Михаил Бару

Скатерть английской королевы

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Иной раз копаешься в истории какого-нибудь заштатного городка Рязанской или Вологодской губернии, рассматриваешь в лупу давно поросшее быльем, но все еще кровоточащее и думаешь: что же было хорошего… Сначала воевали между собой, потом пришли монголы с татарами, потом терпели их и в промежутках воевали между собой, потом растворили в себе татар и началась опричнина. Терпели ее, висели на дыбах, варились в кипятке и клали головы на плаху. Потом опричнина кончилась и началась Смута, когда пришлось терпеть поляков, казаков и успевать еще воевать между собой. Потом прогнали поляков, растворили казаков и стали раскалываться. Убегали в дремучие леса и заживо горели в срубах. Потом стали воевать со шведами, турками, австрияками, поляками, дохнуть как мухи на строительстве новой столицы и служить в армии, пока не убьют или не забьют шпицрутенами. И при этом успевали гнуть спину на барщине, приносить оброк, перебиваться с хлеба на квас, терпеть, когда тебя секут на конюшне или твою жену наряжают вакханкой и ведут к барину в опочивальню. Потом пришли французы, и снова пришлось идти в атаку, умирать, но не сдаваться, колоть штыками, брать Париж и возвращаться к барщине и розгам на конюшне. Потом еще терпели, терпели… и стали бросать бомбы, убили того, кто освободил, но без земли, убили… убили… убили… Потом пришли большевики, стали терпеть их и на Колыме вспоминать, как было хорошо, когда на конюшне… Потом пришли немцы… Потом снова… Потом думали, что вот сейчас уж точно увидим небо в алмазах, но алмазы кто-то успел… и осталось только голое небо. Господи, да что же было хорошего?! Разве только гениальная литература о том, что все плохо, военные оркестры, играющие вальсы в городском саду перед отправкой на фронт, любительские спектакли, после которых были танцы, ледяное шампанское в буфете и бой конфетти, маковые пряники, тридевять земель, за которые можно убежать, чудом дошедшее письмо с фронта или из лагеря о том, что жив, теплые шерстяные носки ручной вязки и леденцы на палочке. И еще мечты о том, что все будет хорошо или уже было, но мы не заметили. Впрочем, если как следует поискать в том, что давно поросло быльем, то можно…

КАК МАЛЫЕ РЕБЯТА ГОРОХ ВОРОВАЛИ

Каждому писателю хочется начать свой рассказ, или повесть, или роман с какой-нибудь особенной, эффектной фразы, после которой читатель уже ни за что не сможет оторваться от повествования. Хорошо, если ты рассказываешь о Париже или о Мадриде. Про Париж и говорить нечего. Просто берешь в качестве эпиграфа строчку Бродского «В Париже, ночью, в ресторане…», и она за собой сама дальше потащит твой рассказ, как на веревочке. Да и с Мадридом ничуть не сложнее. «Ах, наконец достигли мы ворот Мадрита! Скоро я полечу по улицам знакомым, усы плащом закрыв, а брови шляпой». Да будь ты хоть бритый бухгалтер преклонных годов в засаленном халате и шлепанцах, а все равно подкрутишь несуществующие усы, залихватски заломишь бровь, запахнешься халатом и полетишь за автором по незнакомым улицам. Ты найди такую фразу, когда станешь рассказывать о райцентре Сергач в Нижегородской губернии. Тут хоть наизнанку вывернись, хоть всего Бродского перетряси и всего Пушкина…

Хотя… если уж зашла речь о Пушкине, то в одной всем известной с детства пушкинской повести написано, что «Андрей Гаврилович, изумленный неожиданным запросом, в тот же день написал в ответ довольно грубое отношение, в коем объявлял он, что сельцо Кистеневка досталось ему по смерти покойного его родителя…». Здесь заинтригованный читатель непременно должен спросить: при чем здесь сельцо Кистеневка, если автор завел речь о городе Сергач и… Всему свое время, отвечу я, будет и про сельцо Кистеневка, а пока начну с самого начала.

Столица Припьянья

С самого начала надо сказать, что Сергач – столица. Его называют столицей Припьянья. Такие слова с двумя мягкими знаками надо, конечно, произносить на трезвую голову. С другой стороны, как его еще назвать, если это единственный город, расположенный в бассейне реки Пьяны. И реку эту тоже никак по-другому не назвать – она течет точно пьяная. От устья до истока чуть больше шестидесяти километров, а общая длина почти в семь раз больше. Ее по этому поводу даже занесли в Книгу рекордов Гиннесса, как самую извилистую реку в мире[1]. Во времена доисторические, когда в этих местах никто, кроме медведей, рысей, волков, кабанов и лосей, не жил, росли здесь липовые и дубовые леса. Теперь их почти все извели. Остались лишь небольшие участки того самого леса в трех или четырех местах, да возле села Крутец, что в тридцати километрах от Сергача, растут несколько трехсотлетних дубов[2].

Во времена, близкие к историческим, сюда заниматься земледелием, охотой и рыболовством пришли эрзяне и мокшане, которых пришедшие позже славяне стали называть мордвой. С тех времен остались стоять на окраине Сергача курганы, которые местные жители старались, особенно в сумерки и по ночам, обходить стороной. Молва приписывала курганы Ивану Грозному. Дескать, шел он брать Казань и велел насыпать курганы. Ну а кому же еще их приписать, если не царю? Это же курганы, а не куличики из песка. Думали так долго, пока в конце девятнадцатого века археологи их не раскопали. Оказалось, что это древнемордовские могильники второго века. Нашли в них бронзовые браслеты, железные мечи, наконечники стрел и все, что полагается находить в таких случаях.

Следующую тысячу лет в предыстории Сергача можно пропустить. Кроме обычной жизни, не происходило ничего, и это ничего было лучшим из того, что могло происходить. Ловили рыбу, пахали землю, ходили на медведя и уносили от него ноги, били белку, куницу, охотились на рысь и кабана, собирали мед и варили пиво, которое текло по усам.

В начале тринадцатого века время пошло быстрее. Припьянье стало заселяться русскими. Заселялись русские осторожно, поскольку опасались близкого соседства с мордвой, а заселившись, стали уже вместе с мордвой опасаться монголов, которых приводили в эти места Батый и Субэдэй. Пришлось построить целую оборонительную линию, состоявшую из маленьких острогов, по левым берегам Пьяны, Теши и Суры. Остроги были не столько оборонительными, сколько сигнальными. Гарнизоны в них были небольшие. Как увидят неприятеля, так посылают гонца в другой острог, расположенный верст за десять от этого. Гонец скакал по специальной дороге, минуя защитные завалы из подсеченных деревьев и частоколы из заостренных бревен у бродов. Скакал быстро. Весть о появившемся неприятеле доходила до Нижнего и Мурома в тот же день, а до Москвы – на следующий. В сторожевые дозоры ходили круглосуточно. Состав гарнизонов был многонациональный – русские, мордва, татары. И по сей день, спустя восемь веков, вдоль этой оборонительной линии расположены русские, мордовские и татарские деревни.

Весной 1337 года в эти места двинулся с большим войском татарский хан Арапша, состоявший на службе у Мамая. Судя по описанию русских летописцев, это был татарский Бонапарт: «карла станом, но великан мужеством, хитр на войне и свиреп до крайности». Строго говоря, полчищ Арапши никто пока не видел, но слухи поползли упорные. Нижегородский князь Дмитрий Константинович, известившись об этих полчищах, послал гонца в Москву к своему зятю, великому князю Дмитрию Ивановичу. Московский князь незамедлительно прибыл на помощь нижегородцам с большим войском, постоял, постоял… и убыл обратно, не дождавшись Арапшу. Князь, однако, оставил муромские, владимирские, ярославские, юрьевские и переяславские полки вместе с их воеводами. Нижегородский князь присоединил к этому войску суздальцев и нижегородских дружинников. Вся эта соединенная рать выдвинулась за реку Пьяну и стала ждать Арапшу с его войском. Тот, однако, и не думал появляться. Ходили слухи, что он далеко, на притоке Донца. Дело было в середине июля. Ходить дозором в кольчуге, в шлеме, в кольчужных рукавицах, с боевым топором, щитом, луком, копьем, да еще и волочить за собой тяжеленный меч… Короче говоря, все расслабились и «аки в бане растрепахуся». Еще и пить начали так, точно Арапшу с его войском уже победили. Летописец, обливаясь слезами, отмечал: «Любляху же пьянство зело, когда где находили пиво, и мед, и вино упивахуся без меры. Глаголили, что каждый из них с сотней татар справится».

И доглаголились. На исходе второй недели ожидания Арапша, проведенный мордовскими князьями к месту стоянки русских войск, ударил сразу с пяти направлений. Полуголые и пьяные, русские воины бросились врассыпную. Один из нижегородских князей был зарублен, самый главный нижегородский князь Дмитрий Константинович бежал со своими боярами не останавливаясь до самого Суздаля, а татары через три дня после Пьянского побоища объявились под стенами Нижнего Новгорода. «И бысть на всех ужас велий и страх мног, и изнемогоши вси…»

Какое это имеет отношение к городу Сергач, спросит читатель? А такое, отвечу я, что, по преданию, вдовы и дети нижегородских воинов, погибших в битве, вернулись на место их захоронения и основали село с говорящим названием Кладбищи, а уж рядом с этим селом и вырос впоследствии город Сергач.

Человек по имени Серга

Как и у всякого уважающего себя русского города, у Сергача есть не одна и не две легенды, рассказывающие о происхождении его названия. По первой легенде, на месте деревни, из которой потом вырос Сергач, стояла часовня во имя Сергия Радонежского. От часовни пошло название деревни Сергиевка, а от деревни – города. Вторая легенда говорит о том, что первым жителем будущего города был человек по имени Серга, названный так потому, что носил в ухе серьгу. Серга вообще не собирался быть первопоселенцем, а жил отшельником, но не один, а с медведем. Медведь был обучен разным смешным фокусам и редких гостей отшельника потешал как мог, поскольку, в отличие от отшельника, очень скучал в этой глуши. По третьей легенде… Впрочем, она скорее не третья, а разновидность второй. Так вот, по ней, первопоселенцем был не Серга с медведем, а мордвин Сергас. Был он бортником, то есть отбирал мед у диких пчел[3]. Жил без медведя. Медведь в такой профессии не помощник. Это как же получается – сначала отбери мед у пчел, а потом у медведя… Сергас дал свое имя не только городу, но и речке, которая теперь называется Сергачкой. По третьей легенде, название города тюркского происхождения и означает желтое дерево – сарыагач. Как раз на южной стороне холма, где начинался Сергач, в сильную засуху вся листва желтая уже в середине лета – почвы там мало, и близко к поверхности подходит известняк. Местные татары, особенно те, кто плохо говорит по-русски, нет-нет да и назовут Сергач Сарыгачем. Четвертая легенда уже ближе к фактам. В Никоновской летописи, в «Повести о прихождении Тохтамыша на Москву», Сергач упоминается под именем Сернач. Почему Сернач… Должно быть, в четырнадцатом веке в том месте водилось много серн, на которых охотились местные жители, или было месторождение серы – ценного сырья для производства пороха. Может, просто летописец перепутал одну букву. Впрочем, это уже будут пятая и шестая версии. Куда их девать… Остановимся на Никоновской летописи, по которой Сергач существует с 1382 года. Скорее всего, город был тогда маленьким острогом, выполнявшим сторожевую службу. После взятия Казани войсками Ивана Грозного нужда в Сергаче отпала, и он… исчез. То ли был архивирован и перемещен из корневой папки в какую-нибудь подпапку, то ли бревна частокола, которыми он был окружен, растащили местные жители, то ли просто сгнил на корню, – так или иначе из летописей Сергач на какое-то время пропал.

Второй раз он родился как деревня боярина Бориса Ивановича Морозова. В 1649 году он упоминается в наказе, который был выдан Любиму Осанову, приказчику, посланному управлять этой частью обширных морозовских владений. Борис Иванович был первостатейным скопидомом хозяйственным боярином и перво-наперво наказывал Любиму «переписать в деревне Сергач с починками и деревнями крестьянские и бобыльские дворы, и во дворах людей, и их детей, и братей, и племянников, и внучат, и зятей, и приемышев, и соседей, и подсоседников, и захребетников, всех по именам с отцы и прозвищи, и что под каждым крестьянским тягла». Будь воля Морозова – он велел бы не только приемышей, но и мышей переписать, чтобы потом обложить их податями. Мало того, велено было Любиму следить, чтобы «вотчины моей в деревне Сергаче с деревнями и починки крестьяне мои и бобыли на продажу вин не седали, табаку б не держали, и не пили, и не продавали, и зернью и картами не играли, и на кабаках не пропивались». Пьяниц, самогонщиков, курящих, в азартные игры играющих приказано «бить батоги нещадно, и давать на поруки, а будет хто не уймется, и его бить кнутом».

Какие там карты и зернь… Покурить морозовскому крестьянину было не на что и некогда. Семнадцатый век в истории России назовут бунташным, а в истории Сергача – поташным. Тысячи и тысячи крестьян в приволжских владениях боярина с утра и до ночи валили и жгли лес, добывая из древесной золы поташ. Сергач был центром поташного производства, больше похожего на добычу, чем на производство, – настолько было оно примитивно. И все же лучше сергачского поташа в тогдашней России не делали. Десятками тысяч пудов везли его в Нижний, из Нижнего в Вологду, из Вологды в Архангельск, а оттуда морем в Голландию, Германию и Англию. Людей не хватало, и потому в эти края присылали пойманных беглых, ссыльных и крестьян из других морозовских вотчин. Одно время Сергач и его окрестности даже называли «ближней Сибирью». В каком-то смысле это была даже и не Сибирь, а Крайний Север, поскольку все необходимое для жизни, а точнее, для существования «работных людей», включая муку, сухари, одежду, овес для лошадей, привозилось со стороны. Пахать землю, сеять рожь и овес на месте сведенных лесов стали гораздо позднее. В 1672 году поташа было продано на экспорт семьдесят тысяч пудов. Даже страшно представить себе, сколько ради этого количества поташа было вырублено леса. Про диких пчел и мед можно было забыть. Впрочем, это уже было в те времена, когда вотчины Морозова после смерти его самого и его жены перешли обратно в казну. В семидесятые годы семнадцатого века даже была организована Сергацкая поташная волость.

Танцы с бубном

Был, однако, и еще один промысел у сергачан. Его ни Морозов, ни власти не поощряли. Еще при Иване Грозном архиереи на Стоглавом соборе жаловались на сергачан, говоря, что они «поганскими обычаями кормяща и храняща медведя на глумление и на прельщение простейших человек[4]… велию беду на христианство наводят». Жаловались, жаловались, а все без толку. Приносили сергачане из лесу медвежат и дрессировали их долгими зимними вечерами, когда в поташном промысле наступал перерыв.

Дрессированный медведь мог дать целое представление. Не один, конечно, а с помощью поводыря, его прибауток весьма рискованного свойства, которыми он сопровождал медвежьи номера, бубна и мальчонки, изображающего козу и обряженного для такой роли в белый балахон с рогами. Помимо танцев с бубном показывал медведь, как малые ребята горох воровали, как у мишки с похмелья голова болит, как поп обедню служил, как теща зятю блины пекла, угорела и повалилась, как девки в зеркало смотрятся, как от женихов закрываются, как их же из-под ручки высматривают. Медведь мог представить даже сложносочиненное – как бабы в баню ходили, на полок забирались, на спинке валялись, веничком махали, животы протирали. И это не все. Еще ходили как карлы и старики, изображали хромых, умели приволакивать ногу, подражать судьям, когда они сидят за судейским столом[5], и показывали, как жена милого мужа приголубливает. Поднесут медведю жбан с пивом, вином ли – он выпьет, жбан отдаст и поклонится.

С этим нехитрым репертуаром ходили сергачане по деревням, селам и ярмаркам всей Центральной России, доходили до Урала и Кавказских гор, а в Европе добирались до Италии и даже до Англии. Вернувшись из заграницы, мог медведь показывать, как английские лорды в парламенте дерутся, как итальянцы спагетти друг другу на уши вешают, как толстые немецкие бюргерши книксен делают, как… Воля ваша, но во всех заграничных гастролях удивительно мне не то, что мужик с медведем добирался до Англии или Италии, а то, что он возвращался домой, чтобы снова быть крепостным боярина ли Морозова, царя ли Алексея Михайловича или Петра Алексеевича.

Медвежьим промыслом занимались в Сергаче очень многие. В некоторых семьях было не по одному, а по два медведя. На городском рынке даже был ряд, где торговали медвежатами. Девять месяцев в году ходили по миру медвежатник[6] со своим медведем и мальчиком, представляющим козу, а на десятый, ближе к зиме, начинали домой собираться. Шли осторожно – города, тем более столичные, обходили десятой дорогой. Не дай бог нарваться на станового пристава. Зарабатывали хорошо. Часть денег уже из дальних стран посылали домой, опасаясь не совладать с собой и пропить, прогулять, а часть приносили сами. Тех денег, что зарабатывали за сезон, хватало бы надолго, кабы… нет, не водка, а страсть к вольной жизни, к бродяжничеству. Как начнет таять снег – так и станет медвежатник собираться в дорогу.

И еще. В обширной программе медвежьих номеров был один «военный». Медведь брал палку на плечо и с ней маршировал, подражая солдатам-новобранцам, которых учат ружейным приемам. С этим номером связана история, без которой не обходится ни один рассказ о Сергаче. Рассказал ее Мельников-Печерский в романе «На горах». Может, этого и не было вовсе, а Павел Иванович все выдумал, но «когда французы из московского полымя попали на русский мороз, забирали их тогда в плен сплошь да рядышком, и тех полонянников по разным городам на житье рассылали. И в Сергач сколько-то офицеров попало, полковник даже один. На зиму в город помещики съехались, ознакомились с французами и по русскому добродушию приютили их, приголубили. Полонянникам не житье, а масленица, а тут подоспела и настоящая весела, честна Масленица, Семикова племянница. Сегодня блины, завтра блины – конца пированьям нет. И разговорились пленники с радушными хозяевами про то, что летом надо ждать. „Не забудет, говорят, Наполеон своего сраму, новое войско сберет, опять на Россию нагрянет, а у вас все истощено, весь молодой народ забран в полки – не сдобровать вам, не справиться“. Капитан-исправник случился тут, говорит он французам: „Правда ваша, много народу у нас на войну ушло, да это беда еще невеликая, медведей полки на французов пошлем“. Пленники смеются, а исправник уверяет их: самому-де велено к весне полк медведей обучить и что его новобранцы маленько к службе уж привыкли – военный артикул дружно выкидывают. Послезавтра милости просим ко мне на блины, медвежий баталион на смотр вам представлю“. А медвежатники по белу свету шатались только летней порой, зимой-то все дома. Повестили им от исправника, вели бы медведей в город к такому-то дню. Навели зверей с тысячу, поставили рядами, стали их заставлять палки на плечо вскидывать, показывать, как малы ребята горох воровали. А исправник французам: „Это, говорит, ружейным приемам да по-егерски ползать они обучаются“. Диву французы дались, домой отписали: сами-де своими глазами медвежий баталион видели. С той, видно, поры французы медведями нас и стали звать».

Вот вы, прочитав эту историю, небось, только усмехнулись да подумали, что Мельников-Печерский на то и писатель, чтобы сочинять, а мне экскурсовод Наталья Николаевна Сидорова[7] в Сергачском краеведческом музее разве что не поклялась, что это факт исторический, и даже потом показала место на Базарной площади, где этот медвежий парад проходил.

К концу девятнадцатого века медвежий промысел почти прекратился. Церковь и правительство его искореняли, искореняли и искоренили совсем. Да и уходить из дому и бродить с медведем по Российской империи, и даже доходить с ним до Англии, было не в пример сложнее, чем по Московскому царству. В декабре 1886 года высочайшим повелением окончательный срок прекращения промысла был указан в пять лет. Означало это одно – всех медведей нужно было… Их и убили, свезя в овраг за городом. Правда, в самом Сергаче к тому времени было уже немного медведей – больше по окрестным деревням, но и тех, что жили по деревням, тоже истребили.

Однако мы забежали слишком далеко вперед, пропустив восемнадцатый век, в котором Сергач 5 сентября 1779 года из села превратился в город по указу Екатерины Великой. Не то чтобы Сергач в это время бурно развивался и в нем процветали ремесла и науки – вовсе нет. Просто был он казенным селом, а не принадлежал какому-нибудь помещику. Вот и сделали его уездным городом, а на гербе поместили медведя, стоящего на задних лапах. Означало это, что «того рода зверей в окрестностях города довольно».

Под своим знаменем

Новорожденному городу была дана такая характеристика, которую, ей-богу, лучше было бы не давать. «Новоучрежденный в Нижегородском наместничестве город Сергач, преобразованный из села бывшего ведомства поташной конторы: купцов – 69, мещан – 37, крестьян поташного ведомства – 827 душ. Деревянного казенного строения: корпус присутственных мест, кладовая для денежной казны, колодничья тюрьма, соляные магазины всего числом три амбара, для поставки казенного вина подвал. Торгов, промыслов и рукоделий никаких не имеется, а посему так же и по строению своему, настоящим городом назвать не можно. К дальнейшей торговле особых способностей не имеется».

Ни рукоделий, ни способностей к торговле… Между тем рукоделия в Сергаче были. Местные лапти отменного качества славились на все Поволжье. Если бы русский царь был из крестьян, то и к царскому двору такие лапти не стыдно было бы поставлять. Плести их умели все от мала до велика. Девочки еще и ходить не умели, а уже слабыми своими ручонками сплетали себе и братьям лапоточки «на первый шажок». Зимой лапти плели даже ученые медведи, которых мучила бессонница. На женскую ногу лапти плели прямые, а на мужскую – кривые. Из бересты плели ступанцы, а из веревок – «шептуны». Были лапти из прядок конопли и назывались «оборы». Лаптей плели столько, что их возами везли на Нижегородскую ярмарку. Кроме лаптей вязали в свободное от полевых работ время носки и варежки. Те, кто не вязал носки и варежки, валяли валенки. Вообще брались за любые ремесла, поскольку с полевыми работами были сложности. Полевые работы, как известно, хорошо проводить в поле, а вот с полями-то у местных крестьян все было плохо. Вернее, с полями хорошо, а без них плохо. Большая часть земель в уезде принадлежала помещикам. Поташный промысел к началу девятнадцатого века захирел, и надо было заниматься земледелием, а земли для этих занятий у крестьянина в достаточном количестве как раз и не было. От такой жизни не только медведей начнешь дрессировать, но и сам будешь смотреть на всех медведем.

В двенадцатом году сергачанам удалось пройтись по Европе без медведей, но с оружием в руках. Дошли они до Германии и принимали участие во взятии Дрездена. Шли под своим знаменем, на котором был вышит медведь, держащий в правой передней лапе боевой топор. Это знамя потом долго хранилось в городском Владимирском соборе, пока в тридцатых годах прошлого века собор не был закрыт. Тогда знамя из собора и пропало.

После того как ополченцы вернулись домой, снова начались бесконечные лапти, вязаные носки, валенки и дрессировка медведей. Сергач жил жизнью обычного русского уездного города – пыльного, затканного по углам паутиной, сонного и до того скучного, что в нем, случалось, даже мухи дохли от недостатка развлечений. Одно время городская шестигласная дума по предложению городского головы даже решала вопрос, а не впасть ли в спячку всем городом до лучших времен, и многие горячо поддержали это предложение – особенно медведи, жившие почти в каждом доме. Впрочем, от этой идеи отказались. Во-первых, потому, что представлялось невозможным уложить спать всех малых ребят разом – кто-нибудь из них не ровен час не заснет, станет бегать с другими такими же сорванцами по городу, да, не приведи господь, у них в руках окажутся спички… Во-вторых, боялись того, что скажет по этому поводу губернатор в Нижнем Новгороде, не пойдут ли кривотолки, не усмотрят ли в этом вольтерьянства, не захотят ли соседние уезды присоединиться к такому начинанию, не пришлют ли комиссию из самого Санкт-Петербурга разбираться, не выяснится ли, что подряды на ремонт городских улиц давно взяты, а булыжных мостовых как не было, так и… И в-третьих, никак не могли между собой договориться о том, что считать лучшими временами и на какой срок надо засыпать. По всему выходило, что столько проспать не только человек, но даже и медведь не в состоянии.

Между тем город хоть и в полудреме, но рос. Образовались три новые улицы – Зайчиха, Острожная и Перекувырдиха. Они и сейчас есть, только называются по-другому. Перекувырдиха – теперь Театральная, потому как в первые годы советской власти на ней стояло здание народного театра. Здания давно уж нет – оно сгорело в конце двадцатых, но улица с тех самых пор Театральная. Не Урицкого, не Свердлова – и слава богу. Зайчиха – теперь Горького. Не знаю почему. Может, потому что Горький… потому что Свердлов, потому что Урицкий, потому что Калинин и Ленин. Что же до Острожной, то она носит название Пушкинской – и не просто так.

Сельцо Кистенево

В 1830 году Александр Сергеевич проезжал через Сергач по пути в Болдино. Ну, скажет читатель, таких городов, через которые проезжал поэт, много. Небось, проехал не останавливаясь или остановился на часок, съел в местном трактире «щи с слоеным пирожком, нарочно сберегаемым для проезжающих в течение нескольких неделей, мозги с горошком», напился чаю, выглянул в окно, засиженное мухами, увидел там свежую, как розан, уездную барышню, обходящую огромную лужу, в которой плескались утки и лежала бревном свинья, вздохнул, цыкнул зубом и поехал себе дальше. Из этого факта, конечно, можно вывести примечание к десятому тому полного собрания сочинений и писем Пушкина или даже написать отдельную статью, если подробно разобрать, из чего состояли щи в трактире и какой породы была свинья, валявшаяся в луже, но мы оставим это филологам, которых хлебом не корми, а дай написать статью в ученом журнале.

Пушкин приезжал в Сергач два раза. Местный житель или экскурсовод в музее сказали бы «неоднократно». Было у него дело в Сергачском уездном суде, от которого самым прямым образом зависело его семейное счастье и благополучие. Отец поэта выделил ему две сотни душ в сельце Кистеневе, которые Александр Сергеевич намеревался как можно быстрее заложить, чтобы на вырученные деньги заказать Наталье Николаевне свадебное платье, фату, фотографа, карету с кольцами на крыше, оплатить банкет в «Яре», цыганский хор… Короче говоря, надо было Кистенево срочно закладывать, а прежде чем заложить, необходимо было вступить во владение, а чтобы вступить, надо оформить бумаги, бумаги и еще раз бумаги. Было отчего прийти в отчаяние. Тут наступает болдинская осень, тут Кистенево, тут крестьяне, у которых надо принимать присягу, тут черт ногу сломит в этих бумагах, гори они огнем. Когда, спрашивается, без пяти минут новобрачному этими скучными делами заниматься? Пушкин поручил это поверенному – писарю болдинской вотчинной конторы Петру Кирееву – и выдал необходимую доверенность, но, как человек неопытный в таких делах, совершенно упустил из виду, что доверенность надо заверить, а вот для этого необходимо было приехать в Сергач. От Болдино до Сергача в те времена, да и сейчас, было около полусотни верст. Два раза приезжал Пушкин в Сергач – в конце сентября и в начале октября. Мог бы и больше, принимая во внимание ту скорость, с которой рассматривают дела уездные суды в те времена… да и сейчас. К счастью, соседка Пушкина, Пелагея Ивановна Ермолова, была тещей председателя уездного суда Александра Федоровича Дедюкина, и потому все оформили быстро.

Доподлинно известно, что в один из приездов показывали Александру Сергеевичу ученого медведя. Теперь берем этого медведя, складываем с сельцом Кистенево, с Сергачом – и получаем деревню Кистеневку, медведя, которому выстрелил в ухо француз Дефорж, помещика Троекурова, играющего с медвежатами, и наконец повесть «Дубровский».

Во время своих приездов в Сергач Пушкин останавливался в доме помещика Приклонского, своего дальнего родственника и предводителя уездного дворянства. У того было в Сергаче три дома. Тот, в котором останавливался Пушкин, до наших дней не достоял. То есть он мог бы, если бы ремонт, если бы замена сгнивших бревен и новая крыша, если бы штукатурка… Дом развалился бы и сам, но в семидесятые годы его снесли, чтобы построить общежитие. Те же самые власти (только это была уже другая рука властей – не левая, которая сносила дом, а правая) некоторое время спустя захотели повесить мемориальную доску на доме, в котором останавливался великий поэт. Дома не было, но рука, которая хотела повесить доску, чесалась немилосердно. И повесили. Правда, на другой дом, построенный через двадцать лет после смерти Пушкина, но тоже принадлежавший семье Приклонских. Так она там и висит, и на ней все как следует быть – и барельеф с кудрявой головой, и гусиное перо, и раскрытая книга, и открытая чернильница. Кстати, улица, на которой этот дом стоит, не Пушкинская, а Гайдара.

Не то мне удивительно, что доску повесили не на том доме, а то, что за много лет ни один сергачанин, ни одна сергачанка, ни даже маленькие сергунчики, которым всегда до всего есть дело, не приписали частицу «не» к глаголу «останавливался». И висит-то доска довольно низко. Возьми фломастер и… Не берут. И это, как мне кажется, даже хуже, чем доску сорвали бы вовсе.

О Сергаче времен Пушкина рассказывать долго нечего. Дворцов, многоглавых соборов, домов с колоннами там не было. Были одноэтажная кирпичная больница на десять коек, одиннадцать улиц, полторы дюжины попов, четыре казенных здания, пять магазинов, три церкви, два с половиной десятка дворян, винный погреб, семь кирпичных заводов, двести военных, кожевенный завод, ни одного учебного заведения, семьдесят пять купцов, три с половиной сотни мещан и около двух тысяч дворовых и крестьян.

Ближе к концу девятнадцатого века к кирпичным и кожевенному заводам прибавился пивоваренный, который построил в Сергаче немец Г. К. Дик. Воду для приготовления пива брали в роднике, а родник находился аккурат на том самом месте, где в незапамятные времена стояла часовня во имя Сергия Радонежского, с которой, по легенде, и начался Сергач. Был еще и мыловаренный…

Честно говоря, я с гораздо большим удовольствием рассказал бы не про мыловаренный завод, а о том, что жил в то время в Сергаче какой-нибудь чудак, построивший воздушный шар и запустивший в первый полет ученого медведя, который не только ел мед на протяжении всего полета, но и записывал в специальную книжку показания термометра и барометра, или о том, что в пиве, произведенном на заводе Дика, все пузырьки были шампанскими и оно обладало таким тонким и неповторимым вкусом, что получило большую золотую медаль на выставке в Париже, или о том, что местные ювелиры делали яйца ничуть не хуже, чем в мастерской Карла Фаберже, и даже умудрились изготовить яйцо с двумя желтками, которое подарили царю на Пасху, но… не делали, не изготовляли, не умудрялись и не дарили. В «Нижегородских губернских ведомостях» от 20 мая 1887 года о Сергаче было написано: «Особенность Сергача – это на каждой трубе дырявый горшок производства купцов Белодуриных». Уж лучше бы просто обругали, ей-богу.

В тех же губернских ведомостях через два года в «Росписи прихода и расхода» записано, что на содержание тюрьмы в Сергаче из городского бюджета было отпущено 575 рублей, на народное образование – 160 рублей, на благоустройство города – 50 рублей, на ремонт общественных зданий – 25 рублей. Если пересчитать все это на стоимость офицерских сапог в то время, то выходило, что на народное образование отпускали восемь пар сапог, а на благоустройство – две с половиной пары. Если считать в хороших лошадях, то образование стоило всего одну лошадь или около двух с половиной коров. Зато на тюрьму отпускали две лошади, два парадных офицерских мундира, две пары парадных сапог, две пары золоченых офицерских эполет, две сабли и полторы пары шпор.

Мыла и пива в Сергаче было достаточно, а вот хлеба не хватало. То засуха, то голод. А хоть бы и не голод – земли у крестьян было с гулькин нос. В среднем по семь десятин на семью. В сто раз меньше, чем у местных помещиков, и в шестьдесят четыре раза меньше, чем у купцов. У половины крестьян земли и вовсе не было. Неудивительно, что в девятьсот пятом году по всему сергачскому уезду усадьбы помещиков запылали как свечки. Крестьяне жгли даже то, что могли взять себе, – скот, сельскохозяйственную технику. Вывозили только хлеб. Помещики бежали в город, но и в Сергаче спокойствия не было. Откуда ни возьмись, объявился сапожник, руководивший местной группой РСДРП. Осенью бастовали рабочие и служащие местного телеграфа. Местный исправник исхитрился отправить в Нижний Новгород шифрованную телеграмму с просьбой прислать две роты солдат или одну роту казаков. Прислали роту солдат. На местную полицию было мало надежды – случалось, она переходила на сторону крестьян. Часть сергачских полицейских арестовали и мгновенно, без суда, сослали в Нарымский край на каторжные работы. К концу девятьсот шестого года беспорядки утихли. В девятьсот седьмом было всего два крестьянских выступления. Большевики затаились.

За год до начала Первой мировой стали строить железную дорогу. Уездные власти обратились с просьбой к правлению общества Московско-Казанской железной дороги перенести станцию поближе к городу, но их не стали и слушать. Строили в чистом поле целый городок – вокзал, паровозоремонтное депо, пакгаузы, склады топлива, дома железнодорожников. В масштабах Сергача и уезда это была стройка века. На нее стекались тысячи безработных крестьян. Рабочий день длился пятнадцать, а то и шестнадцать часов с полуторачасовым перерывом на обед. Большая часть дороги пролегала в болотистых местах. Со всем тем качество строительства было никуда не годным. Шпалы клали не пропитанные креозотом, да и сами они были не из клена или сосны, как полагается настоящим шпалам, а из липы, березы и осины. Срок службы таких шпал не более пяти лет. Местами шпалы с рельсами укладывали просто на грунт, без подсыпки гравием и песком. Еще и рельсы брали облегченного типа. Еще и воровство на строительстве никто не отменял. Скорость пассажирских поездов была не выше тридцати пяти километров в час, а товарные поезда просто еле тащились. В год начала войны построили красивый вокзал по проекту Щусева. Он и сейчас стоит. Окончательно все достроили, включая паровозное депо, только в восемнадцатом году, уже при новой власти. Железнодорожная станция увеличила население Сергача за десять лет с шестнадцатого по двадцать шестой год почти в два раза. И это при том, что с четырнадцатого года и до двадцать второго страна беспрерывно воевала.

«Да здравствует красный террор!»

Новая власть пришла в Сергач быстро. Быстро разогнали местных меньшевиков и эсеров, быстро упразднили земские управы, волостные земства, быстро, в январе восемнадцатого, провели уездный съезд Советов, избрали исполком, учредили сельские советы, понаделали красных знамен, написали на них лозунги и пошли на демонстрацию. Вместе с новой властью на демонстрацию пошли голод, разруха и эпидемия тифа. Начавшие трезветь от революционного угара крестьяне стали разгонять комитеты бедноты и расправляться с активистами. Уездный совет депутатов думал, думал… и отправил своего председателя Герасима Родионова к Ленину. Вождь принял Родионова, спросил, не преувеличивает ли он трудности, поворочал в черепе губерниями, записал что-то в блокноте, обещал помочь с деньгами, велел создать красногвардейский отряд и не церемониться с буржуазией. Большевики и не церемонились. Четвертого сентября восемнадцатого года, через четыре дня после покушения на Ленина, в Сергаче был объявлен красный террор. В местной газете «Думы пахаря» председатель сергачского укома ВКП(б) М. И. Санаев под заголовком «Да здравствует красный террор!» писал: «Третьего сентября в Сергаче по постановлению военно-революционного штаба расстреляны пять человек в отмщение за покушение на наших вождей». Расстреляли помещицу Приклонскую (из тех самых Приклонских, в доме которых останавливался Пушкин), протоиерея Никольского, спекулянта Фертмана и двух офицеров – Рыбакова и Рудневского[8]. Ровно через двадцать лет, в тридцать восьмом, расстреляли как врага народа организатора расстрела Санаева.

Потом была Гражданская, потом два года засухи, потом продразверстку заменили продналогом, потом в уезде открыли две сотни школ ликбеза, две сельскохозяйственные коммуны, дюжину изб-читален, а в самом Сергаче благодаря одному энергичному художнику открыли один театр и один музей. Художник взял да и уехал в скором времени в Москву, а музей закрыли. Театр даже закрывать не пришлось – он, как я уже говорил, сам сгорел в конце двадцатых. Зато в здании бывшего пивоваренного завода открыли кинотеатр, а в корпусах мыловаренного устроили городскую электростанцию. Правда, с ее помощью освещалась только центральная часть города и только до полуночи. Кирпичом разрушенной соборной колокольни замостили улицу Советскую, открыли парк культуры, и в нем заиграл духовой оркестр. Музыка играла весело и бодро. Хотелось жить. Началась коллективизация… Музыка играла еще веселей и еще громче, когда коллективизацию совместили с репрессиями. Арестовали врача, построившего новую районную больницу. Александр Августович Саар оказался «эстонским шпионом». К счастью, другом одного из председателей колхозов Сергачского района был Валерий Чкалов. Они и выпросил у кого надо Саара. Его отпустили. Правда, без зубов, которые выбили на допросах. Удивительно, но местные власти были так рады его возвращению, что не побоялись устроить по этому поводу банкет.

За Александра Леонидовича Ященко, учителя географии педагогического техникума, путешественника, написавшего книгу о своем путешествии по Австралии, члена русского Географического общества, этнографа и краеведа, завещавшего все свои коллекции Сергачу, заступиться было некому. Зато было кому написать донос. Его, семидесятилетнего старика, арестовали в ноябре тридцать седьмого и в январе тридцать восьмого расстреляли. Погиб и его домашний музей, экспонаты которого просто выбросили в овраг неподалеку.

В предвоенном Сергаче проживало пять с половиной тысяч жителей. Девятьсот из них не вернулось с фронта. Не вернулся и мобилизованный на фронт единственный в городе автобус, который ходил между городом и железнодорожной станцией. Сергач представлял собой тогда что-то вроде атома водорода, который отдал свой единственный электрон и теперь отрывает от ядра то, что отрывать нельзя, – протон и нейтроны. Жившие впроголодь жители города и района сумели за годы войны собрать для фронта сорок восемь миллионов рублей, построить на свои деньги эскадрилью самолетов, приютить эвакуированных из Прибалтики, выходить детей из блокадного Ленинграда, день и ночь перевозить на восток раненых, оборудование эвакуированных заводов, помочь освобожденному Подмосковью семенами и отправить двадцать тысяч посылок с теплыми вещами на фронт. И еще шили солдатам ватники, полушубки, рукавицы, ботинки, валяли валенки, делали взрыватели для мин и проволочные сети заграждения.

Как депутаты голосуют

После войны… нет, не построили ни вавилонской башни, ни цирка, ни оперного театра, ни картинной галереи на тысячу картин. Зато построили хозмаг и гастроном. К дому культуры пристроили зрительный зал, замостили булыжником несколько улиц и по ним пустили внутригородской автобус. В шестидесятом году на окраине Сергача выстроили электрическую подстанцию, и жители города, а особенно района, поняли, что до коммунизма они вряд ли доживут, а вот до электрификации своих домов все же дожили. И наконец, открылась столовая-ресторан. По вечерам в ней убирали объявление «Пальцами и яйцами в соль не тыкать!», запах духов «Красная Москва» смешивался с запахом щей из квашеной капусты, и на столы ставили салфетницы с целыми бумажными салфетками, а не с разрезанными по-столовски на треугольнички. Впрочем, водку, как ни боролись, все равно приносили с собой.

В семидесятых построили водопровод и канализацию. Этим водопроводом и этой канализацией сергачане гордятся до сих пор. Они были построены, можно сказать, на вырост. Взять, к примеру, соседние Лысково, Лукоянов или даже Семенов на другом берегу Волги, в которых народу живет куда как больше, а канализация у них просто плюнуть и растереть по сравнению с той, что в Сергаче. Зря вы, между прочим, ухмыляетесь. Это Лондон с Парижем сравнивать легко, а вы попробуйте Сергач с Лукояновом сравнить. Вот я посмотрю тогда, как вы будете выкручиваться.

Промышленный комбинат, который во время войны шил ватники, телогрейки и рукавицы для солдат, перешел на выпуск… ватников, телогреек, рукавиц, но уже для рабочих, а кроме того, стал выпускать кнопки и мебельные гвозди. Не было такого школьника в нашей тогдашней стране, который хоть раз не подложил бы эти кнопки соседу по парте, не говоря об учительнице. Одно время кнопок стали выпускать так много, что из министерства канцелярских принадлежностей даже пришла официальная бумага в Министерство образования с просьбой увеличить количество учительниц и школьников, чтобы не допустить кризиса перепроизводства кнопок.

В шестьдесят седьмом построили в Сергаче сахарный завод – один из самых крупных в Союзе. Ежесуточно завод производил сотни тонн сахарного песка. В пересчете на барханы это составляло два крупных и пять мелких. За месяц завод мог произвести сахарную пустыню небольших размеров. Несмотря на то что производство сахара на заводе было полностью автоматизировано, в городе началась эпидемия кариеса, очаги которой с огромным трудом удалось локализовать и ликвидировать. Через восемь лет рядом с сахарным заводом построили дрожжевой. Люди плакали от счастья и обнимались на улицах. Оба завода объединили в один комбинат. Третий завод строить не стали. Да никто и не жалуется. Справляются подручными средствами.

Комбинат, кстати, и теперь работает. Не всем работающим на нем сладко, но он жив, а вот мясокомбинат, птицефабрика, колбасный, рыбокоптильный и кондитерский цехи при районной потребкооперации умерли. Рыбы в Пьяне тоже, кстати, сильно поубавилось, но медведи еще есть. По крайней мере в Сергаче они почти на каждом углу встречаются – где деревянные, где гипсовые. А вот живых уже и не водят. В начале двухтысячных на ярмарках молодые парни еще рядились в костюмы медведей, а теперь и этого нет. Вот только на день города музей выходит на улицы со своей коллекцией медвежьих фигурок. Оно, конечно, и понятно – двадцать первый век на дворе. Промысел был дикий, изуверский по отношению к животным, а с другой… Пришел бы медвежатник – и давай его медведь показывать, как депутаты голосуют, как на заседаниях спят, как чиновник прячет конверт в карман, как пилят бюджет, а мужикам не дают даже и опилки подбирать, как девки по мобильному телефону разговаривают, как президент ближним боярам привилегии раздает, как жены министров на яхтах загорают, как малые ребята за компьютерами день и ночь сидят, как футболист не может по мячу попасть, как гаишник в кустах с радаром сидит, как на таможне не отдают добро, как богатые тоже плачут, как бедные смеются, но сквозь слезы.

Август 2016

БИБЛИОГРАФИЯ

Сергач. События и люди: Сб. статей / Под ред. А. П. Егоршина. Н. Новгород: НИМБ, 2013. 276 с.

Баландин В. Н. Вокруг Ященко: Записки краеведов. Н. Новгород, 2006. Вып. 11. С. 212–254.

Морохин Н. В. «Медведь с козой забавлялися…»: Новые материалы о сергачском медвежьем промысле. Записки краеведов. Н. Новгород, 1991. Вып. 9. С. 236–242.

ЧЕРНЫЙ КРЕСТ В КРОВАВО-КРАСНОМ ПОЛЕ

История Спасска-Рязанского, который на самом деле всегда был просто Спасском и лишь в двадцать девятом году прошлого века стал еще и Рязанским, чтобы отличаться от дальневосточного Спасска-Дальнего, формально начинается в восемнадцатом веке с екатерининского указа, плана города, расчерченного на ровные квадратики, и герба с черным крестом на красном поле. Если же подойти неформально, то надо будет отступить на пять с половиной веков назад и километра на три в сторону, чтобы… Чуть не забыл. Хорошо бы, конечно, рассказ о Спасске предварить эпиграфом. Эпиграфов, как и новостей в старом анекдоте, есть два. Первый принадлежит бывшему члену организации «Земля и воля» и спасскому мировому судье А. Н. Левашову: «Я приехал в Спасск осенью 1870 года и сразу был поражен свежестью и яркостью впечатлений. Обширная приочная луговая полоса, бесконечные леса в северной части уезда, простор с перспективою заманчивой дали, такие пункты, как город Спасск с его озерами, Старая Рязань… поражающие естественной красотою, все это захватило душу». Второй я нашел в письме писателя Сергеева-Ценского, который писал своему другу из Спасска: «Скука здесь страшная; общественной жизни совсем нет… Тоска! Тоска!» Сергей Николаевич в самом конце позапрошлого века служил в Спасской мужской гимназии преподавателем истории и в свободное от занятий время писал ужасно мрачные рассказы с говорящими названиями «Лесная топь», «Тундра» и, конечно, «Скука». Еще и населял некоторые из этих рассказов людьми, похожими на жителей Спасска. За это не помнящие зла жители Спасска назвали его именем улицу[9]. Впрочем, кто теперь помнит Сергеева-Ценского со всеми его рассказами… Вернемся лучше к Спасску, вернее в те времена, когда он родился в первый раз.

Одна бусинка

Собственно Спасска тогда еще не было, но на высоком противоположном берегу Оки, как раз напротив того места, где сейчас расположен Спасск, стояла Старая Рязань – столица Рязанского княжества. Стояла на высоком обрывистом берегу, окруженная земляными валами, на которых были возведены деревянные рубленые стены с башнями. Стояла, но не выстояла. В декабре 1237 года ее разрушил, разграбил и сжег Батый со своими бесчисленными татаро-монголами. От Спасска к Старой Рязани ведет наплавной мост. Со стороны города у моста стоит несуразный двухэтажный дом, в котором помещаются гостиница, кафе, бильярд и русская баня. Называется все это «У Беды», потому что хозяин всего этого – мужчина по прозвищу Беда. У Беды кроме гостиницы есть еще две старинные пушки времен войны с Наполеоном, которые палят по праздничным дням холостыми, конечно, зарядами.

Так вот, про Старую Рязань. Теперь от нее осталось только ровное поле, поросшее травой, в котором торчат три колышка с прикрепленными к ним табличками «Успенский собор», «Спасский собор» и «Борисоглебский собор» да еще стоит одиноко чудом сохранившаяся кирпичная арка от церкви, построенной в начале прошлого века, рядом с которой фотографируются туристы, поскольку думают, что она домонгольских времен. Еще и пишут на ней все то, что пишут туристы. Трава на поле не так давно растет – еще совсем недавно здесь росли картошка с капустой и паслись коровы, из-под копыт которых нет-нет да и выбивались остатки средневековой керамики. Самое интересное здесь то, что лежит под травой, на глубине около полуметра или даже меньше. Самое интересное называется «кладами»[10]. Золотыми и серебряными. Их находили на территории городища начиная с девятнадцатого века. Директор Спасского краеведческого музея Марина Михайловна Ершова рассказывала мне, как в девяносто втором году…

…денег на раскопки не давали. Их, понятное дело, не давали и в девяносто первом. Их вообще не давали с семьдесят восьмого года. У начальника старорязанской археологической экспедиции Владислава Петровича Даркевича не то что руки, а даже лопата чесалась что-нибудь где-нибудь раскопать и выкопать. Где копать, он знал. Археологи такие места определяют просто – копают там, где до них никто не копал. Неопытные, конечно, сначала найдут высокое дерево, забираются на седьмую ветвь, стреляют из левого глаза мертвой головы на пятьдесят футов в юго-восточном направлении и только потом, отослав домой слуг и носильщиков, начинают копать, а опытные, такие как Даркевич, просто приходят в Спасский краеведческий музей и говорят: «Девчонки, тут есть одно место на городище – там еще никто не копал. Справа копали, слева копали, а вот там еще никто. И надо всего-то снять дерн да посмотреть, что под ним. Если что-то и есть, то оно лежит… Ну а не лежит – так и не лежит».

Девчонкам, конечно, интересно. И они, обливаясь потом на адской жаре, долбят лопатами землю, снимая самый верхний, самый каменный слой почвы. Копают, между прочим, безо всякого открытого листа. Какой же лист, когда денег на раскопки нет от слова совсем. Навстречу им едет мальчишка на велосипеде, которому тоже страсть как охота побыть археологом. Ему говорят, чтобы приходил завтра утром копать. Сначала находят остатки кухни, а в ней чешую и позвонки рыб. Марина Михайловна не рыбак и даже удочки ни разу в руках не держала, но размеры чешуи она мне показывала двумя руками. Вот какая рыба ловилась тогда в Оке. Потом находят закрытый замок, и становится ясно, что в дом этот никто с тринадцатого века так и не заходил. Потом начинают открываться контуры соседней комнаты, потом устают и уходят спать. Потом наступает утро, в восемь утра приходят девчонки на раскоп, приезжает мальчишка на велосипеде, ему дают лопату и указывают, где копать. Потом раздается его крик, все подбегают к нему и понимают, что до прихода Даркевича еще часа два. Найденные золотые бусы, подвески и серьги блестят так, что любой, кто посмотрит из деревни Старая Рязань, что находится под горой, или даже из самого Спасска на том берегу, на них, освещенных этим блеском, возьмет большой мешок, засунет острый нож за голенище сапога и пойдет не мешкая сюда, чтобы…

Когда Даркевич увидел всю эту груду золотых украшений, то он… нет, не пустился в пляс, не стал кричать, что это большой успех сов… нет, российской археологии, а посмотрел на своих чумазых копателей и тихонько сказал:

– Одну бусинку продать бы – вам, девчонки… и вашим внукам хватило бы.

Сказав это, он собрал все предметы до единого в большой мешок, приказал всем строго-настрого молчать и пошел вызывать милицию, чтобы отвезти клад в Рязань. Открытый лист на раскопки оформили задним числом и даже немного заплатили тем, кто копал. Две недели все молчали, как партизаны на допросе, а потом вдруг по радио передали, что в районе Рязани нашли какой-то клад, но что за клад и кто его нашел…[11]

Зареческ

Мы, однако, совсем забыли про Спасск, который, в отличие от Старой Рязани, мало кто знает. Разве что археологи, которые, как Даркевич, приезжают из Рязани на время раскопок. А ведь он существовал уже и в старорязанские времена. Только назывался Зареческ, но находился как раз на том месте, где сейчас расположен Спасск. Зареческ упоминается в Ипатьевской и Лаврентьевской летописях под 1136 годом. Сам Дмитрий Иванович Иловайский, большой знаток истории Рязанского княжества, в середине девятнадцатого века писал, что спасские старожилы еще помнят остатки земляных валов на месте городского сада, в котором иногда находили мечи, бердыши и средневековые монеты.

