в пример окружающей его дикой торговле, поразил и богатством выбора, и чистотой, и приятными, компетентными продавцами. Рынок располагается в специальном, соразмерном, не в пример театру, павильоне, где все торговые места единообразно оформлены. Работают кондиционеры, нагнетая прохладный воздух и удаляя излишки рыбного духа, везде чистота. Всюду можно попробовать товар на вкус. И если задаться целью угоститься на халяву деликатесами, сделать это здесь, на рыбном рынке, раз плюнуть.

Купив понемногу того, и этого, и вообще всякого, мы решили, что Астрахань подарила нам много хороших впечатлений, была с нами мила, приветлива и сердечна. Она, как добрая восточная хозяйка, одарила нас и вниманием, и теплотой, и лаской, явила нам в виде театра даже сундук с диковинами, но пора и честь знать. Остаток дня мы добирались до своего жилища, ужинали и готовились к отъезду.

Назавтра нам предстояло пересечь российско-казахстанскую границу, из дельты Волги вдоль северного берега Каспия добраться до дельты Урала к месту нахождения в ней славного города Атырау, бывшего Гурьева. И, свалившись от него вниз, к югу, уже вдоль восточного берега Каспия максимально приблизиться к Актау, что переносило бы нас прямиком на Мангышлак. Ночевать предполагалось в степях, но то предстояло завтра.

Всего за день 0 км на автомобиле, 25 км пешком.

День 6

Явление уклада

Путь наш в Казахстан лежал все по той же дельте Волги. Теперь мы пересекали ее поперек. Тому свидетельством были многочисленные мосты и мостики, таблички с указанием бесчисленных ериков, открывающиеся вдруг протоки, плавни, заросли. Дорогу перед нами то и дело перелетали удоды – забавные птички с длинным клювом и высоким, размером со все остальное туловище, разлапистым гребнем на голове.

Удивительно, я никогда раньше не думал о том, как летают удоды. Наверное, по умолчанию мое сознание решило, что этот гребень во время полета как-то складывается, как умеют складывать некоторые рыбы спинной плавник. Не тут-то было. Гребешок удоды никак не складывают, так и летают, гордо воздев его, будто мчащийся на всех парусах корабль, выставив вперед клюв вместо бушприта. Иногда случается боковой ветер, и тогда удод начинает планировать в сторону, жалко попискивая нечто отдаленно похожее на «упс».

По скрипучему, валкому понтонному мосту мы пересекли Бузан – широкую, вальяжную судоходную протоку Волги. Мост этот примечателен тем, что имеет длину свыше полукилометра и состоит из соединенных между собой, на манер наборного браслета, плавучих звеньев. Это не частые у нас на Урале конструкции, когда между отдельно расположенными поплавками перекинут настил, это именно что лента из плотно подогнанных друг к другу секций, полностью перекрывающих реку.

Проблема судоходства здесь решается целым флотом катеров-буксиров, которые при подходе очередного судна раздвигают в стороны среднюю часть моста, а затем соединяют вновь. Чтобы всю эту махину не снесло течением, применяется тросовая система натяжения отдельных частей моста как по дну, так и с берегов, с использованием тягачей «Урал». Солидная, в общем, конструкция. Тем удивительнее слаженная работа обслуживающего персонала. По их заверениям, в случае нужды они способны за пару часов полностью демонтировать мост и навести его вновь.

Вскоре мы въезжали уже на стационарный мост через реку Кигач, еще одну протоку Волги – не такую могучую, как Бузан, но тоже весьма широкую. Именно здесь проходит граница России и Казахстана. Позади остался российский КПП, который мы прошли менее чем за полчаса, сразу за мостом начались казахстанские пограничные формальности, занявшие, впрочем, не намного больше времени.

Пройдя границу и оформив казахстанскую страховку на автомобиль, мы помчались по широченной и ровной, как аэродром, дороге навстречу своей вожделенной мечте, Мангышлаку.

Но не тут-то было: через километр обнаружился пост казахской ГАИ, и размерами, и эстетикой повторявший Тадж-Махал. Сноровистый гаишник немедля нас остановил и выписал штраф за трещину на лобовом стекле. Я попытался было оплатить штраф через банковский терминал, но терминал работал через GPRS, что равно тому, что он не работал. Мы отдалились от России не дальше чем на километр, а разрыв в уровне технологий уже ощущался.

Пришлось бежать на почту. Вот здесь уровень не отличался ничем, зато колорит присутствовал. Почта оказалась в кафе, а кафе оказалось в чем-то напоминающем жилой дом. Кругом были ковры, копошились чернявые дети, а где-то в углу находился взятый в клетку закуток с вывеской «Почта». Восточная женщина в платке приняла у меня деньги и выдала ворох квитанций. Первая встреча с казахским ГАИ отняла у нас больше времени, нежели прохождение обеих границ вместе с оформлением страховки.

И потому мы спешили. Нам нужно было нагонять время, ибо впереди у нас было еще под девятьсот километров пути. Но все в этот день намекало нам, что мы должны как можно скорее отбросить все свои иллюзии и оставить всякую спешку. Что теперь мы находимся на иной земле, у нее особенная стать и для хождения по ней нужна особенная поступь. Степь развернулась перед нами немыслимой шириной, и это уже были и другая страна, и другой уклад, и другая жизнь, и, как выяснилось позднее, и другая вселенная.

Пошли глинобитные плоскокрышие мазанки, пошла редкая еще в это время года невысокая трава, пошла пыль. Широченная дорога вдруг вытянулась в двухполоску, а вскоре кончилась совсем.

Осталась лишь невысокая насыпь в степи, размазанные по ней до горизонта пятна асфальта, нескончаемые ямы, колдобины и прочие выверты. Скорость наша упала до двадцати километров в час. То и дело приходилось съезжать с дороги и огибать ее по степи, по накатанным другими машинами колеям. Но и они обрывались то лужей, то ручьем или просто выводили на насыпь. А то, что происходило на насыпи, невозможно назвать ничем, кроме как гарцеванием и джигитовкой. Все местные автомобили, что встречные, что попутные, имели такую любопытную деталь – на крыше у них располагался решетчатый багажник, а на нем два запасных колеса. Это, надо полагать, к имеющейся штатной запаске.

Это была знаменитая автодорога Астрахань – Атырау, вернее ее казахский участок протяженностью около трехсот километров. Готовясь к поездке, я почитал в интернете немало отзывов, и все они сводились к тому, что дорога – ужас, что ее практически нет. Однако затем я наткнулся на бодрые рапортички казахской прессы о том, что новая дорога усиленно строится и уже возведена более чем наполовину. Это меня успокоило. Я было подумал, что здесь заведено, как и в России, запускать движение участками. Однако здесь была не Россия.

Дорога действительно строилась, пролегала невдалеке, в зоне видимости, и на ее возведение было брошено огромное количество техники. Только вот на построенные участки никого не пускали. А вереницы многотонных самосвалов, беспрерывно подвозящих щебень и прочий стройматериал, использовали для подъездных путей останки все той же, старой дороги.

Совсем не удивительно, что то тут то там по дороге попадались несчастные, меняющие пробитые колеса, а некоторые и сразу по два. Были и слетевшие в кювет, и оборвавшие бамперы. Это напрягало, к тому же никакой инфраструктуры – автосервисов, АЗС, кафе – пока не наблюдалось. Изредка вырастали из степи бедные глиняные становища да высились кладбища, из-за особенностей похоронной культуры более напоминающие удивительные древние города.

Степь становилась все более пологой. Справа временами угадывался в проблесках Каспий. Мы ехали вдоль его северного берега, но назвать это берегом можно было лишь весьма условно. По сути, это просто подтопленная земля, нечто похожее на заливной луг. Однако залитый на площади в сотни километров. Где здесь кончается берег, понять трудно. Рассказывают, в иных местах можно на плоскодонной лодке толкаться шестом вглубь моря и, лишь отойдя от условной береговой линии на несколько километров, достичь глубины около полуметра.

Конечно, такие воды хорошо прогреваются солнцем и в них кишит богатейшая жизнь, но своенравие Каспия проявляется и в том, что вода может здесь прибывать и отступать, сообразуясь лишь с собственными понятиями, и при таком плоскоземельном ландшафте это грозит неприятными последствиями. Если уровень воды поднимется лишь на несколько сантиметров, это приведет к затоплению сотен метров земли вглубь степи, а отступление воды оставляет заболоченные участки либо солончаки, которые легко принять за твердую землю. Места же, постоянно занимаемые водой, бывает, на многие километры зарастают сплошным камышом.

Поэтому без знающих людей мы даже не пытались приблизиться к северному берегу Каспия. Ну и осознав весь ужас дороги Астрахань – Атырау, мы поняли, что планам нашим относительно расстояний настал каюк. Теперь хотелось только осилить дорогу с минимальными потерями, тем более что запаска у нас с собой была лишь одна.

Не раз и не два мы влетали в полуметровые ямы, подскакивали на внезапных ухабах и неимоверно скребли днищем на веселом этом пути. Но мы не унывали, нам все нравилось. Надо принимать все как есть, и тогда любые – самые дальние, самые суровые, самые непонятные – земли, на которых ты оказался добровольно, будут не чужбиной, а новым, дивным и неизведанным миром. Как бы ни был тернист путь.

Бешено вращая рулем и переставляя, будто заправский чечеточник, ногу с педали газа на педаль тормоза и обратно, вихляя рычагом передач в диапазоне 1–2, я даже успел заметить первых попавшихся нам в степи верблюдов. Почти от самой границы паслись только овцы и коровы и вдруг среди них, как будто заходящие в рыбацкий порт танкеры, появились три величавых красавца.

Они лениво рассекли отару, покрывшую степь, как овчинная подстилка, и величаво двинулись по своим делам дальше. Ноги их ступали брезгливо, будто отряхивая налипшие завитки овечьей шерсти. Верблюды надменно вздымали головы кверху, где низкое небо курчавило такие же завитки облаков – дескать, даже не думай! Их неспешный дерзновенный ход сообщал, кто безраздельный владетель окрестных степных морей. Я засмотрелся на них и едва не съехал с дороги.

Вскоре в степи стали попадаться телеграфные столбы, затем пошли еще пока редкие нефтяные качалки. Близилась цивилизация, и это придало уверенности. В первом же встреченном на пути придорожном кафе мы подкрепились, а наше дитя, пока мы занимались возле машины обычной дорожной суетой – заливали в омыватель воду, протирали фары, – взялось скакать по кучам строительного хлама. И, надо же, нашло старинную монету. Казахстан начинал одаривать нас. Похоже, мы если и не пришлись ко двору, то точно не вызывали отторжения.

До Атырау мы добрались ощутимо за полдень, даже, можно сказать, в повечерие. Двести девяносто километров отняли у нас почти восемь часов времени.

Перед Атырау нас остановили гаишники. Это был не пост, просто на обочине стоял экипаж. Инспектор был в форме, в фуражке и в салатовых почему-то перчатках. Я протянул права, но он лишь отмахнулся.

– Э, наркотики у тебя есть? Нет? Икра красный, черный тоже нет? Проезжай.

Самое время было осмотреть машину. Из повреждений мы отделались лишь небольшой боковой грыжей на левой задней шине. Это было, можно сказать, даром. Мы были целыми, невредимыми, на ходу, хотя и чуть дальше от Мангышлака, чем нам того хотелось бы.

В Атырау мы пересекли реку Урал, которая в Казахстане именуется Жайык. Таким образом, вольно или невольно, но на своей территории казахи восстановили историческую справедливость, вернув доброе имя реке Яик, ни за что ни про что отнятое у нее Екатериной Второй в 1775 году, в горячке после подавления Пугачевского восстания.

Согласно одной из версий, именно по руслу Урала проходит граница Европы и Азии, и мы, стало быть, вполне официально покинули теперь европейские пределы. У себя на Урале мы делаем это походя, бывает, что и по нескольку раз на дню, поэтому трепета особого не испытываем, хорошо если вообще замечаем перемену.

Не заметили мы ее и здесь. Но она, как тот суслик, была. Более того, местные жители называют берега Урала Бухарским и Самарским. Первый – это Азия, второй, стало быть, Европа. Так они и говорят: поехал, дескать, в Европу. Это значит, погнала какая-то нужда жителя Атырау на правый берег реки Урал. Такое обозначение берегов Урала сохраняется до среднего его течения.

Тот факт, что часть территории Казахстана находится в Европе, позволяет, например, сборной этой страны участвовать в отборах на Чемпионат Европы по футболу, а клубам играть в еврокубках.

Европа осталась позади, а вокруг была все та же степь. Правда вокруг Атырау она щетинилась нефтепромыслами, вышками, трубами, электроподстанциями. Все это было поодаль от дороги, а вблизи была ровная травянистая поверхность с блюдцами крохотных водоемов. Пасся разный скот, небо высветлилось и заголубело. Однако пошли сиять по горизонту алые прорехи, ночь грозилась наступить внезапно, по-южному. Превосходная дорога вела по направлению к Актау, совсем не тот окаянный путь, что преодолевали мы в первые полдня. Однако чувствовалась усталость, и пора было начинать думать о ночлеге.

Явление ничего

Ночевать в этот день мы задумывали в палатке, но это было при сборах в путь. Представлялась идиллическая степь с высоченным звездным небом и всхрапывающими неподалеку стреноженными лошадьми. И чтобы мягкий ветерок непременно перебирал сухие былинки.

Реальность же оказалась другой. Все съезды в степь вели к промышленным объектам, а вблизи дороги, на голом месте, на виду у оживленной трассы ночевать не хотелось. Да и не стемнело пока еще. Населенных пунктов по пути не встречалось. Были отвороты с указателем «Разъезд такой-то», но что там – поселение ли, техническая ли какая-то служба, – узнать не представлялось возможным. Интернет не работал, навигаторша Оксана, не иначе как ошеломленная теми местами, где мы оказались, тоже ничего не сообщала.

Вскоре мы достигли поселения Доссор. Уже по участившимся кладбищам было понятно, что грядет что-то крупное. Так оно и оказалось. В Доссоре была всякая придорожная жизнь – АЗС, кафе, автосервисы. Нашлась и пара придорожных мотелей. Места были только в одном из них. Выглядел он как славная халабуда и воплощал принцип возведения всех халабуд – берем что под руку попадется и строим как бог на душу положит.

Возле входной двери сидела в драном, застеленном циновками кресле старая величественная казашка. Едва мы собрались открыть рот, как она царственным жестом нас остановила и заорала: «Жанибек!» Появился Жанибек, худощавый и хитроватый на вид парень.

– Серега, – сунул он мне для рукопожатия узкую ладонь.

– Покажи! – распорядилась старуха и потеряла к нам интерес.

– Замзагуль! – в свою очередь заорал Жанибек-Серега куда-то внутрь дома. – Покажи!

Появилась Замзагуль – молодая казашка – и замахала рукой, призывая заходить внутрь.

Увиденное не впечатлило, а цена – очень даже. Машину предлагалось оставить прямо на обочине шоссе.

– Никто не тронет, мамой клянусь, – кивал на царицеподобную старуху Жанибек-Серега.

Старуха не удостаивала в ответ даже полуповоротом головы.

– Мы даже душ вам включим. – поддакивала Замзагуль.

– И вода горячая будет? – уточняли мы.

– Зачем горячая, так, вода просто.

И мы продолжили путь. Пока мы подъезжали к Доссору, пока мы ехали по нему, я все не мог отделаться от мысли, что где-то я это название уже слышал. Мы не планировали в нем ночевать, мы не планировали в нем никуда сворачивать и ничего осматривать – значит, это мое знание не было связано с подготовкой к поездке. Значит, оно происходило из каких-то более глубоких толщ памяти.

Проезжая указатель «Ж/д вокзал», я вспомнил. Вокзал без рельсов!

Когда мы еще не думали о Мангышлаке, когда хотели ограничиться лишь Северным Каспием, с Доссора мы должны были уйти на северо-восток, к плато Актолагай и меловым отрогам Аккергешин. Теперь нам туда было не надо, но осталась в памяти информация.

Долгое время Доссор был известен как пристанище вокзала без рельсов. Это была одна из первых советских авантюр и афер – строительство железнодорожной ветки «Александров Гай – Эмба» или, поскольку у большевиков было заведено всюду использовать звонкие аббревиатуры, Алгемба. Одновременно это была и первая «стройка века». Первая авантюра, первая афера, первая стройка века. Слишком много первого для такого захолустья. Если только это не первейшее захолустье.

Еще в XIX веке инженер Барановский предлагал провести по этим землям железную дорогу в Индию. Она должна была начаться в Саратове и пройти через Мангышлак и Устюрт в Хиву, а оттуда дойти до Пешавара через пробитые в афганских горах тоннели. Это решало бы многие проблемы Российской империи и сулило немалые торговые барыши. По сути, этот проект был ничем иным, как возрождением Шелкового и Пряного пути. Он не рубил для всей Азии окно в Европу, а торил ей туда столбовую дорогу. Ну и подрывал монополию Англии на торговые порты. Однако в угоду военным целям дорогу проложили из Оренбурга и на Ташкент. Она получилась длиннее, дороже и не решала задачи достижения Индии, но… вышло как вышло, и проект Барановского так и остался проектом.

И вот в начале ХХ века в бурях и вихрях Гражданской войны о проекте вдруг вспомнили. Революционное правительство вело изнурительную войну, и ему требовалось много топлива. Основные тогдашние нефтеносные районы – Закавказье, Баку – были отрезаны, и освобождение армией Фрунзе Эмбинских нефтепромыслов в Прикаспии давало шанс избавиться от проблем с топливом. Однако причалы возле Гурьева были взорваны отступающими частями противника, флот частью затоплен, частью у неприятеля, обстановка на Западном Каспии была нестабильной, чтобы пользоваться местными причалами.

В этих условиях и решили строить Алгембу в чистом поле, среди степей. Дорога должна была дойти как раз до Доссора. Единственной ее целью было выкачать Эмбинские нефтепромыслы. И если проект Барановского изначально был путем, что степь всегда понимала и принимала, то Алгемба изначально была тупиком.

Однако приказы не обсуждаются. Армию Фрунзе, в том числе и знаменитую Чапаевскую дивизию, уже оставшуюся тогда без командира, бросили с военного фронта на трудовой. В придачу им из Самары согнали около 40 тысяч гражданских, в основном всякий неблагонадежный и контрреволюционный элемент, привлекли и местных степняков. Степняки, знамо дело, на местности ориентировались хорошо, поэтому работать бесплатно не хотели. Равно как и предоставлять скот, пропитание, да все, что имели. Тогда на это дело выделили миллиард наличных денег. Они должны были пойти на стройматериалы, транспорт, пропитание, устройство полевых лагерей. Но они никуда не дошли.

Дорогу строили в ужасающих условиях, среди промозглых ветров и буранов, кайлом и голыми руками. При этом замах был такой, что возводили не узкоколейку, а полноценную, двухпутную дорогу. Повторюсь, не между городами и странами, не по заселенной местности, не к морю, а в безлюдной степи, на нефтепромысел. Во всей этой истории поражает какая-то срамная, ничем не прикрытая, прущая во все глаза алчность. Что называется, дорвались. Дорвались до нефти, дорвались до денег.

Вскоре пошли разговоры о том, что миллиард, по сути, ушел в песок. На строительстве самой дороги доходило до того, что шпалы, уложенные предыдущим стройотрядом на насыпь, просто сжигались на дрова идущими следом строителями. Ибо только так можно было согреться. Не было ничего – ни стройматериалов, ни теплой одежды, ни еды, ни топлива. Степняки разбежались, как только поняли, что здесь им ничего не светит. Особо лютые в тот год морозы и бураны косили людей сотнями. Степь сопротивлялась. Степь не принимала. Она видела за тысячелетия многое – обманы, предательства, заговоры, глупость, недальновидность, разбои, но она не видела хищничества и противилась как могла.

Тем временем высокое начальство стало задавать вопросы о миллиарде. Если со совершавшейся почти параллельно «паровозной аферой» было понятно, что украли, и украли много, но хотя бы был явлен результат – те самые паровозы, то на строительстве Алгембы отчитаться было просто нечем.

Ленин рвал и метал и обвинял всех налево и направо в контрреволюции. Фрунзе, осознав, в какую аферу его втянули, добился отзыва на фронт. Слава его была велика, и он, конечно, многое мог рассказать. И тогда придумали еще один гениальный план. Параллельно с железной дорогой решили строить нефтепровод. То есть создать еще более кипучую деятельность.

Представьте, рядом с двухпутной железной дорогой, строящейся для вывоза нефти, стали строить нефтепровод… тоже для транспортировки нефти. Бинго! Афера превратилась в супераферу! Где миллиард? Где железная дорога? Так нефтепровод же еще! А, тогда ладно!

Попутно выяснилось, что требуемого количества труб, а это около пятисот километров, в Советской России нет и взять негде. Заводы, которые катали такие трубы, были на захваченных Белой армией территориях. Решили строить из всяких, соединяя их через фланцы. Но даже труб разного диаметра по всей России набрали едва-едва на первую сотню километров. Тогда Ленин, ничтоже сумняшеся, приказал использовать деревянные трубы.

Но было две проблемы. Деревья в степи не росли, нужно было завозить из лесных регионов, однако не это было главной бедой. Беда была в том, что деревянные трубы не выдерживали давления, какое необходимо поддерживать внутри нефтепроводов. Учение ленинизма было, может, верным, но, увы, не всесильным. Дерево стало первым опровергателем ленинских идей.

Впрочем, известно, что нет крепостей, что не взяли бы большевики. Выход был найден, для строительства трубопровода стали разбирать трубы на самом месторождении – те трубы, по которым нефть от качалки распределялась в резервуары. Демонтировали и все прочие технологические трубы, без которых на нефтепромыслах никуда.

Завершилось это эпическое разгильдяйство, как и должно было, – нефть стала выливаться прямо на землю, потекла по степи, стала скапливаться в ложбинах и гореть. Свирепеющая эпидемия тифа, что ходила в тех краях, довершила дело – рабочие на стройке стали гибнуть сотнями в день. Они и так гибли от бескормицы, холода, тяжелейшего бессмысленного труда, но тиф сделал потери не просто ощутимыми, а невосполнимыми. И стройка встала.

Эти трагические события совпали с завоеванием Красной армией Закавказья с его отборнейшей бакинской нефтью, и надобность в Алгембе отпала.

За фанфарами и здравицами как-то позабылась и афера. Прах десятков тысяч погибших в этом бессмысленном и беспримерном трудовом подвиге развеялся без следа по все вмещающей степи. Трубы, рельсы и шпалы приспособили под свое хозяйство недоумевающие кочевники, и остались лишь невысокая насыпь в степи, быстро поросшая травами и ставшая просто бугром, да вокзал без рельсов в Доссоре.

И хорошо, что мы не остались в Доссоре ночевать, думал я, кратко пересказывая экипажу эту историю, – это место уже однажды стало тупиком и памятью алчной человеческой бессмыслице. Нас еще при подготовке маршрута повело на юг, к Мангышлаку, а не на северо-восток, к Актолагаю. Не в ту, что называется, степь. Не будем же тупить. Ибо в степи нет тупиков, степь – это путь.

Уже вовсю неистовствовала непроглядная ночь, встречные фары лупили, по казахстанскому обычаю, дальним светом, не переключаясь, и давно остался позади Доссор. Пошла извиваться Эмба и мы часто то проезжали берегом, то пересекали по мосту очередной ее изгиб.

Здесь мы и заночуем, думал я. Степь ли, не степь. Эмба – это правильно. Она начинает свой путь на дремучих, поросших густым, как каракуль, кустарником склонах древних Мугоджар – южном окончании исполинского некогда Уральского хребта. Она несет в своих водах его частицы, как бы передавая привет от Уральских гор, возвращая таким образом вековечным водоворотом всего и вся к родине. Туда, откуда мы начали свой путь в прикаспийские степи по весьма окольному маршруту, вместо того чтобы просто ехать вдоль Уральского хребта на юг.

Кстати, по еще одной из версий, граница Европы и Азии проходит не по реке Урал, а как раз по Эмбе. И нам второй раз за день, двигаясь с запада на восток, предстояло пересечь эту границу.

Эмба несла свои воды с Урала к Каспию. Не во всякий год ей это удается, большей частью ее воды теряются в степях, разбираясь на хозяйственные нужды. Но это не тупик, не резонный конец хищнической авантюры, какой была Алгемба. Там, где ее воды завершают свой бег, заканчивается ее путь и зарождаются многие новые пути. Людские ли, природные, пути ли новых ветров, а может быть, кто знает, и времен. Такова степь.

И, как по заказу, в глазах у меня зарябило от множества ярких огоньков. То была не очередная фура, увешанная гирляндами, как новогодняя елка. То были Кульсары – большое, крепкое поселение. Здесь мы нашли себе и кров, и стол, и комфорт. Все было достойно, и правильно, и за свою цену. Дорога наша на сегодня закончилась, а путь все лежал впереди.

Еще один длинный день перенес нас на 600 километров, и это было едва-едва больше половины от намеченного на сегодня.

Всего за день 600 км, итого 2950 км.

День 7

Явление признаков

Завтракали мы в большой придорожной столовой. Здесь уже преобладал восточный уклад – обязательные молельные комнаты, уборные с отдельными шлангами для особенностей гигиены, орнаменты на стенах. Для еды можно было разместиться за сидячим столиком или на лежанке вокруг низкого и широкого стола. Телевидение транслировало местное подобие «Муз-ТВ» с казахским гангста-рэпом. Дальнобойщики пересылали друг другу по вотсапу видео на казахском языке.

Подкрепившись сами, мы заправили до полного бака и автомобиль. Забегая вперед, скажу, что бензин в Казахстане отменного качества, никаких нареканий, а стоит вдвое дешевле российского.

И опять была степь. Во всем виделось приближение к югу. Солнце висело выше, было жарче, степь, подбитая зеленью, шла рябью, а высокая растительность почти закончилась. Деревья пропали совсем, а кусты росли отдельными группками, нигде не образуя зарослей. Попалось и несколько маковых полей. Мы остановились, поснимались, повалялись, но, памятуя о судьбе не в меру разнежившегося среди маков льва из «Страны Оз», не стали задерживаться надолго. Да и время поджимало. По плану сейчас мы уже должны были быть на Мангышлаке, а именно выезжать из Актау в сторону Голубой бухты на Каспии. А еще посетить каньон Саура, мыс Тюб-Караган и добраться степями до Таучика.

Однако мы все еще находились в полутысяче километров от Актау. Дорога, впрочем, была великолепной: две полосы (а больше в этой местности и с этим трафиком и не нужно), но ровнехонькая как стол, покрыта великолепным асфальтом, без трещинки, без выбоинки, будто эталонный немецкий автобан.

Я ехал и не верил сам себе. И думал о том, что вряд ли мне поверит кто-то другой, когда я буду об этой дороге рассказывать. По ней можно было валить все двести, и останавливало меня лишь то, что я не верил, что она сейчас не закончится.

Так и виделось мне во все чаще появляющемся в мареве разгорающегося дня, в наслоениях теплого воздуха на асфальте впереди ее окончание и переход в грунтовку. Однако это были лишь страхи, последствия вчерашнего бездорожья.

Дорога вела и вела нас по степи и все еще оставалась ровной и прекрасной. Причем ровной она была фигурально – не только потому что поверхность ее не имела неровностей, – она сама была будто отчерчена по линейке. По ней можно было ехать сотню-другую километров, прежде чем она начинала сколько-нибудь ощутимо поворачивать в сторону.

Верблюды стали почти неотрывной частью пейзажа. Орлы реяли над дорогой, как навершия на бунчуках призрачных кочевых орд. Начинали попадаться раздавленные змеи и ящерицы. Ощутимо южнело. Степь все выравнивалась и выравнивалась, поселений не было даже на горизонте, и тем удивительнее было видеть то тут, то там кладбища, выраставшие из степи, как остовы разбитых кораблей из вдруг возникшего мелководья. Они и были чем-то похожи.

Степные казахские кладбища – весьма любопытное зрелище. Стоит сказать о них отдельно. Кладбище всегда состоит из разного количества могил, от нескольких штук до нескольких десятков, но никогда не разрастается до протяженных участков. Издалека это выглядит, как караван из огромных кибиток, сгрудившийся в полевой лагерь и отпустивший на выпас скот. Ютятся кибитки, стоят юрты, все налеплено, компактно до тесноты.

Примечательны и сами могилы. Это четырехстенные каменные изгороди с возвышениями по углам. Без крыши. Внутри могильный холмик. Размерами изгороди могут быть с небольшой жилой дом, а выглядят зачастую лучше, чем многие и многие дома в поселениях. Среди изгородей встречаются и купольные, похожие на мавзолей сооружения, и нечто напоминающее европейские склепы, и что-то совсем уж новодельное, аляповатое, избыточное, с украшениями. Но основа таких кладбищ – огромные могильные изгороди.

Происходит это из древних исламских заветов, говорящих, что могила должна быть устроена так, чтобы никакой дикий зверь, скот или человек не мог потревожить покой усопшего. Отсюда и изгороди. Избыточные их размеры – это уже вопрос вкуса и тщеславного мелкомыслия: дескать, надо, чтобы было не хуже, чем у людей, а желательно и лучше. Мне попадались в прессе, и не раз, рассуждения казахстанского духовенства с призывами прекратить эти излишества, но им, похоже, мало кто внимает.

Но дело не только в дурновкусии и тщеславии. Нехорошо обвинять в этом целый народ, целую страну, и нет на это никаких причин. Гораздо более глубокая причина кроется в казахском отношении к предкам. Конечно, доминирующая религия здесь ислам, но уж очень своеобразно усвоенный. Дабы уйти от пространных рассуждений, скажу, что главное у казахов – род и предки. Это не противоречит исламу, ведь и пророк – это предок, и от него идет род. Чем более уважаем в роду был человек, тем весомее его положение и в загробной жизни. И там, за порогом смерти, он собирает свой род, и ведет его за собой, и блюдет обычаи, и является мерилом всего и вся. И сила его, и дела его, и память о нем – лишь до той поры, пока степь не уничтожит всякий след от его могилы. При этом могилу не следует подновлять, поэтому и делают ее максимально крепкой.

Сейчас, конечно, обычаю следуют меньше, но он никуда не делся и очень важен для казахского мироощущения.

Попадалась мне и такая версия, что, дескать, во время жизни степняк кочует и потому в общем-то презирает быт и покой. Его дом – вся степь. А вот когда он умирает, то не может больше кочевать, и теперь ему должно обеспечить вечный дом, вечный покой.

Странным для монотеизма образом в казахском исламе душа человека после смерти попадает куда ей и должно попасть по исламу, а вот дух предка остается здесь, возле его могилы. Потому и вновь умерших членов рода стараются хоронить возле могил славных и древних предков. Род должен быть родом всегда – и в жизни, и в смерти. Так в степи появляются кладбищенские городки. Если все члены рода лежат рядом, не прерывается его сила, его слава, его прошлое перетекает в настоящее со всей неизменностью мировращения. Впрочем, как и всё в степи.

Степное родовое кладбище – это всегда место силы. Сюда ездят поклоняться духам предков всем родом. Иной степняк может ни разу в жизни не посетить святые места и даже обычную мечеть, но к родовому степному некрополю он найдет дорогу, где бы он ни находился.

И еще важный момент. Заставшие в степи ночь путники предпочитают ночевку возле кладбищ. Не в пример нашим традициям, где кладбище – это место, в коем с наступлением темноты оживает всякая нечисть, степные кладбища – это места, где духи усопших оберегают всякого живого от любой напасти, и в первую очередь от джиннов и шайтанов.

Вскоре дорога повернула на запад. Это случилось возле Бейнеу – большого, а по некоторым данным, самого большого в Казахстане села, численностью под 50 тысяч человек. Действительно, много для села. Для сравнения: самый маленький город России – Чекалин – имеет население в 995 жителей. Мы пролетели мимо разбитого среди песков парка, мимо гигантского красного знака I LOVE BEINEU, с замечательной достоверностью скопированного с амстердамского арт-объекта. Заскочили на заправку. На ней, кстати, были нидерландские байкеры. Они поднимали вверх, не снимая краг, большие пальцы и одобрительно кивали в сторону знака.

Прямо дорога уходила в Узбекистан, до которого отсюда рукой подать, а мы свернули направо. Еще по прямой можно через степные торные направления достичь некрополя Бекет-Ата, Устюрта и Босжиры, но не таков был наш план. Мы рвались на Мангышлак.

Местность вокруг Бейнеу уже чисто пустынная. Голая, плотная, будто сцементированная, с редкими кустиками, земля. Ни намека на воду, ни балочки, ни ложбиночки, ровное, как бильярдный стол, пространство.

Однако так продолжалось недолго. Мы удалялись к западу, то есть приближались к Каспию. Практически мы уже подъезжали к восточной кромке Мангышлака. Об этом нам сообщили вдруг начавшиеся появляться на горизонте рельефные длинные полосы – будто кто-то натянул сигнальную ленту. Это были знаменитые чинки – резкие многосотметровые обрывы, делящие местные пустыни на немыслимых размеров плато.

На любом таком чинке запросто может поместиться средних размеров город с сотнями тысяч жителей. По иному краю такого чинка можно ехать полдня и нигде не найти съезда. Бывает, один чинк от другого отделяет огромная пониженная площадь в десятки километров шириной, и если пересечь ее всю, то на другом ее краю вдруг запросто может оказаться, что перед тобой был лишь очередной обрыв. А может случиться и так, что между отвесными уступами двух противолежащих чинков будет расстояние в несколько десятков метров. И тогда две эти сошедшиеся вопреки поговорке горы образуют немыслимой красоты каньон протяженностью на километры, глубиной в сотни метров, весь состоящий из причудливых извивов и петель, куда там Гранд-Каньону в Америке!

Если взглянуть на чинки на снимках из космоса, то мы увидим замысловатый узор, более всего напоминающий тот, что оставляет на стекле мороз, – разнообразные завитки, протяженные извивы, щупальца, длинноворсные коралловые отростки. С той лишь разницей, что этот морозный узор нарисован на плоскости пустыни в одном из самых жарких и засушливых мест планеты.

От многих чинков остались лишь крохи – и тогда в степи стоят одинокие столовые горы фантастической красоты. Одни напоминают юрту, другие шелом средневекового воина, третьи казан для плова. Ветер вытачивает на их мягких склонах узоры, напоминающие то арабскую вязь, то месопотамские барельефы, то колоннады античных храмов. И все это в разных цветах и сочетаниях, совершенно немыслимых, как обложки альбомов психоделических рок-групп.

Пока мы любовались ими издали и предвкушали скорое знакомство, но ехали с ощущением, что кругом еще степь, степь без оглядки, а чудеса еще впереди.

И вдруг дорога пошла на небольшое понижение, появилось дорожное ограждение, и мы пронеслись, раскрыв рты, свернув голову вправо, по краю пропасти. Конечно, мы сразу затормозили и вернулись.

Это был обрыв чинка! Это был наш первый чинк! Все это время, десяток-другой километров, мы ехали по спине чинка.

Пребывая в невероятном возбуждении, мы принялись носиться по его уступам, сниматься сами и снимать расходящийся вдаль каньон. Невероятными были виды и невероятным было само осознание того, что вот так вот запросто, одолев уже тысячи километров по степи, можно оказаться натурально на краю земли. Что степь – ровнейшая, без конца и без края, как вселенная, степь – может вдруг ни с того ни с сего вздыбиться невероятным горным уступом.

Потратив битый час на красоты нашего первого чинка, погоняв по его склонам стайки каких-то мелких птичек, мы, потрясенные, поехали дальше. Однако это был еще не Мангышлак. Это была северо-западная оконечность плато Устюрт, неимоверных размеров, в полтора Пермских края площадью, совершенно безжизненного пространства. Здесь плато обрывалось крайним своим чинком и маячила за ним вдалеке, на понижении, широкая и протяженная гладь залива Кайдак.

И это тоже был не Мангышлак. Залив Кайдак сам по себе воплощение одного из вековечных природных чудес – Дыхания Каспия. Я уже вскользь упоминал о нем. Это колебание уровня морской поверхности.

Еще несколько десятилетий назад никакого залива Кайдак не было. Был сор Кайдак – грязе-солевая пустыня, солончак. Она доходила до огромного залива Мертвый Култук. Площадь которого, если уж мы взялись все мерять в Пермских краях, без малого около пятой части края.

Однако если мы отмотаем еще на несколько десятилетий назад, до 20-х годов ХХ столетия, мы обнаружим, что не было никакого залива Мертвый Култук, а был на его месте столь же огромный сор Комсомолец.

Ну а углубившись в середину XIX века, мы опять найдем на его месте залив Мертвый Култук.

Вернувшись же в наши дни, в самое что ни на есть сегодня, мы вновь не найдем залива Мертвый Култук, как не найдем на его месте и сора Комсомолец. А обнаружим мы не залив… а пролив Мёртвый Култук. А заливом теперь будет обводненная, почти доходящая до Устюрта, бывшая суша, а теперь залив Кайдак.

Так прибавил в уровне Каспий. Чудо? Еще какое! Но чтобы его увидеть, надо поторопиться. Дыхание Каспия вечно, и после вдоха он вот уже с конца 90-х годов прошлого века начинает делать выдох, и воды опять отступают.

Итак, где же мы находились?

Мы находились на северо-западном уступе Устюрта, возле залива Кайдак. За западным его берегом лежал полуостров… Нет, не Мангышлак. То был полуостров Бузачи – огромная, размером почти с Мангышлак, ровная, безо всяких чинков, нефтеносная пустыня.

Так где же тогда Мангышлак? – вознегодует читатель. Терпение. Если мы вспомним упоминавшуюся уже нами птичку удода, а затем взглянем на карту восточного берега Каспия, то увидим профиль удода, летящего на запад. Его пышным хохолком будет как раз тот самый полуостров Бузачи, головой и грудкой – полуостров Мангышлак, а клювом – самая западная часть Мангышлака, глубоко вдающийся в море Тюб-Караган.

А чудеса не заканчивались. Вскоре перед нами вздыбилась стена очередного чинка. Дорога вела прямо на него, в лоб. Вскоре пошла пологая насыпь, а затем в чинке показался просвет. Чинк просто прорубили насквозь, проложив дорогу.

Мы ехали сквозь чинк, любуясь его гладкими, взрезанными мощной техникой, миллиардолетними боками. Проехав через рукотворный этот каньон, мы оказались на спуске в сколь обширную, столь и удивительную долину.

Левее и прямо лежала огромная степная чаша с пасущимися в ней стадами верблюдов. По диагонали ее пересекает уходящая куда-то за горизонт высоковольтная линия. И ее строгая геометрия, повторяющийся ритм отбрасывающих тень опор нисколько не портят этот причудливый вид. По самой степи огромными кругами набиты дорожные колеи. Видимо, таким образом, пастухи сгоняют стада в одно место. Там, где прошли колеи, земля ослепительно белая, какой бывает свежая разметка на изумрудном футбольном поле. Степная зелень уходила к горизонту, где переливалась в широкую полосу ярко-желтого, беспримесного цвета, там вдруг сталкивалась с красной стеной нового чинка, над которым уже вздымалось без конца и без края умопомрачительно синее, набухшее ультрафиолетом, без единого облачка небо.

Это уже был Мангышлак – мангышлакское понижение. А место, где чинк прорубила дорога, называлось Ман-Ата. Место упокоения святого прачеловека. Первого из 363 мангышлакских святых и чудотворцев.

А наш чинк уходил правее, и он был тоже белым, меловым, но несколько кремового, как зефир, оттенка. И стена его была зефирной, волнистой, будто оглаженной рукой стряпухи. Дорога пошла возле этой невероятной стены, и вскоре показалась смотровая площадка. Конечно же, мы на нее заехали.

Строители зарубили ее внутрь чинка, туда, где намечалось что-то типа поперечных оврагов-трещин. Время и ветер хорошо поработали над ними, и меловые стены чинка приобрели здесь совсем уж точеные формы.