В тринадцатом веке Зареческ прекратил свое существование. Теперь сложно сказать, кто его разрушил. Конечно, можно все свалить на Батыя и татаро-монголов, но если быть честным, то придется вспомнить, что за двадцать девять лет до Батыя приходил воевать Рязань суздальский князь Всеволод Большое Гнездо – не любитель, но профессионал по части разорения чужих гнезд. Он, конечно, был не татарин и не монгол, но Рязань разрушил так, что и Батый бы позавидовал. Оставшиеся в живых рязанцы были переселены им на другой, лесистый берег Оки – как раз в те места, где тогда был Зареческ. Кто разрушил Зареческ – суздальцы или татаро-монголы, – неизвестно. Документальных свидетельств об этом мы не имеем. Как, собственно, нет ни одного документа, подтверждающего существование этого города. Первый документ появился лишь в 1535 году – в одной из писцовых книг Рязанского края упоминался Спас-Зарецкий монастырь. Из документа этого выходило, что монастырь существовал с 1483 года и имел обширные земельные угодья, в которые входило село Спасское. Если быть точным, то в писцовой книге Спасское было вторым в списке названий этого села, а первым была Васкина поляна. Тут надобно немного отступить и рассказать, почему село Спасское называли Васкиной поляной.

Жил в тринадцатом веке епископ Рязанский Василий. То есть сначала-то он был епископом в Муроме, но там его одолели происки врагов, распускавших слухи о нецеломудрии Василия. Простодушные муромцы, поверившие наветам на епископа, собрались его изгнать. Некоторые из простодушных даже хотели его убить. Епископ недолго думая бросил свою мантию на окскую воду, встал на нее с иконой Богородицы в руках и поплыл против течения по направлению к Рязани. Простодушные муромцы, увидев, с какой скоростью Василий рассекает Оку против течения, тут же раскаялись и закричали: «Вернись, мы все простим!», но было поздно – мантия с Василием уже причаливала под стенами Рязани.

Василий в Рязани без дела не сидел – принялся за крещение проживавшей в окрестных лесах муромы, мордвы и мещеры. Место, где он любил это делать, и называли Васкиной поляной. И только после того, как село Васкина поляна отошло к Спас-Зарецкому монастырю, его стали называть Спасским. Впрочем, названием Васкина поляна пользовались еще до середины семнадцатого века.

Никаких событий в Спасском, пока оно было за Спас-Зарецким монастырем, не происходило. Крестьяне сеяли хлеб и все, что полагается сеять крестьянам, плели лапти, собирали полные лукошки грибов с глазами[12], ходили на медведя с рогатиной и плавали с ней же на многопудовых осетров и белорыбицу с такой огромной чешуей, о которой мне рассказывала директор Спасского историко-археологического музея. Монастырь между тем хирел и в 1764 году был упразднен. К тому времени богатое село Спасское успело от монастыря откупиться. И вовремя – через четырнадцать лет Спасску был пожалован статус уездного города.

Уездный город

Новоиспеченному городу был дарован герб – черный крест в кроваво-красном поле. Черный – в память о том пожаре, который уничтожил Старую Рязань в тринадцатом веке. По случаю обретения селом городского статуса были устроены трехдневные празднества. По тому же случаю городу была пожалована небольшая сумма на то, чтобы селу Спасскому придать, сколько возможно, городских черт. Городской голова голову сломал, думая, что на эти деньги можно сделать. В конце концов было решено… расширить теперь уже городское кладбище и обнести его каменной оградой. На оставшиеся деньги выстроили богадельню и по случаю прикупили в соседнем селе Селезенове церковь, которую зимой на катках перевезли в Спасск и сделали кладбищенской. Так случилось, что эта деревянная церковь и теперь единственная в Спасске. Строили, конечно, и после нее церкви и даже построили огромный каменный собор на центральной площади, но все сами же и разрушили. Преображенский собор возводили уже в девятнадцатом веке. Его колокольня высотой почти семьдесят метров была одной из самых высоких в Рязанской губернии. Висел на ней десятитонный колокол, который слышно было за пятнадцать верст от Спасска. Долго строили собор – семнадцать лет. Разрушали еще дольше – почти двадцать. В тридцать седьмом году стали разбирать купол собора, чтобы перестроить его во Дворец Труда с кинозалом на шестьсот мест и ложами для спасского начальства. И как только начали, так Спасск, который до этого был в составе Московской области, передали Рязанской. Новому областному начальству было не до дворцов с кинозалами, и полуразрушенный собор бросили. Так он и простоял почти до конца пятидесятых годов, пугая в сумерках прохожих черными провалами окон. Теперь и следа от собора не осталось. На его месте чахлый садик и аллея Героев Советского Союза. В садике, несколько в стороне от аллеи, стоит небольшая гранитная плита, на которой выбиты контуры собора и написано несколько слов о его недолгой и печальной истории. Еще остался рисунок собора на магнитике, который я купил в местном краеведческом музее. И кирпичи остались. Ими замостили ямы на дорогах.

Вернемся, однако, в новорожденный уездный город Спасск. Что нужно было делать с самим селом, чтобы превратить его в город, не знал никто. Кривые улицы никак не хотели выпрямляться, покосившиеся избы – стоять ровно, а камышовые крыши, даже если смотреть на них с противоположного берега Оки, никоим образом не походили на черепичные. Денег на выпрямление улиц никто давать не собирался. Помогло несчастье – пожар лета 1795 года уничтожил восемьдесят процентов всех построек в городе. Стали строить по линейке[13]. Географ Баранович в середине девятнадцатого века писал о Спасске: «Город оборонительных укреплений не имеет. На рубеже XIX века население в нем составляло 1353 человека. Полностью деревянный. Город разбит правильно, но дурно отстроен. Каменные здания отсутствуют. Главная площадь имеет правильную форму осьмиугольника. Просторна, но пуста. Маленькие домики расставлены согласно плану под углом друг к другу, как будто тяготятся своим положением».

Ровно через год после пожара на Спасск обрушилась новая напасть. Рязанское наместничество преобразовали в губернию, и по этому случаю Спасск вывели за штат и лишили статуса города. И это при том, что дома уже стояли в линию, хотя и были дурно отстроены. Оказывается, некто Стерлигов, местный помещик, обратился в губернское собрание с предложением переименовать Спасский уезд в Борисоглебский и уездным городом сделать село Старая Рязань. Имение помещика Стерлигова[14] находилось аккурат… Не вышло ничего у Стерлигова. Спасская городская общественность, которая успела за несколько лет образоваться, добилась возврата в 1802 году статуса города Спасску. Навсегда.

И все же… новоиспеченный город как был селом – так им и оставался. Даже в середине девятнадцатого века в сборнике географических и статистических сведений о Рязанской губернии было написано: «Жители Спасска главные средства свои основывают на занятии, вовсе не свойственном горожанам… Они сеют гречиху чуть ли не в самом городе, не думая тщеславиться почетным званием горожан. От этого Спасск с первого же взгляда поражает своей чисто деревенской наружностью…» Город из деревни вывезли, но деревню из города вывезти не смогли.

И все же в Спасске и уезде начала развиваться промышленность. Развитие это поначалу напоминало внутриутробное. К примеру, было в 1820 году в городе два салотопенных завода. Один завод принадлежал мещанину Миронову, а другой купцу Мелешкину. Если сложить всех рабочих и мастеров, которые работали на этих индустриальных гигантах, то получится ровно шесть. Даже не шесть с половиной. Зато в уезде было целых пять фабрик по производству зеркального стекла. Первую фабрику завел близ села Кирицы немец Боленс еще в 1780 году. Работали на ней крепостные и выписанный из заграницы мастер. Делали зеркала и каретные стекла. Между прочим, очень хорошего качества. Правда, кроме своего песка все остальное надо было привозить. Глину и известняк везли из Тульской губернии, а фольгу и вовсе из Англии. Продукцию поставляли в обе наших столицы и на три ярмарки: Нижегородскую, Ирбитскую и Харьковскую. Кирицкая фабрика была лучшей в России и в конце девятнадцатого века производила тридцать шесть тысяч пудов зеркал в год.

Рабочие одной из фабрик, которая принадлежала Тимофею Мелешкину, в честь окончания строительства городского собора отлили из зеркального стекла его макет. Жаль, что макет до нас не дошел. Правду говоря, может, они его и вовсе не отливали, но легенду такую жители Спасска рассказывают. Достоверно известно только то, что купец Мелешкин пожертвовал на строительство собора сто с лишним тысяч рублей. Значит, производство зеркального стекла было прибыльным.

Прибыли и само производство закончились практически в одночасье. В начале двадцатого века правительство, которое до этого запрещало ввоз из-за рубежа зеркального стекла, разрешило его. Английское зеркальное стекло стоило в полтора раза дешевле. Последний хозяин кирицкой фабрики, барон С. П. фон Дервиз, приказал разломать ненужные фабричные корпуса и битым кирпичом замостить дорогу к железнодорожной станции.

От тех зеркальных и стеклянных времен в музее остались несколько старых фотографий и шарик размером с кулак, изготовленный в конце восемнадцатого века на Кирицкой зеркальной фабрике. Внутри прозрачного шарика виднеется что-то белое, зеленое и красное, но что – не разобрать. И еще. Есть в Спасском районе поселок, где когда-то была одна из пяти фабрик, на которых делали зеркальное стекло. Фабрики, конечно, давно нет, а вот поселок до сих пор называется Старостеклянным.

Купец третьей гильдии Афанасий Панкрашкин, не отставая от купца Мелешкина, завел в 1823 году кожевенное производство. Завод Панкрашкина по сравнению с фабрикой Мелешкина и салотопней Миронова был просто гипермаркетом среди ларьков – на нем в разное время работало от пяти до четырнадцати человек! Самое удивительное, что этот завод и до сих пор жив. Панкрашкин был не очень богатым купцом. Основать завод у него хватило капитала, но развивать его денег уже не было. Пошел завод по рукам и ходил по ним, пока перед самым семнадцатым годом его не купила виленская компания «Рубинштейн, Ительсон, Бройдо и Гурвич». Завод, который до этого не имел названия, стал называться «Прокож». Не то чтобы это название было красивым, но после семнадцатого года «Прокож» и вовсе стал кожзаводом имени Ленина. Выпускал он гамбургские шагрени и черный хром, из которых в рязанских обувных мастерских делали дорогую обувь и сапоги. В семнадцатом году, после Февральской революции, передовые рабочие «Прокожа» вышли на демонстрацию к зданию городской думы, чтобы высказать все, что у них наболело. Наболели у них восьмичасовой рабочий день, повышение зарплаты, политические свободы и далее везде. В первых рядах демонстрантов шел… Рубинштейн, который понимал, что раз уж задушить рабочее движение не получится, то лучше его возглавить. Шел и пел: «Долго в цепях нас держали, долго нас голод томил. Черные дни миновали, час искупленья пробил». Когда час искупленья пробил, истомленного голодом Рубинштейна летом того же года сменил Гурвич, который управлял заводом первые годы после прихода к власти большевиков. Потом… долго рассказывать. Кожевенное производство сложное, вредное и непонятное – отмочно-зольное, дубильное, красильное, мездрильные и строгальные машины, глянцевый и стелечный полувал… Черт ногу сломит. Еще и отравится. В советское время выпускал завод, среди прочих видов продукции, кожу, из которой делали велосипедные сиденья. Наверное, и сейчас выпускает. Так что многие из нас заочно знакомы со Спасском. Ну, не совсем заочно, а… Короче говоря, знакомы.

Мы, однако, слишком забежали вперед. Вернемся в девятнадцатый век и закончим обзор промышленности Спасска и уезда. Кроме производства зеркальных стекол и обувных кож в Спасске работали уж и вовсе крошечные крахмало-паточный и железоделательный заводы. Меньше них были только кустари-одиночки, которые плели лапти, делали деревянную посуду, ковали гвозди и тачали сапоги.

Работы, однако, всем не хватало. Крестьяне традиционно занимались отходничеством. Тогда не было такой нужды в охранниках, как сейчас, и крестьяне шли в города работать извозчиками, плотниками, каменщиками, землекопами и домашней прислугой. При этом крестьяне с правого берега Оки шли в основном в фабричные разнорабочие, а левый берег поставлял каменщиков, извозчиков и прислугу. Между прочим, крестьяне Спасского уезда из села с удивительным названием Деревенское своими руками замостили брусчаткой Красную площадь в Москве. Хорошо замостили, на совесть.

Богатых купцов первой гильдии в Спасске не было. Никто не строил себе каменных особняков с колоннами и лепными украшениями. Мещане строили небольшие деревянные домики, богато украшенные резьбой, а купцы жили в традиционных каменно-деревянных домах. Спасск, по меткому замечанию Г. К. Вагнера, напоминал Суздаль. Теперь от этого Суздаля мало что осталось – что-то сгнило и развалилось, что-то перестроено так, что и узнать нельзя, где-то убраны резные наличники и вставлены пластиковые окна, а где-то и вовсе все обшито сайдингом до полусмерти. И все же… Нет-нет да и встретится на улицах Спасска домик с резными наличниками, с геранью в окошке, с кошкой, сидящей рядом с этой геранью и намывающей гостей, при виде которого хочется сказать: «Ну вот, наконец-то я и дома. Дальше без меня. Какая, к черту, Москва… Надо георгины выкапывать, грядки в теплице готовить к зиме и капусту квасить».

На одной из улиц показала мне директор музея когда-то красивый и большой по меркам уездного городка заброшенный двухэтажный кирпичный дом без крыши и без окон. Раньше в нем был Дом пионеров, а еще раньше Зимний театр, построенный перед Первой мировой. До Зимнего театра в городе был Летний, деревянный, случайно сгоревший, а до Летнего ставили спектакли в актовом зале городского училища. Удивительно, но маленький, не очень богатый, мещанский, купеческий и вместе с тем интеллигентный Спасск был городом завзятых театралов.

В девятисотом году Комитет народной трезвости Рязанской губернии постановил организовать во всех уездах театры. В этом же году в Спасске была создана театральная труппа, костяк которой составляли земские врачи и учителя. Через два года состоялся первый спектакль в актовом зале городского училища. От одного из спектаклей той поры осталась афиша, которая теперь висит на стене одного из залов музея[15]. Обычный спектакль в обычном любительском театре обычного уездного города. Комедия-фарс под названием «Как кур во щи». Билеты в первых трех рядах стоят несусветных денег – три рубля. Стоячие места – всего полтинник. На генеральную репетицию билеты тоже продавали. Вследствие недостаточной приспособленности помещения зрительного зала и в интересах общего удобства публики дамы благоволят занимать места партера без шляп. В антрактах и во время танцев играет духовой оркестр. После спектакля танцы до четырех утра. Если позволит погода, то будет фейерверк.

Удивительно и то, что даже в двадцатом году, когда фейерверк, устроенный большевиками в семнадцатом, вовсю еще чадил, дымил и плевался огненными искрами, в Спасске работало два кинотеатра и две самодеятельные театральные труппы. Силами этих трупп были поставлены оперетты «Ночь любви» и «В волнах страстей». Это в двадцатом-то году. Это в Спасске, в котором тогда жило немногим больше шести тысяч жителей.

…Ветер хлопает пустыми полусгнившими рамами, сквозь щель в досках, которыми забиты окна на первом этаже, в дом пролезает рыжая кошка, а ты стоишь и повторяешь про себя: «Дамы благоволят занимать места партера без шляп. В антрактах и во время танцев играет духовой оркестр». Кстати, об оркестре. Он до сих пор играет. Он давно не военный, он просто духовой и просто замечательный. Жаль только, что дамы теперь не носят шляп, которые нужно снимать в интересах общего удобства публики.

Вообще культурная жизнь в начале прошлого века в Спасске была насыщенной. Мало кто знает, что спасский земский врач С. П. Казанский перевел «Песнь о Гайавате» едва ли не раньше самого Ивана Бунина. Понятное дело, что перевод Бунина… но Казанский все равно раньше. В восемнадцатом году, когда в уезде все кипело и пенилось, когда бушевала продразверстка, когда большевики подавляли выступления поздно опомнившихся крестьян и эсеров[16], когда в пустующих и разграбленных дворянских усадьбах организовывались первые коммуны, в Спасске открылся музей. Туда свезли все то, что успели спасти от революционно настроенных масс. Инициатором создания музея и первым его директором был Александр Федорович Федоров, местный почтмейстер. Советская власть в восемнадцатом еще не успела упразднить почтмейстеров. В прихожей музея, там, где продают билеты, магнитики с видами Старой Рязани и глиняные свистульки, висит огромный портрет Александра Федоровича в форме, со шпагой, со «Станиславом» и медалями «За усердие» на груди[17]. Взгляд у первого директора до того строгий, усы так велики… Однажды, уже после того, как советская власть приказала долго жить, зашел в музей посетитель, взглянул на портрет Федорова и робко спросил у Марины Михайловны:

– Это что, теперь мода такая – у входа в музеи портреты царей вешать?

Между прочим, спасенного из дворянских усадеб было не так уж и мало. Были, на минуточку, картины Кипренского и Серова. Теперь-то их забрала Рязань в свою художественную галерею. Чтобы вернуть их обратно, надо идти брать приступом Рязань, как Батый. Татар на это дело, наверное, еще можно подбить, а вот монголов…[18]

«Красный кустарь»

Когда от военного коммунизма население готово было завыть волком и уже стало потихоньку подвывать, начался нэп. В Спасске он привел к невиданному расцвету артелей. В них записались кустари-одиночки без моторов и с моторами. Даже со швейными машинками. В двадцать седьмом девять храбрых портных объединились в артель «Игла», шестьдесят пять сапожников – в артель «Красный кустарь», восемь жестянщиков образовали артель «Смычка». Артель «Игла» после войны, в пятьдесят шестом, стала фабрикой, артель сапожников превратилась в комбинат бытового обслуживания, а вот «Смычка», в которой после войны работали инвалиды, в шестидесятые стала выпускать санки. Те самые, с разноцветными желтыми и красными деревянными планками, на которых мы все катались – мальчишки на тех, у которых не было спинки, а девчонки на санках со спинкой. Была еще артель «Красный весовщик», которая выпускала многотонные весы. Теперь нет ни артелей, ни фабрик, ни санок с многотонными весами, и только сапожник в комбинате бытового обслуживания прибивает, как и прежде, оторвавшиеся подметки и набивает новые каблуки взамен стершихся.

В тридцать восьмом на экраны вышел фильм Эйзенштейна «Александр Невский». Его в Спасске смотрели все и по нескольку раз, потому что роль кольчужного мастера Игната в нем играл их земляк Дмитрий Орлов, который в тридцать девятом сыграл рабочего Коробова в фильме «Ленин в 1918 году», а в сорок втором замечательно играл Кутузова в спектакле «Давным-давно» и еще во множестве фильмов и спектаклей, которые теперь никто, кроме директора Спасского музея, и не упомнит.

Война до Спасска не дошла, но была рядом. Сапожники тачали солдатские сапоги, портные шили солдатские ватники и меховые жилеты, и даже артель жестянщиков выполняла военные заказы. Из тех тридцати двух тысяч человек, которые ушли из Спасска и района на войну, не вернулось двадцать две. Из тех, которые ушли, – восемнадцать героев Советского Союза и пять полных кавалеров ордена Славы.

Если говорить о демографии, то от войны Спасск и район так и не оправились. На фронт ушло тридцать две тысячи, а теперь проживает в городе и районе двадцать шесть тысяч. Зато после войны стремительно стала расти в Спасске длина водопроводной сети. Если сравнить данные семьдесят восьмого года с данными тринадцатого, то получается интересная картина. В тринадцатом году на каждого жителя Спасска приходилось по нескольку сантиметров водопроводной сети. Это если на всех разделить, а если не делить, то и говорить вообще не о чем. В семьдесят восьмом в Спасске было уже девятнадцать километров водопровода, то есть на каждого жителя приходилось по два метра и пять сантиметров труб, кранов и вентилей. Еще раньше, в шестидесятом, начали дороги внутри города мостить камнем. Впервые в истории Спасска появились асфальтированные тротуары. Больше всех этими дорожными усовершенствованиями были возмущены спасские куры и петухи. Их можно понять – клювы у них не казенные. Заработал изо всех сил молочный комбинат неподалеку от Спасска, в селе Ижевском, производивший концентрированное молоко, которое поставляли даже на Кубу и в Нигерию.

Пироги с капустой и ромовые бабы

В шестьдесят седьмом стали восстанавливать историко-археологический музей. Его, может, и не нужно было бы восстанавливать, если бы еще раньше его не решили закрыть. Советская власть, хлебом ее не корми, любила все укрупнять. Вот и решила она, что нет никакого смысла содержать маленькие районные музеи. Достаточно тех, которые есть в областных центрах. Кому страсть как охота в музей – тот сядет на автобус, или на поезд, или на пароход и поедет в область. В областном музее и будет все самое ценное из того, что забрали в музеях районных. Что же до не представляющего ценности, то его можно раздать желающим. Не говоря о том, чтобы просто выбросить. Поплакали в Спасском музее и стали пристраивать экспонаты по разным учреждениям. Чучела животных раздавали даже в детские сады. Потом, когда все же власти… нет, не одумались, но разрешили воссоздать музей, пришлось давать объявление в местную газету с просьбой вернуть то, что осталось. Кое-что вернули…

Кстати, о чучелах. Есть в музее зал, посвященный природе. Вернее, Окскому природному заповеднику, который в тридцать пятом году организовали в Спасском и соседних с ним Клепиковском и Касимовском районах. Создали его с целью сохранить почти истребленную к тому времени выхухоль. Когда-то в здешних местах ее было так много, что лошади отказывались пить воду из некоторых водоемов – так она пахла мускусным секретом этих водяных кротов. В местном музее, в зале природы, есть два чучела выхухолей – маленькие, серые и незаметные. Они теряются на фоне огромных бивней мамонта, рогов доисторических туров, чучел кабана, волка и серой цапли. В свою очередь и бивни, и рога, и кабан с волком теряются на фоне чучела обыкновенной рыжей лисы, которой мастер-чучельник исхитрился сделать такую морду и такие умоляющие глаза, что мне все время хотелось сказать ему (чучелу, а не мастеру): «Выйдет сегодня Колобок, выйдет. И не один, а с братом».

Впрочем, может, это чучело долгое время стояло в детском садике. Если каждый день к тебе подходит маленький мальчик или маленькая девочка, чтобы пальцем, или палочкой, или гвоздиком… Тут даже и чучело не выдержит.

В перестройку и особенно после нее Спасску пришлось туго. Концентрированное молоко было где угодно – и в Москве, и на Кубе, и в Нигерии. Только в Спасске его не было. В Спасске и неконцентрированного… До Кубы и Нигерии далеко, а потому за ним и за всеми остальными продуктами пришлось ездить в Москву. Летом было проще – когда на Оке открывалась навигация, то приходили плавучие магазины. Их так и называли – «плавучки»[19]. Там можно было купить даже колбасу. Не языковую или телячью, а просто колбасу. С работой тоже стало не очень. За ней тоже надо было ехать в Москву. Даже после того, как продукты в Спасск вернулись. Впрочем, однажды Спасску повезло. Сгорела в Москве итальянская мебельная фабрика. К счастью, только фабрика. Восстанавливать ее решили уже не в столице, где все дорого и мебельных фабрик хоть пруд пруди, а в Спасске, где за все и всем можно платить меньше. Особенно всем. Тем не менее поначалу было хорошо, когда была сдельщина. Можно было заработать и тридцать, и даже сорок тысяч, что по меркам Спасска очень даже хорошие деньги, если учесть, что огурцы, картошка, грибы, клюква, куры, яйца, окуни и караси свои. Потом, когда незаметно подкрался кризис, когда перевели на оклад, стали штрафовать за опоздания, когда разрешили курить только спустя два часа после начала рабочего дня, да еще и повесили в каждом углу камеры… А куда пойдешь? Опять охранником в Москву ехать и вахтовым методом там есть пластмассовую китайскую лапшу? То-то и оно.

И все же есть в Спасске одно предприятие, которое работало всегда – и всегда его продукцией все жители города были довольны. Это хлебокомбинат. В магазине, что при комбинате, продают такие булки с маком, такие пироги с капустой и такие ромовые бабы, вкус которых, даже после того как ты их съел, остается во рту чуть ли не до самой Рязани.

Октябрь 2016

БИБЛИОГРАФИЯ

Монгайт А. Л. Старая Рязань. М.: Изд-во АН СССР, 1955. 228 с.: ил.

Кузяков А. М. Контуры и котурны Спасска-Рязанского. Тула, 1993. 84 с.

Ростовцев М. И. На приокских просторах. М.: Мысль, 1975. 224 с.; 12 л. ил.

Города и районы Рязанской области: Историко-краеведческие очерки / Сост. С. Д. Цуканова. Рязань: Моск. рабочий, 1990. 607 с.

Голдабенков Н. А., Шаров П. А. Спасск: Историко-краеведческие очерки города и района. Спасск-Рязанский, 1994. Ч. 1. С. 177.

На земле Рязанской: Памятные места Рязанской области: Путеводитель / Сост. В. П. Башков. 2-е изд., перераб. и доп. М., 1976. 304 с.: ил.

Материалы географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Рязанская губерния. СПб., 1860. 570 с.

ЛЕВ, ПОКРЫТЫЙ ГЛАЗУРЬЮ

В Скопин приехал я вечером второго января и поселился в новой гостинице под незатейливым названием «Гостиный двор». Ни кафе, ни ресторана при гостинице еще не устроили, но женщина, сидевшая за стойкой, посоветовала поужинать в лучшем городском ресторане под названием «Метрополь». Дойдете, сказала, до первого поворота направо, потом свернете, потом пройдете вдоль длинного глухого забора и упретесь в памятник Ленину. Повернитесь к нему спиной и увидите «Метрополь». Там рядом есть еще ресторан «Скопин» – не ходите в него. Плохо там готовят. Хуже только в пиццерии, которая в соседнем с рестораном доме. Только, ради бога, смотрите под ноги – улицы у нас от снега и льда не чистят. И близко к домам не ходите – с крыш падают сосульки.

Я пошел. Оказалось, что ко всем этим наледям и сосулькам нужно было добавить еще и плохое освещение. Пробираясь вдоль забора, дошел до памятника вождю мирового пролетариата, с удовольствием повернулся к нему спиной и увидел сияющую вывеску закрытого на замок кафе «Метрополь»[20]. Ресторан «Скопин» тоже был закрыт. Оставалась только пиццерия…[21] Она была приветливо освещена, и это мне понравилось больше всего, поскольку из подзаборной темноты вдруг вынырнули два шкафа с антресолями, и один из них, в спортивной шапочке, которую в народе называют «петушок», сказал другому:

– Априори известно, что эта железа секретирует…

– Черт бы тебя побрал вместе с этой железой, – подумал я с огромным облегчением. – Секретирует железа. Еще как секретирует. Я от этого секрета вспотел, как…

Маленький деревянный острожек

Впрочем, все это было лишь предисловие, из которого мы возьмем только забор, за которым теперь находится городской стадион. Стадион мы тоже не возьмем, а возьмем лишь то место, на котором его построили. Именно здесь четыреста двадцать лет назад поставили маленький деревянный острожек, который назвали Скопин. До острожка приблизительно на этом же месте было городище, которое археологи назвали Лихаревским, а до городища здесь, в болотистых лесах бассейна реки Прони, жили сами по себе тихие вятичи, а до вятичей – еще более тихие и робкие финно-угорские племена, которых вятичи частью ассимилировали, а частью вытеснили к северу. Сами вятичи, может, и не стали бы теснить финно-угров, кабы их самих не потеснили воинственные степняки-половцы. К концу десятого века вятичи заселили все эти места, обжились настолько, что стали даже закапывать монетные клады в своих укрепленных поселениях. Задолго до археологов любили эти клады раскапывать половцы. Набегут, все пожгут, разграбят, перекопают все огороды в поисках кладов и обратно к себе в половецкую степь ускачут. Ну а вятичам ничего не остается, раз уж все перекопано и пеплом удобрено, как снова сеять то, что они сеяли. Чего, спрашивается, не сеять, если в этих местах только одного чернозема целых три сорта, а всяких суглинков, песков, торфяников и вовсе без счета. Вот только все надо было делать быстро, чтобы успеть разбогатеть до следующего набега половцев. Крутились как могли – добывали меха, ловили и вялили рыбу, выращивали отличные яблоки, которые покупали даже иностранные купцы, собирали дикий мед, а местные малютки-медовары варили из него такую медовуху… Лучше бы не варили. Прослышали о хорошей жизни вятичей славяне. И пришли они в эти места из Киева под водительством своего князя Святослава в девятьсот шестьдесят шестом году[22]. Вынесли все. Даже яблоки, которые не смогли увезти, понадкусывали. Половцы, которые пришли на пустое после славян место, просто рвали и метали. Даже не стали все перекапывать, как обычно, в поисках кладов. А уж как все это не понравилось самим вятичам…

Через полтора десятка лет славяне пожаловали во второй раз. На сей раз привел их князь Владимир. От него было не так просто отвертеться. Вятичи вместе со всеми своими яблоками, медом, рыбой, пшеницей и тремя сортами чернозема оказались в составе Киевской Руси.

Как ни крути, а от киевлян, особенно тогда, когда они свою продразверстку заменили продналогом, была польза. Половцы прекратили свои набеги. Почти весь одиннадцатый век прошел спокойно. Почти – потому что к концу века в Киеве начались междоусобицы. Киевские князья перегрызлись между собой, и от ослабевшей Киевской Руси отделилось большое Муромо-Рязанское княжество. Оно состояло, в свою очередь, из трех уделов, трех княжеств – Муромского, Рязанского и Пронского. Муромский, рязанский и пронский князья, понятное дело, тоже грызлись между собой и, конечно, догрызлись бы до мышей, кабы не пришли татары с монголами. Но еще до того, как они успели прийти, муромские, рязанские и пронские князья успели повоевать с московскими и владимирскими князьями. Иногда и пахать приходилось с оружием. Городища окружали уже не только земляными валами, но и рублеными крепостными стенами с бойницами. Как раз около современного Скопина в начале прошлого века раскопали такое городище. Крестьяне, несмотря на хорошо прожитый одиннадцатый век, в двенадцатом все еще жили в полуземлянках, обложенных деревянными плахами. Зато имелись у них глинобитные печи. Вообще глина в этих местах была, и аборигены научились из нее делать и посуду, и печи, и множество других полезных вещей. В одной из печей археологи нашли железный шлак. Вот так они, скорее всего, и жили – сварят на первое кашу из полбы или овса, а на второе и компот выплавят железа для серпов или мечей.

Все эти беспрерывные войны всех против всех криминогенную обстановку, понятное дело, не улучшали. По окрестным лесам шныряли шайки лихих людей. И шаек этих становилось все больше и больше. Другими словами, они скапливались. Третьими словами, у них было в окрестных лесах скопище. От существительного «скопище» проведем извилистую кривую к городу Скопин и… Самим скопинцам такое объяснение не нравится ни разу, и они утверждают, что название городу дала хищная птица скопа, издавна селившаяся на лето в этих краях. Есть и еще одна гипотеза о происхождении названия города. Поставили городок на холме, а верхушку холма при этом срыли. Иными словами, скопали. Вот он и получился скопанным. Признаться, так себе гипотеза. Кто же на герб поместит лопату и кучу срытой земли? Говорят, что название могло произойти от глагола «скопить». Жили, мол, в этих местах такие не то чтобы скопидомы, а хозяйственные, рачительные люди, которые все копили, копили и скопили… Нет, уж лучше разбойники. Хотя в какой-нибудь Германии такая версия, наверное, устроила бы всех. Так или иначе, а на городской герб попала скопа. Впрочем, до города было еще очень далеко. Была крепость, которая назвалась Острожком и входила в Засечную черту.

Крепость бояр Романовых

Земли, на которых стоял Острожек, когда-то входили в состав Пронского княжества. Вместе с Пронском они и перешли к Москве, когда татары с монголами ослабли настолько, что московские князья стали мало-помалу прибирать к рукам земли вокруг своей столицы. С вхождением в состав Московского княжества надобность в такой крепости не только не ослабла, но усилилась. Постоянно беспокоили крымские и ногайские татары. На вольных разбойничьих хлебах расплодились, как кролики, казаки, которые жили грабежом и тащили все, до чего дотягивались их руки с зажатыми в них саблями, кистенями и булавами. С одной стороны, они защищали Придонскую Украину от набегов кочевников, а с другой – грабили и кочевников, и крестьян. С третьей стороны – а как же иначе, если казаки отродясь нигде не работали и умели только рубить лозу, капусту и головы.

Принадлежала крепость боярам Романовым – сначала Федору Никитичу (отцу Михаила Федоровича), потом его брату Ивану Никитичу, а затем сыну Ивана Никите Ивановичу. После того как бездетный Никита Иванович умер, Скопин-острожок, как его называли в документах первой четверти семнадцатого века, стал вотчиной царской династии Романовых.

Три стены крепости были земляные, а четвертая, обращенная к протекавшей в черте города реке Вёрде, деревянной, с восемью башнями. Девятая башня была земляной. Ворота имелись всего одни. Простенькая, надо сказать, была крепостца. Постоянно обитали в ней начальство и те, кого содержали под стражей за различные правонарушения. Стрельцы, пушкари и ворóтники (сторожа при воротах) жили рядом с крепостью в своих слободах. Неподалеку от этих слобод селились крестьяне, которые в случае опасности прятались за крепостные стены. Расположение крепости было удачным: стояла она на холме высотой в семьдесят саженей, с одной стороны болото, с другой стороны – река Вёрда, с третьей стороны – река Вослебка[23], с четвертой стороны – река Песоченка, а с пятой – река Калика. Теперь аккурат на этом месте находятся городской стадион и памятник вождю мирового пролетариата.

К концу семнадцатого века вооружена была эта крепость достаточно серьезно – дубовые стены на земляных валах, восемь башен и две калитки. По описи 1688 года, было в крепости восемнадцать пушек, три кованые пищали, полторы сотни мушкетов на вооружении у стрельцов и казаков, еще немногим более сотни в амбарах, а сверх того, рогатины, бердыши, правда ветхие, пороха больше сотни пудов, полсотни пудов свинца, полтысячи крупных ядер, сотня средних, еще мелкие, еще четыре багра и десять пудов фитилей. При таком количестве фитилей их можно было вставлять… Не стоит, однако, думать, что скопинский воевода только и развлекался тем, что вставлял, кому хотел, фитили, проводил из пищалей учебные стрельбы и заставлял пушкарей, чтобы служба им медом не казалась, на учениях переносить ядра с места на место и складывать из них разной высоты пирамиды. Романовым принадлежало вокруг Скопина около десяти тысяч гектаров плодородных земель. И на этих землях хозяйственные Романовы предписали устроить скопинскому воеводе настоящий агропромышленный комплекс, чтобы снабжать Москву и армию продовольствием. И хлеб пришлось сеять, и коневодством заниматься, и гусей разводить, и свиней, и овец, и даже кур. Воевода оказался исполнительный и в свободное от размахивания саблей время устроил на вверенных ему землях такой образцовый свинарник, курятник и гусятник, что из Москвы ему 11 января 1689 года прислали похвальную грамоту с перечислением всех его производственных заслуг. Среди прочего в ней перечисляли отосланные в столицу столовые припасы: «тысеча пять сот сорок один пуд с полу пудом мяса свиных, тысяча гусей, две тысячи уток с потрохами, тысеча четыреста сорок две курицы колотых». И это не считая пшеницы, гречихи и овса, которых запасалось в год на пять тысяч рублей. И денег. Что воевода сделал с этой грамотой, доподлинно неизвестно – то ли положил в сундук, к медалям и кафтану с царского плеча, то ли повесил на стену съезжей избы, то ли запил от расстройства из-за того, что вместо денег прислали хоть и похвальную, хоть и с красивой висячей печатью, но все же бумагу.

Само собой, строились в Скопине и церкви. При одной них, Пятницкой, по указу из Москвы в 1688 году на Торговой площади построили две богадельни – мужскую и женскую. В каждой из них обитало по три десятка человек. Недолго, надо сказать, обитало, поскольку от «безстыдных людей и их слов жить было нельзя». Отчего-то скопинцы так невзлюбили старушек, обитавших в богадельне, что те искали защиты даже в Москве. И нашли. Пришлось местному стольнику Аврааму Пасынкову строить на отшибе, на пустующем конюшенном дворе, сначала церковь, а затем и целый монастырь, который просуществовал до екатерининских времен.

Нельзя сказать, что, кроме войны со старушками из богадельни и выращивания свиней с утками к царскому столу, у скопинцев других развлечений не было. На дворе стоял семнадцатый, «бунташный» век, и скучно не было никому – то придут поляки с Самозванцем, то Болотников, то разинские атаманы, то казаки с Дона, то просто разбойники с большой дороги, то беглые крестьяне вместе с донскими казаками так жгут и грабят помещичьи усадьбы, что и разбойники позавидуют, то рязанские помещики во главе с героем Смутного времени Прокопием Ляпуновым жгут деревни и села, а крестьян и казаков секут, бьют батогами, кнутом, вешают и снова секут, бьют батогами… А то как принесет злым и пыльным ветром из-за Дикого поля крымских татар с ногайцами, как начнут они грабить и резать всех без разбору, как станут уводить в полон…

В промежутках между всеми этими безобразиями скопинцы умудрялись торговать хлебом, скотом, выделывать кожи, вытапливать сало, ковать гвозди, подковы, все это вывозить возами на север и продавать. Особенно хорошо получалась у них глиняная посуда. Сначала обычная, потом обливная, потом просто красивая. Продавали ее и в Рязани, и Москве, и в Нижнем, и в Туле, и во Пскове. Самое удивительное, что гончарное искусство (у скопинских мастеров именно искусство, а не ремесло) не захирело, не умерло, как это часто у нас случается, не осталось в виде пяти или десяти пыльных кувшинов на музейной полке, а процветает и сейчас.

Не будем, однако, забегать вперед. Вернемся в семнадцатый век. Было и еще одно ремесло, которое скопинцы освоили так успешно, что власть их за это начала наказывать рублем, а тех, кто не вразумлялся большими штрафами, тех и кнутом потчевали. Курили скопинцы вино. Ох и курили… Воевода Василий Даудов в конце семнадцатого века снарядил семь стрельцов и четырех посадских людей, чтобы ходили они по домам, как заправские советские дружинники, и… у одного подьячего конфисковали три винных котла, у второго – два, а у третьего – железный котел для варки браги. Не просто так ходили и во все без разбору дома стучались, а кто-то заранее, мягко говоря, просигнализировал…[24]

Из приказа в приказ

На восьмом году восемнадцатого века Петр Первый приписал Скопин к Азовской губернии по корабельным делам. Петр Первый мог кого угодно и что угодно по корабельным делам приписать к кому угодно. Скопин приписал к Азову, который от него был дальше, чем Москва, не говоря о Рязани. И все из-за того, что в окрестностях Скопина были дубовые и сосновые леса. После того как все дубовые и сосновые леса повырубили, после того как начали из-за вырубки мелеть реки, ненужный более корабельным делам Скопин отписали от Азова и приписали к Елецкому уезду Воронежской губернии[25]. В двадцать первом году Петр Алексеевич повелел все российские города разделить по количеству дворов на пять категорий. Скопин попал в четвертую – от двухсот до пятисот дворов. Если сравнивать с категориями яиц, то получаются почти перепелиные, а между тем в городе было четыреста купцов. В пересчете на общее количество жителей, включая женщин и детей, выходит, что каждый десятый или даже девятый. К тому времени Скопин практически потерял свое военное значение. Гарнизон в нем уже не стоял, офицеров и солдат не было, а жили отставные стрельцы, пушкари и воеводы. Да еще ржавели закатившиеся по темным углам ядра от пищалей и фальконетов.

Не успел Скопин прийти в себя от корабельных дел, как его вместе с прилегающими селами приписали к ведомству Конюшенного приказа и всех бывших служилых людей перевели в разряд конюхов или крестьян дворцовой конюшенной канцелярии. К тому времени, как Скопин приписали к Конюшенному приказу, коневодство, как на грех, в нем стало понемногу умирать. И вообще это был уже четвертый приказ, к которому приписывали Скопин, за последние семьдесят лет – после Тайного, Хлебного и Стрелецкого. Впрочем, к какому бы приказу Скопин ни приписывали, а оставался он все время городом хлебным. Пшеница на окрестных полях росла так хорошо, что «в хорошие годы сам десять иногда бывает и сеется рожь, пшеница, овес, греча, горох, конопли, лен и мак, а по пространству пашут весьма много, так что для збирания хлеба приходят туда наемщики из других губерний и уездов в числе не малом».

В 1779 году Скопин по указу Екатерины Второй стал городом. Утвердили план, состоящий из одинаковых квадратиков, как в Петербурге. Деревянный Скопин горел так часто, что и сносить почти ничего не пришлось. Для новых строек всегда находились новые пустыри.

Надо сказать, что новое «городское платье» пришлось ему в самый раз. Торговля в руках предприимчивых скопинских купцов и мещан процветала. Торговали «разного рода хлебом и плодами, шелком и бумажной материей; сукнами и иным шерстяным товаром; серебряною, медною, оловянною и железною посудой, обовью, сшитым платьем, конской упряжью, кожами, салом, свечами, дехтем, деревянною посудой, водками, виноградными напитками, чаем, сахаром, кофием, медом, мясом, рыбой, пенькой и табаком». Было, значит, кому в Скопине разрядиться в шелка, сукна, иной шерстяной товар и пить кофий, виноградные напитки и чай с сахаром из серебряной посуды. Не говоря о разных водках. Торговых лавок, включая винные, имелось в городе около сотни – по одной на каждые шестьдесят жителей. Не только в нынешнем Скопине такого нет и в помине, но и в самой Москве… Ну да что теперь говорить о Москве, в которой снесли не только торговые лавки, но даже и на обычные лавочки нагнали такого страху, что у тех ножки дрожат от страха за свое будущее.

К концу восемнадцатого века в Скопинском уезде проживало без малого девяносто тысяч человек. Эта цифра, понятное дело, нам ни о чем не говорит. Чтобы она заговорила и даже закричала, сравним ее с цифрой двадцать пять с половиной тысяч. Это именно то количество человек, которое проживает в Скопинском районе сегодня. Об этих же жителях (уездных, а не районных) в географическом словаре Щекатова, вышедшем на рубеже семнадцатого и восемнадцатого веков, написано: «…люди вообще нрава тихого, смирны, послушны к начальникам, усердны и прилежны к земледелию, выключая однодворцев, которые в праздные от хлебопашества время упражняются в ловле зверей и птиц. Живут же не весьма чисто, и в зимнее время по малолесию, не имея других изб, пускают скот свой для корму в те же самые, где живут сами и они. Избы во всех их селениях черные и за неимением дров крестьяне и однодворцы топят их соломой. Дворы свои огораживают плетнями, кроют соломой, а гумны и огороды огораживают рвом и валом из навоза». Отчего так бывает, что люди работящие, нрава тихого и послушные к начальникам часто живут нечисто, без дров и огораживаются валом из навоза… Бог весть. С другой стороны, ведь и флот был нужен молодой империи. Как же мы без флота показали бы кузькину мать шведам и туркам… С третьей стороны ничего не скажешь, а только плюнешь в сердцах.

Два живописца и один цирюльник

Конец восемнадцатого и начало девятнадцатого века в Скопине ознаменовались строительством Троицкого собора, опустошительным пожаром, строительством первой городской больницы, уездного и духовного училищ, а также грандиозным, в масштабе не только уезда, но и губернии, скандалом – был арестован и отдан под суд городничий, надворный советник и отставной секунд-майор Сергей Николаевич Дубовицкий. То есть сначала-то его хотели наградить орденом Святого Владимира за усердную службу и взыскание «немалых недоимок», но… не наградили. Неизвестно по какой причине. То ли нашли другую достойную кандидатуру, то ли передумали, то ли просто какая-то не смазанная должным образом шестеренка в аппарате рязанского губернатора зацепилась зубом за другую, и все застопорилось. Другой бы погоревал и наградил бы себя чем-нибудь другим, тем более что должность городничего, как известно из комедии Гоголя, к этому располагает, но отставной секунд-майор, служивший при Екатерине Алексеевне в лейб-гвардии Семеновском полку, решил жаловаться на рязанского губернатора. В жалобах (а их было множество) красочно описывал притеснения, которые чинил ему рязанский губернатор. Сенат его жалобы рассмотрел, и оказалось, что притеснений… не было. Никаких. Мало того, «Сенат определил просить ему Дубовицкому у губернатора прощение». Городничий закусил удила и стал писать царю, коего своими прошениями так утомил, что сенатский генерал-прокурор объявил о том, что «за неоднократные прошения, коими он неоднократно Его Величество утруждал, посадить под стражу…», и дело Дубовицкого как можно скорее закончить.

Правду говоря, рязанский губернатор был тот еще поросенок с хреном. За семь лет до скандала со скопинским городничим его отставили от службы с формулировкой «за воровство и грабеж», но через четыре года… назначили по протекции рязанским губернатором. В те времена по хорошей протекции можно было получить хоть губернаторское место, хоть… Впрочем, как и сейчас. Самое удивительное, что жалоба Дубовицкого возымела действие. Павел Первый губернатора со службы прогнал. Александр Первый назначил нового – и тут Дубовицкому небо показалось с овчинку. Он, видимо, полагал, что со сменой губернатора все изменится и все те чиновники, которые так долго препятствовали награждению, немедля решат дело к его пользе и наградят вожделенным орденом, а то и двумя, но не тут-то было.

Вдруг выяснилось, что городничий виновен «в притеснении скопинских граждан, в пренебрежении своей должностью, в неповиновении начальству, в похищении казенного интереса при покупке для штатной команды провианта и для драгунских лошадей фуража; в фальшивом представлении вспомогательному банку не принадлежавшего ему имения; в краже из земского суда о долгах его рапорта… в прелюбодействе с крестьянскою женкою». Последнее было очень обидно. Добро бы еще увез губернаторскую дочку, но с крестьянскою женкою…

Рязанская палата суда и расправы[26], рассмотрев все вины городничего, представила на утверждение сената: «Лишить его Дубовицкого чинов и дворянства, наказать кнутом и сослать на поселение». Сенат доложил государю, тот на сенатском докладе начертал: «Быть по сему, кроме кнута», – и поехал бывший городничий в Иркутск, на поселение…

Через год, в результате настойчивых просьб сына Дубовицкого, сосланного городничего вернули «в настоящем его положении, в дом свой на жительство», где он тихо и незаметно и жил восемь лет до самой своей смерти[27]. Вечерами и особенно ночью, когда не спалось, бывший городничий ходил из угла в угол своего кабинета и все думал: в чем же он просчитался? В том, что жаловался на губернатора, или в том, что обольщался насчет чиновников… Или все же в том, что с крестьянскою женкою… Или при покупке фуража для драгунских лошадей…

Вернемся в Скопин начала девятнадцатого века[28]. В 1816 году через город проезжал император. Останавливался он в доме богатого и хлебосольного купца Плетникова, у которого была жена-красавица. Александр Павлович долго гулял с ней по саду и подарил, как это было у него заведено в таких случаях, бриллиантовый перстень[29]. После того как царь уехал, супруги Плетниковы решились на смелый поступок – они вырядились по самой последней московской моде. На самом Плетникове вместо общепринятого у скопинских купцов долгополого синего зипуна и полосатого кушака был короткий сюртук, а вместо бараньей шапки – поярковая шляпа. На его жене вместо китайчатой душегрейки и шерстяной юбки «ничего, кроме шелка и бархата, надето не было». Ох, и досталось же Плетниковым от скопинских кумушек за московские наряды… Особенно купеческой жене. Как только ее, бедную богатую, не называли…[30]

Жизнь между тем не стояла на месте. Предприимчивые скопинские купцы стали вкладывать деньги в кожевенные, суконные и мыловаренные заводы, в мастерские по ремонту самых разных механических агрегатов вроде маслобоек, крупорушек, сеялок, веялок и всего того, что с трубами, на колесах и даже с кривошипно-шатунными механизмами. Завелся в городе заводик по отливке почтовых колокольчиков. Больше других в Скопине проживало горшечников – целый квартал. Горшки возами вывозили на продажу в разные города и особенно в земли Войска Донского. Казачки расходовали глиняные горшки в неимоверных количествах. По статистике, каждый третий, а то и каждый второй горшок разбивался ими о голову казака, а поскольку головы у казаков по шкале твердости Роквелла… или Бринелля… Не помню точно цифры, но они очень большие.

К середине девятнадцатого века мыловаренные заводы трех скопинских купцов Афонасова, Поялкова и Алферова ежегодно производили шесть с половиной тысяч пудов мыла на сумму в двадцать тысяч рублей. Этим мылом можно было намылить шеи крестьянам не только Скопинского уезда, но и всей Рязанской губернии. Если, конечно, крестьяне захотели бы ходить с намыленными шеями. Продукты стоили копейки не в переносном, а в буквальном смысле. Килограмм ржаной муки – полторы копейки, килограмм пшеничной – десять, килограмм гречневой крупы – копейку, а килограмм овса и вовсе меньше копейки. Скопинцы выращивали сами, покупали и продавали огромное количество скота, и потому килограмм говядины стоил меньше гривенника. И только дрова благодаря Петру Великому в этом степном, безлесном краю стоили дороже говядины.

Процветание торговли и промышленности привело к зарождению в Скопине искусств. По официальным данным, в середине века в Скопине зародилось два живописца и один цирюльник. Появились еще и часовщики в количестве двух штук, но не очень понятно, куда их отнести – к искусству или к промышленности… И это при том, что количество купцов к тому времени уже перевалило за тысячу.

Жить стало если и не веселей, то определенно лучше. В 1859 году в Скопине проживало около одиннадцати тысяч жителей. На каждого жителя, включая стариков и малых детишек, согласно статистическим данным, приходилось по одной десятой лошади, по две десятых коровы и почти по четыре десятых свиньи. Это мы еще не берем в расчет овец и коз. Навоза от всех этих домашних животных было огромное количество, в огородах все росло как на дрожжах, горох колосился, капуста капустилась, но… скука смертная. Новостей не было решительно никаких. Бог знает по какому разу вспоминали, как городничий бодался с дубом рязанским губернатором. Ну не обсуждать же, в самом деле, квартального надзирателя Успенского, который неправильно арестовал купца Гублина, или бывшего исправника Ушакова, которого выгнали со службы за то, что он злоупотребил служебным положением во время строительства мостов в уезде и ложно доносил комиссии о том, что все мосты находятся в лучшем виде. Было бы странно, если бы он донес обратное, поскольку взявший строительный подряд купец… Одним словом, тоска. Даже большой пожар, в результате которого сгорело полгорода, даже упорные слухи о том, что это дело рук скопинской инвалидной команды, даже отсылка ее в соседний Спасск от греха подальше не помогли.

Человек, совративший город

В 1863 году в городе открывается банк, председателем правления которого становится купец Иван Гаврилович Рыков, и вот тут-то в Скопине делается так весело… Впрочем, все по порядку. Порядок требует обстоятельного рассказа о Рыкове, который на самом деле по фамилии был Оводов, родился в мещанской семье, но рано остался сиротой и воспитывался у богатого скопинского купца Рыкова, который приходился ему двоюродным дедушкой. Когда Ивану исполнилось семнадцать, его двоюродный дедушка, к тому времени усыновивший Рыкова, умер и оставил ему большое, а по меркам Скопина и вовсе огромное, состояние – двести тысяч рублей. И это не считая недвижимости и земли в Тамбовской губернии. Больших барышей молодой Рыков с этого капитала не нажил. Он вообще по части наживать был не очень. Он был по части проживать, прожигать и проматывать. К тому времени, как Рыков стал директором банка, все наследство он спустил, но успел побывать и скопинским бургомистром, и городским головой. На деньги покойного дедушки он так отъел себе харизму, что сумел заговорить местных купцов до полубессознательного состояния, и они внесли уставной капитал и назначили Ивана Гавриловича директором банка. Надо сказать, что уже в должности городского головы Рыков успел побывать под судом и следствием за вырубку общественного леса. Уже его успел снять с должности рязанский губернатор, но… Рыков сумел завести связи даже в одном из департаментов сената, и постановление рязанского губернатора было отменено. Земляки Рыкова, после того как он оставил в дураках губернатора, зауважали.

На должности директора банка поначалу он не проявил себя ничем. Да и сложно было проявить. За деятельностью банка строго присматривал новый городской голова купец Леонов. Тогда Рыков, дождавшись следующих выборов городского головы, сам принял в них участие и победил. И тут же отказался от должности, передав ее своему хорошему знакомому купцу Афонасову. Вот теперь, когда правая рука не только не ведала, что делает левая, но и не пыталась этого сделать, можно было начинать действовать. Рыков развернул грандиозную рекламную кампанию по привлечению вкладчиков. Первый русский Мавроди стал обещать семь и даже семь с половиной процентов по вкладам вместо обычных трех, которые предлагали остальные. Реклама заполнила газеты обеих столиц. Газеты Центральной России, Урала и Сибири наперебой писали о финансовых чудесах, которые происходят со вкладами в банке маленького уездного городка под названием Скопин. И только в газетах Рязанской губернии не было об этом ни слова. Слишком близко был скопинский банк к потенциальным рязанским вкладчикам. Не дай бог приедут да сунут нос не туда, куда нужно…

Первыми на щедрые рыковские посулы клюнули служители культа, вытащили свои кубышки и полотняные мешочки, спрятанные за киотами, и понесли их в банк. За священниками, монастырями и старцами, алчущими высоких процентов по вкладам, потянулись миряне. Миряне потянулись со всей России и более всего из Сибири. Дошло до того, что банк в Томске даже выдавал ссуды под залог обязательств скопинского банка. Первые несколько лет все шло так хорошо, как и представить себе было невозможно даже в самых радужных мечтах. Через восемь лет после открытия банк, при уставном капитале в десять тысяч, привлек средств почти на семь миллионов рублей. Москва еще не превратилась в Старый Скопин, а в Скопине уже мостили камнем улицы, устанавливали газовые фонари, выделяли средства на приданое бедным скопинским девицам, строили церкви, заменяли соломенные крыши деревянными, открывали приюты и бесплатную публичную библиотеку на средства, выделенные из прибыли банка, который к тому времени обещал уже сто процентов прибыли на каждый вложенный рубль. Сам великий комбинатор построил себе в Скопине дворец, у дверей которого день и ночь дежурил швейцар в ливрее, заказал расшитый золотом мундир, белые генеральские штаны и нацепил на грудь ордена, которые каким-то образом уже успел получить.

Правду говоря, на общегородские нужды шла лишь небольшая часть банковского капитала. Основная же часть попросту разворовывалась. Для этого была придумана не очень сложная схема. В скобках замечу, что Рыков и не мог придумать сложной – он не имел никакого образования. Подельники его, то бишь члены правления банка, сложной схемы и не поняли бы. Некто, хотя бы и городской нищий, но непременно хороший знакомый или доверенное лицо Ивана Гавриловича, брал в банке кредит. И не отдавал. То есть совсем. То есть банку не отдавал, а Рыкову, конечно, отдавал. Само собой, не без выгоды для себя. Рыков нищих не обижал. Особенно тех, с которыми имел общие дела. Вообще ссуды (часто беспроцентные) выдавались не только друзьям и знакомым Рыкова, но и просто нужным людям вроде исправника, квартального надзирателя, гласных городской думы, губернских чиновников… Список длинный – в краткий очерк об истории Скопина он просто не поместится. Иногда было достаточно записки или даже устного распоряжения Ивана Гавриловича, чтобы «выдать подателю сего» деньги, или выписывали векселя на подставных лиц. Могли фиктивно покупать ценные бумаги и деньги на покупку этих бумаг взять из банка, могли фиктивно их продать и полученные деньги… Могли фиктивно учесть векселя, могли… все что хотели, то и могли. Сам Рыков не то что запускал руку в кассу банка, но влез в нее с ногами. Судите сами – дом содержать надо, приемы для нужных гостей устраивать надо, балерин из самого Санкт-Петербурга на эти приемы привозить надо, икру и шампанское подавать к столу надо, взятки рязанским, московским и петербургским чиновникам даже и думать не моги, чтобы не дать, портреты свои в полный рост в белых генеральских штанах заказать живописцам надо… Вот вам и еще один список, который не помещается в историю Скопина.

Мало-помалу Рыков из директора банка стал человеком, который совратил целый город. Пусть небольшой, пусть уездный, пусть дремучий, но город. Все были у него на крючке, все брали кредиты в банке, а были и такие, у которых этих кредитов не один и не два. Были и те, кому скопинский губернатор (так его все называли) просто платил жалованье за различного рода услуги. К примеру, местному почтмейстеру платил за то, чтобы он вскрывал письма и проверял, не затевает ли кто против Рыкова интриг и не пишет ли ненужное в Рязань или даже в Петербург. Полицейским чинам платил за то, чтобы к тем, кто пишет ненужное… Ну, всякий знает, за что у нас платят полицейским чинам. Судейским он платил за это же самое. Мировой судья Александров навсегда остался должен банку сто тысяч рублей. Кстати, Рыков и сам состоял почетным мировым судьей и потомственным почетным гражданином. Платил губернскому секретарю. Дьякону Попову платил за то, что тот ходил по городу, собирал о Рыкове сплетни и пересказывал их своему работодателю. Для этой же цели нанял судебного пристава Изумрудова. И недорого – всего за двадцать пять рублей в месяц. Платил даже станционному телеграфисту, чтобы ни одна ненужная Рыкову телеграмма, ни одна несогласная точка или тире не улетели из Скопина.

Веревочка, однако, вилась, вилась… Поначалу пришлось, чтобы скрыть истинное положение дел в банке, писать липовые годовые отчеты. Чем хуже дела шли у банка, тем красивее выглядели его балансы. Балансы балансировали, балансировали, да не выбл… Тьфу. Бухгалтеры не хотели подписывать балансы и норовили в конце года уйти в отпуск, а те, которые все же не могли отказаться и подписывали, после подписания надолго запивали. Тут уж Рыков пустился во все тяжкие. Выпускал ценные бумаги и пытался их продавать, покупал ценные бумаги, к примеру железных дорог, и продавал их, но с большими убытками, поскольку мало что смыслил во всем, что не касалось махинаций. А еще надо было платить проценты по вкладам… И было этих вкладчиков тысячи, и жили они по всей России…

Не все, однако, скопинцы были замешаны в рыковских махинациях. Вот эти-то незамешанные стали бить тревогу, стали писать начальству, но… скопинский Шпекин был на страже, потому что за пятьдесят рублей в месяц…. И телеграмму тоже не отобьешь, потому что телеграфист… Хотя бы и отбили, хотя бы и письмо дошло, к примеру, в Рязань. К тому времени рязанский губернатор был почетным гражданином Скопина. Ну хорошо, предположим, что не в Рязань, а в Петербург. Так ведь и министр финансов Михаил Христофорович Рейтерн тоже был почетным гражданином Скопина. Конечно, подношений он от Рыкова не брал, упаси Господь, но благосклонно принял сообщение о том, что в Санкт-Петербургском университете учреждена стипендия имени его самого сроком на двадцать лет. И деньги для этой стипендии выделил не кто иной, как…

Правдоискатели не унимались. К тому времени из карманов вкладчиков было вытащено более двенадцати миллионов рублей. От этой суммы, если пересчитать ее на наши деньги, можно с ума сойти. От этой суммы к началу суда уцелело всего восемьсот тысяч. Впрочем, до суда еще было несколько лет попыток обратить внимание начальства на финансовую пирамиду, которую построил Рыков. В конце концов обратились к газетчикам. В 1882 году, спустя девятнадцать лет после открытия скопинского банка, петербургская газета «Русский курьер» напечатала серию статей, которые вызвали страшную панику среди вкладчиков банка. Вкладчиков были тысячи – из Томска, Иркутска, Смоленска, Нижнего, Москвы и Петербурга. И только два десятка вкладчиков были из Рязани. Скопин наводнили кредиторы. Все ринулись забирать свои деньги, но забирать было уже нечего. Кто-то остроумно заметил, что если даже для покрытия долгов банка продать весь Скопин вместе с фонарями, домами и даже собаками, то все равно вернуть можно будет лишь двадцать восемь копеек с рубля.

Следствие и суд длились два года. Суд проходил в Москве. Вместе с Рыковым на скамью подсудимых уселись еще два с лишним десятка его подельников. Газетчиков было едва ли не больше, чем подсудимых. Рыкова признали виновным по всем пятидесяти пяти пунктам обвинения. Удивительно то, что у подсудимых не нашлось ни денег, ни золота, ни ценных бумаг. Почти все украденное непосильным трудом было прожито. Сам Рыков был гол как сокол. Он лично взял себе миллион и еще пять, чтобы оплатить этими деньгами молчание тех, кто мог встать у него на пути. Все деньги ушли, как писал Антон Павлович Чехов, писавший отчеты о судебных заседаниях для «Петербургской газеты», на то, чтобы есть раков борделез, пить настоящее бургонское и ездить в каретах. Все кончилось для Рыкова Сибирью[31]. Туда он и отправился на поселение – поближе к своим сибирским вкладчикам. Бывшим, конечно, вкладчикам. Ходили слухи, правда непроверенные, что там, в Сибири, его эти вкладчики на тот свет и отправили.

Не могу удержаться, чтобы не привести слова Салтыкова-Щедрина – между прочим, в те поры управляющего рязанской Казенной палатой, хорошо знакомого с делом Рыкова. «У нас и сплошь так бывает: лежит куча навоза, и вдруг в ней человек зародится и начнет вертеть. Вертит-вертит – смотришь, начал-то он с покупки для города новой пожарной трубы, а кончил банком! Вот ты его и понимай!» Понимаем. Как не понять. У нас в навозных кучах и теперь, слава богу, недостатка нет. И в каждой, если присмотреться, кто-то зарождается и вертит. Ох и вертит…

В скопинском краеведческом музее могут о Рыкове рассказывать долго. Не без тайной, как мне показалось, гордости. Экскурсовод после экскурсии по музею повез меня смотреть здание скопинского банка, который теперь давно уже не банк, а просто старый облупившийся дом, принадлежащий скопинскому территориальному отделу социальной защиты. У входа в дом висит большая мраморная памятная доска, на которой выбито, что здесь в девяностых годах позапрошлого века работал предводитель уездного дворянства Сергей Николаевич Худеков. Рядом с доской притулились две небольшие таблички – одна местного отделения коммунистов, а вторая такая же, но единороссов. Экскурсовод рассказал мне, что еще в детстве приходил сюда к маме, которая работала в этом здании, и видел огромные сейфовые комнаты. Впрочем, к тому времени в них были только пыль и паутина по углам.

Механическая толчея купца Брежнева

Вернемся наконец в Скопин второй половины девятнадцатого века. Вот что пишет Салтыков-Щедрин о Скопине в своих «Письмах о провинции»: «Те же бревенчатые домики, покрытые соломой, тот же навоз, те же покачнувшиеся столбы, и вдруг ряд каких-то странных построек, не то будок, не то шалашей. Это центр города, это средоточие его торговли. Тут вы можете во всякое время найти веревку, несколько аршин ситцу, заржавевшую от времени колбасу, связку окаменелых баранок, пару лаптей и проч. …Едва вы въехали в город, как уже видите конец его…» Во многом, как утверждают местные краеведы, Скопин явился прообразом города Глупова. С одной стороны, оно, конечно, лестно, а с другой…

И все же постепенно Скопин все более и более становился городом. Скопинцы, хоть и держали еще в домах скотину, но уже в гораздо меньших количествах. Помните две десятых коровы и четыре десятых свиньи на каждого жителя города? Так вот, к 1868 году их стало гораздо меньше – всего по три сотых коровы и две сотых свиньи соответственно. На весь город приходилось четыреста коров и двести пятьдесят свиней. Это, считай, почти что ничего – по одному коровьему уху и свиному пятачку на каждого. На самом деле, в этой шутке лишь доля шутки. Печальной, кстати сказать. Оборотистые скопинские купцы арендовали в соседней Тамбовской губернии обширные луга, на которых разводили и растили принадлежащий им скот. Как только этот скот достигал молочной и мясной спелости – так его немедля гнали в Скопин, где он отдыхал, отъедался после дороги и шел уже дальше, в Москву. Кто своими ногами, а кто уже в виде разделанных туш. В самом городе мясо стоило дорого. Там все было по большим, как мы сказали бы теперь, московским ценам – аукнулись скопинцам шальные рыковские деньги. Были-то они, конечно, далеко не у всех, но аукнулись всем.

Зато количество живописцев возросло с двух до семи. Одних портных в городе стало почти семь десятков и даже появились модистки. Скопинские ремесленники и всегда-то были мастера на все руки, а тут еще и освоили огранку алмазов для резки стекла. Купцы, которых в городе было уже семьсот, почти все записывались во вторую и в третью гильдии и налоги платили соответственно, а сами проводили торговые операции на миллионы, как первогильдейские. Честно говоря, про остальные ремесла и местную промышленность рассказывать не очень интересно – ну кожевенные заводики, ну салотопенные, ну мыловаренные, ну маслобойни, ну крупорушки, ну подковы с ухватами, ну кружева на коклюшках… У купца Брежнева на его кожевенном заводе была механическая толчея. Зачем, спрашивается, я вам буду рассказывать про механическую толчею, когда вы и ручной, поди, ни разу в жизни не видели. Да и я, признаться, тоже. Фамилия Брежнев определенно мне и вам тоже знакома, но механическая толчея…[32] Кстати, у купца Барабанова тоже была… Да вы не спите, не спите! Читайте дальше.

В последней четверти девятнадцатого века в окрестностях Скопина началась интенсивная разработка месторождений бурого угля. Уголь нашли здесь гораздо раньше, но теперь, когда уезд пересекли Сызрано-Вяземская и Рязано-Уральская железные дороги, вывозить его стало гораздо удобнее. Быстро подтянулись в эти места бельгийские и французские промышленники, и к концу века в уезде уже работало около двадцати шахт, принадлежавших франко-бельгийскому акционерному обществу Макса Ганкара. Не хотелось вспоминать, но из песни слов не выкинешь, с угольными шахтами была связана и очередная афера Рыкова. Он организовал «Общество каменноугольной промышленности московского бассейна», даже закупил какое-то оборудование, развернул широкую рекламную кампанию, его агенты на бирже продавали и покупали сами у себя акции этого треста, который вот-вот лопнет, добился от министра финансов разрешения на прием акций своего общества по цене семьдесят пять рублей за сто… Короче говоря, стоило это вкладчикам банка потерянный безвозвратно миллион рублей.

На шахтах, принадлежащих Ганкару, такого не было. Там кипела работа, и туда потянулись на заработки окрестные крестьяне. Спускались они в шахты еще крестьянами, а поднимались наверх уже пролетариями. Платили им за труд, мягко говоря, мало (за двенадцатичасовой рабочий день забойщик получал от восьмидесяти копеек до рубля), и потому первые забастовки шахтеров не заставили себя ждать.

Начиная с этого места можно было бы уже понемногу переходить к событиям, которые привели к тому, в чем мы на долгие десятилетия оказались, но мы все же немного задержимся и обернемся назад, чтобы не было впечатления, что вторая половина позапрошлого века прошла в Скопине исключительно под вывеской городского банка и его нечистого на руку председателя.

В то самое время, когда возводилась и с таким грохотом рухнула рыковская пирамида, скопинским мировым судьей был Петр Михайлович Боклевский – замечательный художник и книжный иллюстратор, прославившийся иллюстрациями к гоголевским «Мертвым душам». Это его глазами смотрели мы на Манилова, Ноздрева и Чичикова (прототипы этих портретов жили, между прочим, в Скопине и уезде) в школьном учебнике литературы. Это его портрет Манилова, не прочитав, понятное дело, дома нужную главу из поэмы, я пересказывал своими словами учительнице. И ведь не я один… Петр Михайлович был похоронен по его желанию в Скопине, в роще на территории Свято-Троицкого монастыря. На его могиле был установлен памятник в виде скорбящего ангела. В двадцатые годы его разрушили революционно настроенные сукины дети. Восстановить так и не собрались.

Дом, крытый глазурованной черепицей

И последнее о позапрошлом веке. В конце его произошло событие, малозаметное с точки зрения мировой революции, но для скопинцев исключительно важное. Вернее, для тех, кто занимался гончарным делом. Скопинская керамика стала художественной. Местные мастера освоили производство глазурованных изделий. Подсмотрел скопинский мастер Оводов в Липецке состав глазури и привез домой. Вредный был состав: свинцовый порошок, окислы меди, марганца, железа. Как начнут обжигать такую посуду, так и травятся. О вентиляции тогда мало кто думал. Обжигали посуду чуть ли не в той же печи, в которой щи варили. Болели глазами, легкими, кашляли, но глазурь не бросили. Не могли уже от нее оторваться. И стала скопинская посуда на российских ярмарках и выставках на равных с липецкой и украинской. Но это только поначалу на равных, а потом… потом и посудой быть перестала. Стала искусством. Ее покупали коллекционеры, она попадала в музеи Москвы и Петербурга. Даже на выставке в Париже была в девятисотом году.

У скопинского мастера Михаила Андреевича Жолобова дом был крыт глазурованной черепицей. И все черепички разные – на одной рыбка, на другой белка, на третьей воробей, на четвертой заяц, на пятой дракон, на шестой кентавр, которого в народе называли Полканом, на седьмой… Говорят, он умел выдумывать зверей из головы. Большая, должно быть, была у мастера голова.

Тут бы надо уж точно перейти к двадцатому веку, но мы еще буквально на минутку задержимся, чтобы рассказать о мастере Оводове, который глиняное тесто пропустил сквозь сито и из полученной таким образом тончайшей глиняной вермишели сделал гриву льва. Покрыл льва глазурью… Да что там лев. Оводов пригласил на свадьбу дочери друзей-гончаров, напоил их чаем из самовара и разбил самовар на счастье. Только тогда гости и увидели, что самовар был глиняный.

И еще. Буквально за пять лет до двадцатого века в Скопине открылся музей русского оружия. Открылся он на средства купца первой гильдии Черкасова. Там была собрана большая коллекция оружия, начиная с каменных топоров и кремниевых наконечников стрел. Медали, знамена, мушкеты, кольчуги, алебарды… В нынешнем краеведческом музее от того музея осталась всего одна витрина, да и та выглядит бедно – два ружья и две самые простые сабли, одна из которых сломана. Главным экспонатом музея оружия были серебряные Георгиевские трубы сто сорокового Зарайского пехотного полка, несколько лет стоявшего в Скопине[33]. Трубы эти полк получил за участие в русско-японской войне. Когда в феврале семнадцатого года скопинский музей оружия разграбили, труб этих и след простыл.

Театр «Труд»

Начало двадцатого века Скопин встретил настоящим городом. Промышленных предприятий, среди которых имелась даже табачная фабрика, в нем работало несколько десятков. Больше в губернии было только в Рязани. Точно так же дело обстояло с церквями. По их количеству Скопин был вторым в губернии. Потому и называли его рязанским Суздалем[34]. Не следует, однако, думать, что скопинцы только работали, молились и снова работали. Они еще и читали. Работали библиотека и две читальни. В городе действовало одиннадцать учебных заведений, самым крупным из которых было реальное училище, открытое еще в 1876 году благодаря хлопотам Петра Михайловича Боклевского (правда, и здесь не обошлось без участия Рыкова). Еще больница, еще три аптеки, еще духовой оркестр Зарайского пехотного полка, играющий в Летнем саду по выходным дням «Амурские волны» и «Осенний сон», еще танцевальные вечера, еще благотворительные спектакли в пользу недостаточных студентов Санкт-Петербургского политехнического института, окончивших скопинское реальное училище, еще электротеатр «Луч», в котором показывали фильмы и кинохронику[35], еще обычный театр[36], еще крестьяне-отходники, возвращающиеся из Москвы с большевистскими листовками, еще бастующие в девятьсот пятом году шахтеры, еще рота солдат, стреляющая в них, еще отчаянная телеграмма уездного и губернского предводителей дворянства министру внутренних дел с просьбой о присылке войск.

В девятьсот пятом году хватило роты солдат, а через двенадцать лет, в феврале семнадцатого… солдаты запасного полка, расквартированного в Скопине, сами выступили против власти – упразднили местную администрацию и разоружили всех жандармов. Уже в марте семнадцатого в городе появились первые советы рабочих депутатов и избрали своим председателем забойщика одной из местных шахт. В запасном пехотном полку появились советы солдатских депутатов, в сентябре требования этих советов поддержали солдаты рязанского гарнизона, в декабре состоялся уездный съезд советов и выбран Совет Советов, а через два года, в девятнадцатом, крестьяне уезда послали ходоков в Москву упрашивать власть не мобилизовать последних лошадей и особенно коров в Красную армию. В уезде свирепствовали тиф, испанка, и единственной пищей, которая помогала выходить больных, было молоко. В том же году через Скопин на агитпоезде «Октябрьская революция» проезжал Калинин и произнес зажигательную речь на городском вокзале, но молока от него было, как от…

Посреди этого тифа, мобилизованных в Красную армию коров и лошадей, продразверстки и голода в Скопине в восемнадцатом году открывается театр «Труд». Открылся он в здании, где сейчас кафе «Метрополь». Одно время на нем даже была мемориальная доска, но куда-то потерялась[37]. Работали в этом театре три молодых человека, которых сейчас уже, наверное, никто и не вспомнит. Один из них – будущий композитор Анатолий Новиков. Тот самый, который потом написал песни «Смуглянка», «Эх, дороги», «Марш коммунистических бригад» и «Гимн демократической молодежи», из которого в моей памяти остались только мелодия и строчка из стихотворения Бродского «Что попишешь? Молодежь. Не задушишь, не убьешь». Еще я помню «Марш коммунистических бригад», который в моем детстве всегда в первом отделении любого праздничного концерта исполнял какой-нибудь краснознаменный или народный хор, и это было как ложка рыбьего жира перед обедом в детском саду.

Вторым в этой компании был будущий кинорежиссер Иван Лукинский. Тот самый, который потом снял фильмы про Чука и Гека, про Ивана Бровкина и про детектива Анискина. В моем детстве мы бросали все самые срочные дела во дворе и прибегали домой, чтобы посмотреть эти фильмы. Сколько фильмов осталось в нашем детстве. Даже удивительно, как они все в нем помещались.

Третьим был будущий драматург Александр Николаевич Афиногенов, тот самый, который… Нет, теперь его пьес не ставят, и помнят его только театроведы. Он и погиб рано – в тридцать семь лет, в сорок первом, от случайного осколка во время бомбежки. Мог бы погибнуть в тридцать шестом, когда его исключили из партии и запретили к показу все его пьесы, но уцелел и жил в Переделкине. Сначала-то он был одним из руководителей Российской ассоциации пролетарских писателей и главным редактором журнала «Театр и драматургия», а потом вдруг написал пьесу «Ложь», которая не понравилась Сталину. С Александром Николаевичем в Переделкине никто не общался, кроме Бориса Пастернака, которому нравилась афиногеновская пьеса «Машенька» – ее после смерти Афиногенова сыграли несколько тысяч раз в советских театрах и даже сняли фильм, который забыт точно так же, как и пьеса, а если кто и вспомнит, то наверняка перепутает с «Машенькой» Набокова, который и вовсе не пьеса, а роман. Осталась только дружба Афиногенова с Пастернаком. Не так мало, если разобраться.

Вернемся, однако, в Скопин. Через год после открытия театра «Труд» в городе заработало сразу два музея – краеведческий и санитарный. Первый просуществовал до пятьдесят шестого года, пока при Хрущеве музеи не стали укрупнять, а второй до сорок первого, когда его закрыли из-за недостатка средств.

Все, что в Скопине было не театр, не музеи, не горный техникум, открытый в тридцать втором, не учительский институт, открытый в тридцать девятом, и не гончарное дело, которое превратилось за первые два десятилетия новой власти в изготовление обычной глиняной посуды, называлось «добыча угля». В тридцать шестом году скопинские шахтеры добыли почти полмиллиона тонн топлива. Расцвело огородничество. По обе стороны Вёрды рос сладкий скопинский лук. В год, бывало, собирали до двух с половиной тысяч тонн этого лука, который отправляли в Москву, в Ленинград и даже за границу. И это все при том, что в Скопине никогда не было ни одного корейца.

В тридцатые скопинские гончары объединились в артель «Красный кустарь», хотя и продолжали работать каждый сам по себе. Перед войной, в тридцать девятом, стали строить современную гончарную мастерскую, чтобы делать не только посуду, но и художественную керамику. Надо было торопиться со стройкой, пока живы были старые мастера. Посуда получалась очень прочная. Испытывали ее просто – бросали об пол с двухметровой высоты. Районная газета писала, что по прочности скопинская посуда не уступала чугуну.

В ноябре сорок первого Скопин стал прифронтовым городом. Немцы смогли взять его всего на два дня. Отбили город морпехи. Фактически Скопин был одним из первых городов, которые освободили еще до наступления под Москвой. Потом были еще четыре года войны, танковая колонна на средства шахтеров, двенадцатичасовой, а то и четырнадцатичасовой рабочий день, двадцать семь скопинцев – героев Советского Союза, шесть полных кавалеров орденов Славы и больше половины не вернувшихся с фронта.

Одиннадцать тонн колбасы и сосисок

После войны снова добывали уголь. Добывали, добывали, добывали – до тех пор, пока он не стал кончаться. Геологи поскребли по сусекам и нашли еще. Пока добывали, построили стекольный завод. Варили на нем силикатное стекло для получения стеклоблоков. Тех самых стеклоблоков, которыми так любили пользоваться советские архитекторы и которые так любили разбивать хулиганы. Их использовали и при строительстве стадиона в Лужниках, и при строительстве санаториев в Сочи. Где их только, к сожалению, не использовали.

И все же главными в городе были шахтеры. Они зарабатывали больше всех. К примеру, в пятьдесят шестом году в Скопине продали сто одиннадцать тонн колбасы и сосисок. Это получается, если пересчитать на все население… почти по семь килограмм на брата. Не бог весть что, конечно, но если исключить младенцев, то килограмм по десять все же будет. Почти по семьсот граммов в месяц. Такая цифра и сейчас неплохо смотрится. Ведь еще столько же и даже чуть больше приходилось на каждого рыбы, сливочного масла и кондитерских изделий.

В пятидесятые снова вернулись к гончарам. Пока думали и гадали, как возродить это искусство, а не просто изготовление глиняной посуды, мастеров из тех, что могли передать свой опыт, осталось всего двое, один из которых работал на шахте. Глину месили ногами, обжигали в дровяной печи, а глазурь делали все так же из свинца. В пятидесятых построили новый керамический цех. Проще говоря, барак, в котором установили новые большие печи для обжига и наконец-то стали вращать гончарные круги с помощью электромоторов. Появились литейщики, глазуровщики, шлифовщики, ученики, главный инженер, директор и план, который нужно было выполнить и перевыполнить. Стали изделия скопинских мастеров появляться не только в посудных магазинах, но и на всемирной выставке в Брюсселе.

Шахтеры тем временем без устали добывали уголь, наращивая его добычу, – словно хотели поскорее добыть все до конца. Стекольщики освоили выпуск цветных стеклоблоков. Их выпускали миллионами. Не было у нас на заводах и в конторах курилки или сортира, которые не были бы отгорожены этими стеклоблоками. В семидесятые стекольщики освоили выпуск хрусталя. Простого советского хрусталя, без которого ни один сервант, ни одна горка были у нас немыслимы. Все эти вазочки, вазы, конфетницы и фужеры. Все то, чего теперь принято стесняться людям интеллигентным. У нас дома скопинская ваза стояла на пианино. Украшала его. В ней ничего нельзя было хранить. Только время от времени осторожно протирать пыль. По праздникам или к приходу гостей в нее осторожно клали фрукты и осторожно их оттуда брали. Мама всем говорила, что это чешский хрусталь, богемское стекло[38]. И все смотрели на вазу и на маму уважительно.

Шахтеры тем временем рубили, рубили уголь и наконец в шестидесятые дорубились до того, что он кончился. Часть шахтеров, не желавших терять высокие заработки, уехала в Донбасс, а оставшиеся стали переучиваться и работать на других предприятиях. Машиностроительный завод делал запчасти к автомобильным амортизаторам, потом сами амортизаторы, подвески, дверные упоры и какие-то еще пружинки, которые мы не будем здесь даже и вспоминать. Теперь это отдельное предприятие, которое называется автоагрегатным заводом. Оно самое большое в городе. Как и все большое – рыхлое и не очень здоровое. Еще бы ему таким не быть, если делает оно запчасти к тольяттинским автомобилям. Есть еще завод горно-шахтного оборудования, который упорно продолжает выпускать ленточные и скребковые конвейеры для транспортировки угля при добыче… Не знаю, кто их покупает теперь, в двадцать первом веке, эти конвейеры.

Нет, я не буду тебе, читатель, рассказывать, как все в одночасье рухнуло и теперь медленно поднимается с колен. Об этом ты и без меня знаешь. Небось колени-то не казенные, свои. Лучше я расскажу тебе про керамику. Она по-прежнему хороша и радует глаз. В Скопине даже проходил международный фестиваль гончарного искусства. Там надеются, что не последний. Там дети приходят в музей, чтобы сесть за длинный стол, взять в руки комок глины и начать из него лепить… да что хочешь, то и лепить. Хочешь рыбку, хочешь птичку, хочешь дракона, хочешь Полкана, хочешь мышку, а хочешь лягушку. Кстати, о лягушках. В местном музее гончарного дела я купил такую веселую и такую красивую лягушку… даже пожалел о том, что я не Иван-царевич.

Январь 2017

БИБЛИОГРАФИЯ

Соболев В. А., Егоров В. Н., Крылов А. Ф. Скопин: Историко-краеведческие очерки о городе Скопине и населенных пунктах Скопинского района. Скопин, 1996. С. 140.

Коростелев В. А., Российский М. А. Прошлое скопинской земли в очерках по истории ее сел и деревень. Т. 1. М.: Вече, 2017. 752 с.

Коростелев В. А., Российский М. А. Прошлое скопинской земли в очерках по истории ее сел и деревень. Т. 2. М.: Вече, 2017. 736 с.

Материалы географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Рязанская губерния. СПб., 1860. 570 с.

СТО ПЯТЬДЕСЯТ ПУДОВ БУЛАВОК

Если ехать в поселок Пронск не с севера, из Рязани, а с юга, из Скопина, то как раз перед переездом через реку Проню будет указатель на сельское поселение Октябрьское. Оно уже сто лет как Октябрьское, а до этого еще не одну сотню лет называлось Дурным. Назвали его так то ли по фамилии начальника сторожевой вышки Дурнова, который еще во времена Ивана Грозного служил в этих местах и громче всех кричал «Татары! Крымские!», то ли потому, что через эти места проезжал какой-то большой барин и, когда его тарантас утонул в тине на берегу реки Керди, воскликнул: «О, какое дурное место!» Ну, версия про дурное место, как мне кажется, не выдерживает никакой критики. Какой же русский барин будет так витиевато восклицать, когда у него тарантас… Впрочем, я не о том. После Октябрьского переворота жители села поняли, что настал момент, когда название села можно легко поменять, и поменяли. С тех самых пор жителей села… Нет, не зовут октябрятами. Как звали дурнашами – так и продолжают звать. В краеведческом музее Пронска мне сказали, что дурнаши… Ну что с них взять, когда даже язык у дурнашей отличается от нормального. К примеру, мы говорим – жмурки, а дурнаши – кулючки, мы – классики, а дурнаши – сигушки, мы – прятки, а дурнаши – хоронилочки. И это только детские слова, а если говорить о взрослых…

Покровский бугор

Все это, однако, было предисловие, которое к предмету моего рассказа не имеет отношения, а просто лежит рядом, в десятке километров от Пронска. В Октябрьское я не поехал, а повернул направо и отправился в пронский краеведческий музей, который стоит в самом центре Пронска. Сам Пронск стоит на реке Проне, в которую впадают реки Мокрая Молва, Сухая Молва и Галина. В Сухую Молву впадает река Марина, чтобы Галине не было так одиноко среди двух молв. Или молвей. Есть еще у Прони приток под названием Ранова, а у Рановы, в свою очередь, два притока – Полотебна и Сухая Полотебна. Сухую Молву я себе еще могу представить. Это молва без подробностей. Просто молва. Попробуйте представить себе Сухую Полотебну… Да хотя бы просто Полотебну. То-то и оно… И это все вокруг крошечного Пронска, в котором населения около пяти тысяч человек. Это по переписи, а на самом деле в три раза меньше. Если не больше. Правду говоря, Пронск и всегда был маленьким – все без малого девятьсот лет своей долгой и бурной истории, которая напоминает давно потухший вулкан в океане – на поверхности остался только крошечный островок, а все остальное скрыто под темной водой прошлого.

Люди селились в этих местах с незапамятных времен. Пронск, если говорить о названии, является двоюродным братом Брянска. Оба названия родственники слову «дебри», которые, как известно, густой лес. С другой стороны, гидроним Проня в переводе с языка вятичей, как говорят нам одни ученые, означает болотистое место. Другие ученые говорят, что Проня, а за ней и Пронск – производные от мордовского «пря», что значит голова. Оставим ученых – им интересно спорить, а не выяснить, как оно было на самом деле. Заберемся на крутой берег Прони, на Покровский бугор, на высоту сто метров, на то место, где был заложен Пронск, или Пронеск, или Прынск, или Пронь, как называли его в русских летописях. Впервые он был в них упомянут под 1137 годом, а до этого жил в безвестности – сначала как поселение вятичей, а до них – волжских финнов, а до финнов – предков муромы и мещеры, а до них, еще в железном веке, – каких-то безвестных людей в звериных шкурах, собиравших по окрестным лесам грибы, ягоды, ловивших в Проне рыбу и умевших быстро убегать от медведей.

Строго говоря, известный нам Пронск строился на Покровском бугре тогда, когда внутри этого бугра уже лежали и ждали будущих археологов несколько городищ. Если говорить еще строже, то Никоновская летопись пишет в 1131 году: «Того же лета князи резанстии и пронстии и муромстии половець побиша». Тут о собственно Пронске ни слова, а только о его князьях, которые, скорее всего, зародились на этой земле еще раньше своей столицы. Ученые спорят… и пусть их. Через тридцать лет Пронск вновь упоминается в летописи – и вновь по такому же поводу, но уже в 1186 году летопись сообщает, что рязанские князья Роман, Игорь и Владимир попытались подчинить себе пронских князей Святослава и Глеба, которые в ответ на происки старших братьев «почаша град твердити и ко обороне приготовляться». Те, кому Пронск безразличен и для кого он является просто точкой на карте, и начинают историю города с этого года, а сами прончане ее начинают, понятное дело, с 1136 года.

Жизнь пронского княжества и его столицы до того, как в эти места в тринадцатом веке пришли полчища татарских завоевателей, делилась на несколько частей. Во-первых, непрерывная междоусобная и братоубийственная война с рязанскими князьями, во-вторых, война с половцами и печенегами, в-третьих, непрерывное лавирование между рязанскими и владимиро-суздальскими князьями, которых хлебом не корми, а дай повоевать между собой с помощью прончан, и только в-четвертых – собственно жизнь.

Она была простой, поскольку на сложную времени не было, и все же кроме того, что пахали землю, растили хлеб, пасли скот, солили рыбу, выплавляли железо[39], плели лапти и ткали холсты, прончане успевали делать красивые разноцветные стеклянные бусы, занимались ювелирным делом и торговали, торговали, торговали. На территории Пронска археологи находили арабские дирхемы, кипарисовые крестики, кусочки янтаря, обрывки византийских тканей, обломки причерноморских амфор, кувшины из Хорезма… Короче говоря, представлять себе Пронск в виде нескольких деревянных избушек, топившихся по-черному, в которых жили дикие, бородатые, пропахшие дымом и кислой овчиной сиволапые мужики, хлебавшие лаптем щи, не стоит. Между прочим, некоторые историки полагают, что в Пронске вплоть до начала двенадцатого века действовало вече – общее собрание свободных горожан. Представляете себе ряд – Великий Новгород, Псков и Пронск? Практически Гомер, Мильтон и Паниковский.

Кстати, во второй половине позапрошлого века на одном из склонов Покровского бугра нашли клад из почти двух десятков серебряных киевских гривен и нескольких золотых пластин. Понятное дело, что не такой большой, какие находили в Москве или в Рязани, но девять килограммов серебра и почти сто граммов золота кто-то из пронских купцов все же скопил и закопал на черный день.

За рязанским столом

Увы, черные дни у Пронска и его князей были регулярными. В уже упоминавшемся 1186 году рязанские князья задумали хитростью извести младших братьев и позвали их на съезд, чтобы зарезать, или отравить, или задушить, или… Пока рязанцы мучились выбором, пронские князья, узнав от верных людей повестку дня этого съезда, вместо того чтобы приехать в Рязань и принять участие в собственных похоронах, начали срочно укреплять свою столицу. Пронск был, по нынешним меркам, городком крошечным – он занимал площадь в семь гектаров. Старая Рязань, к примеру, в то же самое время была почти в восемь раз больше. Несмотря на то что место, которое занимал Пронск на Покровском бугре, было неприступным, город оказался уязвим – на вершине бугра не было источников воды. Оборонять Пронск можно было успешно, но недолго. Пронские князья об этом, мягко говоря, догадывались и потому заранее пригласили к себе на подмогу триста владимиро-суздальцев из дружины великого князя Всеволода Большое Гнездо. Рязанцы, узнав о том, что на помощь Пронску идет войско, сняли осаду и отправились домой. Пронский князь Всеволод на радостях отправился в Коломну, где был в те поры Всеволод Большое Гнездо, сообщить о снятии осады. Пронск он оставил на попечение своего брата Святослава. Рязанцы, узнав об этом от верных людей, быстро повернули обратно, осадили Пронск и отрезали осажденных от воды. Пришлось Святославу и его боярам сдаваться. Если бы не войско Всеволода, их бы всех и… но угроза новой войны с Владимиро-Суздальским княжеством Рязани не улыбалась ни разу. Пленников выпустили и сели за стол переговоров, которые кончились новой войной. На стук мечей, свист стрел и запах крови с юга пришли половцы и напали на Рязанское княжество. Рязанские князья от бессильной злости скрипели зубами так, что слышно было в Пронске. Пришлось им признать вассальную зависимость от Всеволода Большое Гнездо и оставить в покое пронских князей Святослава и Глеба… на двадцать один год. Больше они не вытерпели.

Новая война началась с ложного доноса Всеволоду на пронских князей. Всеволод разбираться не стал, быстро взял их в плен и отправился в поход на Рязань, а по пути решил наведаться в Пронск. Молодой пронский князь по имени Кир-Михаил, как только узнал, что на подходе дружина Всеволода, ускакал в Чернигов к тестю, тоже князю и тоже Всеволоду, но Чермному. Жители Пронска, узнав о том, что их князя и след простыл, собрались на вече и, после того как стихли крики «Пора валить!», пригласили княжить Изяслава Владимировича, который был сыном одного из рязанских князей Владимира Глебовича и приходился им всем племянником, но это ничего не значило, поскольку все воевали против всех. Собственно, его и приглашать-то не надо было – он вместе со всеми был осажден в Пронске. Изяслав стал руководить обороной города, осажденного Всеволодом Большое Гнездо. Воды, понятное дело, не хватало, но отважные прончане совершали за ней вылазки. Летопись по этому поводу сообщает: «Они же бъяхутся излазящи из града не брани деля, но жажды ради водныя. Измираху бо мнози людье в граде…» Совершали они вылазки, совершали…

…слушаешь, как неторопливо рассказывает тебе экскурсовод об осаде Пронска в маленьком, со скрипучими полами, краеведческом музее, смотришь в высокое окно на тихий, безмятежный поселок, на засыпанные снегом сады и огороды, на лежащую подо льдом Проню, на чернеющие точки рыбаков, сидящих у своих лунок, представляешь себе дым пожарищ, тучи стрел, камни, летящие в лезущих на стены дружинников Всеволода Большое Гнездо, крик, вой, ругань и думаешь – нет, этого и быть здесь не могло. Вот так годами и десятилетиями воевать за горсть разбросанных по склону холма одноэтажных домиков, продуктовый магазин, автозаправку, шиномонтаж и районную больницу на несколько десятков коек…

…и через три недели сдались. Пить хотелось очень. Может, они бы и не сдались, но рязанский князь Роман, которому жители Пронска в этой войне были невольные союзники, потерпел неудачу, напав на ладьи, подвозившие по Оке продовольствие Всеволоду. Как только последний накормил войско и взял Пронск – так сразу и двинул его на Рязань, оставив в городе княжить муромского князя. Воевали еще три года, сожгли дотла Рязань и замирились. В Пронск из Чернигова вернулся Кир-Михаил, о котором горожане стали уже забывать.

Мира хватило ровно на шесть лет. Умерли старшие Глебовичи, и снова надо было распределять уделы в великом княжестве Рязанском. Какое же распределение без интриг, скандалов, кубков с отравленным медом и кинжалов за спиной. Рязанские князья Глеб и Константин Владимировичи пригласили пронских князей и всех своих двоюродных братьев в село Исады в семи километрах от Старой Рязани на съезд. На этот раз готовились к съезду серьезно. Ни одна муха не вылетела из Исад и не долетела до Пронска, чтобы рассказать о приготовлениях Глеба и Константина к приему братьев. В конце июня 1207 года братья приехали в гости к братьям. Шестеро князей и сопровождавшие их бояре и дворяне. Во время пира в княжеском шатре их всех и убили приглашенные для этого половцы. Уцелел только один – Ингварь Игоревич, опоздавший явиться к назначенному времени. Он-то и сумел в ходе последующих боевых действий разбить Глеба, Константина и половцев, которых они призвали на помощь.

В Пронске стал княжить Кир-Михайлович, сын Кир-Михаила, который управлял Пронском до того момента, как под городскими стенами появились татары и монголы под водительством Батыя. Понятно, что рязанским князьям никто не помог – ни из Владимира, ни из Чернигова. Понятно, что все думали: а нас-то за что? Понятно, что все думали, что за ними не придут. Понятно, что ни к рязанским, ни к пронским, ни к муромским князьям никто никаких симпатий не испытывал.

Сначала объединенную рязанскую дружину полчища Батыя разбили в поле, а потом, когда князья с остатками дружин разбежались по своим городам, татары подошли к Пронску, который был южными воротами Рязанского княжества. Татарам понадобилось ровно три дня, чтобы взять город, разграбить его и сжечь дотла. Князь Кир-Михайлович вместе с ближними людьми успел убежать в Суздаль, где, выпучив круглые от страха глаза, рассказывал об осаде владимирскому князю Юрию Всеволодовичу. Тех же прончан, кто убежать не успел, татары убили, только ремесленников угнали в плен.

Через два года, в 1239-м, ордынцы пришли снова – и снова сожгли и разграбили только начавшие оправляться после прошлого разграбления и пожара Пронск, Рязань и Муром. Еще через восемнадцать лет ханские баскаки переписали все население Рязанского княжества. В том числе было переписано и население Пронского княжества. Началась жизнь под Золотой Ордой. Она была сложной. Нелегко пришлось пронским князьям – с одной стороны Орда, с другой стороны рязанские князья, с третьей стороны появились (и, как оказалось, навсегда) московские князья, а с четырнадцатого века ко всем бедам прибавилась и четвертая сторона – литовцы. Вот и крутись тут как хочешь… С одной стороны, у Орды надо ярлык на княжение получить. С другой стороны, надо дань собрать и в Орду отвезти. С третьей стороны, ненависть рязанских князей к пронским и наоборот никто не отменял. Татары с монголами отменять ее не собирались, а тоже наоборот.

В 1339 году рязанский князь Иван Иванович по прозвищу Коротопол[40] перехватил по дороге в Орду пронского князя Александра Михайловича, который вез туда собранные подати. Вез самостоятельно, а не передал через Ивана Ивановича, которому все это настолько не понравилось, что он отнял у пронского князя все то, что было нажито непосильным трудом пронских смердов, отвел князя в Переяславль-Рязанский и там велел убить. Не прошло и трех лет, как сын убитого Ярослав Александрович добился в Орде ярлыка на рязанское княжение[41]. Подъехал он к Переяславлю-Рязанскому и осадил его. Да не один, а с ханским послом Киндяком, который тоже был не один, а с военным отрядом. Князь Коротопол затворился в городе и целый день отважно сражался, а ночью взял ноги в руки и ускакал куда глаза глядят. Новоназначенный князь вместе с Киндяком вошли в город и, как водится, устроили погром. Часть жителей ордынцы увели в неволю.

Вся эта чехарда с рязанским столом длилась долго – то рязанские князья одолеют пронских, то пронские рязанских. Несмотря на постоянную грызню с рязанцами, несмотря на ежегодную выплату дани Орде, Пронское княжество во второй половине четырнадцатого века так усилилось, что в конце четырнадцатого и начале пятнадцатого века там стали чеканить собственную монету и в летописях Пронское княжество даже именовалось великим[42].

Кончилась вся эта борьба рязанских князей тем, что победили московские. За несколько лет до Куликовской битвы пронский князь Владимир Дмитриевич попал в вассальную зависимость от московского князя Дмитрия Ивановича, который тогда еще не был Донским…

…Стоит только на минуту представить, что Москва промахнулась бы, как Акела, что пронские князья, как не раз бывало, одолели бы рязанских, а потом, уже двумя княжескими столами – пронским и рязанским, наехали бы в восемь ног на московский стол – и тогда Пронск мог бы стать… но не стал, и мы теперь не катаемся в него из Москвы работать охранниками или штукатурами, не роем в Покровском холме туннели метро, не загрязняем до смерти Проню, в которой до сих пор водится рыба, не коптим дочерна небо над садами и огородами…

…но уже успел разгромить мурзу Бегича в битве на реке Вожже при самом активном участии пронского князя Даниила Дмитриевича, возглавлявшего полк левой руки. Через два года почти семь десятков пронских и рязанских бояр со своими дружинами принимают участие в Куликовской битве.

Пока летописцы и поэты описывают подвиги русского воинства в «Задонщине» и в «Сказании о Мамаевом побоище», неутомимые пронские и рязанские князья… опять берутся за старое. В самом начале пятнадцатого века пронский князь Иван Владимирович, получив ярлык на княжение в Орде, исхитрился прогнать великого князя рязанского Федора Ольговича и сесть на обоих стульях – пронском и рязанском. Это напугало московского князя Василия Дмитриевича, и он замирил обоих князей, а слишком активного Ивана Владимировича отправил княжить домой в Пронск. Тот княжил, княжил, да и умер в 1430 году. Его сыновья Федор, Иван Нелюб и Андрей Сухорук правили в Пронске еще четверть века. В 1455 году рязанский князь Иван Федорович навсегда присоединил Пронское княжество к Рязанскому, а сами пронские князья собрали личные вещи, сели на коней и отправились на службу к московскому князю[43].

Пятьдесят шесть пушек и сорок две пищали

Еще через восемьдесят лет и Рязанское княжество вместе с Пронском отошло к Москве. В договорной грамоте Юрия Дмитриевича Московского и Ивана Федоровича Рязанского было записано: «Тебе, великому князю Юрью Дмитриевичу, отчины моей княженья Резанского, Переяславля и Пронска по реку Оку блюсти подо мною… А со князем еси с Пронским и с его братиею любовь взял; а что ся промеж нас учинить, ино меж нас управить тобе Великому князю».

Вот так закончились несколько сот лет нелюбви – взятием любви с князем и с его братиею… И попробуй только ее не взять, когда за тобой зорко присматривают из Москвы.

К середине шестнадцатого века оказался Пронск крайним. В том смысле крайним, что стоял на самой южной границе Московского государства. Ну а раз на границе, то и служба ему выпала пограничная. Золотая Орда к тому времени приказала долго жить, но остались крымские татары и ногайцы, которые регулярно набегали и быстро отбегали, унося в своих загребущих руках все, что было нажито непосильным крестьянским трудом, и уводя самих наживателей на невольничий рынок в Кафе. В 1535 году из Москвы приехали в Пронск два князя – Кашин-Оболенский и Туренин, назначенные пронскими воеводами. Два потому, что один воевода всегда оставался в крепости и руководил в случае нужды обороной, а второй выступал с частью гарнизона в поход на помощь другим городам Засечной черты, в которую входил Пронск, или для наступления на пятки убегающим татарам и ногайцам.