Борта лепились друг к другу крутобокими своими округлостями, налезали друг над друга, накатывали сверху, ни дать ни взять опята на старом пне. Кое-где ветер проточил проходы и теперь завывал там, будто Пан, исполняя чарующую музыку. Это было и царство скал, и царство пустыни, и миллионная летопись ископаемой жизни, и парк скульптур, и театр, и концертная площадка – это было изобилие природной роскоши и явленное любому чудо. Чудо для всех.

Природа трудилась здесь миллионы лет просто потому, что она вечный труженик, уж точно не уповая, что именно этот ее микроскопический фрагментик должен стать всех очаровывающим. Просто природа сама по себе чудо.

Но самым главным чудом было то, что строители, создающие такое осязаемое материальное благо, как дорога, по сути своей люди деловитые, приземленные, обнаружив эту красоту, взяли и открыли ее людям, всем проезжающим мимо.

Вот так, посреди трудовых будней, строя дорогу, в немыслимо трудных природных условиях, в пустыне, посреди пекла, человек вдруг остановился, огляделся и восхитился. Вот тоже чудо – умение видеть красоту! Вот немыслимо более редкий дар – донести эту красоту до других. Слава же этим людям!

И мы благоговейно лазали по лабиринтам чинка там и сям. Тем более лазать было где и лазать можно было часами. Благо, меловые стены имеют такую удобную шершавую текстуру, что в любой обуви, на любом уклоне стоишь, будто приколоченный. Однако жара нарастала, а отставание наше от графика со всеми этими чудесами только увеличивалось, и мы, спустя час, поспешили к машине.

И здесь нас поджидал еще один сюрприз. До сей поры все внимание наше было обращено на ажурные кружева чинка, мы почти все внимание отдали ему, были обращены к нему лицом. Теперь же, поворотясь к машине, мы увидели иное зрелище. Мы издалека увидели чинк, прорезанный дорогой, саму черную дорогу, спускающуюся наискось к долине, отходящее от нее под острым углом и восходящее от спуска ответвление к смотровой площадке. Участок степи с верблюдами.

Теперь солнце было у нас за спиной, и оно подсвечивало этот вид, давая ту особо четкую фактуру, что бывает при печати фото крупным зерном на матовой бумаге. Все было так отчетливо, все воспринималось с такой бритвенной остротой, что сознание отказывалось верить, будто ты находишься на земле.

Это настолько инопланетно, неведомо, невозможно, что до сей поры не было донесено до нашего разума ни одним средством изображения, ни одним фантастическим фильмом, ни одним когда-либо увиденным авангардным фото, ни одной написанной картиной.

Это не походило ни на что вообще. И нет таких средств языка, чтобы это выразить. Чудо? Это слово уже много раз сегодня произносилось. ЧУДО в этом контексте отличается только чрезмерным пафосом. Скажу так: увидевший это впервые, как мы, находится в таком эмоциональном состоянии, что прямо здесь и сейчас становится подготовленным хоть к высадке пришельцев, хоть к божественным явлениям.

Потрясенные, эмоционально опустошенные, мы двинулись дальше. До Актау оставалось еще около 150 километров. После столь разгулявшихся эмоций проснулся и зверский аппетит.

Вскоре мы притормозили у большого придорожного кафе. Надо сказать, что в Казахстане мы были всего второй день, но уже подутомились есть мясо. Хотелось чего-то более свежего. Поэтому очень обрадовались, увидев в меню салат.

– Салат это, смотри короче, брат, – поздоровавшись со мной за руку, начал рассказывать парень за стойкой. – Там, значит, взяли помидор, там, значит, взяли огурец и все это ножиком порезали и на тарелку положили. Сметана, майонез, для тебя что хочешь, брат!

– А зелень?

– Зачем зелень? – возмутился парень. – Так кушай!

– А огурцы с помидорами местные?

– Какой местные? Где здесь огурцы? Здесь верблюд растет, баран растет, лошадь тоже растет. Огурец не растет, – мудро заметил бармен. – Огурец в Баку растет. Вчера в Баку рос, сегодня его пароход привез! – скаламбурил он и сам рассмеялся своей шутке, обнажив ровные белые зубы степняка, привыкшего лихо управляться с мясом.

– Тогда, может, на второе что-нибудь посоветуете?

– На второе, брат, короче, есть вот этот кушанье, – он ткнул в меню. – Из чего состоит? Значит, брат, смотри. Картошка знаешь? Морковка знаешь? Лапша знаешь? Мясо по-любому знаешь, брат. Ну вот!

– Ясно. А вот это?

– Здесь, значит, брат, картошки нет. Морковку положили, лапшу положили.

– И мясо?

– Конечно, брат!

– А вот здесь? В нем, стало быть, мясо, морковка, картошка, а лапши нет? – уточнил я про следующее блюдо.

– Брат, как догадался?! – изумился бармен.

– А суп есть у вас?

– Суп у нас есть… пельмени! – гордо заявил степняк.

Вскоре нам принесли по тазику удивительно вкусного салата из огурцов и помидоров. Не успели мы осилить едва по четверти порции, нам в кабинку гордо внесли три дымящихся таза с супом. Суп действительно был… пельмени. То есть в бульоне плавала груда пельменей, и все.

Забегая вперед, скажу, что в дальнейшем в придорожных кафе на нашем пути по всей казахской территории было плюс-минус то же самое. Ну еще плов. Иногда можно было раздобыть пюре с котлетой. Все было съедобным, но без особого вкуса. Приправы, пряности, зелень – как-то не особо этим всем увлекаются, чтобы оттенить довольно пресный вкус баранины или говядины. Овощи вкусны, но они вкусны сами по себе.

Так, наверное, и должно быть в степи, в пустыне, где жившие в суровых условиях кочевники-скотоводы веками питались так, чтобы лишь утолить голод, лишь восполнить бешено расходуемые калории. Вспомним Пушкина и его впечатления о калмыцком чае джомбе – заваренных в бараньем жире с молоком брикетах. И как его чуть не вытошнило. А для степняка это и еда, и питье, и горячее для быстрого прогрева застывающего на пронизывающих суховеях организма. Иного здесь и не надо, все иное излишне.

Конечно, в городах есть все – любая кухня, любые рестораны. В Актау мы побывали в прекрасном ресторане, где казахская кухня возведена действительно на уровень гастрономического искусства. И морское меню из каспийской рыбы тоже было великолепным. И это правильно. Есть простое, есть сложное, и все это части целого. Ну и хватит о местной кухне. Не потому мы познаем Мангышлак.

Во время обеда мне не давала покоя мысль о нашем отставании. В Актау мы опоздали. Должны были быть еще вчера, а до сих пор не доехали полтораста километра. Вот уже сейчас мы должны были не просто покинуть Актау, а выехать из каньона Саура, оставив позади белый пляж и голубую бухту, и брать курс на Тюб-Караган, а оттуда по степным дорогам – на подземный некрополь Шекпак-Ата. Таким образом, мы должны были описать по Мангышлаку подобие восьмерки, за ее середину приняв Актау.

Но если следовать плану и ехать сейчас в Актау – у нас совершенно мистическим образом вылетает два дня. Наше отставание по всем прикидкам было чуть более полудня. Однако если следовать маршруту во всей его строгости – двух дней как не бывало! Мы уже давно пообедали и ехали, а этот факт никак не укладывался у меня в голове. Я останавливался на обочине, сверялся со своими записями и распечатками – расчеты не врали, однако два дня как корова языком слизнула. Они взяли и исчезли, будто мы занырнули в бермудский треугольник и вынырнули спустя секунду. И все изменилось.

Когда произошло это искривление времени и пространства – тогда ли, когда мы проехали через «ворота Маната» и разменяли Устюрт на Мангышлак, раньше ли, когда мы только въехали в нескончаемую степь, там, за Самарой, или только когда приняли решение ехать и маршрут стал путем? Как сказали бы в «Клубе загадочных друзей», будь таковой въяве: кто знает, друг мой, кто знает?!

Пропажу двух дней невозможно было понять, это надо было принять. Тем временем мы подъезжали к Шетпе, большому райцентру и железнодорожной станции. Здесь железнодорожная ветка Бейнеу – Актау, что шла параллельно шоссе весь Северный Устюрт, а потом исчезла в провалах чинков возле Сай-Утеса, вновь появилась в поле зрения.

Мы планировали задержаться в здешних окрестностях, но именно что спустя два дня, здесь мы должны были закончить верхнее окружье нашей восьмерки – упасть после степных мавзолеев, некрополей и пещерных городов в чудесные лабиринты долины замков Айракты-Шомонай. Однако два этих дня у нас сожрало немыслимое искривление времени. И я принял решение. Нам нужно было сворачивать влево, на Актау, к морю, а я свернул вправо, к Шеркале. В каменные извивы степи.

Давным-давно я завел себе правило в ситуациях, когда все идет не так, полагаться на некий резкий и нестандартный ход. И теперь мы ехали против часовой стрелки, а не по ней, как было логично, ехали к чудесам нерукотворным вместо чудес рук людских. 363 мангышлакских святых пока не удостаивали нас своей благодатью.

В Шетпе мы решили заправиться. АЗС на выезде из села была закрыта на технологический перерыв. Сливали бензовоз, и скопилась немалая очередь. А время уже подходило к пяти вечера. Поковырявшись в нутре навигаторши Оксаны, я задал вопрос, есть ли поблизости еще АЗС. Есть! – откликнулась чуткая Оксана.

И мы поехали через все Шетпе – длиннющее, не на один километр вытянутое вдоль железной дороги богатое село. Дав пару затяжных петель через центр, ибо по-иному Оксана не могла, собрав пяток светофоров и два железнодорожных переезда со шлагбаумом, мы выехали на самую дальнюю окраину, где бронзовела в уже скатывающемся с небосклона солнце новехонькая АЗС. На которой продавали только газ.

– Так у вас же на козырьке надпись АЗС, а не АГЗС, – пытался было я воззвать к совести местного служителя.

– Э, брат, что такое надпись? Буквы! – философски заметил он, поздоровавшись за руку.

– Маршрут перестроен. Развернитесь, – только и сообщила мне флегматичная Оксана, когда я сел в машину.

Обратный путь по Шетпе мы преодолели с той джигитской лихостью, что позволяют себе лишь местные. По окраинам, без всяких ж/д переездов. Вопли Оксаны игнорировались, и она опять замолчала тем осязаемым, густым молчанием, которым способна молчать только женщина. Глубоко обидевшаяся женщина.

Очередь на первой АЗС подросла. Через час мы заправились.

Явление космоса

Сразу за Шетпе пошел проселок и появился рельеф. Дорога скакала со взгорка на взгорок, поворот вился за поворотом. Кругом была степь, едва-едва поросшая мелкотравьем, однако горочки и бугорки явно добавили веселья. Машина наша почувствовала под ногами землю и оживилась, после равнин ей такая прогулка была явно по душе, и она рвалась, урча, на вольный выпас. Но вскоре пришлось умерить ее пыл. Справа показался пологий склон, весь усыпанный камнями, как блюдце с бисером.

Но что это были за камни! Все они имели форму почти идеального шара. Как речная галька. И всё бы ничего, если бы не их размеры – самые маленькие были в половину человеческого роста, немало было и шаров с мой рост, попадались и отдельные сортовые каменюки в два и более роста, эдакий дачный домик. Круглые, повторюсь, камни.

Это начинались знаменитые местные поля конкреций.

Конкреции – не до конца изученные геологические образования. Версий их происхождения множество, включая самые дремучие. Официальная наука сходится во мнении, что эти каменюки образовываются в осадочных толщах, то есть либо в существующем, либо в бывшем океанском дне. И Мангышлак тому подтверждение, ибо он не что иное, как дно древнего океана Тетис.

Как образуются конкреции? Все знают, что такое жемчужина. Эта драгоценность образуется вокруг попавшей в раковину моллюска песчинки. Моллюск начинает выделять слизь, чтобы защититься от инородного тела, слизь застывает, тем самым инородное тело лишь увеличивается в размерах. То есть жемчуг – это органика, наросшая вокруг минерала.

В конкреции же все наоборот. Чаще всего причиной ее образования служит органическое тело. Морская раковина, позвонок морского животного. Попадая на дно, в каких-то пока еще не до конца понятных условиях это тело начинает служить точкой притяжения для минеральных частиц, и они налепляются на ядро со всех сторон, как в снежном коме. Процесс продолжается и тогда, когда океан ушел, а сверху будущего ядра оказалась осадочная толща. Так и растут конкреции.

В конце концов их масса становится ощутимо тяжелее массы окружающих пород, и тогда их выталкивает на поверхность. Земля как бы рожает эти огромные округлые камни. Мать-Земля будто откладывает каменные яйца.

Конкреции есть много где, и это явный признак того, что местные породы и почвы имеют осадочное происхождение. Есть конкреции на Кавказе, много их по самым разнообразным морским побережьям. Но именно на Мангышлаке конкреции составляют характер явления. Здесь их огромное количество, ими покрыты площади в десятки и сотни квадратных километров, так что, стоя на краю очередного поля конкреций, ты глядишь вдаль и до самого горизонта видишь лишь одну их валунную рябь.

И мало где, кроме Мангышлака, конкреции достигают таких гигантских размеров. Это-то сочетание – огромные размеры, неимоверное количество в миллионы штук и способность появляться из земли вновь и вновь – и делает мангышлакские скопления конкреций настоящим чудом природы.

Мы любовались на блестящие в предзакатном солнце, будто шматы каспийской икры, поля конкреций, а на горизонте нас ждала следующая диковина – священная гора Шеркала.

Путь к ней вел все по той же накатанной степи, но она вдруг пошла вздыбливаться, словно давно ушедший, высохший океан Тетис прорывался наружу из-под земли и гнал ее волнами. Спуски и подъемы становились все круче, расстояния между ними все меньше, и машина наша превратилась в утлый челн, несомый стихией по штормовым валам.

На одном из таких валов мы и остановились. Перед нами лежала Шеркала – священная гора. Оставалось лишь преодолеть внезапно пологий спуск к ее подножию, но сделать это мы решили пешком, из уважения к горе. Было в этом что-то от придворной ханской церемонии, от чинопочитания и дароподношения. А что мы могли поднести? Только себя.

Мы стояли перед фронтоном горы, и отсюда она напоминала огромный, заполнявший собою весь окоем без остатка, расписной восточный тюрбан с остроконечной макушкой. В заходящем с тыла солнце тюрбан этот казался сделанным из золотистой парчи, что слоилась ярусами, как пирог. В складках этих ярусов, точно бусины, голубели слои известняка, отливали желтым полосы мела, и вкраплениями красной глины все это сплеталось в изысканный орнамент. Натеками вились по нему от макушки вниз наборные бисерные ленты выветренных ложбин, по нижнему краю, похожие на драгоценные камни, валялись отколовшиеся обломки. Ниже них драгоценной собольей опушкой внепродёр рос астрагал.

Обойдя Шеркалу с востока, мы обнаружили совсем другой вид. Одно из местных названий этой горы – Львиная голова. И сбоку Шеркала предстала пред нами вытянутым на пару километров кряжем со значительным понижением с юга к северу. Высшая ее точка, та, что виделась с фронта тюрбаном, теперь действительно походила на голову льва со вздыбленной гривой. Подножие горы было львиными лапами, а понижавшийся к северу кряж – львиным телом.

Огромный, под стать самому Мангышлаку, лев лежал, упокоившись, и озирал свое бесконечное царство. Такой же, как всё вокруг, не масштабируемый ничем и никем, исполинский, древний, осколок не нашего мира, будто страж неведомой Атлантиды – неведомого, погребенного тонким наносом песка материка.

У лап этого льва, как остатки пиршества, как объедки некогда славной охоты, валялись палеогеновые кости, то ли акулы, то ли кита, и было их в изобилии. Вопреки всем поверьям, эта пустынная земля не стояла на китах, она была бессчетным вместилищем китов, будто переворачивая все с ног на голову.

Мы побродили еще вокруг Шеркалы, зашли к ней с тыла. Здесь царил хаос каменных обломков и было заметное платообразное понижение. В принципе, если задаться целью, вполне можно было влезть на спину льву и дойти по ней до головы. Но не было ни времени, ни желания столь бесцеремонно нарушать вековечный львиный покой.

Говорят, кто-то когда-то обнаружил на этом плато развалины старинной крепости. Однако из заслуживающих доверия источников известно лишь о развалинах двух противолежащих крепостей Шеркала и Кзылкала под горой, а никак не на горе. Желающие могут поискать. Ориентир – микрооазис Акмыш, он неподалеку.

Едва ли воздав должное Шеркале, мы поехали по степным дорогам в Айракты-Шомонай. Еще это место известно как «Каменная симфония», а самое популярное, туристическое ее название – Долина Замков.

Рассказывают, что такое название месту дал Тарас Шевченко, великий украинский поэт и живописец. Будучи сосланным на Мангышлак в качестве политического преступника, он принял участие в качестве рисовальщика в нескольких экспедициях по Мангышлаку, Устюрту и к Аральскому морю.

Изучив альбомы его рисунков, я нигде не обнаружил этого названия. Шеркалу (называя ее Чиркала) он рисовал множество раз, со всех ракурсов. Айракты-Шомонай тоже. Так что авторство сомнительно. Впрочем, легенда красивая. И раз уж Шевченко осчастливил своим посещением эти безжизненные места, пускай легенда будет. На то она и легенда.

Возле оазиса Акмыш мы вырулили на асфальтовую дорогу, но через несколько километров, проехав вдоль впечатляющей отвесной горной стены, свернули в степь.

Здесь мы увидели, что с фронта эта стена обернулась огромным, совершенно пустынным, с ровнейшим белым дном, горным цирком. Посреди него было оборудовано кострище, стены его освещались заходящим солнцем, отчего сделались крикливо-красными, даже кумачовыми. Белый песок дна сиял, как выветренная кость, лиловело над краями цирка безоблачное небо, и весь вид складывался в такую исступленно-цветную, беспримесную картину, что от этой красоты становилось страшно, как в приемном покое психлечебницы. Это была гора, именуемая на космоснимках Двурогой.

И хотя нам уже пора было задуматься о ночлеге, в этом горном цирке мы останавливаться не решились. И не пожалели.

Обогнув Двурогую и взяв курс внутрь уже разворачивающейся панорамы Айракты-Шомонай, мы увидали ряд столовых гор, более низких, нежели Двурогая или Шеркала. Они были не столь протяженны, и я бы назвал их не столовыми, а тумбочными. Эдакие банкетки, торчащие посреди степи, как в мебельном салоне.

Некогда от них откололись значительные куски, а затем, под силой выветривания, обточились в отдельно стоящие круглые колонны. Это не то, что у нас на Урале называют останцами, – гранитные, колючие, уступчатые пальцы. Это практически идеально цилиндрические образования, имеющие вид то ли бутылок, то ли кеглей. В несколько десятков метров высотой. Рядом обнаружилась небольшая пещера, и мы не могли не осмотреть ее, благо глубины в ней было несколько метров. Возле нее на податливом камне горы было несколько петроглифов – человек, конь, стрела.

Забрав на машине еще чуть правее, наскакавшись по взгоркам, мы смогли подъехать по осыпному склону прямо к вертикальной части очередной «тумбы». Сверху нам открылся вид на долинку, где паслось овечье стадо и раскатывал, сбивая его в кучу, белый внедорожник «лексус». «Казахстан – страна будущего» – вспомнили мы не раз попадавшийся по пути слоган.

Выйдя из машины и пройдя десяток метров по горной полке, мы оказались еще в одном цирке, гораздо более скромных размеров. Этот цирк не имел плоского дна, как цирк Двурогой. Он был весь завален обломками, то торчащими вертикально, то просто нагроможденными друг на друга, образующими кое-где переходы, мостики, извивы, взгорочки. Все это напоминало известный на Урале цирк Инзерских Зубчаток, с той лишь разницей, что он не заросший, он втрое меньше, причудливых обломков втрое больше и все они красного вырвиглазного цвета.

Мы ходили над этим скопищем обломков по узкой полке, на высоте около пяти метров, без перил и страховки, как придурки. Но это было очень живописно. Над нами, позволив сделать с собой несколько прекрасных кадров, неотступно кружил стервятник. Видимо, поблизости было гнездо, а может и недоеденная падаль. Мы не стали ему докучать и двинулись на выход. Уже у выхода увидели, как из совершенно гладкой горной стенки вылезает своим покатым боком шар-конкреция.

Так и идет процесс обрушения этих гор. Ветры, зимняя влага, эрозия, образование конкреций словно бы расшатывают гору изнутри, и она начинает идти трещинами. Трещины преобразуются в расщелины, и под собственным весом от горы откалываются гигантские куски. Часть из них падает, заваливая цирк гранеными осколками, будто друзами минералов, часть остается стоять и обветривается до столбов. Впрочем, и те не вечны.

На спуске мы повстречались с «лексусом». Двое казахов поздоровались с нами, поинтересовались, не потеряли ли мы дорогу, не нужна ли нам помощь, и, убедившись, что с нами все в порядке, упылили к своим баранам.

А уже через полчаса в степи, выбрав ровную площадку, на виду у всех окрестных гор, мы разбивали лагерь. Это была первая наша, долгожданная, палаточная ночевка, и по этому поводу состоялось всенародное ликование.

Из машины были извлечены все наши пожитки: палатки и все, что к ним прилагается, столик и кресла, все наши припасы, алкоголь и гитара. Казалось, сейчас грянем! Однако всё было не то. Ужин не елся, алкоголь не пился, песни не пелись. Лишь хорошо шел чай с сушеной клюквой и изюмом вприкуску с молчанием.

Ночь накатила длинным языком прибойной каспийской волны и словно слизала все наносное и суетное. И мы оказались в открытом космосе без скафандра. Звезды висели в немыслимом количестве низко-низко и плотно-плотно, будто абразив на наждачной бумаге. И шкурили этим наждаком наши затылки, и продирались, легко счищая твердую плоть, прямо к тем потаенным человеческого вместилища укрытиям, где живет лишь всякое переживаемое – счастье ли, беда ли.

Вокруг была бескрайняя степь, но она ощущалась лишь ногами, твердой какой-то опорой. Не видно было ни черта. Были лишь мы, была степь, необъятная, как вся земля, и все это плыло в вечном космосе. Наше сегодня и сейчас, этот извечный неосмысленный материк, всплыл надо всем, отчалил от земной поверхности и стал во вселенной новым небесным телом, новым ковчегом.

Неподалеку всхрапывали и перетаптывались то ли лошади, то ли верблюды – значит, все верно, негоже всходить на ковчег лишь самим собой, нужна и всякая иная тварь.

Где-то вдалеке уходила в небо яркая вспышка. Может, это был лишь свет фар блуждающего по степи пастушьего «лексуса», а может это на далеком Байконуре очередной скальпель космической ракеты кромсал непроглядную брюшину неба, в великом этом кесарении помогая рождению новых отгадок ли, тайн…

Но это был другой мир. Там была та же степь, но той степи требовалось вспороть небо, чтобы добраться до космоса. А здесь, на Мангышлаке, космос был прямо над нами и оглаживал бескрайностью и вечностью наши макушки. И стоило лишь привстать, чтобы окунуться в него, как в туман.

И разве не для этого мы путешествуем, чтобы вдруг, где бы и в каких обстоятельствах мы ни оказались, в одночасье понять, что космос всегда рядом, всегда с тобой. И чтобы его достичь, нужно просто приподняться, возвыситься – усилием ли, мыслью, раскрытием ли души, избавлением ли от скверны…

Итого за день 490 км. Всего 3440 км.

День 8

Явление концерта

Разбудил меня громкий писк. Пищало повсюду. За, перед и под палаткой. К писку примешивался гвалт, однозначно птичий, а писк я определить не мог.

Вообще, степь была полна всякими звуками. То раздавался треск хитиновых крыльев какого-то насекомого, то начинали носиться вокруг нагревающейся с восходом палатки мошки. Издалека доносилось ржание и блеянье. Это табуны и отары совершали свой пастбищный кругоход, и не было им до нас никакого дела. Все узнавалось мной по звуку. Оставался писк.

На часах было шесть утра. Тент палатки уже начинал фонить теплом, как нагретая сковорода без масла. Солнце на Мангышлаке брало все в оборот без раскачки. Выбравшись из палатки, я обнаружил источник писка. Оказывается, мы обосновались в месте расселения колонии сусликов-пищух. Сусликами их называют из-за несомненной схожести. На самом деле эти малыши вовсе не грызуны, а ближайшие родственники зайцев. Хотя все повадки у них, как у грызунов. Отличить навскидку их можно потому, что пищухи никогда не встают столбиком, как те же суслики.

И теперь эти маленькие зверьки сновали повсюду, задорно между собой пересвистываясь. Завидев меня, они исчезли. Я не успел моргнуть – взмах ресницами – и их не стало. Немного знакомый с повадками этих зверьков, я решил не обращать на них никакого внимания и вскоре, не успел я вскипятить на горелке чаю, их бойкий свист опять разнесся по всей округе.

Напившись чаю, я взял фотоаппарат и пошел к ближайшей горе. Прогулка моя заняла около часа. Я прошел сухое русло ручья, поросшее по берегам астрагалом и саксаулом, побродил по осыпям у подножия горы. Заметив движение, навел зум фотоаппарата. Горная куропатка-кеклик споро улепетывала от меня вверх по склону. Эти красивые птицы вообще славятся тем, что до последнего убегают от преследователя по земле, не взлетая. Вскоре мы разминулись.

Гуляя дальше, я обнаружил несколько расколотых конкреций и с интересом изучил их сердцевину. Наткнулся на кости верблюда – огромные костомахи ног и крохотный в сравнении с ними череп. Подумал о бренной верблюжьей судьбе – может, он сдох сам, а может его закололи и съели. У казахов есть обычай – на важнейшие в жизни события – рождение наследника, свадьба – забивать белого верблюда, айыра, и устраивать пир. Кто знает, вдруг здесь отмечали одну из таких жизненных вех? Или же разыгралась какая-то драма? Все повидала эта гора за спрессованные в ее толщу тысячелетия.

Когда я вернулся, мой экипаж уже бодрствовал. Их пробуждение окончательно заставило пищух умолкнуть. Да и солнце уже палило так, что табун лошадей, который за ночь подобрался к нам очень близко, вдруг сорвался с места и унёсся в спасительную тень ближайшей горы.

Мы погрузились и поехали, не особо выбирая путь, по Долине Замков. Вчерашние виды монументальной Шеркалы и Двурогой были, конечно, грандиозны. Их монструозное великолепие и масштабы забивали собой сознание, занимали его, подавляли и поглощали все другие впечатления. И хорошо, что мы вчера не углубились в Долину Замков. Вряд ли мы бы что-то поняли.

Айракты-Шомонай подготовила нам совсем другое представление. Горы здесь были расчленены и искусно обточены, будто фигурные сусальные терема. Подножия их украшали резные меловые столбы, над ними филигранным ярусом капителей бронзовели известняковые слои, выше громоздились башенки самых разных форм и размеров. Каждая гора отличалась от другой не только формами, размерами, расположением относительно частей света, но и цветовой палитрой. Выглядело это, будто ребенок окунул в краски пальцы – каждый палец в отдельную краску – и ну малевать ладонью по холсту.

Между горами петляли извивы каньонов и кулуаров, будто щупальца, стекали в долину оплывающие уже под воздействием ветра и времени контрфорсы. Мы едва успевали вертеть головой вправо и влево и чуть было не съехали по осыпи в преградивший нам путь неглубокий и неширокий, но каньон. Он внезапно рассек всю долину и появился вдруг, ни с сего. Увидать его было едва ли возможно за десять метров.

Машину решено было оставить и найти путь на другую сторону каньона пешком. Походив вдоль него туда и сюда, мы убедились, что пути нет. На другой его стороне, в паре километров была видна другая машина, но она будто бы приехала из-за гор, напрямую из Шетпе. Стенки каньона блестели свежевымытой землей. Похоже, еще недавно в нем бурлил мощный поток. Вероятно, это встреченный мною утром сухой ручей, набрав по весне силу и ход, рассек здесь долину таким стремительным штрихом. Мы полазали по осыпям этого каньона и двинулись в обратный путь.

Теперь Долина Замков повернулась к нам другой стороной. Новый ракурс на Двурогую, на ту её часть, что являет оголовок, основание мощных её ответвлений, был великолепен. Левее высилась не менее впечатляющая уступчатая гора, которую до того мы видели с иного ракурса обычной «тумбой». Между ними зиял внушительный степной прогал, однако там притаился, как блокпост, маленький, абсолютно черный хребтик с тремя остророгими шпилями. Будто становище с высококупольными шатрами с обвисшими полотнищами.

Вскоре мы уже лазали по этому странному черному хребтику. Из его боков там и сям выпучивались небольшие, как ядра, идеально круглые и гладкие конкреции. Мы плеснули на одну холодной водой из бутылки, и она раскололась, продемонстрировав идеальный срез. Так к тому времени действовало солнце на окрестные камни, такая стояла температура. А до полудня было еще далеко. Машину мы уже не глушили, и кондиционер надсадно завывал. Пребывание в салоне, несмотря на окружавшую нас красоту, воспринималось как избавление от мук.

Еще только сутки мы были на Мангышлаке, но он уже покорил нас своими дикими просторами, своим немыслимым рельефом, своей, несмотря на кажущуюся пустынную омертвелость, неутомимой жизненоскостью. Ночью на свет горелки к нам летели мириадные полчища насекомых, с заходом солнца вздохнула вся степь, всякая пожухшая за день былинка встрепенулась и ожила, пошел гулять меж горных стен отголосками любой живой звук. Всё в степи зажило такой же безбрежной жизнью, что и она сама.

А Долина Замков, несмотря на все свое ажурное великолепие, не жила. Да, паслись стада, да, был виден след человека. Но было это все, как носимый ветром мусор. Нездешний, не всегдашний. Вот есть выражение «каменная симфония». Да, это была она. Горы и скалы были, будто облаченные во фрак музыканты, не окаменевшими даже, а изначально каменными, вся долина – что каменная оркестровая яма, а жизнь здесь была лишь сдутыми с пюпитров нотными записями, которые валялись у оркестра под ногами. Да и не требовались ему нотные записи. Он дул свою молчаливую музыку миллионы лет. И было это и красиво, и исполински, но это был не Мангышлак. Мангышлак был там, рядом, на въезде в долину. Мангышлак – это были чинки, пустыни, степь, море. Долина была лишь диковиной, а мы уже всё и вся мерили исключительно чудом.

И выезд из Долины Замков на новую дорогу все восприняли с облегчением. Теперь нам предстояло определиться с дальнейшим маршрутом. Наш изначальный путь был нарушен, и идти по нему с опозданием, по часовой стрелке вдоль Каспия не имело смысла. Однако оставалась возможность пройти его против часовой стрелки, прогрызаясь по прямой от материка к Тюб-Карагану. Таким образом мы бы вышли к святым местам: подземной мечети Шекпак-Ата и некрополю Султан-Эпе, а затем через провал Жыгылган добрались бы до Форта-Шевченко и двинули вдоль моря на юг.

Но теряли мы в таком случае слишком много. Да, от Жыгылгана, пускай и хватая степные участки, но двигались бы в основном в траверсе Каспия. Парадокс в том, что моря бы мы толком так и не увидели. Точнее, увидели бы, но не ощутили. И вообще все наше путешествие по Мангышлаку превратилось бы в сплошную гонку. Однако все здесь не настраивало на гонку, а, наоборот, казалось, возвращало тебя к тому стародавнему укладу, когда по местам этим пролегал Колесный ход Великого Шелкового пути.

И хотя планы уже давно были сорваны, но Каспий виделся более четкой целью, нежели затаенные по пустыням суфийские святые места. Посовещавшись, мы окончательно решили держать курс к морю.

Явление ветра

Не принимали нас, стало быть, местные святыни. Не готовы мы оказались к такому чуду, такая, значит, у нас дорога. Мы изначально поехали на Мангышлак донельзя кривым маршрутом. Значит, так тому и быть. И мы направились в Актау. Ибо полна земля Мангышлака не только святых чудес.

И одно из таких чудес вскоре встретилось нам по пути.

Дорога на Актау вела нас через впадину Карагие, самое низкое место на территории бывшего СССР. Казалось, мы ехали по такому же точно шоссе, между далеко раздавшимися чинками, по пустынной местности, то набирая неторопно, то так же медленно теряя высоту. По нашим понятиям, по ровной местности. Как вдруг увидали большой стенд, на котором сообщалось на русском и казахском языках, что здесь де самое низкое место во всем Прикаспии. Перемены в состоянии, сразу скажу, мы никакой не заметили – ни звона в ушах, ни потоотделения, ничего. Однако сам факт поразил.

Все данные сообщают, что глубина впадины – минус 132 метра от уровня моря. Внушительно. Мы сверили по высотомеру в наручных часах – он показал минус 157 метров. Учитывая, что в горах он точно так же стабильно привирает 20–30 метров высоты, все сходится. Размеры этой ямы – 80 на 25 километров. Дно ее покрыто солончаками, буграми, останцевыми породами, балками и расщелинами.

Впадина Карагие входит в пятерку самых глубоких в мире. Мировой рекорд здесь принадлежит израильской впадине Гхор, а в Евразии глубочайшей считается Турфанская впадина в Китае. Ее глубина достигает 152 метров ниже уровня моря.

Образовалась впадина Карагие в результате карстовых процессов. С незапамятных времен морская вода проникала по щелям в породы гипса и известняка и подмывала их, образуя подземные полости, пещеры, гроты и лабиринты. Стенки между ними все истончались и истончались, пока не уставали держать тяжелые своды. Тогда все обваливалось.

Ветер довершал дело, выдувая песок из крошащихся обломков, пока не образовал этот огромный плац, размером почти что с Пермь. Эти же процессы продолжаются и поныне – и выветривание, и карст. Таким образом, дно впадины является сводом новых пустот и пещер, и процесс этот, судя по всему, вечен, как вечен Каспий. И кто знает, возможно когда-либо Карагие перехватит пальму первенства у своих ныне более глубоких соперниц.

Огромные размеры впадины не дают оценить все величие, а оно, как ни крути, в ее глубине. Древние кочевники, думается мне, знать не знали об особости этого места. Для них это был просто пустынный перегон с остановкой на водопой.

Само название Карагие говорит об этом. Его можно перевести как «Черная пасть». Вообще, в Азии названия многих водоемов начинаются либо с «Кара», что значит «черный», либо с «Ак», что значит белый. Так подмечаются свойства водоемов – если он пересыхает и оставляет после себя черную грязь, значит он пресный, и к нему можно гнать скот. А если после обсыхания у него обнажается белое, солончаковое дно, стало быть, он засолен. Знания эти для кочевников были первейшими, поэтому так много в степи кара- и ак-водоемов.

Местные, впрочем, указывают на еще одну особенность впадины – дескать, она служит природным генератором дождевых облаков. В дни нашего в ней пребывания мы не видели ни облачка, поэтому можем только верить на слово. По впадине гулял ветерок, поднимая в воздух меловую взвесь, и она стояла над землей, подобно клочьям тумана, но на облака это не тянуло. Косвенно в пользу облачно-дождевой версии говорит тот факт, что в иные годы на дне впадины таки образуется немалое озеро и довольно долго пребывает в таком состоянии.

Исправить это неустойчивое положение был призван дерзкий проект советского ученого Юрия Геллера (почти как фокусник Ури Геллер). Геллер справедливо считал, что коли впадина находится значительно ниже уровня моря и неподалеку от него, то стоит прорыть канал, и тогда вода Каспия, низвергаясь более чем со стометровой высоты, сможет крутить турбину и давать электроэнергию. Более того, Геллер предлагал создать каскад электростанций. Поначалу он предполагал заполнить водой не такую глубокую и обширную близлежащую местность Ащисор. А переполнив Ащисор, вода пошла бы в Карагие.

Однако проекту Геллера не суждено было осуществиться.

Чудо рукотворное не заменило чудо природное, и впадина Карагие лежит перед взором всякого проезжающего по шоссе Актау – Жанаозен в своем первозданном, замысленном природой виде.

Вместо рукотворного чуда вскоре нам предстояло стать свидетелями чуда куда более впечатляющего, но об этом чуть ниже. Пока же можно сказать, что проекты затопления впадины не заброшены и время от времени волнуют казахстанское общество. То находятся некие инвесторы, готовые затопить часть впадины и создать рекреационный водоем с пляжами, аквапарками и катанием на «банане», то появляются проекты добычи мирабилита.

Про мирабилит все уже написал Константин Георгиевич Паустовский в повести «Кара-Бугаз». Залив Кара-Богаз-Гол, что южнее Мангышлака на территории Туркменистана, являет как раз подобный, только воплощенный природой проект.

Залив этот представляет собой наиогромнейшее, с пол-Мангышлака размером, водное зеркало, отделенное от Каспия узким проливом с перепадом высоты. В эту теснину непрестанно устремляются каспийские воды и, попав в мелководную впадину Кара-Богаз-Гола, начинают со страшной силой испаряться. Что способствует естественному осаживанию мирабилита, или, как его еще называют, глауберовой соли – ценного химического сырья. Соль эта летом находится в растворенном состоянии, а зимой выпадает в виде кристаллов, и остается только ее собрать. Здесь применяют технологии, сходные с теми, что используются при добыче соли на озере Баскунчак.

Закончить же разговор о мирабилите хочу анекдотом о том, что после выхода повести «Кара-Бугаз» собратья по перу стали именовать Паустовского не иначе как «Мирабилит нашей литературы», и в этом, как мне видится, вся соль.

Мы же, выехав из впадины Карагие, довольно скоро достигли окрестностей Актау.

Явление чуда

И это было именно то рукотворное чудо, которое я вам обещал. А пока мелькали лишь пыльные окрестности – вдруг появляющиеся узкоколейки и тупиковые промышленные ветки, шлагбаумы, переезды, рекламные щиты, путепроводы, сараи и халупы – всякий вздор и сор, что предшествует любому крупному людскому поселению и сразу же портит настроение.

Не такого я ожидал от Актау! Тот же самый учебник географии, что так поразил меня в детстве, описывал его как город будущего, город-сад, воплощение самой передовой, самой гуманной архитектуры. Наилучшее достижение человеческого разума.

Помню, в том учебнике были фото Шевченко (тогда этот город назывался Шевченко), снятые с высоты птичьего полета – ровные ряды широких проспектов, утопающие в зелени бульвары, крылоподобная планировка кварталов с перьеподобными, уступчатыми зданиями и синее-синее Каспийское море на заднем плане.

Именно тогда мне невыносимо захотелось когда-нибудь здесь побывать. В первый раз в жизни по-настоящему захотелось. Не на абстрактной луне, вместе с космонавтами, не в Карибском море, впередсмотрящим на шхуне капитана Блада. В Шевченко.

И вот я здесь. И вид ничем не отличается от известного многим ездящим по трассе от Саратова до Волгограда дальнобойщицкого шалмана в Камышине или махалли по обочинам на подъезде к Самаре со стороны Пугачева – разномастные халупы, торгующие всем сразу в одном месте, автосервисы, шиномонтажки, разборки, базарчики, антисанитарный общепит, грязь, гомон – все то, что всегда и везде способствует слетающейся на поживу суетливой мрази, какого бы роду-племени она ни была!

«Казахстан–2050» – прочли мы на опоре одного моста спорное утверждение и в очередной раз ухмыльнулись по поводу слогана «Казахстан – страна будущего». Если в этих предместьях оно наступило и оно такое, значит апокалипсис уже не так и далек и времена наступают последние.

Однако довольно скоро навигаторша Оксана вернула нас из Казахстана будущего в более-менее сносный Казахстан настоящего – мы въехали в центр. Доверившись Оксане, вскоре мы очутились на проспекте Нурсултана Назарбаева, возле Центральной библиотеки.

Еще в юности, знакомясь на улице с девушками, я взял за обыкновение начинать с фразы: «Вы не подскажете, как пройти в Библиотеку Конгресса США?» – и зачастую имел успех.

И вот с тех пор, где бы я ни бывал, в какой бы едва-едва населенной местности, я всегда оказываюсь возле библиотеки. Такова моя планида.