Для начала надо было пронскую крепость привести в порядок. Привели в порядок, а практически построили заново, так, что в течение двух столетий ее и взять никто не смог. Одних бойниц в стенах было больше пяти сотен. Из них выглядывали пятьдесят шесть пушек и сорок две пищали. Стены толщиной пять метров, десять башен, ров вокруг крепости шириной двенадцать метров и глубиной шесть, заполненный водой и ядовитыми южноамериканскими жабами, купленными за несусветные деньги у испанского короля, да за рвом надолбы, которые представляли собой заостренные бревна, вкопанные под острым углом к атакующим, да еще три с половиной тысячи железных ядер к обычным пищалям и восемь пудов ядер к легким затинным пищалям, да сто пятнадцать стрельцов, да три сотни городовых казаков, да дюжина пушкарей, да два с лишним десятка защитников, живших в специальной Защитниковой слободе, да тридцать два плотника, постоянно что-то подтесывающих, подстругивающих и подпиливающих во всех этих башнях, стенах и воротах. И еще. Не прошло и пяти сотен лет, как решили вырыть колодец и накрыть его Тайницкой башней.

Если же говорить собственно о городе Пронске, то он тоже был, но напоминал месячного детеныша кенгуру в сумке матери. Все городское в нем было подчинено военному. Понятное дело, что в крепости была церковь. Под ней, кстати, в глубоком подвале хранились запасы пороха и ядер, а кроме церкви шестьдесят дворов, принадлежащих разным начальникам из дворян и детей боярских. Понятное дело, что был царев кабак, в котором пушкари после удачного выстрела могли выпить меда или пива, приказная и таможенные избы и торг с сорока девятью лавками и одной полулавкой[44]. Весь этот торговый и развлекательный центр принадлежал казакам, стрельцам и затинщикам, которые большей частью жили в слободах вокруг крепости.

Как все приготовили – так стали ждать татар и ногайцев. Собственно говоря, даже и не успели толком их подождать, как они явились и появлялись на протяжении только шестнадцатого века в этих местах тридцать шесть раз, то есть каждые два с половиной года. Это в составе крупных, многотысячных бандформирований, а в составе мелких, с целю угнать козу или корову, постиранные порты, висящие на заборе, обожраться на огородах горохом и выхлебать все щи из горшка, который не успели спрятать, приходили, почитай, каждый божий день.

В 1541 году крымский хан Сагиб-Гирей во главе стотысячного войска, в составе которого были и турки, и поляки, дошел до Зарайска, где его настолько неприветливо встретили зарайский воевода и своевременно подошедший полк под командованием князя Турунтая-Пронского, что он вынужден был повернуть назад. Просто так, несолоно хлебавши, ему уходить не хотелось, и он осадил Пронск. Вернее, сначала предложил городу сдаться. Пронский воевода Василий Жулебин был человеком набожным и во всем полагался на волю Божью. Потому и ответил Сагиб-Гирею: «Божией волею ставится город, и никто не возьмет его без воли Божией», – а чтобы воля Божья поскорее исполнилась, приказал гарнизону крепости и всем, кто в ней был, стрелять в наступавших татар изо всех пушек, пищалей и поливать их кипятком. И делали они так двое суток без передышки, до тех пор пока Сагиб-Гирею разведка не донесла, что на подходе русские полки, идущие на выручку осажденным. Тут татары решили не испытывать судьбу, сняли осаду и отступили на юг.

Через девять лет после этой осады татары снова… и еще через девять лет… и через четыре года… и через три… и так до самой Смуты, когда они стали приходить еще чаще и даже в 1613 году исхитрились сжечь дотла пронский посад, хотя город так и не смогли взять. В 1626 году пронская крепость пострадала… от собственных защитников. Так пострадала, что пришлось писать челобитную в Москву, в Разрядный приказ. На Святой неделе, в понедельник, пронские стрельцы, вместе с пронскими же пушкарями, воротниками, плотниками, дворниками с одной стороны, и пронские казаки с другой устроили кулачный бой. Сначала бились кулаками под городской стеной. Потом кто-то кинул со стены камень, потом еще три, потом много, потом казаки стали выламывать бревна из стены, потом городские выломали бревна из той же стены, но сверху и стали на казаков бросать, потом кто-то трезвый догадался послать за воеводой Федором Киселевым и казацким головой Дмитрием Левоновым, потом «…они к нам выехав, тово лесу городовому ломанова смотрели с нами вместе. И мы, холопи твои, о том Фёдору Киселёву говорили, что делается не гораздо… И Фёдор начал с нами говорить, станем де мы тех людей сыскивать, которые так своровали. И апреля, государь, в 14 день приезжал к нам… в съезжую избу Фёдорка Селев и привёл с собою, сыскав, стрельца Оношку Желонина и нам его отдал. И мы… тово Оношку расспрашивали, для чего город ломал. И он перед нами повинился, сделал де я то под хмелью».

В 1630 году, после целого ряда просьб и челобитных, порядком обветшавшую от частого употребления пронскую крепость, а заодно и сам город решено было перестроить. И вовремя, поскольку через три года Пронск осадил тридцатитысячный отряд крымских татар. Штурмовали они Пронск, штурмовали… и ушли несолоно хлебавши. Больше неприятеля под своими стенами Пронск не видел.

Вообще говоря, пронские служилые люди воевать умели. Отряд пронских казаков-добровольцев под командой атамана Петруши Пронца принимал участие в Ливонской войне и отличился при взятии крепости Смельтина, за что был пожалован царем. И атаман, и казаки. Пронские ратники «вольными охочими людьми» в составе большого войска ходили воевать крымских татар в низовья Дона, записывались во вновь создаваемые полки в качестве рейтаров, драгун и просто солдат. В Москве прончане были на хорошем счету. Их представителей даже приглашали на земские соборы. Выбирали они Бориса Годунова на царство и в годы Смуты принимали участие в создании Первого и Второго земских ополчений. С ними советовались и тогда, когда обсуждали вопросы пограничной службы.

С ополчениями, правда, не все было просто. Поначалу Пронск принял сторону Самозванца, и в нем в большом количестве завелись поляки, но потом город одумался, выгнал их и даже выдержал польскую осаду, правда не без помощи прибывшей на помощь дружины князя Пожарского. Во время этой осады в Пронске укрывался Прокопий Ляпунов. То есть сначала Пронск захватили призванные поляками малороссийские казаки, которые захватывали все, что захватывается, потом Ляпунов отбил у них город, чтобы отдать его в руки королевича Владислава, призванного на царство Московской боярской думой, а уж потом, когда королевич стал медлить с приездом, когда Ляпунов передумал отдавать ему Пронск, когда уже все вокруг перестали понимать, против кого надо дружить и кому присягать, пришлось отбиваться и от поляков, и от сторонников Тушинского вора, и от малороссийских казаков. Тот момент, когда Ляпунов разговаривает с освободившим его Пожарским, изображен на центральной части триптиха рязанского художника Евгения Борисова. Триптих огромный и занимает всю стену одного из залов Пронского краеведческого музея. Правая часть картины изображает родину-мать жену художника с суровым лицом родины-матери в дорогой собольей душегрейке, в парчовой на маковке кичке, рядом с ней, наряженный в желтый кафтан с прорезными рукавами, стоит молодой боярин то ли племянник, то ли более дальний родственник художника, рядом с более дальним родственником стоит на задних лапах вовсе не родственник и держит в зубах обломок стрелы… Чья собака, не знаю. Экскурсовод, как я его ни пытал, про собаку не сказал ничего. Сказал только, что вокруг жены художника, изображая священника, первого, второго и третьего стрельцов, стоят родственники художника по линии жены.

Вернемся, однако, в Пронск Смутного времени. После того как распалось Первое ополчение, Пронск был на два года захвачен сторонниками атамана Ивана Заруцкого, который поставил в крепости своего воеводу. В 1613 году Пронск осадил отряд Второго ополчения под водительством князя Волконского. Как только ополченцы захватили посад, сторонники Заруцкого сдались, и пронский воевода был взят под арест. Никто тогда, в марте 1613 года, и подумать не мог, что перевернута, говоря языком литературных штампов, последняя страница бурной, полной драматических событий военной истории Пронска.

В последней четверти семнадцатого века мы застаем пронскую крепость сильно обветшавшей. Тайницкая башня, в которой был драгоценный колодец на случай осад, во время пожара горела и обвалилась. Если сравнивать с тем, что было сто с лишним лет назад, то количество стрельцов уменьшилось в два раза, а казаков и вовсе в семь раз. Зато прибавились беглые стрельцы и казаки с Дона. Дошло до того, что пронский воевода писал и писал челобитные в Москву, в которых просил и просил прислать в Пронск вестовой колокол, а из Москвы ему… Пронский вестовой колокол, пришедший в негодность после пожара 1681 года, был отправлен в Пушкарский приказ, а в городе «по вестям и в пожарное время бить не во что, и градцким людям ведомости вскоре подать непочему. А пожары в Пронску чинятся почасту, а посады, государи, градцких всяких чинов жителей отдалены, а без вестового колокола в городе Пронску быть невозможно…». Что же касается самого города, то про него отписано, что «сгорел и после пожарного времени зачат да вновь…».

«В серебреном поле стоящий старый дуб»

При Петре Великом Пронск в результате нового административного деления стал уездным центром Переяславль-Рязанской провинции Московской губернии. Да, именно так все называлось – сложно и неудобопроизносимо. Простые времена кончились. Простые в административном смысле. Командовал уездом земский комиссар. Все посадское население перестало подчиняться воеводе и получило права самоуправления. Нужно было из своей среды выбрать бурмистров, которые решали все дела в земской избе. Был еще и президент земской избы, должность которого по очереди исполняли бурмистры. И все это было бы прекрасно, кабы в Пронске существовало посадское население – купцы, мещане, ремесленники. Но его почти не было. Были пушкари, были стрельцы, были затинщики, были казаки, а купцов… Конечно, жены стрельцов, пушкарей и казаков торговали излишками укропа и репы, выращенных на своих огородах, но купчихами их называть было бы неправильно. Понятное дело, что Петра Алексеевича все эти житейские мелочи, совершенно не различимые из Петербурга даже в сильную подзорную трубу, не волновали. Когда купцов было велено разделить на гильдии, когда бурмистерские избы, только начавшие работать, были заменены городским магистратом… тогда в Пронске поняли, что новый царь не отвяжется, и наскребли у себя по сусекам чуть больше трех десятков посадских людей. Магистрат в городе был такой, меньше которого нельзя было устроить, – он состоял из одного бургомистра и одного ратмана. При магистрате устроили канцелярию писцов, и тут… император приказал долго жить. Через три года после его смерти все нововведения были отменены, и единственным органом управления и суда в уездах вновь стал воевода.

И все же. Хоть и мало было в Пронске посадских людей, а один из них «Яков Козьмин сын Рюмин» в августе семьсот тринадцатого года подал царю челобитную с просьбой разрешить ему строительство чугуноплавильного завода в уезде на реке Истье. Все для того, чтобы устроить здесь такой завод, было – и болотная руда, которую здесь находили еще со времен вятичей, и залежи каменного угля. Петр так любил подобного рода челобитные, что подписывал их незамедлительно. Мало того, царь от щедрот приписал к заводу несколько сот крестьянских душ. Уже в октябре того же года, что по тем временам было третьей космической скоростью, начали строить завод, а через год он был построен. Тут бюрократическая машина дала сбой, и пришлось ждать еще год, чтобы получить от Рязанского губернского правления разрешение начать выплавлять чугун и продавать его. В семьсот шестнадцатом году уже вовсю выплавляли чугун и ковали железо, а еще через год неподалеку от завода, в соседних селах, открываются игольные фабрики, учредителями которых были купцы Рюмин, Томилин и англичанин Боленс. Петр Алексеевич не оставил своим попечением и эти фабрики. В семьсот девятнадцатом году он подписал, как сказали бы теперь, протекционистский указ о таможенных пошлинах на иностранные иголки. Редкой, надо сказать, откровенности документ. В нем так и было написано: «…а продавать иглы во всем Российском государстве те, которые делаются на заводах Российских купецких людей Сидора Томилина и Панкрата Рюмина».

Стоило построить игольные фабрики – сразу потребовалась в большом количестве проволока для изготовления иголок. Тут же и построили еще две фабрики для вытягивания проволоки и одну катальню. С одной стороны, ничего особенного, даже по тогдашним европейским меркам, тут нет, а с другой… Вот так, чтобы от болотной руды до готовых иголок, у нас еще не было. Не в Пронском уезде не было, не в Рязанской губернии, а во всей Российской империи. Пятьдесят шесть лет семья Рюминых и их партнеры владели всеми этими заводами и фабриками. И все это время иголки исправно выпускались. Первые сто лет существования заводы Рюмина и Томилина и вовсе были единственными в России по выпуску иголок. В 1773 году заводы перешли к богатому помещику генералу Кириллу Петровичу Хлебникову, потом, как приданое за его дочерью Анной, – к Дмитрию Полторацкому, а от него в 1842 году – к его сыну Сергею, который завез паровые машины и новое оборудование из Англии, Бельгии и Германии, выписал оттуда специалистов, выстроил новую домну, которая давала пятьсот пудов чугуна в сутки и мягкое железо, из которого тянули проволоку для изготовления игл. И все это время иголки продолжали исправно выпускать. К 1857 году игольная фабрика в селе Коленцы производила от ста двадцати до ста пятидесяти миллионов иголок в год и 150 пудов булавок. Фабрика, расположенная в соседнем селе Столпцы, выпускала семьдесят пять миллионов иголок. Тут, правда, есть одна тонкость. Дело в том, что для иголок высшего сорта привозили проволоку из Англии[45].

Увы, экономический кризис восьмидесятых годов девятнадцатого века обрушил производство иголок. Игольные фабрики закрылись, но к тому времени заводы, успевшие три года побыть собственностью надворного советника Христиана Мейена, принадлежали «Акционерному обществу русского рельсового производства».

Мы, однако, слишком забежали вперед. Вернемся в восемнадцатый век, в третьей четверти которого Пронск стал уездным городом Рязанского наместничества, получил герб и регулярный план, утвержденные Екатериной Второй. Герб, если честно, получился почти издевательский: «в серебреном поле стоящий старый дуб, означающий изобилие дубовых лесов в окружностях сего города». Ко времени получения герба дубовые леса в «окружностях сего города» сильно поредели, а то и вовсе были сведены на нет неутомимым строителем российского флота Петром Первым. В «Экономических примечаниях» к планам генерального межевания Пронского уезда было написано: «В том городе публичных строений: городская крепость деревянная, едва вид имеет, именуется кремль». И эти полусгнившие бревна, эти жалкие остатки стен и башен, «едва имеющие вид», и были тем, что осталось… Впрочем, пронские купцы, торговавшие шелковыми и гарусными материями, холстами, медом, пенькой, хлебом, сидельцы в лавках, мещане, державшие постоялые дворы и продававшие сено и овес, женщины, занимавшиеся домашним рукодельем, вряд ли вспоминали те времена, когда приходилось со стен поливать кипятком крымских татар с ногайцами или поляков, когда от грохота пушек и пищалей закладывало уши и когда, чтобы напиться, приходилось с боем прорываться к воде. Что же касается детей, то в школах тогда историю не преподавали. Правду говоря, в Пронске и школ-то никаких не было. Лишь в феврале 1787 года в городе открылось первое двухклассное малое народное училище. Тогда в Пронске проживало, если считать вместе с пригородными слободами, почти восемь тысяч человек, а если без слобод, то раза в четыре меньше. Слободское население пахало землю и унавоживало огороды. Стрельцы и казаки были теперь без надобности.

Описание Пронска начала девятнадцатого века практически не отличается от описания в конце восемнадцатого. Дворцов не построено, моста через Проню тоже. Пристани под городом не было, судоходства не было, лесосплава не было, но рыба в Проне водилась, и разная. Вот только мелкая. Еще и написал какой-то проезжающий, что «…в городе Пронске есть строения, особенно питейные дома, совершенно ветхие, близкие к разрушению и безобразные». Правда, в уезде, у местных помещиков, имелись замечательные фруктовые сады, достигавшие порой огромных размеров. Коломенские и зарайские купцы скупали большую часть урожая этих садов. Между прочим, в одном из них и родился в середине девятнадцатого века Иван Владимирович Мичурин.

Ну да это все в уезде, а в самом Пронске скука была такая, что количество сдохших от нее мух давно превысило количество жителей города, включая кур, кошек и собак. На этом фоне организация в 1760 году Пронске, как и в тридцати других российских городах, инвалидной команды для солдат и офицеров, «за старостью, ранами, увечьем и другими причинами сделавшихся неспособными к службе», была событием. Через пятнадцать лет организовали штатную воинскую команду, за год до войны с французами ее упразднили и передали ее функции инвалидной команде. Жаль, конечно… Офицеры воинской команды носили красные однобортные кафтаны с палевым подбоем и камзолом, с воротником и косыми обшлагами из бледно-зеленого бархата, с косыми карманными клапанами на кафтане и желтыми пуговицами. Плюс белые суконные брюки, плюс треуголки, плюс лихо закрученные вверх усы… Пронские девицы… У них даже сны после этакой реорганизации из цветных превратились в черно-белые.

Гибрид черешни и редиски

В войне двенадцатого года пронское дворянство приняло самое деятельное участие как в Рязанском ополчении, так и в регулярных частях. Между прочим, среди тех, кто отличился на этой войне, был прадед Ивана Владимировича Мичурина Иван Наумович, который уже до войны успел прослужить в армии тридцать семь лет и дослужиться до майора. В двенадцатом году он вернулся в действующую армию из отставки, пошел воевать и провоевал еще пять лет. Его сын – дед Ивана Владимировича – в чине подпоручика сражался и под Смоленском, и под Тарутином, и в Бородинском сражении, брал Лейпциг, Дрезден, был награжден орденом Святой Анны и тоже вышел в отставку майором. Разве мог дед подумать, что его внук Иван, вместо того чтобы вести в атаку конных егерей или драгун, будет заниматься выведением яблок «ренет краснознаменное» или слив «ренклод колхозный»…

Вообще говоря, Пронск и уезд дали российской армии и флоту огромное, если соотносить с размером города и уезда, количество военачальников. Разве не удивительно, что из Пронского уезда, сухопутнее которого и представить себе невозможно, уезда, в котором глубина большинства рек и речушек не позволяет пожелать не то что семи, но и трех футов под килем, родом пять адмиралов российского флота, из которых, пожалуй, известнее всех вице-адмирал Василий Михайлович Головнин, руководивший двумя кругосветными экспедициями и пробывший два года в японском плену. А полный адмирал Иван Саввич Сульменев, прослуживший во флоте шестьдесят четыре года, прошедший двадцать девять морских кампаний и вырастивший рано осиротевшего младшего брата жены, будущего адмирала Федора Петровича Литке, создателя Русского географического общества и президента Российской академии наук… А вице-адмирал Обезьянинов, отличившийся при обороне Севастополя… А полный адмирал Яков Ананьевич Шихманов, оборонявший Свеаборг от англичан и французов… А капитан генерал-майорского ранга (по-нашему контр-адмирал) георгиевский кавалер Михаил Гаврилович Кожухов, в 1773 году осаждавший Бейрут и взявший приз в триста тысяч пиастров и две полугалеры…[46]

И это только адмиралы, а уж сколько генералов…

К середине девятнадцатого века в Пронске проживало немногим более двух тысяч жителей. Это без слобод, а вместе со слободами, в которых фактически жили сельчане, занимавшиеся земледелием, – шесть тысяч. Как ни крути, а получается, что по сравнению с серединой восемнадцатого века жителей в городе стало меньше. В описании Пронска за 1860 год сказано: «Небольшой город Пронск заключается в одной только улице, которая оканчивается квадратной площадью. Он весь в горах и вид с высокой террасы нагорного берега Прони на противоположный, низменный берег, по которому раскинуты слободы, отменно хорош. В полую воду Проня страшно опустошает подгородные слободы, но жители из уважения к месту, на котором жили их предки, с терпением переносят несчастья, причиняемые наводнением, и не соглашаются переселиться на указанные им более высокие места. Важное неудобство города заключается в недостатке воды. Колодцев там нет, а вода получается из Прони, к которой ведут высокие и крутые спуски, в гололедицу едва доступные даже пешим».

Вот так… Как говаривали глуповские мужики: «Мы люди привышные!.. Мы претерпеть могим». Слободские не хотели переселяться выше, чтобы не страдать от наводнений, а городские не желали спускаться с холма, чтобы не таскать воду из Прони. И все терпели из уважения к месту. И сейчас терпят. И это касается не только воды. И не только Пронска, чего уж там…

И все же прогресс неумолимо вторгался даже в сонный Пронск. Судя по статистическим данным, в 1868 году в городе появились башмачники. Столетиями здесь были только сапожники, а тут к четырнадцати сапожникам прибавилось два башмачника. Чуть больше, чем по одной тысячной башмачника на каждого жителя. Исключая, конечно, слободских[47]. Куда им в башмаках-то ходить. А в городе улица. Ничего, что одна. И площадь. Шесть десятков лавок, восемнадцать магазинов, семь церквей, библиотека, почтовая станция, три ресторации, тюрьма, больница. Пока все обойдешь, надо новые подметки заказывать.

И это не все новое. В феврале 1869 года по инициативе земства была учреждена «земско-сельская почта» для удобства жителей уезда. Раньше из пронской почтовой конторы в уезд и наоборот письма присылали с оказией. А тут после трехлетней переписки министра почт и телеграфов графа Толстого, рязанского губернатора и пронского полицейского управления земству разрешили развозить почту самостоятельно. За свои, конечно, деньги.

Кажется, я забыл упомянуть кожевенный завод, или маслобойню, или мыловаренный завод, или одного купца первой гильдии… Бог с ними. Воля ваша, но на фоне этих двух башмачников, мыловаров, мелочной торговли, трех рестораций, тюрьмы и почтовой станции пьяная драка слободских казаков со стрельцами и пушкарями, случившаяся в 1626 году, представляется большим культурным событием. В соседнем Скопине уже трещал по всем швам банк, уже понаехали со всей России обманутые вкладчики, требующие вернуть свои деньги, уже председателя банка, укравшего миллионы, собирались отдать под суд вместе с двумя десятками подельников, а в Пронске и трещать было нечему – не было никакого банка. Железные дороги, несмотря на все усилия помещика пронского уезда Павла Павловича фон Дервиза, сына железнодорожного короля Павла Григорьевича фон Дервиза, прошли мимо города. Купцы боялись конкуренции и не хотели железных дорог. Все эти мыловаренные, кожевенные и маслобойные магнаты, все эти оптовые продавцы капусты, валенок, торговцы скобяным товаром, конской сбруей и окунями да карасями, выловленными в Проне. Истьинские заводы, выплавлявшие чугун, делавшие рельсы, иголки и булавки, дышали, дышали на ладан и в восьмидесятых годах задохнулись из-за кризиса.

Посреди всей этой безнадеги в пронском уездном училище в шестидесятых годах учился мальчик Ваня Мичурин. Родился он в поместье Вершина близ деревни Долгое Пронского уезда. Училище окончил в 1869 году и поступил в гимназию. В Пронском краеведческом музее есть витрина, посвященная учебе Мичурина в Пронске. В ней под стеклом среди фотографий и документов лежит веточка черешни. Листики у нее из зеленой пластмассы, а ягоды из красивого белого с красными прожилками стекла. Очень похожи на гибрид черешни и редиски. Ивану Владимировичу понравилось бы. Не знаю, как он, а я бы назвал этот гибрид «чередиской»[48].

В 1872 году Мичурина из гимназии исключили за то, что он поздоровался с директором, не сняв при этом шапку. То есть он снял, но было уже поздно. Или он вовсе ее не снял из-за сильного мороза и болезни уха. Или его дядя Лев Иванович не дал взятку директору гимназии. Так или иначе, в том же году Мичурин уехал в Козлов Тамбовской губернии. Теперь Козлов называется Мичуринском. Если бы не шапка и больное ухо, Мичуринском мог бы стать Пронск. Росли бы теперь… но не растут. Впрочем, был в Пронском уезде и еще один любитель экспериментировать с плодово-ягодными культурами. Отставной флотский офицер Лаврентий Алексеевич Загоскин. Исследователь Аляски, проплывший по реке Юкон на байдарке, открывший горный хребет и неизвестное поселение эскимосов, первый из европейцев, впервые попробовавший настоящее эскимо из взбитого оленьего молока, тюленьего жира, тертого сушеного ягеля и льда с солью, автор книги «Пешеходная опись русских владений в Америке, произведенная лейтенантом Лаврентием Загоскиным» был почетным мировым судьей и жил в имении жены в селе Абакумово как раз в то самое время, когда Мичурин учился в училище и в гимназии. Он создал в имении образцовый яблоневый сад, его яблоки славились по всему уезду и отмечались медалями в Рязани и в Москве. Вряд ли в России был человек, который расстроился больше него, узнав о продаже Аляски.

И снова описание Пронска, но уже конца девятнадцатого века. «Пронск лежит на чрезвычайно высоком и крутом левом берегу реки Прони и находится в двадцати пяти верстах от станции Хрущево Рязанско-Уральской железной дороги и в тридцати верстах от станции Скопин Сызранско-Вяземской[49]. В настоящее время это самый небольшой и беднейший город в губернии, к особенностям которого относятся только прекрасные виды, открывающиеся с высоты, на которой он расположен, и отсутствие воды по временам, так как к реке Проне, находящейся на значительной глубине, ведут такие отвесные спуски, пользование которыми в гололедицу, например, представляется не только затруднительным, но прямо невозможным. Весь город заключается почти в одной улице, имеющей небольшое протяжение с севера на юг… Промышленная деятельность населения Пронска занимает последнее место в губернии; здесь имеются одна красильня, одно скорняжное заведение, пять железоподелочных, три кирпичных завода и две маслобойни, всего двенадцать заведений с числом рабочих в двадцать один человек… Торговля ничтожная (последнее место в губернии)…»

Такое ощущение, что все описания Пронска в девятнадцатом веке писались под копирку. Возьмут старое, спишут про прекрасные виды, отсутствие воды и опасные спуски к Проне, добавят какую-нибудь маслобойню или кирпичный завод с двумя рабочими и все. И все! Ни тебе театрального кружка, организованного преподавателями уездного училища, ни народного хора, ни духового оркестра пожарной части, ни городского сада, где он мог бы играть, ни самой пожарной части, ни аптеки, ни кукольного балагана с Петрушкой. Пронск нельзя было даже назвать медвежьим углом – лесов вокруг было мало, да и какой медведь, хотя бы он и пришел, полезет на холм, где и воды напиться негде. Оно, конечно, виды чудесные, но медведи до них не большие охотники. Умей пронские кожевенники и скорняки наладить выпуск крыльев, пусть и не очень больших, способных долететь хотя бы до станции Хрущево Рязанско-Уральской железной дороги, – их бы отрывали у них с руками.

«Самый худший из уездных городов губернии»

На рубеже веков внутри Пронска, в самой его глубине, какие-то заржавленные шестеренки вдруг заскрежетали и сделали не то чтобы полный оборот, но половину или даже четверть оборота. В девятьсот пятом году в городе уже три площади, три десятка керосиновых фонарей, земская больница на полтора десятка коек, аптека, пять учебных заведений, среди которых новая, с иголочки, женская гимназия, построенная на средства П. П. фон Дервиза, четверо городских пожарных, у которых три пожарные трубы, четыре бочки и столько же лошадей. Но водопровода и городского сада все равно нет. Играть в нем тоже некому. Не могут же это делать четыре пожарных, у которых всего три трубы, да и те предназначены не для того, чтобы в них дуть. В описании Пронска за этот год написано «Торгово-промышленное значение города совершенно ничтожно. В самом городе нет ни заводов, ни фабрик». На благоустройство города в девятьсот пятом году отводилось пятьсот рублей. Из них на освещение – полторы сотни, на медицинскую и санитарную часть – сорок рублей. Выходило около двух копеек на человека. В уезде и то тратили на эти же цели двадцать семь копеек в год[50]. Зато на расходы, вызванные войной с Японией, было ассигновано сто рублей. На что они пошли… Может, на молебен о даровании победы нашему воинству, может, на посылку телеграмм с проклятиями японскому императору, а может, просто завалились в чей-то карман, поскольку в сентябре девятьсот пятого война уже кончилась.

Уже открылись в Пронске публичная библиотека с читальней для внешкольного образования, фотография, детский приют, открылась еще одна бесплатная читальня при чайной «Попечительства о народной трезвости», начальная школа, но… в «Атласе Рязанской губернии» все равно написано: «По своей безжизненности можно считать самым худшим из уездных городов губернии». Или вот еще в сборнике «Города России в 1910 году» сосчитано, что Пронск освещается пятью керосиновыми фонарями. Как же так?! Ведь еще пять лет назад их было тридцать…

Еще через пять лет в городе открылась типография. Настала пора печатать листовки и большевистские прокламации. Семнадцатый год не внес каких-либо существенных изменений в жизнь Пронска. После Февральской революции в городе создали Комитет общественных организаций во главе с комиссаром Временного правительства, которым стал глава земской управы. Демонстраций и шествий не было. Во всяком случае, я не нашел в краеведческой литературе никакого о них упоминания. И то сказать – какие шествия в городе с одной улицей длиной в один километр? Скорее всего, постояли на одной из трех площадей и разошлись засветло.

Глобус Пронска и его уезда

В декабре в Пронске объявился большевик Чебарин, присланный установить в городе и уезде советскую власть. Он провел в городе совещание сторонников новой власти. Таковых набралось около двух десятков – пять большевиков, один левый эсер и остальные просто сочувствующие. Избрали Пронский ревком в составе пяти человек, и уже ревком вызвал отряд красногвардейцев и объявил о ликвидации уездного земства, о переходе Пронска на военное положение и о том, что жители должны сдать все имеющееся у них огнестрельное оружие. Немедленно после объявления заняли почту, телеграф, здание земской управы, тюрьму, казначейство и помещения воинского и милицейского начальников. Заняли бы и банк с мостом, но их не было. Разослали уполномоченных по волостям, чтобы те организовали волостные съезды Советов. Уже в январе восемнадцатого такой съезд состоялся в актовом зале женской гимназии. Приехали полсотни делегатов, которые и приняли резолюцию о признании новой власти. Новых советских чиновников не было, и взять их было тоже неоткуда, а потому работать стали старые.

Еще в начале ноября семнадцатого года прошли выборы в Учредительное собрание, и тут большевиков ждал неприятный сюрприз. В Пронском уезде победили эсеры, набравшие 57% голосов. Большевики набрали всего 38%. Кадеты, земельные собственники, старообрядцы и меньшевики набрали вместе около пяти процентов. Результаты выборов во всей Рязанской губернии были примерно такими же.

В январе восемнадцатого, через два дня после съезда Советов, на пронском базаре появился некто Шутов – правый эсер и поручик. Устроил вместе с товарищами митинг и призывал защитить Учредительное собрание. Уездные крестьяне, приехавшие на базар, долго уговаривать себя не заставили – всей толпой пошли к зданию Совета, караул разогнали, канцелярию разгромили, тюрьму открыли, всех, кто там содержался, выпустили и… довольные собой разъехались по своим деревням. Эсеры власть удержать не смогли. Большевики не растерялись, собрали своих сторонников и объявили в Пронске военное положение, арестовали нескольких эсеров и вызвали из Рязани подкрепление. Пока подкрепление в виде отряда революционных матросов и красногвардейцев шло из Рязани, поручик Шутов успел скрыться. К тому времени, как отряд появился в Пронске, все было тихо. Советская власть уже успела наложить контрибуцию на городское купечество и зажиточных крестьян одной из городских слобод. Отряд развернулся и ушел обратно в Рязань. Правда, оставил местному Совету на всякий случай пулемет для ответов на вопросы эсеров и крестьян, если такие, конечно, появятся.

Всяких случаев было довольно много. Крестьяне, после того как с гиканьем и свистом разграбили обобществленные помещичьи усадьбы, вдруг обнаружили, что новая власть приказывает им становиться в ряды Красной армии. Этот приказ крестьян, мягко говоря, не обрадовал. Особенно тех, кто перед этим успел настояться в рядах царской армии на фронтах Первой мировой. Первая попытка мобилизации в Красную армию была сделана в феврале восемнадцатого и провалилась. Начались волнения. Пришлось буквально чрез несколько дней отменять приказ и распускать мобилизованных по домам. Весной объявили запись добровольцев. Записалось ровно пять человек. И это при том, что в уезде в то время проживало больше пятидесяти тысяч мужчин. К концу лета восемнадцатого года записалось в добровольцы сто восемьдесят человек. Пришлось мобилизовать людей, а заодно и лошадей принудительно. Дезертиров было огромное количество. Власти даже объявляли специальные недели для добровольной явки дезертиров. В Пронском уезде добровольно сдалось семь десятков дезертиров. Еще тысячу поймали специальные отряды. В девятнадцатом году было проведено почти полсотни мобилизаций. И понятно почему – передовые отряды кавалерийского корпуса Мамонтова подошли к Ряжску. Впрочем, до Пронска они не добрались. Весной того же года в Пронском уезде в селе Старожилово были организованы Рязанские кавалерийские командные курсы. Не бог весть какое событие, и к истории Пронска оно имеет косвенное отношение. Мы бы и упоминать его не стали, если бы одним из курсантов этих курсов не был Г. К. Жуков.

Пока шла война, большевики, как кукушата, выбрасывали из гнезда все остальные политические партии, еще не понявшие, что в дивном новом мире будет место только для одной. До лета восемнадцатого года в Рязанской губернии и в Пронском уезде у власти была коалиция большевиков и левых эсеров, но только до лета…

Потом комбеды, выступления крестьян, продразверстка, военный коммунизм, брюшной тиф, испанка, выступления крестьян, продотряды, голод, лебеда, щавель, выступления крестьян, бронепоезд из Рязани, отряд чекистов и латышских стрелков из соседнего Скопина, расстрел агитаторов выступлений…. Все расходятся по домам.

В это время в Пронске… первый уездный учительский съезд, создание центральной городской библиотеки с фондом в пять тысяч томов, создание библиотек для обслуживания волостей, открытие кинотеатра, начало работы театрального кружка, открытие Пронского советского театра в девятнадцатом году, первый спектакль по пьесе Евтихия Карпова «Рабочая слободка», организация театрально-инструкторских курсов в помощь сельским и деревенским театральным кружкам. Их в девятнадцатом году насчитывалось больше сотни. В девятнадцатом году, среди крестьянских выступлений, брюшного тифа, испанки, лебеды и продразверстки.

В двадцатом году в учебной мастерской при отделе народного образования была выпущена микроскопическим тиражом первая книга, написанная в Пронске. Называлась она «Культурное строительство по Пронскому уезду в области просвещения». Я ее не видел, но могу себе представить – никакая не книга, а тонкая брошюра, напечатанная на отвратительного качества серой газетной бумаге. Опечатки (наверняка их было много) исправлены чернильным карандашом. И все же. Первая книга через семьсот восемьдесят три года после первого упоминания Пронска в Никоновской летописи. В сущности и не книга вовсе, а спутник, который летал вокруг крошечного глобуса Пронска и его уезда[51].

Весной двадцать первого года начался нэп. У губернских и уездных властей появилось желание перенести уездный центр поближе к железной дороге. После двух лет споров, куда переносить и как переносить, в двадцать третьем году собрали гербовые печати, папки-скоросшиватели, чернильницы, нарукавники, бухгалтерские гроссбухи, книги учета всего, что учитывается, и переехали в село Старожилово, которое с того дня стало называться Новым Пронском, а Пронск переименовали в Старый Пронск. Жителям Старого Пронска велено было называться старыми прончанами. Даже молодым. После этого переименования административный зуд у губернских властей не прошел, а даже усилился, и они расчесали Пронский уезд до того, что его упразднили. Центральную часть уезда под названием Пронская волость включили в состав соседнего, Скопинского уезда, еще одну часть – в состав укрупненного Рязанского уезда и еще одну часть – в состав Спасского уезда. И это не все. Самому Пронску, который и без того теперь был Старым Пронском, был нанесен coup de grâce – его разжаловали из городов в села.

Когда музыканты расселись на новые места, выяснилось, что жать все равно приходится серпом, удобрений нет и урожай таков, что крестьянин не в состоянии содержать в хозяйстве лошадь. Чтобы не голодать, крестьяне стали валять валенки. Работали бродячими артелями. Придут в какую-нибудь деревню, арендуют избу, наберут заказов на валенки из шерсти и давай валять. Больше всех валяльщиков было в селе Дурном – том самом, в котором жмурки называют кулючками.

В двадцать восьмом году стали строить электростанцию и через три года ее построили. Она дала первый ток, а второй не захотела. Сломалась. Дело в том, что оборудование на ней было списанное, взятое на одной из московских электростанций. Электростанцию починили. Она дала второй ток, а третий… но ее починили еще раз. Так и работала. В двадцать девятом озаботились устройством водопровода. Не прошло и восьмисот лет со дня… Короче говоря, вырыли колодец, проложили шестьсот метров труб, и… не хватило денег на строительство водонапорной башни и покупку насоса. Зато построили баню, гостиницу и механический завод. В тридцать втором провели радио, открыли несколько детских садов, столовых, чайную и три буфета. В тридцать восьмом Пронск перестал быть селом и превратился в поселок городского типа. Райцентром он стал еще раньше, когда вернули часть волостей, отданных другим районам. Перед тем как Пронску стать поселком, в тридцать седьмом, арестовали все районное руководство по обвинению в контрреволюционной деятельности.

Потом война, танки Гудериана, не дошедшие до Пронска всего ничего, прифронтовая жизнь, потом тыловая, потом голод, эпидемия ящура, падеж и без того отощавшего скота, сбор средств на танковую колонну «Рязанский колхозник», пронский учитель Михаил Миронов, ушедший добровольцем на войну вместе со своим десятым классом, голод, стакан зерна и одна картофелина на один трудодень, Победа и семь Героев Советского Союза.

Старше Москвы

После войны, в пятьдесят пятом, разбирают Казанский собор, через год в поселке устанавливают первых пять телевизоров, в пятьдесят восьмом Пронск из поселка городского типа превращается в рабочий поселок, в шестидесятом между Пронском и Рязанью начинают курсировать два автобуса, в девяносто втором году открывается краеведческий музей, куда пронские бабушки приносят иконы и церковную утварь, спрятанные ими после разрушения Казанского собора, в двухтысячном умирает Пронский механический завод, выпускавший водяные насосы «Гном», количество школ в районе сокращается с девятнадцати до шести, и только два карьера по добыче щебня работают день и ночь. Официально, по переписи, в Пронске проживают почти пять тысяч человек, а на самом деле, как сказал мне экскурсовод в краеведческом музее, не больше тысячи. Все потому, что в свое время Пронск попал в зону поражения чернобыльского облака. В этой самой зоне пособия по уходу за ребенком до трех лет выплачивают в двойном размере. В Пронск прописываются и беременные мамаши, и мамаши с малыми детьми. Из соседнего Новомичуринска ужас сколько прописано. Говорят, что даже из Рязани и Москвы прописываются. А на самом деле живут здесь одни бабушки и дедушки, ожидающие внуков на летние каникулы. Или бабушки и дедушки, которым некого ожидать. Или дачники. Все остальные даже водку не стали пить, а быстро разъехались в Рязань и в Москву в поисках работы. Работа в Пронске только на огородах, продавцами в магазинах, учителями в школе и в музее. Администрация уже не первый год думает устроить здесь туристический маршрут. Как ни крути, а город старше Москвы. Есть что вспомнить. Правда, показать, кроме замечательных видов, почти и нечего. И это почти нечего продолжают ломать. Сломали недавно старинный двухэтажный купеческий дом. На этом месте будет кафе для туристов, которые приедут посмотреть старинный Пронск. Так говорит администрация, но пока там пустырь. Когда в двухтысячном году ломали гимназию, построенную еще сто лет назад Павлом фон Дервизом, администрация ничего не говорила. Ломала молча. Гимназия, однако, ломаться не хотела. Она думала, что еще лет двести простоит. Тогда ее взорвали. Теперь там пустырь. Никто не знает, почему администрация так невзлюбила здание гимназии. Может быть, потому, что построила новое здание школы. Может, не поэтому. Может, ни почему и все. Почему молчат прончане? Потому что старые, потому что претерпеть могут. Из уважения к месту, на котором селились их предки. И претерпевают. Плохо только, что зимой улицы не чистят, а рельеф сложный – скорой не дождаться. Экскурсовод в музее сказал мне: это все из-за того, что глава администрации города и района – приезжие украинцы. Не с Украины, конечно, и, может быть, даже не приезжие вовсе, но все равно украинцы. Если бы они были просто членами партия «Единая Россия», то оно, может, и обошлось бы, а тут минус на минус…

В газете «Пронский рабочий», которой уже восемьдесят пять лет, которая за эти годы успела побывать и «Пронским колхозником», и «Зарей коммунизма» и которой меня снабдили в музее, я сначала прочел статью под названием «Не пей лосьон», а потом материал о том, что Пронский районный суд рассмотрел дело двух злоумышленников, откручивавших гайки и болты на железнодорожных путях возле станции Чемодановка. Открутили шестьдесят болтов и столько же гаек. Не для того, чтобы делать из них грузила, а просто чтоб сдать в металлолом. Несмотря на то что в Проне есть и шилишпер, и голавль, и пескарь.

Зимой в Пронске надо иметь большую силу воли, чтобы не завыть волком. Не все это могут. Некоторые, пусть и тихонько, пусть и в подушку, но подвывают. Ну а летом, когда рыбалка, грибы, ягоды и огороды, оно как-то отступает, становится легче. Еще и виды. Они, если смотреть с высоты Покровского холма на безмятежный Пронск и на красиво изогнувшуюся под городом Проню, завораживают[52].

Февраль 2017

БИБЛИОГРАФИЯ

Лукина Л. В., Лаврентьева Н. М. Пронск. Рязань, 1961. 23 с.

Города и районы Рязанской области: Историко-краеведческие очерки / Сост. С. Д. Цуканова. Рязань: Моск. рабочий, 1990.

Иловайский Д. И. История Рязанского княжества. Москва: Кучково поле, 2009. 320 с.

КРУЖЕВА ИЗ ЦВЕТНЫХ НИТОК

Правду говоря, никто не знает, когда был основан Михайлов – маленький уездный городок в Рязанской губернии, через который протекает маленькая уездная речка Проня, через которую в конце девятнадцатого века был перекинут такой же маленький уездный мост, по которому с тех пор с одного берега на другой каждый день ходят и ходят михайловцы, живущие в маленьких уездных домиках, с маленькими уездными палисадниками, собаками, кошками и мышками вот уже…

Кир-Михайлов

Одни историки говорят, что наверняка ручаться можно только за середину шестнадцатого века, когда по указу Ивана Грозного князья Воротынский и Головин поставили крепость Михайлов на высоком берегу Прони. Другие историки говорят, что год рождения Михайлова можно отодвинуть в прошлое еще на триста с лишним лет. В 1238 году Михайлов, как и другие рязанские города, был дотла сожжен и разграблен войском Батыя, о чем имеется запись в Воскресенской летописи. Правда, у историков нет уверенности в том, что упоминается именно тот Михайлов. За год до сожжения часть жителей Белгорода и Ижеславца, уцелевших от набега татаро-монголов, объединилась и основала Михайлов[53], а уж через год снова явился Батый со своими головорезами и снова… До конца четырнадцатого века то пепелище, которое было Михайловом, называлось Михайловским полем. Михайловские краеведы утверждают, что можно отодвинуть год рождения Михайлова еще дальше в прошлое. Существовал, говорят они, в двенадцатом веке южнее нынешнего Михайлова, ближе к истокам Дона, город Кир-Михайлов, который был стерт с лица земли татарами, но жители его не стерлись, не разбежались по полям и лесам, не стали сельскими жителями, а в организованном порядке пришли на место нынешнего Михайлова и там снова стали жить как горожане. Третьи историки на основании археологических данных утверждают, что еще в конце одиннадцатого века на территории современного Михайлова было поселение вятичей. Одно или несколько. И не только вятичей, но и мещеры. По крайней мере, домонгольских городищ на территории района не меньше трех[54]. Если копать еще глубже, то обнаружится стоянка первобытного человека. Если год рождения не отодвинуть, а просто отставить в сторону, то выяснится, что первым поселением на месте современного Михайлова была колония пластинчатых кораллов Stromatopora, жившая еще в силурийском море, которое плескалось в этих краях четыреста с лишним миллионов лет назад. Колония, как утверждают палеонтологи, погибла от нашествия, а вернее наплыва кораллового долгоносика. Правда, документов, как говорят все те же палеонтологи, от колонии не осталось. Несколько минерализованных скелетов и все.

Тех силурийских кораллов, увы, не сохранилось. Зато от доисторических времен дошли до нас десяток аммонитов, белемнитов, мамонтовый бивень и череп шерстистого носорога, выловленные местными ребятишками в Проне[55]. Бивень мамонта нашли еще в доисторические, то есть в советские времена, и потому просто притащили в музей, а вот череп носорога нашли уже в новые и пытались музею продать, но, узнав, что денег у музея нет и не обещают, подумали, почесали затылки, походили по местному рынку и… оставили в музее даром.

Теперь, когда мы окончательно запутались в многочисленных версиях появления Михайлова, вернемся к тому, который поставили по указу Ивана Грозного. Строго говоря, город, в нашем понимании этого слова, там уже был. То есть какая-то горсть избушек была рассыпана вокруг да около Голубой горы. Паслись вокруг этих избушек коровы с козами, росли на огородах капуста с горохом, и на заборах сушились крестьянские рубахи и порты. Воскресенская летопись уже в 1506 году упоминает Михайлов, а в 1534 году это поселение упоминается в связи тем, что в нескольких километрах от него произошло сражение между крымскими татарами под водительством Сахиб-Гирея и московскими полками под командой князей Пупкова и Гатева. К счастью, татары были наголову разбиты, а то пришлось бы михайловцам снова разбегаться по лесам, которые тогда еще в тех краях были. Еще через двенадцать лет о Михайлове говорится уже как об укрепленном пункте. Это эмбрион крепости, которую начали строить в 1551 году князья Воротынский и Головин, ставшие первыми михайловскими воеводами[56].

В разрядных книгах того времени об основании Михайлова написано: «Того же году, месяца авъгуста, поставлен на Проне на реке Михайлов город; а ставили его воеводы князь Александр Ивановичъ Воротынской да Михайло Петров сын Головин. А как ставили город и учали место чистити, где поставити церковь соборная архангела Михаила, и тут обрели на том месте, где олтарю стояти, образ архангела Михаила древнее письмо, ничем не вредим, обложен серебром. И царь и великий князь и митрополит Макарей по тот образ посылали священников, и встретя его честно и пев малебны, и отпустил на то место в тот храм, где явился, и о сем Богу хвала воздаша». После обретения иконы архистратига Михаила количество вариантов названия города, понятное дело, сократилось до одного.

Теперь, в самом центре города, на Соборной горе, на гранитном постаменте стоит огромный, около пяти метров в высоту, бронзовый архангел Михаил. Первая соборная Михайловская церковь не сохранилась, поскольку была деревянной. На ее месте через какое-то время построили новую деревянную, потом, в восемнадцатом веке, каменную, а в девятнадцатом веке ее перестроили, превратив в величественный городской собор с часами на колокольне, в котором и хранилась запись об обретении иконы. В тридцать пятом году собор разрушили и руины разобрали. На месте собора построили школу, здание которой со временем пришло в негодность. Школу сносить не стали – так и стоит она мертвая на вершине Соборной горы с заколоченными горбылем окнами уже лет десять или даже двадцать, а перед ней стенд на железных ножках, на котором написано, что раньше здесь была соборная церковь. И неподалеку от стенда, в кустах, поставили и освятили крест в память о соборной церкви. Денег на восстановление храма, понятное дело, нет[57].

Архангельские крылья уже в восемнадцатом веке попали на городской герб. Логично было бы не ограничиваться крыльями, а поместить на герб всего архистратига Михаила, поскольку он является небесным покровителем города, но весь архистратиг был уже занят к тому времени Киевом, у которого на гербе… Еще и с мечом. Поэтому даже тот архангел Михаил, который украшает собой Соборную площадь, стоит с копьем безо всякого меча и с киевским ничего общего не имеет.

Город засечной черты

Михайлов как только родился, так сразу и пошел на военную службу городом засечной черты, оборонявшим Московское государство от набегов ногайцев и крымских татар, которые в те времена набегали без выходных, праздников и даже перерывов на обед. Уже через полтора десятка лет в Михайлове жили казаки, набранные следующими после Воротынского и Головина воеводами – Федором Салтыковым и Михаилом Репниным – из тех людей, которые землю не пахали, никаким ремеслом… Проще говоря, из людей бедовых. Еще до того, как началась Смута, водил этих городских казаков михайловский воевода Иван Дашков усмирять непокорных кабардинских князей. Ну и грабить, конечно. В воспитательных, так сказать, целях.

Через тридцать три года после основания Михайлова началась Смута, в которой михайловцы приняли живейшее участие. Не потому, что хотели, а потому что уклониться было никак невозможно. В 1612 году город захватил атаман Заруцкий со своими казаками. В обозе у мятежного атамана были Марина Мнишек и ее малолетний сын Иван, прижитый от Тушинского вора. Мятежный атаман решил, что из Михайлова он будет грозить Москве, и уже влез на крепостную стену и даже простер на северо-запад указательный палец, но… передумал, ограничился банальным грабежом и ускакал дальше, ведомый своей несчастливой звездой, а в городе оставил двух воевод с частью своего отряда. Видимо, часть была небольшая, поскольку, как только Заруцкий покинул город, горожане подняли восстание, воевод и казаков посадили в тюрьму, послали в Зарайск и Рязань за помощью и, чтобы уж совсем снять с себя все подозрения в пособничестве врагу, отправили в Москву челобитную, в которой, понятное дело, били челом и просили у нового царя Михаила Романова принять их присягу на верность.