Рядом была огромная площадь, мэрия, а по-здешнему акимат, неподалеку виднелся знаменитый Актаусский маяк, воздвигнутый на крыше жилого дома. Это было оно, то самое место из учебника географии. Тот самый архитектурный ансамбль, что замыслен был великими создателями этого необыкновенного города.

Из нового только памятник Колумбовой каравелле «Санта-Мария». Та самая «Санта-Мария», которой посвящен мой единственный удачный школьный реферат. Памятник сиял новеньким гранитным постаментом, остальное же имело следы ветшания. Акимат, библиотека, дворец культуры были в полном порядке, прочие же строения, так восхитившие меня в детстве, выглядели не руинами, нет, и не заброшенными, но несколько неряшливыми. Эта неряшливость была бы не так видна, коли б не подчеркивали ее разнокалиберные, разноуровневые, вырвиглазные вывески. Выглядело это базарно.

На улице палила жара – плюс сорок. Припарковавшись на проспекте, в зыбкой и внезапной тени, мы пошли гулять. Гулять по улицам без намека на тень – то еще удовольствие. Мы устремились к морю, сын рвался туда, абсолютно не осознавая, что Каспий – это особенный водоем, не такой, как всякое пляжное, курортное море. Ему хотелось купаться.

Но это можно было осуществить и за городом, и у экипажа встал резонный вопрос: зачем мы здесь? В это время мы шли по парку Акбота – месту, откуда и произрос изначально этот город, – распланированному на сектора, дорожки, газоны и аллеи по всем правилам паркового искусства.

С одним лишь отличием – парк был разбит в пустыне. И, несмотря на все поливочные ухищрения, это было заметно. Трава была жухлой, деревца едва-едва достигали высоты в полтора-два человеческих роста. Их тоненькие веточки не тянулись к солнцу, а недоуменно растопыривались, будто вывернутые карманы пропившегося гуляки. Нелепы и жалки были эти деревца.

Если в самом городе, на его проспектах, где есть застройка, тень наконец, посадки, пусть и не частые, довольно укоренившиеся, то здесь, на голом месте, на спуске к морю, они выглядели по-настоящему жалко.

– Итак, мы в пустыне, – сообщил я заинтригованному экипажу…

«Итак, мы в пустыне, – сообщил безымянный бригадир своей столь же безымянной бригаде, высадившейся у временной причальной стенки, устроенной из затопленной баржи, у скалистого берега хилого, скособоченного, неприбранного и неуютного поселка Актау в 1959 году. – Кой черт мы тут забыли, не мне вам объяснять».

Объяснять его видавшей виды нефтеразведочной бригаде ничего и не было нужно. Она, собранная из матерых, потаскавшихся по всему Союзу, повидавших и претерпевших всё и вся бичей, пары толковых бурильщиков и пацана-комсомольца, была готова ко всему.

«Шиш мы тут чего набурим», – думал бригадир, с тоской обозревая царившее вокруг бескрайнее уныние.

«Лишь бы кормежка была нормальная», – думали бичи.

Бурильщики думали, что баб тут, понятное дело нету, зато барыш пойдет на сберкнижку веский, за работу-то на этаком-то отшибище.

И лишь пацан-комсомолец медленно осознавал, «кой же черт» он здесь забыл. А забыл он здесь свои чистые идеалы и романтические представления «о туманах и о запахах тайги». Ибо видел он лишь посыпанную солью луну.

Но все они ошибались.

Не прошло и года, как мангышлакская земля дала первую нефть, а затем и газ, и металлы, и много чего еще интересного было обнаружено в здешних недрах. Мангышлак, как гигантская губка, был напитан всевозможными богатствами в бессчетных количествах. И хотя резная, вся в узорах чинков, крышка его шкатулки лежала на месте, всякому проницательному взору было открыто ее содержимое.

Однако открытие этой шкатулки одарило страну не только богатствами. Из нее, как из ящика Пандоры, полезло бесконечное количество проблем. Ибо одно дело, пускай и тяжкое, но было богатства эти отыскать. Здесь сплав бичей, специалистов, энтузиастов и бригадира (как бы это сейчас назвали – мотиватора) равнялся успеху. Ну или неуспеху. Что тоже результат. И совсем другое дело было эти богатства добыть. Ибо Мангышлак есть пустыня, пустыня совершеннейшая, эталонная, а потому жестокая ко всему живому, ко всякой многолюдной деятельности.

Одно дело провести по ней из Хивы в Астрахань караван. Другое дело ее освоить, обжить навсегда, на веки вечные. Это уже задача не по бичам! Это уже настолько дерзновенная мысль, что сравнима она с полетами в космос, с выходом человека в его пустые, безжизненные пространства. С той лишь, впрочем, разницей, что всякий космический полет подразумевает возврат, без заселения, даже без колонизации.

Кое-какое копошение здесь происходило и раньше. Первыми эту землю заселили заключенные, которые осваивали урановые месторождения. Уран здесь добывали экскаваторами, а обогащали на передвижных, размещенных на грузовиках МАЗ-200, установках. Было это в конце 40-х – начале 50-х годов, и потерь, ясное дело, никто не считал. Зеки были все равно что безвозвратные колонисты.

Теперь же, после открытия мангышлакских богатств, стало очевидно, что колониальной политикой с Мангышлаком не совладать. Нужно заселять, осваивать полуостров.

И закипела работа. В нее включились лучшие умы Советского Союза, и этих умов были тысячи. Все они думали, как превратить в кратчайшие сроки пустыни Мангышлака в среду, в которой человек не просто может существовать, но полноценно в ней жить.

А без чего совершенно не может обходиться человек? Девушки скажут – без любви и будут совершенно правы, но будет прав и тот самый водовоз из старинной песенки, справедливо утверждавший, что «без воды и ни туды, и ни сюды».

Но где взять воду в пустыне? Колодцы на старых караванных тропах способны напоить верблюда, человека, но не человечество. Дебет нескольких артезианских скважин, что открыли походя, во время нефтеразведки, был недостаточен, к тому же вода оказалась сильно минерализованной. А ведь вода нужна не только для утоления жажды, не только для гигиены, но и для всяких технических нужд. Да взять хоть необходимость закачки в скважины, каковых планировались сотни и тысячи!

Итак, где же взять воду в безводной пустыне? Возить танкерами – дорого, долго, да и нет такого флота, чтобы обеспечить потребности. Построить водовод от Амударьи – усугубить экологические проблемы Арала. Частично проблему мог решить водовод от Волги, по дну Каспия, и он был построен. Но это была лишь капля в море.

Кстати, о море. Хотя пить на Мангышлаке нечего, море есть – вот же он, Каспий! Вода соленая? Не беда, мы ее опресним. Будем загонять морскую воду в специальные установки и нагревать, чтобы она испарялась. Пар будем конденсировать – и вот она пресная вода! А где же нам взять топливо, чтобы нагревать воду? Так вот она нефть, вот он газ. Они, стало быть, и будут топливом.

Таким образом, уже в 1962 году, через год после открытия первой мангышлакской нефти была построена первая опытно-промышленная испарительная установка, а к ней и ТЭЦ. За год!

Я пишу эти строки и чувствую, как покрываюсь пятнами гнева ли, стыда ли – за то, что задрипаннейший зоопарчишко у нас в Перми строят годами и находятся примерно на стадии котлована. На площади в несколько гектаров мы умудрились вырыть за три года лишь огромный котлован, размером с не самый маленький чинк. Поверху стоят три уже начавшиеся разваливаться кирпичные халабуды, и всё. Создается впечатление, что мы умеем только рыть и ничего мы больше не умеем! Тьфу!

Так вот, первая опытная установка давала 7500 тонн дистиллированной воды в сутки. Затем эта вода смешивалась с минерализованной водой из открытых скважин и становилась питьевой.

Не стану погружать читателя в технические дебри, но способ опреснения, примененный на Мангышлаке, был в то время наипередовейшей, не имеющей аналогов в мире технологией. При этом он очень простой и походя решал множество задач – от того, как бороться с неизбежной накипью, до того, как эту накипь превращать в сельскохозяйственные удобрения.

О качестве самой воды ходили легенды. Она не раз и не два побеждала на различных конкурсах как самая лучшая питьевая вода, находящаяся в трубопроводных системах.

Все помнят диалог из фильма «Мимино»:

– У нас в Дилижане на кухне воду открываешь – второе место в мире занимает!

– А первая в Ереване, да?

– Нет, в Сан-Франциско.

– А Боржом? Сначала подумай, потом говори.

Уверен, авторы фильма просто ничего не знали о мангышлакской воде.

О ее качестве косвенно говорит тот факт, что когда в конце 80-х – начале 90-х годов руководство комбината встало перед рыночными вызовами хозрасчета, оно на основе этой воды стало выпускать, ничтоже сумняшеся, водку. Поговаривают, сей продукт долгое время имел неизменный успех даже в условиях широчайшего выбора.

Пуск установки позволил нарастить нефтедобычу, и уже в 1965 году Мангышлак и большую землю связала железная дорога. Полноценная железная дорога, неизмеримо большей длины, нежели фантомная Алгемба. Ее проложили по чинкам и уступам, по степям, солончакам и пустыням, по безжизненным навершиям Устюрта, по топям Эмбы. Сияюще-драгоценный, но далекий, как блуждающая в небесах алмазная планета, Мангышлак был теперь крепко привязан к Большой земле, присоединен к человечеству и цивилизации крепчайшими стальными связями.

Но воды все равно не хватало. И в 1967 году заработала вторая испарительная установка, дававшая уже десятки тысяч тонн воды в сутки.

Такой размах выявил еще одну проблему: опреснение воды – очень энергоемкий процесс. И хотя топливо было под ногами и в изобилии, однако стало ясно, что и этой воды вскоре будет недоставать. Здесь требовалось более технологическое решение.

И сама природа, сами мангышлакские недра подсказали выход. Те самые залежи урана!

Уже в 1972 году, через пять лет после ввода второй опреснительной установки, посреди белой меловой пустыни вырос белоснежный айсберг энергоблока атомной электростанции. В обычных морях все наоборот – по ним плавают айсберги и иногда пристают к прибрежному мелководью. На Каспии айсберг приплыл по пустыне к морю, и содержал он в себе великую, укрощенную и прирученную человечеством энергию.

Это была не просто атомная станция. Это была первая в мире атомная станция на быстрых нейтронах, оснащенная современнейшим, уникальным реактором БН-350. Его мощность составляла 350 мегаватт, из которых треть уходила на электроэнергию, треть на теплоэнергию, а еще треть на работу новой опреснительной установки мощностью 120 тысяч тонн воды в сутки. Невероятное количество.

Таким образом на тот момент это был не просто первейший в мире реактор на быстрых нейтронах, но и первая в мире атомная промышленная опреснительная установка. Из-за особенностей технологии реактора он также служил средством выработки плутония – ценнейшего вещества для оборонных ядерных технологий.

Но возможно ли было все это чудо в пустыне без людей? Без обычной, текущей своим чередом многолюдной жизни, без жилья, без быта, без досуга? Так возник в пустыне, на голом, скалистом берегу Каспия город Шевченко, нынешний Актау.

За основу был взят существующий с 1950-х годов поселок Актау – обычная перевалочная база поисковых и разведочных партий разных министерств и ведомств.

Город было решено строить с чистого листа. Солировали здесь ленинградские архитекторы, использовался передовой мировой опыт, многое было применено впервые и является доселе эталонными архитектурными и конструктивными решениями для строительства в пустынном поясе по всему миру.

Планировка города подразумевала четкий буфер между промышленной и жилой зонами, жилая часть была распланирована на самодостаточные микрорайоны, каждый из которых был обеспечен всем необходимым, и в первую очередь – социальной инфраструктурой. Детсады, школы, культурные учреждения, поликлиники, прачечные, бани, магазины, аптеки – все, что облегчает повседневную жизнь, находилось в шаговой доступности, а это в условиях изнурительной жары летом и пронизывающего до костей холода зимой было первейшей необходимостью, первейшей заботой о человеке.

Сами дома были спроектированы такой формы и так, чтобы ограждать жителей от зноя, от соляно-песчаного дыхания пустыни летом и от жгуче-холодного водно-ледяного компресса Каспия зимой.

Этим и объясняется узорчатая планировка Актау, если глянуть на него с высоты. Она напоминает узор волосков в птичьих перьях. Сияющее в электрических огнях, будто смазанное маслом, крыло белой чайки.

Все здания имели строго подчиненную относительно друг друга этажность в 5, 7, 9 и 11 этажей. Они выстраивались по розе ветров и доминанте так, чтобы город имел эстетически узнаваемый профиль и с моря, и из пустыни.

Расположение города в пустыне потребовало интересных решений. Привычные нам в многоэтажках коридоры здесь заменили опоясывающие по каждому этажу дом галереи. Вход в квартиры был устроен с них, а между этажами ходил лифт с дверями, открывающимися прямо во двор. Лестницы были проложены в башнях, а сами дома стояли на бетонных ногах, что обеспечивало под ними воздушную тягу и спасительный прохладный ветерок.

По всему городу были проложены проспекты и бульвары, обустроены пляжи и набережные. Появились площади и присутственные места – театры, кино, кафе, рестораны, дворцы культуры, библиотеки, школы, стадионы, спорткомплексы и спортплощадки. Все это в едином архитектурном стиле, подчиняясь единому, эпохальному замыслу.

Строился Шевченко в кратчайшие сроки, что требовало совсем иных, нежели на интенсивно застраиваемых в то время месторождениях Крайнего Севера, решений. И они были найдены и немедленно, без раскачки внедрены, воплощены в жизнь. Это ли не чудо!

Отдельной проблемой было озеленение. Первые деревца высаживали во вдруг преображенной в город пустыне, натурально выдалбливая в известняке отбойными молотками ямы. В них, на глубину до нескольких метров, укладывали компост из морских водорослей и подвозимого сухогрузами по морю чернозема. Сдабривали специально разработанными удобрениями и подводили к каждому саженцу поливочные трубы. Вскоре в городе были и аллеи с фонтанами, и парки, и скверы, и клумбы, и цветники, и газоны. И даже ботанический сад с дендрарием, где проводились опыты по адаптации растений средней полосы к пустынным условиям.

Небо над городом вдруг окрасилось розовым и огласилось пронзительными криками – водосбросный канал АЭС облюбовали фламинго и лебеди, улетавшие раньше из дельты Волги на зимовку в Иран.

Город появился, ожил и состоялся. Пустыня была если и не покорена, то усмирена и приведена к подчинению. О неимоверном этом порыве человеческой души, напряжении разума и воли, о неслыханном и дерзновенном этом человеческом подвиге писатель Вячеслав Белов выразился так: «Пустоту пустыни рассек острейший из скальпелей – мысль».

Великие преобразования Мангышлака много раз были отмечены высочайшими наградами. Государственные премии СССР вручались проектировщикам и строителям города, создателям опреснительного и атомного комплексов, первооткрывателям месторождений. Множество было и индивидуальных наград. Ордена, медали, звания раздавались пригоршнями и россыпями – и было за что!

Но первейшей наградой лично мне видится золотая медаль имени П. Амберкромби, врученная коллективу создателей города на архитектурном конгрессе в Барселоне. Формулировка награждения сколь проста и лаконична, столь и глубокомысленна: «За создание гуманистической среды в пустыне».

И действительно, издревле города строились по берегам рек, в наиболее комфортных для этой местности природных условиях, используя все, что природа давала с руки, только бери.

Шевченко же – город, построенный, чтобы взять у природы все сокрытое. Вопреки и наперекор. Там, где это просто невозможно. Измысленная и воплощенная дерзость. Однако при этом факел, а не фейерверк.

И никакой не Дубай пустынное чудо.

С дури можно и не такого, как в Дубае, понастроить, как, впрочем, и сломать. Ты попробуй построить не с дури, а воплощая замысел! Ни с кем ничем не меряясь, а по житейской необходимости. Дерзновенно, но не по прихоти. Только тогда это будет чудо.

И потому город Шевченко – как вживленный в мертвую плоть сердечный клапан. С его появлением все ожило и задышало. Дубай же – как пришитый, приживленный из придури к ладони шестой палец. Вот захотелось мне, и я пришил! Ну а что, деньги девать некуда…

И вот мы стоим посреди парка с чахлыми деревцами. Наш путь уже лежит обратно, с моря. Мы на нем не задержались надолго. Недавно прошел шторм, море оказалось мутным, а пляж – заваленным гниющими водорослями. Близость воды не облегчала страдания от неимоверного зноя, и мы поспешили обратно.

– Где это все, о чем ты нам рассказал, почему мы этого не видим, – спрашивает меня экипаж.

Снизу, от моря, хорошо видно и профиль тех самых жилых домов, и сами дома, кроны деревьев не загораживают их. И вид этих домов повергает в уныние. Облезлые, кое-как обмазанные штукатуркой, заляпанные пятнами неизвестного происхождения стены, изуродованные теплообменниками кондиционеров фасады. Некогда изящные штрихи балконов-галерей теперь заполнены вставками из блоков ракушечника, панелей из профнастила, досками – кто во что горазд! Разнокалиберные стеклопакеты врезаны в эту самодеятельность неряшливо, будто вставлял их кто-то донельзя неумелый и неаккуратный, комья монтажной пены торчат, как хирургические швы на кривых, плохо сшитых, некрасиво рубцующихся шрамах. Да, это Актау. Мой город-идеал Шевченко остался там, в учебнике географии.

Время не пощадило его, причем время не в смысле неотвратимого хода часов, что все отправляет в Лету, а время своими вихрями, бурями и суховеями. Точнее даже не время, а времена.

Времена Актау пережил суровые, как и все мы в последние несколько десятилетий. Да, мы на востоке, но здесь нет ничего, что напоминает о волшебных сказках тысячи и одной ночи. Здесь, в Актау, понимаешь, что их время ушло. И настало, как и везде, как в целом мире, время удивительных историй.

Одну из таких я и рассказал экипажу, и теперь, сгорая от стыда, понимаю, что должен смириться с их отчетливо считываемым скепсисом. Они меня, конечно, любят, они мне, конечно, верят, но… Да и сам я чувствую, что нагнал лишнего пафоса. И мне становится обидно и стыдно. Почему ты сегодня так жесток, Мангышлак?

Конечно, здесь, в Актау, есть и современные здания, и набережная с пальмами и аквапарками, и всякая многолюдная жизнь. Но это уже другая картинка, другая история. В ней атомный реактор БН-350 заглушен и выведен из строя. Это часть сделки с мировым сообществом.

Что ж, очень надеюсь, что казахстанцы не продешевили. Хотя не понимаю, как можно не продешевить, пересаживаясь с космического аппарата на запряженную ишаком телегу? Как можно отказаться от дерзновенной мечты человечества?

Опреснители теперь работают на газе и мазуте, как и почти шестьдесят лет назад. Тогда, при тех объемах опреснения, их уже жалели тратить на такое дело, газ и мазут. А сейчас, при в сотню раз выросших потребностях в воде – не жалеют. Зачем жалеть, почему? Вот она нефть, вот он газ – повсюду на Мангышлаке. Будет не хватать, набурим еще дырок, а свое возьмем. Так, что ли?

В очень расстроенных чувствах зашли мы в ресторанчик пообедать. Особо хороши были каспийская уха и морсы – всё на опресненной воде. Ее, кстати, опресняют теперь израильские установки. А старые, советские, так называемые «самовары», потихоньку режут в металлолом. Допускаю, что только потому, что и заводы, их производившие, и вся цепочка кооперации по всему бывшему Советскому Союзу тоже порезаны на металл. А умы и руки, все это придумавшие, сконструировавшие и внедрившие, теперь как раз в Израиле.

Тяжело все это осознавать и видеть, но надо принять как данное – города Шевченко больше нет, есть Актау. Конечно, навести былой лоск все еще возможно, нынче, с развитием технологий, появлением новых стройматериалов, это стало не так дорого, но… кому это надо? Мне? Заезжему чужеземцу?

Явление воды

Уже через полчаса автомобиль наш бодро катился по асфальту в северном направлении, к Тюб-Карагану. Истаивали, как миражи в песках, всякие пригородные постройки, все более и более редкие, одна запущеннее другой, пока совсем не истлели в песчаном мареве.

Вдоль дорог сначала встречались небольшие деревца – чья-то попытка создать в пустыне нечто вроде лесополосы, видимо чтобы зимними ветрами не передувало дорогу. Затем дорога пошла среди чахлого куста, верблюдов и лошадей, разгуливающих по полотну как попало. Верный признак наступления иного, степного уклада.

Вскоре и мы свернули с асфальта влево, к морю. Теперь перед нами лежал веер набитых по степи направлений, и требовалось выбрать, какого придерживаться. Так уж повелось: на Мангышлаке каждый набивает себе дорогу, как хочет. Недаром Мангышлак зовут землей тысячи дорог. Рельеф местности этому способствует. Не хочешь ехать по чужой дороге, шуруй прямо – будет у тебя своя.

Не все следуют этому правилу сразу же и встают сперва на чужую колею. Но это только сперва. Отсюда второе правило степного дороговедения – каждая дорога непременно раздваивается. И какой бы из сторон этой развилки ты ни придерживался, раздвоится и она. Это третье правило. И так будет до тех пор, пока ты не достигнешь цели. А ты ее не достигнешь или достигнешь. Это четвертое правило. Все четыре я придумал сам, походя.

И вот начались наши великие степные блуждания. Навигаторша Оксана сказала «Ой!», прикрыла ладошкой рот и растворилась в великом степном молчании.

Нам нужна была Голубая бухта. Или Белые пески. Или Черные камни. Кто их разберет. GPS-координаты показывали, что все эти места неподалеку друг от друга. Но толку-то от этих координат, когда вокруг лишь ширь степи, лишь редкие пастбища и никого народу.

Изредка проносились мимо пастухи на мотоциклах, с замотанными в тряпки головами и очками-консервами, точь-в-точь дикие мотовсадники из постапокалиптических фильмов типа Mad Max. Такое одеяние позволяет местным пастухам быстро передвигаться в условиях пустынных, песчано-соленых ветров, но выглядит эта картина диковато. Ну уж в диковинку, это точно. Передвигались эти мотопастухи быстро и появлялись редко, потому с надеждой уточнять у них дорогу мы сразу распрощались.

Вообще, назревало какое-то движение. Небо было голубым, но таскало по нему какую-то просерь во всех смыслах этого слова. Как там в песне – небо осенью серое с просинью? Тут все наоборот – весна, и небо синее с просерью. Тянуло ветерком, взметывались тут и там в воздух струйки песка, бродила по солончакам мороком бело-желтая взвесь. Их белые ленты вдруг темнели, будто снятые с раненого несвежие бинты.

Что-то назревало, и делалось нехорошо. Носились лошади, верблюды, тоже будто зараженные нашим беспокойством. И вдруг посреди всей этой суеты мы увидели стоящий на взгорке автомобиль. Бросив плутания по колеям, мы ломанулись к нему напрямую – уж столь спокойно стоящий посреди пустыни автомобиль мог принадлежать только местному. Сейчас-то мы у него все и разузнаем.

Автомобиль оказался древнейшим, однако не лишенным экстерьерного лоска «Опелем Кадетт». Кто знает, тот понимает. Имел сей аппарат польские номера, а его водитель, распахнув все окна, безмятежно спал, для большего умиротворения включив на магнитоле что-то симфоническое.

Чего только не встретишь в степи! Но стоит отметить, что появление невозмутимого поляка в бесплодных казахстанских пустынях, во внезапно разыгравшемся мини-апокалипсисе, было, что называется, в кассу. Сюр он и есть сюр. Мы же на Мангышлаке, почему мы должны чему-то удивляться?

Мы не решились беспокоить отважного путешественника и предпочли удалиться восвояси. Некоторое время мы спорили о том, что за музыку слушал поляк, и сошлись на том, что это что-то польское, а вот чьего авторства – Шопена или Кшиштофа Пендерецкого, – тут у нас возникли непреодолимые разногласия. В них мы провели следующие полчаса, просто давая по окрестностям обширные круги и пугая скот. Пока сын наш не заявил, что очередного своего ребенка он назовет Кшиштоф, и тем подвел под спором черту.

И надо же – всякие бури утихли, и ссохлась в небе всякая просерь, и опять утвердилась в нем одна лишь необъятная синева. И поляка уже не было видно, и вообще было непонятно, куда ехать. И мы поехали прямо, на ближайший взгорок.

И оттуда увидели его – Каспий.

Он лежал прямо под нами и перед нами огромным, залитым глазурью фарфоровым блюдом.

Никакое Каспий не озеро. Это все снобизм. Однозначно это было море. Оно было здесь, именно здесь, и не имело ничего общего с тем пляжным кусочком, что предстал перед нами тремя часами раньше в Актау. Берег лежал широкой белой полосой внизу, в двухстах метрах под нами, и если и должен был существовать где-то здесь белый пляж, то это был он. И что это был за пляж! Длиной с десяток, наверное, километров, шириной с два добрых футбольных поля.

Море ласково искрилось кромкой прибоя по всему этому пляжу, рябило в отдалении легкой волной, и даже солнце, здешнее неумолимое и строгое, как высший судья, пустынное солнце, сейчас висело над Каспием и будто корчило нам смешные рожицы.

Откуда-то налетели облака, подхватили солнце под руки и потащили прочь, будто пьяного. Но оно легко стряхнуло их, дескать: «Прочь! Я гулять желаю» – и опять ну глумиться с самой что ни на есть пьяной навязчивостью.

Конечно, это была лишь охватившая меня эйфория. Ибо предо мной был Каспий, я был перед Каспием, мы наконец-то встретились, и это была идеальная встреча. Так все и должно было быть. Именно так я все это себе и представлял.

Теперь предстояло очутиться на пляже. Сделать это было нелегко. Мангышлак обрывался к морю почти двухсотметровой уступчатой стеной. И так было и вправо, и влево, насколько хватало взгляда. Это не совсем чинк, в обрыве есть что-то от пирамиды, он многоярусный, этот гигантский обрыв, нужно лишь понять, как попадать с яруса на ярус.

Вскоре мы отыскали спуск. Он был весь покрыт булыжниками, он был крутоват, но в целом он был проезжим для нашего автомобиля. Вел он на уступ метрах в тридцати ниже. От него галсом в другую сторону уходил еще один, а ниже – следующий. Походило это на горный серпантин, только с гораздо более короткими и крутыми отрезками.

Включив все спецрежимы, начали спуск. Достигнув середины обрыва, поняли, что на этом, пожалуй, все. Спуститься ниже, конечно, еще сколько-то можно, а вот обратно в гору без спецсредств нам уже не выехать. К тому же здесь была превосходная площадка, метров, наверное, пятьдесят на пятьдесят. Это была ровнейшая, без единой трещинки, без единого кустика каменная плита. И выдавалась она над обрывом почти точь-в точь таким же живописным уступом, что и знаменитый «язык тролля» в Норвегии.

Похватав пляжные вещи, мы начали спуск пешком. И вскоре мы уже плескались в удивительно чистой, чуть прохладной, но вполне терпимой для уральского человека каспийской воде. Температура ее была градусов шестнадцать, она бодрила и освежала. На контрасте с сорокаградусной жарой вода была в самый раз.

Мы плавали и плескались, ныряли и бултыхались в прибое, устраивали заплывы вдаль и на скорость. Бахвалились друг перед другом невесть откуда взявшимися олимпийскими навыками в технике кроля и баттерфляя, отдавая, впрочем, дань и таким незаслуженно забытым стилям, как «по-дну-раком», «топориком» и «по-солдатски».

Солнце сушило наши макушки, как только они вздымались над водой, чистейшее море смывало с нас всю дорожную копоть, осевшую за столько дней, белейший донный песок блестел под ногами обманкой – казалось, что до дна едва-едва метр, хотя было все три, широченный пляж роскошествовал перед нашим взором, будто самый распрекрасный мрамор изысканных древнеримских купален. Высилась толща двухсотметрового скалистого, обточенного, как фриз ханского дворца, крутого берега, опоясывающего, казалось, весь Каспий. На нем едва угадывалась точка нашего автомобиля.

И я, чуть подплыв к берегу и ощутив под ногами дно, вдруг замер на мгновение, а потом совершенно безотчетно, дико, привольно, как только и может совершенно неприрученное, свободное существо, принялся скакать и орать: «Сбылась моя мечта!» Нет, не так: «СБЫЛАСЬ МОЯ МЕЧТА!!!»

И это было удивительно, и это было правдой. С меня будто сошли наслоения, толщи тех десятков лет, когда она жила во мне, эта мечта, забиваемая, загоняемая внутрь заботами, нуждами, рутиной, повседневностью, всем мыслимым, недомыслимым, перемыслимым, всем сказанным и недосказанным, всем тем, что держит тебя, будто рабскими тяжкими оковами, которые на деле оказываются не толще и не прочнее луковой шелухи обстоятельствами, обязательствами да и черт пойми чем еще – всем, что являет собой гнет и уныние человеческой жизни.

Все это было смыто вмиг, и эта мечта явилась мне во всей своей чистоте и красе.

И вся моя жизнь, все хорошее и плохое, лучшее и худшее, прекрасное и ужасное стоили того мгновения. И стало так хорошо, будто, плескаясь в Каспии, я парил на горних, божественных воздусях. И было это самым что ни на есть настоящейшим, беспримесным счастьем.

И оно длилось и длилось, и не было никакой грусти, что, дескать, вот, сбылась мечта, и как же теперь без нее жить. Ибо душа, братцы, не терпит пустоты. Ее вместилище должно быть заполнено все, без остатка, как свет заполняет собой все и всякое пространство. И, стало быть, будет новая мечта, или есть новая мечта, неважно. И надо жить так, чтобы никакой внешний гнет не истребил ее. Пусть давит, пусть жмет, пусть душит кольцом, в человеке должна жить мечта. Именно она причина всякого дерзновения.

Когда мы замерзли и накупались, солнце уже ощутимо склонилось к западу. Вечерело. Километрах в трех севернее виднелась вдающаяся в море группа камней-окатышей. Мы решили, что это и есть знаменитые черные скалы, и отправились до них прогуляться, как есть, в пляжном одеянии.

Путь наш шел по широкому белому пляжу. Такой цвет он имеет не из-за песка, а из-за битых и молотых в мелкие осколки ракушек, плотным ковром покрывающих все пространство, докуда, как угадывалось, может дотянуться своим длинным языком прибой.

Ракушечный ковер тихо шелестел у нас под ногами и приятно пружинил. Делясь впечатлениями и перешучиваясь, мы одолели примерно половину пути, как вдруг наш сын заметил змею. Она была невелика, имела зеленоватый цвет и улепетывала зигзагообразными движениями прямо из-под ног.

Из литературы мне было известно, что на побережье Каспия обитает четыре вида змей и ни один не является ядовитым. Правда, водяной полоз, хоть и не ядовит, но достаточно агрессивен, однако встреченная змейка явно не тянула на полоза. Скорее это был водяной ужик или медянка. Последнее, впрочем, вряд ли.

Вскоре мы увидели еще одну зеленовато-серую змейку. Она, как и первая, удирала от нас. Затем мы увидели змею покрупнее. Она величаво, с полным достоинством, ползла к морю, совершенно не обращая на нас внимания.

А затем началось.

К тому моменту, как мы дошли до Чёрных камней, приходилось каждую секунду быть настороже. Змей появилось столько, что порой невозможно было пройти и пяти метров, чтобы не изменить траекторию движения. Иначе бы мы рисковали наступить на какого-либо гада. Мелкие и крупные, светлые и темные, бурые и пятнистые, они были везде.

Одни лежали свернувшись, другие ползли к морю, третьи выползали из моря, четвертые улепетывали из-под ног, пятые при нашем приближении зарывались в песок. Чем ниже садилось солнце, тем змей становилось больше. Похоже, наступала пора их вечерней охоты.

Вскоре мы научились выбирать места, где меньше змей. Они с большей охотой ползали по песчаным участкам, нежели по ракушечным. Наконец мы добрались до нашего ракушечного пляжа и выдохнули. Здесь тоже встречались змеи (наш глазомер к тому времени пообвыкся и теперь мог их выделять), но их количество измерялось единицами, а не десятками и сотнями, как немного севернее. Подумаешь, несколько змей! Несколько змей это тьфу!

Искупавшись еще разок мы решили подниматься на обрыв, к машине. Пока мы купались, пара змей уже проявила любопытство к неосмотрительно брошенным нами на песок вещам. Осторожно перетряхивая одежду, под одной майкой мы обнаружили небольшую змейку. Застигнутая врасплох, она крутнулась на месте и вдруг исчезла в ракушках, как не бывало. Из воды тем временем тоже появлялись головы охотящихся ужиков. Змеи, медленно, но верно оккупировали и наш пляж.

Что ж, стало быть, и нам пора. Спасибо этому дому, пойдем к другому. Здесь мы только гости. Тем более и солнце бражной лоханью уже низко нависало над морем, будто желая из него зачерпнуть. Через двадцать минут, обсохшие, посвежевшие, мы уже были на уступе возле машины и готовили ужин.

Ужинали мы с видом на совершенно царский закат. Закат на море всегда красив, но чаще всего его видишь почти что с воды, с кромки моря.

Это красиво, нет спору, но еще красивее наблюдать морской закат с высоты. Ты как бы возвышаешься над водной гладью, а солнце заходит в море ниже твоего взгляда, и поэтому ты видишь весь закат до самого последнего, самого крохотного луча. С воды это выглядит не так эффектно.

Но самый красивый вид на морской закат – с плато. Когда ровная поверхность обширным уступом обрывается в море. Когда ты наблюдаешь закат просто на горе, да пускай и в Крыму, закатные лучи освещают склоны, скалы, рельеф перед тобой, за тобой, над тобой – и это, конечно, прекрасно. Сколько красок и оттенков играет кругом в этот миг. Какими переливами и игривыми соцветиями заходится безжизненная до того фактура камня!

Однако же это все не то. А вот когда ты сидишь на скальном уступе огромного плато, и за спиной твоей отсутствует всяческий рельеф, за спиной твоей лишь тысячи километров степей и пустынь – вот тогда это именно что королевский закат. Солнце далеко-далеко и глубоко внизу отдает этой обрывистой стене весь свет, до самого последнего луча, но стена, безмолвная и безучастная каменная эта глыбища, вдруг пропускает весь этот свет за себя, в степь, в мир.

Она не заслоняет собой последний этот свет, последний луч – она вдруг оборачивается поверхностью теплой, ласковой материнской ладони и несет его дальше, всему живому, всякому простору. И в великой этой жертвенности, в великой этой заботе вдруг по-иному видятся доселе безнадежно мертвые пустынные пространства, и все обретает смысл.

И теперь мы сидели и завороженно глядели на закат. Кто делал фото, кто снимал видео, а я просто сидел здесь, на уступе над Каспием, почти что «на красивом холме», и те же самые мысли приходили мне в голову, что и герою одноименной песни:

Что дело не в деньгах и не в количестве женщин,

и не в старом фольклоре и не в новой волне.

И сходило с меня все наносное, будто отваливалась кусками со старого здания штукатурка. Обнажая первоначальный его облик, кирпичную шершавую кладку, что-то земное, глинобитное, основное. Долог же иногда бывает путь на «Красивый холм» и коротко на нем сидение.

И вот тогда-то и пришло ко мне ощущение, что путешествие наше состоялось. Да, путь еще не был завершен, и еще много предстояло пройти и проехать, прежде чем повернуть к дому, но путешествие уже состоялось. Мечта ведь сбылась, а стало быть, цель достигнута.

И ясно как божий день, ярко как последний луч только что погасшего заката вдруг стало все то лыко, что до поры шло не в строку. Все прояснилось! И пропажа двух дней, и ломка маршрута, и непопадание в степные некрополи и святые места, и холодный прием Актау, и поспешное из него бегство.

Ведь мечта, первородная мечта была – увидеть Каспий. Увидеть его таким, каким он лег на сердце в далеком детстве, перенесясь с серых страниц учебника географии цветными картинками прямо в душу.

Что ж, ты хотел увидеть Каспий – ты его увидел. Именно так, именно таким. И потому дорога была такой, и потому она вела так. Ибо все прочее было неважно. Дорога не соврет, дорога всегда искренна, нужно лишь, бывает что и впотьмах, нащупать, найти именно ТУ дорогу.

И тогда она поведет тебя ТАК и ТУДА, и путь ее сплетется в одно с самыми потаенными тропками твоей души, и все у тебя получится.

Засыпали мы в одной внутренней палатке, без натянутого тента. И сквозь сетчатый ее потолок лили свой свет звезды Мангышлака. Будто кто-то плесканул ведро, полное до краев этих самых звезд, и их чистые и сияющие капли полетели прямо на нас, но не окатили, а зависли в самой что ни на есть близости. Это остановилось мгновение.

Итого за день 360 км. Всего 3850 км.

День 9

Явление потери

Утро выдалось ветреным. Порывистый, почти что шквалистый ветер дул со стороны степи и расшвырял весь наш лагерь – столик, кресла, посуду, горелки. Палатки держались до той поры, пока мы находились в них и придавливали собственным весом, однако дуги ходили ходуном, а полотнища трепетали.

Едва мы покинули палатки как их сдуло и ну носить по всей площадке. Одну чуть не унесло в море. Мы еле-еле успели схватить ее на самом краю уступа, и еще какое-то время она рвалась у нас в руках, будто парус в небо.

Вместо нее стаскивало с обрыва тучу. Она прошла над нами стремительно, но плавно, будто заходящий на посадку авиалайнер. Оказавшись над морем, туча тотчас слилась с ним в одно непроницаемое свинцовое пятно. По морю металлическими гранями гуляла тяжелая, наливная волна.

Это природное явление хорошо известно в горах, однако гораздо реже встречается на побережье. Как правило там, где вплотную к морю, перпендикулярно, подходит горный хребет.

На Каспии таких мест два – Апшеронский полуостров и полуостров Мангышлак. Находятся они на противоположных берегах. Они являются продолжением хребтов Кавказа и Каратау соответственно. И обрывистые уступы этих полуостровов являются как бы сбросом воздушных потоков, остывающих за ночь в горах. Бывает водопад, а Апшеронский полуостров и Мангышлак это воздухопады. Здесь воздух низвергается с огромной кручи вниз со страшной силой.

В нашем случае явление это продолжалось недолго. Вдруг появилось солнце, ветер стал утихать, и мы смогли приготовить завтрак и сложить вещи в машину. День обещал быть не менее жарким, чем вчерашний, а сделать нам предстояло много. Нас ждали каньон Саура и черепашье озеро, Форт-Шевченко, мыс Тюб-Караган и минианабасиз вглубь полуострова, до степной мечети Шекпак-Ата, вырубленной в скале. Я все-таки не терял надежды до нее добраться.

Но первейшей нашей задачей было сейчас выбраться с прибрежных этих скалистых ярусов наверх, в степь.

Еще вчера я подумал, что мы пожалуй что и влипли, решив спускаться сюда на авто. Больно крутым виделся теперь подъем. Слишком много остроугольных камней было в колеях. Слишком слабенькими казались против них наши шоссейные шины. Мысленно я разделил подъем на три участка длиной примерно по двести метров, каждый из которых представлял уклон двадцать пять, если не больше, процентов с одним виражом. То есть сто метров по круче вправо, затем резкий маневр и сто метров по круче влево. Вверх. И так три раза. Да еще колеи, да еще повороты, да еще камни. Пишу и жалею себя вновь.

Вооружившись ломом, я прошелся по всем участкам и где сковырнул из колеи камни, а где, наоборот, заложил ямы камнями. Включил блокировку и поехал. Заглох я на первом же участке, метров через пятьдесят, в самой круче, раскидав по сторонам колесами камни. Спускаться пришлось задом, по зеркалам, держа ввиду срез дороги и пропасть, внизу которой распускался васильком успокоившийся Каспий. Теперь туда отчего-то не хотелось.

Кое-как я добрался до стартовой площадки. Опять прошелся по дороге с ломом. Сын мне помогал. Кое-что мы поправили, кое-что изменили, стравили у машины колеса до одной атмосферы и с лютым ревом таки вырвались с кручи в степь.

Следом подоспела жена. Она плакала от счастья. Ей казалось, мы погибнем на этих кручах.