Через шесть лет, в августе 1618 года, польский королевич Владислав пошел с войском на Москву, а его союзник, гетман Сагайдачный, с двадцатью тысячами запорожских казаков осадил Михайлов. Десять дней длилась осада[58]. Запорожцы сожгли почти все слободы, разорили посад, но город взять не смогли. Так и ушли несолоно хлебавши. На этом военная служба Михайлова закончилась. Вернее, в ней наступил перерыв на триста с лишним лет, до декабря сорок первого года. В память о героической осаде нынешние михайловцы поставили на Соборной горе памятный камень с привинченной к нему гранитной плитой, на которой выбили: «Русским воинам и горожанам – участникам героической десятидневной обороны в августе 1618 года от славных потомков». Если бы это был памятник, который поставила власть, то мы не преминули бы сказать, что у славных потомков с надписью вышел в некотором роде конфуз, но поскольку памятник поставлен на народные деньги, то…

Между нами говоря, я бы и не писал о надписи, но надо же чем-то заполнить этот временной промежуток между уходом Сагайдачного и началом восемнадцатого века, в течение которого в Михайлове ничего не происходило. Пушки и пищали понемногу приходили негодность. Их списывали. Ядрами от фальконетов пригнетали квашеную капусту в бочках. Свинцовые пули шли на грузила для удочек. Крепость, конечно, еще какое-то время сохраняла грозный вид, но стратегическое ее значение с каждым годом становилось все меньше и меньше. На вид Михайлов, если отставить в сторону крепость, больше напоминал село. Посадские церкви были деревянными, избы топились по-черному, а в окнах стекол не было. Хорошо, если вставляли слюду. Бóльшая часть михайловцев смотрела на мир сквозь высушенные бычьи пузыри. Бóльшая часть михайловцев из тех, которые были городовыми казаками, стрельцами и пушкарями, стала жить так, как живут военные в отставке – копаются в огороде, ходят на охоту и рыбалку. Тем более что в те времена Проня была куда богаче рыбой, чем сейчас. Даже в середине девятнадцатого века, как сообщает нам справочник «Материалы для географии и статистики России по Рязанской губернии, собранные офицерами Генерального штаба», в Проне стерлядей было не меньше, чем судаков и щук, а судаков и щук было видимо-невидимо. Что уж говорить о семнадцатом веке. Тогда, как написано в одной грамоте времен Алексея Михайловича, крестьяне подати платили стерлядями, судаками, щуками и лещами.

Между прочим, в этом же статистическом сборнике в разделе «Историческое исследование о древних могилах, курганах, городищах, развалинах и прочем и о связанных с ними народных преданиях и местных сказаниях» написано следующее о предании времен Алексея Михайловича: «В двадцати пяти верстах от Михайлова находится село Киркино; там сохранился изустный рассказ, что царица Наталья родилась в нем и что знаменитый боярин Матвеев, проезжая случайно через Киркино, видел плачущую девицу и полюбопытствовал узнать о причине ея слез. Услышав, что причиною печали была насильственная смерть ея девки, добрый боярин взял ее к себе на воспитание в Москву. Это была Наталья Кирилловна Нарышкина, которой потом было суждено сделаться супругою царя Алексея Михайловича и матерью Петра Великого. В селе Киркино говорят и ныне: „если б не удавилась девка в нашем селе, не быть бы на свете Петру“». Местные жители даже показывали придорожный камень, на котором сидела и проливала в три ручья слезы Наталья Нарышкина. Даже предлагали купить за умеренные деньги пузырек с ее… Нет, не предлагали. Это я увлекся. Да и как не увлечься… Так и вижу я на этом месте тех, кого писатели-фантасты называют попаданцами. Вытаскивают они из петли крепостную девку Нарышкиных, Наталья Кирилловна не плачет, боярин Матвеев проезжает мимо и… Не знаю, как насчет строительства Петербурга и войны со шведами, а лес в Рязанской губернии на строительство флота, наверное, не извели бы.

Две башни проезжие

Ну да вернемся из параллельного в наш, перпендикулярный мир, с Петром Великим. К одиннадцатому году его правления, то есть к началу восемнадцатого века, в михайловской крепости осталась всего одна пушка из двадцати. Что же до самой крепости, то она упоминается как еще существующая (хотя бы и частично) в книге обер-секретаря сената Ивана Кирилова «Цветущее состояние всероссийского государства, в каковое начал, привел и оставил неизреченными трудами Петр Великий», вышедшей в 1727 году: «Михайлов, город деревянной, рубленой; в нем 2 башни проезжие… стоит при реке Проне, от Переяславля Рязанского расстоянием в 50 верстах».

В достаточном количестве имелись еще городовые и полковые казаки, в которых теперь не было нужды. Петр Первый частью их переселил в низовья Дона, а большей частью перевел на службу в полки нового строя, где они стали служить драгунами, рейтарами, мушкетерами и гусарами. Некоторым пришлось перековать мечи на орала – их власти сделали пашенными солдатами, и они стали пахать землю, которую с таким упорством защищали. В восемнадцатом веке Михайлов стал уездным городом. Сначала Переяславль-Рязанской провинции Московской губернии, потом Рязанского наместничества и уже в конце века – уездным городом Рязанской губернии. В 1779 году Екатерина Великая утвердила городской герб, а через год и план города. К тому времени никаких стен уже не осталось, а следы земляной крепости были едва видны. Проживало в городе шестьсот мужчин и чуть больше женщин. Из них три с половиной сотни купцов, торговавших хлебом и мелочным щепетильным товаром – булавками, иголками, гребешками и прочей галантереей. Заводов не было. Одна только фабрика, на которой ткали шелковые платки. Знаем мы эти фабрики в захолустных уездных городах. Если взять всех ее работников, да прибавить к ним собаку, охранявшую сарай, в котором эта фабрика ютилась, да двух ее щенков, то как раз хватит пальцев одной руки, чтобы их всех сосчитать. Да, вот еще. Леса в окрестностях Михайлова тогда уже не было. Вырубили.

По екатерининскому плану в городе, который имел квадратную форму со стороной примерно в девятьсот метров, должно было быть тридцать кварталов. Самое удивительное, что эта планировка до сих пор сохранилась. В Михайлове времен Екатерины почти все дома были деревянными. Только один обывательский дом был каменным. Из казенных строений – каменный дом уездного казначейства. Проще говоря – податная изба. Вот она-то и дожила до наших дней. Самое старое административное здание в городе. Построили его в начале восемнадцатого века. Оно и барочное, и древнерусское одновременно. Оно одновременно и памятник федерального значения, и заколоченное, и запущенное, и заросшее со всех сторон крапивой и кустами бузины. Экскурсовод сказала мне, что внутри она еще хуже, чем снаружи. Сразу за избой была когда-то долговая яма. Я хотел в нее… «Даже и не думайте», – предостерегла меня экскурсовод.

Собственно говоря, о восемнадцатом веке в истории Михайлова больше и рассказывать нечего. Не рассказывать же о том, как росли репа и капуста в огородах михайловцев. К царскому столу их не поставляли. Шелковые платки местного производства тоже оставались в Михайлове. Есть, правда, еще Михайловский уезд, и в этом уезде… Тут надо зайти издалека. Был у Екатерины Великой фаворит – Александр Петрович Ермолов. Не генерал среди фаворитов вроде Потемкина или Орлова, а, можно сказать, рядовой. Даже не однофамилец знаменитого покорителя Кавказа. Особенных талантов не выказал. Жаден до милостей не был, родственников своих во все дворцовые щели не совал. В случае продержался недолго – чуть более года, однако же удален от двора генерал-майором и владельцем четырех тысяч душ. Зимой жил в Москве, на Тверской, а летом в селе Красном Михайловского уезда, в собственной усадьбе. Усадьбу эту Ермолову проектировал не кто-нибудь, а сам Баженов[59]. Была она выстроена в готическом стиле. Искусствоведы называют ее рязанским Царицыно. Говорят, что даже кирпич для усадьбы в Красном взяли с царского стола – из неиспользованных кирпичных запасов, предназначавшихся для так и не построенного Большого Кремлевского дворца. Надо сказать, что искусствоведы восторгаются большей частью тем, что было когда-то. Теперь от всей этой неимоверной красоты остался лишь скотный двор, но и он удивительно хорош. Правда, осмотреть его можно только снаружи и только издали. Внутри прекрасно отреставрированного скотного двора теперь помещается мужской скит, принадлежащий московскому Сретенскому монастырю. Все огорожено, везде охрана. К скиту время от времени подъезжают большие и черные японские внедорожники, из них выходят большие люди в черном и исчезают за оградой. Туристов там не жалуют. Даже Михайловский исторический музей не смог упросить скитское начальство разрешить своим сотрудникам осмотреть и обмерить здания внутри усадьбы.

Впрочем, я не только и не столько об усадьбе, сколько о ее владельце. Ермолов, хотя и родственников своих на хлебные места не устраивал, все же покровительствовал одному человеку. И даже упросил императрицу назначить этого человека тамбовским губернатором. Звали этого человека Гаврила Романович Державин. Может статься, что именно для этого и готовила Ермолова судьба – быть просителем за поэта. Последний владелец усадьбы, генерал Жилинский, утверждал, что Екатерина была в усадьбе проездом. Останавливалась в маленькой комнате с альковом, в мезонине, куда вела потайная лестница. Может быть, именно в этой комнате за бархатным, с кистями, пологом алькова Ермолов уговаривал императрицу назначить Державина тамбовским губернатором… или не в этой. Может, она и вовсе не проезжала через Красное. Может, все это происходило в другой комнате с другим альковом, которая находилась не в Красном, а в Петербурге. Скорее всего, и усадьбу построили уже тогда, когда Державина из Тамбова отозвали, как теперь говорят, в связи с утратой доверия. Ну и пусть. В конце концов, никто нам не мешает думать, что судьба державинского губернаторства решалась в селе Красное Михайловского уезда.

Рыбоконсервный магазин с холодильником

Вернемся, однако, в Михайлов, в котором уже наступил девятнадцатый век. Так и тянет написать, что в девятнадцатом в Михайлове было то же самое, что и в восемнадцатом – репа с капустой продолжали расти, хлебом, иголками и булавками продолжали торговать, а на михайловских шелковых платках появился новый узор – полосочки узенькие-узенькие, какие только может представить воображение человеческое, фон голубой, и через полоску все глазки и лапки, глазки и лапки, глазки и лапки… Ну и что, что пестро. Михайловцам и проезжающим нравилось. Михайлов, доложу я вам, не Москва и даже не Рязань, в которых издалека видны достопримечательности, а выдающиеся ученые и промышленники под руку с полководцами ходят от одного шедевра архитектуры до другого и при этом совершают открытия, покоряют моря и что ни день ведут полки в атаку. А потому вооружимся увеличительным стеклом и под ним увидим, что Михайлов в первой половине девятнадцатого века… как был захолустьем, так и остался. Если чем он и прославился, то лишь жестокостью уездных помещиков вроде князей Гагариных, князя Волконского, графа Толстого, умудрившегося за свою записку, в которой он увещевал Александра Второго не отменять крепостного права, получить личный выговор от императора. Был еще некто Измайлов, владевший в уезде семью селами с двумя тысячами душ. Он мог надеть провинившемуся крестьянину на шею железный ошейник весом до восьми килограммов. Надеть, к примеру, на год. Этот садист попал в историю русской литературы навсегда. Променял он как-то своему соседу, помещику Шебякину, на четырех породистых щенков повара, конюха, камердинера и кучера. Правду говоря, в те времена такие обмены были обычным делом, но на беду Измайлова вблизи его усадьбы гостил у своего друга, помещика Бегичева, Александр Сергеевич Грибоедов, который как раз писал всем известную комедию… Короче говоря, нет такого у нас человека, который не проклинал бы в детстве жестокого самодура Измайлова, когда учил наизусть, поминутно заглядывая в книгу, монолог Чацкого, в котором тот Нестор негодяев знатных, толпою окруженный слуг; усердствуя, они в часы вина и драки и честь, и жизнь его не раз спасали: вдруг на них он выменял борзые три собаки…

Быть хуже Измайлова трудно, практически невозможно, но князь Гагарин исхитрился. Одного крестьянина за провинность он повесил, а сына его за недосмотр за щенками посадил на цепь, долго держал на морозе, а потом избил до смерти. Тут впору вспоминать уже не Грибоедова, но Достоевского, с его генералом из «Братьев Карамазовых», который затравил собаками крепостного мальчика за то, что тот зашиб камнем ногу его любимой собаке. Между прочим, Достоевский пишет: «Был тогда в начале столетия один генерал…» Случай с крепостными Гагарина был аккурат в одиннадцатом году позапрошлого века. Будь я филолог, который занимается Достоевским, я бы эти два факта связал покрепче веревочкой. Впрочем, наверняка филологи уже написали на этот предмет статью и даже не одну.

Неудивительно, что перед самой отменой крепостного права крестьяне в уезде стали громить усадьбы и убивать помещиков[60]. Да еще пошел слух, что те, кто запишется в ополчение, чтобы воевать в Крыму с Англией, получит волю. Неграмотные крестьяне, не умея понять, что во всем виновата Англия, уже собирались идти с дубинами и топорами в Рязань с требованием показать им царский манифест о воле. Разбираться в Михайлов приехал рязанский вице-губернатор, которым в те поры был Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. Уездное начальство с перепугу создало комиссию по разбору дел о крестьянских волнениях, и три дня эта комиссия заседала вместе с вице-губернатором, который пытался убедить местные власти, что не только крестьяне виноваты, но и помещики… Не убедил. Кончилось тем, что дела постановили передать стряпчему на расследование. С тем вице-губернатор и отбыл в Рязань писать очередную главу глуповской истории, на которую у него набралось достаточно материала.

Крестьянам пришлось долго ждать, чтобы отомстить. Последний из князей Гагариных, владевший имениями в Михайловском уезде, успел умереть своей смертью в 1916 году. Бывшие гагаринские крестьяне зимой выкинули из родового склепа его тело и бросили обратно только с наступлением тепла.

С торговлей хлебом, иголками и булавками все обстояло не так благополучно, как хотелось бы. Торговля, конечно, шла, шла… да и поехала мимо Михайлова по железной дороге. И пока в 1898 году дорога не прошла рядом с городом, торговля и промышленность в нем не развивались. Стоило только Михайлову приобщиться к цивилизации – так сразу в нем появились купцы и промышленники. Что удивительно, почти все они были братьями. Не вообще – вообще они друг другу палец в рот не положили бы, а между собой. Братья Борины владели парфюмерно-галантерейным магазином, братья Бабкины держали рыбоконсервный магазин с холодильником, братья Городенцевы имели посудохозяйственный магазин, братья Метелицыны торговали обувью, братья Малинковские – мануфактурой, братья Гунцевы – москательными товарами, братья Цыбулины продавали фрукты, пирожные и вино, братья Масленниковы торговали всем, чем придется – обувью, обоями, лаками, красками, посудой и одеждой, братья Пановы имели бакалейный магазин и продуктовые склады, братья Дунины содержали трактир и постоялый двор. И только купчиха Кавказская владела трактиром и гостиницей для приезжих одна, без сестры или хотя бы брата.

Еще с 1737 года работала в уезде полотняная фабрика помещика Секирина. К середине девятнадцатого века на ней трудилось полторы сотни человек. Она не пережила отмены крепостного права и отсутствия дешевой рабочей силы. Среди михайловских предприятий эта полотняная фабрика слыла индустриальным гигантом. За ней шли небольшие винокуренные и крахмальные заводы, а за заводами уж совсем не различимые невооруженным глазом маслобойки, шерстобитки, валяльни и просорушки. В 1906 году по всему уезду было около двух сотен предприятий. На них работало шестьсот с небольшим рабочих. Если поделить количество рабочих на количество предприятий… Выпускали они продукции на двести тысяч рублей. В самом городе Михайлове было тридцать семь предприятий, на которых работало семьдесят семь человек. Тут даже и делить неловко количество рабочих на количество предприятий. Нарабатывали они в год на пятнадцать тысяч рублей. На каждого рабочего приходилось примерно по двести рублей продукции в год[61]. В ценах того времени это была цена рояля. Кстати, о роялях. Их в Михайлове вряд ли было много, если вообще были, но вот пианино тех времен до сих пор стоит в местном историческом музее. Оно как раз выпуска начала века и принадлежало местной учительнице музыке Марии Васильевне Ушаковой. Его подарили музею московские родственники Марии Васильевны, которая известна не только тем, что сумела открыть в девятнадцатом году в Михайлове первую государственную музыкальную школу, но и тем, что ей самой давал уроки музыки Сергей Васильевич Рахманинов. И как раз на этом инструменте им случалось играть в четыре руки. Пианино отреставрировали, повесили над ним портрет великого композитора, и теперь каждый раз, когда в музей приходят дети… уследить за ними невозможно.

Шестьдесят пар коклюшек

Но мы отвлеклись от михайловской промышленности. У нас остались еще народные промыслы. Понятное дело, что плели лапти. Кто их тогда не плел, но вот плетение на продажу плетней, да простит мне читатель эту тавтологию, встречалось не так часто. Их плели крестьяне для продажи в городе. Был и вовсе экзотический промысел – собирали золу от сжигания соломы и везли продавать ее на близлежащие стекольные заводы. В конце девятнадцатого века в Михайлове и уезде получил распространение кружевной промысел. К началу Первой мировой войны в уезде работало до десяти тысяч кружевниц.

Михайловские кружева начались так, как у нас начинается многое – с несчастья. В 1878 году Михайловский уезд охватили пожары. Погорельцев было огромное количество. Местная помещица Казначеева, думая, как помочь их горю, и зная о том, что крестьянки любят украшать свою одежду вышивкой, закупила все, что нужно для вышивки, раздала работу желающим, и… через четыре года работы михайловских крестьянок были показаны на Всероссийской выставке в Москве и награждены, а еще через четыре года в Михайловском уезде, в селе Подлесное, была открыта первая в России художественная школа вышивания и кружевоплетения.

Михайловские кружева плетут из цветных ниток. Нигде в России не плетут цветных кружев. То есть отдельные кружевницы, конечно, плетут, но как народный промысел цветные кружева существуют только в Михайлове. Михайловские кружева сложные. Сложнее вологодских или елецких. Я посмотрел не один и не два фильма о михайловских кружевницах, прежде чем до меня дошло, что нет совершенно никакого смысла стараться уследить за движением рук кружевниц – все равно не уследишь и не поймешь, как они это делают. Просто надо понять, что это волшебство. Взять, к примеру, количество коклюшек. В Вологде или Ельце плетут кружево с помощью всего восьми пар коклюшек, а в Михайлове одновременно могут использовать до шестидесяти пар. Деревянные коклюшки при кружевоплетении издают негромкие звуки, напоминающие музыку сфер в ее деревянном варианте. Разница между музыкой вологодских и михайловских кружев примерно такая же, как между школьным этюдом Черни и ноктюрном Шопена[62]. Кружевную скатерть, сплетенную михайловскими кружевницами, позволить себе может, увы, не каждый. Стоить она будет от тридцати до шестидесяти тысяч рублей… Не каждые покупают, конечно. Выживать, правда, приходится за счет простых серийных заказов. Турист, если случится ему проехать через Михайлов, и не просто проехать, а зайти в магазин при строчевышивальной фабрике «Труженица», купит что-нибудь простое, вроде вышитого полотенца или салфетки. Период расцвета, когда на фабрике работали до полутора тысяч человек, давно миновал. Теперь их едва сорок. Приезжают иностранцы. Посмотрят-посмотрят, купят кружевную салфетку и… уезжают.

Вернемся, однако, в девятнадцатый век. И все же работы на всех не хватало. Больше трети взрослого населения занималась отходничеством. Шли в основном в Москву – кухарками, извозчиками, фабричными рабочими, дворниками, кирпичниками, конопатчиками и чернорабочими. Были и те, кто уезжал на круглогодичную, а не сезонную работу. На московских бойнях работали на забое и разделке туш две сотни крестьян из села Печерниковские выселки Михайловского уезда. Вообще говоря, миграции отходников были в те времена довольно затейливыми. К примеру, зимой в Михайловском уезде появлялись артели отходников из Тверской губернии. Тамошние крестьяне были большие мастера валять валенки. Приезжали они в Михайлов или в уезд, снимали избу и валяли там валенки для всей округи[63]. В это же самое время из уезда уходили отходники других профессий. Были в Михайловском уезде деревни, традиционно поставлявшие стекольщиков. Те шли не только в Москву, но добирались даже и до Кавказа, и до Урала. Шли они и в Петербург, а по пути вполне могли вставлять стекла в Тверской губернии – в самой Твери, в Торжке или в Вышнем Волочке. Теперь все проще – садятся на автобусы и едут в Рязань или Москву на заработки. Мест в автобусах хватает – по сравнению с девятьсот тринадцатым годом в нашем две тысячи семнадцатом году крестьян и горожан, то есть жителей Михайлова и района, стало почти в пять раз меньше. Мужчины в возрасте работают охранниками, женщины – парикмахерами, продавцами, медсестрами и домработницами. Те, кто помоложе, идут в бухгалтеры и в менеджеры по продажам всего, что продается. Говорят, что есть даже несколько удачников, которые смогли устроиться на работу врачами в Москве.

Перед тем как перейти к известным событиям девятьсот семнадцатого года, надо все же поднять тост сказать несколько слов об ирригации и народном образовании. Поскольку ирригации в Михайлове не было никакой, то сразу перейдем к народному образованию. Первая школа появилась в Михайлове еще при Екатерине Алексеевне в 1787 году и называлась малым народным училищем с двухлетним курсом. Самое удивительное, что михайловцы своих детей учить не хотели. Не хотели и в школу не отдавали. Даже на два года. Мало-помалу школа хирела, и буквально за три года количество учащихся в ней сократилось в два раза – с пятидесяти мальчиков до двадцати пяти. Училась одна девочка, но она была лишь исключением из правил. Прошло более полувека, и в Михайлове… все равно одна школа, в которой всего сорок четыре ученика и все мальчики – в основном дети почетных граждан, купцов и мещан. Школы в уезде стали появляться с сороковых годов девятнадцатого века. В 1866 году в уезде было двадцать семь школ. Кто в них только не преподавал – и попы, и поповские жены, и грамотные мещане, и отставной солдат, и недоучившийся семинарист, и такой же недоучившийся студент. Сами школы были под стать учителям – церковные сторожки, частные избы, доски и поленья вместо парт. Михайловское земство, которое, казалось бы, должно… денег на просвещение давать поначалу не хотело. Ну не давало бы молча и ладно. Так нет же – оно выпустило в 1869 году постановление, в котором писало: «Народ еще не нуждается в просвещении, не чувствует необходимости его, а раз так, то предоставим все это грядущему будущему с упованием, что провидение, ведущее человечество прогрессивно к своим целям, даст народу нашему почувствовать потребность образования». С тех пор прошло полторы сотни лет, а вопросы к провидению так и остались…

Ну, хватит о народном образовании, тем более что новые школы все же открывались и к семнадцатому году в Михайлове и уезде были и городские, и приходские училища, женское двуклассное приходское училище и даже женская гимназия, для которой городская управа купила в девятьсот третьем году дом у виноторговца Шевцова за одиннадцать тысяч рублей. Правда, через восемь лет после ее открытия часть отцов города решила, что это неудачное вложение капиталов, поскольку дом Михайлову прибыли не приносит и хорошо бы в нем устроить что-нибудь этакое, что приносит пусть и не очень большой, но постоянный доход…

Заштатный город Скопинского уезда

Заканчивая разговор о девятнадцатом веке в истории Михайлова, нельзя не упомянуть о самом главном, на мой взгляд, событии, произошедшем в Михайловском уезде в этом веке. В 1884 году в деревне Шанчерово родился Василий Иванович Агапкин, написавший «Прощание славянки». Когда в Михайлове или в Михайловском районе родится еще один Лев Толстой, или Дмитрий Менделеев, или космонавт, первым вступивший на Марс, – вот тогда мы и будем, говоря о Михайлове, вспоминать прежде всего о… Впрочем, и тогда первым вспомним «Прощание славянки».

Ну а теперь оставим наконец девятнадцатый век… Нет, задержимся ненадолго. Буквально за год до рождения Агапкина в селе Плахино Михайловского уезда родился еще один известный композитор – Александр Васильевич Александров. Тот самый, который организовал ансамбль песни и пляски Советской Армии и долгое время им руководил. Тот самый, который написал музыку и к «Священной войне», и к гимну партии большевиков, и к гимну Советского Союза, и, как оказалось, к гимну России тоже. Тот самый, который за двадцать лет до гимна написал поэму для хора, оркестра, органа и солистов «Христос воскресе», «Величание» Николаю Чудотворцу, восемь песнопений Всенощного бдения, шесть литургических песнопений… Не знаю, как вы, а я бы и тогда первым вспомнил «Прощание славянки».

Вот теперь уж точно оставим девятнадцатый век, народное образование и расскажем о Михайловской пожарной команде, созданной в девятьсот первом году. Вернее, о Михайловском городском пожарном обществе добровольцев. Это теперь трудно понять – почему такие общества создавались добровольцами[64]. Наверное, потому, что только у нас спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Так было и в Михайлове. Первоначально в обществе, которое было создано по инициативе агента земского страхования Тимофеева при активном участии двух его знакомых, было двадцать шесть действительных членов и пятьдесят четыре члена-корреспондента, которые назывались «охотниками». Действительные члены общества собрали на организацию обоза довольно крупную по тем временам сумму в пятьсот рублей, построили депо, закупили специальные телеги, конскую сбрую и бочки для воды. Только через три года появились лошади, пожарные насосы и шланги для подачи воды. К весне девятьсот восьмого года все было готово к тушению пожаров, и тут… случилось большое наводнение. Вода в тихой и спокойной Проне поднялась на семь метров. Лед уперся в единственный городской мост, и торговая площадь была затоплена. Пожарные бросились помогать и смогли за трое суток без сна и отдыха спасти большое количество взрослых, детей и домашних животных. Мало того, они за свой счет организовали пункты питания для тех, кто оказался в плену у наводнения, и на лодках развозили еду по затопленным улицам. Тут уж власти не могли не отметить героизма пожарных и наградили одного из самых активных членов пожарной команды похвальным отзывом от имени императрицы Александры Федоровны. Правда, третьей степени. Тут уж руководство губернии и Михайловское земство раскрыли городскому пожарному обществу свои объятья, и оно получило в свое распоряжение два автомобиля с современными ручными насосами. Окрыленные пожарные под началом своего командира Бурмина засадили участок между соборной церковью и пожарным депо деревьями и кустарниками, которые через несколько лет разрослись и превратили это место в красивый сад. В саду поставили палатки, в которых продавались пирожные, бутерброды, фруктовая вода, квас и чай. Остается только добавить, что сам государь император, узнав о михайловском саде и бутербродах с квасом, пожаловал членов пожарной команды генера… нет, не пожаловал, но благодарные михайловцы с тех самых пор называют этот сад Бурминкой. Несколько лет назад городской администрации пришла охота переустроить в этом саду все по-своему. Спилили деревья, поставили новые фонари и скамейки, посадили саженцы елок, засеяли все новой травой, поставили узорную чугунную оградку и велели называть сквер Октябрьским. Михайловцы, мягко говоря, опечалились. Деревья, конечно, не вернуть, но называют это место аборигены только Бурминкой. И будут называть.

Бурмина в двадцать пятом году забрали с повышением в Рязань, как забрали туда же городского архитектора Антона Бантле, построившего мост через Проню, по которому и по сей день ходят михайловцы из одной части города в другую. Бантле был михайловским Шехтелем и Кекушевым вместе взятыми. По его проекту в городе построили к столетию победы над французами здание земской управы. На углу дома можно видеть что-то вроде картуша, в котором красивыми цифрами написан год постройки. Потом земскую управу в этом доме сменили уком ВКП(б) и исполком Совета рабочих и крестьянских депутатов. Под цифрой с годом постройки висит мраморная мемориальная доска, рассказывающая о том, что в девятнадцатом году в этом здании перед партийным и советским активом выступал еще не всесоюзный староста, но уже Калинин, проезжавший через Михайлов на агитационном инструкторском поезде «Октябрьская революция»[65]. Перед этим Михаил Иванович обещал на митинге михайловским трудящимся «устроить сады, построить прекрасные учебные заведения, сделать все это для всего народа, чтобы народ мог наслаждаться собственным трудом». Народ, собравшийся на митинге, так далеко в сады и прекрасные учебные заведения не заглядывал. Он предпочел бы насладиться отсутствием войны, продразверстки и присутствием дров, керосина, соли, хлеба и… Впрочем, от двенадцатого года до девятнадцатого огромное расстояние – в несколько световых лет, в которые уложились разгромы помещичьих усадеб, роспуск и упразднение Михайловской земской управы, организация Михайловского совета народных комиссаров, голод, роспуск совета народных комиссаров, Гражданская война, тиф, комбеды, расстрелы царских офицеров, голод, созыв Михайловского съезда Советов, восстание крестьян Михайловского уезда против новой власти[66], расстрел руководителей восстания, организация Михайловского совета рабочих и крестьянских депутатов, продразверстка, открытие в восемнадцатом году в городе учительской семинарии, регулярный вывоз эшелонами хлеба, картофеля, коров с овцами в Москву и организация в девятнадцатом году первой детской государственной школы. Зимой двадцатого года конфисковали три тысячи крестьянских подвод для вывоза торфа для Москвы и Егорьевска, а зимой двадцать четвертого года по постановлению ЦИК об укрупнении уездов Михайловский уезд упразднили. Через год решили укрупнять волости. Укрупнили, и часть волостей велено было отдать Рязани, которая стала уездным городом, а часть соседнему Скопину. Отдали, и Михайлов превратился в заштатный город Скопинского уезда. Этим дело не ограничилось. Через четыре года, в двадцать девятом, ЦИК решил создать в Московской области десять округов. Михайлов вошел вместе со своим районом в Рязанский округ. Михайловские власти не успели выдохнуть, как округа ликвидировали, создали тринадцать новых районов, и большая часть Михайловского района вошла в Чапаевский. После этого Москва успокоилась на пять лет. Видимо, в ЦИК так изрисовали все карты непрерывно перекраиваемых округов и районов, что разобрать на них ничего было нельзя. Все уже успокоились и почти привыкли быть чапаевцами, как в тридцать пятом году неутомимый ЦИК принял постановление о том, что вместо старой сети районов будет новая и в новой будет Михайловский район. Еще через два года, в тридцать седьмом, из состава Московской области вывели Тульскую и Рязанскую области, в которой уже был новенький, с иголочки, старый Михайловский район.

Письмо бывшего князя

Вернемся, однако, из тридцать седьмого года в двадцать седьмой. В сентябре того года бывшие крестьяне князя Волконского, проживавшие в селах бывшего Михайловского уезда Малинки и Лужки, получили от бывшего барина из Франции письмо, в котором он писал, что от родового имения, отобранного у него десять лет назад и принадлежавшего еще его прадеду, деду и отцу, он никогда не отрекался и отрекаться не собирается. Близится, писал князь, исполнение десятилетия захвата. «Прав на мое имущество за его захватчиками, кто бы они ни были, я никогда никаких не признавал и не собираюсь признавать. И таких доходов от сего имущества за все время захвата ни с кого я взыскивать не намерен и никаких платежей по нему за то же время никому не намерен производить. Сказанное имение со всем его инвентарем всегда готов принять обратно в свое распоряжение, как скоро установится опять христианская власть в нашем пострадавшем Отечестве». Ну и на всякий случай добавлял в конце письма, что все его братья в добром здравии, потомство имеют, и ежели самого князя не станет, то наследники свои права непременно заявят. Еще и населению волости пожелал всего доброго. Как это письмо из Франции добралось до Лужков и Малинок – ума не приложу. Отослал ли князь его по почте, надписав по-французски: «Крестьянам от князя Волконского», или перевез его через границу какой-нибудь неприметный человек в потертом и аккуратно заплатанном сюртуке с выправкой военного…

Ответное письмо запорожцев турецкому султану крестьян, о котором тогда же в газете «Рабочий клич» было написано, что оно отправлено во Францию, пересказывать грех – его можно только процитировать. «Зачитав письмо бывшего князя, паразита Волконского, мы, граждане с. Малинок, с негодованием отмечаем, что есть еще остатки негодяев и эксплуататоров, скитающихся в буржуазных государствах и имеющих надежду на возврат своих земель и имущества, заявляем, что земля, которую используем, принадлежит не вам, негодяям Волконским, а нам, трудящимся. Мы не допустим того, чтобы к нам пришли опять те, которые сметены Октябрьской революцией, поэтому ты, негодяй Волконский, и не мечтай взять у нас землю и нами распоряжаться. Мы, граждане с. Малинок, еще до сих пор не забыли ваши нагайки и дубинки, которые ходили по нашим трудовым плечам, мы до сих пор ярко помним твои гнусные похождения, они остервененьем стоят перед нашими глазами. Все твои законы на твою собственность, перечисленные в твоем письме, мы сожгли в наших печах десять лет тому назад. Близок тот час, когда мы совместно с рабочими и крестьянами, угнетаемыми буржуазией, которая тебя приняла, выгоним тебя и оттуда и не дадим тебе места нигде на земле. И если кто из твоих сообщников вздумает посягнуть на наш Октябрь, тот разобьет свой лоб об наши мозолистые крестьянские руки. Напоминание, кстати. Заслушав и обсудив твое письмо, адресованное на имя граждан с. Лужков, отвечаем, что ваше имение и ваша земля, на которой десятки, сотни лет проливали пот и кровь крестьяне с. Лужков, честно распределена между нами пролетарским государством. На ней мы трудимся десять лет и ничуть не помышляем вам возвратить ее. То, что было твое, теперь – наше. За это мы будем бороться со всеми, кто только чуть подумает об этом. Еще считаем своим долгом напомнить вам о том, что мы совершили большую ошибку, выпустив вас из Советской страны. Проклятие тебе, князь, шлет общее собрание граждан с. Лужков. Мы же будем стремиться на наших полях строить новое общество, новые порядки, которые, надо заметить вам, за десять лет коренным образом изменились»[67]. Вот так ярко помнили крестьяне гнусные похождения Волконского, которые «остервененьем стояли» перед их глазами.

Кстати, об обещании михайловских крестьян взять князя за горло во Франции. Теорию перманентной революции к двадцать седьмому году в Москве уже успели осудить, но в Михайлов и тем более в район, в села Малинки и Лужки, об этом никто и не думал сообщать, а потому михайловцы продолжали в нее верить и дали по вере своей обет установить в городе Михайлове на площади Ленина памятник, но не простой, а символизирующий торжественное шествие коммунистических идей по планете. Работу поручили местному художнику Николаю Васильевичу Ушакову. Власти дали разрешение, поскольку Ушаков в свое время закончил Строгановское училище. Правда, по классу живописи. Проект памятника представлял собой огромный земной шар с коричневыми материками, голубыми океанами и ярко-красным Советским Союзом, стоящий на затейливом пьедестале с колоннами, шарами поменьше и ступеньками. Увенчивала земной шар фигура вождя мирового пролетариата с протянутой рукой. В тридцать третьем году, когда за такой памятник уже могли дать по шапке, он был торжественно открыт. К счастью, никто не тронул ни Ушакова, ни тех, кто утверждал проект. По шапке досталось только Ленину. Как мне рассказывал один михайловский пенсионер, в семидесятые, в год, когда были сильные морозы, кто-то из остряков-самоучек нахлобучил дедушке старый треух на лысину. Михайловский Ленин по какой-то причине был изваян без кепки. Даже в руках не было ни одной. Понятное дело, что немедленно приказали шапку снять, а как снять, если Ильич забрался на самый полюс большого шара пяти метров в диаметре. Еще и обледенелого. Каким-то образом все же шапку сняли, а в начале восьмидесятых шар из-под вождя убрали, перенесли монумент на самый простой пьедестал и устроили вокруг него трибуну, чтобы начальству было удобнее говорить речь перед собравшимся на демонстрацию народом. Как только переставили, так сразу и произошла, по словам того же пенсионера, другая история. Аккурат на майские праздники. Праздничные колонны проходят мимо трибун, начальство кричит соответствующие случаю кричалки, а народ, вместо того чтобы отвечать «Слава КПСС» или «ура»… помирает со смеху, потому что на многострадальной ленинской лысине сидит ворона с обломком батона и самозабвенно его клюет.

Между нами говоря, я подозреваю, что пенсионер обе эти истории выдумал. Нет, наверное, в нашей, до сих пор советской стране такого города, в котором с памятником Ленину не был бы связан какой-либо анекдот. Чем же хуже остальных Михайлов…

Предвоенный Михайлов немногим отличался от предреволюционного – те же немощеные, пыльные летом и непролазные в межсезонье улицы, те же дома и то же отсутствие электричества, те же керосиновые лампы. Зато появились громкоговорители на столбах, из которых новая власть напрямую обращалась к каждому, радиоприемники, из которых она делала то же самое, и стадион. Стадион стадионом, а кулачные бои, на которые сходились михайловские мужики и приезжавшие к ним в город побиться крестьяне из уезда, продолжались до самой коллективизации. В марте тридцать третьего в Михайлове состоялся первый районный слет колхозников-ударников. Ударникам выдавали для заметок красные блокноты с портретом Сталина и в буфете кормили бесплатными бутербродами с копченой колбасой и наливали пахнущий клопами коньяк. Ударники докладывали о том, что в колхозе «Новая жизнь» корова по кличке Чародейка дала за год почти четыре тонны молока, а свинья Большая из совхоза «Помозовский» за год умудрилась родить двадцать семь поросят. Поросята поросятами, а артель кружевниц «Труженица» плела такие затейливые кружева, что покупали их и в Штатах, и в Англии, и в Германии. Правда, только до тридцать седьмого года.

Осенью сорок первого года истекли отпущенные Михайлову на мирное житье триста двадцать три года, прошедшие со времен осады города Сагайдачным. В октябре началась эвакуация. Вывозили в тыл хлеб, скот, оборудование, архивы и специалистов с семьями. Под падающими бомбами рыли противотанковые рвы, окопы и траншеи. Сформировали истребительный батальон, а в ноябре – партизанские отряды. Двадцать третьего ноября стало известно, что немецкие танки в полусотне километров от города, а утром следующего дня они уже входили в Михайлов. Оккупация продлилась тринадцать дней. К утру седьмого декабря части десятой армии немцев из города выбили. Михайлов, как и соседний Скопин, был одним из первых освобожденных городов. Его освободили в самом начале наступления под Москвой[68]. Как сказал в сорок втором Черчилль по поводу разгрома англичанами африканского корпуса Роммеля, «Это еще не конец. Это даже не начало конца. Но, вероятно, это конец начала».

Боевые действия для Михайлова кончились, а война продолжалась еще три с половиной года. Артель кружевниц шила солдатское белье, телогрейки и ватные штаны. Цементный завод всю войну с перерывом на две недели оккупации делал железобетонные корпуса авиационных бомб для учебных полигонов. Их понаделали столько, что после войны из уже ненужных макетов бомб какой-то рукастый местный житель выстроил сарай.

Цементный завод

Тут надобно отступить несколько назад, чтобы рассказать о Михайловском цементном заводе. Я понимаю, конечно, что цементный завод – это не оперный театр, но в Михайлове не было оперного театра. Его нет даже в самой Рязани. Поэтому придется вам слушать про цементный завод. История его началась больше ста лет назад. Московский купец, промышленник, инженер и фабрикант Яков Ильич Ганкин в 1899 году купил имение у сына графа Дмитрия Андреевича Толстого. Того самого Дмитрия Андреевича, который увещевал Александра Второго не отменять крепостного права. Сын Толстого был, как сказали бы мы теперь, не очень крепкий хозяйственник. Правду говоря, он был бесхозяйственник, а потому имение продал Ганкину. Тот купил имение только для того, чтобы перепродать, но вдруг обнаружилось, что в нем имеются большие запасы камня и глины. Ганкин нанял экспертов, и те сказали ему, что здесь можно организовать цементный завод – здешнего камня и глин хватит на два с половиной миллиарда пудов цемента. Когда Ганкину сообщили эту цифру, он, не медля ни минуты, стал организовывать акционерное общество портланд-цементного завода. Московские банки дали ссуду, Николай Второй дал разрешение на строительство завода, и в четырнадцатом году были выпущены первые двадцать семь тысяч тонн цемента, а рабочие завода сделали первые уверенные шаги на тернистом, но недолгом пути к получению силикоза легких. Первая мировая война только подстегнула производство цемента. В начале двадцатых годов из михайловского цемента была построена Каширская ГРЭС – первая по плану ГОЭЛРО. Первая очередь московского метро была построена на михайловском портланд-цементе. Из этого цемента в шестидесятых годах строили Асуанскую плотину в Египте и олимпийские стадионы в Москве. К тому времени завод уже производил почти два миллиона тонн цемента. Завод и сейчас работает. Он умирал в девяностые, был банкротом, но был куплен другими хозяевами, выжил и стал основанием преогромного холдинга… Что же до Якова Ильича Ганкина – инженера, промышленника и фабриканта, – то он в двадцатом сел на пароход и уехал из Крыма и из России навсегда.

Каширская ГРЭС была построена в двадцать втором году, за три года до его смерти. На момент постройки она была второй по мощности электростанцией в Европе. О ней писали во всех газетах. Читал ли их Ганкин? Знал ли, из какого цемента построено это чудо техники? Он умер в Германии и был похоронен в Берлине на православном кладбище Тегель в возрасте шестидесяти пяти лет. Могила его не сохранилась.

Оперный театр в Михайлове так и не построили. И никакой другой театр тоже не построили. Ну и черт с ними. Воображаю себе михайловский театр драмы и комедии, который каждый год открывал бы сезон спектаклем по роману Гладкова «Цемент». Власти еще и заказали бы кому-нибудь из московских композиторов оперу на эту тему. Денег бы при этом пропало… Нет, уж лучше художественная самодеятельность, духовой оркестр и хор ветеранов труда.

Цементным заводом мы, пожалуй, ограничим обзор михайловской промышленности. Конечно, я мог бы рассказать вам о знаменитом на всю область Михайловском комбинате хлебопродуктов, который, кроме муки и хлеба, выпускает комбикорм для северных оленей, но вы ведь не захотите про это читать, правда? А на самом деле это страшно интересно – почему в Рязанской области для северных оленей… Почему не сушеные грибы и орехи для сибирских белок или курево для медведей… Ладно. Обещал не рассказывать – так и не буду[69].

Если найти в Михайлове проводника и проехать с ним по дороге на Рязань двенадцать километров, свернуть у села Хавертово вправо, проехать по хорошей грунтовой дороге километра три мимо огромной заброшенной церкви во имя Иоанна Богослова, потом еще столько же по плохой грунтовой дороге, то можно приехать на городище. Туристов туда не возят. Там тихо и пустынно. Городище окружают три ряда оборонительных валов и рвов. На оплывших, но еще хорошо сохранившихся валах и внутри них растут ковыль и какие-то мелкие желтые цветы, занесенные в Красную книгу. Туда иногда приходят и приезжают черные копатели с металлоискателями и уходят с наконечниками стрел, коваными гвоздями, крестиками и… Проводник рассказал только про наконечники, гвозди и крестики. Про все остальное он не захотел рассказывать. Расспрашивать-то его было можно, но ответов… Иногда черных копателей ловят и металлоискатели отбирают, но чаще не ловят. В линии валов, опоясывающих городище, видны два проема, в которых были ворота. Когда через эти ворота с гиканьем и свистом ворвались ордынцы, размахивая кривыми саблями, никто не знает. Как назывался этот городок – тоже никто не знает[70]. Сколько дней или часов его жители продержались, когда пришла Орда… К счастью, сюда не приходят и археологи, которые наверняка нашли бы все скелеты и датировали бы их радиоуглеродным методом, а значит, можно преспокойно себе думать, что в самый разгар осады, когда задымились подожженные татарами дубовые стены, когда вода во рву покраснела от крови, когда воздух над крепостью был разорван криками на мелкие лоскутки… спустился прямо на городскую площадь воздушный корабль, забрал всех оставшихся в живых, включая кошек с собаками, и улетел туда, где хорошо. Хорошо потому, что нас нет.

Июль 2017

БИБЛИОГРАФИЯ

Зарубин В. Ф. Город Михайлов и Михайловский район // Города и районы Рязанской области: Ист.-краевед. очерки. Рязань, 1990. С. 195.

Бабкин М. В. Краткие очерки из истории прошлого нашего края. Михайлов, 1927. Вып. 1. С. 13.

Бучнев Ю. В. Сказание о Земле Михайловской. Рязань, 2008. 264 с.: ил. [28 c.]

Бучнев Ю. В. Достопримечательности Земли Михайловской. Рязань, 2009. 152 с. [32 c.]

Материалы географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Рязанская губерния. СПб., 1860. 570 с.

РУССКИЙ ГЕРКУЛЕС

Начинать рассказ о Котельниче нужно с места и времени его основания. Если начинать с места и времени его основания – значит, надо начинать… В том-то и дело, что никто толком и не знает, когда и где он был основан. То есть приблизительно, конечно, знают место. Еще более приблизительно знают время… Короче говоря, надо начинать с упорного, не затихающие многие годы спора между историками и краеведами о месте и времени основания маленького райцентра в Кировской области.

Городок Кокшаров

Если опираться только на русские летописные источники, то Котельнич в первый раз упоминается под 1459 годом. Упомянут по самому обычному в те времена поводу – шло войско московского князя Василия Второго воевать город Вятку, а по пути взяло Котельнич. Осадили, взяли штурмом, разграбили, сожгли, записали в летопись – все честь по чести. Стало быть, Котельничу сегодня пятьсот пятьдесят восемь лет прописью. Через сорок два года можно праздновать шестисотлетие. Так говорит одна часть краеведов с историками. Та, у которой на каждый чих есть ссылка на какую-нибудь летопись с тремя вислыми печатями и подписями трех летописцев, заверенными у монастырского нотариуса, или на статью в ученом историческом журнале. Есть и другая часть, которая ссылается на «Повесть о стране Вятской» – литературный памятник конца семнадцатого или начала восемнадцатого века, в котором черным по белому написано, что Котельнич был основан в 1181 году новгородскими ушкуйниками. И не на голом месте, между прочим, основан! Стоял-де до непрошеного визита в те места новгородских разбойников тихий марийский городок Кокшаров. Вот его-то ушкуйники взяли штурмом, разграбили, сожгли и… в новгородскую летопись не записали. В «Повести о земле Вятской», которой серьезные историки не доверяют, по этому поводу сказано: «…и начаша ко граду приступати, и в другой день изъ града того жители побежаху, инии же граду врата отвориша, возвещающее граждане Новгородцемъ, что им показася ко граду приступающее неисчетное воинство. И тако Божиею помощию той Кокшаров град взяша и обладаша…»

Скорее всего, ушкуйники и в Новгород-то не возвратились. Остались в Кокшарове и стали его переустраивать на свой новгородский лад в Котельнич. Или не стали переустраивать, а просто переименовали в Котельнич и стали жить. Их товарищи по набегам основали неподалеку от Котельнича городок Никулицын, а уж потом они все вместе основали Вятку, которая потом стала Хлыновом, которая потом снова стала Вяткой, которой потом приказали называться Киров. Если вычесть из нынешнего года год основания Котельнича новгородскими ушкуйниками, то получится, что ему уже восемьсот тридцать лет прописью. Еще чуть-чуть – и был бы старше Москвы. Через двадцать лет можно было бы праздновать восьмисотпятидесятилетие, если бы… его уже не отпраздновали в девяносто третьем году. Какие-то краеведы нашли, что марийский городок Кокшаров известен с 1143 года (Москва! Умолкни и бледней!). Эти самые краеведы и уговорили администрацию города устроить праздник. И устроили, и веселились, и катались на каруселях, и ели пряники, и покрасили какой-нибудь старинный купеческий дом, вместо того чтобы поменять ему протекающую крышу, и заасфальтировали дорожки возле здания администрации, и отпечатали в местной типографии большим в районном масштабе тиражом сборник краеведческих статей, в которых утверждалось, что Котельничу в девяносто третьем году исполняется ровно… Время было такое – девяностые. Тогда любой праздник… Ну да мы не о девяностых. Теперь, как сказали мне в тамошнем краеведческом музее, уже и не найти того, кто уговорил администрацию праздновать.

Другой краевед, решивший найти, откуда же взялся 1143 год в истории Котельнича, выяснил, что известный историк академик Тихомиров в монографии «Древнерусские города» упоминает именно под 1143 годом Котельнич, но… не тот, что стоит у впадения реки Моломы в Вятку, а тот, что в двухстах километрах к юго-западу от Киева. Открыл другой краевед этот неизвестный городской администрации факт через семь лет после того, как уже все отпраздновали. Третий краевед…

Оставим третьего краеведа. Поговорим о месте, на котором возник Котельнич. Археологи, которые, пока краеведы и историки спорят, а горожане празднуют юбилей, которого не было, нашли в окрестностях нынешнего Котельнича как минимум четыре городища и ни одного паспорта, где была бы точно указана прописка и национальность аборигена. Все эти городища располагались друг возле друга, на протяжении девяти километров по высокому, обрывистому берегу реки Вятки неподалеку от впадения в нее реки Моломы. Стоит только начать выяснять, которое из этих городищ дало начало Котельничу… как тотчас же появятся и третий, и четвертый краеведы с остро заточенными аргументами наперевес. Сначала предки котельничан жили на одном городище, которое называлось Ковровское, а потом, по соображениям безопасности (других соображений в те времена почти и не было), перенесли все нажитое непосильным трудом ниже по течению Вятки на семь километров – в городище под названием Котельничское. Правду говоря, никаких следов марийского Кокшарова археологи ни на Ковровском, ни на Котельничском городище не обнаружили. Было еще два городища – Скорняковское и Шабалинское, но там тоже не нашли ничего типично марийского – только самые обычные наконечники стрел, гвозди, нательные крестики, бусины, глиняные грузила, тверские медные монеты, пряслица, креслица, гуслица и все то, что обычно находят в средневековых славянских городищах. Мало того, в тех местах не обнаружилось даже топонимов, которые напоминали бы название Кокшаров. Реки Какша, Кокшага и Кокша, которые можно было бы… но нет. Они протекают куда южнее.