В степи все было по-прежнему. Летали стервятники, бродили верблюды. Жук-скарабей озабоченно катил куда-то катышек верблюжьего навоза, то и дело останавливаясь, обходя его, убирая с дороги мелкий сор и вновь продолжая путь. Ровно так же, как я минутами ранее.

Обратную дорогу до асфальта мы набивали, как заправские степняки, сами, взяв азимут. И вскоре уже весело катили по шоссе. Впрочем, недолго. Вскоре мы заметили самодельный указатель «Саура» и опять свернули влево, к морю. В этот раз дорога была более наезженной и легко угадывалась среди десятков других колей. К тому же справа обозначился обрыв, дорога то подводила к нему почти вплотную, то отскакивала, но вела параллельно. Это, стало быть, и есть каньон Саура, догадались мы.

И действительно, впереди вдруг возникла огромная, как космодром, парковка, да не просто парковка, а с беседками, скамейками, мангалами, туалетными кабинками. Борт каньона был отгорожен металлическим забором, в нем был устроен вход с несколькими ростовыми турникетами, за ними виднелся лестничный спуск в каньон. Все это было новым, однако в отсутствие людей выглядело заброшенным.

Навигаторша Оксана, впрочем, принялась убеждать нас, что вход в каньон находится двумя километрами дальше. Я в который раз не устоял перед ее чарами и поехал. О чем, что удивительно, нисколько не пожалел.

Борта каньона стали раздаваться и снижаться, дорога пошла на спуск, но не серпантинный спуск по террасам, а обычный пологий спуск. Здесь каньон выветривался и выходил к морю разрушенной долиной. По ней можно было подъехать на машине прямо к морю. И мы подъехали.

Пляжа здесь не было, а было что-то похожее на барханные пески. Неподалеку виднелись руины старого рыбацкого поселка. На некоторых стенах из ракушечника до сих пор сушились сети.

Все выглядело заброшенным и древним до той иссушающей древности, что походило на те интерьеры, в которых, например, снимали степные сцены знаменитого фильма «Игла».

Несмотря на утро, змей здесь было уже в избытке, причем, судя по размерам, это были как раз те самые кусачие, хоть и не ядовитые, четырехполосные полозы. Они вольготно полеживали среди барханов, изредка, нисколько не выказывая опасения автомобилю, куда-то переползали.

Море сразу же перестало манить. Плюс стали вязнуть в песке колеса, и требовалось их опять стравить. Я было сунулся, но, открыв дверцу, едва не наступил на проползавшую под днищем змею. Пришлось вернуться обратно к каньону, благо мы заметили по пути на берег тропу, что вела по дну в его дальнюю, ущельную часть.

На взгорке возле каньона виднелось что-то типа метеостанции, и мы решили оставить машину там. Первое, что мы увидели, покинув машину, – весьма и весьма больших размеров обезглавленную змею. Рядом, возле сетчатого забора стояла лопата с окровавленным штыком. Орудие возмездия, судя по всему.

Это заставило нас крепко задуматься об отсутствии на побережье ядовитых змей, однако веру нашу не поколебало. Списав это на экстравагантность и мизантропию служителей метеостанции, мы вспомнили затем о романе Альберта Пиньоля «В пьянящей тишине» и отправились, от греха, в каньон. Ибо в этих декорациях в существование иной разумной жизни верилось отчего-то больше, нежели в ядовитых змей.

В самом начале тропы по каньону мы встретили двух довольно крупных среднеазиатских черепах. Несмотря на стереотипы, черепахи эти довольно шустро пересекали тропу, устремляясь к кустам тамариска. Это были первые встреченные нами, так сказать, в природе среднеазиатские черепахи. Животные эти очень красивы и интересны, бывает, достигают внушительных размеров. И хотя они и включены в международную Красную книгу, однако не так уж и редки.

Кстати, среднеазиатская черепаха – первое живое существо, достигшее Луны. Было это в 1968 году, за год до высадки на Луну американских астронавтов в рамках программы «Аполлон». Помог в этом черепахам советский аппарат «Зонд-5». Черепахи достигли орбиты, облетели Луну и вернулись на землю живыми, правда слегка похудевшими.

До этого мы частенько видели черепах из окна автомобиля, а также находили в степи осколки панцирей. Один раз нам довелось быть свидетелями того, откуда берутся эти осколки. Парящий неподалеку орёл вдруг спикировал и что-то подхватил с земли. Мы, было дело, решили, что это суслик. Птица же, совершив своеобразный круг почета, вдруг спикировала на группу камней и разжала когти. Так закончила свой жизненный путь небольшая, можно сказать юная черепаха. Выклевав из расколотого панциря все вкусное, хищник полетел дальше.

Однако этих черепах птицам было просто так не одолеть, слишком они были крупны и, похоже, заматерели в вопросах выживания. Иначе чем объяснить их резвую иноходь? Впрочем, мы не стали им сильно докучать, нашей целью было некое черепашье озеро, скрывающееся в каньонных теснинах где-то на самом дне.

Путь по каньону не был утомителен. Хорошо набитая тропа вела прямо по его середине. Борта каньона давали спасительную тень, причем не только нам. На фоне окружающей пустыни каньон выглядел прямо-таки мини-оазисом. В нем в изобилии росла трава, в основном мята, тамариск, ежевика, еще какие-то кусты. Говорят, когда-то здесь росла тутовая роща, но пожар оставил от нее лишь одно дерево. Как мы не старались, дерево мы так и не обнаружили, зато в изобилии было следов человеческого пребывания – тут и там виднелись кострища, ветерок гонял по ущелью мусор, и порой казалось, что ты находишься на дне свалки.

Сайты экскурсионных бюро Актау пестрят предложениями по экскурсиям в каньон Саура, зазывая посетить эту, ни много ни мало, «Черную жемчужину Мангистау». Увы-увы, «культура» таковых экскурсий, по-видимому, мало отличается от подобной ей российской привычки устраивать всюду свинарник.

Но сам каньон был очень красив. Вскоре показалось что-то типа ручейка, а возле него табун лошадей на водопое. Мы уже привыкли к тому, что лошади на выпасе – это совершенно мирные существа, но в этот раз все было не так. Некий ретивый жеребец видимо решил исполнить перед своими кобылками роль альфа-самца и начал совершенно непотребно ржать, выкобениваться, вставать на дыбы и подскакивать, раздувая ноздри. При этом он продвигался в нашу сторону, и мы уже стали подыскивать, на какие камни нам запрыгнуть. От жеребца волнение передавалось и лошадкам, некоторые тоже стали задирать головы и тоненько ржать.

Подмога пришла откуда не ждали. Сверху вдруг раздался жужжащий звук, а затем, над головой жеребца, прямо над ушами, пронесся квадрокоптер. И жеребец, вмиг обескураженный и испуганный, понесся прочь по забиравшей по борту каньона тропе. Лошади устремились за ним. А дрон, сделав круг, опять настиг жеребца и вновь пролетел над его ушами, вынудив еще более ускориться. Минута, и лошадей в каньоне как не бывало.

Задрав голову, мы увидали сидящего на краю обрыва пастуха. Он приветливо помахал нам пультом от коптера. «Казахстан – страна будущего», – безо всякой иронии пояснили мы друг другу. Здесь овец пасут на «лексусах», а лошадей с помощью дронов.

Вскоре мы достигли черепашьего озера. Это был округлый водоем метров тридцати в диаметре. Цвет воды сообщал о весьма немалой его глубине. Берега озера поросли камышом и среди него на камнях тут и там сидели болотные черепахи.

От сухопутных родственников их отличают меньшие размеры, черный, с пятнистым переливом цвет, вытянутая, наподобие змеиной, голова, длинный хвост и более обтекаемый панцирь.

Едва завидев нас, черепахи поспешили в воду. Вода была прозрачная, а берега озера уходили резким обрывом в непроглядную бездонную полость. По всей видимости, черепахам туда не хотелось, поэтому они предпочитали сидеть под водой, но у самого берега, на мели. Видно их было прекрасно. Постепенно привыкнув к нам, они стали плавать туда-сюда, обгрызая водоросли и вальяжно пошевеливая лапами. Минут через двадцать у них появилась потребность в воздухе. Сначала они подплывали к поверхности и высовывали головы, а затем усвистали на дальний от нас берег озера и расположились на камнях среди камышей.

Кроме черепах в озере было преизрядно жаб, по поверхности сновали водомерки, порхали над водой насекомые. Все, как на обычном водоеме. Уникальность ему придавало лишь то, что он находился в совершеннейшей пустыне.

Проезжая через дельту Волги, мы уже имели счастье встречаться с болотными черепахами. Там они довольно бесцеремонно сновали через дорогу от ерика к ерику, от водоема к водоему, попадая зачастую под колеса. Но это было там и было общим местом. Совсем не то пустынный Мангышлак. Позже мы узнали, что это единственный такой биотоп на Мангышлаке.

Конечно, место это нуждается в подобающей охране и соответствующем обиходе. Первое, что нужно сделать, это ликвидировать позорную свалку на дне каньона, ну и каким-то образом решить вопрос с водопоем скота. Это, вероятнее всего, наитруднейшая задача – найти баланс между интересами человека и животноводства в условиях безводной пустыни и охранением уголка совершенно уникальной природы. Сейчас же совершенно очевидно, что антропогенная нагрузка на этот клочок пока еще цветущей земли избыточна и только возрастает.

Обратный путь наш не ознаменовался ничем интересным, если только не считать за таковое встречу с ящеркой со смешным названием круглоголовка-вертихвостка. На ее беду, мы повстречали ее, когда она взобралась на камень. Завидев нас, ящерка решила было, по своей привычке, зарыться в песок, но не тут-то было. Тогда ящерка ретировалась в тамарисковый куст, где мы ее в подробностях и разглядели.

Через два часа мы уже въезжали в Форт-Шевченко. Первое, что нас встретило на подъезде к этому городку – гигантский парк ветрогенераторов. На мгновение даже показалось, будто мы очутились где-то во вмиг опустыненной Голландии, но васильково-слюдяной блеск Каспия вернул нас в реальность. К тому моменту опять установился иссушающий зной, стояло полное безветрие, на море был штиль и ни один ветряк не работал.

По первоначальному плану мы должны были посетить Форт-Шевченко еще два дня назад, «те самые» два дня. Здесь я планировал увидеть все то, зачем люди и едут в Форт-Шевченко: дом-музей Т. Г. Шевченко, сад Шевченко, развалины крепости, где муштровали Шевченко. В общем, мы должны были пропитаться духом Шевченко. И оно, конечно, стоило того.

Вот только по тому же плану сегодня мы уже должны были быть в урочище Босжира, у западного Устюрта, на юге Мангышлака. А находились на севере. Отъезжая от каньона Саура, я остановился где-то в степях и сверился со своими записями. И обнаружил, что у нас мистическим образом «сожран» еще один день. Ну вот не стало его, и все! На бумаге все было безупречно. Пожертвовав теми «двумя» днями, обернув наше путешествие в противоход, я, казалось бы, закончил эту странную историю и поставил экипаж на курс. Ан нет, что-то не сходилось. Жыгылган, некрополь Султан-Эпе, Шекпак-Ата – неужели этих жертв было недостаточно?

Запаниковав, я хотел было, бросить все и мчать вместо севера на юг, прямиком к Босжире и мечети Бекет-Ата, но подумав, решил, что это мне ничего не даст. И туда и туда мы прибыли бы в лучшем случае под вечер, то есть убили бы на дорогу, на спешку, на нервы целый день. И все равно бы потратили на них всё завтра.

Поэтому я решил рискнуть и добраться-таки до Форта-Шевченко, до Тюб-Карагана, а потом… У меня хищнически загорелись глаза – я мысленно прочертил линию по степи, быстро сверился с гугл-картами – потом я бы вышел через степь к «неуловимой» скальной мечети Шекпак-Ата, что брезжила, казалось уже навсегда невозвратным миражом в дымке памяти о тех так и не прожитых нами «двух днях». Мне почудилось вдруг, что я способен прожить непрожитое прошлое.

Мной всецело завладела эта иллюзия, и все окрестные бараны, наверное, завидовали моей упертости во что бы то ни стало достичь Шекпак-Аты.

– Ага, ты нас значит с востока не подпустила, а мы к тебе с запада! Как тебе такое, Шекпак-Ата?! – бормотал я под нос и, вероятно, делал это громко, ибо экипаж мой встревожился.

Фортом-Шевченко, точнее его содержимым, решено было пожертвовать, как пожертвовали им в свое время руководители СССР, выбирая, где же быть столице Мангышлака. Основанный в середине XIX века, прочно укоренившийся, стоящий на всех путях Форт-Шевченко, обладающий богатейшей историей, им вдруг не подошел.

А ведь именно здесь отбыл семь лет из своей десятилетней солдатской ссылки Тарас Григорьевич Шевченко. Именно сюда, в пустыню, он привез морем из Гурьева подобранную на улице веточку вербы, и она прижилась, выросла в дерево и, возможно, спасла жизнь великому украинскому поэту. Кто знает, может этот диковинный случай и побудил коменданта Александровского форта (так тогда именовался поселок) освободить солдата Шевченко от караулов и муштры и перевести его на хозработы в сад. Что, конечно, немало облегчило участь вольнолюбивого Кобзаря.

От той вербы уже ничего не осталось, а сад до сих пор живет и тщательно оберегается. Вообще на Мангышлаке очень рачительно и с любовью относятся к Шевченко, далекому, казалось бы, бесконечно чуждому им певцу неведомой земли, ридной, зеленой, благодатной Украины.

Но и Шевченко для Мангышлака сделал немало. Познакомившись еще в Оренбурге, Кобзарь и такие же ссыльные политические преступники, участники польского освободительного движения Залесский, Сераковский и Турно, организуют на Мангышлаке нечто вроде кружка, на просвещенческий свет которого в этих гиблых пустынях слетается всякая порывистая и трепетная тварь божия.

Протекция поляков, чье положение было устоявшимся, помогает Шевченко устроиться в исследовательскую экспедицию к Аральскому морю. Официально Шевченко было запрещено отдаваться двум главнейшим его страстям – рисованию и литературе, однако участие в экспедиции избавляло его от излишнего надзора и опеки. Числясь подсобным рабочим, на самом деле он выполнял обязанности рисовальщика экспедиции. В этот же период он много пишет прозу, из которой большую известность получила повесть «Близнецы».

Затем Шевченко принимает участие еще в нескольких экспедициях вглубь Мангышлака, посвященных поиску полезных ископаемых. В круг его общения на этом казалось бы безжизненном и бессмысленном, не окормленном никаким просвещением, безмолвном и диком краю жизни, на той кромке, где обрывается, захлебываясь жаром пустыни, всяческое дыхание, а тем более дыхание вольнодумства, вдруг входят самые удивительные люди. Поэт, соратник Достоевского по кружку Петрашевского, прототип Мечтателя из повести «Белые ночи» А. Н. Плещеев, будущий государственный деятель и ученый, герой романа Николая Анова «Ак-Мечеть» А. И. Макшеев…

К счастью, о жизни Шевченко на Мангышлаке, о его тамошнем окружении существует обширная литература, ведется непрерывная научная работа. Государственный музей Шевченко на Мангышлаке сотрудничает с Государственным музеем Шевченко в Киеве.

Мангышлак крепко привязал к себе этот смысл и не собирается его отпускать. Шевченко не задвинут в тень. Новым и старым героям, вынутым из тенет преданий и былин, мудрецам, дервишам и батырам он не противостоит, а сосуществует с ними на равных. Он крепко врос в эту жесткую, корковатую, иссушенную почву, как почти двести лет назад та веточка вербы, поднятая им на улице Гурьева и доставленная сюда морем.

Плохо скрываемое, узколобое, злобное, трусоватое, смрадное, крепостническое нутро властей внешне столь блистательной, сиятельной, просвещенной Российской Империи не в силах было выносить сияния свободной мысли и творчества, сияния истинного и чистого как лоб выздоравливающего больного, и ссылало его носителей прочь, сюда и в прочие дикие и исполненные тьмы края.

И бескрайние пустыни Мангышлака вдруг оказались наполнены бескрайним же космосом, идеалистическими порывами и гуманистическим воззрением этой такой крохотной, но такой сильной и сплоченной горстки людей. И все оказалось не зря. И даже такая тьма, каковой представлялся из заходящегося в бриллиантовом блеске Петербурга Мангышлак, не смогла ничего сделать с этим светом. Ибо свет, если это истинный свет, заполняет собой все. И в нем нет никакой тьмы.

Уж такое-то место обойдется как-нибудь и без меня, думал я, стиснув зубы и колеся по уютным улочкам городка. Так мы оказались в Баутине – поселке-спутнике Форта-Шевченко, месте с не менее примечательной историей, прямо у ворот грузового порта.

Вообще-то нам нужно было на мыс Тюб-Караган, но, завидев указатель «Порт», я проигнорировал навигаторшу Оксану, за что она тотчас устроила мне совершенно образцовую истерику. То, что мы на Востоке, где к мнению женщины совсем другое отношение, казалось, ее нисколько не волновало.

Порт мне понравился. Новый, современный, с далеко выдающимися в море причалами и многоногими чудищами-кранами. Однако время поджимало. Да и Оксана вопила в покинутой нами машине прямо-таки дурниной: развернитесь! развернитесь!

Наконец мы развернулись, и Оксана нас «повела».

Я как чувствовал… Ибо женщины такое не прощают, будь они хоть из трижды раскитайского пластика. Мы объехали весь Форт-Шевченко, долго, мимо кладбищ и ангаров забирая в гору по набитой грузовиками дороге, затем свернули к морю, затем уперлись в ворота. За воротами угадывалось что-то вроде радаров ПВО. К нам побежал вооруженный мужик.

– Вы приехали! – злобно сказала Оксана.

М-да, действительно приехали. Это был первый увиденный нами вооруженный человек от самой границы, и выглядел он не миролюбиво.

Я дал по газам. Затем Оксана привела нас к какой-то нефтебазе, и мы долго-долго ехали по степи вдоль ее сетчатого забора, пока не доехали до обрыва. Решив держаться основной дороги, мы отключили Оксане питание. Гугл-карты вдруг подгрузились и указали, что эта-то дорога, если по ней никуда не сворачивать, приведет нас на самую оконечность мыса Тюб-Караган. На самую западную точку Мангышлака вообще и одновременно самую северную точку Мангышлака в моем маршруте.

Через несколько километров мы стояли у КПП. Вправо и влево от него уходила в степь, сколько хватало глаз, изгородь из сетки-рабицы. За изгородью виднелось что-то газово-нефтяное: трубы, емкости, резервуары. Вокруг нашей машины прыгали два здоровенных алабая, не вру – размером со среднего льва. Вскоре их тонким свистом укротил охранник. Он плохо говорил по-русски, ничего не знал ни о каком Тюб-Карагане, но уверял что дальше проезда нет.

– Ничего ннет. Море ннет, мыс тоже ннет. Дороги ннет.

Я потыкал ему в глаза распечатками и картами. Затем сел в машину, развернулся и поехал прямо по степи на запад, туда, где положено было быть Каспию.

Вскоре мы стояли на прекрасном многосотметровом обрыве и смотрели на море. Обрыв здесь был не в виде ярусных отвесных уступов, а напоминал те высокие, чуть положительные уклоны, что есть, допустим, возле Кара-Дага в Крыму. Когда круча уходит прямо в море.

Мы решили, что пускай это и будет Тюб-Караган.

Мы видели и Баутино, и будто бы лежащие на севере, за дымкой, Тюленьи острова. Прямо перед нами на рейде в абсолютном штиле плескались десятки ожидающих погрузки нефтяных танкеров. Они походили на всплывших и дремлющих на солнцепеке морских чудищ. Будто стая исполинских китов всплыла из древних морских глубин и посапывала теперь и мирно пофыркивала, мимоходом, сквозь сон, набивая утробу планктоном. Впрочем, так оно и было. Ибо нефть, та, что скоро забьет их брюшины под завязку, есть не что иное, как переработанный в органику, миллионами лет оседавший на дно планктон.

Зрелище красивое, но нам было пора. Мы взглянули в последний раз в этом путешествии на Каспий, и ветерок, вдруг взявшийся из ниоткуда, хлестнул нам в глаза песком.

Следующие два часа прошли в блужданиях по степи в поисках дороги до Шекпак-Аты. Оксана либо отказывалась вести нас, либо заводила то на тупиковые, вдруг обрывающиеся оврагом дороги, то на скотоводческие стоянки, что интересно – совсем без людей, то к небольшим степным некрополям.

Надежды не то что достичь Шекпак-Аты, не говоря о том чтобы достичь, посетить и проскочить хотя бы до Шетпе таяли вместе с днем. Было уже повечерие. И я как-то буднично понял, что в копилку «потерянных» и «непрожитых» на Мангышлаке дней пал еще один. Впрочем, почему пал? Докуда мы сегодня сможем доехать по асфальту? До Жанаозена? Так нам туда и надо! Так, где тут у нас асфальт? Оксана, ну чё ты как эта-то!

Теперь наш путь лежал на юг. Мимо Форта-Шевченко, мимо Актау, вновь по впадине Карагие, на Жанаозен, родину мангышлакской нефтедобычи. Именно Жанаозен был последней точкой, где можно беспрепятственно пополнить запасы воды, еды, бензина и всякого иного, что потребовалось бы нам в предстоящей вылазке в самую что ни на есть пустынную глубь – к урочищу Босжира.

До Жанаозена было около трехсот километров, а еще предстояло найти ночлег, совершить покупки, поужинать наконец, потому мы поспешали.

Шекпак-Ата так и осталась неперевернутой страницей. Что ж, отнесем это на баланс моих личных трагедий и не будем расстраивать экипаж. Со стороны могло показаться, что они ничего и не заметили, но я-то знал, что они просто не подали вида. Жанаозен, так Жанаозен.

Явление рвачества

Он и появился так же, вдруг. Как нечто такое, вроде необязательное, но не объезжее. Как полустанок на железной дороге. Как обязательная для поезда, но не для пассажира остановка.

Не очень мне хотелось в нем ночевать, но, видно, такова была наша планида, других вариантов не было. Их всего три города на Мангышлаке – Форт-Шевченко, который мы покинули, Актау, который мы уже проехали, и Жанаозен, который на пути в Босжиру. Так чего тогда роптать.

Вот уже и пригороды, точнее начинающиеся за десятки километров от Жанаозена нефтепромыслы. Они нисколько не похожи на уральские или поволжские, да даже на гурьевские нефтепромыслы, где синие качалки вальяжно расположены за десятки и сотни метров друг от друга, соединены между собой желтыми венами технологических трубопроводов и красными артериями основных нефтемагистралей. Где все это располагается в отдалении от дорог, а сама дорога идет по насыпи.

Здесь же дорога шла по желто-бурой, без единого кустика, без единой травинки пустыне безо всякого над ней возвышения. Будто кто-то большой прямо с небес прыснул струей ленту асфальта, и она высохла тотчас под неостановимо палящим, как прикованный к пулемету псих, солнцем.

А справа и слева осталась та же пустыня. Только она была заставлена – такое впечатление, что каждый метр ее, – качалками, вышками, мачтами, завалена металлическим всяким хламом, и все это было разнокалиберное, разносортное, в той или иной степени запущенности и упадка. Рядом могли стоять ржавая вышка и новая качалка. Чуть в стороне валялась старая качалка и догнивала свой век здесь же, не отходя от места гибели, – ненужная, не обихоженная, будто павший от старости дикий зверь.

Все, что могло еще работать, работало, остальное просто было брошенным, и все вместе выглядело неряшливо, как будто оживали иллюстрации к учебнику истории про капиталистические, эксплуататорские методы хозяйствования в XIX веке.

Не видно никакой рачительности, все подчинено хищнической цели – поскорее добыть, дать план, вал, рекорд, прибыль. Никакого даже видимого природопользования здесь нет, есть варварское, звериное, будто налетела на корову комариная стая, высасывание. Даешь, даешь, даешь! Богат же дебет местных скважин. Не скудеет мангышлакская кладовая!

И народ по этим нефтепромыслам сновал какой-то грязный, маслянистый, с замотанными в платки от пустынного ветродуя лицами. И было его в избытке, и выглядело все это какой-то, если честно, колонией. И если случалось нам въехать на пригорок, виделось с него, что такая ситуация не только вдоль дороги – куда ни глянь, до горизонта уходили нефтепромыслы, нефтепромыслы, нефтепромыслы. Над ними, в воздухе, вздетые на высокие флагштоки, гордо реяли флаги как местных, так и мировых нефтяных корпораций, но и те и те, казалось, вели себя лишь как захватчики. Такое впечатление, что здесь не добывают нефть, а лишь присосались к ней и сосут.

Сам Жанаозен оказался городом настолько, насколько может быть городом поселение в пустыне. Здесь всюду была она, пустыня. Здесь не было даже намека на дыхание моря, как в том же Актау, и лишь на контрасте с Актау стало понятно, насколько все-таки в нем осталось еще много того первородного, изначально замысленного лоска.

В Жанаозене все попроще, победнее. Аккуратные однотипные жилые дома. Панельные, ракушечные, выстроенные во фронтир, микрорайонами. Выделяются лишь многочисленные, явно новодельные (фасад – стекло, остальное – бетон, вывеска во всю крышу – неон) здания управлений нефтяных контор и поднефтяннических всяких шараг. Ровные дороги – магистрали, второстепенные дороги поуже, межквартальные проезды – в одну машину.

Беленые бордюры, скудные клумбы. Тротуары. Вправо-влево уже песок. Не газон, песок. Чем дальше от центра, тем песка больше. Тропинок как таковых, что в изобилии протоптаны во всяком жилом месте в средней полосе, через грязь ли, траву – неважно, здесь нет, песок не дает протаптывать тропинки. И потому жилые дома стоят в этом песке, как покинутые. Лишь только полощется в нагретом воздухе развешенное на балконах белье, создавая странное ощущение некоей затаенности. Центр типовой – площадь, мэрия, торговый центр, отель.

У нас был список из адресов нескольких жанаозенских отелей. Этот был среди них и высился он новодельной бетонной громадой в полтора десятка этажей почти что в центре. В той части Жанаозена, что почти напоминала город, а не декорации к нуарному фильму-ремейку «Телохранителя» Куросавы с Брюсом Уиллисом, «Герой-одиночка». Цену в отеле ломили даже не московскую, а нечто почти нью-йоркское.

К тому времени Оксана нас почти простила, и мы решились обойтись поиском через ее базу. Она охотно откликнулась и споро нашла поблизости еще один отель. Мы доверились ей, – что еще нам оставалось делать.

Явление огня

Заведя нас в какой-то двор с каруселями и простынями, Оксана заявила, что «мы приехали». Обойдя все дома во дворе, гостиницу мы так и не обнаружили. В принципе, не особо-то и хотелось, сказали мы Оксане, показали язык и выехали на проспект, решив попытать местных.

Первая же остановленная нами женщина откликнулась и принялась объяснять дорогу. Дескать развернетесь, повернете направо, потом квартал, выедете на площадь, там недалеко увидите.

Я уточнял у нее какие-то моменты. Уточнил и про площадь.

– Ну площадь, – сказала женщина, – та самая. Где события у нас были. – Она посерела лицом, сглотнула и переспросила: – Вы ведь слыхали про события?

Не давая раскрыть рот особо словоохотливым членам экипажа, которые уже вознамерились поинтересоваться всеми событиями, происходившими в Жанаозене исстари, я сообщил, что про события мы слыхали.

Женщина осеклась, будто не запнулась, а резко притормозила. Так бывает, когда ты несешь в руках, допустим, таз воды и вдруг замечаешь в последний миг ступеньку, когда еще даже не занес ногу для следующего шага, но уже набрал инерцию и все тело подготовил к его совершению. И вода всколыхивается и заходится по тазу всплеском не зародившейся волны, но не выплескивается наружу.

То же произошло и с этой женщиной. Она будто не выплеснула все то, что давно уже бултыхалось в ее душе. И я был тому причиной. Горе, ее герметичное горе, так и осталось лишь с ней. Я это понял.

Она еще раз объяснила дорогу, я поблагодарил и, дотронувшись до ее руки, только и мог выдавить: «Извините». А она больше ничего не сказала.

Указанная женщиной дорога привела к тому же отелю с заоблачными ценами, откуда мы недавно уехали. До него мы доехали молча, но я знал, что теперь все придется рассказать. Да, в том числе поэтому я всеми правдами и неправдами пытался избежать Жанаозена, но куда ты денешься с подводной лодки, особенно если кругом пустыня. Стало быть, и нам придется хотя бы так, но пережить то, что было пережито здесь.

Я пошуровал во внутренностях Оксаны, опять нашел вкладку с отелями, выбрал самый дальний от нас, чтобы, значит, было время, и одновременно с выездом от отеля к «той самой» площади сказал: «Значит, те события»…

Здесь, на площади и около, погибли люди. По официальным данным шестнадцать человек, а по неофициальным – около семи десятков. Счет раненых и покалеченных идет на сотни. Случилось это 16 декабря 2011 года и в последующие два дня.

Площадь была занята бастующими нефтяниками. Преимущественно это были работники дочерних компаний Казмунайгаза – Озенмунайгаза и Каражанбасмунайгаза. Последняя – это совместное предприятие Казмунайгаза и китайской мегакоропорации CITIC. К ним присоединились и работники более мелких организаций – в нефтедобыче их очень много: сервисные, ремонтные, буровые, разведочные. Есть данные об участии в протестах работников «Ерсай Каспиан Контрактор» – дочки итальянской ENI. Обычное дело для Казахстана – нефте- и газодобыча на паях с иностранным концессионером.

Протесты начались в мае 2011 года, но им предшествовала многолетняя борьба жанаозенских нефтяников за свои права. В этой истории есть и профсоюзное движение, и протесты, и забастовки, и политическая борьба.

Основным требованием протестующих было уравнивание в правах с иностранными специалистами. У последних и условия труда были легче, и оплата труда выше. Причем очень и очень значительно. Борьба велась все двухтысячные годы с переменным успехом – иногда одерживали верх профсоюзы, иногда руководство предприятий.

Корни же этой борьбы уходят вообще в 80-е годы прошлого века. С середины 80-х годов ситуация была неспокойной. Тогда волнения местного населения явились результатом засилья на местных нефтепромыслах кавказских кланов.

Изначально азербайджанские и чеченские нефтяники составляли значительную массу первопроходцев-буровиков. К тому времени эти республики наторели в нефтедобыче, а до Кавказа по морю всего несколько сотен километров.

Постепенно кавказцы выдвинулись на руководящие должности. И, по привычке к клановости, скоро они окружили себя многочисленными родственниками и их семействами. Засилье кавказских специалистов поставило местное население в разряд парий, чей удел лишь самая тяжелая и низкоквалифицированная работа. По сути, на узеньских промыслах процветали колонизаторство и сегрегация.

Доходило до того, что в медицинских учреждениях Нового Узеня (тогда этот город назывался так) создавались две очереди – для «своих», то есть кавказцев, и «мамбетов», то есть местных. Результаты лечения были такими, что среди местных свирепствовал туберкулез, в других сферах медицины тоже все было очень запущено.

И народ восстал. Хватило искры. Кто-то из кавказцев сказал на танцах кому-то из местных что-то обидное. И началась резня. Подавить ее удалось лишь войсками и бронетехникой.

Однако были устранены и причины волнений. Сегрегацию искоренили, кланам приезжих «специалистов» пришлось отправиться восвояси. Было это в 1989 году. И те события до сих пор одно из темнейших пятен в истории позднего СССР. О событиях в Сумгаите, ферганской резне известно гораздо больше, нежели про Узень-1989.

Не прошло и десятка лет, как одних «приезжих» сменили другие. В двухтысячных и начале десятых к социально-этническим причинам прибавились экономические. Но протест был мирным, это была в большей степени профсоюзная борьба. Хотя власти и собственники не гнушались и методами на грани произвола. Юрист Наталия Соколова, сотрудничавшая с профсоюзами, получила срок по сфабрикованному делу, активист Жаксылык Турбаев убит при невыясненных обстоятельствах, дочь одного из руководителей протестного движения была изнасилована и впоследствии умерла.

К маю 2011 года в нефтяном руководстве пришли к выводу, что любые переговоры с набравшим за годы противостояний силы и опыта движением нефтяников бессмысленны. Думаю, всем известны подобные истории – «если тебе что-то не нравится, тогда вали отсюда, за забором таких дураков три рубля пучок, найдем замену».

Нам ее не гнушаются показывать и по телевизору. Когда все тот же спесивый тип через губу цедит нищему учителю: дескать, а что ты большую зарплату клянчишь? Не нравится? Увольняйся, иди в бизнес, там заработаешь. Это она, та самая история! Не всем известно, однако, что любая такая замена, любая презрительная самонадеянность обходится намного дороже, нежели попытка договориться. В Жанаозене начались сокращения. Где-то сокращались должности, где-то зарплаты.

В результате на улице, в прямом смысле, оказались несколько тысяч человек. Они оборудовали протестный лагерь на центральной городской площади и стали мирно, без оружия добиваться восстановления своих прав. Аналогичные митинги прошли и в Актау, где их сразу же разогнала полиция. С самого начала с протестующими разговаривать особо никто не хотел. В Жанаозене предпочитали просто не обращать внимания. Однако протестующие не расходились.

Май, июнь, июль – самые жаркие, самые иссушающие мангышлакские месяцы нефтяники оставались на площади и твердо стояли на своем. Да и куда податься было этим людям в моногороде, где всё так или иначе связано с нефтегазодобычей? Ситуация постепенно просочилась в международную инфоповестку.

На проблему обратили внимание, когда певец Стинг, звезда мировой величины, вдруг отменил свой концерт на дне города казахстанской столицы Астаны 4 июля 2011 года. Сначала он не объяснил причины, однако через два дня, общаясь в интернете с фанатами, заявил, что хотел таким образом привлечь внимание к проблеме бастующих мангышлакских нефтяников. Это было 6 июля.

А уже 8 июля власть отреагировала. Стинг привлек внимание к проблеме. Лагерь нефтяников решено было разогнать, на протестующих натравили ОМОН с дубинками, однако доведенные до отчаянья люди облили себя бензином и пригрозили устроить массовое самосожжение.

Власть отступила, однако проблему решать не спешила. Сновали туда-сюда комиссии, но запомнились они лишь кутежами в расположенной поблизости гостинице «Аруана».

Миновали август, сентябрь, октябрь, ноябрь. Ничего не происходило. Были мелкие стычки и провокации, что неизбежно при большом людском скоплении. Наступил декабрь. Народ не расходился.

На 16 декабря было намечено празднование двадцатилетия независимости Казахстана. Приближался и Новый год. Протестующих потеснили городская ёлка и юрты ярмарки народных промыслов. Намечались и праздничные мероприятия – концерты, гуляния.

Что послужило отправной точкой бойни, до сих пор непонятно. То ли подгулявшие студенты напросились на конфликт с полицией, а нефтяники заступились, то ли студенты что-то не поделили с нефтяниками. В общем, произошла заваруха. Досталось нескольким полицейским, кого-то затоптали. На выручку товарищам поспешил полицейский автомобиль. Он вклинился в толпу и образовалась давка.

И измученные холодом, голодом, шестимесячным издевательством, попираемые, бесправные люди вспыхнули гневом, как газовые факелы в узеньской степи. Полицейские кордоны были смяты. Зашлась свечкой искусственная новогодняя елка, со сцены полетели колонки вместе со льющимися из них медоточивыми хэппиньюирами и прочей попсовой тошнотой. Толпа восстала.

В первую очередь была разгромлена гостиница «Аруана» – штаб-квартира всевозможных комиссий и делегаций, призванных улучшить положение рабочих, найти выход из патовой ситуации, а на деле ездящих в Жанаозен, как на экскурсии, подивиться на колонию вдруг отчего-то ставших непослушными степных сусликов. «Гляди, какие забавные, какие бедненькие, кыс-кыс, хочешь морковку? Фу, не ест, дурачок». Едва догорела елка, вспыхнул гостиничный ресторан, место пышных кутежей этих делегаций. Огонь охватил всю гостиницу.

А народ уже теснил полицию к зданию акимата (мэрии). Акимату тоже досталось. Кабинеты разгромили, а здание подожгли. Начальство исчезло, едва-едва началась заварушка. Рядовые сотрудники акимата, ни в чем не повинные клерки, прыгали из окон второго этажа, спасаясь от пожара и разъяренной толпы.

Тогда-то и прозвучали первые выстрелы. Тогда-то и появились первые жертвы. Толпа заметалась по площади. Часть была рассеяна по городу, но привлеченные пожарищами и стрельбой зеваки быстро ее пополнили.

К ночи первого дня беспорядков толпа была вновь организованной и занимала часть площади. Нашлись люди, быстро ее перестроившие на военный манер, разбившие людей на группы и отряды, назначившие старших. Толпа, а точнее уже небольшая повстанческая армия, была вооружена палками и камнями, строила баррикады, готовилась к отпору или наступлению, никто не знал.

Со всех окрестных смотровых площадок за этими приготовлениями наблюдали толпы сочувствующих, появился алкоголь, пошли слухи один страшнее и нелепее другого, началось всеобщее бурление.

Немногочисленные полицейские выстроились здесь же, почти в полном составе, пытаясь локализовать бунтовщиков. По оставленному без догляда городу прокатилась волна мародерств. Из магазинов выносили спиртное, те, в которые не могли проникнуть, поджигали. В дело пошли бутылки с зажигательной смесью. Кто это делал? Неужели мирно стоявшие седьмой месяц на площади нефтяники?

Было разграблено отделение банка БТА. В него ворвались молодчики в масках и первым делом отключили видеонаблюдение.

В локальных стычках прошли ночь и второй день. В разгулявшейся толпе уже не преобладал малиновый цвет фирменных спецовок Озенмунайгаза. Это уже был сброд. Полиция, как могла, теснила бунтовщиков, иногда открывая огонь.

На третий день в город ввели бронетехнику, войска и подавили беспорядки. В городе установили чрезвычайное положение сроком на двадцать дней, комендантский час, блокпосты, тотальную проверку документов, ограничили пользование связью и интернетом. Со всего Казахстана потянулись в Жанаозен следственные бригады, пошли задержания и аресты. Вскоре состоялись и первые суды.

Как всегда, бывает в таких случаях, стороны все валили друг на друга. И действительно, кто теперь разберет, с чего именно все началось? И так ли важно, кто и как первым посмотрел на оппонента и что тот сказал в ответ?

Важно лишь то, что так было и так будет, до тех пор, пока власть имущие, от самого распоследнего плюгавого выродка до самых первых владетельных и сиятельных лиц, не перестанут относиться к народу как к скоту.

Можно ли было не держать народ, многотысячную толпу на улице? Можно. Можно было вести диалог, а не цедить через губу? Можно. Можно было не срывать на них злобу за то, что какой-то там Стинг вдруг прилюдно плюнул на твою байскую спесь и растер плевок по твоей холеной морде?

Власти много говорят о том, что толпа направлялась провокаторами и подстрекателями. И я с ними соглашусь. А как вы хотели?! Вы бросили людей подыхать прямо перед вашими начальственными, бесстыжими, как у концлагерной палаческой шестерки, очами! Вы думали, этим никто не воспользуется? Вы думаете, никакая иная сволочь не решит подарить в своих злокозненных целях этим людям ложную, но такую греющую исплеванную и поруганную душу надежду?

Вы думаете, что купили этот мир? Весь?!

Конечно, нашлись жучки, провокаторы, профессиональные краснобаи, увещеватели и чревовещатели. Пока вы надменно молчали, они говорили с народом не умолкая. А потом вы удивляетесь, почему это он отказался плестись вслед вашим кортежам, этот униженный вами народ?

Вскоре мы оказались на южной окраине, у множества промыслов и нефтезаводов. Похоже, они взяли город в кольцо. Оксана лаконично, без лишних слов, вывела прямо к гостинице. Экипаж молчал.