Если прислушаться к тому, что говорят пятые и шестые краеведы, то больше похожая на ручей речка Котлянка, которая и сейчас впадает в Вятку неподалеку от железнодорожного моста, и была той самой марийской речкой Кокшер, название которой жители городища превратили в Котлянку. Протекает она по огромному оврагу. Иными словами, по котловине, по котлу. В «Повести о стране Вятской» так прямо и написано: «Снизу Вятки реки от Кокшарова городка, названного по реке Кокшаре». От названия Котлянки, стало быть, и произошло название города. Есть, правда, еще одна версия происхождения названия. Шли-де русские войска брать приступом Вятку, да по пути сделали привал в Кокшарове. Ну не привал, а штурм, но сейчас не об этом. После штурма был по расписанию обед. Обед принесли в котлах, и потому… Эту версию даже и рассматривать не будем. Хватит с нас и предыдущих.

Выходит так, что Котельнич около двухсот или более лет пребывал в эмбриональном состоянии в виде поселка, а точнее городища городского типа, поскольку даже в 1390 году в «Списке русских городов, дальних и ближних» Котельнича не было – то ли жителей в нем было мало, то ли частокол вокруг городка был не так част, то ли проплывающие мимо него по реке Вятке московские переписчики не могли заметить горсть домиков на высоком берегу. Есть еще и седьмые краеведы, которые предполагают, что Котельнич был сначала основан пришедшими с севера славянами, потом захвачен марийцами, потом снова отбит славянами, которым открыли ворота марийцы, знавшие русский язык… но про них мы не станем говорить, чтобы не наводить тень на и без того уже запутанный донельзя плетень. Скажем только, что и по сей день котельничские краеведы и историки между собой договориться не могут и разбились на два непримиримых лагеря. Одни не доверяют «Повести о земле Вятской», и Котельнич у них молодой город, которому и шестисот лет нет, а другие доверяют и… Представляю себе празднование шестисотлетия Котельнича – одна колонна с цветами и транспарантами, на которых написано «Шестьсот лет любимому Котельничу», а вторая… Чуть не забыл. С шестисотлетием все тоже не так просто. Есть два варианта его празднования. Первый – считая от 1459 года, а второй – от 1433 года, поскольку историки нашли, что под этим годом есть упоминания о Котельниче в духовных грамотах галицких князей. То ли он был в 1433 году уже городом, то ли просто маленькой сторожевой крепостцой… Поэтому в колонне, которая будет праздновать шестисотлетие Котельнича, надо предусмотреть хотя бы несколько шеренг для тех, кто…

В 2014 году отпраздновали пятисотпятидесятипятилетие со времени первого упоминания Котельнича в летописях. Если считать с 1459 года. И дата вроде круглая, состоящая из одних пятерок, и надежность ее не вызывает сомнений, а… праздничного настроения не было. Хотелось легендарности, былинности даже, а тут… Ну, пусть они сами разбираются, а мы пойдем дальше.

Вятские и московские

После того как Котельнич попал в русскую летопись, ему осталось только попасть под власть Москвы. Конечно, он еще успел какое-то время принадлежать галицким князьям, котельничане успели сходить под их водительством в набег на Великий Устюг, принять участие в походе на татар, на Волжскую Булгарию и даже за компанию с вятчанами набежать на новгородские владения в Двинской земле. Что и говорить, за компанию с вятчанами котельничане потрепали нервы Москве так, что мало ей не показалось. Шесть раз целовали крест Москве на верность и шесть раз нарушали целование. Дружили с князем Дмитрием Шемякой против великого князя Московского Василия Второго… но уже в 1468 году вместе с москвичами двинулись на татар. Через десять лет татары под командой хана Ибрагима пришли с ответным визитом недоброй воли, но хорошо укрепленный Котельнич взять не смогли. Правду говоря, и сейчас, когда смотришь со стороны реки на сорокаметровые обрывы, сложенные из красноватой глины, думаешь, что лучше с аборигенами не связываться, а плыть по Вятке дальше. В те неспокойные времена Котельнич располагался на узком мысе, который с трех сторон окружали глубокие, до пятнадцати метров глубиной, овраги.

Военных задач у города было две – защищать северные земли Москвы от без устали набегающих татар по реке Моломе на Великий Устюг и быть пунктом сбора части русских войск во время походов на Казань. Ну и конечно, самим котельничанам (в те времена их называли котелянами) вменялось в обязанность идти на Казань вместе с остальными. Они и ходили, правда, не очень охотно, поскольку понимали, что после похода на Казань к ним заявятся татары. В 1469 году вятчане и котельничане даже до Казани не дошли, узнав, что татары идут к Вятке. Быстро вернулись и пообещали казанскому хану, наставившему на них кривые татарские сабли, держать нейтралитет. Когда через год в Котельнич прибыло на судах войско московского царя и «начаша вятчанам глаголати речью великого князя, чтобы пошли с ними на казанского царя, они же рекоша к ним: „Изневолил нас царь и право свое есмя дали ему, что нам не помогати царю на великого князя, ни великому князю на царя“». Недолго продержался вятский нейтралитет. Через год дружинники из Котельнича в составе вятских взяли и разграбили дочиста Сарай, прихватив с собой сарайских княгинь.

При такой богатой на военные походы жизни нужно было уметь защищаться. В Котельниче не просто сделали толще и выше стены, но на подступах к городу, на территории двух городищ, построили еще две небольшие крепости. С высоты крепости на Скорняковском городище Вятка просматривалась километров на десять. Можно было успеть зажечь сигнальный костер, надеть кольчугу, шлем с бармицей и крикнуть подплывающим татарам в рупор из ладоней какие-нибудь обидные слова, которым они сами нас и научили. В 1478 году татары хоть и приступили к Котельничу, а взять его не смогли. Между прочим, ширина городских стен, представлявших собой деревянные клети, плотно забитые глиной, составляла в те времена от двух до пяти метров.

Со всем тем не утихала борьба между вятскими и московскими. В 1485 году вятские снова отказались идти в поход на Казань, а через год усугубили свой отказ грабительским набегом на Великий Устюг. В конце июля 1489 года к Котельничу подошло и подплыло по Вятке соединенное войско москвичей, вологжан, тверитян, двинян, белозерцев и даже татар. Неизвестно, пришлось ли им брать штурмом Котельнич или он сдался без боя, но через четыре дня шестьдесят четыре тысячи войска ушло брать Хлынов (Вятку) и взяло его (ее). Уже в сентябре вятчане и котельничане, как говорится, добровольно и с охотою писались в слуги великому князю Московскому.

При Иване Грозном котельничане проявляли чудеса героизма в войне с Казанью. В 1542 году под Котельничем был разбит наголову четырехтысячный татарский отряд, возвращавшийся (точно так же, как возвращались когда-то сами котельничане) после набега на Великий Устюг. Братья Тит и Каша Мартьяновы так отличились в двух казанских походах, что их наградили почетными грамотами, которые выдали в Москве. В те времена почетные грамоты выглядели гораздо скромнее, чем те, которые выдавали при советской власти. Ни портрета царя, ни двуглавых орлов на фоне Кремля, а только и было написано, что Тит и Каша «казанскую службу с нашими воеводами служили зим и лет по вся годы» и за это пожалованы в Котельническом уезде землями – Титу остров и озеро между Вяткой и Моломой, а Каше был дан на оброк луг ниже по течению Котельнича, плюс кое-какие озера, плюс бортный лес, плюс звериные ямы. Наградили лугом и еще одного котельничанина Петра Сухово, но уже за взятие Казани.

После того как Казань была взята, Котельнич свое военное значение потерял. Наместниками сюда назначали «охудавших детей боярских». Один из этих наместников, боярский сын третьей статьи из Вязьмы Григорий Третьяков, так охудал, что помер, не доезжая места кормления. Как было не завестись при этакой власти в дремучих вятских лесах лихим людям? Они и завелись, и так расплодились, и так стали донимать жителей Котельнича, Хлынова и близлежащих городов и сел, что те били челом Ивану Васильевичу. Писали, что «…на посаде в станах и волостях многие села и деревни разбойники разбивают, и животы твои губят, и крадут и убивают людей до смерти; а иные многие люди у тебя[71] в городе и на посаде разбойников у себя держат… а ко иным людям разбойники приезжают и разбойную рухлядь к ним привозят». Царь меры принял – дал вятским городам специальную губную грамоту, по которой можно было для ведения разбойных дел выбирать от трех до четырех особых земских голов из числа тех, что «грамоте умеют и пригожи», а тем головам помогать должны старосты, десятские и «лучшие люди». И эти самые головы имели право делать обыски, при дознании бить кнутом и казнить разбойников.

Еще во времена отца Ивана Грозного, великого князя Василия Третьего, Котельнич приобрел такую известность, что его, наряду с другими вятскими городами, упоминает в «Записках о Московии» Сигизмунд Герберштейн. Написал, правда, что Котельнич находится всего в восьми милях от Хлынова (Вятки) на реке Rhechitza, которая впадает в Вятку. Еще и на карте своей поместил город Chotelnicz у самого подножия Уральских гор. И не в восьми, и не на реке Rhechitza, и не у подножия Уральских гор, и, в конце концов, не Chotelnicz, если уж переводить с немецкого на русский, но пусть хотя бы так, чем вообще никак. Герберштейн еще и описал те места как болотистые, бесплодные и служащие прибежищем для беглых рабов. Впрочем, как сообщает Герберштейн, в тех болотистых и бесплодных местах изобилие белок, зверей и меда.

Семь десятков дворов

Пожалуй, это все, что можно сообщить о шестнадцатом веке в истории Котельнича. Разве только можно добавить, что к концу этого века Котельнич стал уездным центром, в котором проживало немногим более четырех сотен человек в семи десятках дворов. Вот эти четыре с лишним сотни человек во главе с городовым приказчиком Дементьевым, попом Харитоном и уржумским стрельцом Салцовым, бог весть как оказавшимся в Котельниче, осенью 1606 года и перешли на сторону первого Самозванца. Зачинщики беспорядков «вора учали величать, который называется царевичем Дмитрием, что он Москву взял, а с ним пришло многое множество людей, и на кабаке за него чаши пили». Городской староста Митька Куршаков попытался прекратить этот пьяный мятеж и арестовать главарей, но успеха не имел. Не имел успеха и проходивший через Котельнич в Москву отряд пермских ратников. Более того, часть ратников примкнула к сторонникам Лжедмитрия. К зиме, однако, все по неизвестной причине успокоилось. То ли дрова надо было колоть, то ли вино в кабаке выпили до дна, но кончилось все тем, что котельничане поддержали Василия Шуйского. Через три года Котельнич не поддержал сторонников Тушинского вора, захвативших соседние Яранск и Санчурск. Плохо пришлось Котельничу – он был взят штурмом, а один из организаторов его обороны, стрелецкий сотник Захар Панов, был посажен на кол[72]. Вятский воевода князь Ухтомский, не в силах справиться с мятежниками сам, отправил письмо с просьбой о помощи в Пермь, в котором писал: «Государевы изменники и воры… сели в Котельниче, а из Котельнича во все городки пишут воровством всяческим, чтоб им всю Вятскую землю прельстить и к вору привесть». К декабрю 1609 года Ухтомский все же смог освободить город от сторонников второго Лжедмитрия и привести котельничан к присяге Василию Шуйскому. Может, кого-то и посадили на кол за все учиненные безобразия…

Как только Смутное время закончилось, Котельнич, который и раньше-то не процветал, снова начал приходить в упадок. По количеству дворов он оказался самым маленьким городом Вятского края – в Котельниче их было в десять раз меньше, чем в Хлынове. Всего шесть с небольшим десятков дворов и почти сорок опустевших. Мало того, Котельнич еще и попал в должники к казне – в 1616 году за ним числилось шестьдесят семь рублей долгу с пустых земельных участков и рыбных ловель, что по тем временам было довольно крупной суммой. Население разорялось, и налоги Москва понизила, но из-за неурожая двадцатого и двадцать первого годов снова повысила. Дошло до того, что сильно обедневшие котельничане стали меньше пить, и казна в 1621 году недобрала кабацких денег по той причине, что «питухов на кабаке перед прошлым годом было мало и хлеб прежнего был дороже».

К 1629 году количество тягловых дворов сократилось с сорока до двадцати пяти. Общий доход в казну от города упал с тридцати восьми до тридцати трех рублей, двадцать шесть дворов стояли пустыми, но… оброчные доходы с города и уезда, которые брались подушно, возросли с девяноста девяти до полутора сотен рублей. Все эти цифры невообразимо скучны для тех, кто в них ничего не понимает, но для тех, кто понимает, они говорят о том, что горожане стали мало-помалу не столько богатеть, сколько вылезать из беспросветной нищеты и… богатеть. Ставили они мельницы, организовывали рыболовецкие артели и ловили рыбу на расстоянии до девяноста пяти верст ниже по течению Вятки от Котельнича[73], занимались бортничеством, разрабатывали месторождение железной руды и торговали. Торговые люди из Котельнича добирались до Великого Устюга и даже до Архангельска. Взять, к примеру, Ермолу Моисеева. В сентябре 1652 года он «приплыл с Вятки на плотишке, гребцов два человека. Явил товару продать: воску шесть пудов, меду тридцать пудов. Цена обоему шестьдесят рублей». Это ведь написать просто – приплыл на плоту из Котельнича в Великий Устюг, а на самом деле… комарья и мошки на этой Вятке видимо-невидимо, медведи сами не спят и никому спать не дают. Особенно тем, которые плывут продавать тридцать пудов меда. Разбойники за каждой сосной притаиться могут. Это ведь полтонны меда и воску надо втроем на плот затащить, да потом грести против течения по Моломе, потом по течению по реке Юг, да не везде вода, а где ее нет – так и волоком… Были, однако, и те, кто в Великом Устюге только дух переводил и плыл со своим товаром дальше по Сухоне и Северной Двине до самого Архангельска.

Так получилось, что через Котельнич проходил из Хлынова (Вятки) торговый путь не только на Великий Устюг и далее на Архангельск, но и на Галич, Кострому, Ярославль и Москву. Если двигаться на юг, то можно было доехать до Нижнего и Владимира. Ну а если плыть по реке Вятке на восток, то можно было добраться и до Соли Камской. Котельнич стоял на перекрестье всех этих торговых путей. Рано или поздно здесь должна была возникнуть ярмарка. Она и возникла во второй половине семнадцатого века и стала почти на триста лет «градообразующим предприятием» для Котельнича. Назвали ее Алексеевской по имени преподобного Алексия, человека Божия. Скорее всего, его культ утвердился в городе и уезде после эпидемии моровой язвы в 1607 году. Алексий почитался как защитник от эпидемий и болезней. По другой версии (а как же без другой версии)… Собственно, это даже и не версия, а предание. Так вот, по преданию царь Алексей Михайлович подарил Котельничу на день открытия ярмарки (или на день своего ангела) икону Алексия, человека Божия. Записей по этому поводу не сохранилось в царских архивах никаких, но, скорее всего, без царя тут не обошлось. Открытие ярмарки планировалось на март – в самый строгий у православных Великий пост. Тут уж без разрешения московского начальства вряд ли обошлось. Между прочим, как минимум до середины девятнадцатого века на ярмарке только торговали. Никаких каруселей, кабаков, медведей с балалайками и азартных игр в кости и карты. Правда, потом… Не будем, однако, забегать вперед.

Ко времени открытия ярмарки Котельнич перестал быть вымирающим городом с полунищими жителями. По переписи 1654 года в нем уже было почти полторы сотни посадских и десяток церковных дворов, что в пять раз больше, чем четверть века назад. Городская жизнь и имущественные отношения между горожанами усложнились. Участки земли отдавались в залог, продавались и покупались. Самыми крупными землевладельцами в Котельниче были потомки Петра Сухово, награжденного Иваном Грозным землей еще за участие в победоносном Казанском походе. Внук Петра Яковлевича, а затем и правнук смогли к этому лугу прибавить части других лугов. После того как правнук Сухово скончался, его жена и дети продали все земельные владения за огромную по тем временам сумму семьсот десять рублей… какому-то шустрому москвичу[74], который немедленно заложил покупку Вятскому архиерейскому дому. Земельные наделы потомков братьев Мартьяновых, полученные ими за беспорочную службу в нескольких Казанских походах, были разделены и перешли к другим владельцам. К приобретению земельных наделов присоединились местные монастыри, развернувшие в крае бурную хозяйственную деятельность.

Короче говоря, жизнь в Котельниче била ключом до самого 1658 года. В этом году в Котельнич пришла моровая язва. Спустя двадцать лет после эпидемии количество дворов с полутора сотен уменьшилось в два с половиной раза. Умерло 162 человека. Мужчин в городе осталось 158. Пустых дворов и дворовых мест в Котельниче было больше, чем после Смуты. Появились нищие. В маленьком Котельниче их было всего девять. В большинстве своем это были женщины. Девять семей котельничан просто убежали из города от такой жизни. В довершение ко всем напастям власти усилили, как сказали бы теперь, налоговое бремя. Мало того что жители посада платили тягло и оброк за пашню, так еще и ямские и таможенные сборы, так еще и специальный сбор для выкупа русских пленных. Выкупали их главным образом у крымских татар. Была еще одна, местная вятская повинность. Необходимо было снабжать хлебом уральское Верхотурье. Грузить хлеб, толокно и крупу на лодки и сначала по Вятке, а потом на подводах везти за тридевять земель в Верхотурье. И везли, пока в 1689 году власти не смилостивились и не разрешили заменить эту натуральную повинность денежной. Просто перекинуть деньги со счета Котельнича на счет Верхотурья было нельзя. Их тоже надо было везти в Верхотурье.

Мало-помалу Котельнич рос и развивался. Самое удивительное, что сильно обветшавший и потерявший все свое военное значение кремль не развалился окончательно и не был растащен горожанами по бревнышку, как это происходило сплошь и рядом в подобных случаях в других русских городах, а был отремонтирован и получил с трех сторон новые стены и башни. Кремль по-прежнему оставался военной крепостью, и в нем в 1676 году по «росписи» было шесть пудов пороху, четыре с лишним пуда свинца, большое количество пищалей и ядер к ним. Появился на посаде и первый кабак, называвшийся «кружечного двора казенный погреб». Во главе исполнительной власти в городе должен был стоять выборный городничий. Выбирать его должны были жители Котельнича. Я говорю «должен был» и «должны были», потому что никакой выборности, понятное дело, и в помине не было. Городничего назначал вятский воевода по своему усмотрению «из дворянских детей и из подьячих для своих взятков», а уж эти дворянские дети и подьячие для своих взятков пускались во все тяжкие. И так они умудрились утеснить котельничан, так бессовестно брали взятки, что горожане написали челобитную царевичам Ивану и Петру Алексеевичам. Те живо откликнулись, и в июне 1682 года права граждан по выбору городничего и подьячих были восстановлены специальной грамотой, в которой указывалось, что выбирать им велено только того, кого они «всем миром излюбят», а подьячим без «мирских зарученных выборов… быть никому не велеть».

В 1686 году Котельнич, которому разрешили избирать излюбленных всем миром городничих и подьячих, Котельнич с новыми крепостными стенами и башнями, запасами пороха и свинца, с пищалями, кабаком, приказной избой, Троицкой, Алексеевской и Николаевской церквями… взял да и сгорел дотла. Поскольку военного значения кремль уже не имел, то его восстанавливать не стали.

Золотой котел на зеленом поле

В 1718 году Котельнич был приписан в составе Вятской провинции к Сибирской губернии. Не как город, но как пригород. Не в том смысле, что пригород какого-то другого города, а в том, что для города он не вышел… Всем и не вышел – ни количеством жителей, ни количеством домов, ни промыслами, ни ремесленниками, ни мануфактурами. Соседние Орлов, Слободской, Кунгур и, понятное дело, Хлынов вышли, а Котельнич… Впрочем, как и во всех больших, в маленьком Котельниче была учреждена ратуша и выбран бургомистр, который сначала подчинялся главному магистрату Петербурга, а потом магистрату Хлынова. Новых сборов и податей стало столько… На устройство Петербурга, Ревельского порта и Ладожского канала и на генеральный провиант войск денег дай. На морской провиант тоже дай. Про рекрутов и говорить нечего. Конскую, во всех смыслах этого прилагательного, пошлину заплати, а еще банный сбор, а в довершение всего на содержание Котельнича и соседних городов был поставлен Ингерманландский полк.

Начались недоимки. Стали выборных людей, ответственных за сбор податей, публично бить батогами перед съезжей избой и ссылать на вечное поселение в Азов. Начали опечатывать лавки и открывать только после полного расчета города по долгам. Стал Котельнич вместе со всей Вятской провинцией хиреть.

Ну да ему было не привыкать хиреть. Чай, не в первый раз. Кроме двух церквей был он весь, как и прежде, деревянным. По переписи 1717 года в городе было сорок пять дворов, а в них всего сто семьдесят жителей. В середине семнадцатого века дворов в Котельниче было в три раза больше. В 1744 году мужчин в городе проживало 198 человек. Ровно на сорок человек больше, чем в 1658 году. Конечно, статус уездного города, дарованный Котельничу при Екатерине, герб в виде золотого котла на зеленом геральдическом поле, регулярная планировка[75], городничий с годовым окладом триста рублей, трехгласная дума, земский суд во главе с капитаном-исправником, квартальные надзиратели, квартальные поручики, доктор с годовым окладом триста рублей, лекари, подлекари, лекарские ученики, городовой магистрат, сиротский и словесные суды, ратманы, трубочисты, подрядчики для содержания и зажигания фонарей, вывоза нечистот и, наконец, специальный столб для прибивания объявлений способствовали много к украшению города, но если бы не ярмарка…[76]

Поначалу, еще в конце семнадцатого века, она длилась всего три дня. Более всего торговали на ней зерном, льном и холстом. Готовой одеждой за отсутствием портных тогда торговать было некому. В Котельниче ремесленников почти не было[77], а в соседних городах были и серебряники, и медники, и мыльники, и кожевенники, и красильщики, и кузнецы, и шорники. Вот их-то продукция на ярмарке и продавалась. Кроме того, на ярмарке торговали лошадьми вятской породы – маленькими, мохнатыми и чрезвычайно выносливыми. Лошадки эти могли везти по двадцать пять и больше пудов груза по семь часов кряду и работали по двадцать пять лет. К началу девятнадцатого века привозилось их на ярмарку до полутора тысяч голов, а в середине века уже в два раза больше. Лошади были таким ходким, во всех смыслах этого слова, товаром, что за ними приезжали за несколько дней до начала ярмарки и раскупали лучших заранее. Значительная часть этих лошадей продавалась в Московскую, Нижегородскую и Казанскую губернии. Специальными правилами было запрещено испытывать купленных лошадей на улицах Котельнича. Для этого отводился песчаный берег Вятки против города. К тому времени на ярмарку, которая длилась уже десять дней вместо трех, съезжались не только из окрестных сел и деревень, но из Москвы, Нижнего, Костромы, Ярославля, Уфы, Могилева, Курска, Астрахани, Казани и Устюжны. Сотни лавок торговали сукном, парчой, ситцем, коленкором, золотом, серебром, кожами, мехами, москательными товарами, посудой, чаем, сахаром, соленой и вяленой рыбой, мукой, коноплей, льняным маслом, рожью, домашней птицей, яйцами, сушеными грибами и ягодами. В 1832 году на ярмарку привозили даже хрусталь и бриллианты, правда торговля ими шла не очень успешно – купили только треть из привезенного.

Все же событиями Алексеевской ярмарки, которая хоть и была главным событием в жизни города, но шла не дольше трех недель, жизнь в нем не ограничивалась. Война двенадцатого года до Котельнича дошла в виде правительственного указа о народном ополчении. От Котельнича было двадцать добровольцев. Формировали это ополчение в Вятке и Уржуме. В первых числа ноября двенадцатого года, когда Наполеон уже отступал по старой Смоленской дороге, первую партию вятских ополченцев отправили… в Казань. Там пришлось ополченцев, одетых в армяки и шаровары серого сукна, доучивать, довооружать и обмундировывать. Параллельно в Котельниче был сформирован отряд земской милиции. Собрали и шестьсот рублей на нужды обороны. Объединенные Казанское и Вятское ополчения, состоявшие из пяти пеших и двух конных сотен, на российский театр военных действий дойти не успели, но в Европе отличились при взятии Гамбурга, Виттенберга, Торгау и осаде Магдебурга. Французов жители Котельнича все же увидели, но уже в качестве пленных. Жили они в городе и уезде до 1816 года. После этого те, кто не умер от ран и болезней, смогли вернуться на родину. Захотели, правда, не все.

Шапка с околышем из нутрии

В сентябре 1843 года по сенатскому указу Алексеевская ярмарка получила статус государственной. Теперь для ее подготовки создавали ярмарочный комитет. Первого марта, после торжественного молебна на площади перед Троицким собором, поднимали городовой флаг, и по улицам Котельнича отправлялся ходить барабанщик, который барабанным боем оповещал всех о начале торговли. Население города на время ярмарки, которая длилась уже три недели, увеличивалось порой в десять раз. В двух старых деревянных гостиных дворах было триста тридцать торговых лавок, но всех желающих они вместить не могли. Построили новый каменный гостиный двор по проекту петербургских архитекторов. Купцы останавливались в гостиницах и на квартирах местных жителей.

Хитрые купцы умудрялись и закупать, и продавать товар по месту своего временного жительства[78]. Это позволяло им уклоняться от платежей в городской бюджет. Гласный городской думы, призванный следить за этими архиплутами, протобестиями и надувайлами морскими, хоть разорвись на тысячу частей – и все равно не мог с ними ничего сделать. Комиссия, ходя по одной стороне торгового ряда с проверкой, должна была иметь множество глаз, чтобы заметить, как купленные разрешения на торговлю переходят из проверенной части в непроверенную. Не говоря о возах, которые просто переезжали с места на место. Даже торговые палатки исхитрялись торговать без оплаченных разрешений. Каждый день на ярмарке толклось от девяти до тринадцати тысяч покупателей, которые одновременно были и продавцами.

Ситуация усугублялась тем, что каждый купец хотел торговать на том месте, где ему было удобно. К примеру, во фруктовом ряду были лавки с посудой и мелкой галантереей, а там, где должна была быть посуда, продавали… да все что угодно. Между продавцами из-за мест часто возникали споры, переходившие в драки[79]. Плана, который определял бы количество продавцов в ряду или длину и ширину балаганов, за двести лет, прошедших со времени основания ярмарки, не составили. Полиция в драки не вмешивалась. У нее, как и у городских властей, был забот полон рот. Надо было обложить дополнительными поборами купцов, утаить часть собранных налогов, уменьшить в бумагах реальный оборот ярмарочных торгов[80]. Жалобы купцов на поборы и утеснения местных властей были так настойчивы, что в 1858 году на ярмарку прибыл вятский губернатор, обошел всех торговцев и с каждым поговорил.

Та ярмарка надолго запомнилась купцам. Вот что они писали в благодарственном письме губернатору: «Никогда еще не было для нас такой спокойной и благоприятной ярмарки; мы торговали, как бы отдыхая, – не было ни кляуз, ни притеснений. Искренне благодарим такого справедливого и внимательного начальника губернии к торговому сословию. Его превосходительство Николай Михайлович Муравьев своим личным присутствием осчастливил нашу торговлю».

Со временем, после того как традиционный русский национальный костюм стал уходить в прошлое, на ярмарке появилось готовое платье. Оно было отечественного производства, но русские купцы, понимая про своего покупателя даже то, чего он сам про себя не понимал… на подкладке, к примеру, картузов писали французскими буквами фамилию русского фабриканта из Москвы, Казани или Нижнего. Покупателю, конечно, клялись в том, что картуз заграничный и сейчас из французских магазинов. И надпись показывали – самую что ни на есть французскую.

И ведь что удивительно – покупали все эти головные уборы на ярмарке преимущественно крестьяне и мещане Вятской губернии. Модные московские магазины на Кузнецком мосту не приезжали сюда оптом закупать картузы. Крестьянам-то с мещанами зачем французские буквы на подкладке…[81]

С шапками были свои хитрости. Шапку с околышем из нутрии, не моргнув глазом, выдавали за бобровую и вместо полтинника продавали ее за два или три рубля. Обвесить в те времена было куда больше возможностей. Достаточно было начать торговлю затемно и фонарь поставить чуть дальше, чем нужно, от весов… Особенно удобны для этих целей были безмены. В середине девятнадцатого века власти их даже запретили использовать в торговле, но… в Вятке, как говорит пословица, свои порядки. Где те власти, которые запретили, а где продавцы… Безмены, случается, используют и сейчас[82].

Со второй половины позапрошлого века на ярмарке перестали соблюдать запрет на различные увеселения, и мгновенно город наводнили бродячие фокусники, борцы, клоуны, актеры и карточные шулера. Работало два кукольных театра, гастролировал Нижегородский ярмарочный театр, приезжал цирк Дурова со своей знаменитой мышиной железной дорогой, два зверинца с верблюдами, обезьянами, ослами, лисицами и непременными медведями, а еще два постоянно действующих электротеатра, карусель, акробатические представления, трактиры, пивные, бильярд и три дома терпимости. По количеству девиц легкого поведения, которых в городе было зарегистрировано два с лишним десятка, Котельнич занимал второе место в губернии и уступал только Вятке.

Один из местных домов терпимости на улице Урицкого мне показали. От него остались только стены, на которых висят две мемориальные таблички. Одна из них свидетельствует о том, что здесь в прошлом веке с двадцать седьмого по семьдесят третий год жил и работал писатель Леонид Николаевич Рахманов, а вторая о том, что почти в это же время здесь жил Анатолий Васильевич Скурихин – один из основоположников советской фотожурналистики и создателей фотолетописи Советского Союза. Неподалеку от этого полуразрушенного дома стоит хорошо сохранившийся дом дореволюционной постройки, в котором теперь размещается детский сад «Вишенка». Там в те времена, когда дом терпимости работал круглосуточно и без выходных, находилось полицейское управление. Местный краевед Олег Александрович Зайцев уверил меня в том, что оба эти здания были соединены подземным ходом. Был, по словам Зайцева, и еще один подземный ход, который соединял полицейское управление со стоящей на соседней улице женской гимназией. «Не может быть! – воскликнул я. – Чтобы в женской гимназии…» – «Гимназистки…» – со значением сказал Олег Александрович и замолчал. И многозначительно поднял указательный палец вверх. «Ну, если только к двоечницам выпускных классов», – сдался я.

Оставим гимназисток и вернемся к ярмарке. Самые большие обороты на ней были у тех, кто торговал рожью, ячменем и овсом, урожаи которых были традиционно высоки в южных районах Вятской губернии. Котельнич издавна славился своими мельницами – водяными, ветряными и паровыми. К середине девятнадцатого века в уезде работала пятьдесят одна мельница. Во всей остальной губернии – только семь. В 1867 году их было уже около двух тысяч[83], и перемалывали они в год до шести миллионов пудов зерна. Размол стоил две копейки за пуд. Чуть более пяти миллионов пудов муки уходило на продовольствие уезда, некоторое количество шло на винокурение, а сотни тысяч пудов муки увозили в архангельский порт для торговли с Бельгией, Англией и Голландией. Самые крупные в Котельниче торговцы хлебом и крупами были купцы первой гильдии Кардаковы. Производимые на их заводах овсяная крупа и толокно шли на экспорт в Европу. Из поставляемой в Англию крупы «Русский геркулес», которую делали из сортового овса, англичане в конце девятнадцатого века и в начале двадцатого каждое утро варили себе овсянку. Старая картонная пачка «Русского геркулеса», стоящая в краеведческом музее под стеклом, украшена медалями различных выставок, как этикетка коллекционного шампанского. Тут тебе и Большая золотая медаль с выставки в Брюсселе, и Большая серебряная медаль министерства финансов, и еще штук пять самых разных. Способ приготовления описан всего на трех языках – русском, английском и французском. Тут бы надо сделать вывод насчет… Сами сделаете. Его и ребенок сделает.

Уж раз зашла речь об английском завтраке, то надо будет сказать и о яйцах, которые отправлял в Англию из Котельнича купец Колбин. Свежие яйца из Котельнича в Англию. Через Архангельск. Еще до того, как Котельнич и Архангельск связала железная дорога. Их покупали у местных крестьян специально обученные люди – яичники[84]. Обмазывали золой, чтобы предотвратить их преждевременную порчу, укладывали в специальные ящики с соломой, грузили на телеги, и выносливые вятские лошадки везли их в Архангельск, там их грузили на суда и везли в Соединенное Королевство[85]. Обратно из Архангельска купцы везли виноградное вино, треску, свежую и соленую сельдь, семгу, ворвань, сахар и все то, что можно купить в Европе за деньги, вырученные от продажи муки, леса, льна, овса, ячменя и яиц. К примеру, английские швейные машинки, которые в Котельниче были не менее популярны, чем «Зингер», или немецкие гладильные катки для глаженья прямого белья. Такой каток – большой, неподъемный, с шестеренками и колесами, которые наверняка любили крутить дети, – сейчас украшает экспозицию городского краеведческого музея.

В 1862 году учитель уездного училища Илья Егорович Глушков в этнографическом сборнике Русского географического общества «Топографическо-статистическое описание города Котельнича» представил портрет своего земляка середины века: «Роста они большею частью среднего, телосложения мужчины и женщины крепкого, волосы темнорусые… В одежде заметна некоторая чистота и щеголеватость. Пожилые люди, по старому еще обычаю, носят длинные суконные сюртуки и чепаны[86], жилеты прямые с глухим воротником и брюки, опущенные в голенища сапогов… Но нынешнее поколение одевается далеко не так. Богатые купцы для себя и своих стали выписывать из столиц различные дорогие предметы роскоши, о которых лет десять тому назад старики, конечно, не могли и подумать иначе как о вещах разорительных и ненужных. Молодые купчихи одеваются в самые модные костюмы, необходимою принадлежностью их туалета уже считаются бриллиантовые кольца, брошки, серьги и фермуары; в зимнее время можно нередко видеть на них бархатные платья и бархатные салопы на лучших лисьих мехах». Как трогательна эта «некоторая чистота и щеголеватость»!

Все эти фермуары, бархатные платья и салопы на лисьем меху вовсе не для красного словца были написаны Глушковым. Так оно и было на самом деле. В городском общественном банке, который организовал неутомимый Михаил Иванович Кардаков[87] и внес половину его двадцатитысячного уставного капитала, ежегодные поступления на лицевые счета котельничан за тринадцать лет, с 1868 по 1881 год, выросли почти в четыре раза и составили чуть более ста тысяч рублей.

Бронзовые львы

При всем богатстве Алексеевской ярмарки, обороты которой в отдельные годы достигали нескольких миллионов рублей, сам Котельнич отнюдь не процветал и в промышленном отношении был почти не развит. Конечно, были в городе и уезде кожевенные и винокуренные заводы, кирпичные сараи (именно сараи, а не фабрики) Кардаковых, табачная, папиросная и сигарная фабрики купца Князева, лесопилки, сургучный завод мещанина Вершинина, несколько свечных заводиков, каждый размером с небольшую светелку, и все то, что обычно было в русских уездных городах девятнадцатого века, но… было это все в таком количестве, что к концу века в производстве было занято всего десять процентов населения[88]. Доходило до смешного – класть печи, выполнять плотницкие работы и лудить медную посуду приезжали в Котельнич мещане из соседнего Орлова. В городе нельзя было найти хорошего мебельного мастера. Да и кому, спрашивается, придет охота заниматься производством, если гораздо проще заработать на сдаче комнат внаем купцам, приехавшим на ярмарку.

Кстати, о купцах. Богатых купцов первой гильдии в Котельниче было всего два семейства – Кардаковы и Зырины. Этих можно было назвать еще и промышленниками. Всем остальным купцам по оборотам до Кардаковых и Зыриных было как до… Более всего в Котельниче было мелких розничных торговцев. В соседних городах Вятской губернии купечество было куда многочисленнее и богаче. В 1870 году по количеству купцов первой гильдии Котельнич среди городов Вятской губернии занимал последнее место.

За вторую половину девятнадцатого века площадь города приросла совсем немного – с 1,2 км^2 до 1,8 км^2 в тысяча девятьсот двенадцатом году. На этой, по нынешним меркам, микроскопической площади проживало 4600 человек. На ней кроме, собственно, домов горожан стояли мужская и женская гимназии, одно женское и два мужских училища, ремесленная школа, три церковно-приходских училища, дурно устроенная больница, в которой не хватало коек, врачей, акушерок и медикаментов, городской сад, купеческий клуб с бронзовыми львами у входа, привезенными из Англии, городской Троицкий собор, несколько церквей, здания городской думы, земской управы, одна публичная библиотека, три публичных дома, кабаки, лавки и почта[89].

Четыре тысячи шестьсот горожан были объединены в самые различные сообщества. Никаких, конечно, партий кадетов с эсерами в Котельниче и в помине не было, но зато были комитет Красного Креста, попечительство о народной трезвости, общественное собрание, музыкальный литературно-драматический кружок, общество правильной охоты, кружок рыболовов, пожарное, образовательное и благотворительное общества, отделение «Союза русского народа» и несколько, как говорят микробиологи и инфекционисты, единичных в поле зрения марксистов.

Строго говоря, первые марксисты появились в Котельниче незадолго до конца девятнадцатого века. Они были первыми не только в Котельниче, но и в России. Вернее, был, поскольку он был всего один – Николай Евграфович Федосеев, написавший летом 1888 года в Котельниче статью «О взимании недоимок в Котельничском уезде». На лето пламенный революционер приезжал отдыхать к маме – купчихе первой гильдии Зыриной. Кто бы помнил эту работу о недоимках и самого Федосеева, если бы марксистский кружок, который он организовал в Казани, не посещал будущий вождь мирового пролетариата. С Лениным Федосеев по миллиону разных причин так и не встретился, но интенсивно переписывался. Вся эта организация марксистских кружков в Поволжье и переписка с Лениным довела Федосеева сначала до тюрьмы, потом до ссылки в Сибирь, а потом и до самоубийства в 1898 году.

Через год после его смерти в Котельниче появилась первая марксистская группа, которой руководила Елена Крумзе, сосланная из Петербурга в Котельнич по делу «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». Она долго в Котельниче не задержалась и в 1901 году уехала в Вологодскую губернию, по месту ссылки мужа, но кружок остался, и… через четыре года в Котельниче забастовала спичечная фабрика Зубаревых. Забастовка была экономической, требования скромными, но баловства со спичками хозяева не потерпели и всех зачинщиков уволили.

Еще через год большевистские прокламации были не только расклеены по всему городу, но даже брошены в почтовый ящик уездному исправнику. Во время чтения царского манифеста 17 октября пятого года собралась толпа в триста человек у здания земской управы. Требовали упразднить полицию, пели «Марсельезу», ходили по улицам, у здания местной тюрьмы кричали: «Свободу преступникам!», призывали арестантов бить стекла, но при виде воинского патруля немедленно разбежались.

Несмотря на забастовки, кружок марксистов, волнения крестьян в уезде, прокламации, которые распространяли даже гимназисты, город жил своей жизнью и не переставал развиваться, чтобы успеть к тринадцатому году выйти на те показатели, которые советские экономисты еще долго будут сравнивать с… Они бы и сейчас сравнивали, если бы Советский Союз не приказал долго жить.

В самом начале двадцатого века через Котельнич прошла железная дорога, которая шла из Перми в Вятку, из Вятки в Вологду, а из Вологды в Петербург. То есть сначала-то она могла и вовсе пройти через соседний Орлов, но в результате долгой, упорной подковерной борьбы, в которой Орлов поддерживала Вятка, поскольку по предварительному плану дорога должна была пройти через Орлов, Кологрив и Чухлому… Короче говоря, после того, как котельничане, дошедшие в своих настойчивых просьбах до министерств путей сообщения и финансов, всех, от кого зависело принятие решения, убедили, уговорили, умаслили и подмазали, дорога прошла через Котельнич, а Орлов… до сих пор простить Котельничу этого не может.

Строительство дороги закончилось в девятьсот пятом году, а вот мост чрез Вятку у Котельнича сдали в эксплуатацию только через четыре года. Все четыре года поезда шли по временному деревянному мосту, но и по временному из Петербурга в Вятку и обратно каждый день проходило четыре поезда, а по субботам и воскресеньям два дополнительных. Увы, железная дорога привела к снижению оборотов Алексеевской ярмарки, но при этом общий торговый оборот самого Котельнича вырос к тринадцатому году до пяти миллионов рублей, что было больше оборотов ярмарки почти в двадцать пять раз. Местные острословы тогда говорили, что до открытия железной дороги в Котельниче яйца стоили гривенник, а баба – рубль. После открытия – баба гривенник, а яйца – рубль. Шутка, мягко говоря… но и Котельнич и не Петербург экономические реалии того времени отражала. Наверное.

Перед самой первой мировой Котельнич наконец созрел для проведения в городе водопровода. Дозрел-то он, конечно, раньше – разговоры о том, что водопровод городу необходим, велись уже больше тридцати лет, но в июле девятьсот двенадцатого года произошла его закладка, а в ноябре того же года он заработал. Денег на строительство не хватало – пришлось взять ссуды у губернского и уездного земства, и еще часть денег была дана по решению Николая Второго. Воду для водопровода брали из Вятки и фильтровали ее через американские фильтры. Жителям города выдали специальные металлические жетоны, и они могли по этим жетонам покупать воду из специальных водоразборных будок. Сто ведер стоили тридцать копеек. Водопроводные трубы были деревянными, из лиственницы, и потому не гнили и не зарастали ржавчиной. Эти деревянные трубы нет-нет да и находят коммунальщики при ремонте водопроводных сетей. Отрезок трубы, который нашли семь лет назад, теперь украшает витрину краеведческого музея. Некоторые котельничане, как сказали мне в музее, убеждены, что часть труб городской водопроводной сети до сих пор… но нынешнее водопроводное руководство это решительно отрицает. Как бы там ни было, а водопровод исправно служил городу весь двадцатый век.

Кроме водопроводной в Котельниче была телефонная сеть, но только у тех, кто мог себе позволить такое дорогостоящее удовольствие. Из улиц, замощенных камнем, нельзя было составить не только сеть, но даже и авоську. Из шестнадцати километров городских улиц было замощено только три километра улицы Московской. Редкие керосиновые фонари освещали заросшие травой… Впрочем, нет. Не заросшие. Местные жители выпускали на них пастись скот, и тот не токмо ощипывал траву у домов, но и, бродя по городу, объедал дочиста все зеленые насаждения. Городская дума еще в 1892 году даже принимала специальное постановление «О недопустимости скота бродить по городу Котельничу». Бродячий скот задерживала полиция, о таковом задержании делались публичные объявления по городу и уезду, владельцев скота штрафовали, штрафовали, и… ничего не помогало.

Шестьдесят балтийских матросов

Первая мировая началась для Котельнича прибытием эшелонов с резервистами для отправки на фронт. Набралось их около шести тысяч, кормили их плохо, и шестого июля четырнадцатого года они стали громить лавки, магазины и склады. Много не успели разгромить – подоспела полиция, убила десять человек, дюжину ранила и порядок навела. Несмотря на порядок, обыватель был напуган. В длинной череде последующих испугов это был лишь первый. Из котельничан укомплектовали пехотный полк, и развернули в городе несколько госпиталей. Испуг перешел в патриотический подъем – заказали икону «Знамение августовской победы 18 сентября 1914 года», дежурили в больницах возле раненых, устраивали им концерты и покупали для них продукты. Последние к семнадцатому году подорожали в три с половиной раза.

Февральскую революцию встретили восторженно. Духовые оркестры играли «Варшавянку», «Отречемся от старого мира» и «Смело, товарищи, в ногу». Отрекались и смело ходили по улицам в ногу с красными бантами на груди. Власть между тем как была в руках городской думы, так в них и оставалась. В апреле образовался Совет рабочих и солдатских депутатов, но… сидел тихо и не высовывался. Сторонников Совета в городе было очень мало. Гласные думы Бабинцев и Куршаков организовали отряд самообороны, и в Котельниче все было тихо вплоть до ноября. В ноябре большевики начали агитацию среди рабочих и в воинском гарнизоне. Агитация шла плохо. Все же была организована группа в тридцать активистов, которая провела подпольное собрание и потребовала восьмичасовой рабочий день, выборов рабочих комитетов на предприятиях, организации союза металлистов, союза кожевенников и кружка изучения устава партии большевиков. Власть, в планы которой организация кружка по изучению большевистского устава не входила, активистов арестовала. В ответ большевики… В ответ власти… Так продолжалось до шестого декабря. В этот день на железнодорожную станцию Котельнич прибыл состав с летучим отрядом из шестидесяти балтийских матросов. Оказывается, рабочие спичечной фабрики собрали денег и отправили в Петроград гонца за помощью.

Помощь приехала, окружила город, штурмом взяла штаб самообороны, арестовала уездного комиссара, изъяла в ходе обысков по всему городу сотни винтовок и гранат. На следующий день большевики объявили о создании временного революционного комитета и передаче ему всей власти в городе и уезде. Само собой, ни городская дума, ни гласные уездного земства новой власти не признали. Более того, в местной прессе началась кампания по дискредитации большевиков, которая продолжалась почти две недели. Через десять дней думу распустили, гласных арестовали, а для управления городом выбрали комиссию во главе с солдатом, поскольку все кухарки в ужасе попрятались и еще не были готовы управлять государством.

Население новую власть не поддержало. Купцы закрыли лавки, а чиновники перестали ходить на работу. Еще и левые эсеры, у которых в уездном совете, в отличие от большевиков, было большинство, взяли и все деньги из местного отделения госбанка спрятали в тайнике. Да и с какой, спрашивается, радости, поддерживать новую власть, которая уже через месяц своего правления начала отбирать у граждан продовольствие и отправлять его в Петроград. В январе восемнадцатого в столицу отправилось десять вагонов зерна и двести голов скота. Через два месяца состоятельных граждан Котельнича обложили контрибуцией в триста тысяч рублей. Деньги каждый из списка состоятельных граждан должен был внести в казначейство в трехдневный срок. Балтийские матросы, которые в Котельниче занимались реквизициями и взыскивали налоги, на своем штабе вывесили черный флаг с надписью «Анархия – мать порядка». Начались ежедневные обыски и расстрелы. Обыватель уже не был напуган – он просто умирал от страха. Надо сказать, что не только обыватель боялся балтийских матросов – новая власть их тоже побаивалась. Так побаивалась, что послала в Петроград гонца, чтобы утихомирить ту помощь, которую прислали в прошлый раз.

Новая помощь представляла собой десант из четырнадцати петроградских коммунистов. Их лидер Удалов опирался на штыки отряда Красной гвардии. В марте на третьем съезде Советов… эсеры заблокировали все решения большевиков и избрали своего председателя. Съезд строго спросил у командира балтийских матросов Журбы, куда он дел средства, полученные от населения, которое обложил чрезвычайным налогом. Журба не стал уходить от ответа – он просто пообещал установить в зале пулеметы и всех делегатов… Уж как удалось его уговорить не делать этого – не знаю. Может, объявили перерыв в прениях, и все пошли пить чай с баранками в буфет, а может, и не чай, а коньяк из дореволюционных купеческих запасов. В результате за перегибы, самоуправство, самовластие, неподчинение Совету рабочих и крестьянских депутатов Журбу… не тронули, но арестовали его заместителя, председателя Временного революционного комитета и уездного совета большевиков, а также его секретаря. В том же месяце Журбу попыталась утихомирить чрезвычайная следственная комиссия Уральского совета, но в ответ на предложение сдать оружие тот предложил взорвать Котельнич. Все же после переговоров отряд согласился покинуть город и, к громадному облегчению всех котельничан, укатил вместе с командиром в Петроград для подтверждения своих полномочий. Ходили упорные слухи, что вместе с Журбой укатили в Петроград экспроприированные у бывших экспроприаторов золото и драгоценности[90].

Отъезд балтийцев ненадолго разрядил обстановку – начиналась Гражданская война. В мае на станцию прибыла взрывчатка на имя владельца аптеки Федорова. То есть прибыла не взрывчатка, а подозрительный груз, про который бдительные железнодорожники сообщили местным чекистам. Ящики вскрыли, сопровождающих груз расстреляли, дом Федорова взяли штурмом, и самого Федорова тоже расстреляли. В июне в город под видом мешочников прибыла группа белых офицеров. Они хотели отбить у большевиков семью Николая Второго, которую, по их данным, должны были перевезти в Котельнич в связи с тем, что на Екатеринбург наступали части Колчака. Освобожденную царскую семью предполагалось на катерах доставить в Архангельск. Не успели офицеры…

В июле большевики решили поставить большую кровавую точку в политической борьбе с левыми эсерами, разоружили штаб левых эсеров и расстреляли лидеров. В сентябре в Котельниче, окруженном крестьянскими восстаниями в волостях со всех сторон, начался красный террор. Были расстреляны председатель уездного совета народных судей, урядник, исправник, пристав, земский начальник, два учителя и владелец чугунолитейного завода. За контрреволюционную агитацию был расстрелян не кто-нибудь, а первый председатель Совета рабочих депутатов. Революция не то чтобы пожирала своих детей – она жрала всех подряд. И все это на фоне непрекращающейся продразверстки, к которой добавилась национализация.

К маю восемнадцатого года национализировали спичечную фабрику, чугунолитейный завод, механические мастерские, гостиницы, столовые, чайные и даже железнодорожный буфет. Крупяной завод и все имущество купцов Кардаковых были национализированы еще в семнадцатом. Сначала завод передали на хранение последнему и теперь уже бывшему владельцу. Потом Петр Кардаков работал на этом заводе мастером-инструктором, потом заведовал артелью инвалидов «Геркулес». Именно так – артелью инвалидов «Геркулес». Потом стал «лишенцем», потом уехал с семьей на Урал, потом завод от небрежения рабочих сгорел.

Три квадратных метра

В двадцатом году построили городскую электростанцию, а через год начался нэп, ожили кустари, полумертвая частная торговля и кооператоры. В двадцать третьем вновь открылась Алексеевская ярмарка, и ее оборот за два года вырос с полумиллиона до почти миллиона уже советских рублей. К двадцать пятому закончили строить железную дорогу на Нижний, а утром двадцать шестого мая двадцать шестого года деревянный Котельнич загорелся и горел до тех пор, пока две трети города не выгорело. Конечно, сначала думали, что быстро потушат, конечно пожарных не оказалось на месте, конечно дул сильный ветер, который перенес искры на склад пакли и льна, конечно в тот день, как на грех, часть льняной кудели подсушивали на крыше… Центр города горел так, что по улицам валялись сгоревшие заживо поросята, куры и гуси. У сгоревшего рыбного склада ели жареную рыбу, от бакалейного склада по мостовой текли ручьи расплавленного сахара, и те, кто пошустрее, наматывали на палки быстро застывающие сахарные комья. Впрочем, большей части котельничан было не до сладкого – в ужасе бежали они к Вятке, чтобы спастись на плотах, бывших у берега, но даже и плоты приходилось время от времени поливать водой, поскольку они то и дело загорались от страшного жара. Люди стояли по горло в воде. К вечеру выгорело восемьдесят процентов общественных зданий и полторы сотни частных домов, две церкви и городской собор. Погибло семь человек, и семь тысяч стались без крова. В одной из центральных газет писали: «С холма, где стоит уцелевшая от огня больница, Котельнич напоминает раскопки древнегреческого города, погибшего от стихии тысячи лет назад».