Гостиница была свежа и блистала новизной. Большой, уютный, огороженный двор, много зелени. Приветливая девушка за стойкой споро оформила все документы. На наши расспросы про горячую воду и интернет улыбчиво заверила: вы не волнуйтесь, у нас американцы живут, норвежцы, французы, китайцы. Все всем довольны. Завтрак у нас в формате «шведского стола» в ресторане, с 8 до 11 утра. Что, вы уже в 7 выезжаете? Не волнуйтесь, накормим.

Номер в гостинице был с претензией на шик, как и интерьер коридоров. На нас, который день мотылявшихся невесть как и где, это произвело впечатление. Все эти стопки халатов и полотенец, мини-бар, интернет…

Приняв душ, я вышел на балкон. Вокруг отеля благоухал сад, пост охраны надежно преграждал доступ во двор. На соседних балконах, розовые после душа, в свежих халатах, покуривали довольные американцы, норвежцы, французы, китайцы – вся та часть мира, которой было и есть дело до несметных мангышлакских богатств. В их глазах крутились стальные проблески, будто цифры в лотерейном ящике. Они думали и грезили о чем-то своем, о деле, о бизнесе.

За забором интернационального острова багровел в закате, сбиваясь в кровяное сусло, Жанаозен. Сновали по его улицам в избытке старые вишневые Opel Vectra A. Заброшенные сюда, на край земли, по-видимому в разгар бартерных схем девяностых, эти потрепанные, обколоченные десятилетиями езды по степным дорогам обмылки чужой жизни, чужого уклада, сменившие за долгие десятилетия, как и местные месторождения, не одного хозяина, были на местных улицах обыденностью, как ишаки в кишлаке. Они стали здесь своими, въелись в местные пейзажи, быт, фольклор.

Они были единственными иностранцами, что взвалили на себя всю тяжесть местной жизни и безропотно проживали ее наравне с местными, со всеми радостями, горестями, печалями и надеждами. Безмолвно воспринимая добро и изумленно наблюдая творящееся зло.

И было в каждой из этих покореженных жизнью и судьбой иномарок больше человечности, чем во всем нашем интернациональном отеле.

Итого за день 470 км. Всего 4320 км.

День 10

Явление миражей

Вначале о том, что такое Босжира. Многие видели эти величественные останцы в телепередачах, трэвел-журналах или в правом нижнем углу купюры в тысячу казахстанских тенге. Это та самая рогатая гряда.

Это когда из меловой покатой горы, как из десны, вырастают и подпирают небеса два грандиозных каменных зуба. Они, по контрасту с меловой горой-десной, сложены красно-бурыми породами, отчего выглядят, как обагренные кровью клыки.

Будто всплывающее из окаменевшего океана Тетис чудище раззявленной своей исполинской пастью пропороло брюшину небосклона и обагрилось его кровью. И так уже сотни тысяч лет – скалоподобное чудовище охотится, его необоримая, ускользающая жертва в последний миг делает вдох, и брюхо небосклона взлетает вверх, лишь слегка оцарапавшись. И нет этому конца, как и здешним просторам и чудесам.

Расстояние между клыками – впечатляющая многосотметровая парабола, в которую фотограф или художник может вписать что угодно – хоть закат, хоть рассвет, хоть Млечный Путь на соответствующей выдержке. Все вмещается между клыков Босжиры.

Местность вокруг тоже примечательна. Ее называют Казахстанской Аризоной из-за характерных скалистых нагромождений, гор, останцев и закатов, раскрашивающих пустынный этот театр оранжево-розовым. Хотя, на мой взгляд, сравнение хиловато. Аризона будет и подоступнее, если ты уже оказался на американском континенте, и пообжитее.

Босжира же – это самая что ни на есть бескомпромиссная пустыня. Здесь Мангышлак подступает к югу западного чинка Устюрта безмолвными, никак не освоенными пространствами.

Здесь нет поселений и кочевий, здесь уже не пасется скот. Здесь нет воды. А значит, человеку во все времена здесь совершенно нечего было делать. Добыча полезных ископаемых тоже не затронула эти места. И лишь дикая, то песчаная, то каменная, то солончаковая пустыня простирается окрест, сколько хватит взгляда.

Чинки тянутся то цепью, то кружевами, в понижениях между ними лежат мертвые долины с иссохшейся землей – такыры. Редко-редко где появится куст саксаула, терескена или джантака да всклокоченным вздорным подростом вдруг слабо блеснет пожухлый островок полыни.

Из животных здесь обитают редкие птицы, скорпионы, фаланги, каракурты, змеи, ящерицы, черепахи. Из крупных животных – барсуки-медоеды, джейраны, степные рыси – каракалы, степные кошки – древние прародительницы домашних и бараны-муфлоны. Где-то там, за Босжирой, где столь же безмолвное пространство уходит на восток к Устюрту, говорят, сохранился гепард.

Однако крупные звери здесь редки, как редко всякое необходимое для них пропитание. Повстречать здесь дикое животное – большая удача. Чудо. Впрочем, здесь всё чудо.

Добраться до Босжиры можно двумя путями. Первый относительно прост – от Жанаозена нужно держать курс на поселок Кызылсай, а от него ехать прямо по новой, частично асфальтовой, частично очень хорошо отгрейдированной дороге на мечеть Бекет-Ата – главную святыню казахов-адаевцев. Через 150–170 километров, не доезжая километров 30 до Бекет-Аты, возле базы строителей дороги нужно будет свернуть вправо. Через 30–40 километров блуждания по горным террасам и сплетениям чинков вы будете у подножия Босжиры.

Второй путь лежит через пустынный аул Сенек. От Кызылсая нужно повернуть на юг и ехать около 50 километров до аула Сенек. Это последнее место, до самой Босжиры, где живут люди. Затем еще несколько десятков километров трястись по отвратительной грунтовке, которой пользуются лишь местные пастухи. С нее свернуть на восток и по набитым в пустыне колеям в совершенно безлюдной, дикой местности пробираться около полусотни километров к Босжире. И наш план подразумевал как раз второй путь.

Выехали мы в семь утра, как и планировали. Ради нас персонал гостиницы расстарался, и в пустом ресторане был накрыт завтрак на три персоны. Вчера вечером мы успели посетить местные магазины, пополнить запасы воды и еды, однако не заправились. Еще час ушел на блуждания в сплетениях жанаозенских нефтепромыслов, вдоль трубопроводов, по технологическим каким-то дорогам, в поисках АЗС. Отдохнувшая Оксана рьяно посылала нас в бой по худшим направлениям. Каждый такой марш-бросок завершался у ворот очередного АТП, где заправка, конечно, была, но только для технологического транспорта нефтяников. Оксану пришлось опять заткнуть, волевым решением развернуться и заправиться в центре Жанаозена.

После заправки я зачем-то набрал в навигаторе слово «Босжира», и Оксана, надо же, сообщила, что знает туда дорогу. Я пролистал маршрут. Магистрально он совпадал. Рвя на себе власы и стеная: «Оксана, что же ты со мной творишь, чаровница ветреная!» – я вновь доверил навигаторше и себя, и весь экипаж.

До Сенека из-за всех этих перипетий мы добрались с полуторачасовым опозданием.

Аул Сенек примечателен, помимо очередного некрополя, тем, что здесь напрямую к жилищам подступает редкая в этой широте барханно-дюнная пустыня. Это настоящее царство песка – песок и ничего более. Он образует здесь большие, укосистые барханы и дюны, на которых змеятся переливчатой волной песчаные наносы. Это именно тот эталонный образ, так сказать Сахара в миниатюре, что возникает в воображении любого, когда речь заходит о пустыне. Называется она Пески Туесу и имеет размеры примерно 15 × 8 километров. Пески эти уникальны тем, что в мелово-чинковых здешних каньонах взяться им просто неоткуда. И все же они есть.

Раньше в эти пески можно было заехать прямо из Сенека, и интернет пестрит фотографиями той безмозгло-чванной части автомобилистов, которой, хлебом не корми, дай загнать свое тюнингованное корыто куда повыше и подальше, и сфотографировать его погероичнее. Этим балбесам бесполезно объяснять, что этот безликий, казалось бы, песок – на самом деле целая экосистема и прибежище для множества животных, начиная от насекомых и рептилий, заканчивая птицами и млекопитающими. И если ты «царь природы», то имей соображение, такт и не пестуй свою гордыню хотя бы так – не моги туда лезть со всей своей окаянной многосотсильной дурью и копотью.

Увы, все эти увещевания бесполезны, и единственный здесь выход – не пущать.

Сейчас ведутся разговоры о включении Песков Туесу отдельной территорией в охранную зону Устюртского заповедника. Ну а пока особо очевидные подъезды к ним стараются защищать изгородью. Что можно только приветствовать. Хочешь иметь пару эффектных кадров себя любимого в песках – пройдись по ним ногами, не умрешь. Но лезть туда на тяжелой технике – не моги!

Мы уже опаздывали, поэтому ограничились несколькими фото песков прямо с дороги. Они были великолепны!

После Сенека дорога превратилась в разгроханную, разделенную на две глубокие рваные колеи грунтовку. Попасть колесом в такую колею грозило посадкой на брюхо даже для такого экстерьерного авто, как наше. Скорость упала до двадцати. Затрясло.

Все внимание приходилось отдавать дороге, хотя посмотреть окрест было на что. Дорога шла прерывистой линией, как высохший фломастер, между редкими кустами, иногда выводя к обрыву бело-розового, с травяным верхом, чинка. С одной стороны дороги были желтые пески, с другой – зефирный каменный сумбур, сверху ситцевое, впросвет, небо. У края чинка пасся скот, чем дальше, тем малочисленней. Вскоре исчезло всякое напоминание о человеческой деятельности.

Отмучившись положенные десятки километров по грунтовке мы, с облегчением повернули на восток. В какой-то миг Оксана вдруг затребовала поворота, я среагировал, вильнул меж кустов саксаула и выкатил сразу же на наезженное направление. Дорога вела по каменистой пустыне, переваливаясь с бугорка на бугорок, а затем уходила прямо в… солончак. И больше никаких направлений не было.

Оксана настаивала, что надо ехать в солончак.

– Ага, погубить нас вздумала, ведьма! – ярился я. – Приедем домой, сожгу тебя на праведном костре инквизиции!

– Прямо. Триста. Метров, – безучастно твердила Оксана.

Пришлось послушаться. Через триста метров солончак так и не наступил.

– Прямо. Два. Километра, – как ни в чем не бывало сообщила Оксана.

Так мы увидели первый в нашей жизни мираж.

Вскоре пустыня пошла волнами. Мы то взбирались на пригорки, то спускались в поросшие тамариском овраги и лощины, чтобы, аккуратно перебрав колесами с одной сухой промоины на другую, стараясь не скрести днищем, вновь начать взбираться вверх. Охряные глиняные участки сменялись белоснежными меловыми пространствами, и мы всё колыхались вверх-вниз по этим застывшим волнам. Казалось, мы попали в пустынный шторм, когда привольный морской разлив, чуя приближающийся берег, умеряет вдруг свой бег и начинает встречать сопротивление мелеющего дна. И ну ершиться волной, пока еще покатой, плавной, ленивой.

В принципе мы и ехали по морскому дну, и тот расчлененный рельеф, что доставлял нам сейчас неудобства, был результатом длительного процесса, называемого аккумуляцией. Тысячелетиями морские течения и прибой создавали на дне наносы, и мы ехали теперь то их верхами, то низами, ветер выдул из них самые неустойчивые частицы, украсив всё вокруг замысловатой филигранью, сезонные осадки проточили здесь ветвистые русла, ложбинки, канавки.

Мы двигались к черной когтеподобной горке, стараясь держать ее справа. Дороги, по мангышлакским обычаям, здесь постоянно раздваивались, членились, и Оксана заметно приуныла. Однако когтеподобную эту гору я приметил раньше, разглядывая в интернете отчеты бывавших на Босжире. Горка – надежный ориентир.

Вскоре мы выбрались, штурмуя меловой овраг, на каменистое плато у ее подножия. Справа был он, коготь, слева каменная пирамидообразная насыпь явно рукотворного происхождения.

Отсюда дорога пошла пологим понижением по довольно непривычной уже, зеленой, заросшей травой долине. Однако обманываться не стоило, это была трава-солянка, верный признак приближающихся солончаков. И хотя зеленый этот, пусть и изрядно плешивый, побитый ковер радовал глаз, основная красота была за ним, пока еще вдалеке. Это была гора Бокты, еще один наш верный ориентир и местная достопримечательность.

В переводе с казахского Бокты означает пирог. И действительно, это первое сравнение, которое приходит на ум при взгляде на гору. Несмотря на вид усеченного кверху конуса, во всем остальном она напоминает перевернутый пирог, я бы даже сказал торт. Верхняя ее часть, бурая, почти что черная, – это бисквит, затем идут слоистые вафельные коржи, пропитанные густым черничным, иссиня-черным повидлом, ниже идет лимонного цвета суфле, а еще ниже, тонкой, опоясывающей всю гору полоской, – слой вишневого варенья. Опирается вся эта вкуснятина на пышный слой взбитого воздушного крема. От него на многие километры вокруг сливками растекся сор.

Сором здесь называют особый вид пустынной почвы – светлых оттенков, образованный наносами на месте иссохшихся, каменеющих солончаков.

Мы подъезжали к раскинувшемуся вокруг Бокты сору по такыру. Такыр – это еще один вид почвы в обсыхающих солончаках. Все, наверное, видели пустынный ландшафт, где земля идет мелкими, секущими, глубокими трещинами, наподобие чешуи или отмирающей кожи. Это и есть такыр.

Когда он сухой, он абсолютно гладкий, и трещины эти совершенно не ощущаются. Но при попадании даже небольшого количества влаги он начинает предательски разжижаться, оставаясь с виду такой же надежной поверхностью. Всякий транспорт вязнет в подмокшем такыре, и это грозит путникам большими проблемами и даже бедами.

Сейчас стояла сушь, такыр был твердым, и ход машины стал пружинящим, бодрым, резвым. Мы сполна насладились этим невероятным чувством, когда можно наваливать во всю ивановскую, будто на самом совершенном и гладком автобане. С той лишь разницей, что автобан этот поистине безбрежный, не ограниченный никакими обочинами, вмещает огромное количество полос и ехать по нему можно не только вперед или назад, а куда угодно вообще.

Это совершенно неописуемое чувство – ехать по сухому такыру. Машина идет легко, будто плывет, шума шин не слышно совершенно, а шум мотора заглушается непрестанным ором и визгом, что свободно, вне твоего желания, изливается и изливается из тебя – настолько это невообразимый восторг кататься по такыру! Мы пускали машину в занос, делали полицейский разворот. Жогали.

Вскоре мы достигли подножия горы Бокты. Здесь же закончился и такыр. Бокты лежала перед нами вся и сразу, будто поднесенный на подносе дар. Хотелось откусить от этого пирога добрый кусок впечатлений и ехать дальше. Но было во всем этом что-то церемониальное. А как по мне, нет в этом мире ничего скучнее церемоний.

Дорога вилась вдоль горы и чуть отклонялась в сторону, на подъем. И я, в очередной раз выцеливая что-то в фотообъектив, вдруг понял: Бокты – это не пирог. Бокты – это корабль. Это величественный пароход, на неиссякаемом топливе степного величия рассекающий вечное каменное море. Его верх теперь был не бисквитом, а закопченным рядом труб в облаке угольного дыма, коржи вдруг превратились в борта палуб и корабельные надстройки, линия вишневого варенья обернулась ватерлинией, а взбитый крем понизу стал вскипающими под форштевнем бурунами волн.

Корабль Бокты несся мимо нас в вечность, но не мог оторваться, ибо и мы неслись туда же, только немного сбились с курса. Нас болтало и швыряло в океане хлюпающих радостей, мелочных планктонных обид, суетливых течений праздников, отмелей невзгод – и он, этот древлеокеанский странник, вынырнув из ниоткуда, все расставил по местам и указал путь. Тот, что проложен между севером и истинным горизонтом.

И вот мы уже едем, оставив позади корабль Бокты, ибо его курс указание не только для нас, а для всех, кто торит свои пути. Им лишь нужно понять, где именно ждет их ориентир и куда он указывает.

Едва кончился сор, дорога опять пошла волнами, но то, что предстало перед нами, было не иначе как девятым валом. Впереди нас ждал такой крутой подъем, что становилось страшновато. Дорога будто взмывала в небеса почти что вертикально. Это было даже круче, чем приснопамятный подъем на прикаспийской террасе, который мы едва-едва одолели вчера. В нашу пользу было лишь то, что подъем прямой, без поворотов и без булыжников в колее.

Включив первую передачу и хорошо разогнавшись, мы с натужным ревом одолели этот подъем, на самом верху проскочив между двух бугров, как в ворота, и подпрыгнув на кочке уже на ровной площадке.

Здесь нас ожидал сюрприз. На площадке стояло три внедорожника с пермскими номерами. У одного был поднят капот, и три мужика что-то сосредоточенно под ним перебирали. Вокруг гуляли женщины, дети и резвилась собака.

– Где же еще встретиться пермякам, как не в пустыне, – заулыбались мы, выйдя из машины и уклоняя лицо от языка неимоверно дружелюбного и крупного пса.

Пермяки тоже были нам рады.

– Клещей по пути много насобирали? – первое, что спросили они.

Мы заулыбались еще шире, ибо клещи есть наиглавнейший уральский бродяжий вопрос. Клещи – первейшее, что волнует уральского человека, в какой бы части света он ни находился.

Поломка пермяков была пустяковой. Они поведали нам, что путешествуют по Мангышлаку уже в четвертый раз, и нынешнее их путешествие подразумевает некое скоростное прохождение маршрута.

Это были серьезные ребята, и нам показалось, что они несколько удивились нашему путешествию в одиночку. Однако еще больше удивились они тому, что мы едем на Мангышлак через Астрахань. В их спортивные автотуристские категории это плохо укладывалось. Мы для них были какими-то праздношатающимися чудаками. Убедившись, в первую очередь по жалостливой, как в разговоре с дурачком, усмешке, что наша помощь им не требуется, мы поехали дальше.

Впрочем, почти сразу остановились. Не отъехали мы и трехсот метров, как очередные красоты захватили и наши взоры, и наши мысли. Плато здесь вытягивалось в тончайшую линию, в гребень шириной едва-едва пять метров. По нему и была набита колея. Справа была долина, занятая огромным солончаком, слева меловая пустошь. Издали и к той и к другой долине подходили чинки, но не с отвесными стенами, а с расчлененными, вьющимися, как локоны блондинки, белоснежными склонами. Ниже, в месте примыкания долины, были рыже-бурые натеки, будто призывно манящие губы красавицы. Мы не могли не остановиться и не заснять это «пу-пу-пиду».

Я спустился на полочку рядом с дорогой. В это время мимо нас пронеслись пермяки. Я было дернул объективом в их сторону, в надежде заснять эффектный кадр снизу – как в облаке нагретой пустынной пыли почти вровень с млеющим солнцем несутся машины. Однако объектив выцелил другое. Прямо на уровне глаз, в метре от меня, в стенке, что вела с полки наверх, была змеиная нора. А в ней змея. Зеленовато-желто-бурого окраса, с ритмическим рисунком в виде пятен и членящихся полос, она лежала, свернувшись спиралью, и выжидала, когда я покину полку.

Агрессии не было, голову она не высовывала. Потому и не удалось четко определить, что же это за змея. Такой окрас характерен и для гюрзы, которая, впрочем, большая редкость в Казахстане, и для степных удавчиков. Смотреть нужно по голове – у ядовитых змей она, как правило, более широкая и приплюснутая.

Тревожить гада не хотелось, здесь его дом, а мы лишь гости, и любая мимолетная встреча с представителем дикой природы уже в радость для городского жителя.

Я снял змею в норе, решил, что пускай это будет гюрза, ибо гюрза – это как-то веско и опасно, и мы поехали дальше. Буквально через сто метров мы опять обогнали пермяков. Они делали селфи и сдержанно матерились от восторга.

Дорога скоро пошла на спуск, и мы какое-то время ехали понизу, на самом стыке солончаковой и меловой долин. Затем дорога стала раздваиваться. Прямо она шла на узкий и крутой гребневой подъем, влево уходила на солончак. На солончак мне ехать не хотелось, да и Оксана настаивала, что нужно ехать прямо.

И мы поехали на подъем. И заглохли посередине. Спускаться задом было невозможно. Справа и слева, буквально в полутора метрах был обрыв метров пятьдесят. Одно неверное движение рулем – и прощай, молодость! Я попробовал было тронуться, но увы-увы. Пришлось-таки спускаться, и кое-как мне это удалось. Теперь мне бы уйти вправо, на солончак, но какое-то дурацкое упрямство, а может и не упрямство, а мысленная пустота, что не дает увидеть очевидный вариант и заставляет пороть горячку, вдруг овладела мной. Я включил блокировки и, свирепея и скрипя зубами, и визжа покрышками, и рыча движком, выполз на этот подъем. Уже сверху я увидел, как пермяки, ничтоже сумняшеся, ушли вправо, понизу, по набитой сухой дороге. Никакого солончака там не было. Это был второй мираж.

Пермяки шли широченной долиной, по большой дуге, развив приличную скорость, и я мысленно следовал за ними и, было дело, уже собирался развернуться и спуститься. Но не тут-то было. Здесь можно было ехать только вперед по истончающемуся до одной колеи гребню. Колеи все были покрыты острыми камнями, будто спина ящерицы молох чешуей. Пришлось стравливать колеса. К тому времени уже стояла жара за 35 градусов, и жарой этой колеса раздуло почти до трех атмосфер. А солнце еще только подбиралось к зениту.

Медленно-медленно, не больше пятнадцати километров в час, мы проползли этот трехкилометровый гребень. Впрочем, не пожалели. Под ногами были острые камни, а кругом ничего, кроме незамутненной красоты. Мы будто летели над всей землей, вцепившись в холку наиогромнейшего чудища. Иногда он присаживался, но тотчас его лапы обжигал раскаленный песок, и он взмывал. И дарил нам немыслимые обычному взору красоты. Таким взмыванием и приземлением я и одолел эту «драконью спину».

Явление перепутья

Пермяков тем временем простыл и след, даже успела улечься поднятая ими на десятки метров вверх пыль. С гребня мы съехали на место, условно названное нами «Перекресток». Здесь шла линия электропередач. Ну как линия – хилая нитка деревянных столбов с проводами. Однако это был ориентир! О нем упоминали все путешествовавшие к Босжире. Отсюда до нее уже должно было быть близко.

Я не помнил точно, скорее мне показалось, пока мы ползли по шипастой этой «спине дракона», что пермяки, не доходя по своему эллипсу до перекрестка, ушли вправо. Навигаторша Оксана же твердила, что нам нужно влево. Вправо была лишь пустыня и более ничего, а влево рельеф дыбился причудливыми скалами. И мы вновь поверили Оксане.

Опять пошла разбитая колея. В установившейся суши она была напоминанием о том, насколько суровой может быть глиняно-меловая пустыня при повышении влажности. Окажись мы здесь в любой маломальский дождик, далеко бы не уехали. Однако по сторонам опять начались чудеса. Справа и слева вдали, пока еще нечеткие, колышущиеся в слоистом мареве полудня, стали появляться редкозубые, будто обломанное полотно ножовки, горные цепи. Мы едва успевали крутить головой. Казалось, Босжира близко и мы подъезжаем долиной к ее подножию. Тут колея вывела нас на еще один перекресток.

Теперь нам уже ничего не казалось. Позади была колея, по которой мы приехали, впереди – мощнейший спуск в несусветных размеров долину, еще более грандиозную, чем та, из которой мы только прибыли. Все это время мы ползли спиной очередного чинка.

Влево дорога забирала по борту этой долины вверх, весьма и весьма широким грейдером. Туда же вела и ЛЭП. Вправо дорога уходила в понижение долины, туда, где у горизонта угадывался ровнейший сор. Вперед дорога шла прямо в долину и начинала петлять по меловым промоинам и нагромождениям камней к далеким грядам. Где здесь Босжира, сразу и не разобрать.

Распечатки старых генштабовских карт как-то неуверенно сообщали, что здесь все Босжира.

В голове моей спутанным комом вились нити мыслей, что надо держаться ЛЭП. Где-то я про это якобы читал. Интуиция подсказывала, что надо ехать прямо, однако разум протестовал. Единственный из вариантов, который отвергался всеми чувствами, – ехать вправо, к сору. Оксана, подутихшая было на колеях после Бокты, уверяла нас, что нужно ехать влево.

Я не то чтобы смирился с ролью подкаблучника, просто это как-то совпадало с моими зыбкими воспоминаниями о дороге, крутившимися возле ЛЭП. И мы поехали влево. Дорога забирала вверх траверсом величественного уклона, будто мы ехали по грани огромной пирамиды, в сотни раз превосходящей размерами любую египетскую. Край дороги просто обрывался вниз, к ее уклону, будто на горных серпантинах какой-нибудь «дороги смерти» Юнгас в Боливии. Ну или мне тогда так казалось.

Вскоре по краям стали попадаться вертикально установленные, на манер менгиров, камни. Про это я тоже где-то читал. Кто-то когда-то ехал на Босжиру и упомянул эти вешки-менгиры. Это убедило меня в правильности выбранного пути.

Вскоре мы съехали с грани, поменяли азимут и стали взбираться вверх по серпантину, вдоль некоей явно рукотворной стенки из больших камней. Кто-то явно пытался укрепить здесь оползающий склон. Одолев серпантин, мы выскочили на равнину и оказались спустя несколько минут у базы строителей дороги на Бекет-Ату.

Черная, неблагодарная тварь! Гнида наиковарнейшая! – это были самые наилегчайшие, ажурные эпитеты, коими наградил я Оксану в своей фонтанирующей, как взорвавшийся вулкан, речи. О том, что я и сам, потянувшись за трассой ЛЭП, как за волшебным клубком, принял решение сюда ехать, я скромно умолчал.

Да, конечно, я все правильно прочитал в интернете про дорогу с менгирами на пути в Босжиру. Только ребята, в чьем отчете она фигурировала, по ней спускались, а мы поднимались. Они ехали на Босжиру со стороны Бекет-Аты.

Но каково коварство Оксаны! Она собиралась вести нас дичайшими пустынями в Бекет-Ату, куда можно добраться ровнехоньким шоссе!

Мы развернулись. Спуск по серпантину возле подпорных стенок выглядел еще страшнее, чем подъем. Затем дорога с менгирами. И вот мы опять на перекрестке. Влево мы уже были, вправо на горизонте безбрежный сор и никаких намеков на Клыки, прямо долина, горы столовые и юртообразные.

Стоп! Гора-юрта! Где-то мне попадалось это упоминание. И мы двинулись прямо.

Спуск вскоре выположился, дорога провела нас колеями по замысловатому оврагу и затерялась в нем, распустившись на несколько направлений, как многохвостая плеть.

Овраг в этом месте расширился до небольшой долины, и из нее на подъем вело несколько дорог. Будто брызнули по сторонам несколько змей, и каждая хотела повести за собой. Эти муки выбора дороги уже начинали изрядно нервировать. Благо сам овраг был великолепен и отвлекал внимание от досадной этой насущной тщеты.

Он был меловым, и сезонные воды источили его стены такой ювелирной резьбой, будто это не овраг вовсе, а изрезанная искушенным якутским мастером моржовая кость – завитушки, завитушки, завитушки, из которых вдруг, внезапно, вырисовывалось, выступало лицо просветленного шамана или напряженный, вслушивающийся в тишину зверь.

Он, овраг, и был костью и по виду, и по смыслу – белой, древней, растрескавшейся, изглоданной костью, однако отнюдь не неведомого древнего исполина. Это, казалось, выпирало из-под тонкой шкуры земли костистое ее нутро, мощная каркасная костомаха нашей планеты. Такое легко себе представить, если вдруг вообразить, что земля наша – это живой организм, нечто, надувшееся, как рыба-шар.

Нужно было принимать решение. Долго скользить по покатым коварным протокам-колеям опасно: можно посадить на брюхо наш транспорт. Машину потаскивало, несмотря на все системы антизаноса и блокировки. И хотя пологие змейки-дороги выглядели соблазнительно, меня зачем-то вновь понесло на самую кручу – в лоб, на противоположный борт оврага.

Выскочив, мы оказались у подножия дивной горы – она забирала вверх и в сторону гигантским плавным завитком, будто это не гора, а прилегшая на дно гигантская, с небольшой микрорайон, раковина моллюска наутилуса. Впечатление довершали широкие бело-охряные полосы, что посекли всю гору, – точь-в-точь окрас панциря моллюска.

Гора-наутилус осталась левее, а дорога погнала нас опять на понижение, туда, где виделось целое скопление гор, более всего напоминающих ромовую бабу – расширенное основание с небольшим сужением кверху и оплывшая шапочка глазури над всем этим пышным туловом. Однако за пару километров до них дорога резко забрала влево и вытащила нас на участок уму непостижимого покрытия. Если несколько раньше, до первого «перекрестка», мы ехали по тонкому гребню, по шипастой колее из острых камней, то здесь мы выскочили на меловое покрытие, из которого торчали настоящие ножи!

Я не вру. Из дороги, как кристаллы из друзы, росли остроконечные черные обломки. Они выглядели как стекло, как осколки битого черного стекла, и отливали стеклянным же блеском. Что это такое, я так и не понял. Я попытался выковырять один из этих осколков, но не преуспел. Жара же не давала возможности предпринять более серьезные изыскания. Пришлось, еще больше стравив давление в шинах, аккуратно проехать этот участок. Тем более впереди мы увидели ее, Босжиру!

Явление клыков

Сначала в солянковой равнине цепью вытянулись несколько примечательных горок, не похожих одна на другую.

Все они были в основании округлые, примерно одинаковые по высоте, но с разным диаметром и разным навершием. Ближе всех – самая из них большая. Она имела абсолютно платообразную вершину и ровные, девяностоградусные стены. Как коробка из-под шляпы. Далее шла гора, условно названная нами татарской тюбетейкой, – широкая, с пологим конусом, за ней – гора-колпак, узкая и островерхая, а заканчивала этот галантерейный променад та самая гора-юрта, которую мы увидели с «перекрестка два». Правда теперь, коли уж вся эта цепь выглядела, как головные уборы, хотелось назвать ее шлемом. Или, чтобы было поэтичнее, шеломом.

А вот за ними…

За ними, прикрываясь фатой скал, холмов, расщелин и ущелий, выглядывала озорной невестой Босжира. Однако это был не тот открыточный вид, что пленяет всех. Мы подъехали к Босжире с другой стороны. С севера. Но нисколько из-за этого не расстроились. Наоборот, блуждания подарили нам редкую возможность, увидеть это чудо природы с необычного, мало доступного ракурса.

Колеи здесь были, хотя и не слишком набитые, но довольно отчетливые. По ним мы и попылили.

Колеи закончились у ущелья. Здесь была утоптанная площадка, конечная точка маршрута всякого сюда добравшегося. Мы остановились поодаль, не доезжая метров двести. Как по мне, отсюда самый помпезный вид на Босжиру.

Между двух гигантских столовых гор неимоверным разломом начинается ущелье, до нас доходящее уже тонким ломаным шрамом.

Мы стояли на площадке, от которой к ущелью шел покатый спуск, поросший, будто лужайка, крепкими шарообразными кустами от силы в полметра высотой. Крепкие свилеватые стволы, вгрызающиеся с паучьей цепкостью в почву, и плотные кроны из мелких чешуйчатых листьев. Даже если бы мы были не возле Босжиры, они сами по себе стали бы достопримечательностью, настолько сочно-зелеными выглядели их кроны среди повсеместной суши. Не уверен, но, похоже, это была гармала или что-то из песчаных акаций.

За ущельем громоздилась гора-башня, за ней две чудовищно громоздкие столовые горы с ущельем, а из-за них выглядывали Клыки Босжиры. Отсюда они виделись в не совсем привычном ракурсе. Дальний, обломанный клык был теперь ближним, а ближний, заостренный, дальним. То есть если представлять клыки Босжиры челюстью какого-то чудовища, то мы сейчас находились внутри его пасти и глядели на мир из ее разверзнутого зева.

Дальше, за клыками, почти у самого горизонта, виднелась белая равнина Кендерли-Сора – заповедное и очень красивое место на дне впадины Карынжарык, второй по глубине в Казахстане, после впадины Карагие.

Белые волны Кендерли-Сора были будто пена, изрыгаемая из пасти ярящегося зверя. И будь над нами хоть какое-то укрытие, да пускай даже натянутое на манер полога низкое облачное небо, эффект нахождения в пасти чудища был бы полнейшим. Но над нами было лишь прозрачное до хирургической яркости небо Казахстана и установившаяся уже под 45 жара.

Вид отсюда на Босжиру был великолепен. Шарообразные эти кусты, вкупе с отбрасываемой к горизонту многоярусной ломаной линией гор и клыков, создавали неповторимый, въедающийся в память, как рефлекс в нервную систему, пейзаж. Но пора было и честь знать. Мы планировали подъехать поближе к клыкам, к ущелью, жара просто загоняла нас в автомобиль, в спасительные струи климат-контроля, как вдруг случилась весьма приятная задержка.

Босжира – это, несомненно, чудо природы. Оно само по себе монументально и поражает любой искушенный взор. Однако сегодня нам особенно повезло. Ох, не зря мы все же блуждали.

Приседая в последний перед отъездом раз, чтобы захватить в объектив и шарообразный куст на переднем плане и Босжиру, я вдруг увидел вылезшую из-под этого куста весьма крупную ящерицу – степную агаму.

Пока я обходил вокруг куста, чтобы поудобнее взять ее в кадр, ящерица, очевидно растерявшись, не нашла ничего лучше, чем забраться на крону куста, распластаться на ней и прикинуться листиком. Однако в этом она нисколько не преуспела, зато быстро набрала на жаре замечательный салатовый цвет и замерла в изящной позе, небрежно свесив в мою сторону длинный хвост.

Не веря своей удаче, я отщелкал серию превосходных фотографий – шарообразный куст на каменистой земле, на нем изящная ящерица, фоном ущелье и горы, и в пролом между ними, вонзаясь в синее небо, торчат клыки Босжиры.

Семейство мое с дружным «вау» тоже покинуло машину и давай фоткать ящерицу на смартфоны. Этот переполох привел к еще более неожиданным последствиям. Из того же куста выскочили еще две ящерицы, на этот раз круглоголовки-вертихвостки. Времени рассуждать о том, насколько возможно такое сожительство, у нас не было, нужно было ловить момент.

Круглоголовки были не так трепетны, как агама. Они были явно недовольны нашим вторжением. Конечно, они бы с радостью убежали, но три полоумных человека, хаотично снующие вокруг куста, их дезориентировали. Они понадували щеки, побили хвостом, а потом поняли, что опасности в принципе нет, и вновь убрались внутрь куста. Спустя время туда же сползла и агама. Да и нам было пора. Однако еще один объект, теперь уже позади машины, привлек наше внимание.

С виду это была просто большая куча серой земли. Как будто несколько самосвалов свалили грунт в одну конусообразную кучу. Побитая уже осадками, с проточенными дорожками стоков, она лежала здесь будто бы не первый год и уже сбилась, осела и затвердела. Вот только не ездят по пустыне самосвалы.

Ничего похожего вокруг не наблюдалось. Больше всего это походило на застывшую макалубу грязевого вулкана.

По приезду я честно изучил всю информацию о грязевых вулканах на Восточном Каспии. Есть сведения о таковых в Туркмении. Сведений о грязевых вулканах Мангышлака нет. Поэтому я не знаю, что это такое. Возможно, выброс грунта из какой-то полости, заполненной газом. Возможно, просто плод моего воображения. Но выглядит интересно.

Вскоре мы подобрались вдоль ущелья ближе к Босжире. Здесь ущелье уже раздалось во всю мощь. Ширина его была метров тридцать, а глубина визуально доходила метров до пятидесяти. Борта его представляли буро-розовые изломы, будто все оно состояло из мрамора. Россыпь каменных обломков внизу напоминала бурлящую реку. Безмолвно бурлящую тысячелетиями реку. Ущелье кружилось вокруг нас извивами и было самоценным природным объектом, безо всякой привязки к Босжире.

Сами клыки отсюда было уже плохо видно. Торчали только их навершия. И нас посетила мысль, забраться на одну из столовых гор, обрамляющих клыки. Мы были на правом, если смотреть на клыки, борту ущелья, поэтому выбор перед нами не стоял. Лезем на правую гору.

Осмотревшись, мы увидели забирающую к этой горе из степи колею. Вскоре мы уже тряслись по всхолмленному, напоминающему упаковочную пленку с пупырышками склону, с пупырышка на пупырышек, забираясь все выше и выше. Но в какой-то момент наступил предел для нашей машины, и дальше нам предстояло идти пешком. Термометр показывал плюс сорок семь по Цельсию.

Взяв с собой два литра воды, мы стали карабкаться по склону. Местами угадывалась тропа, однако и без нее подъем оказался не сильно утомителен. Главное было подниматься галсами вправо-влево, а сам подъем шел по твердой породе, без осыпей. Однако жара давала о себе знать. Уже на подъеме исчез, как не бывало, литр нашего питья. На вершине стало чуть полегче, но ненамного. Она была абсолютно плоской, каменной, безжизненной. Редкие стебли полыни и веточки астрагала только подчеркивали это впечатление.

Не мешкая, мы пошли к краю плато. Единственным нашим желанием было сделать пару фото и стремглав ломиться прочь с плато вниз, к машине, в спасительную прохладу и тень. Однако вид с края изменил все наши планы.

Нашим взорам предстал образцовый горный цирк, правильным полукружием спускающийся из-под ног в узкую, белую, казавшуюся отсюда ровнейшей, как конькобежный каток, долину. Мы сейчас стояли наверху, у основания полукруга. Справа от нас цирк шел от плато одноуровневым сбросом, будто борт траншеи, влево верх его сначала разрывался на длинные участки, а затем переходил в гребень со все большими и большими проемами. На его конце и блистала парабола клыков Босжиры. За ней были видны дальние горные цепи и западный чинк Устюрта во всей его мощнейшей многокилометровой развертке. На юг уходили солончаки сора Кендерли.

Явление немого

Теперь мы решили подъехать к клыкам снизу и спереди.

Вскоре мы уже спускались на машине по пупырчатому склону в шляпно-галантерейную долину.

На Оксану надежды не было. Я растерянно вертел генштабовскую распечатку, силясь понять что-то в кружевах чинков и оврагов. И решил действовать по наитию. Заехали мы сюда, держа «шляпные» горы справа. Теперь же, чтобы попасть к клыкам с другой стороны, нам нужно ехать в обратную сторону, опять держать «шляпные» горы справа и пытаться забрать левее, в объезд столовой горы, на которой мы только что были. Гора эта выполаживалась к востоку длинной лепешкой, истаивая как раз там, куда нам было надо. Вдоль нее шла плохо набитая колея.

Через пару километров движения по этой колее опять появились поля с «осколками», затем овражки, саксауловые заросли, а затем дорога кончилась. Мы въехали в уютный меловый закуток, с ровной площадкой, с опушкой из саксаула, вполне достаточный, чтобы разместить здесь пару машин и несколько палаток. Идеальное место для ночевки. Об этом же говорило и обложенное камнями кострище.

Колорита добавляла и диковатая композиция. На старом, выбеленном песчаным ветродуем черепашьем панцире кто-то нарисовал сажей глаза, брови, рот. Получилось что-то типа маски Гая Фокса. Панцирь-маску подперли сзади камнями и приладили к ней рога устюртского архара так, что это стало единой композицией – рогатым Гаем Фоксом. Смотрелось все это в безжизненной степи забавно, пускай и несколько буйно.

Будь сейчас поздний вечер, я бы без раздумий остался здесь на ночевку. Но нам нужно было ехать к Босжире, и ночевать мы планировали там же, под параболой. Только вот дороги тут не было. Точнее, она была: мимо пронесся внедорожник – в ста метрах от нас, на том чинке, с которого мы спустились в «шляпную» долину по второму перекрестку. Но чтобы добраться до нее, пришлось бы опять дать многокилометрового кругаля.

Это уже стало утомлять. У меня в голове так и звучал саркастический голос Оксаны: «Вы приехали».

И тут появился он.

Я полез в бардачок за компасом, думая привязаться к точке на генштабовской карте и взять азимут, и он счастливо попался мне на глаза.

Он – это старенький туристский навигатор GARMIN CSx60 на батарейках, мой верный спутник во всяких пешеходных мероприятиях. С ним удобно ходить пешком, по лесам, по горам, однако для автопутешествия он малопригоден. Маленький неинформативный экран, отсутствие голоса, мизерный объем памяти, ненадежный штекер для запитки от бортовой сети, тяжелый вес, под которым отваливается на маломальской трясучке любой кронштейн. Короче, не оно.

Еще одна его особенность – немыслимо дикий, архаичный способ загрузки карт. Загрузка карт в GARMIN CSx60 – это какой-то ритуал карго-культа, где воедино смешано и всесилие современной техники, и бессилие перед ней человека и потому слепое, религиозное, фанатическое, с жертвоприношениями и шаманизмом, ей поклонение.

Чтобы освоить этот навигатор, я лет десять назад произвел такие танцы с бубнами, что любое высшее теологическое образование меркнет по сравнению с теми знаниями, ухищрениями и навыками, которые я усвоил. Этот прибор был для меня и семинарией, и медресе, и монастырем Шаолинь в одном флаконе.

Я, если честно, с тех пор побаиваюсь брать этот прибор в руки всякий раз, когда дело касается загрузки в него новых карт. Для этого их нужно загрузить на компьютер в специальном формате, в специальной программе сделать из нужных тебе карт так называемую «сборку» и в другой специальной программе отправить их на подключенный через еще один ритуал к компьютеру навигатор. Старые данные при этом стираются и навигатор воспринимает только новые карты.

Но! Если он их воспринял, он будет по ним работать! Хоть где, хоть как, хоть в эпицентре урагана. Пока не кончится заряд, этот прибор будет прокладывать путь.

От избытка впечатлений и нахлынувшего волнения я не мог вспомнить, закачивал ли я в навигатор карты Казахстана. Пока он неспешно загружался, пока соображал что-то свое, пока искал спутники, прошло минут пять – а мне показалось вечность. И – надо же! Да! Я загрузил в него сборку с картами Казахстана! Более того, я проставил в нем точки, видимо выискав где-то в других источниках координаты. Здесь была и парабола Босжиры.

Навигатору немедленно было дано указание искать к ней путь. Он подумал, попищал, будто бы поговорил прямиком со спутником, разобрался в хитросплетении всех этих грунтовок и уверенно погнал нас к перекрестку-2. На нем он, не давая нам опомниться, потребовал держать путь на перекресток-1, тот самый, на который мы съехали с драконьего гребня и недалеко от которого мы в последний раз увидали пермяков на трех машинах.

По пути мы один раз остановились, увидав на дороге двух степных черепах выдающихся размеров. Я не удержался от фото с одной из них. Схватив черепаху за панцирь, я принялся позировать с ней в руках, однако долго эта фотосессия не продлилась.

Черепаха и не думала прятаться в панцирь, напротив, она довольно яро принялась протестовать против такого бесцеремонного обращения. Задними лапами она, с повадками записного кунфуиста, пыталась дотянуться до моих предплечий, и пару раз ей это удалось. Когти этой черепашки-ниндзя даже оставили на моей коже несколько царапин. Прямо как на груди у Брюса Ли в фильме «Выход Дракона». И не на груди, а на руке. И не четыре, а… ладно.

На перекрестке 1 навигатор приказал нам следовать прямо, по направлению к сору Кендерли.

– Э, алё, Герасим, ты чё, в Туркмению нас ведешь? – Привыкнув разговаривать с Оксаной спросил я. Наверное я хотел сказать: «Алё, Гараж», а получилось «Герасим».

Мы переглянулись. Герасим. Имя навигатора родилось само собой и подходило ему как никакое другое. Во-первых, мужик. Надежный такой, бесчувственный мужичара, в противовес истеричной и сволочноватой Оксане. Во-вторых, молчит. Прямо как герой Тургенева. В-третьих – гармин же. Так в нашем экипаже появился Герасим.

Через километр Герасим писком распорядился повернуть налево. Затем еще раз. И мы увидели Клыки Босжиры с классического ракурса. До них было еще километра три, а они уже были монументальны. Солнце отскакивало от зенита, как мяч от штанги, и скатывалось за трибуну стадиона Мангышлак, в голове у меня зазвучал марш Блантера. Ура, наши победили! Вся наша команда, включая запасного, джокера Герасима, сделала это.

Явление края

Прибыли мы к параболе вовремя. Заходящее за цирк правой (а теперь левой) столовой горы солнце окрашивало клыки Босжиры в кроваво-алый, именно тот, неизменно всех восторгающий цвет.

Перед клыками была стихийная стоянка для автотранспорта – просто ровная, без сюрпризов площадка. Сейчас на ней стояли два внедорожника и легковушка «хёндэ» с замятыми порогами. Видно было, что путешествие сюда далось ей нелегко, однако она его выдержала с честью. Пермяков уже не было. Они шли дальше по маршруту, подгоняемые жестким своим хронометражем.

Экипаж «хёндэ» – два молодых казаха и казашка стояли на брошенном прямо в пыль ковре и пили вино из пакета. Девушка была в туфлях на каблуках, а парни в ушитых штанах с подворотами. Из открытого их багажника торчала 19-литровая офисная бутыль с водой с нахлобученной ручной помпой. Молодцы, подготовились.

Мы на правах завоевателей (всё же подобрались к Босжире и с тылу, и с фронта) проигнорировали стоянку и заехали прямо в цирк, под самые клыки. Здесь поверхность была не такой идеальной, какой казалась сверху. Меловая площадка была вся изъедена руслами потоков, стекавших мощными струями в дождливый сезон со склонов цирка. Пришлось преодолеть и еще один участок со «стеклами». Что это такое, для нас так и осталось загадкой. Драконье стекло – подвел черту под спорами сын. И добавил, что очередную свою дочь назовет Дейенерис-в-Босжире-рожденная.

Снизу парабола выглядела впечатляюще, монументально, даже несколько подавляюще. Однако после открывающихся сверху просторов, их ажурной привольной росписи по нескончаемому холсту пустыни цирк этот и клыки давили и приземляли. Мы походили по осыпным склонам – деснам клыков, подивились на их чудовищную обнаженную мощь и как-то вдруг ощутили, что в общем-то все. Босжира наш!

В программе у нас была ночевка, и в принципе место здесь подыскать было несложно. Не смущало даже то, что с этого цирка ночью в долину неминуемо ломанет сильный ветер. Это просто неизбежно при остывании воздуха.

Вот только воздух остывать никак не хотел. Хотя солнце и садилось за гору, но тень была неубедительной, а воздух не свежел. В пик жары, в зените, сегодня было плюс 48 по Цельсию. Сейчас было 40, и это все равно было невыносимо.

Мы решили перекусить и переждать час. Если за час температура спадет до 36, до температуры тела, окей, будем ночевать – такое мы вынесли постановление.

Пока мы возились с горелкой, кипятили чай, резали бутерброды, на этой жаре мы дико устали. Представив, в какое пекло превратились бы за секунды наши палатки, установи мы их, мы избавились от остатков оптимизма.

Даже горячий чай – верное средство в пустыне – не ободрил нас. Минул час. Температура была 38 градусов. Что ж, не судьба, значит, нам увидеть млечный путь сквозь параболу Босжиры. Точнее, не в этот раз.

Дорогу до городка строителей я одолел и без Герасима, до того наелозился за сегодня по окрестностям. Как заправский степняк, я и секунды не думал ни на одной из развилок, интуитивно сворачивая на нужную дорогу. Вот уже и перекресток-1, позади остались и повороты на Босжиру, и не менее привлекательный Кендерли-сор с таинственными вершинами Четырех Братьев.

Пока-пока. До новых встреч.

Вот и перекресток-2. И ты не скучай, шляпная долина. Кирпичная подпорная стенка на красном осыпном склоне. Будем рады с тобой увидеться вновь, дорога с менгирами на горной круче.

Явление решения

И вот мы стоим на развилке, на дороге, выводящей из степных закоулищ на ровный, будто на макете, грейдер до Бекет-Аты, скальной мечети на Устюрте, самой сокровенной здешней святыне.

Бекет-Ата – самый почитаемый казахами-адаевцами святой. В Медине Магомет, в Мангистау Бекет, – гласит местная поговорка.

Святой этот прославился не только чудесами и даром исцеления. Живший в не столь глубоко отстоящем от нас прошлом, в XVIII веке, он известен и подвижничеством на ниве просвещения, чем в немалой степени повлиял на рост самосознания адаевцев.

Известен он и как архитектор, его авторство приписывают четырем каменным мечетям, в том числе и этой, подземной, на Устюрте, ставшей местом его упокоения. Его мудрые решения, выносимые при спорах и распрях, почитались выше закона, выше решения гражданского судьи.

Помогал Бекет-Ата всем, вне зависимости от возраста, расы, пола, вероисповедания. Святость его была такова, что чудодейственная его сила весьма крепка и до сей поры. Считается что любой истинно верующий, не знающий сомнения, посетив могилу Бекет-Аты и обратившись с краткой молитвой: «Бекет-Ата, помоги», обязательно укрепится и дела его поправятся.

Посещение мечети Бекет-Ата было нами запланировано, но график наш уже не оставлял времени на нее.

Можно было поехать туда сейчас, переночевать вместе с паломниками, с утра осмотреть достопримечательности и уйти с утра по степи прямиком на Бейнеу. Я слышал, есть такая дорога. Однако мне подумалось вот о чем.

Мы лишь гости на этой безгранично прекрасной земле. Она очень щедра к нам и одаривает нас добротой, теплом и самыми лучшими угощениями. Но у любой хозяйки, каким бы гостеприимным ни было ее жилище, есть в нем такие уголки, куда деликатный гость без приглашения не будет соваться и сам.

К Бекет-Ате едут люди со всего Казахстана. Для них он истинный святой, герой и даже больше, чем герой. Для них он смысл, опора и вера. Скрепа, безо всякого опошления смысла этого слова. Их беды и радости, надежды и чаяния пропитаны самым искренним, самым чистым мыслеустремлением к Великому Святому.

А кто мы? Мы туристы. Мы можем быть церемониально вежливыми, доброжелательными, но мы будем там чужими.

И одно дело приехать ясным днем, смешаться с толпой зевак и осмотреть поверхностным туристским взором исторические места и архитектурные памятники. Ну и прикоснуться краешком души, европейской своей, стяжающей, а не отдающей души, к благодати. Это допустимо. Всяк ведает свой путь к храму.

Другое же дело приехать под ночь (а истинно верующие должны оставаться в Бекет-Ате до полуночи, иначе паломничество не зачтется во всей полноте), когда уже улеглась праздная туристская суета. Зачем вторгаться в чужой, очень хрупкий духовный мир, просто потворствуя собственной блажи? Если мы в беде, в нужде – поломка, бензин, потеря ориентиров, не дай бог какая-то хворь, – а то ведь нет. Мы полны сил, все у нас хорошо.

И мы не поехали в Бекет-Ату. Солнце уже село, но тьма еще не объяла землю. Дополыхивал над Каспием последний наш мангышлакский закат. Угасали порывы. И становилось так хорошо, как бывает лишь тогда, когда в мучительных и долгих поисках верного решения выбираешь самое простое. И катится с плеч камень и тонет в объявшем тебя спокойствии, будто плюхается в хладные каспийские воды раскаленное пустынное солнце. И не раздирается более душа в тщете достичь истины. Ведь решение принято.

До Шетпе мы добрались глубокой ночью. По пути Оксана, было ошалевшая от внезапного появления Герасима и не знавшая, как себя вести, теперь с поистине женским коварством приготовила нам месть за невинную эту интрижку. Убедив, что нет никакого смысла ехать сквозь Жанаозен, а нужно его объехать, она собрала все технологические нефтяные дороги с их жутким покрытием и шлагбаумами КПП.

В Шетпе не горел ни один фонарь. На привокзальной площади на вопрос о гостинице местные таксисты указали на непримечательный дом без вывески. Вскоре, закатив машину во двор, за ворота, мы уже спали в номере, более напоминавшем келью. Три кровати с бельем и занавески на окнах. А более путнику ничего никогда и не было нужно. За прошедшие с зарождения человечества времена путь человека не изменился.

Итого за день 610 км. Всего 4930 км.

День 11

Явление послания

Никто из нас не понял, как уснул. Легли мы поздно, а поднялись рано. Дом был взбудоражен, оживлен, наполнен звуками и голосами. На нашем этаже хлопали двери, скрипели половицы, раздавался топот. Этажом ниже звенела посуда и слышались голоса.

Ночью гостиница ничем не выдавала своего полного заселения и казалась пустой и покинутой – и вот поди ж ты…

Делать нам здесь было больше нечего, и мы, наскоро умывшись, поспешили к машине.

Спустившись на первый этаж в поисках человека, который отпер бы нам ворота, я удивился еще больше. Гостиница просто кишела народом. Некое подобие столовой было наполнено женщинами с детьми, стариками, кучками сидящих мужчин. Здесь почти не было столов, все сидели на застеленном коврами полу, однако было какое-то подобие столовской раздачи и виднелась кухня. В ней колдовали над огромными чанами поварихи.

За пределами столовой тоже было многолюдно. Разгуливали по коридору мамаши с маленькими детьми. Прислонившись к стенам, что-то бормотали, закатив глаза, покрытые слоистыми морщинами, будто ствол саксаула, старые казахи. Не было ни одного европейского лица.

И меня осенило. Это караван-сарай. Странноприимный дом для паломников. Ночью на станцию прибыл поезд, и они заселились сюда до утра, чтобы затем разъехаться кто куда – в Султан-Эпе, Шекпак-Ату или Бекет-Ату. Во все те места, куда мы так и не попали.

Теперь была понятна и их сосредоточенная немногословность, которую человеку постороннему легко принять за хмурость, и их одномоментное пробуждение, и простая, и обыденная, как казарменный уклад, жизнедеятельность. Это были богомольцы, совершающие свое путешествие не из праздности, как мы, а гонимые ли нуждой, движимые ли духом, но в точности знающие, в чем их цель и почему они здесь. Это были путники.

Все они были душой и помыслами уже не здесь, а возле степных святынь, пыльных менгиров, потаенных некрополей, древних мавзолеев. Они уже были там – со всеми своими радостями, горестями, просьбами, благодарностями. Их целью было сокровенное – желания, мольбы, мечты. А может, кто-то просто совершал кочевой ход по захоронениям своего рода – давно осевшие в городах и раскиданные по свету, казахи до сих пор, бывает, идут кочевьем предков, как идет по волнам времени и сам Мангышлак, мало обращая внимания на то, какая вокруг цивилизация, уминая и утрамбовывая их множества в пески пустыни.

Потому и не было на доме никакой вывески – всякий, кроме нас, здесь сегодня ночевавший, и так знал и этот адрес, и этот дом. Как и всякий адрес всякого приюта на своем пути к 363 мангышлакским святым. Ко всякому из них были проложены пути видимые и невидимые через этот неприметный караван-сарай.

И вдвойне ценней стало проявленное к нам в ночи участие и милосердие.

Хотя были мы не паломники и искали на Мангышлаке совсем другие смыслы, нас приняли, впустили и обогрели, как могли.

Мы разделили с этими людьми кров и хоть так, хоть самым краешком, но соприкоснулись с тем таинственным миром, что всю дорогу почему-то так упорно ускользал от нас. В самый момент нашего прощания с Мангышлаком он вдруг приподнял пелену и показал нам еще одно свое удивительное лицо – огромный, бездонный, неисчерпаемый, как все природные мангышлакские святилища, срез своей немыслимой истории.

В великой во всех смыслах, ставшей на время написания этого текста моей настольной, «Каспийской книге» Василия Голованова содержится образцовая историческая справка о мангышлакских святых, и задачей задач является для меня сотворить что-то емче.

Мало кто слышал о 363 упокоенных на Мангышлаке святых. Даже в мусульманском мире за пределами Казахстана о них почти ничего не известно. Однако казахская поговорка «В Медине – Мухаммед, в Туркестане – Ходжа Ахмед, а в Мангистау – Пир Бекет» свидетельствует о значимости мангышлакских суфиев для самосознания народа. И цепочка Мохаммед – Ходжа Ахмед – Бекет неслучайна. Это, по сути, казахстанская «Повесть о белом клобуке». Транзит не святыни, а святости.

Предание гласит, что однажды пророк Мохаммед в кругу учеников ел хурму. Один плод постоянно выпадал с общего блюда, не вмещался в него, как не вмещается в сосуд обыденности новая дерзкая мысль.

И тогда пророк услышал откровение, что эта хурма предназначена для святого Ахмеда, коему предстоит родиться через четыреста лет. В этой хурме для Ахмеда был заключен аманат – понятие, которое по-русски можно приблизительно истолковать, как и откровенное и сокровенное одновременно. Как если бы мудрость была не нажитой, а разом дарованной свыше.

Передать Ахмеду хурму вызвался святой Арыстан-Баба, если Мохаммед вымолит для него у Аллаха четыреста лет жизни. Арыстан-Баба прожил указанное время, посвятив его просвещению народов, проповеди ислама, оказав немалое влияние на становление шариата и будучи прямым передатчиком четырнадцати хадисов – законов-преданий – от Мохаммеда.

Наконец, в указанное время в указанном месте, в городе Яса, нынешнем Туркестане, сверившись с приметой, он встретил Ахмеда и передал ему аманат. К тому времени от хурмы осталась только косточка.

Однако даже ссохшаяся ничтожно малая косточка содержала в себе столь много божьей благодати и силы, что ей оказались подвластны и время, и пространство.

Однажды Ходжа Ахмед собрал всех своих поднаторевших к тому времени в богословии и науках последователей (а их было несколько тысяч) и швырнул за горизонт свой посох. Он велел им отправляться на его поиски и не возвращаться с пустыми руками.

Ученики уходили от дома все дальше и дальше, но нигде не могли отыскать посоха учителя. Зато везде они находили людей, получали кров и пищу, рассказывали все, что знали сами, и обращали встреченных в свою веру.

Минули сотни лет. Странные люди появились на Мангышлаке. Они были истощены, оборваны, не имели никакого имущества, но обладали неимоверной силы верой и мудростью. Это были дервиши, бродячие исламские мистики, потомки тех самых учеников, что послал Ходжа Ахмед на поиски своего посоха. Те из них, что сохранили самую горячую верность завету, преданию, учению, и до сих пор несли его в мир, распространяя слово божье и исполняя наказ – не возвращаться без посоха.

И они нашли его здесь, на Мангышлаке, в безжизненной пустыне.

Однако вернуться назад они не могли, ибо посох за это время пустил корни и пророс деревом. Он врос в эту пустынную землю вопреки всему, и как он остался навеки в этой земле, так навеки здесь осталось слово Божье, и святое Его послание, и святые Его посланцы. Аманат Аллаха долетел сюда посохом Хаджи Ахмеда через расстояния и века.

Дорога нам предстояла длинная, и не мешало подкрепиться. Мы остановились у того же кафе за Шетпе, где обедали на восьмой день своего путешествия. Тот же парень за стойкой, увидав нас, заулыбался и пожал мне руку.

– Салам алейкум! С праздником вас! – Было 9 мая. – Ну как, понравилось у нас? Очень? Еще приедете? А я вот к вам хочу, лес посмотреть. У вас, говорят, везде лес растет и все зеленое, правда это? Не врете? Неужели прямо везде? Потому вы зелень кушать и любите! Я помню. Мы, кстати, зелень завезли. Я знал, что вы заедете.

Он знал, что мы заедем. Ибо если дорога становится путем, все стези делаются прямыми. Даже если это пустыня и в ней тысяча дорог.

– Пока, еще увидимся! – крикнул нам на прощание этот жизнерадостный парень.

На улице возле нашего автомобиля был припаркован давешний, из Босжиры, «хендэ». Парни шуровали в багажнике, приподымая офисную бутыль для кулера. Похоже, с нее слетела помпа и вода пролилась на вещи. Девушка на каблуках стояла рядом и курила. Увидев нас, она заулыбалась, как старым знакомым, и развела руками: дескать, как-то так.

На подъезде к той самой смотровой площадке, что так впечатлила нас в день восьмой, явив нам Мангышлак, мы вспомнили, что не залили во фляжки питьевую воду. Впереди на обочине виднелась площадка для отдыха, каких много по дороге Атырау – Актау: эстакада, туалет, беседка, баки для мусора.

Однако у этой была особенность. Здесь стояло что-то вроде небольшого надгробия без крыши, той формы, что ставят над могилами. Но в стенах сооружения были прорези типа окон. Здесь мы и решили разлить по фляжкам остатки воды из канистры в багажнике.

Пока мы возились с водой, я обратил внимание, что некоторые машины подъезжают к сооружению, и люди обходят его, засовывая в эти прорези-окна руки.

К моему удивлению, место это оказалось мавзолеем Ман-Аты. Того самого зороастрийского прачеловека и прасвятого. Я уже упоминал о нем в связи с воротами Маната – тем понижением и пробитым в горах автомобильным ущельем, где Устюрт встречается с Мангышлаком, кайнозой с мелом. У меня, грешным делом, даже проскальзывала мысль, что все наши неувязки со святыми местами Мангышлака связаны с тем, что мы не заехали к мавзолею Ман-Аты в самом начале. Хотя, это, конечно, не потому. Но некая сила все же заставила нас свернуть сюда и, пускай и в самом конце путешествия по полуострову, воздать почести Месту. И пусть будет так.

Внутри мавзолея была груда камней, из нее торчал рассохшийся столб. У фронтальной стены мавзолея стояла копилка. Прощай, Ман-Ата. Прощай Мангышлак. Впрочем, почему прощай?! Держи монетку. С будущим свиданьицем!

Кстати, может быть Мангышлак – не потому, что «Тысяча зимовий» (именно так переводится название полуострова с казахского, а потому, что зимовье Мана? Место его упокоения?

Впрочем, какая разница? У Мангышлака много смыслов.

Явление порога

Вскоре остался позади и Устюрт. Он брызнул нам вслед скупой, желтой, как пески, слезой из раздавленной кем-то посреди дороги черепахи и исчез в стекле заднего вида слоистым, будто потеки плавленого оргстекла, воздухом.

Вот ведь как бывает. Не завернув вчера к Бекет-Ате, мы, получается, Устюрт так и не прошли.

Босжира, да, находится на краю Устюрта. Мы подошли к ней, побыли рядом, посмотрели. Но не прошли. Сейчас, когда мы проехали его на авто, это было ясно особенно четко. Мы проехали Устюрт. Проехали. Так говорят, когда уже поздно. Устюрт теперь лежал позади листом старой бумаги с бархатившимися краями чинков – бумаги, на которой можно было написать все. Но не мной, не нами, не в этот раз.

Стало немного грустно. «Что ж, ты просил Мангышлак, ты его получил, – сказал я сам себе. – Тебе ли роптать? Мы все получаем то, что просим». Устюрт мог бы стать довеском, как идет к отмеряемому куску колбасы еще кружок и вдруг оказывается сверх необходимого грамма по той же цене.

Но есть ли довесок у мечты? Довесок – это то, что сейчас называют противным словом «бонус». А все, что сверх мечты, – это нечаянная радость. И потому я буду теперь чаять, буду всем сердцем уповать. Лишь так для меня сбывается мечта.

Мы оставляли за спиной огромные пространства пустынь, будто мелькнувший, дохнувший в лицо жаром мираж. Как нечто призрачное, малопознанное и малоосмысленное. И действительно, в чем для нас был смысл этой пустыни? Какой в ней вообще смысл? Есть ли он?

Для себя я это решил. Есть. Они, эти гибельные, необозримые пространства, наполнены смыслом, как утаенным сокровищем – невзрачные и пыльные холщовые мешки.

Для кого-то это богатства вполне материальные – полезные ископаемые; для кого-то это пути к богатствам – караванные тропы или карьерные вехи; для кого-то это богатства духовные – слово божье, закинутое и проросшее в виде палки святого; или слово поэта – что проросло, будто посох Ясави, вербой в Форт-Александровске; для кого-то это мистические тайны или тайны животного мира.

Для каждого у пустыни найдется свой клад. А Иисус, странствуя по пустыне, учил нас, что сердце человека там, где его сокровище.

Явление государства

После Бейнеу стали попадаться навстречу караваны легковушек с узбекскими номерами.

Особенностью их было то, что все они имели на крыше сварной багажник, и на багажник этот были увязаны тюки и кучи всякого скарба и утвари. Если из тюков проглядывало что-то мягкое – перины, подушки, скрученные в рулон матрацы, что-то тканевое – белье ли, одежда или шторы, – то вокруг этих тюков чего только не было навязано твердого: детские велосипеды, гардины, коробки с аппаратурой и бытовой техникой, мебель, шланги, сантехника и вообще все, что только можно себе вообразить и что может понадобиться человеку в быту.

Все это громоздилось над легковушками, вопреки всяким правилам перевозки грузов, разумным соображениям и законам физики, на высоту едва ли не более двух метров от крыши и было утрамбовано в столбовидный куколь, кренившийся на ходу, качающийся, укрепленный километрами скотчевых перевязок и растяжек из бечевы и едва ли не резинки от трусов. При этом легковушки умудрялись еще и ехать, более того, держать довольно высокую скорость.

Нет, это были не кочевые цыгане. Это были челноки-торговцы, что в российском приграничье закупались всяким товаром для дальнейшей перепродажи. Удивительно, что везли они все это со стороны России, а не из Китая. Обратный караванный ход.

Как бы то ни было, эту землю по-прежнему бороздят караваны. Все, как и сотни и тысячи лет назад. Изменилось оснащение, увеличилась скорость. Но увеличилась лишь скорость суеты, а никак не скорость мира.

Караваны идут по степи, и редко-редко взлаивает на них из придорожной кишлачной пыли старый косматый пес-алабай с умными глазами.

Перед Кульсары пошли кусты по высохшим руслам стекающих в Эмбу сезонных ручьев. Степь начинала зеленеть. Все постепенно, хоть и не густо, поверху окрашивалось привычными красками, будто оживало. Но мы то теперь знали, что жизнь окрашивается во всякую краску, что есть она не только там, где изобилие воды и растительности.

В придорожном отеле, где ночевали по дороге на Мангышлак, мы забрали оставленную впопыхах косметичку. Зашли и в кафе поесть мороженое. И тут нас тоже узнали. Лукавая казашка за стойкой предложила снова обменять рубли на тенге по своему хитрому курсу. И мы снова согласились.

Мы будто встроились в этот вечный ход. Несмотря на наносную цивилизационную шелуху, Великая Степь сохраняет свой кочевой уклад, свою приверженность Пути как высшей ценности жизни, как основе бытия. Единожды пройдя, оставляя ничтожный след, ты оставляешь память – по себе ли, свою ли, ты оставляешь память в этих, на первый взгляд, пустынных местах.

Всё вокруг занято коловращением вокруг Каспия, и ты, ничтожная малая песчинка, становишься частью этого вечного хода необозримых пространств и смыслов. Ты можешь не творить историю, ты можешь ничего не значить для истории, но быть ее частью. Мельчайшим пикселем этого монотонного изображения. Способным, однако, вспыхнуть и раскраситься в любой цвет. И потому всякая дорога из тысячи здешних неслучайна. А коли есть дорога, есть и становище.

От Шетпе до Кульсары мы долетели, будто на воздусях. Пустая, ровная, прямая дорога. Отчего бы не лететь. Мы как-то даже подзабыли о том, что в Казахстане весьма и весьма строгие санкции за нарушение правил дорожного движения. Особо ревниво здесь следят за превышением скорости.

Не знаю, как развита сеть стационарных камер в городах, Актау, думается мне, в этом совсем не показатель, однако на трассах контроль отличается от российского.

В России сделан упор на стационарные или мобильные камеры. Последние – это особенно отвратительно. Это узаконенный разбой, наглейший и циничнейший.

Являясь противником любого насильственного сопротивления законным порядкам, я тем не менее внутренне ликую, когда читаю сообщения о вандализме, учиняемом то там, то здесь, по отношению к этим мобильным камерам.

Впрочем, в Казахстане все по-иному. Здесь распространено автопатрулирование. По дорогам разъезжают полицейские седаны, даже внешне копирующие американские. На крыше у них закреплены маячки и комплексы, позволяющие измерять скорость любого автомобиля в потоке. Вне зависимости от скорости движения патруля, скорости и направления движения отслеживаемого автомобиля.

Поэтому я сначала даже не понял, что произошло. Отъехав от мотеля в Кульсары, я по привычке дал «по тапке». И был очень удивлен, когда двигавшийся навстречу патрульный автомобиль, вдруг врубив истошную сирену и иллюминацию, совершил реальный полицейский разворот и помчал за мной в погоню.

И хотя я почти сразу принял вправо и остановился, ощущения этой погони остались надолго – очень неприятные ощущения. Будто ты вор, пробравшийся тайком в чужое жилище и изобличенный. И все вокруг кричат: «Держи вора» – и указывают на тебя пальцем.

Это была первая, если не считать прохождения границы, встреча с казахстанскими служителями закона. Меня пригласили к ним в автомобиль. Штраф мне грозил внушительный, мое злодеяние было зафиксировано всеми возможными приборами.

– Что ж, штраф так штраф. Пиши, шеф, протокол.

Однако полицейские, два молодых парня, не спешили составлять бумаги.

– Э, брат, надо сразу заплатить будет.

– Давайте заплачу. Терминал есть?

– Э, брат, нет терминал. В банк ехать надо. А банк не работает. Праздник же. – Парни, казалось, расстраивались больше меня.

– Банкоматы же круглосуточно работают, – заметил я гаишникам.

– Там перевод по российским картам нет, брат, – увещевали меня инспекторы.

Я расстроился. Я был в каком-то странном состоянии: на меня будто напали из-за угла. Я был беспомощен и доверчив, как ребенок. Хотя я отнюдь не пацан, путешествую всю сознательную жизнь всяким транспортом и в чем только не наторел. Удивительное дело.

Инспекторы же между тем расспрашивали меня о путешествии. Они поинтересовались, не блогер ли я. Как мне показалось, с недоверием отнеслись к информации, что я не блогер. Дескать, а зачем ты тогда сюда прешься. Дурак, что ли?

– Видео снимал? С коптера?

– Нет, не видео. Только фото. На обычный фотоаппарат. И на телефон.

Полицейские переглянулись. Что-то их явно смущало.

– И в Бекет-Ате был?

– Нет, не успел. Был поблизости, а в Бекет-Ату не успел.

– Э, как так, брат?! Бекет-Ата знаешь какое место! Вот был бы ты в Бекет-Ате, ты бы сейчас не нарушал. Ну этих-то хоть видел, с загнутыми рогами таких, тыгдык-тыгдык-тыгдык?

– Муфлонов что ли? Уриалов? Нет, не видел. Видел только череп с рогами в пустыне.

– Как так не видел? Они там, говорят, прямо через дорогу бегают. Их если увидеть, это к большой удаче! Повезти должно. Примета такая!

– Ну вот, я не увидел, мне, стало быть и не везет, – усмехнулся я.

– Зачем так говоришь, брат! Тебе повезет, тебе обязательно повезет! Каждому, кто приедет в Казахстан, повезет! – стали убеждать меня полицейские.

В это время моя супруга, устав сидеть в машине, вышла в коротких шортах размяться и стала протирать стекло. Полицейские переглянулись.

– Жыгылдык? – что-то вроде этого спросил один.

– Дыщ жыгылдык! – что-то такое убежденно ответил второй.

– Брат, ты если так гонять больше не будешь, тебе точно повезет, отвечаю! – сказал тот, что был у патрульных за старшего. – Держи документы и счастливого пути!

Вскоре позади остался и Доссор. Величественная старуха все так же сидела в покрытом коврами кресле возле мотеля и все так же не удостаивала никого взглядом.

На атыраусских шоссе была толчея. На самарской стороне она стала просто невыносимой. Я, как мог, соблюдал предписываемую скорость, но куда ты денешься от потока. В какой-то момент поток ускорился, и я вместе с ним. И тут же услыхал вой сирены. В этот раз было еще интереснее. Патрульный автомобиль ехал не просто навстречу, он ехал за разделителем, в трех полосах от меня. И, надо же, из всего потока выделил именно наш автомобиль. Бывают же совпадения! Может автомобили с российскими номерами на особом контроле? Может болезненно лихо водят в Казахстане лишь только мои соотечественники?

Гаишники в этот раз были вполне себе прагматичными и оборотистыми дельцами. Званий они были офицерских, и не было в них никаких дружелюбности и живого интереса, отличавших парней из Кульсары. Они были, как фишинговый банковский сайт – точь-в-точь как настоящий, только уводящий все деньги себе в карман. Без лишних сантиментов они предъявили мне прейскурант.

Вскоре мы с облегчением выезжали из Атырау на трассу. За эти дни мы так отвыкли от ритма больших городов, что прямо-таки рвались обратно на волю, в пампасы. Теперь наш путь лежал строго на север, вдоль правого берега Урала-Жайыка, по самарской стороне, вверх по его течению.

Следующей нашей остановкой было небольшое сельцо Сарайшык, лежащее от Атырау в пятидесяти километрах. Сколь небольшое это поселение сейчас, столь же богатой оно обладает историей.

В XIII веке здесь, в месте, где Урал делает огромную петлю, находился крупнейший город Золотой Орды – Сарай-Учук, а еще раньше, в X веке, город Саксин. И если Сарай-Бату, в который мы заезжали перед Астраханью, был столицей Золотой Орды, ханской ставкой, то Сарай-Учук был ее крупнейшим торговым центром. Он удачно располагался на основных караванных путях.

Здесь удобно было останавливаться и тем, кто держал путь строго на север, в камские земли, либо же, наоборот, устремлялся из них к югу, и тем, кто двигался к основной путевой артерии – Волге или от нее. Караваны, шедшие из Китая на Кавказ и в Крым и обратно северным путем, тоже не могли миновать здешних мест.

Это местоположение и обеспечило процветание Сарай-Учука.

Некоторые средневековые путешественники сравнивали его с Багдадом, настолько он был величествен и богат. Помимо храмов, дворцов и гаремов вельмож, роскошных садов, площадей, купален, Сарай-Учук обладал даже водопроводом и канализацией, что для Средних веков и здешних широт являло исключительную редкость. Здесь же были и тысячи караван-сараев, храмов, невольничьих, скотных и товарных рынков.

Довелось быть Сарай-Учуку и столицей. Это случилось уже во времена Ногайской орды. К тому времени город был разорен войсками Тамерлана и приходил в запустение. Новообразованная Ногайская орда придала угасающей жизни города импульс, но ненадолго. Сама Орда утратила позиции из-за междоусобиц и под натиском крепнувшей Руси, калмыков и казахов. Добили ее голодные годы, засухи и эпидемии.

Конец некогда сиятельной славе Сарай-Учука положили «воровские», то есть вольные, не состоящие на государевой службе казаки. В 1580 году они захватили изрядно обветшавший Сарай-Учук, перерезали местное население, а само поселение сделали ставкой для своих разбойных и пиратских операций.

Было уже около шести вечера, когда мы въехали в Сарайшык. Оксана уверенно вела нас по аккуратным сельским улицам, вдоль почты, сельсовета, магазинов, кафе, школы, уверяя, что знает, где находится отмеченный в ее картах «Археологический памятник “Городище”». И столь же уверенно и предсказуемо привела нас в самую дыру.

Здесь закончился и всякий частный сектор, сначала он был основательный, тучный, выдающий рачительного хозяина, затем все плошал и плошал и, наконец, иссяк.

Вокруг было подобие свалки. Не место целенаправленного сбора мусора, а скорее нечто стихийное, возникшее на руинах. Истлевшие доски, куски проволоки, вывороченная земля, обломки глинобитных кирпичей, вездесущая пленка, обломки стекла и нанесенный отовсюду ветром мусор.

Однако виднелись вдали ивовые заросли. Их серебристо-пыльные верхушки колыхались под низовым ветром, который обычно и разгуливает по-над широкой водной гладью. Мы пошли к ивам и вскоре выбрались на крутой глиняный берег Урала. Река была широка, полна, стремительна и упругим, мощным усилием, будто откормленный ломовой конь, тащила водный поток к югу, к Каспию, в «Синее морцо».

В этом месте река делала крутой поворот и била прямо в берег. Такая ситуация долгое время была источником неисчислимых проблем как для местных жителей, так и для археологической науки. Мощнейший ток воды долгие годы бил в глиняный берег и совершенно варварски и неумолимо, размывал богатейший культурный слой средневекового города.

Сейчас берег укрепили бетонной дамбой, весьма впечатляющей мощью и размерами, но бог ведает, сколько артефактов, свидетельств, сокровищ утеряно безвозвратно, в прямом смысле смыто с лица земли неостановимым потоком.

Многое сохранилось. Вскоре мы дошли до раскопок. Уже на срезе ближайшего раскопа было видно, насколько здесь обильный культурный слой. Из него торчали напластованиями, как в вафельном торте, кости и глиняные обломки. Отовсюду. Без счета. На одном из раскопов лежал человеческий череп, весьма и весьма сохранившийся. Фрагментов же худшей сохранности, в которых, впрочем, без труда можно было распознать человеческие останки, было в изобилии.

Хорошенькую же резню здесь в былые времена устраивали воины Тамерлана и воровские казаки! А счету менее эпичным, но от того не менее кровавым стычкам здесь не велось от века.

Странно было разгуливать здесь, по открытому берегу, в виду большой реки, среди куч человеческих костей. Вскоре показался большой, с хоккейную коробку, навес на множестве металлических подпорок. Под ним были все те же раскопки, но с обилием фактического материала. Более-менее крупные куски глиняной утвари, камни-жернова, выложенные в подобие скелета кости.

Наш сын спрыгнул в этот раскоп и стал деловито расхаживать по нему. В какой момент в руках у него оказалась палка, я проглядел. Никогда нельзя уследить, как в руках у мальчиков оказывается палка. Хлоп. Что-то лопнуло со звуком, с каким лопаются закупоренные бутылки. Нечто сферическое, белое, похожее на свод человеческого черепа, разлетелось под ударом палки. Упс. Будем считать, что нам показалось.

– Мам, как считаешь, Тамерлан нормальное же имя? – задумчиво спросил сын.

Мы еще походили по городищу, почитали аншлаги, поразмышляли о бренности всего сущего. О том, как бесследно исчезают цивилизации и народы и всякое о человеке напоминание. С другой стороны городище теснило вполне себе современное кладбище. Новые надгробия подступали к раскопам почти вплотную. Новые кости лежали бок о бок со старыми.

Обратный путь к машине оживила встреча с колонией забавных зверьков. Широкий и неглубокий овраг, поросший дикой травой, оккупировала колония сурков-байбаков. Смешных, довольно крупных и неуклюжих, но только с виду, животных. Это толстые, широкопузые, короткохвостые и щекастые зверьки с большой пуговицей носа, хитрыми глазами и короткими мощными лапами. Именно такой грызун, точнее его североамериканский родич – лесной сурок, является главным действующим лицом забавной американской традиции предсказывать наступление весны.

Три сурка-байбака деловито шныряли по оврагу и нисколько нас не боялись. И это не удивительно. В отличие от многих других грызунов, эти животные не наносят вреда хозяйственной деятельности человека. Они предпочитают селиться в целинных местах и потому не делают подкопов на возделываемых землях и не едят возделываемых культур, предпочитая им дикие. Редко-редко сурок может зайти в огород и деликатно полакомиться парой верхних листов капусты, не повреждая кочана. В основном же их соседство с человеком абсолютно безвредно.

Напротив, деятельность человека – распашка целинных почв заставляет искать их новые места обитания. Вот и эта колония облюбовала окраинный овраг скорее всего не от привольной жизни.

Как ни забавно было наблюдать за байбаками, нужно было спешить. Ночевать мы планировали в городе Чапаеве, и до него было еще около трехсот километров.

Именно таким, правда куда более долгим, броском на север из этих мест государство Российское скрепилось в Империю.