Поначалу хотели оставить Котельнич поселком, но уездные власти сумели доказать губернским, что город нужно восстановить. И стали восстанавливать. Помощь приходила из разных городов. Из Тулы пришел вагон муки, из Твери – пять тысяч рублей, из соседнего Яранска – четыре тысячи пудов хлеба. Говорили, что даже английские докеры из пролетарской солидарности собрали триста тысяч фунтов и послали их в Котельнич. То ли дошли они, то ли нет…

Несмотря на то что восстанавливали город изо всех сил, всех сил не хватало. Было много беспорядка, чертежи на постройку домов не давались, и в отчете местного ОГПУ писали: «Технический состав объясняет производителям работ план работ словесно…» Воображаю эти словесные многоэтажные планы… Ну и воровство стройматериалов со складов тоже никто не отменял. Жили так скученно, что на каждого жителя приходилось лишь два квадратных метра жилой площади. Только через шесть лет население города по численности сравнялось с допожарным.

Нэп, как и все хорошее, быстро кончился. Алексеевскую ярмарку закрыли навсегда. Горожан, сдававших комнаты тем, кто приезжал на ярмарку, за нетрудовые, по советским понятиям, заработки просто лишили избирательных прав. Сделали, как тогда говорили, «лишенцами». Попасть в лишенцы во второй половине двадцатых было легко. Даже слишком легко. К примеру, за частную торговлю, за нетрудовые доходы, за использование наемного труда, за принадлежность к религиозному культу, за службу в полиции, за то, что ты жена, или муж, или сын, или дочь, или отец, или мать лишенца. К тридцатому году частной торговли в Котельниче почти не осталось. Сразу поднялись цены. Да и за свои деньги нужно было простоять ночь в очереди у магазина, чтобы попытаться купить пару галош, которую уже ставшие советскими продавцы успели продать знакомым. Горожане стали писать жалобы[91], а власть стала складывать их под сукно. Началась обычная советская жизнь с ее лозунгами, митингами, партийными собраниями и чистками, репрессиями, доносами, облигациями государственного займа, которые можно было добровольно и с охотой купить[92], но никак нельзя продать, ссылками и голодом.

В тридцать четвертом, когда «порядок при Сталине» по шкале твердости достиг почти невозможных величин, в горторге обнаружилась сорокатысячная растрата. Котельнич и вообще не был в передовиках – план по покупке облигаций регулярно не выполнялся, несмотря на грозные окрики городского и областного начальства, несмотря на бесчисленные резолюции партийных и беспартийных собраний, которые клеймили позором механический завод, промкомбинат, союзы транспортников, строителей, промкомбинат и психиатрическую лечебницу, поскольку именно эти организации не выполнили… опозорили… поставили на черную доску…

Периодически власти устраивали чистки госаппарата и предприятий. Проходили собрания, на которых работники предприятий, замордованные бьющей ключом общественной жизнью… изо всех сил отмалчивались. Были, конечно, и те, кто «сигнализировал». К примеру, газета «Деревенская жизнь» во время одной из чисток писала: «Аптека является убежищем для всех чуждых и классово враждебных элементов. Не пора ли удалить семью живоглотов?» Впрочем, это был еще только двадцать девятый год – могли вычистить с работы, из партии, наложить взыскание или оштрафовать, пусть и на крупную сумму. В тридцать седьмом люди начали исчезать. В тихом захолустном Котельниче было арестовано невиданное количество японских и эстонских шпионов, троцкистов и членов кулацко-диверсионных групп. В тридцать седьмом репрессировали пятьдесят человек, а в тридцать восьмом – тридцать девять. Расстреляли тридцать одного, и двадцать семь отправили в лагеря на разные сроки.

И все же. В тридцатые запустили кирпичный и лесопильный заводы, фабрики стройдеталей и трикотажную, МТС, открыли амбулаторию, среднюю школу, стадион, баню, педагогический техникум, детскую больницу, медицинское училище и музыкальную школу. Планы были грандиозные – построить новую электростанцию, работающую на торфе, два машиностроительных завода, железную дорогу до Йошкар-Олы, новый вокзал, комбинат по переработке льна, но… в тридцать четвертом образовался Кировский край, и стали развивать Киров. Удалось только закрыть и разобрать на кирпичи Предтеченскую церковь и Троицкий собор.

И все же. Жить стало лучше, стало веселее. Помните два квадратных метра жилой площади, которые приходились на котельничанина после пожара двадцать шестого года? Через десять лет эти два квадратных метра превратились почти в три. И вот еще что. Год за годом в Котельничском городском Совете рабочих и красноармейских депутатов уменьшалось количество рабочих и кухарок, способных управлять государством. Если в двадцать седьмом году домохозяек было одиннадцать, а рабочих от станка десять, то в тридцать девятом домохозяек не было вовсе, а рабочих осталось всего трое. Все остальные депутатские места были отданы избирателями служащим. Не всеми, конечно, избирателями. При обязательности хождения на выборы половина котельничан, имеющих право голоса, умудрялась не принимать участия в народном волеизъявлении. И это при том, что в буфетах при избирательных участках всегда были пиво, пирожки с повидлом и бутерброды с копченой колбасой.

На этом краткий обзор довоенной жизни Котельнича можно было бы и закончить, если бы не одно событие. В тридцать третьем году в Котельнич приехал из Казани гидрогеолог Сергей Георгиевич Каштанов. Искал он в районе Котельнича по заданию Камстроя подземные резервуары воды, поскольку водопровод, сработанный еще в двенадцатом году, перестал справляться с задачами, которые ставили перед ним городской Совет рабочих и красноармейских депутатов, а также районный комитет партии. Источники воды он нашел – это были ключи, которые били под высоким берегом Вятки. Вода, правда, была со слишком большим содержанием солей кальция и для водопровода не годилась. Пока Каштанов искал воду, загорал и купался, он совершенно случайно в месте, которое называлось Соколиной горой, нашел кости древних ящеров пермского периода. О своих находках он написал письмо в Москву, в Палеонтологический институт Академии наук, и небольшое сообщение в журнал «Природа», в котором предположил, что нашел останки пермских рептилий – парейазавров[93]. На следующий год в Котельнич приехала экспедиция московских палеонтологов под руководством А. П. Гартман-Вейнберг, которая сумела найти возле Соколиной горы два полных скелета и два черепа парейазавров. Эти парейазавры были размером с годовалого бегемота или большую свинью – мирные и растительноядные. Бродили они по пермским полям, болотам и теплому мелководью, задумчиво жевали травянистые папоротники, сигиллярии и все то, что можно было жевать в пермском периоде. На партсобраниях друг друга не ели, облигаций государственного займа их никто покупать не заставлял, на митинги они не ходили и резолюций не принимали. И умирали от вполне естественных причин – то сожрет их какой-нибудь хищный и клыкастый горгонопс, то залезут они ненароком в глинистое болото и там утонут, да при этом станут кричать, и тут прибежит на крики горгонопс, съест их и тоже утонет… Но так, чтобы друг друга лишить прав или, не приведи Господь, отправить валить араукарии с саговниками – этого и в мыслях никогда не было. Если бы жителю предвоенного Котельнича предложили переселиться в теплый, без зимних морозов, пермский период, да разрешили бы под огород взять столько земли, сколько… Но вернемся в предвоенный Котельнич.

Колбасный сыр

Война приближалась к городу постепенно. Поначалу-то и заметно ее не было – только стало больше военных эшелонов, проходивших через железнодорожную станцию на запад, только в сороковом открыли военный госпиталь, только появилась в Котельниче в мае сорок первого переселенная с Украины летная школа, только заняли городское футбольное поле учебными самолетами, только усилились перебои с продуктами, только за опоздание на работу можно было получить срок.

С началом войны вырыли щели возле домов, ввели светомаскировку. Не то чтобы немец с первого дня войны бомбил Котельнич, а просто в середине октября сорок первого караул у моста через Вятку обнаружил в небе неизвестный самолет, который пролетел и был таков. Думали, разведчик. Пока думали – он и улетел. Секретарь райкома доложил, как и положено, в Кировский обком. Еще раньше, в июне, постовой охраны того же моста увидел человека, который зарисовывал мост за пределами охранной зоны. Думали, шпион. Пока думали, пока докладывали по команде – он и скрылся. Искали даже с собаками – не помогло.

Начиная с июля сорок первого в городе стали размещать эвакуированных из северо-западных областей – Псковской, Новгородской и Ленинградской. Только детских учреждений в Котельнич эвакуировали восемнадцать. Население города росло не по дням, а по эшелонам. Уезжали на фронт мужчины, и приезжали дети, старики и женщины. Развернули четыре эвакогоспиталя на три с половиной тысячи коек и стали жить военной жизнью: работать без выходных, получать по карточкам хлеб, голодать, получать в столовой мучную подболтку – пять граммов муки на стакан кипятку, ремонтировать танки, шить гимнастерки, вскапывать клумбы и малопроезжие улицы под картошку, капусту и свеклу. Не хватало всего. Снятым кровельным железом с дровяных сараев крыли крышу эвакогоспиталя, открученные в жилых домах водопроводные краны устанавливали в дом, где разместилась эвакуированная психиатрическая лечебница, электропроводку из районной библиотеки, дома культуры, аптеки и пивного склада сняли и поставили в здания, занятые школами и общежитиями. К тем, у кого было больше трех квадратных метров жилой площади на человека, по решению горсовета могли подселять не обеспеченных жилплощадью граждан. Собирали грибы и ягоды для нужд Красной армии и валили лес. Норма – сто кубометров на человека. Отвезут тебя в тайгу на месяц, или два, или три – и ты его валишь[94].

Со второй половины сорок четвертого года эвакуированные понемногу стали уезжать домой, и население Котельнича сократилось почти на треть – с тридцати двух до двадцати двух тысяч. В сорок девятом запустили небольшой маслозавод, а за ним и черепичный. Во всем остальном… Даже к шестидесятому году на каждого горожанина приходилось по четыре квадратных метра жилой площади. Нет, что-то, конечно, делалось. В пятьдесят втором директор одной из школ писал в газете «Ударник», что необходимо отобрать у улицы Ленина ее название и приискать ему, то есть названию, более приличную улицу. Уж больно та, что есть, нехороша – и коротка, и кончается тупиком, и проходит через мусорную свалку. Улица Кирова ничуть не лучше. Идет по оврагу, кривая и… тоже упирается в тупик.

В сорок восьмом и сорок девятом годах в Котельнич приехала еще одна палеонтологическая экспедиция. Руководил ею ученик Ивана Ефремова. Результаты были удивительными – одиннадцать полных скелетов пермских рептилий. К ученику приезжал в гости учитель. Именно там, в Котельниче, задумал он новую науку о закономерностях образования процессов захоронения ископаемых остатков организмов и назвал ее тафономией. Конечно, тут хорошо бы добавить, что там же, в Котельниче, задумал Иван Антонович романы «Туманность Андромеды», «Лезвие бритвы» и «Таис Афинская», но… чего не было, того не было. Правду говоря, и насчет тафономии есть сомнения, но… вернемся в послевоенный Котельнич, который в шестьдесят третьем году повысили в статусе – из города районного подчинения сделали городом областного.

В связи с этим уже через год заасфальтировали главную улицу – Советскую, замостили булыжником еще несколько улиц, высадили семь тысяч деревьев, кустарников и понастроили грандиозных планов по развитию города. Мечтали о строительстве завода тяжелого машиностроения с тремя тысячами рабочих и завода радиоэлектроники с четырьмя тысячами рабочих, мечтали о… Короче говоря, все вышло точно так же, как и с довоенными планами построить железную дорогу до Йошкар-Олы, новый вокзал и комбинат по переработке льна. Ну и ладно. Зато работали мебельная, трикотажная, швейная и кондитерские фабрики, маслосырзавод… Кстати, о маслосырзаводе. Он и сейчас работает. Правда, владельцы его находятся уже не в Котельниче, но колбасный сыр он делает прекрасный. Я не читал о том, что он хороший, и мне не рассказывали аборигены об этом – я просто его купил в магазине при заводе и попробовал. Сразу вспомнилось детство, длинная очередь в молочный отдел гастронома, ворох серой оберточной бумаги на весах, которой и вообще не жалели, но особенно не жалели тогда, когда с другой стороны прилавка стоял ребенок…

Из грандиозного удалась только постройка элеватора. Его начали строить на высоком берегу Вятки еще в пятьдесят третьем году. Думали, что по реке будут подплывать к элеватору баржи с зерном и по специально прорытому подземному тоннелю это зерно в вагонетках будут поднимать к элеватору, который отстоит от берега метров на сто. И построили. И элеватор, и тоннель, и даже, кажется, завезли вагонетки. Вот только потом оказалось, что никто зерно возить в Котельнич не собирается. Тем более на баржах. Тем более по сильно обмелевшей Вятке, на которой давно нет никакого судоходства. Теперь от заброшенного элеватора и особенно от подземного туннеля нужно отгонять любителей лазить там, где этого делать не следует. Впрочем, никто никого не отгоняет и при желании…

Парк пермского периода

К семидесятым годам трудами палеонтологических экспедиций из Москвы стало ясно, что по количеству окаменелых останков парейазавров на душу населения Котельнич занимает едва ли не первое место в мире. К тому времени Котельничское местонахождение окаменелых останков пермских ящеров решением Кировского облисполкома было утверждено в качестве палеонтологического памятника природы федерального значения. В девяностом году в Котельниче даже начал проводить раскопки московский палеонтологический кооператив «Каменный цветок», который создал предприимчивый московский палеонтолог Дмитрий Сумин – сотрудник Палеонтологического института еще советской Академии наук. И тут пошли находки одна интереснее другой. Оказалось, что под Котельничем кладбище не только парейазавров, но и множества останков других, более мелких ящеров и даже предков млекопитающих. Нашли, к примеру, небольших, размером с кошку, длиннохвостых рептилий, которые, скорее всего, жили на деревьях и были чем-то вроде обезьян пермского периода. Они еще откладывали яйца, но уже были теплокровными. Назвали их суминиями. Ну понятно почему, хотя в Вятском палеонтологическом музее мне говорили, что нашел скелеты суминий человек с совсем другой фамилией, но его тоже не обидели. Нашли дицинодонтов – ужасных на лицо клыкастых ящеров и добрых внутри, поскольку зубов у них не было и перетирали они свою растительную пищу деснами, а клыками лишь разрыхляли… Впрочем, суть не в клыках, а в том, что большое количество всех этих палеонтологических редкостей было вывезено кооперативом «Каменный цветок» на специализированные палеонтологические аукционы в Германии и Соединенных Штатах. Тогда же, в девяностых, на шереметьевской таможне у частного лица конфисковали два черепа парейазавра, которые вернули Палеонтологическому институту, а вот котельническому музею этих черепов, по словам знающих людей, не видать, как… Так и лежит в музее под стеклом настоящий окаменелый скелет парейазавра с приставленным к нему муляжом черепа. Муляж, правда, искусно сделан. Редкий экскурсант отличит его от настоящего[95]. Четыре года кооператив «Каменный цветок» вел раскопки в Котельниче. И все эти четыре года окаменелые останки парейазавров, суминий и дицинодонтов…

И все же. Один скелет парейазавра, тщательно препарированный, привезли в Котельнич на выставку из Палеонтологического института. Выставка вызвала такой интерес у местных жителей, что энтузиасты решили организовать в городе палеонтологический музей. Среди этих энтузиастов был… Дмитрий Сумин. Вы думали, у нас тут черно-белое кино… Нет, цветное. Вторым энтузиастом, которого, собственно, и можно считать создателем музея, был Альберт Хлюпин, принимавший самое деятельное участие в раскопках и препарировании экспонатов. Он и был первым директором этого музея. У музея оказалась трудная судьба. Первые годы он висел на тонкой ниточке энтузиазма, потом ниточку районные власти обрезали, и пришлось временно переехать в Киров, потом вернуться в Котельнич, потом музей окуклился и стал бабочкой в Кирове, а в Котельниче осталась высохшая шкурка остался филиал, совершенно не нужный районной администрации, выселившей его за неуплату аренды, которую она от собственной жадности повышала, повышала… Теперь музей живет в подвале жилого дома, который отдала ему с барского плеча городская администрация. Там не так уж и плохо, но очень сыро, и экспонаты начинают разрушаться, а потому срочно нужны деньги на специальные осушительные приборы, которых ни у районной, ни у городской администрации… Впрочем, рассказом о трудной судьбе российского провинциального музея можно удивить разве что иностранца.

В 2012 году в Котельниче открылся «Парк пермского периода», представляющий собой восемнадцать огромных муляжей мезозойских динозавров из стеклопластика, сделанных в Китае на заказ и расставленных по берегам протекающей через город речки Балакиревицы. Внимательный читатель спросит: а какое, собственно, отношение имеют мезозойские чудовища к пермским парейазаврам и дицинодонтам? Да никакого и не имеют. Просто турист к пермским ящерам вряд ли пойдет – уж очень они не авантажные. Ни циклопических размеров, ни острых зубов в три ряда… Парейазавры еще размером со свинью, а какие-нибудь перплексизавры и вовсе не больше обычной крысы. Ну кто, спрашивается, на таких пойдет смотреть… Другое дело, что сначала в парке планировались динозавры, а потом, как обещал губернатор, строительство палеонтологического музея, в котором эти пермские ящеры будут представлены непременно, а потом… губернатора посадили, и, кроме динозавров, никого в парке нет. Зато они страшно рычат из спрятанных в них динамиков, и посетителей, особенно детских, от них за уши не оттащишь.

Градообразующее предприятие в Котельниче во времена Советского Союза так и не построили. Может, это и хорошо, а не то разорилось бы оно в перестроечные времена и лежало бы теперь в руинах, а его бывшие рабочие разъезжались бы по разным городам в поисках заработка. В Котельниче, конечно, космических ракет и истребителей пятого поколения не производят, зато крышки для консервирования, пластмассовые сиденья для унитазов, теплые пижамы, трусы, плавленый сыр, детский гематоген и деревообрабатывающие станки – отменного качества. А какие местная швейная фабрика шьет куртки и пальто… Их почти в Котельниче и не продают – сразу везут в Москву, а уж там за ними очередь стоит. Короче говоря, если у вас нет теплой пижамы, износились трусы или пальто, сломалось сиденье унитаза, нечем закрыть банки с вареньями и соленьями, дети хотят гематоген и плавленый сыр, а двор завален необработанной древесиной – приезжайте в Котельнич, не пожалеете. Какие здесь делают рубительные машины и брусующие станки… пальчики отрежешь. Не говоря о станках продольной распиловки.

Если все же вам не нужны ни крышки, ни пижамы, ни брусующие станки – все равно приезжайте. Заведующая палеонтологическим музеем Наталья Спицына, если с ней договориться заранее, посадит вас в свою машину и отвезет на берег Вятки – в то самое место, где находят останки настоящих пермских ящеров. Даст вам крошечный совок[96], чтобы вы не копнули слишком глубоко, кисточку, и вы, весь искусанный комарами и мошкой, перепачканный с ног до головы красной глиной, будете там счастливы, воображая себя знаменитым палеонтологом и героем парка пермского периода, пока вас не увезут обратно.

Уже уходя из палеонтологического музея, я купил два магнитика: на одном изображена панорама Котельнича с неработающим элеватором, а на втором – динозавр, которых в этих местах никогда не было[97].

И последнее. Неподалеку от места, где находят останки парейазавров, на высоком берегу Вятки, есть круги. Не просто круги, а, как мне рассказывали местные жители, круги, оставшиеся от приземления инопланетян. Понятное дело, что теперь они заросли репейником, крапивой, лебедой и сорной травой, но если знать, где приложить к ним, например, ладонь или другую часть тела, то можно почувствовать тепло. В этих местах и снег быстрее тает, и земляника, если вырастет, то всегда слаще, чем в других, обычных местах. Не мудрено, что здесь устраивают свои слеты уфологи. Тогда, когда у них ремиссия, конечно, а не в периоды обострений.

Июль 2017

БИБЛИОГРАФИЯ

Козлов Е. И. Котельнич революционный. Котельнич, 2007. 393 с.

Зайцев О. А. Тайны седого града Котельнича. Котельнич, 2016. 152 с.

Алексеевская ярмарка в Котельниче: Сб. статей / Сост. и ред. С. Д. Большаков. Котельнич, 2006. 154 с.

Зайцев О. А. О тайнах Котельнича, мистике и причудах. Котельнич, 2017. 166 с.

Зайцев О. А. Новые тайны Котельнича. Котельнич, 2014. 158 с.

Зайцев О. А. Таинственный город Котельнич. Котельнич, 2015. 164 с.

Зайцев О. А. Котельнич и его тайны. Котельнич, 2014. 172 с.

Котельнич. Годы и люди: Сб. ст. / Сост. и ред. А. Д. Вылегжанин. Котельнич, 1993. 95 с.

Тюрин В. Н. Город Котельнич // Города Кировской области. Киров, 1968. 320 с.: ил.

Эммаусский А. В. Очерк истории Вятской земли в XVI – в начале XVII в. Киров, 1951. 72 с.

СКАТЕРТЬ АНГЛИЙСКОЙ КОРОЛЕВЫ

В Кадом я ехал из Касимова. Сначала по хорошему асфальтовому шоссе, потом по не очень хорошему, потом по плохому, потом, когда пошел грейдер в мелких, заполненных водой зубодробительных ямках, оказалось, что то, плохое, было хорошим и даже очень, потом, через два с половиной часа, за которые я проехал около ста сорока километров, показался Кадом. Не то чтобы показался издалека, как Москва на семи холмах, а так, как появляется маленький провинциальный поселок городского типа – точно гриб из-под опавшего листа. Сначала едешь по улице с частными домами, а потом… Нет, не так. Не успеваешь проехаться по улице с частными домами, как сразу же приезжаешь в центр с внушительным городским собором и крепкими, коренастыми купеческими домами, у которых, кажется, есть не только два верхних этажа – каменный и деревянный, а еще десяток подземных, и растут эти дома здесь не одну сотню лет. Насчет собора я не оговорился – он городской. Кадому пошла девятая сотня лет, и в поселки его разжаловали только в двадцатом веке, в двадцать шестом году, а до этого он был всегда городом. Правда, с екатерининских времен – заштатным, но… Начнем с самого начала.

Стража

В первый раз Кадом упоминается в Никоновской летописи под 1209 годом. Любой кадомский краевед вам скажет, что к тому времени город был уже о-го-го каким! Если и не было в нем еще кинотеатра и библиотеки, то городская баня и парикмахерская точно уже работали. Относительно того, почему город называется Кадом, существует столько версий… Одни говорят, что «Кадыма» – клич хазар к бою. Князь Святослав, разгромив хазар во второй половине десятого века, отобрал у них в качестве репараций и контрибуций этот клич и присвоил его крепости, построенной на восточной границе Киевской Руси. Другие считают, что город так назвали в честь татарского князя Кадыма. Третьи нашли в словаре Даля глагол «кадомить», означающий «ходить из дома в дом, слоняться», и бог знает почему решили, что это все о часто менявшей свое русло реке Мокше, на берегу которой стоит Кадом. Четвертые полагают, что Кадом – производное от мордовского «кадома», означающего нечто потерянное и оставленное. Понятное дело, что Кадом не потерян и не оставлен, но потеряно и оставлено Старокадомское городище, из которого мордву вытеснили славяне, и в память об этом печальном событии мордва решила назвать свое поселение Кадом. Затейливо, что и говорить. Проще всего версия пятых, а вернее, пятого, которого звали Василий Никитич Татищев. Он считал, что название города происходит от арабского «кодим», что значит «стража». И слово это принесли в здешние края камские булгары, торговавшие с местными славянами и собиравшие дань с мордвы. Впрочем, Татищев эту простую и понятную версию выдвинул еще в восемнадцатом веке. Могли ли все те, которые были после Василия Никитича, не прибавить хотя бы… Конечно, не могли.

Теперь о событии, в связи с которым Кадом был упомянут в Никоновской летописи. До прихода в те края татар оставалось еще без малого двадцать лет, и потому ни о каком сожжении и разграблении города не могло быть и речи. Для того чтобы попасть в Никоновскую летопись, кадомчанам достаточно было убить рязанского тысяцкого Матвея Андреевича. О причинах этого убийства, как вы сами теперь понимаете, историки и краеведы говорят разное. Одни говорят, что тысяцкого убили вместе с теми рязанцами, которые пришли, чтобы Кадом мордовский превратить в Кадом рязанский. Другие считают, что рязанцы под деревянным стенами кадомской крепости схлестнулись с камскими булгарами, которые совсем не собирались сокращать свою налоговую базу, отдав за здорово живешь Кадом ненасытным рязанским князьям. Третьи утверждают, что никаких камских булгар не было и в помине, а были половцы…

Так или иначе, а Кадом ко времени всех этих безобразий с рязанским тысяцким был городом. Правда, находился он не в том месте, где расположен современный Кадом, а на восемь километров выше по течению Мокши. Теперь там находится село Старый Кадом. В девяносто втором году прошлого века рыбаки со дна Мокши у Старого Кадома подняли по частям челюсть мамонтенка, которая теперь занимает почетное место в Кадомском краеведческом музее. Был мамонтенок ручным или диким, был сиротой или жил с семьей и просто потерялся, а кадомские детишки, плававшие как рыбы, затащили его в реку поиграть, и он провалился в омут – теперь уж не узнать.

В 1382 году Дмитрий Донской купил у крещеного мордовского князя Александра Уковича северо-восточную часть Мещеры, и земли, на которых стоял Кадом, стали московскими. Конечно, все было не так просто с этой покупкой – пришлось заключать отдельный договор с рязанским князем Олегом, в котором было прописано, где проходит граница между московским и рязанским княжествами.

Ко времени правления Ивана Грозного Кадом уже не одну сотню лет был городом засечной черты. Через него проходила дорога, по которой из Москвы в Астраханское ханство, в Ногайскую орду и в Заволжье ехали московские послы. Называлась эта дорога Большой Посольской. По ней же гнали табуны из Астрахани в Москву. По ней же послы возвращались обратно в Москву[98]. По ней же везли в Москву соль из прикаспийского озера Эльтон. По ней же, да и не только по ней, приходили татары. Вернее, набегали и отбегали, унося награбленное и уводя пленников. Кроме татар приходили ногайцы, приходили черкесы, приходили даже донские казаки – и всех этих любителей чужого добра надо было встретить, завести в непроходимые леса, навести на засады, капканы и ямы с замаскированными в них острыми кольями, надо было загодя, еще осенью, поджечь степь, чтобы лишить весной, в сезон набегов, свежей травы их лошадей, ну и наконец застрелить непрошеных гостей из луков с пищалями и зарубить саблями. Занимались организацией всех этих оборонительно-диверсионных мероприятий специальные люди, называвшиеся «стоялыми головами в поле»[99]. Нельзя не сказать, что среди прочих отражали все эти бесчисленные татарские и ногайские набеги местные кадомские татары, пешие и конные, давно живущие тут и частью уже принявшие православие. Они были организованы в особые татарские полки.

До самого Смутного времени засечная черта поддерживалась в полном порядке. Во время Смуты часть засек, острожков и сторожевых вышек пожгли, а что не сожгли, то разорили. Дозорные в отсутствие командиров, приказов и указаний, кто сегодня враг и откуда наступает, просто разбежались. Время было сложное – соседняя Елатьма стояла за польского королевича Владислава, а в не менее соседнем Темникове окопались сторонники Тушинского вора. В Кадоме стояли поляки и литва. Какая уж тут засечная черта… Только при Михаиле Федоровиче ее стали восстанавливать. И делать это нужно было безотлагательно, потому что крымские татары набегали на эти места весь семнадцатый век так часто, что крестьянам приходилось пахать с оружием в руках.

Мало того что Кадом был одним из звеньев засечной черты, так он еще состоял в списке городов, которые несли так называемую струговую повинность, то есть был обязан строить и отправлять струги на Дон. Расходы на судостроение раскладывались и на городское, и на окрестное население. Пришлют указ из Москвы, в котором сказано, сколько в этом году надо строить стругов, высчитает воевода сумму, необходимую для строительства, разложит ее на каждого и отправляет подьячих во все кадомские дома и окрестные деревни с селами, чтобы те собирали струговые деньги. Если кто думает, что воевода не завышал сумму строительства и не клал часть денег себе в карман… Бывало, и сами сборщики податей присваивали часть собранных денег. И земские старосты присваивали. И воеводы. Конечно, те, кто платил эти налоги, таких безобразий терпеть не желали и потому вышестоящему начальству жаловались, жаловались…

Пока Кадом исполнял роль крепости в составе засечной черты, его перенесли на то место, где он сейчас и находится. Видимо, посчитали, что новое место лучше защищено во время весенних половодий и в военном отношении выгоднее. О времени перенесения Кадома существует несколько мнений. Одни считают… Короче говоря, если все эти мнения сложить вместе и поделить, чтобы вычислить среднее, то получится, что город перенесли на новое место в период от начала двенадцатого века, еще до нашествия татар, до середины шестнадцатого века, уже при Иване Грозном, когда никакую мордву бояться было уже не нужно. На самом деле, судя по грамоте Приказа Казанского дворца, в ведении которого был Кадом при Алексее Михайловиче, перенос города произошел не ранее конца шестнадцатого века, поскольку еще в середине семнадцатого кадомчане помнили границы принадлежащих им участков в старом Кадоме. Толку, правда, от этой памяти было мало – только одна печаль, потому как все эти земельные угодья были пожалованы Старокадомскому мужскому монастырю. Помнили об этих угодьях и татарские мурзы, которым еще при Иване Грозном их раздавали за службу. Деваться, однако, было некуда. Кадомский воевода на основании указа дал монастырю бумагу, в которой говорится: «Отказано безоброчно Троицкой Старокадомской пустыни четвертная пашня и всякие угодья, как наперед того владели старокадомские помещики, мурзы и татаровя, и как преж тех мурз и татар владели кадомские посадские люди, пушкари и затинщики».

Послы русского царя

Кстати, о кадомских воеводах. Чаще всего они были из обедневших московских стольников. Воевода в Кадоме – это, конечно, не стольник в Москве и даже не полтинник, но поправить свое финансовое положение… Только не надо думать, что кадомские воеводы только и делали, что брали взятки, и вообще были медведями на воеводстве. Чижиков они не ели, а вот послами русского царя бывали неоднократно. Была такая в семнадцатом веке практика – брать из Шацкой провинции, к которой тогда был приписан Кадом, воевод и отправлять их главами посольств к иностранным государям. В 1646 году царь послал кадомского воеводу Богдана Минича Дубровского к королеве Христине в «Свецкую землю». Почти сто человек было в этом посольстве. Встретили их торжественно, с пушечным салютом. Дубровский произнес речь и поздравил шведскую королеву от имени русского царя. И кушанья подавались «на сорока осьмех блюдах», и сами блюда были искусной работы, и дорогие вина лились рекой, и никто из наших не упился и не сболтнул лишнего, и все бы хорошо, но… Христина спросила о здоровье Алексея Михайловича, не вставая с трона. Пришлось кадомскому воеводе передать королеве через толмача, что «время бы королевину величеству встать и про великого государя здоровье спросить». Толмач перевел, и Христина немедля встала и еще раз, уже стоя, о здоровье русского царя спросила.

Через два года Дубровский поехал во главе посольства в Нидерланды, а еще через двадцать лет уже другого кадомского воеводу, Богдана Ивановича Нащокина, Посольский приказ назначил своим представителем на переговорах с английским посланником. И каждый раз кадомские воеводы возвращались после дипломатической службы в Кадом. Не оставались в Москве отираться при Посольском приказе. Да и был ли в этом смысл? Приедет воевода к себе домой, в рязанскую глушь, прикажет истопить баню, напарится до полной очумелости, подадут ему стерляжьей ухи с молоками, а к ухе пирог с сомовиной, выпьет он не заморского хересу, а домашней запеканки или водки, настоянной на мещерских травах, поднимется на крепостную стену, посмотрит на тихую безмятежную Мокшу, на облака, плывущие по ней в Оку, на мужичка в заплатанном зипуне, везущего на лодке целый выводок зайцев, даст в ухо подьячему, не вовремя сунувшемуся с бумагой на подпись, вдохнет полной грудью и скажет:

– Господи, хорошо-то как!

Потом посмотрит ласково на съежившегося от страха, потирающего ушибленное ухо подьячего и добавит:

– В другой раз велю тебя, анафема, высечь. Ступай теперь. Да скажи там, чтобы наточили как следует мою рогатину. Ту, у которой тулья с серебряной насечкой. И пищаль пусть вычистят, а то еле пищит. Завтра на медведя пойду.

И о толмачах, раз уж о них зашла речь. Среди кадомских татар были целые династии потомственных толмачей. Состояли они при посольствах в Крым, в Астрахань, в Казань и в Порту. Толмач мог попасть в плен, умереть или состариться, и тогда на его место брали такого же кадомского татарина или он сам просился на эту должность при Посольском приказе. Вот вам и медвежий угол.

Вернемся, однако, к набегающим крымским татарам, ногайцам и черкесам. Тревожили они эти края до сороковых годов восемнадцатого века, и только после заключения мира с Турцией при Анне Иоанновне кадомский край из прифронтового стал тыловым, а при Петре Первом все засеки еще были, что называется, в рабочем или боевом состоянии.

По пять алтын и полторы деньги

Надо сказать, что при Петре Алексеевиче даже мирная жизнь проходила в боевом состоянии. В тысяча семьсот восьмом году был объявлен набор с десяти дворов по одному человеку на строительство Петербурга, Таганрога и Азова. В том же году Петр приказал выслать из Шацкой провинции, а значит, и из Кадома, всех «виноватых баб и девок», которых определяли в работу на полотняных и прядильных заводах. Покоя не было никому. Через шесть лет кадомскому воеводе Кошкарову было велено собрать всех дворянских недорослей старше десяти лет на смотр к губернатору, с тем чтобы определить их пригодность к службе и тех, кто окажется годным, отправить в военную канцелярию. Кошкаров… почти год «ни о чем не пописывал и оных недорослей никого не высылал». Петр Алексеевич написал Кошкарову еще одно письмо, в котором предписывал «тотчас донести и прислать таких ослушников список, а за такое их ослушание поместья и вотчины отписывать на великого государя». Теперь уже велено было всем дворянам от десяти до тридцати лет явиться на смотр в Петербург, в сенат. Петр, прекрасно понимая, что и тут найдутся желающие уклониться от призыва, прибавляет: «…кто до марта месяца не явится и кто на такого известит, оному все его пожитки и деревни отданы будут, какого бы оной низкого чина ни был, или хотя слуга оного, без всякого препятствия».

Все эти письма Кошкарову писал не какой-нибудь третий секретарь одной из сенатских коллегий, а сам царь, для которого не существовало мелочей. К примеру, велено было Кошкарову отослать в Петербург самых лучших кузнецов. Не на время, а насовсем. Можно себе представить, как обрадовался этому указу Кошкаров, не говоря о кузнецах и их семьях. Мало того, Петр требует, чтобы воевода для уезжающих собрал командировочных по две деньги со двора. И чтобы Кошкаров, не дай бог, не схитрил и не отобрал кузнецов поплоше, прибавляет: «А ежели выбранные кузнецы будут в делах своих плохи, выбравшие их за несмотрение будут лишены всех своих движимых имений и чести с жестоким истязанием». Вряд ли Кошкаров имел сомнение насчет неотвратимости лишения чести и жестокого истязания.

Без наказаний не обходилось. Да и как было без них обойтись… К примеру, предписывает царь Кошкарову, чтобы кадомские купцы «отпустили в Санкт-Петербург на продажу за море без умедления нынешним зимним путем» пеньку и юфть. Тем более что задаток купцы уже за них взяли. Купцы, конечно, отпускают, но… поставляют гнилой товар. Заморские партнеры бессовестных кадомских купцов пишут жалобу Петру Алексеевичу – и всех, кого Кошкаров смог по этому делу поймать, ссылают по царскому указу в каторгу навечно, а тех, кто «сыщется в таком воровстве после, и таковых казнить смертью»[100].

Посылкой кузнецов в Петербург дело не ограничилось. В тысяча семьсот двадцатом году было велено собрать с каждого двора по пять алтын и полторы деньги на «строение по Неве реке изб», да налоги с рыбных ловель, да с мельниц, да с пустошей и сенных покосов, да с воскобоен, да с торговой бани, да с найму подвод, да с меду и куньего меха пошлин, да подушные налоги с монастырских и помещичьих крестьян, со служилого чина, с попов, со служилых, дворовых и деловых людей, да с малолетних, которым десяти лет не исполнилось… При Анне Иоанновне умудрились обложить налогом даже личные бани, с которых полагалось платить рубль в год.

При таких поборах население стало разоряться, и крестьяне из деревень в окрестностях Кадома попросту разбегались, чтобы не платить недоимки. Бежали на Дон. Оставшиеся должны были платить за тех, кто убежал, а потому бежали даже богатые крестьяне. Власти, понимая, что по-хорошему недоимки им не получить, присылали для их сбора по-плохому специальные воинские команды. Жители Кадома и окрестных деревень этим командам, мягко говоря, не радовались. В 1754 году отряд по налоговой разверстке прибыл в Кадом и пытался арестовать бургомистра, чтобы отдать его под следствие. Не тут-то было. Один из ратманов собрал три сотни человек с дубьем, которые пришли к зданию воеводской канцелярии и бургомистра отбили. Бургомистр отказался пойти на расспрос в канцелярию. Вахмистр, командовавший воинской командой, писал в отчете начальству: «…не пошел и с немалой дерзостью и необычайным криком так сердцем своим опалился, что говорил: „Мы де вас и преж сего таких приезжих видели и с ними поступали по своему кадомскому обыкновению, да и ты, де, присланный, не дождися того, чтоб и тебя по шее отсюда не выбили. А ежели де ты под неволю захочешь меня взять, то хотя и с ротой прислан будешь взять, не дамся“».

Бежали не только от налогов. Бежали от рекрутчины. Отсиживались в лесу, пока не отрастали обритые волосы. Плели лапти и рогожи, вили веревки, а потом обменивали все это на хлеб и другие продукты у приезжавших в лес крестьян. Кто-то из беглых уходил на Дон и там работал поденщиком у казаков, кого-то прибирали к себе местные помещики для разных темных дел, а кто-то собирался в разбойничьи шайки. Весь восемнадцатый и первую половину девятнадцатого века по дорогам близ Кадома трудно было проехать, чтобы не попасть в руки грабителей. Правду говоря, в этих глухих местах, в этих дремучих лесах разбоем занимались и до восемнадцатого века. По кадомским лесам разгуливали шайки разбойников. Численность некоторых из них достигала сотни человек. Летом они плыли по Мокше на многочисленных лодках и грабили окрестные села, сельские церкви, монастыри, кабаки, таможни и помещичьи усадьбы, а зимой выезжали на разбой в обозах, в которых иногда было до семидесяти подвод. Властей не боялись – грабили «дневным разбоем». Да и как было бояться властей, которые посылали против них воинские команды, состоящие большей частью из отставных солдат и инвалидов. Правда, со стариками бандиты вели себя благородно – отберут ружье и отпустят домой. Но перед тем как отпустить, высекут для острастки. В одном из сел не только ограбили церковь, но и заставили священника окропить святой водой свои лодки.

Мало-помалу в Кадомском уезде разбой сделался таким выгодным предприятием, что им занялись все сословия, включая священнослужителей. В селе Богданово Кадомского уезда священник Макарий и его дочь прятали у себя дома разбойников и награбленное. Три сына Макария грабили окрестные села, поместья в соседнем Шацком уезде и плывшие по Мокше лодки. Из этих трех только один был беглым рекрутом – остальные два были священниками. Кадомский купец Волков ограбил двух женщин и был приговорен «к наказанию кнутом и к вырезанию ноздрей до кости».

Дело дошло до того, что и кадомские дворяне подались в разбойники. Отставной прапорщик Маматказин с пятью сообщниками ворвался в дом капитана Шишова, когда тот был на службе, и вынес из дома шкатулку с тысячью рублями золотом. Еще и избил домочадцев капитана. Крестьяне князя Беглова из деревни Еромчино Кадомского уезда с дубьем… Кадомский купеческий сын Шветчиков с дворовыми людьми, вооруженные ружьями, рогатинами и кистенями…

Пуще всех лютовали разбойничьи шайки, в которых были атаманшами местные помещицы – княгиня Енгалычева, коллежская регистраторша Моисеева и вдова кадомского помещика Февронья Разгильдеева[101]. Эти разбойницы не только приказывали своим людям грабить, но и сами активно участвовали в грабежах и избиениях несчастных жертв. Нападали на всех без разбору. В сохранившихся в Тамбовском историческом архиве документах есть жалобы на Енгалычеву от дворового человека кондуктора инженерного корпуса Савельева, который показал, что разбойница «била их дубьем смертным боем, и сняли с них господских денег 15 рублев, да шубу новую, цена 2 рубля, кушак новый верблюжий, цена 30 копеек, да шапку с рукавицами, цена 50 копеек. И стали мы от тое лютости едва живы, а наижесточае бил нас княжин дьячок села Матчи Силантий Семенов». Фамилия дьячка из села Матчи встречается и в жалобе дворянина Веденяпина, которого нужда заставила по дороге из Елатьмы в свое имение остановиться на ночлег в селе Большое Никиткино Кадомского уезда у дворянки Чурмантеевой. «И в то число, – писал Веденяпин, – в полночь к оной вдове Чурмантеевой приехала воровски М. А. Енгалычева с людьми своими и со крестьяны из села Матчи попом Семеном Акимовым да церковником Силою Семеновым, и связав меня, били смертно и топтали и денег семьдесят рублев моих отняли, и лошадь мерина гнедова отняли ж…»

Дело кадомского помещика отставного драгуна князя Алексея Мансырева и вовсе из ряда вон. Князь был в гостях, когда на него напали люди неукротимой Февроньи, ограбили, отняли лошадей, экипаж и теплые вещи. Ну это бы еще полбеды. Беда была дальше. Разбойники связали и привезли князя в дом своей атаманши, которая стала его бить по щекам и таскать по полу за волосы. Этого ей показалось мало, и она приказала зашить князя в рогожный куль, что и было немедля и с охотой исполнено ее людьми. Бог знает что случилось бы дальше с отставным драгуном, если бы староста Разгильдеевой этот куль не распорол. Тогда Февронья решила князя опоить. Принесла два графина вина и насильно заставила его выпить их содержимое. Пьяного Мансырева посадили на лошадь, и староста ударил ее цепью. Лошадь понесла и сбросила князя[102].

Надо сказать, что нравы кадомских печенегов обычных жителей Кадома и уезда, не занимавшихся разбоем на большой дороге, не сильно отличались от нравов тех, которые им занимались. Кадомские купцы славились буйным и необузданным нравом. Один выгнал из Преображенской церкви священника и не поленился все церковные двери закрыть на свои замки, другой любил пригласить полный дом гостей, а как те придут, то вместо водки и закусок потчевал их палками, розгами и таскал за волосы, третий так искусал за нос и щеки четвертого, что тот вынужден был обратиться в городскую ратушу для того, чтобы его укусы освидетельствовали и привлекли обидчика к ответу.

Встречались и совсем дикие случаи. Князь Енгалычев пригласил к себе в гости дворянина Петра Малахова и налил ему большой стакан водки. Такой большой, что Малахов понял, ему все не выпить, – и отказался. Тогда Енгалычев обиделся и вылил водку из стакана на голову Малахова. Ну кабы этим дело ограничилось, то оно бы и ничего, но это, как оказалось, был лишь первый акт драмы, которая мгновенно превратилась в трагедию. Во втором акте Енгалычев поджег облитые водкой волосы Малахова. От этого, как писал в жалобе потерпевший, у него «волосы на голове догола все погорели и лицо все, тако ж и глаза от того повредились, и руки позжены, и едва… показанной Енгалычев затушил сам шубною полою».

Девять лет Енгалычева искали, чтобы наказать. Девять лет посылали за ним нарочных из уездной канцелярии, но никак не могли застать дома – то он на охоту уедет, то на рыбалку, то в деревню следить за тем, как идет сенокос, то к соседке чай пить, то в баню, то в… Бывало, и нарочные заблудятся в полутора кадомских улицах и придут не к тому дому. Постоят разиня рты, почешут в недоумении затылки, да и пойдут обратно в канцелярию. Еще и в кабак по пути завернут.

Нельзя сказать, что власти не реагировали на разгул воровских шаек в Кадомском уезде. На главных дорогах и разъездах стояли вооруженные пикеты, по Мокше плавали на лодках патрули, жителей призывали покрепче запираться на ночь и держать в доме оружие, а люди богатые не передвигались по уезду иначе как в сопровождении специально нанятой вооруженной охраны. Для помощи в поимке преступников присылали из других городов крупные воинские подразделения. Однажды прислали целый донской казачий полк, и «…те донские казаки делали озорничества, ознобляли народ на морозе и забивали многих плетьми и саблями до смерти». Вот такие тогда были озорники…

И все же к середине девятнадцатого века разбойничьих шаек в Кадомском уезде стало куда меньше. То ли это произошло по причине интенсивного освоения сельскохозяйственных угодий, то ли от развития ремесел и, вследствие этого, занятости делами, то ли оттого, что налогов стали платить меньше, то ли от общего умягчения нравов… В 1867 году губернские статистики в отчете писали: «Жители Кадома отличаются простотою нравов, ведут жизнь скромную, убийств и грабежных случаев не было».

Вернемся, однако, в восемнадцатый век. Было бы несправедливо говорить, что он прошел в Кадоме и окрестностях под знаком разбоя на большой дороге. В 1766 году кадомское купечество и мещанство писало наказ своему выборному купцу Рожнову, который должен был его отвезти в Петербург в Уложенную комиссию. Пунктов в этом «Наказе» было всего восемь. Среди прочего кадомское купечество просило запретить дворянству торговать. Совсем запретить и «ни под каким видом в торги и откупы, касающиеся купеческой пользы коммерческие промыслы не вступать, дабы купечеству подрыва и помешательства не чинили». Не хотело кадомское купечество и мещанство конкурентов. Хотело, чтобы им разрешили иметь крепостных. Конечно, купечество понимало, что вряд ли им разрешат, но вдруг… Просили выселить из города пушкарей, которые именовались однодворцами. Пушкарями они уже сто лет не были, а вот торговлю кое-какую как однодворцы могли иметь и имели – и были купцам не то чтобы поперек горла, но… Бывших пушкарей, кстати, выселили в новую слободу за город и не дожидаясь указа из столицы. Еще просили, чтобы купцам убавили срок на выборной должности бургомистра и ратманов с пяти до трех лет. Уж очень мешала должность бургомистра или члена городского магистрата купеческим делам… Нет, теперь такое представить решительно невозможно. И еще одна просьба была у граждан города Кадома – освободить от подушного оклада всех немощных и уродов. Куда там освободить… Хотя бы подлечить… При Екатерине Второй в Шацкой провинции был всего один лекарь, который проживал в Шацке, за сто сорок верст от Кадома, и в Кадом носа не казал. Вот купцы в «Наказе» и писали: «От оного лекаря никакой пользы кадомские купцы не получают, да и оной лекарь никогда в Кадоме не бывал».

Через пять лет после жалоб на отсутствие городского врача в Кадом пришла чума. Через год чума ушла, но вместо нее пришел массовый конский падеж. Еще через год, вместо пошедшего на убыль конского падежа, в Кадомский уезд пришли пугачевские отряды. Кадомский воевода Зенбулатов, узнав о приближении бунтовщиков, мгновенно исчез из города в неизвестном направлении, а его заместитель Сомов отправил в соседний Шацк гонца с запиской, в которой дрожащей рукой писал, что «кадомское купечество и ратуша подозрительны, к защите города ненадежны и бунтуют». Зря он так о купечестве. Из кадомских купцов только один Трофим Евсеев «самоохотно» оказался среди сторонников Пугачева. За что и был сначала приговорен к смертной казни, а потом помилован, закован в железа и отправлен в Оренбург, в каторжные работы. Зато кадомских пономарей оказалось среди повстанцев целых два. Эти приняли активное участие в грабежах помещичьих усадеб, монастырей и стекольного завода купца Коржавина. Один из этих пономарей – Савватий Марков – еще и именовал себя «царским офицером». Впрочем, до взятия пугачевцами Кадомской крепости дело так и не дошло.

Гусяны, мокшаны и дощаники

В 1779 году Кадом стал уездным городом Тамбовского наместничества. Городу дарован был герб, на котором «в зеленом поле два положенные крестообразно молотила». Кадомские поля, конечно, урожайностью не славились – чернозема там нет никакого, одни суглинки, но в Кадом из Тамбовской и Пензенской губерний осенью и зимой свозили в купеческие и государственные амбары хлеб, а весной отправляли в Москву и Петербург. Ну а из Петербурга, даже если посмотреть на Кадом в сильную подзорную трубу, ничего, кроме хлебных амбаров и каких-то крошечных, величиной с муравья, купцов и мужиков с мешками на спинах, снующих возле этих амбаров, не видно. Не изображать же на гербе амбары и этих муравейных мужиков с мешками. Вот и…

И все же прогресс не обходил Кадом стороной. В 1780 году кадомский городничий князь Маматов приказал снять первый план города «в целях соблюдения порядка в расположении строений». В городе поставили будки, поместили в них усатых будочников, учредили караулы, запретили стрелять из ружей и спускать с цепи собак. И это не все. Солодовни и кузницы вынесли за город. И наконец, городские власти решили навести порядок среди беспризорных свиней, разгуливавших во множестве по улицам города. Для них назначили специальных пастухов, которые… Бог знает что эти пастухи делали со свиньями – то ли уговаривали их разойтись по домам, то ли нещадно секли хворостинами, не переставая при этом уговаривать, то ли отводили на штрафные стоянки и потом заставляли хозяев втридорога оплачивать их содержание за счет города.