Я уже упоминал про резню, устроенную в Сарайшыке в 1580 году «воровскими» казаками. Это были ухарские шайки атаманов Кольцо, Мещеряка и Барбоши.

Разграбив Сарай-Учук, они не остановились, и, совершив торными степными тропами марш-бросок к переправе через Волгу, атаковали Ногайское посольство в Москву. Ногайская орда в то время переживала не лучшие времена. Это государство состояло с Московской Русью в странных отношениях недосоюзничества и недовассалитета, что позволяло ногайцам при всяком удобном случае трепать окраинные русские земли, грабить поселения, угонять скот и уводить русских людей в полон. Но при царском дворе ногайцы неизменно были вежливы, почтительны и клялись в нерушимой дружбе и в том, что «Рафик чистой воды невиновный». Худой мир лучше доброй ссоры, и царь до поры терпел такое положение вещей. А в отместку потрафлял набегам на орду казачьих шаек.

Возможно, и в этот раз казакам все сошло бы с рук. Но на их беду с ногайским посольством возвращался в Москву царский посол – серьезный государственный человек дьяк Перепелицын. Под горячую руку досталось от казаков и ему. Оскорбления личного своего представителя царь Иван Грозный простить не мог. Казакам припомнили всё, и против них была объявлена войсковая карательная операция.

В эту пору вернулся с ливонской войны легендарный атаман Ермак. Авторитет его был так высок, что вольные казацкие ватаги Кольца, Мещеряка и Барбоши тотчас присягнули ему и встали в его подначалие.

Ермак, пообтершись в регулярной армии, как никто понимал, что против этакой силищи ни одно казачье войско не сдюжит. Вольнице наступал конец. И тут помог случай. В это время на севере, на Каме, обширное хозяйство солепромышленников Строгановых стонало и изнывало от постоянных и вероломных набегов орд зауральских татарских князьцов. И Строгановы, на свой страх и риск, сделали казакам заманчивое предложение. Им предстояло совершить то, что они умели лучше всего, – навести в зауральских татарских землях лютый шухер, чтобы при упоминании имени Строгановых у местных народцев в глазах проступал один лишь безотчетный ужас.

И казаки отправились в путь. Они погрузились на струги и двинулись вверх по Волге, а затем по Каме, к строгановской вотчине – Чусовскому городку. Встречь тому пути, которым мы добрались до Сарайшыка.

Строгановы в это время оббивали царские пороги в Москве, пытаясь легитимизировать это предприятие. Как раз тогда орда князька Аблегерима совершает попытку разграбить Чусовской городок, и поэтому у Строгановых есть все шансы на дозволение царя завести собственную мини-армию.

Однако дело приобретает неожиданный поворот. То ли царь не проникся проблемой, то ли понимал ее по-своему, однако он велел Строгановым решать вопрос через чердынского воеводу.

Ирония в том, что незадолго до этого чердынским воеводой царь Иван Четвертый назначил того самого, оскорбленного казаками Кольца на волжской переправе дьяка Перепелицына. Строгановы понимают, что нанятые ими казаки плывут в ловушку. Снизу их подпирает ширящаяся на Волге карательная операция против воровских шаек. Сверху, с севера, с Чердыни, грозит воевода Перепелицын с государевыми стрельцами.

Понимают Строгановы и то, что именно их обвинят в такой подставе. И что такое не простится и отныне всем соляным караванам Строгановых по всем рекам Руси не будет покоя. Ситуацию нужно исправлять.

В устье Чусовой и Сылвы в строгановском Сылвенском острожке ничего не подозревающих казаков встречает посланец именитых людей Строгановых и сообщает им о внезапно изменившейся политической обстановке. И Ермак принимает единственно верное решение – переждать эту бурю в укромном месте. И вместо Чусовой сворачивает в Сылву. И встает на зимовку на месте нынешнего города Кунгура.

Стратегически это самое удобное место. Недалеко Сылвенский острожек – вотчина Строгановых, а не государя. Наладить снабжение по ровному, широкому льду Сылвы пара пустяков. Удобно и связь держать. Да и решись воевода Перепелицын на карательную вылазку – путь у него тоже один, по той же Сылве. А вот казаки могут рассеяться, уйти небольшими ватагами по протекающим вблизи Ирени и Тулве вверх, в сторону Уфы, а там уже скатиться по Яику обратно к Каспию. И ищи-свищи! А коли воеводе будет лень, то дело казаку всегда найдется. Так и получилось. Зиму Ермаковы казаки провели с пользой. Совершали рекогносцировочные вылазки, разведывали таежные и речные пути, приводили к подчинению местные народцы, заручались поддержкой обиженных сибирцами, обзаводились союзниками, помощниками, проводниками.

Не сидели сложа руки и Строгановы. Казаки, еще только устраиваясь на зимовку, успели изрядно потрепать авангардные разъезды Аблегерима. И это стало важнейшим козырем в колоде Строгановых. В то время, как Перепелицын лишь строчил жалобы и доносы, Строгановы предъявляли результат. И добились-таки к декабрю 1581 года царской грамоты на создание войска. Перепелицын был во второй раз за год посрамлен «безродными ворами», а дружина Ермака стала, можно сказать, первой в России ЧВК – частной военной компанией.

Дальнейшее все знают. Был эпичный прорыв в Сибирь, во время которого казаки на многотонных стругах «переплыли горы», а Россия приросла укрощенной Азией.

Разбойничья, по сути, вылазка обернулась величайшим политическим событием и географическим открытием. Россия открыла для себя восток – сиречь новый мир. А Ермак стал русским Колумбом и Кортесом в одном лице.

Приведя к покорности и присяге местные народы, Ермак решает подарить Сибирь царю. И выбирает для доставки таких вестей того самого Ивана Кольцо, из-за дел которого в Сарайшыке и начался весь этот сыр-бор.

Все в мире связано тончайшими и крепчайшими связями. И вряд ли случайно вышло так, что Сибирь покорил Ермак, а поднес ее царю на блюде Иван Кольцо.

Ободрав на переправе государева посла Ваську Перепелицына, не думал не гадал он, что судьба выкинет в его жизни такое коленце и самому ему выпадет доля быть посланником к царскому двору.

И получилось, что в два стежка – ногайский и сибирский – этот ухарь и головорез сшил государство Российское сученой красной нитью своей разгульной кровушки. А третьим, уже золотой нити стежком, с Иртыша до Москвы, и сам скакнул из «сватцев» в «святцы».

Явление миров

Автомобиль наращивал ход. Местность вокруг вбирала в себя все больше зеленого цвета, хоть и оставалась плоской, ярко выраженной равниной. И наращивали ход и катились так же ровно мои мысли.

По этим местам века назад шел торговый путь из Хорезма, через Приаралье, реку Урал, Башкирию на мою родину – в Пермский край. В таинственную Биармию, извергающую из своих недр бесценное «серебро закамское». Это серебро – сасанидские и хорезмские сервизы, оказавшееся в Иране и Хорезме под запретом из-за исламских ограничений, – в неимоверном количестве шло на север, в обмен на первосортную пушнину, при всяком боге и всякой власти бывшую ходовым и ценным товаром. И серебро это сгинуло все, почти безвозвратно, в северной нашей Парме.

Оно использовалось в языческих обрядах – лики идолов и подставки под ноги сходящих на землю в шаманских мухоморных бдениях, священные животные. На нем ножом поверх тончайшей чеканки лесные люди рисовали примитивные изображения. Им, бесценным этим серебром, сотнями и тысячами пудов, возами, выплачивали дань Московскому царству. Москва переплавляла его в слитки и чеканила государеву монету.

И все же часть этих древнейших, изумительных по исполнению, искусных ценностей сохранилась. Их выкапывали во время вспашки полей, выворачивая из земли бороной, их находили при строительстве и в половодье, когда размывало берега. Более девяноста процентов серебряных шедевров эпохи династии Сасанидов, что хранятся в музеях мира, извлечено из прикамской земли.

На Северном Урале, на стыке Пермского края и Свердловской области, на водоразделе истоков трех великих речных бассейнов – Волги, Печоры и Оби, неподалеку от печально известного перевала Дятлова, есть небольшое, очень красивое горное озеро Лунтхусаптур, что в переводе с мансийского языка означает «Озеро одинокого гуся».

По легенде манси, одного из коренных прикамских народов, к несчастью, почти исчезнувших теперь, на этом озере во время Великого Потопа спасся один гусь. В поисках пропитания он нырял все глубже и глубже в студеные озерные воды, пока не достиг дна. Со дна на поверхность он поднял в клюве щепотку земли. И уже эта земля родила всю ту землю, на которой стоит наш мир.

Таков удел Перми. Являть из грязи миры. И наша бесплодная, отнюдь не целебная, непролазная грязь и по сию пору исторгает из себя на поверхность чудеса – ценнейшие свидетельства диковинных, древних миров – «закамское серебро».

Караваны с этим серебром – сасанидскими и хорезмскими сервизами – шли вверх по Уралу, затем по рекам Белой и Уфе, а затем через приток Уфы Сарс достигали небольшого волока возле истоков реки Ирень. Это уже пермская земля. Дальше по Сылве, а из нее вверх по Каме к Колве. В Пермь – Великую Чердынь. Позднее этот путь трансформировался в путь по Белой до устья Камы, но это произошло несколькими веками позже. А сейчас мы проделывали на автомобиле путь великого северного ответвления.

Через Каспий, через Мангышлак веками существовал путь на север в пермскую землю. Это можно принять как данность, а можно – как притянутое за уши автором совпадение, а можно считать, что все в мире проворачивается маховиком огромного колеса и взаимосвязано. Мир опутан незримыми тонкими нитями, что держат его единым изделием, произведением, скрепляют обод колеса. Я верю в это.

Я вспомнил чувства, одолевавшие меня в конце восьмого дня нашего пути. Когда мы заночевали в степи возле Долины замков Айракты-Шомонай. Тогда мне казалось, что Мангышлак – это отдельное космическое тело, парящее в бескрайнем своем космосе.

Однако же теперь, когда мы оставили его далеко позади, двигаясь к дому по древним местам шелкового пути, все было иначе. Мангышлак по-прежнему казался отдельным континентом, однако он притянут был к земле прочнейшими узами – путями человечества. Да, конечно, космос. Но космос над всеми нами, над нашими макушками, нужно лишь приподняться, – вы же помните?

Великий шелковый путь. Это судьбы целых народов и эпох, и он жив по сию пору. Он утратил стратегическое, торговое значение, но не утратил значения общечеловеческого, ценностного, соединяя земли, времена, судьбы причудливыми извивами.

Вологжанин по рождению, русский офицер, ученый, государственный деятель, один из героев романа Николая Анова «Ак-Мечеть», Алексей Иванович Макшеев в молодости после окончания академии Генерального штаба предпочел столичной паркетной карьере службу на рубежах родины и отправился служить в Оренбургский корпус. Оттуда вместе со ссыльным украинским поэтом Шевченко, ссыльным русским писателем Плещеевым, ссыльным польским географом и геологом Турно отправился в составе экспедиции Бутакова на исследование Аральского моря. Итогом этого стала первая карта берегов Арала, лоции и несколько географических открытий.

После успешной Аральской экспедиции таланты Макшеева как военного географа, топографа и статиста были оценены по достоинству. Ему поручили ответственное государственное дело – составить военно-статистическое описание Пермской губернии.

Макшеев будто идет по северному ответвлению древнего Великого торгового пути. С блеском справившись с задачей, он возвращается в Азию и вскоре оказывается в числе участников похода на Коканд.

При взятии крепости Ак-Мечеть Макшеев, Плещеев, Турно, Сераковский, Бутаков проявили себя героями, что не замедлило сказаться на их положении. Все они получили повышения по службе, ссыльные добились возврата многих своих гражданских прав, все они остались в истории великими и достойными людьми.

Вы скажете – ну и что? Таких историй, как история Макшеева, можно во множестве притянуть за уши. Согласен.

Доктор ботаники Александр Германович Генкель родился в Вильно, а образование получил в Санкт-Петербурге, затем долго и плодотворно работал в Крыму, Норвегии, столице Российской Империи. Кроме науки много занимался народным просвещением. Писал статьи для энциклопедий. В сферу его научных интересов попадали покрытосеменные растения, но особую известность он снискал исследованиями планктона и водорослей. Был женат, причем дважды, на дочерях того самого Алексея Ивановича Макшеева. Дважды, потому что первая жена умерла от чахотки, и он взял замуж ее сестру. Гусары, про анекдот «Вы будете смеяться, но Сарочка тоже умерла» все в курсе.

В 1904 году Генкель принимает участие в экспедиции Николая Книповича на Каспий. Эта экспедиция ставила своей целью выяснить причины катастрофического снижения популяции каспийской селедки.

Будучи в Астрахани, нам удалось раздобыть и попробовать эту вкусную рыбу, называемую местными залом, или бешенка. Все дело в характерных конвульсивных движениях, присущих каспийской сельди во время нереста.

Так вот, в конце XIX века популяция этой рыбы на Каспии стала падать до такой степени, что и государство, и наука, и общество забили тревогу. Экспедицию снаряжали всем миром, кое-какое оборудование даже сняли с арктического ледокола «Ермак». Денег в условиях Русско-Японской войны не хватало. Однако экспедиция состоялась.

Был получен богатейший научный материал. Работы Генкеля по планктону Каспия были признаны эталонными. Что касается сельди – подтвердились сделанные полвека назад выводы Карла Бэра о том, что пойманная рыба до сих пор варварски перетапливается на жир для изготовления свечей. Тогда Бэр открыл глаза туземцам на пищевое значение сельди, предложив заменять при свечеделании сельдяной жир на тюлений. В какой-то мере это произошло, но полного замещения не случилось. Зато сельдь стали есть с удовольствием, что лишь увеличило вылов.

И лишь ленинский план электрификации России ГОЭЛРО стал спасением для каспийской сельди. Ибо если в 1913 году в России было 35 электростанций, то через пятнадцать лет, к концу 1927 года, их было уже 858. Спрос на свечи упал.

Прогресс не всегда несет в себе угрозу природе. Бывает, что он ей помогает. И даже ощутимо меняет ситуацию.

Конечно, Ленин думать не думал ни о какой сельди. Им даже не владела великая мечта. Великая мечта – это произведения Андрея Платонова об электроэнергии как проводнике жизни. Того самого Платонова – вот ведь дело! – что написал об Устюрте повесть «Джан». Миры и связи, миры и связи…

А завиральная блажь о доставке каспийской нефти по железной дороге – АЛГЕМБА – обернулась грандиозной аферой и грандиозной трагедией.

Другая ленинская идея – ГОЭЛРО, в которой Каспий отдельно вообще никак не фигурировал, принесла Каспию, его природе ощутимую пользу.

Увы, миром движут идеи, но никак не мечты. Впрочем, мир движется – значит, все устроено верно.

Еще одной причиной гибели сельди-черноспинки было, как считают некоторые ученые, то самое ее особенное поведение во время нереста. В былые времена сельдь эту обнаруживали во время нерестового хода аж у Сызрани. И она, забравшись так высоко вверх, отметав икру, обессилев, просто не могла вернуться обратно. Гиб и молодняк, и по той же причине. И хотя консенсуса среди ученых по этому вопросу нет, существует мнение, что ситуацию исправила гидроэнергетика. Сейчас сельдь из Каспия не проходит выше плотины Волжской ГЭС. Это создает другие проблемы, но путь скатывания обратно в Каспий отнерестившейся рыбы стал короче.

Когда я рассказал эту историю жене, она обрадованно воскликнула: «Ну хоть черноспинке польза от этих плотин! Хоть за черноспинку я теперь спокойна!»

Но вернемся к Генкелю. Замечательный этот петербуржский ученый был бы достоин упоминания в нашем рассказе только из-за участия в Сельдяной экспедиции. Его женитьба двумя браками на дочерях А. И. Макшеева, чьему перу принадлежит военно-статистическое описание Пермской губернии, тоже бы нам сгодилась, хотя это, конечно, исторический анекдот.

Я бы и без него упомянул Генкеля, ибо его имя в ряду исследователей Каспия, вместе с Бековичем, Соймоновым, Карелиным, Палласом, Гмелиным, Бэром, Андрусовым, Книповичем, должно (и будет!) сиять неугасимой звездой.

Но был в жизни Александра Германовича Генкеля еще один поворот. В начале ХХ века Урал по-прежнему был опорным краем державы и необходимость в квалифицированных промышленных и научных кадрах давно назрела. Стараниями общественности, представителей промышленности и бизнеса, в частности Н. В. Мешкова, в Перми в 1916 году появляется первый на Урале университет – сначала как отделение Петроградского, а год спустя, решением Временного правительства, уже в качестве самостоятельной единицы.

Вернувшись с фронта Первой мировой войны, доктор Генкель почти сразу принимает предложение создать и возглавить в новом вузе кафедру ботаники. В Перми Генкель продолжает самоотверженную научную работу, изучает фитопланктон уральских водоемов, принимает участие в экспедициях на Крайний Север, выступает с лекциями по всему Уралу. С установлением советской власти возглавляет губернскую комиссию по районированию, выводя, в сущности, на современный уровень дело, начатое его тестем, А. И. Макшеевым.

Именно благодаря стараниям Генкеля была обоснована необходимость выделения Пермской области как отдельного географического и экономического района.

Сил профессора хватило и на устройство и поддержание в Перми ботанического сада. На умножение его семенного и обменного фонда. А семена, под авторитет Генкеля, даже в то сложное время шли со всего мира.

Сад этот существует и до сих пор в университетском кампусе и является одной из удивительнейших достопримечательностей Перми. А его центральным экспонатом является растущая по сию пору финиковая пальма, посаженная самим Александром Германовичем. Сейчас ей уже больше ста двадцати лет, и она продолжает расти, для чего периодически достраивают купол оранжереи.

Вот так посланцем с далеких южных берегов Каспия, возможно тех самых иранских рощ, что поставляют нам отменные финики, с тех самых земель, откуда шли в нашу древнюю глухомань нескончаемые караваны с сасанидским серебром, замысловатым, окольным путем проник к нам этот удивительный гость и угнездился навек.

И совсем по-иному видится судьба великого человека Александра Генкеля, в отзвуках рассказа о которой, через связь времен и мест, мы можем видеть тени не менее удивительных и великих людей: Алексея Макшеева, Алексея Плещеева, Тараса Шевченко, Людвига Турно, Бронислава Залесского, Сигизмунда Сераковского, Николая Книповича. Всех их связывает Каспий, Мангышлак, многих из них связывает Пермь, а между ними путь. Вряд ли шелковый, но всегда великий.

И мне до боли и слез горестно, что могила Генкеля сейчас находится на территории позорно убогого, устроенного на месте архиерейского кладбища, зверинца – Пермского зоопарка. Вопрос о его переезде – это драма, тянущаяся из века в век: без малого половину двадцатого и уже пятую часть двадцать первого. Да какое там драма – трагедия! Погрязшая в бесстыдной говорильне и неописуемо наглом воровстве трагедия.

Воистину всесильна наша пермская грязь, все в нее уходит с концами, все гибнет в ее хлябях. Однако же бывает и так, что вдруг посреди этих бескрайних зябей неземным, волшебным отсветом, зацепившись за слабый солнечный лучик, что вот-вот будет пожран тучищею, вдруг полыхнет из нашей древней грязи осколок неведомого, дивного, прекрасного мира. И сразу же хочется заполнять и память, и душу до краев чем-то хорошим.

И я верю, что улица Генкеля однажды выйдет из университетского кампуса и побежит по просторам Перми – города сколь древнего, столь же и современного, и устроенного, и красивого. И с могилы Александра Германовича исчезнут клетки зверинца, и вообще в Перми не будут содержать никакое зверье в клетках. И на улицах этой новой, радостной Перми будут памятники и Генкелю, и другим достойным людям. И доживет, дорастет до этих времен та самая финиковая пальма в оранжерее ботанического сада.

Явление святости

Юзеф Юлианович Пиотровский никогда в жизни не был на Каспии. Он родился в городе Полоцке, на территории современной Белоруссии.

Как и многие молодые дворяне Западного края Российской Империи, он попал под обаяние идей о восстановлении Польской государственности. Это закономерно привело его к участию в восстании 1863 года, том самом, одним из идеологов и вождей которого был Сигизмунд Сераковский. Тот самый Сераковский, что отбывал солдатчину на Мангышлаке, дружил с Шевченко и Макшеевым, участвовал в географических экспедициях по изучению полуострова.

Встречались ли Сераковский и Пиотровский лично? У меня нет таких сведений. Возможно, они бывали в одному кругу – тогда в Санкт-Петербурге училось много прогрессивной польской молодежи; учился там и Пиотровский, а Сераковский служил в Генеральном штабе.

Но Сераковский был старше и имел положение. Он дружил с Чернышевским и даже был выведен им в романе «Пролог» под именем Соколовского. Он вел большую работу по искоренению в армии телесных наказаний, работу, которую курировали высочайшие чины империи, вращался в высших офицерских, едва ли не придворных кругах. Думаю, вряд ли между Сераковским и Пиотровским была прямая связь.

Они могли встречаться позднее, во время восстания, однако у меня нет данных, где именно и в какой должности действовал во время восстания Юзеф Пиотровский. О Сераковском же известно все. Он был крупным руководителем и идеологом восстания, воеводой Литовским, командовал значительными силами восставших, но очень недолго, около месяца. Затем ранение, плен, казнь. В плену он был от всех изолирован, поэтому и тогда их встреча с Пиотровским была маловероятна.

За участие в восстании Пиотровский был лишен всех прав, состояния и сослан на каторгу в Сибирь. Спустя некоторое время Нерчинская каторга была заменена ссылкой в Омск, оттуда Пиотровскому было предписано отправляться на жительство в Вятку.

Здесь судьба его сводит с Александром Александровичем Красовским, создателем первого в Вятке издательства и публичной библиотеки, либералом, членом «Земли и воли». Красовский в свое время тоже учился в Петербурге, был вхож к Чернышевскому и Добролюбову. Вот его-то знакомство с Сераковским более вероятно. И пускай он закончил учебу в Петербурге в 1853 году, а Сераковский прибыл в столицу спустя три года, однако нет сомнений, что Красовский бывал в Петербурге наездами.

Он хлопотал об открытии библиотеки, его издательство пользовалось услугами столичной полиграфии, он обивал пороги, в частности Министра внутренних дел, в ведении которого тогда было согласование открытия публичных библиотек. Но опять же, точных сведений у меня нет.

Косвенным доказательством может служить причастность Красовского к «Казанскому заговору» – самонадеянной попытке поднять одновременно с Польским восстанием мятеж в Казани, чтобы распылить правительственные силы.

Красовский, будучи сыном крупного вятского церковного иерарха, по-нынешнему «мажором», вышел из этой заварухи, легко отделавшись. Однако с библиотекой и книгоизданием ему пришлось расстаться. Повелением властей его библиотека (около трех тысяч томов) подлежала уничтожению.

Но к моменту исполнения распоряжения большая ее часть уже направлялась из Вятки, на подводах, в заботливо укрытых рогожею тюках, через трудноезжие пармы в Пермь. Ее вез туда Юзеф Пиотровский, наш скромный герой-идеалист, повинуясь распоряжению властей отбывать дальнейшую ссылку в Прикамье.

Эта библиотека и послужила в 1876 году началом первому на Урале книжному магазину.

Первый книжный магазин на Урале; массовое просвещение и образование на нашу землю принес несчастный, гонимый, лишенный всяких прав польский революционер-идеалист Юзеф Пиотровский.

Как эта история связана с Мангышлаком? Никак. Или вот так, всяко, незримыми нитями, сложным плетением через Форт-Александровский протянувшись в провинциальный, но древний Полоцк. Опоясав Гедиминову гору в Вильнюсе, где три года назад обнаружили захоронение Сераковского. В том самом Вильнюсе, где родился Генкель. Зацепившись за шпиль адмиралтейства в Санкт-Петербурге и охватив витком здание Генштаба и памятник императору-освободителю, порывом западного ветра перелетев Байкал и упав на плац Нерчинского острога. А оттуда долгим восточным ветром-тягунцом, будто разбитая повозка, тянущим версты в Вятку. Покрутилась в вихре вроде бы уже осаживаемого на землю песка, и вдруг подхватил заполошный сиверко эту вязь и унес аж до самой Перми, в который раз все связав многими смыслами.

Нить эта не видна и губительно тонка, но я не мог ее не провести.

Наши непобедимые пермские грязи и так почти похоронили этот сюжет, если бы не на первый взгляд бесплодный, но отчего-то неистощимый, сияющий, как изделие серебра закамского, энтузиазм пермского историка Елены Дмитриевны Харитоновой. Ее стараниями на здании, где располагался первый на Урале книжный магазин, была размещена мемориальная доска, а имя Юзефа Пиотровского возвращено в пермский культурный обиход. Теперь так называется главный независимый книжный магазин Перми. Еще одна его площадка работает в Екатеринбурге, в Ельцин-центре.

Я бы еще долго носился мыслью вокруг незримых нитей и таинственных связующих путей, однако подступали сумерки, а дорога ухудшалась. Мы уже зевнули правой стороной пару выбоин, причем выбоин каких-то злющих, с острыми краями. А до ночлега было еще далеко. Пора было возвращаться к насущному пути. И он не замедлил о себе напомнить. Виляние руля и характерный шлепающий звук сообщил – пора на обочину. Удивительно, что Оксана не подала голос со своим язвительным «Вы приехали».

Спущенное до обода колесо даже не говорило, а кричало – я пробито, ставь запаску. Но я решил поумничать и поупираться. Достал компрессор и давай качать. Еле-еле удалось догнать давление до полутора атмосфер. Это давало надежду, что можно дотянуть до шиномонтажа. Проворот колеса свидетельствовал, что все тщетно. Опять аварийка. Домкрат, запаска. Пока возились, сумерки настоялись до чифирной, крепчайшей густоты. И бодрили так же. Хотелось поскорее отсюда уехать. Поворот ключа зажигания, вскряхтывание стартера – и последний фейерверк всех сразу затухающих лампочек.

В пустыне, постоянно стравливая и подкачивая колеса, я, похоже, задал работы нашему почтенно возрастному аккумулятору. Добили его компрессор и аварийка. Мы остались среди степи, в надвигающейся ночи, со враз омертвевшей машиной. Это было неприятно, но не так и страшно. Палатка, спальники, перекус – все было. Другое дело, что ночевать возле трассы – то еще удовольствие. Лучше было бы «прикурить» машину от чужого аккумулятора.

Стали тормозить проезжающих. Завидев в плотном, черном как чадра, южном воздухе посреди степи непонятных людей, водители только прибавляли газу. Суровые, позорно-крутые самарские джипперы, идущие караваном, татуированные водители грузовиков, вахтовые газели, полные рабочего люда – все пролетали мимо нас, будто завидели вооруженных красноармейцев из Чапаевской дивизии, наводивших в этих местах шороху сотню лет назад, ну или инфернального героя Рутгера Хауэра из фильма «Попутчик», не меньше.

Наконец остановилась легковушка с казахской семьей – мужчина в годах, женщина и двое детей лет пяти-семи. Мы споро «прикурились» от беспечных этих радушных ездоков, выяснили все по поводу близлежащих шиномонтажей, пожелали добрым нашим спасителям счастливого пути и двинули дальше. Повезло! Правы были гаишники из Кульсары. Мир не без добрых людей.

Держа скорость не больше семидесяти, чтобы не оставить во вдруг испещривших всю дорогу яминах и запасное колесо, стараясь не притормаживать и не разгоняться, плавно, чтобы нагнать в аккумулятор побольше заряда, на минимальном уровне осветительных приборов, без кондиционера, мы доплюхали около восьмидесяти километров до поселка Индерборский.

Уже по полыхавшим издали в степи, будто Лас-Вегас, огням было ясно, что поселение это большое, вольное и что найдем мы в нем и ремонт, и кров. Так и получилось. Прямо на въезде в поселок был шиномонтаж, а через дорогу – мотель и АЗС.

Через час, в глубокой ночи, мы уже устраивались на ночлег и открывали прихваченную еще в Жанаозене бутылку вина.

Итого за день 960 км. Всего 5890 км.

День 12

Явление прошлого

Позавтракали здесь же, в мотеле. Благо при нем имелась столовая и работала она с раннего утра.

Стоянка перед мотелем была забита машинами – и легковушками, и грузовиками. Среди них стояли две идеально чистые, отполированные «Волги 3102» с квадратными фарами. Возле них шумела толпа казахов в возрасте. В толпе выделялся худощавый старик в белом костюме. Помимо белого пиджака и брюк на нем были белоснежная рубашка, белый с золотым отливом галстук, белые туфли и белая шляпа на благородной, белой от седины голове. Держался он прямо и двигался с медлительной величественной грацией старого, но еще опасного тигра. Напоминал какого-то отошедшего от дел, но не утратившего повадок и навыков итальянского мафиозо. Или черноморского бандита из позднесоветского фильма Юрия Кары «Воры в законе».

Я доливал воду в бачок омывателя и не спеша оглядывался. Ночью мы, понятное дело, ничего не увидели. Местность до сих пор была равнинной, но виднелись уже и пашни, и посадки, и невысокий, но густой кустарник. Ощутимо тянуло свежестью.

Казахский «дон» прогуливался вокруг машин с незажженной сигаретой, все увеличивая радиус, и вскоре оказался неподалеку.

– Извините, – вдруг обратился он ко мне на чистейшем русском, – вы не знаете, где здесь можно курить?

– Вам – везде! – улыбнулся я ему.

Старик тоже разулыбался. Ему явно хотелось пообщаться.

– А вы не болгарин случаем? – вдруг спросил он.

Тут пришел мой черед тянуть до ушей улыбку. Дело в том, что прикол с болгарином я уже слышал. Однажды мне даже на похоронах заявили, что я похож на болгарина. Вдруг ни с того ни с сего, посреди скорби: капец ты на болгарина похож!

Меня вообще все принимают за своего – сербы, греки, кавказцы, но болгарином считают почему-то чаще прочих.

– Что, такой же красивый, как Киркоров? – спросил я у старика.

– И это тоже, – согласился дед.

– Раньше я был молодой и красивый, – продолжил балагурить я, – а теперь просто красивый.

Старик стал возражать, что я очень сильно заблуждаюсь по поводу своей минувшей молодости, и предложил посмотреть на него. Дескать, вот как выглядит человек, чья молодость ушла безвозвратно.

– Зато импозантность вас и не думала покидать, – успокоил я казаха.

Он с достоинством согласился со мной.

– Так вы не болгарин? – с надеждой переспросил, затягиваясь, старик. – Жаль. Я в советское время был директором рыбозавода и дружил с главным инженером болгарской фирмы, которая поставляла нам оборудование. Вы удивительно на него похожи. Я подумал, а вдруг родственник.

Старик докурил. Элегантным щелчком по затяжной траектории отправил окурок точно в урну.

– Вы знаете, я так люблю болгарский язык. Надеялся попрактиковаться. Вы точно не болгарин? Нет у вас в Болгарии родни?

– Увы, – развел я руками. – Во всяком случае, официальная родословная об этом умалчивает. Жаль, что я не могу дать вам практики в болгарском. Но, надеюсь, вам было просто приятно со мной поболтать. Мне было очень приятно.

На этом мы и расстались.

Мы отправились к дому, а старик возле машин устремился в свое далекое прошлое, где он был молод и красив и где остался его веселый болгарский друг.

После Индерборского ям как будто стало меньше. Пошли плавные, в тягун, подъемы и спуски, но дорога не петляла, все так же шла вдаль ровной чертой. Кое-где по бокам начались кусты и посадки, акация теперь уже была в полтора человеческих роста, местами скоблил воздух щеткой пирамидальный тополь, а то и несколько.

Явление позора

Я с опаской чаще прежнего отмечал дорожные знаки ограничения скорости. Два вчерашних инцидента не давали на этот счет успокоения. Вскоре мы о чем-то разболтались, я завел одну из своих многочисленных «утиных историй» и только-только приготовился смаковать детали давно отгремевших бурь, как вдруг сзади раздался мерзкий вой.

Полицейская машина требовала съехать на обочину. На этот раз ловушка была донельзя банальной. Знак ограничения скорости стоял где-то позади, в пяти километрах. А вот знака его отмены не было. А примыкающие съезды не были обозначены знаком «Перекресток».

Гаишник был совсем уж типичнейшее чешуило, кровь каковых состоит, в пику крови человека, не из красных и белых клеток, а из белых и черных, как жезл регулировщика.

Опять начались песни про выходной, про банкоматы, про то, что с неоплаченными штрафами нас не выпустят пограничники, про то, что права надо изъять, дескать такие правила – наглейший, злейший, бесстыдный, будто бы к тебе обращаются не как к человеку, а как к дойному скоту, звездеж.

Ни слова правды не было в словах этого байски спокойного и надменного, облеченного в государственную форму, ушлепка. Я знаю это теперь, но я не знал этого тогда.

После этой истории я психанул. Это был первый и, надеюсь, последний раз в жизни, когда я ехал, соблюдая абсолютно все предписания дорожных знаков.

Остановили нашу машину где-то возле Чапаева. До границы оставалось около трехсот километров. Меня хватило на двести.

Я ехал и, завидев всякий знак, проговаривал его предписание вслух: обгон запрещен, конец зоны обгона, ограничение скорости сорок километров в час, начало населенного пункта, конец населенного пункта, примыкание второстепенной дороги, неровная дорога, прочие опасности.

Первые десять километров «наш» гаишник плелся за нами. Потом этот цирк ему надоел, и он, врубив люстру, ускакал куда-то в даль, джигит сраный!

При таком подходе очень быстро стало ясно, какие ловушки таят в себе конфигурации этих знаков. Трасса на Оренбург, похоже, весьма урожайное место. Классика, впрочем, как и в России, – временные знаки запрещения обгона на отремонтированной трассе с прерывистой разметкой и знаки ограничения скорости без отмены. Казахстанским ноу-хау я посчитал установку знаков постепенного сброса скорости на расстоянии 50 метров друг от друга. Например, 90-60-40 км/ч. Ну попробуй, сбрось. При этом лимита по превышению в 20 км/ч, как в России, который и позволяет бороться с такими неожиданностями, в Казахстане нет. Точнее, он вдвое меньше. И ничем в этой ситуации не поможет.

Кучкой вишневого дерьмеца на всем этом колхозно-силосном беспредельном торте была ситуация, когда при проезде населенного пункта стояли временные знаки 40 в сочетании со знаком «Дорожные работы». А сразу же за табличкой «Конец населенного пункта» стоял временный знак 20 и протяженность участка 5 км.

За взгорком нам повстречался полицейский патруль. Мы, ехидно скалясь, гордо проехали мимо.

А местность вокруг была уже вовсю зеленая, даже попадались рощицы. Лесопосадки с ветлами напоминали птичьи общежития, которые встретились нам на подъезде к Эльтону. Только гнезд теперь совсем не было видно – все покрылось листвой, будто так было всегда. Ветерок разгуливал над верхушками лесопосадок, и они приветливо размахивали кронами, будто болельщики, выстроившиеся в коридор почета перед финишем и подбадривающие марафонцев плакатами.

После местечка Бурлин, где мы в последний раз заправились дешевым казахстанским бензином, знаки уже не доставляли нам неудобств. Ибо сама дорога мало отличалась от той, что так клянут путники между Астраханью и Атырау, – яма на яме. Тут уж не до знаков. Да и гаишники почему-то отказывались направлять сюда свои сияющие повозки.

Километров через шестьдесят показался пограничный пункт. Последнее, что мы увидели перед тем, как оказались в России, – большой плакат: «Казахстан – ближайший сосед и лучший друг России».

Что ж, так оно, пожалуй, и есть. И дай бог, чтобы так и было. Прощай, Казахстан, прекрасная страна. Я буду помнить твою природу и твои просторы, твои красоты и твой вольный воздух. Добрым словом я буду вспоминать многих и многих хороших людей, встреченных на долгом нашем пути.

Родина встретила нас улыбающимися пограничниками, ровными шоссе и дорогим бензином.

Оренбурга мы достигли далеко-далеко заполдень. Будь я вчера и сегодня утром немного удачливее и осмотрительнее – разминулся бы я с гаишниками и объехал бы злополучную яму, и Оренбург бы мы прошли еще до обеда, как и планировали.

Теперь же под вопросом был весь наш дальнейший путь. В этот день у нас было заготовлено два варианта пути. Первый подразумевал, что из Оренбурга мы уйдем на восток, к Орску, чтобы посетить хребет Карамурунтау – давнишнюю нашу цель безотносительно нынешнего путешествия.

Явление цивилизации

Второй вариант был – Каргалы. Он же Каргалинский горно-металлургический центр – тысячелетние медные копи. Ради них нам бы не пришлось давать такой крюк, как ради хребта Карамурунтау, но окончательно мы до сих пор не решили.

Карамурунтау манил уже давно. Мягкая, несуровая красота его ковыльных вершин очень контрастировала с привычным нам вздыбленным, обломчато-щетинистым Северным Уралом. Здесь, на юге Оренбургской области, Урал истаивал, выходил из тайги, парм, лесов, вырывался на простор степи и уже не рубил тело континента неровным шрамом, буйно зажившим саморостом, а вытягивался ниткой аккуратных вершин-стежков к югу, в Мугоджары, за которыми совсем пропадал, оборачиваясь гладкой кожей щеки – великой степью.

Однако же был он еще вполне заметен, вполне весел и шел, и шел к горизонту цепочкой невысоких, до четырехсот метров, но выраженных, расчлененных гор-холмов. И если в Астраханской области мы сравнивали Бэровы бугры с мелкой рябью на морской поверхности, то Карамурунтау с высоты выглядит хорошей, предштормовой, нагульной морской ветровой волной.

Не случайно эти места облюбовали парапланеристы. Их цветастые крылья, будто паруса легких лодок, рассекают волны не унимающегося в штиле степного каменного моря.

Мы обмозговали ситуацию. Поняли, что Карамурунтау можем себе позволить только если вернемся домой на день позже. И поняли, что не в этот раз суждено нам там побывать. И вообще, для заезда на Карамурунтау логичнее было ехать в Россию через Актобе. Моя, моя вина – плохое планирование.

Остался один вариант – Каргалы. Время приближалось к пяти часам вечера. Солнце было еще высоко, но мы понимали, что пока доедем, пока найдем искомое, будет уже глубокий вечер. Однако Каргалы манили. Это удивительный памятник древних цивилизаций, древнейших времен, свидетельство совершенно иного мира. Древние медные копи.

И коли уж я оседлал любимого конька, что все в мире пронизано невидимыми нитями и увязано меж собой, Каргалы отлично подойдут для еще одной порции досужих рассуждений.

Во-первых, на Урале и прилегающих к нему областях медистые песчаники – содержащие медь породы – находятся в отложениях пермского возраста. (Уж как я не хотел приплетать Пермский геологический период, но, видимо, без него никуда.) Да, он есть! Спасибо сэру Родерику Импи Мурчисону. Еще одному великому человеку, отыскавшему в великих пермских грязях новый – да какой! – смысл.

Еще один великий человек, которому благодарные пермяки до сих пор не удосужились поставить не то что памятник, а хотя бы скромный бюстик. Зато мы сейчас в Перми заваливаем склон оврага, где сэр Родерик впервые наткнулся на пермские обнажения, строительным мусором – отсыпаем площадку под высотки.

Все что мы умеем – копать и закапывать.

Итак, медистые песчаники. Если взглянуть на палеографическую схему, медистые песчаники идут полосой прямо посреди нынешнего Пермского края с севера на юг. Это так называемая верхнекамская группа медных месторождений.

Южнее пермского края, уже ниже Уфы, к Уралу примыкает еще одна обширная площадь песчаников – уфимско-оренбургская группа месторождений. Именно на ее запасах около четырех-шести тысячелетий назад таинственные горняки образовали, как пишет, ссылаясь на заводчика Ивана Твёрдышева, Алексей Иванов в книге «Вилы», «По множеству рудокопных мест… великия заводы».

Современные исследования упоминают о примерно 5 миллионах тонн медной руды и выплавке из нее от 100 до 150 тысяч тонн металла рудокопами и металлургами бронзового века. Следы их штолен, да и сами штольни до сих пор встречаются в степях Каргалы и поражают своей сохранностью. У Ивана Ефремова есть рассказ «Путями старых горняков» – о том, как герои провели в путешествии по таким штольням больше суток.

Освоение Каргалинских месторождений продолжалось две-три тысячи лет. А затем таинственные металлурги по какой-то причине вдруг покинули оренбургские степи, не выработав и половины запасов.

Кто они были? Куда они ушли? Быть может, кто-то более сильный и напористый предъявил права на эти земли и обратил против древних каргалинских рудокопов отлитые ими же боевые топоры.

В то время небывалое могущество в Великой Степи приобрело степное государство скифов. Возможно, они согнали с места металлургов Каргалы, возможно истребили их. А может быть, рудокопы ушли после какого-то катаклизма или мора.

Как бы то ни было, Каргалы не были закрытым городом кудесников металла, с тщательно оберегаемыми секретами. Связи народов и мест и в то время были обширнейшими и крепчайшими. Велась торговля, велся всякий обмен.

На Южном Урале спустя небольшое время появляется так называемая «Страна городов» – укрепленные поселения Аркаим, Синташта, Чекотай, Бахта, Шикуртау и им подобные. Их особенностью, помимо жизни и уклада, были и некоторые ноу-хау в сфере металлургии.

К этому же времени или даже чуть раньше на Среднем и Северном Урале, в нынешних пермских землях, относятся первые находки, говорящие об овладении приемами металлургии.

Что примечательно, литьевые формочки находят преимущественно в женских захоронениях. Это наводит на мысль, что первыми пермскими металлургами были женщины. Возможно, они, вольно или невольно, будучи выданными замуж или захваченными в плен, попали сюда прямо с рудников Каргалы, став первыми передатчиками технологий выплавки меди и литья бронзы. Образ праматери – повелительницы стихии закрепился в сознании местных народов, и с тех пор женщин было принято хоронить с соответствующей атрибутикой. А могло быть и совсем по-иному.

Участвовавшие в культурном обмене североуральцы подсмотрели у южноуральских рудознатцев приметы обнаружения пород и руд, переняли навыки и технологии и стали выискивать в дремучих своих лесах месторождения. Они без остатка посвящали себя этому тяжкому и опасному труду, который заводил их порой далеко от дома и глубоко под землю. В таких условиях женщине пришлось приняться за выплавку, и она стала хранительницей не только домашнего очага, но и тигля – печи для выплавки металла.

Или же все было совсем не так. Однажды на берегах северной реки появились во множестве пришлые люди. Это был так называемый выселок – место, где селились люди, по какой-то причине отколовшиеся от своего племени, общины и искавшие для себя новой жизни. Возможно, это была как раз часть тех самых каргалинских горняков, бежавших от напора скифов. Или же их гнала прочь другая неодолимая силища.

Местные племена сначала враждебно встретили чужаков, ринулись в стычку, но столкнулись с организованным отпором гораздо лучше оснащенных незнакомцев. Редкие медные топоры в частоколе костяных и каменных копий и деревянных вил не могли одолеть сплоченный, хоть и малочисленный отряд, снабженный металлическим оружием. Чужаки, впрочем, вели себя не как захватчики и не зарились на чужое. И вскоре местные и пришлые стали добрыми соседями. Возможно, что таким образом проникла металлургия в древние уральские пармы.

Или же было вовсе по-другому? Кто знает. Однако первые находки, свидетельствующие о появлении металлургии на Северном Урале, относят к III веку до нашей эры.

Этот народ остался в памяти последующих поколений как чудь. Он явил миру такое уникальное явление, как Пермский звериный стиль – украшения с поразительными, фантастическими сюжетами. В них птицекрылые люди с лосиными головами преследуют гусей и уток, стоя ногами на спинах ящеров – подземных чудовищ.

Добыча меди велась из слоев медистых песчаников, что являли собой прибежище останков всевозможных ящеров пермского периода. Да, Пермь похоронила и динозавров – исполинских, не знавших врагов свирепых чудищ. Все погребает эта земля. Всякая жизнь перед ней бессильна.

Странные находки не могли не повлиять на мифологию чуди, но одними находками костей ископаемых животных невозможно объяснить тот мир, что вызывают в воображении хтонные, будто проросшие из самой сердцевины земли, продравшиеся сквозь немыслимое давление толщ наружу, ухватившие горнюю жизнь и врастающие корнями в землю, не в силах окончательно разорвать с ней, сюжеты.

Исследования Пермского звериного стиля – это целая научная вселенная о вселенной, до сих пор мало нам известной. Как и вселенная вокруг нас. Очевидно лишь то, что чудь была высокоразвитым народом, обладающим серьезными познаниями в геологии и металлургии, имевшим невероятно обширную мифологию и культуру.

Но и этот народ не дожил до наших дней. Мы знаем о нем больше, чем об их предшественниках, металлургах Каргалы, и вместе с тем значительно меньше. Все вновь нами познаваемое только расширяет наше соприкосновение с границами незнаемого, ибо ставит перед нами все новые и новые вопросы. Воистину, многие знания – многие печали!

По до сих пор бытующим на Урале невероятно крепким легендам, чудь никуда не делась. Она просто ушла под землю и забрала с собой свои несметные сокровища.

Некоторые предания связывают это с деятельностью святителя Стефана Пермского, явившегося на Урал в XIV веке с христианской миссией: дескать, чудь не приняла нового бога.

И хотя Стефан проповедовал отнюдь не с мечом в руке и даже создал для аборигенов алфавит, чудь не дала Слову притянуть себя к Руси цепью гораздо более крепкой, чем любые выплавляемые древними литейщиками вериги.

Другие уверяют, что произошло это двумя веками позже, во время покорения Сибири, когда, как пела группа «Чернозем», «Ермак с дружиной, в шапке набекрень, с грохотом и дымом делал новый день».

И снова чудь не дала гораздо более острому и крепкому, нежели бронзовый, железному мечу включить себя в великую семью российских народов. Снова, как и в случае с каргалами, горняки исчезли, не выработав и половины запасов медистых песчаников.

Однако только история чуди поражает своей загадочностью. Чудь не оставила после себя ничего. Штольни и карьеры, разрабатывавшиеся в основном вблизи воды, были размыты паводками и половодьями, изрытые борта оврагов осыпались, и вскоре ничего не напоминало о кипучей и славной деятельности чудских литейщиков.

Если в степи, на необозримых просторах, оставались курганы, насыпанные над срубами с захоронениями, то каменистая, лесистая, жесткая земля северных уральских пределов не позволяла массово устраивать такие роскошные похороны. А возможно, это и не было никому нужно. Возможно, что такого количества знати в пармах просто не было, как не было и такого достатка.

Может, потому-то легкая и загадочная чудская душа и производила в таком количестве изделия звериного стиля, – в принципе ведь безделушки, ни в хозяйстве, ни на войне ни на что не годные. Чудская душа стремилась к прекрасному и стяжала богатств горних, выплавляя их из руд дольних.

Тех, кто пришел на место чуди, занимали мысли о предшественниках. Кто они были, куда делись?

Бажов выразил эту народную искательную мысль сказом о старых людях: «Были они “стары люди” не русски и не татара, а какой веры-обычая и как прозывались, про то никто не знает. По лесам жили. Однем словом, стары люди. Домишек у них либо обзаведенья какого – банешек там, погребушек – ничего такого и в заводе не было».

И действительно. Гари поселений к тому времени заросли сорняками, головешки истлели. Однако попадались в земле то там, то тут, при вспашке ли, или при рытье колодцев, древние подземные ходы, а в них странные безделицы. На которых люди с лосиными головами разъезжали, стоя на спинах подземных змеев, чьи, змеевы, кости тоже время от времени родила скудная эта на всякий прокорм, но богатая на чудеса земля.

Куда могли деться такие люди, что могли превратиться в лося и оседлать подземного зверя? Видать, им многое было под силу, всякими они овладели чудесами! Они могли улететь и поселиться на небе, но небо лило дождем и сыпало снегом, оно не дарило никаких свидетельств о старых этих чудных людях. Зато земля их давала в изобилии. Так и закрепился в народе миф об исчезновении чуди под землей, в горных штольнях.

Легенда красивая, но, вероятнее всего, «стары люди» просто ушли в другие места, как ушли неведомо куда веками ранее металлурги Каргалы.

Если чудь была потомками каргалинских литейщиков, народная память должна была хранить предания о благословенном и сокровенном юге, где всегда тепло и есть бескрайние равнины для выпаса тучных стад, где руда повсюду, только ткни в землю носком ветхой от долгого пути чуни на подбивке из рыбьей камской кожи.

И чудь, не в силах противостоять грозному натиску неведомой и неодолимой силы, снялась с мест, сожгла поселения – а уж в огне они толк знали – и двинулась к югу, к манящим местам обиталищ далеких предков.

В это предположение легко ложится странная, диковатая новомодная теория о том, что арийский пророк, автор священной книги Авеста, Заратустра был родом из Пермского края.

Легенды гласят, что он родился на севере, на стрелке двух великих водных потоков. Место слияния Камы и Чусовой, мыс Стрелка неподалеку от Перми – место безусловно красивое, с раскопками древнейшего городища и могильников, показалось приверженцам этой теории вполне подходящим для рождения великого пророка.

Я много раз бывал на мысе Стрелка – это действительно очень красивое место. Я люблю там бывать сугубо из эстетических потребностей и еще потому, что, если знать места, там можно найти обломки с отпечатками древних окаменелостей.

И год от года там прибавляется странных людей, вяжущих на кусты ленточки, выкладывающих из камней спиралевидные фигуры, а то и просто бродящих с отсутствующим видом, окуривающих себя ладаном и что-то шепчущих. И пускай, лишь бы не мусорили. Я называю их шибздиками.

Еще на самом конце мыса кто-то воздвиг православный крест, нанес лампад. Уже пошла мода навешивать на него ловушки для снов, мандалы и фенечки. Скоро, чую, дойдет очередь и до вездесущих навесных замков в виде сердечек.

Такими темпами скоро Пермь получит свой Аркаим, хотя вокруг Перми немало других, менее раскрученных сакральных мест.

Кстати, об Аркаиме. Кто были те люди, что основали в южноуральской степи эти диковинные круглые города-крепости? Род их занятий определен и очерчен археологами достаточно четко. Они были скотоводами и металлургами. Да-да, они тоже занимались выплавкой меди.

По одной из версий, это были родственные сарматам – лютовавшим тогда по всей Евразии и погубившим скифскую цивилизацию кочевникам – племена.

По другой версии, это были пришедшие с севера арии. Или чудь. Они прожили в степях два-три века, а потом что-то или кто-то опять заставил их сжечь свои города и уйти за Каспий, в современный Иран.

Во всяком случае можно предположить, что некий паренек, родившийся на стрелке великих рек Камы и Чусовой, сидел тысячелетия назад на мысу, том самом, где сейчас установлен крест, глядел, как сходятся под острым углом два потока – буроватый, как медистый песчаник, камский водоток и воронено-синий, как присадки олова, делающие медь бронзой, водоток Чусовой.

И возможно, им овладела великая идея.

Соплеменники, оставшиеся здесь после великого исхода, не хотели слушать странноватого паренька. Они хотели врастать в эту землю и вросли в нее в итоге громадным Турбинским могильником, который был вскрыт археологом Отто Бадером в середине ХХ века прямо напротив носа мыса Стрелка. Все погребающая, ненасытная пермская земля…

А паренек собрал нехитрые походные пожитки и донес свою идею до ушедших поколениями раньше в степи горняков-соплеменников.

Все в мире пронизано и соединено крепчайшими связями, и связь легенды сильнее любой истины. Ибо истина обычно неказиста, а легенда красива и цветаста.

И мне ничего не мешает уверовать в персональную легенду.

Что зародившаяся вокруг рудных полей Каргалы металлургическая цивилизация добросила капли раскаленной меди из своих тиглей до Северного Урала, откуда они, перекипев и переплавившись с местными рудами, стекли неостывающей лавой знаний, умений, технологий, мысли и искания обратно в степь. И крутнувшись по ней жаркой рыжей каплей – завитушкой огненного расплава аркаимских селищ, испаряясь и смешиваясь окислами с духом неустанного человечьего дерзновения, пересекла Каспий, достигла его южных берегов и породила иные, многие, великие цивилизации. С возникновением которых ход времен уже никогда более не прерывался, как не прерывались и Великие пути – Шелковый и Северный. И упрочняемый всякой стихией человечий мир скрепился воедино, будто искуснейший сплав металлов.

Но и Каргалы нам посетить было не судьба.

Явление долга

Позвонила наша подруга Лилия и попросила забрать ее назавтра из Уфы.

У нас на Урале это абсолютно нормально – оказаться в выходные где-нибудь в радиусе 500–600 км от дома. Охота к перемене мест, приисканию нового, освоению всего недоступного и скрытого у нас врожденная. Быть может, это кипит в нас медная кровь чуди? Впрочем, чья бы ни текла в наших жилах кровь, мы, уральцы, люди собственные и себе на уме.

Чтобы забрать Лилю вовремя, нужно было серьезно скорректировать планы.

Изначально, на чем бы мы ни остановили свой выбор – на хребте Карамурунтау или на медных полях Каргалы, ночевку мы планировали в месте, называемом Мурадымовское ущелье. Для этого нам предстояло уйти с федеральной трассы на отворот к райцентру с нежным названием Мраково. И уже от Мраково по грунтовке добраться до ущелья.

Несмотря на грозное название, Мурадымовское ущелье место до изумления приветливое. Здесь река Большой Ик, приток Урала, проточила в толщах девона и карбона красивейшие каньоны с отвесными стометровыми стенами. Здесь множество пещер с наскальными неолитическими рисунками, ажурными натеками кальцита и колониями летучих мышей, обилие прогулочных пеших и конных троп. Здесь воздух напоен до густоты варенья запахами цветущих башкирских медоносов, а небеса такие синие, какими они могут быть только в одном месте на земле – в Башкирии, благодатнейшей, привольнейшей и добрейшей из всех уральских, а то и всех северных земель.

И хотя от Мурадымовского ущелья до Уфы было больше трехсот километров, мы прикинули, что, если встанем пораньше, успеем доехать до Уфы еще до полудня. И с чистой совестью велели Оксане держать путь на Мраково.

От Татарской Каргалы, бывшей пугачевской ставки, дорога перешла в затяжной подъем. Этого можно было не чувствовать – взгорки сменялись спусками, поворот поворотом, вроде бы вокруг была просто всхолмленная местность, но внутренний альтиметр, что есть у всякого бродяжьего уральца, не врал. Мы медленно, неуклонно набирали высоту, держась в траверсе Уральского хребта по направлению к северу.

Местность вокруг тоже менялась, неуклонно становясь все более лесостепной. И пускай пока преобладали широколиственные деревья, но они уже вымахивали на высоту в десяток-другой метров, что после степей и пустынь казалось просто невероятным.

Как невероятной казалось и повсеместная зелень. Деревья и кустарники, рощи и лесопосадки, пошедшие уже по загривкам холмов хвойные перелески и успевшие взойти за те без малого две недели, что нас не было, озимые – все это перло, било в глаза в заходящем солнце своим зеленым, малахитовым, изумрудным цветом, будто разлили вокруг антисептик бриллиантин. Жизнь рождалась у нас на глазах!

Это нескончаемая услада для взора, и при виде всего этого изобилия нескончаемой же радостью полнились сердца. Это было ни с чем не сравнимое чувство приближения родины, и если человек испытывал хоть раз в жизни подобное чувство, то только тогда он может называться путником.

Явление причины

Ехать среди этого изобилия было таким счастьем и такой радостью, и нас так захватило это чувство, что, когда мы спохватились, поворачивать назад было уже поздно.

Находясь в плену впечатлений, мы не обратили внимание на лукавую Оксанину реплику: «Маршрут перестроен».

Мы проезжали участок с дорожными работами и сделали небольшой съезд. К нему мы и отнесли перестройку маршрута. Однако у Оксаны на этот счет были свои соображения. И она, ничтоже сумняшеся, повела нас во Мраково. Однако не во Мраково Кугарчинского района, куда нам было надо, а во Мраково Гафурийского района. Куда, видимо, не терпелось попасть сумрачной Оксаниной душе.

Исправлять ошибку и поворачивать назад означало блуждать в прямом и переносном смысле во мраке. И мы перестроили маршрут. Ну а кто не перестраивал маршрут, тот не путник. А всякий путник немножко Оксана.

Впрочем, в этот раз мы Оксану понимали. То Мраково, которое было нужно нам, находится в бассейне реки Урал. Воды от него стекают в Каспий по тому пути, встречь которому мы сейчас ехали. А Мраково гафурийское, куда рвалась Оксана, находится в бассейне реки Белой – притока Камы. И эти воды несутся к родине.

И нам вдруг стало предельно ясно, почему же мы выбрали такую дорогу. Почему мы поехали на Каспий через Астрахань, когда все умные и логично мыслящие люди ездят через Оренбург. Мы поехали, не понимая этого, интуитивно, тем самым путем, каким наши воды достигают Каспийского моря. Кама впадает в Волгу. Волга впадает в Каспийское море. И мы, естественно, так, как течет вода, тоже совершили свой сток.

Не могу удержаться, чтобы не рассказать всем давно известный гидрографический анекдот про то, что в Каспий впадает не Волга, а Вишера. Но сначала предыстория.

В 2016 году я стоял в компании жены и нескольких таких же шальных друзей в самой северной точке Пермского края, у подножия горы Саклаим-Сори-Чахль, у истока реки Вишеры – ручья Пазарья.

В месте, где сходятся Пермский край, Свердловская область и республика Коми. В месте, где встречаются Европа и Азия. В месте, откуда начинаются стоки трех великих рек – Вишеры, Печоры и Оби. И откуда они текут в два бассейна – Ледовитого океана и Каспия.

Сюда мы добрались пешком, по горам, с рюкзаками, претерпев некоторые, кажущиеся сейчас незначительными, невзгоды. А до начала пешей части маршрута мы добирались десятки километров, через пороги и перекаты, на судне с воздушной подушкой от слияния Вишеры с рекой Вёлс – в тех местах это уже могучий поток.

Сразу оговорюсь, это территория заповедника, с соответствующими условиями посещения и охраны природы, и условия эти мы неукоснительно соблюдали.

Пеший наш путь начался от места впадения реки Хальсория в Вишеру. А Пазарья – это, стало быть, приток Хальсории. Именно с двух этих стекающих с вершин Северного Урала ручейков и начинает свой путь к Каспию великая и красивейшая Вишера.

И вот я стоял у истока Пазарьи – она буквально сочилась из-под снежника по горной тундре в паре сотен метров от вершины Саклаим-Сори-Чахль – Седловины рассыпанных бус, если переводить с языка манси. На пару сотен метров ниже Пазарья уже начинала пробивать себе в горном склоне русло.

Я стоял и думал. От истока до устья Хальсории я прошел пешком. От устья Вёлса проехал на диковинном транспорте. От Вёлса до Ваи – старого, еще каторжанского лесозаготовительного поселка – я много раз ездил по берегу, но ни разу по воде. От Ваи до Красновишерска, мимо скал-писаниц с охряными рисунками древних людей, между гор и островов, мимо громады камня Ветлан, мимо урочищ на местах гулаговских лесопунктов, мимо алмазоносных притоков, ходил сплавом, плесами и перекатами, на весельном катамаране. От Красновишерска до соликамских предместий, по равнинной Вишере, до слияния с Камой, не ходил никак.

Надо мне, думал я, восполнить этот пробел, сподобиться и пройти от начала до конца хотя бы одну реку. От Седловины рассыпанных бус до равнины неподалеку от поселка Тюлькино.

Так я мерил тогда Вишеру.

А теперь тот самый анекдот. В месте слияния Вишеры и Камы водоток больше у Вишеры. И, якобы по правилам гидрографии, хотя я их не читал и никто, подозреваю, не читал, дальше течет Вишера. Однако дальше течет Кама. Так сложилось исторически.

Кама течет себе и течет – красивая, широкая, величественная, плавная, изобильная, – пока не встречается с Волгой. И опять, в месте их слияния водоток больше у Камы. И по гидрографической, опять же, справедливости, дальше течет та река, что больше. Но историческая справедливость плевать хотела на все другие справедливости вместе взятые. И Волга впадает в Каспийское море.

Однако если мы все же наплюем на справедливость историческую, получится, что в Каспийское море впадает… Вишера.

И это тот самый случай, когда мечта сбывается чем-то большим, нежели она есть.

Я мечтал пройти Вишеру от истока до устья. Я сокрушался по поводу того, что мне не хватает времени, что есть другие цели – другие географические точки, другие вершины и устья, другие пути, нежели скучный путь по равнинной реке от Красновишерска до Тюлькина.

А река меня занесла вон куда. И устье ее оказалось гораздо ниже. И это был совсем не скучный путь. И слились воедино две мечты – Вишера и Каспий.

Что ж, друг мой, поздравляю. Ты прошел в этой жизни хотя бы одну реку. Пешком и на колесах, вплавь и на водном транспорте. По степям и пустыням.

И пускай это лишь вздор и персональное мифотворчество, но для меня это так. Все в мире соединено крепчайшими путами.

Осененный своей догадкой, я и не заметил, как сумерки совсем осели на землю, будто бы темный, бездонный вишерский омут вдруг поглотил нас. Лишь только звезды покачивались где-то в непостижимой вышине, переливчатые, словно отражение на речной ряби.

А в гафурийском Мракове нам, между тем, делать было нечего. Благо, мы знали, где нам есть чего делать. Мы были неподалеку от так называемых Стерлитамакских Шиханов – Торатау, Юрактау, Куштау – трех исполинских гор посреди ровного, вольного участка степи.

Оксане было велено погонять повозку к Шиханам. И она по окраинам города Стерлитамака, через дворы и зады, картофельные поля и проселки таки вывела нас к ним.

Взошла луна, и перед нами внезапно выплыла и полыхнула каменно-рыжими боками громадища шихана Торатау. Парой светлячков бродили вдалеке у самого его подножия такие же неспокойные души, как и мы.

А мы свернули к рощице. По расходящейся кроне ближайшего дерева было очевидно, что это нечто широколиственное. Споро разбив лагерь и приготовив ужин, спустя час мы уже безмятежно спали в тени исполина Торатау.

Итого за день 885 км. Всего 6775 км.

День 13 и последний

Явление блага

Ночь выдалась теплой, тихой, и птицы разгомонились задолго до рассвета. Было уже светло, когда я вылез из палатки. И обомлел. Мы ночевали в очень красивом месте. Мы и до этого ночевали в исключительно красивых местах, но, во-первых, выбирали их осознанно, а во-вторых, это все же была экзотическая красота.

А это место мы нашли в ночной темноте. И от него прямо веяло родным, веяло Уралом. Правда Урал этот был не с детства привычным нашим средним и северным – щетинисто-косматым, звереватым Уралом, а Уралом южным, мягким, сглаженным, но это был Он, со всей своей неуемной силищей.

Вот и сейчас он пер из-под земли троезубным навершием Стерлитамакских Шиханов. Конечно, шиханы – это рифы, я знаю, но их подпирает уже неимоверно могучая уральская толща и совсем рядом дыбится осевой уральский хребет. Поэтому я имею право так считать.

Но шиханы были с одной стороны. А палатки наши стояли сейчас на изумрудном, сочном, будто недавно скошенном, в проблесках росы, лугу. Над нами нависали уже начавшие расползаться кронами, но еще молодые, метров до десяти вверх, дубки.

Это была роща дуба черешчатого – славного, могучего и красивого дерева. У нас в Прикамье такие редкость даже в единичном виде, а уж целой раскидистой рощей – тем более. Тем ценнее было наше везение.

Дубы растягивали во все стороны свои ветви, будто дурковатый физкультурник на утренней зарядке, и ласково шелестели многодольными своими широкими листьями.

Теплый ветерок временами скатывался с крутобокого Торатау, будто детвора на салазках по крутояру, и врезался в мягкие сугробы дубовых крон. И тогда они засыпали наш лагерь мелкими блекловатыми цветами, будто ликующая толпа забрасывала венками триумфатора.

Мы и были триумфаторы. И родина хорошо, загодя подготовилась к наше встрече, начиная праздновать наш успех с самых дальних поприщ.

Завтрак наш смело можно было назвать идиллическим. С одной стороны нависал скалой седой и угрюмый, но добрый шихан Торатау, и от подножия его до нашей рощи седой бородой кучерявилась ковыльная степь. С другой стороны за нашей лужайкой через низкую опушку шиповника виднелись покатые, окладистые, расчлененные небольшими ложбинками поля, а за ними, уже на горизонте, короткой щеточной щетиной тянулся лес. Над ним всходило солнце.

И Торатау, освещаемый этим солнцем преображался, становился желто-розовым, а в проточенных снегами морщинистых ложбинах вспухали бурые полосы, словно капилляры на щеках у старика-выпивохи.

На прощанье мы решили объехать вокруг такой добрый, приютивший нас шихан Торатау. Мы ехали по набитым степным грунтовкам, временами заезжали в рощицы, чтобы затем вырулить у озерца, за которым дорога вилась по сжатому с осени рыжему полю, затем опять приближались прямо к подножию этого исполина, и тогда его тень заслоняла от нас весь свет вообще, и лишь задрав голову можно было увидеть край синего, далекого, непостижимо высокого рядом с громадой шихана неба, где едва угадываемыми точками парили в плавном величии орлы.

В иное время мы бы не отказались взойти на священную вершину Торатау, однако время поджимало.

Про священность это не просто слова. Сам Торатау и его окрестности были священными издревле. Вокруг него раскопано множество городищ и селищ, датируемых начиная с бронзового века. По сути, это часть той древней металлургической провинции, к которой относятся и Каргалы, и пермские чудские рудники, и это не удивительно, ведь Торатау стоит между ними.

На его вершине археологи обнаружили признаки святилища и многочисленные ритуальные предметы. О его важности с древних времен говорит упоминание Торатау в многочисленных эпосах, сказаниях и легендах. Современная культура посвятила Торатау стихи, поэмы, повести и романы. Он увековечен в песнях и пьесах. Он изображен на гербах поселений.

И его священность – это не просто плод вековых, тысячелетних заблуждений и наслоения верований. Хотя его почитали последователи давно исчезнувших культов и ныне здравствующих религий, хотя на нем несколько лет назад служили литургию даже представители Русской православной церкви, он не столько сакрален, сколько символичен.

Торатау – это символ. Как гора Фудзияма, как гора Арарат. Он не влечет к себе всяческих шибздиков, как какая-нибудь гора Кайлас в Тибете, он гораздо больше.

Такое почитание среди всех населяющих Башкирию народов, среди представителей всех религий и вероисповеданий говорит о том, что это место важно не для народов, а для Народа. Что эта гора – живая связь народа с землей, местом, с корнями и чем-то важным и первородным. С тем, что делает людей общностью. С тем, что преобразует слово Люди в слово Мир.

И стереть это место с лица земли – все равно, что вырвать у Народа сердце.

К сожалению, планы такие есть.

Изначально шиханов было четыре. Четвертым был Шахтау. Теперь на его месте дыра в земле, возле которой день и ночь непрерывно длится человечья возня по добыче полезных ископаемых. Местный содовый комбинат срыл шихан Шахтау до основания и теперь грызет землю ниже его подножия, добывая ценное сырье. И скоро догрызется до пустых пород.

И уже зарится на близлежащий шихан Торатау. Пока этому мешают разные охранные статусы. Гора является памятником природы республиканского значения. Она включена в список уникальных геологических объектов России и в список всемирного геологического наследия. Я недаром упоминал, что шиханы будто бы прут из-под земли. Их выдающаяся для древних океанских рифов высота объясняется тем, что их выдавливает вверх тектоническим давлением стык Европы и Азии. В этом их бесспорная для всего научного и геологического мира уникальность.

Но что это все перед всепобеждающим призраком богатства, перед химерическим звоном злата и обманчивым шелестом банкнот? Разве заменят они когда дельцам истаивающие призраки туманных рассветных видов, звона стекающих по весне по источенным склонам горы водопадов, шелеста дубрав, напоенных отданной камнем за ночь теплотой?

Я их не осуждаю. Они не звери и не враги. Они просто иные. Они никто и век их в едином космосе времен, земель, путей и народов будет таким же ничтожным. И еще быстрее истлеют их купюры и истают, как любая гадость, эфемерные прибыли. Они считают, что шиханы не имеют ценности. Уроды всегда так считают. Для урода все малоценно, как малоценен и сам урод.

Но есть и враги. Когда российский министр промышленности заявляет в 2018 году, что шиханы нужно передать в разработку содовым компаниям, мне хочется спросить: кому он служит? Чей он слуга и кто его хозяин?

И чтобы он ни ответил, мне хочется плевать на его слова, втирать их вместе с плевками в грязь. Но он ничего не ответит. И я плюю на его молчание. И, по закону сохранения вещества, в природе сохранится мой плевок, а от вельможи, от его веских словес не останется в природе ничего. НИЧЕГО.

Дав круг у подножия, мы попрощались с Торатау.

Что я могу сделать для тебя, древний старик, как я могу тебе помочь, даже если молебны и литургии сиятельной Церкви не могут остановить нашествие к тебе современных варваров? Мне остается лишь уповать, что слово мое, как и слова многих и многих людей, как и многие и многие молитвы – а все это вместе слово болящей души народа, – возымеет власть. Ибо в начале было слово. И убоится слова всякая скверна.

От Торатау сквозь карьерные разработки на месте бывшего шихана Шахтау мы направились к шиханам Куштау и Юрактау.

Все они находятся друг от друга неподалеку и все по-своему красивы. Юрактау – это конусообразная скалистая обточенная сопка, Куштау вытянут меридионально и чем-то напоминает столовую гору. На нем зимой работает горнолыжный комплекс.

Поездив между шиханами, полюбовавшись со всевозможных видовых точек на них и на вьющуюся у их подножия, будто расшитый башкирским орнаментом поясной кушак, реку Белую, вдохнув пьяного, как башкирский свежеотжатый мед, воздуха, наш экипаж направился в Уфу.

Времени у нас было с запасом, мы даже успели подкрепиться вторым завтраком в придорожном кафе.

Уфа после привольных наших скитаний по безмерным, безрубежным просторам показалась нам чрезмерно, бессмысленно большим мегаполисом. Однако и по ней нам было приятно ехать, обозревая широкие проспекты, чистые улицы, обилие зелени.

Лилю мы забрали возле секс-шопа. Почему-то, где бы и когда мы ни забирали нашу подругу, рядом всегда оказывается секс-шоп. Кто-то всегда ждет у библиотеки, кто-то у секс-шопа. Наверное, таковы у людей их внутренние Оксаны.

Явление точки

Вскоре по хитрой дороге мимо стадиона «Нефтяник», того самого, где местная «Уфа» однажды героически, но безнадежно схлестнулась в матче еврокубка с «Глазго Рейнджерс», продравшись через дорожный ремонт, мы выскользнули на промышленные окраины, а потом и вовсе выбрались за город.

День разгорелся яркий, солнечный, безоблачный, теплый даже для середины нашего уральского мая, и прощаться с Башкирией совсем не хотелось.

Мы, будто оттягивая момент расставания, еще притормозили на придорожном рыночке, купили местный хлеб-самопек, овощи, зелень и копченые спинки белореченского жереха – самобытный местный деликатес.

Отъехав на некоторое расстояние, увидели красивейший луг с уже вымахавшей под пояс травой. Здесь мы и пообедали нехитрыми, доступными всякому путнику башкирскими дарами.

Бросили последний долгий взгляд на отложистые башкирские луга, на ершащиеся по-за ними перелески.

Пока, Башкирия! До скорой с тобой встречи! Тебе невозможно сказать «прощай». Сколько раз я бывал здесь проездом и наездом, колесил вдоль, поперек и сикось-накось. По делам и в праздности. Приезжал на футбол, когда «Уфа» играла дома с моим ныне невинно убиенным, но не сломленным до последних мгновений жизни «Амкаром».

Эти встречи никогда не носили характер оголтелого противостояния и околофутбольного ненавистничества. На поле царил дух соперничества и борьбы, а за его пределами уфимцы были милы и добры. Это вообще свойства жителей Уфы – необыкновенное миролюбие и добросердечность.

Когда «Уфа» только вышла в премьер-лигу и испытывала проблемы с эксплуатацией стадиона, именно Пермь подставила башкирскому клубу свое твердое, надежное плечо. И пермский стадион «Звезда» стал для «Уфы» домашним.

И тем приятнее слышать сейчас, когда смотришь по телевизору матчи российской премьер-лиги с участием футбольного клуба «Уфа», клич неунывающей башкирской торсиды: «Пермь и Уфа всегда будут вместе». Спасибо, братцы, до слез!

А сколько я исходил, излазил, исползал по твоим горам! А сколько исколесил по степям! А сколько еще предстоит!

Но сейчас пора домой, опять все на север и на север.

И пора подводить итоги. Ведь, совершив такое путешествие, невозможно обойтись без итогов. Однако можно просто, что называется, подбить бабки. Подсчитать километраж, расход бензина, количество ночевок под крышей и в палатках, количество истраченных денег в целом и по статьям расходов. Можно даже подсчитать количество путевых ссор и недомолвок и свести дебет с количеством примирений и объяснений.

Но разве для этого мы отправляемся в путь? Разве этого ждем мы в конце? Разве для того возвращаемся? И куда мы возвращаемся – только ли к месту нашего жительства? Ведь жить можно хоть где. А вот завершать путь пристало на родине.

И как сформулировать, в какой момент родина перестает быть просто местожительством?

Я не знаю. И само это слово – родина – сейчас настолько изъедено чрезмерным пафосом, тихие звуки его так заглушены звоном литавр и грохотом маршевых каких-то, неуемных ритмов, слово это так часто звучит со всех экранов из уст настолько позорных персонажей, что я не уверен, нужно ли вообще рассуждать сейчас на эту тему.

Зато я знаю, что нужно делать, чтобы местожительство вдруг преобразилось в родину. Живи честно, смотри прямо. Не зарься на чужое и береги свое. Не кичись силой и защищай слабых. Противься всякому злу и прилагай силы к уменьшению несправедливости. Люби близких, ближних, далеких. Не делай ближнему, близлежащему, окрестному хотя бы хуже, если не можешь лучше. И тогда она окружит тебя, твоя родина, и не отпустит уже никогда, куда бы ты ни уехал, где бы и сколько ты ни был.

Это звучит и буднично, и банально. А потому неприглядно. Однако не бывает неприглядной лжи. Ложь всегда причудлива, цветаста, пышна – в противовес неприглядной, как чистенький, серенький, сиротский рубчик, истине.

Границу Башкирии и Пермского края мы преодолели в тучном поселке пермских нефтяников – Куеде. Здесь мы в последний раз заправились – уже нашим, пермским бензином. Такая же древняя, как Мангышлак и Устюрт, как Кама и Волга, как степь и шиханы Торатау, Куштау, и Юрактау, пермская нефть, будто глоток живой воды, придала нам сил для последнего рывка.

Впереди была Барда – еще одно большое, славное прикамское поселение. Живут в нем преимущественно башкиры.

Как-то мне попалось на глаза исследование, что по результатам анализов генов британцев самая родственная им гаплогруппа оказалась у башкир. А наибольшая концентрация «британской» гаплогруппы – именно у бардинских башкир. Вот так! Теперь и думайте, откуда взялся Стоунхендж. Ведь, если рассудить здраво, откуда же еще?!

Как среди военных Советского Союза и жителей южного Прикаспия бытовала поговорка: «Есть на свете три дыры – Термез, Кушка и Мары», так и в Пермском крае есть поговорка: «Орда, Барда и Куеда – все большие города». Она отражает ситуацию: полосой от Перми по направлению к югу тянется череда башкирских и татарских поселений.

Уже упоминавшаяся Барда вообще практически мононациональна. И это невероятно обогащает нашу пермскую землю. Пермский край вообще уникальный субъект – по количеству коренных народов он второй в России после прикаспийского Дагестана. Русские, татары, башкиры, удмурты, коми-пермяки, коми-язьвенцы, марийцы, чуваши и, увы, последняя коренная семья вишерских манси – Бахтияровых.

Все эти народы для Прикамья – коренные. Историки могут спорить о времени проникновения новгородцев на Колву и Каму, говорить про татарские государственные образования – орды. Я не буду спорить с историками. И не буду спорить со смыслом. Все народы откуда-то куда-то пришли. И лишь коми-пермяк, если верить стенду Кудымкарского краеведческого музея, сразу же «произошел под грибом».

А по смыслу – в Прикамье девять коренных народов. И потому в Прикамье не было и нет никаких национальных конфликтов. Иного коми-пермяка от русского отличит только наметанный местный глаз. Татары ходят к своим русским друзьям праздновать Пасху, а все они, вместе с башкирами и удмуртами, празднуют Сабантуй. И дни рождения, и крестины, и поминки отмечают вместе. И новоселья, и посевную, и сбор урожая. «Водка пить – земля валяться», – весело говорят у нас.

В смешанных семьях к детям на Новый год приходят и Дед Мороз и Кыш Бабай, а чудо-богатырями, защищающими родную землю, помимо Алеши, Добрыни и Ильи, являются грозные Пера и Кудым-Ош. И уже много веков идет непрерывный бой за сердце красавицы Вишеры между могучими каменными стражами севера – Полюдом и Ветланом.

А еще атаман Ермак, начав свой поход из строгановских пермских владений и утонув в хладных водах Иртыша, стягивает могучими плечами века подряд его берега, скрепляя Русь и Сибирь, соединяя их в Россию здесь, на Урале.

И вот уже осталась позади и Барда, и вскоре нас выкинуло с прямой, но узкой региональной дороги на широченное цельнотканое полотно федеральной трассы.

В расходящихся солнечных лучах была видна Пермь. Совсем не та Пермь, что мы покидали тринадцать дней назад. Она была чиста и умыта, она вся зацвела и оделась в зеленое, будто прибралась и нарядилась к нашему приезду.

Однако мы не чувствовали себя триумфаторами. Мы сидели в машине, на стоянке возле дома, и хотя наши тела затекли от долгой дороги, выходить не спешили.

Мы сидели и молчали. Молчала и навигаторша Оксана. Мы ждали ее неизменного «Вы приехали» как сигнала, как точки в окончании этого повествования. Но, похоже, Оксане тоже было жаль расставаться с этой дорогой, ей хотелось продолжать путь.

А путь привел нас домой. Теперь нам предстояло переступить порог, но лишь для того, чтобы взлелеять новый замысел. Ибо хоть этот наш путь и был завершен, но много ли мы прошли?

Изрядно, если измерять лишь расстоянием, и чуть-чуть, если целой жизнью.

Многое ли мы постигли? Немногое по сравнению с тем, на что нацеливались. И ничтожное по сравнению с тем, что могли бы.

Но раз за разом, покидая пределы обжитого, мы делаем маленький шаг. И из этих крохотных шажочков неизменно складывается тот путь, которым меряет человек эту планету и масштабирует под себя мир. Чем больше шагов – тем больше мир.

Итого за день 670 км. Всего 7445 км.

Content

Алексей Рачунь
Почему Мангышлак

Вступление в Мангышлак

День 1

Явление неба

День 2

Явление утра

Явление земли

День 3

Явление притчи

Явление страсти

День 4

Явление соли

Явление орды

Явление аромата

День 5

Явление неявленного

Явление города

День 6

Явление уклада

Явление ничего

День 7

Явление признаков

Явление космоса

День 8

Явление концерта

Явление ветра

Явление чуда

Явление воды

День 9

Явление потери

Явление рвачества

Явление огня

День 10

Явление миражей

Явление перепутья

Явление клыков

Явление немого

Явление края

Явление решения

День 11

Явление послания

Явление порога

Явление государства

Явление миров

Явление святости

День 12

Явление прошлого

Явление позора

Явление цивилизации

Явление долга

Явление причины

День 13 и последний

Явление блага

Явление точки