Развивалась и промышленность. В уезде были разведаны запасы железной руды, и братья Баташевы в середине восемнадцатого века купили здесь землю, крестьян и построили железоделательный завод с домной для выплавки чугуна. Вслед за ними еще два брата, князья Репнины, тоже построили железоделательный завод. Репниным землю и крестьян покупать не пришлось – они в этих местах владели ею давно. Правда, в 1776 году князь Петр Иванович, бывший обер-шталмейстером, генерал-аншефом и действительным камергером, которого все эти домны, молоты, горновой камень, флюсы и чугуны отвлекали от интриг при дворе, уговорил брата продать завод и родовые земли в Кадомском уезде братьям Баташевым. И продал за восемьдесят тысяч рублей. Баташевы так энергично скупали окрестные земли и строили на них заводы, что к концу восемнадцатого века у братьев в Мещере было девять заводов, производивших несколько десятков тысяч пудов железа. Вывозили его в Петербург, Нижний, Москву и продавали на местных ярмарках. Зимой везли на подводах, а летом – по Мокше и Оке на гусянах, мокшанах[103] и дощаниках, которые местные умельцы строили тут же.

Судостроением здесь занимались давно. Надо сказать, что инструмент у судостроителей издревле был один – топор. Отходов при таком способе производства было не море, но река. Еще и побольше Мокши. Петр Первый когда еще обязал местных жителей строить водяные мельницы, на которых можно было бы не только молоть зерно, но и пилить доски. Местные жители на слова Петра Великого… внимания не обратили. В 1764 году уездная канцелярия вменила в обязанность жителям покупку ручных пил. Местные жители на это вменение в обязанность… не обратили внимания. Тогда за постройку «топорных» судов решили накладывать штрафы и сами суда уничтожать. Только после постройки местными купцами прямо на пристанях по Мокше и ее притоке Ваду пильных заводов местные жители согласились не то чтобы зарыть топор войны, но хотя бы заткнуть его за пояс.

Что же до промышленности, то кроме ковровой фабрики князей Енгалычевых, продукция которой шла в обе столицы и продавалась на ярмарке в Нижнем, их же суконной фабрики, стекольного завода полковника Бобрыкина, сдаваемого им в аренду какому-то московскому купцу, и винокуренного завода купца Муханова прибавить к металлургическим заводам Баташевых почти и нечего. Нет, конечно, можно учесть крошечные свечные заводики светимостью в сорок или шестьдесят свечей в год, разные салотопни, красильни холста, называвшиеся кирпичными заводами сараи, в которых обжигали кирпичи, самогонные аппараты отдельных обывателей, плетение лаптей, заготовку грибов, ягод, вязанье носков, квашение капусты и пение печальных песен при лучине, но мы этого делать не станем.

За штатом

В 1787 году Кадом перестал быть уездным городом, и началась его заштатная жизнь. Тотчас же осмелели свиньи, которые стали разгуливать по Кадому так, точно это не город, хоть и заштатный, а вовсе деревня. Обыватели стали просыпаться по утрам на полчаса позже, а потом и на час. Была упразднена уездная канцелярия, и оба писца – старший и младший, – оставшись без работы, запили горькую. Количество убитых мух в пересчете на одного обывателя увеличилось буквально за какой-нибудь год в три с лишним раза. И это не считая пойманных, но отпущенных. Не говоря о клопах. Русская уездная жизнь страшна тем, что живи ей хоть сто, хоть двести лет – все равно ни до какого будущего не доживешь. Как ни изворачивайся, как ни вытягивай шею вперед, как ни оглядывайся назад – все равно ничего, кроме настоящего, не увидишь.

В войне двенадцатого года кадомцы приняли участие в составе народного ополчения Тамбовской губернии, к которой тогда был приписан Кадом. Пока его собирали, пока покупали ружья, сапоги, валенки, армяки и суконные шаровары, пока меняли гнилое сукно на хорошее, пока схваченные за нечистую руку купцы, тряся бородами и крестясь, клялись, что черт попутал, что сукно и сапоги были самого отменного качества, что, видно, от сырости или от мышей, не говоря о моли, которая сожрала без остатка валенки… остатки армии неприятеля и сам Бонапарт сумели переправиться через Березину.

Все же в заграничных походах кадомцы успели принять участие. В пятнадцатом году ополченцы вернулись домой и привезли трофейного шампанского, шарманок, кашемировых шалей, женских тюрбанов на восточный манер, шляпок с атласными лентами, сшитых по последней парижской моде, и таких бесстыжих полупрозрачных кисейных платьев, что кадомские дворянки и купчихи просто вырывали их друг у друга из рук, чтобы… нет, не примерить, боже упаси, но… может быть… снять выкройку и сшить точно такое же, но муаровое, а лучше шерстяное, с завышенной талией и закрытой наглухо грудью, длинными рукавами, опушкой из беличьего меха… Одним словом, что-то вроде салопа, чтобы зимой, когда ударят морозы…

Девятнадцатый век прошел в Кадоме, как проходят века и даже тысячелетия в заштатных городах наших провинциальных губерний. Все те же винокурни, салотопни, торговля лесом, свечные и стекольные заводики производительностью десять рюмок и две бутылки в месяц каждый, те же кустари с деревянными ложками и лаптями, те же грибы, ягоды, квашеная капуста и квашеная капуста с клюквой и антоновскими яблоками, лещи, караси и налимы, пойманные в Мокше, те же печальные песни при лучине… Кстати, о лещах. В Кадоме, в дни, когда нерестился лещ, запрещали колокольный звон. Даже тогда запрещали, когда дни нереста совпадали с Пасхой.

В двадцать четвертом году, незадолго до смерти, приезжал, а вернее, проезжал через Кадом по пути из Тамбова в Пензу Александр Первый. Угощали его, конечно, не карасями, а разварными стерлядями, которые, надо заметить, до сих пор водятся в Мокше[104], и рябчиками из окрестных лесов. Когда спустя тринадцать лет через Кадом проезжал цесаревич Александр Николаевич, его тоже угостили стерлядями и рябчиками. Проезжай сейчас через Кадом… Впрочем, теперь государи через забытые богом поселки городского типа не ездят, а стерлядь и рябчиков им привозят по месту жительства.

В тридцатых годах в Кадоме дважды свирепствовала холера. Как раз тогда, когда Пушкин дописывал в Болдине «Евгения Онегина», в Кадоме, в окрестных селах и деревнях хоронили умерших от морового поветрия. Первый врач появился в Кадоме только после отмены крепостного права – в шестьдесят четвертом году. Впрочем, появись он раньше… В соседней Елатьме уездное начальство в разгар эпидемии тридцатого года докладывало в Тамбов, что в селе Богоявленский Погост «ныне… выстроен балаган, в котором всегда находятся два караульных, которые беспрерывно жгут навоз». Это, думается мне, все, что нужно знать о провинциальном здравоохранении первой половины девятнадцатого века в России.

В 1839 году в Кадоме открыли первое учебное заведение – приходское училище. Кадомский городской голова Буренин пожертвовал для него свой дом. Кадомское городское общество обязалось каждый год выделять училищу тысячу сто рублей. Об открытии училища даже писали в «Тамбовских губернских ведомостях». Учили детей четырем предметам – арифметике, Закону Божию, чтению и письму. Четверть века прошло после открытия училища – и власти открыли в нем класс для девочек. Приняли в этот класс десять девочек восьми и девяти лет. Ну а женскую гимназию в городе построили только в тысяча девятьсот пятом году. И все это при постоянном росте количества салотопен, лесопилен, лаптей и квашеной капусты с клюквой на душу населения, свечных и кирпичных заводиков, каждый из которых был мощностью в один домик кума Тыквы в месяц, и печальности песен, которые пели при лучине. Ко времени отмены крепостного права в заштатном Кадоме было почти девятьсот домов и семь с половиной тысяч жителей. Это… обидно, потому что в соседних уездных городах Шацке и Темникове, который к тому же был уездным городом для Кадома, населения и домов было меньше. Дает, к примеру, уездный предводитель дворянства ежегодный был, а ты бросай все и езжай к нему за тридевять земель в Темников, вместо того чтобы просто выйти из дома и пройтись… Впрочем, пройтись по улицам Кадома было не так просто, если ты не в сапогах. Улицы были немощеные. Домовладельцы, каждый перед своим домом, гатили их хворостом. Вот и пробирайся по этому хворосту. Особенно под вечер, когда фонари… Хотя какие фонари… откуда…

Не все, однако, было так плохо. По данным Тамбовского губернского статистического комитета, в Кадоме в первой половине шестидесятых годов позапрошлого века проживало семь живописцев. И это при том, что кузнецов было всего шесть! Не говоря о портных, которых было всего десять. И это не все. В конце девятнадцатого века зародилось в Кадоме и уезде такое, чего не было нигде. И сейчас нет нигде, кроме Кадома…

Кадомский вениз

Впрочем, тут надо все по порядку. О том, что в Рязанской и Тамбовской губерниях много мест, где плели и плетут кружева, известно всем. Плетут здесь на коклюшках, как плетут и в Вологде, и в Балахне, и даже в какой-нибудь Бельгии. И в Кадоме и в окрестных деревнях и селах тоже плели – кружевные салфетки, полотенца и скатерти, которыми наши бабушки так любили украшать буфеты, комоды, этажерки, столы и диваны. Те самые кружевные салфетки, которые нас приучили не любить и считать символами мещанского быта. В конце девятнадцатого века еще никто не знал и даже не догадывался об этом символизме. Именно тогда кадомская помещица Мария Александровна Новосильцева стала скупать у местных рукодельниц эти кружева. В своем имении Муханово близ Кадома она организовала пункт приема кружев. В те годы как раз случился неурожай, и крестьянки охотно продавали кружева, которые никто и никогда у них не покупал. Поначалу Новосильцева и не ожидала никакой прибыли от покупки этих кружев – это была скорее благотворительность, чем коммерческое предприятие. Однажды Новосильцева зашла в дом к одной из жительниц Кадома и увидела на комоде красивую кружевную салфетку, вышитую неизвестным ей способом. Оказалось, что вышивка эта сделана иголкой и умению так вышивать хозяйка дома училась у матери, а мать у бабушки, а бабушка… Новосильцева не стала ждать рассказа о прабабушке, а немедля пригласила мастерицу и ее сестру, которая тоже умела так вышивать, к себе в имение и определила их наставницами крестьянских девочек, уже обучавшихся мастерству вышивания. Так началась кадомская игольная вышивка, не похожая ни на какую другую. Называется она «кадомский вениз». Почему «кадомский», понятно, а вот почему «вениз», объясняет другая история, больше похожая на легенду.

Царь Петр желал, чтобы его придворные были одеты по последней европейской моде. Эта самая мода предполагала наличие кружев в туалетах женщин и мужчин. Какие у нас были кружева к началу восемнадцатого века… Представьте себе, к примеру, думного боярина в кружевах или стрелецкого полковника… Нет, лучше не представлять. Впрочем, Петр не занимался умственными построениями – он просто приказал привезти специально купленных венецианских кружевниц в Кадом, где они должны были обучить монахинь местного монастыря кружевоплетению. Царь любил, когда монахи и монахини заняты производительным трудом. Он и вообще считал, что молиться они должны в свободное от работы время. Короче говоря, кружевницы приехали и увидели Кадом… Сначала-то они ехали по дороге, по обочинам которой росли дремучие мещерские леса и в кустах сидели соловьи-разбойники, потом… Нет, этого даже и представить себе невозможно – еще месяц назад вы катались на гондолах по каналам, слушали концерты Вивальди, веселились на карнавале, пили горячий шоколад или венецианский кофе с коньяком и сливками, угощались венецианскими пирожными – и вдруг дремучие леса вокруг, монастырь, похожий на тюрьму, мужики, похожие на медведей и пьющие водку из колодезных ведер, сами медведи, играющие на балалайках, монахини с постными лицами… Первые кружева, сплетенные венецианскими кружевницами в Кадоме, были мокрыми от слез, а потом дело пошло, потом мужики, которые поначалу казались такими дикими… потом водка… потом балалайки… Нет, не так. Потом монахини, освоив секреты венецианского кружевоплетения, превзошли его и сочинили, как композитор сочиняет сонату или симфонию, выращивая ее из маленькой мелодии в несколько нот, неповторимое игольчатое кружево, кружевное Фаберже, которое…

Впрочем, я увлекся легендой и забежал вперед. В конце девятнадцатого века и в начале двадцатого кадомская вышивка еще только начиналась и делала первые неуверенные стежки. Вернемся в Кадом того времени и посмотрим на… торговлю лесом, винокурни, салотопни, воскобойни, квашеную капусту, лапти, стерлядь, лещей, карасей и налимов. Куда от них денешься… Возле Кадома, в Большом Лунине и Сидоровке, делали ушаты, кадки и лохани. В селе Старый Кадом и вовсе плели из ивовых прутьев корзины и кошелки. Плели при свете лучины и пели песни, печальнее которых… Впрочем, прогресс все же был. Лапти, к примеру, стали плести левые и правые, а не одинаковые, как раньше. В селе Ермишино к началу двадцатого века было уже пятьдесят семь гвоздилен! У помещицы Новосильцевой, кроме светелки, где обучались кружевницы, был винокуренный завод, и работал он не по старинке, используя в качестве сырья рожь, а картофель, но… улицы все равно были немощеные.

Только в тысяча девятьсот двенадцатом году, когда в Кадоме было уже более тысячи домов, уездное земское собрание упросило губернскую управу выделить городу денег, чтобы хворост заменить на булыжную мостовую хотя бы на части главной улицы. И даже с немощеными улицами Кадом был самым крупным городом в уезде – в нем проживало чуть более девяти тысяч человек, а в уездном Темникове – всего восемь тысяч. В тринадцатом году базар в Темникове дал сборов семьсот рублей, а в Кадоме – две тысячи! Обидно, что и говорить… И это не все. В начале прошлого века в городе были три церковно-приходские школы, гимназии… правда, население просило у властей, чтобы в школах, кроме грамоты, от которой, если честно, в повседневной кадомской жизни было толку мало, открыть ремесленные классы, чтобы детей научить какому-нибудь ремеслу. В тысяча девятьсот третьем году в городе открыли целую ремесленную школу. Рядом с городом, в селе Куликово, работала школа-мастерская, которую содержал помещик Селезнев на проценты с капитала. Выходили из школы кузнецы и слесари. И такие это были слесари и кузнецы, что их работы получали почетные дипломы на Нижегородской выставке, похвальные листы на Тамбовской и как-то раз удостоились бронзовой медали на всемирной Парижской выставке. На работу они устраивались, как правило, в крупных промышленных центрах.

Городские власти не жалели денег на народное образование. В одиннадцатом году расходы на него составляли треть бюджета Кадома. Тогда еще не знали, что большевики назовут это ликбезом и запишут себе в послужной список. В тринадцатом году в городе открылась школа кружевниц. Еще через два года при школе появилось общежитие, и в нее стали принимать девочек из окрестных сел и деревень. Попечительницей была дочь Марии Александровны Новосильцевой – Мария Юрьевна Авинова, написавшая в тринадцатом году книгу о развитии кустарного дела в Кадоме[105]. Авинова открыла в Кадоме «пункт женских рукодельных работ», с которым сотрудничало до девятисот местных крестьянок. Кружевные изделия поставлялись заказчикам в Москву, Петербург, Киев и Лондон. В Лондон, а не в Темников. В год их вырабатывалось почти на восемнадцать тысяч рублей. Уже в десятом году завоевана первая бронзовая медаль на Моршанской сельскохозяйственной выставке, через год на той же выставке – большая серебряная медаль, еще через год – золотая. В том же году получена золотая медаль на Тамбовской сельскохозяйственной выставке, а в тринадцатом году кадомские кружевные изделия удостоены золотой медали уже на Всероссийской кустарной выставке.

Пункт Авиновой проработал пять лет – до восемнадцатого года – и был коммерчески успешен. Самое удивительное, что отечественные заказчики требовали кружев, вышитых по западным образцам, а заграничные заказчики – по отечественным. Хотя… это и не удивительное вовсе.

Перед самой Первой мировой Кадом полюбил чтение. Земское «Общество по устройству народных чтений» стало устраивать народные библиотеки, сельские читательские пункты, закупать для них по льготным ценам волшебные фонари и диапозитивы. В Кадоме работала городская публичная библиотека имени Пушкина, открытая еще в 1868 году. Там выступали с лекциями местные учителя, врачи, агрономы и священники. Это было время, когда местная интеллигенция была полна надежд услышать уже завтра ангелов, увидеть все небо в алмазах, увидеть, как все зло земное и все страдания… Никто тогда и не догадывался, что вместо неба в алмазах большевики покажут им небо с овчинку.

Шестьдесят тысяч пудов семечек

Советская власть пришла в Кадом лишь весной восемнадцатого. Поначалу думали, что обойдется, – железная дорога шла от Кадома далеко в стороне, обычные дороги… знаем мы, какие у нас обычные дороги. Леса глухие, городок маленький, заштатный, экспроприаторов кот наплакал. Такие обычно не нужны никакой власти – ни старой, ни новой. Но… не обошлось. В марте на общегородском митинге избрали ревком и Совет депутатов, председателем которого стал какой-то бывший матрос. Совдеп сразу стал реквизировать у купцов дома и все, что в этих домах было. Создали женотдел и возглавили ликвидацию неграмотности. Распахали луга под просо и стали налаживать снабжение продовольствием населения. Не забывая, конечно, о нуждах пролетариата в обеих столицах. Так наладили, что уже к лету того же года в городе начались волнения и на центральной площади собралась толпа, выкрикивающая антисоветские лозунги. Бывший матрос, недолго думая, вызвал на подмогу из Темникова отряд конных красноармейцев. Командир этого отряда, недолго думая, установил на балконе горсовета пулемет и дал несколько очередей над головами. Толпа тоже решила долго не думать и быстро разбежалась. Зачинщиков волнений, а заодно и нескольких купцов посадили в подвал дома с пулеметом на балконе и потом, чтобы не выпускать просто так, взяли контрибуцию. Больше контрреволюционных выступлений в Кадоме не было.

Осенью того же года в городе праздновали первую годовщину революции. Пел объединенный хор школьников. Бедным по решению новых властей раздали реквизированное у буржуазии белье. Устроили обед на три тысячи человек и на каждого обедающего выдали по полфунта мяса и хлеба. Надо полагать, что и мясо с хлебом для праздничного обеда тоже предоставила буржуазия. Недели за две до обеда уездная продовольственная коллегия обратилась к населению с призывом собрать картофель в подарок голодающим Москвы и Петрограда. Может быть, именно поэтому в меню праздничного обеда картофель не вошел.

Уже было говорено, что рожь, не говоря о пшенице, в тех местах растет плохо, а потому продовольственный комитет Тамбовской губернии выделил в девятнадцатом году для Темниковского уезда, к которому тогда был приписан Кадом, пятьдесят тысяч пудов зерна. Не просто так выделил – за выданный хлеб необходимо было поставить Красной армии двадцать тысяч пудов мяса, триста тысяч пудов сена, сто тысяч пудов картошки и шестьдесят тысяч пудов семечек. И это не все. Красной армии нужны были красноармейцы, чтобы грызть все эти семечки. Их брали из расчета от десяти до двадцати мужчин в возрасте до сорока лет от каждой волости. Их брали, а они дезертировали…

Не хватало топлива. Уездный Совет рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов обратился к населению с призывом приказом заготовить сорок тысяч кубометров дров и вывезти эти дрова к станциям железной дороги и к пристаням на Мокше. К дровам велено было присовокупить сто шестьдесят с лишним тысяч пудов угля, круглый лес, пригодный для строительства, двенадцать тысяч подвод для вывоза, в которые запряжены двенадцать тысяч лошадей и двенадцать тысяч возниц…

Посреди всего этого… в том же девятнадцатом году создали краеведческий музей. Правда, через четыре года все его экспонаты забрали в уездный Темников[106].

В двадцать девятом образовали Кадомский район и началась повальная коллективизация. Тех, кого власти классифицировали как кулаков и подкулачников, быстро выслали на север и на восток, а оставшиеся середняки и бедняки стали вступать в колхозы. Правда, не все. Были и те, кто, не выдержав голода и репрессий, стал уезжать целыми деревнями в города и другие области. Одни деревни ехали во Владимир и Владимирскую область, другие – в Крым, а третьи – в Ленинград. Впрочем, и эти самовольные выходы из строя власть вскоре прекратила. Если уж быть совсем честными, то Кадом и район обезлюдели. В двадцать шестом Кадом перестал быть городом и превратился в село, каковым и был до пятьдесят седьмого года, пока ему… так и не вернули городской статус, а назначили быть поселком городского типа.

В самом Кадоме до войны развивалось… почти ничего. Вот разве что строили на местной судоверфи, организованной из кустарных артелей, деревянные баржи для Московского речного пароходства, которые буксиры таскали за собой по Мокше и Оке. Впрочем, их здесь строили всегда. Со временем, когда корпуса барж стали сваривать из железных листов, Кадомскую судоверфь преобразовали в деревообрабатывающий комбинат, но это произойдет еще только в шестидесятом году, а пока вернемся в двадцатые. В двадцать пятом году пункт женских рукодельных работ, организованный Авиновой, был включен в систему ВСНХ и превратился в промыслово-кооперативную артель «Пробуждение», в которую вошли двадцать пять кружевниц-надомниц. Школа кружевниц при этом сделалась швейно-вышивальным техникумом. Кадомские кружева к тому времени стали покупать не только в Европе, но и в Америке. В двадцать седьмом в Кадом привезли почетный диплом первой степени из Мексики и золотую медаль из Лиона. Через восемь лет в артели работало уже полторы сотни кружевниц. Еще через восемь лет… началась война, и кадомская артель перешла с кружев на ватники и белье для фронта, но уже на третьем году войны кружевные изделия, которые можно было продать за валюту, стали производить снова.

В том же году в Кадоме создали швейный техникум – один из лучших техникумов подобного профиля в Советском Союзе. В нем готовили не только кружевниц и вышивальщиц, но и технологов, механиков, бухгалтеров и экономистов швейного дела. В семидесятых годах в техникуме обучалось более тысячи человек.

Кружевное болеро

После войны в Кадоме… ничего не поменялось. К счастью, фронт до Кадома не дошел, и даже немецкие самолеты до него не долетали, а потому нового строительства в нем не было никакого – ни гражданского, ни промышленного. Все продолжали жить в тех домах, которые достались им по наследству от бабушек и дедушек. Полезных ископаемых в районе не обнаружили. Есть залежи песка и торфа, но нет желающих их добывать. Можно, конечно, приписать к полезным ископаемым мореный дуб, который во время половодья приносит Мокша в больших количествах. Кадомчане его собирают в основном на дрова, а в пятидесятые и шестидесятые годы его заготавливали в промышленных масштабах и вывозили в Москву, где использовали для отделки зданий, в том числе и Кремлевского дворца съездов. Практически к царскому столу. Конечно, я могу рассказать вам еще и про кадомское сельское профтехучилище, которое раньше готовило механизаторов и животноводов для нужд колхозов и совхозов[107], а теперь… тоже их для кого-то готовит, но… лучше вернемся к кружевам и кружевницам.

В шестидесятом году артель «Пробуждение» переименовали в фабрику, на которой работало около трехсот мастериц, а в девяносто втором году государственная фабрика стала частным предприятием. Помещается фабрика в перестроенном здании церкви, которому двести пятьдесят лет. Это хорошо, потому что стены у фабрики толстые, двухметровые и зимой в ней тепло. Теперь тепло денег стоит, а денег у фабрики не то чтобы много. Если честно, то мало. Работает на ней около шестидесяти сотрудников, но кружевниц, которые умеют вышивать венизной техникой, всего семь. Есть еще цех, где вышивают на специальных швейных машинках. С одной стороны, это, конечно, машинная вышивка, а с другой… Строго говоря, сама техника предполагает сочетание машинной и ручной вышивок – сначала контуры рисунка, который придумал художник, обметывают на машинке, потом лишнее внутри этих контуров с невероятной ловкостью и аккуратностью вырезают маленькими кривыми ножницами, а дальше каким-то непостижимым образом вышивают на машинке тонкие прожилки, напоминающие скелеты высохших кленовых листьев, и обшивают их или вручную иголкой, или на машинке… или обметывают…

Я долго смотрел на то, как вышивают на машинке скатерть. Вышивали медленно, чтобы я успел рассмотреть все в подробностях, но… кроме мельканья пальцев и стежков… Скатерть была на тему охоты – с глухарями и дубовыми веточками. Заказали ее… люди, которые могут себе позволить заказать такую скатерть. У них, наверное, есть охотничий домик, а в домике стол красного дерева с резными кабаньими и медвежьими головами на ножках, на который эту скатерть не стыдно положить. Как рассказал мне директор фабрики Николай Дмитриевич Ренин, работающий здесь уже тридцать пять лет, теперь можно не только заказать скатерть, но и морочить голову вмешиваться в процесс вышивки. К примеру, велеть, чтобы нитки, которыми вышивают хвост глухаря, были не черные, а разноцветные. И глухарю, не говоря худого слова заказчику, вышьют павлиний хвост. И заказчику вышьют, если заплатит. Потому что стоит такая скатерть не меньше пятидесяти тысяч рублей. На такую не поставишь бутылку «Столичной» и миску с квашеной капустой, а только хрустальный графин с французским коньяком, которому лет сто, и блюдо рябчиков, запеченных с ананасами.

В соседней комнате уже безо всякой машинки вышивали кружевное болеро из натурального шелкового шифона, похожего на лоскуток предутреннего тумана. Такое болеро, сквозь которое в сумерках или даже в полной темноте светятся обнаженные женские плечи. Такое болеро, которое накидывают, чтобы эти плечи обнажить. Только под таким болеро их сестра зябко поводит плечами, сводя нашего брата с ума. Это болеро надо вышивать самыми тонкими шелковыми нитками три месяца. Когда директор сказал, что это уже второе болеро на одни и те же плечи, я попытался себе их представить – сначала плечи, а потом деньги, которые нужно иметь, чтобы заказывать себе такие болеро… но плюнул и перестал.

Смена у вышивальщиц длится по восемь часов. Все это время они вышивают, вышивают и вышивают. Не вскакивают с рабочего места с криком «Не могу больше!», не рвут все, что вышито непосильным трудом, в мелкие клочья, а молча и сосредоточенно вышивают. И так пять дней в неделю, а когда заказ срочный, то приходят на фабрику и по выходным. Получают они за эту работу в среднем тысяч десять. Если месяц удачный, то и двенадцать. Все, что свыше этих двенадцати, зависит от сноровки вышивальщицы. Можно, конечно, поднимать цены на скатерти, вышитые блузки и салфетки, но заказов теперь мало. В пятнадцатом году вышили разного почти на два миллиона рублей, а продать не смогли. Испугавшись банкротства, нашли московскую фирму, которая согласилась стать совладельцем «Кадомского вениза». Теперь москвичи выкупают все, что вышито в Кадоме, и продают в Москве. Продается, если честно, плохо. Те, кто понимает в красоте, не имеют денег, а те, кто имеет деньги… Вот и ищи, как иголки в стогах сена, богатых и понимающих.

С начала двухтысячных стали вышивать иконы. Изнанки у этих икон нет – они представляют собой расшитый цветными шелковыми нитями воздух, вставленный в тонкую рамку. Поначалу их брали очень хорошо. Обычные люди брали для подарков. Министерства брали. Теперь кризис, и такие подарки по карману только тем, кого он не коснулся. Больше всего их любят дарить сослуживцам прокурорские и полицейские чины.

Тогда же, в начале двухтысячных, фабрика сотрудничала с подарочным фондом президента. Покупали они кружевные салфетки, носовые платочки, иконы. Мало, надо сказать, покупали. И вот однажды привез им Николай Дмитриевич двухметровую скатерть «Мираж». Такое называть обычным словом «скатерть» сложно… Таким кружевом накрывают стол, когда к вам в гости приходит, к примеру, царь соседнего царства с женой, тещей и детишками, или королева соседнего королевства с самыми приближенными и самыми красивыми фрейлинами, или просто зайдут выпить пива и перекинуться в картишки знакомые герцоги с графами и баронами. Вот тогда вы прикажете постелить на стол такую скатерть, рассадите гостей вокруг стола, посмотрите на нее, поахаете, а потом встанете и пойдете на кухню стучать кружками и картами по обычному кухонному столу, изрезанному ножом. Стал Николай Дмитриевич уговаривать чиновника из фонда приобрести эту скатерть и двенадцать салфеток к ней. Чиновник отказывался и говорил, что подарки они дарят по большей части мужчинам, поскольку на самом верху у нас сидят мужчины, которым подавай сабли, кинжалы и ружья. И этих блестящих железных сабель, кинжалов и ружей можно купить на те деньги, что стоит этот «Мираж»[108], столько… И все же купил после долгих уговоров. Вдруг попадется среди мужчин женщина, которой эта скатерть как раз подойдет по размеру к столу или к занавескам… Как в воду глядел. Женщина попалась – и оказалась английской королевой, которой президент, когда был с визитом в Англии, скатерть с салфетками и подарил[109].

Не надо думать, что кадомский вениз – это удовольствие только для богатых и очень богатых людей, которое доставляют им искусные, но бедные кружевницы. Шьют на фабрике женские блузки, украшенные машинной вышивкой, которую обычный человек от ручной и не отличит, и блузки эти обычному человеку по карману. Видел я, к примеру, кружевную бабочку, которой можно украсить женское платье. Говоришь девушке: «Закрой глаза», а сам дрожащими от нетерпения пальцами берешь ее за узорчатые крылышки и… Не девушку, конечно, а бабочку.

Нельзя сказать, что государство фабрике не помогает. Кадомский вениз проходит у государства по статье «народные промыслы» и за народность имеет скидку при уплате аренды. За государственные деньги на фабрику провели газ и сделали пусть и не капитальный, но все же ремонт. Государство разрешило фабрике не платить налог на землю и на имущество. Конечно, без этой помощи было бы еще хуже, но…

Ходил я по фабрике, смотрел на кружевниц, на то, как мелькают иголки в их ловких пальцах, вышивая невиданной красоты цветы, резные листики размером с ноготок младенца, и думал, что не будь у нас букв, а будь вместо них узелковое письмо, как у индейцев доколумбовой Америки, то кадомским венизом мы вышивали бы стихи. У каждого уважающего себя поэта была бы секретарь-кружевница. Вышьет она, к примеру, строчку «Я вас любил, любовь еще, быть может, в моей душе угасла не совсем…», обошьет ее со всех сторон птицами, полевыми цветами и мотыльками, поднимет на поэта полные слез глаза и дрожащим голосом спросит:

– Точно не совсем?

– Еще как не совсем! – ответит тот. – Еще как! И не сомневайся!

И тут же продолжит:

– Но пусть она вас больше не тревожит…

И вот еще что. Нитки, которыми в Венеции вышивают кружева, раза в три, а то и в четыре толще тех, которыми вышивают в Кадоме. Так и знайте.

Ноябрь 2017

БИБЛИОГРАФИЯ

Полухина (Дурманова) Т. Н. Кадом и кадомчане. Майкоп: ОАО «Полиграф-Юг», 2009. 156 с.

Милованов В. Г. Кадомский край, Рязань, 1994. 208 с.

Кадом в истории государства Российского: Хрестоматия / Сост. Полухина Т. Н. Майкоп: Афиша, 2006. 267 с.

ВЕКСЕЛЬ СПИРИДОНА КОЗЛОВА

Писатель Михаил Кольцов в тридцать шестом году писал: «За трое суток из Москвы можно доехать до Мадрида, в Сухум, в Новосибирск, в Константинополь. И трое суток надо, чтобы добраться в город Елатьму своей же Московской области. Она запряталась, сия Елатьма, в лесной глуши, на Оке, летом утопает в садах, а весной и осенью утопает в грязи». Теперь от Москвы до Елатьмы часов шесть на автомобиле по хорошим и не очень хорошим дорогам. Писатель Кольцов написал про Елатьму… Впрочем, начинать рассказ о Елатьме надо не с тридцать шестого года и даже не с ее основания в четырнадцатом веке, а с юрского периода. Именно тогда в этих местах плескалось теплое море, а по его дну ползали аммониты. Были они небольшими – всего дюжина сантиметров в диаметре, но отличались от других аммонитов юрского периода тем, что у них были более пологая пупковая стенка, более короткие и более косые первичные ребра. И это не все. Сам пупок у них более широкий. Обычный человек, найдя такой аммонит, и внимания не обратит на его пупок, а тем более на то, что пупковая стенка у него более пологая, а вот геолог С. Н. Никитин, изучая юрские обнажения в районе Елатьмы сто сорок лет назад, обратил и назвал представителей этого вида аммонитов Cadoceras еlatmae или аммонит елатомский. Так что впервые Елатьма появляется не просто в истории, а в истории юрского периода.

Мордовский городок

Потом в истории Елатьмы был перерыв на сто шестьдесят шесть с половиной миллионов лет, потом пришел ледник, потом ушел, потом вымерли мамонты, потом выросли леса, потом они стали дремучими, потом туда пришли племена, у которых не было никакого названия, а были каменные топоры, скребки и рубила. Занимались они охотой, собирательством и убеганием от волков[110] и медведей, когда случалось им украсть дикий мед из-под носа у косолапых. Вслед за этими племенами пришли другие, а потом третьи, а четвертыми или сорок четвертыми племенами были мещера и мордва.

Поначалу мещера и мордва и не думали строить себе никаких городов со стенами и рвами. Им хватало землянок, огороженных плетеным тыном или в крайнем случае деревянным частоколом, и сторожевых собак. Лишь с появлением в этих краях славян, которые начали теснить совершенно невоинственные племена мещеры и мордвы, последние стали строить укрепленные городки. Одним из таких городков-крепостей стала Елатьма, стоявшая на высоком берегу Оки. Со стороны суши крепость окружали трехсотметровый вал и ров, заполненный водой, через который были перекинуты подъемные мосты. Оба конца рва запирались шлюзами. Внушительное было сооружение по тем временам. Остатки этого рва сохранились в центре Елатьмы до сих пор и представляют собой небольшой пруд, изрядно заросший осокой. Штурмом или осадой славяне крепость взять не смогли. Да и не брали. В период между концом шестидесятых и началом семидесятых годов четырнадцатого века Дмитрий Донской просто купил Елатьму, которая тогда называлась Мордовским городком, вместе с Городцом Мещерским, переименованным позже в Касимов, у мещерского князя Александра Уковича. Сохранилась договорная грамота между Москвой и рязанским князем Олегом Ивановичем, датированная 1381 годом, в которой сказано, что Мещера, купленная великим князем Дмитрием Донским у мещерского князя Александра Уковича, остается за Москвой. После покупки Мордовский городок поменял свое название и стал называться Елатьмой.

Прежде чем двигаться дальше, надо рассказать, почему, собственно, Елатьма называется Елатьмой. Понятное дело, что у нее, как и у всякого русского города с многовековой историей, имеется полный сундук версий, гипотез и легенд о происхождении собственного имени. Самая первая и самая красивая легенда говорит о том, что жила на этом месте в незапамятные времена мещерская княгиня, которую звали Елатома. Вот и назвали город в ее честь. Кстати говоря, и Елатьма раньше называлась Елатом, а не Елатома. Бог знает почему. Вторая легенда утверждает, что на месте Елатьмы в незапамятные времена, еще до княгини Елатомы, стоял дремучий еловый лес – иными словами, росла здесь елей тьма, или Елатьма. По третьей легенде, которую можно классифицировать как вариант второй, тьма была не елей, а под ними. По четвертой… лучше мы пропустим четвертую, которая уж и вовсе ни в какие ворота крепости Елатьма не лезет, а сразу перейдем к восьмой или даже к девятой, по которой «елатьма» в переводе с угро-финского… просто земля, место, удобное для жилья. Про десятую, по которой и вовсе Елатьму построили не мещера с мордвой, а татары и в переводе с татарского «елатом» означает место, откуда идет сигнал об опасности, мы и вовсе не скажем ни слова.

Московский форпост

Так или иначе, Елатьма как появилась в конце четырнадцатого века, так с тех пор уже не исчезала. Ее детство… Впрочем, это была уже юность и даже молодость, поскольку детство и юность Елатьмы прошли, скорее всего, еще до 1381 года. В том году крепость, можно сказать, получила паспорт, и начались у нее обычные будни московского форпоста на юго-восточных рубежах Московского княжества. Обычные будни включали тогда, в конце четырнадцатого, а также весь пятнадцатый и шестнадцатый века регулярные набеги казанских татар, ногайцев и крымских татар. Вернее, эти были первыми в списке набегающих. Время от времени этих набегающих самих брали в плен.

В 1539 году в Елатьму приехал из Москвы дьяк Разрядного приказа и обменял группу пленных ногайцев на князя Семена Бельского. Через одиннадцать лет елатомский воевода князь Константин Курлятев вместе с рязанскими воеводами разбил набежавших ногайских мурз и гнал их более ста верст до самого Шацка. Еще через год «князь Константин Иванович Курлятев да Семен Шереметев да Степан Сидоров такоже во многых местех нагай побили». Еще через год Елатьма приняла самое активное участие в Казанском походе. Войска Ивана Грозного останавливались по пути в Казань в Елатьме, в которую подходили подкрепления и подвозили продовольствие и боеприпасы. Мало того, в передовой полк вошли елатомские ратники под командой князя Курлятева.

За участие в Казанском походе царь разрешил елатомцам вместо имеющейся у них деревянной церкви Рождества Богородицы построить каменную. Для ее звонницы он подарил колокол с надписью «Дар царя Ивана Васильевича». Вряд ли надпись была именно такой, но… так написано во всех книжках и статьях про Елатьму, так рассказывали мне в местном краеведческом музее. Еще рассказывали, что в колоколе было большое содержание серебра и потому звенел он не только на всю Елатьму, но и на окрестные поля и луга. Проверить ничего уже нельзя, поскольку колокол этот до нас не дошел буквально несколько шагов – в тридцать пятом году прошлого века его отправили на переплавку. Народному хозяйству колокол прибавил полтора десятка тракторных шестеренок или даже целый коленчатый вал. В звоннице церкви кроме колокола были старинные гиревые часы. В чугунных гирях серебра… не было, и часы звенели только на всю Елатьму – на окрестности их уже не хватало. Часы тоже разобрали. Тоже, наверное, понаделали из них полезных запчастей для сеялок и веялок.

В пятьдесят восьмом разобрали и саму звонницу на запчасти к домам, а в церкви разместили пищекомбинат, выпускавший варенье, сироп для газированной воды, грушевую газированную воду, лимонад и овощные консервы. Сотрудница музея, которая в детстве с мамой неоднократно бывала на этом комбинате, рассказывала мне, что газировка с двойным грушевым сиропом, которой ее тогда угощали… Moët & Chandon просто ни в какое сравнение не идет. Даже полусладкое. Количество пузырьков в елатомской газированной воде было огромным. По щипательной способности в детском и даже взрослом носу они не уступали французским шампанским и даже их превосходили. Не говоря о московских.

В девяностых годах пищекомбинат умер, и теперь в здании церкви хозяйственный магазин – стиральные порошки, прищепки, средства от тараканов и эмалированные ведра. Перед грозой, бывает, что-то загудит басом в подсобке или на заднем дворе, а что – непонятно. Проходит быстро, но у продавщицы от этого гула тревога по всему телу и в груди все как захватит… и долго не отпускает. Или в полночь как начнет бить…

Впрочем, мы несколько отвлеклись от истории Елатьмы. Вернемся в ее шестнадцатый век. При Федоре Иоанновиче наместниками в Елатьме были Иван Петрович Протасов, о котором неизвестно почти ничего, и Евстафий Михайлович Пушкин, о котором известно, что он через три года после того, как был назначен наместником в Елатьму, вел многолетние переговоры со Швецией и добился от нее уступки Карелии, потом подписал со шведами договор, потом присутствовал в Золотой палате во время приема царем посла германского императора, потом подписал соборное постановление об избрании на царство Бориса Годунова, потом был сослан этим же Годуновым в Тобольск, в опалу, вторым воеводой и там умер. В промежутках между всеми этими делами Евстафий Михайлович еще успел стать предком Александра Сергеевича.

В середине семнадцатого века елатомским воеводой становится Григорий Гаврилович Пушкин[111] – искусный дипломат, неоднократно принимавший участие в переговорах с Польшей и Швецией. Был он первым боярином и оружейничим в роду Пушкиных, а вот предком нашего всего не был, поскольку умер бездетным.

В 1637 году елатомский воевода князь Шаховской отправился в Польшу во главе посольства. Обычное посольство, которому нужно было обсуждать умаление в письмах государева титула, межевые дела и пленных, но… взять из рук посла верительную грамоту захотел не король, не канцлер, а вовсе подканцлер, что было таким умалением титула русского государя, которое Шаховской позволить себе не мог. Князь просто не отдал ее подканцлеру и настоял, чтобы сам король взял ее и снял с нее печати. Шаховской потом вернулся в Елатьму по месту работы. Бывало, как выпьет – так соберет писарей, подьячих, приставов, рассыльщиков и давай им рассказывать о том, как он поставил на место подканцлера. Ну натурально – начинает с подканцлера, а заканчивает польским королем. Выходило, что он им на двоих на семь ног наступил. Или даже на восемь.

Как раз в то самое время, когда опальный Евстафий Михайлович Пушкин умирал в Тобольске, в Елатьму пришла Смута. Из песни слов не выкинешь, а потому надо сразу честно сказать, что елатомцы[112] поддержали польского королевича Владислава. Потом-то, конечно, они покаялись и били челом Василию Шуйскому, но пока была Смута, успели еще и принять самое активное участие в крестьянском восстании Ивана Болотникова. Досталось и помещичьим владениям, и монастырским – крестьяне вырывали из земли межевые столбы, распахивали межи и выжигали межевые грани на деревьях. Неподалеку от Елатьмы крестьяне захватили Андреянову пустынь и сожгли все царские грамоты, закреплявшие за пустынью права на землю. Хотели идти на Муром…. Ну а потом, когда крестьян поймали, то уже досталось им…

Только кончилась Смута и на престол сел Михаил Романов, как новая напасть – Елатьму захотел себе в удел последний касимовский царь Арслан Алеевич и стал просить об этом царя. И выпросил бы, кабы елатомцы не подали челобитную отцу Михаила – патриарху Филарету, в которой писали, что «они из покон веков ни за кем не были». Тут кстати подоспели и сообщения касимовских воевод о том, что Арслан Алеевич препятствовал распространению православия – «бусурманил» новокрещеных татар и даже русских. Не вышло ничего у касимовского царька. Государь пожаловал его «одним елатомским кабаком», а про Елатьму было писано, что «посацкие люди ему не даны и не дадут». Арслан Алеевич и от кабака не отказался.

Паруса и канаты

При Петре Великом Елатьма хотя и утратила военное значение, зато приобрела промышленное – в ней возникли и развились парусное, канатное и стеклянное производства. Местные жители вовсю сеяли коноплю, из которой делали пеньку. В самой Елатьме работали канатная фабрика купца Гусева и полотняная купца Коржевина. Вся их продукция уходила в Петербург и Москву. Когда при Екатерине Второй утверждали гербы уездных городов, то серебряный парус с золотыми канатами на голубом фоне и стал гербом Елатьмы. Кроме парусов, канатов и стекла елатомские купцы торговали солью и хлебом. Елатомская мука была белее других и отличалась высоким качеством. Вообще, что касается экономического развития, Елатьма в первой половине восемнадцатого века опережала соседний Касимов и даже выглядела лучше, чем он. Голландец Корнелис де Брюйн, проплывавший в начале восемнадцатого века мимо Елатьмы по Оке, писал: «Город этот стоит на вершине горы и значительно продвигается внутрь страны… Он довольно обширен, с восемью церквами, и несколько каменных домов его расположено вдоль левого берега реки. Он окружен многими деревнями, а частью лесом и представляет с обеих своих сторон довольно красивый вид».

В начале восемнадцатого века Елатьму приписали к Казанской губернии, потом отписали от Казанской и приписали к Шацкой провинции Азовской губернии, потом Азовскую губернию вместе с Елатьмой преобразовали в Воронежскую. В 1722 году ее оттуда выписали и приписали к Касимову, чтобы уж вместе с ним передать Рязанской губернии. Как раз в этом году через Елатьму проезжал Петр Алексеевич, отправлявшийся в Персидский поход. В городе он остановился всего на одни сутки. За это время царь успел принять нескольких челобитчиков и среди них крестьянина Антона Иванова из близлежащего села Богданова. Иванов жаловался на притеснения со стороны старосты Родиона Никитина, собиравшего лишние подати и «чинившего всякие обиды». Петру разбирать дело было недосуг, но он приказал шацкому воеводе «разыскать накрепко» приведенные в челобитной факты, найти ответчиков и «кто из них в том явятца виноваты, тем учинить жестокое наказание, чего они по указу будут достойны, и кто из них будет более виноват, того пошли в каторжную работу в Петербург вечно». Никитину и его сообщникам повезло – не торопись царь в Персидский поход, они могли бы и до каторжных работ в Петербурге живыми не доехать.

Восемнадцатый век не был спокойным в тех местах. Разбойников с большой дороги было едва ли не больше, чем проезжающих по дорогам Тамбовской губернии, к которой тогда была приписана Елатьма. Речных разбойников, грабивших суда, проплывавшие по Оке, было ничуть не меньше. Всего за десять лет до Пугачевщины бургомистр Елатомского магистрата купец Коржевин доносил в Шацкую провинциальную канцелярию, что шайки разбойников бродят вокруг Елатьмы, нападают на суда, идущие по Оке, и уже не один раз ограбили его стеклянную фабрику. В июне 1760 года разбойники так распоясались, что пригрозили не только сжечь фабрику Коржевина, но и саму Елатьму, а бургомистра лишить жизни. Елатомцам пришлось усилить караулы и вызвать на подмогу сыскные команды из Тамбова, Рязани и Воронежа.

Когда в округе появились первые пугачевские отряды, у крестьян уже был испечен для их встречи хлеб-соль. Под колокольный звон встречали их в каждой деревне. Под колокольный звон дворяне уносили ноги из сел, окружающих Елатьму, и из самого города. Программа восстания у местных инсургентов не отличалась новизной – сначала, как по расписанию, грабеж и поджог злосчастной стеклянной фабрики купца Коржевина, потом нападение на проходящие по Оке суда, потом грабеж всех, кто попадется под руку, и поджог помещичьих усадеб. Надо сказать, что отличить отряды Пугачева от обычных бандитов было практически невозможно. Они еще долго бродили в окрестностях Елатьмы и Касимова уже после того, как восстание Пугачева было подавлено. Жители Елатьмы в деле защиты от разбойников на власти надеялись, но и сами не плошали. К примеру, у купца второй гильдии Семизорова, владельца серно-купоросного и лакокрасочного заводов, в доме хранилось три ружья, два пистолета и один мушкетон. Кстати, потомки Семизорова и теперь проживают в Елатьме. Правда, ни серно-купоросным, ни лакокрасочным заводами они уже не владеют.

В конце восемнадцатого века в Елатьме проживало около двух тысяч душ мужского пола: большей частью мещане, меньшей – купцы, мастеровые, чиновники и совсем немного дворян. Тут вместо скучной статистики лучше бы рассказать читателю о каком-нибудь интересном событии, произошедшем в Елатьме, – об открытии картинной галереи, или о проезде через город Екатерины Алексеевны с семьей наследника престола, или о выловленной в Оке огромных размеров севрюге, или о постройке образцового инвалидного дома, или о закладке сорокапушечного океанского фрегата «Гордость Елатьмы» из твердых пород дерева, но… не расскажу. Не проезжали, не строили и не закладывали. Могу только рассказать об открытии в 1787 году уездного училища. Боюсь, что и его не открыли бы, если бы не настойчивость тогдашнего тамбовского наместника Гавриила Романовича Державина, большого любителя просвещения.

Да, вот еще. В доме у купца Семизорова было семь писаных маслом портретов, одна картина, два каменных и пять деревянных портретов с позолотой. Небось, купил их оптом по случаю на какой-нибудь ярмарке выходного дня в Касимове или в Муроме. Не картинная галерея, конечно, но частное собрание. Быть может, первое в Елатьме. Деньги у местного купечества водились. Картинных галерей они, конечно, не строили, а вот церквей в маленькой Елатьме к тому времени было больше десятка.

К концу девятнадцатого века в Елатьме было уже четырнадцать церквей, синагога и две мечети. Изо всех этих культовых сооружений до нас дошли в более или менее сохранившемся виде кладбищенская Всехсвятская церковь, построенная в ознаменование победы над французами, и еще две – Троицкая и Вознесенская[113]. До Елатьмы, конечно, враг не дошел, и никакие полки в ней, как во время похода на Казань, не формировались, но был военный госпиталь, работавший с сентября двенадцатого года по август четырнадцатого. По приказу Кутузова в Касимове, Елатьме и окрестных деревнях разместили главный военный госпиталь русских войск, рассчитанный на двадцать тысяч человек. По воде Москвы-реки и по Оке везти раненых в тыл было куда как удобнее, чем по дорогам, которые в этих местах… да и в тех тоже.

На кладбище Елатьмы похоронены солдаты, умершие от ран, полученных при Бородине. Елатомцы на свои деньги поставили им памятник в виде часовни. Стояла часовня в центре города, рядом с городским Спасо-Преображенским собором. Ее вместе с собором и снесли при большевиках.

Как раз перед войной с французами главная торговая площадь Елатьмы украсилась торговыми рядами, построенными по проекту Висконти и Русско. Правда, только подписанному ими. Составлял-то этот проект некто Григорьев. Здание торговых рядов и сейчас стоит на том же месте. Правда, вид у него… Зато имеет официальный статус памятника архитектуры Рязанской области. Единственное в Елатьме. Выставили его областные власти на торги, но что-то никто покупать не торопится.

С 1828 года в городе начала проводиться ежегодная Предтеченская ярмарка, на которую собирались продавцы и покупатели не только из Тамбовской, но и из соседних губерний[114]. Оборот ярмарки… Честно говоря, цифры этого оборота вряд ли могут произвести впечатление на читателя, который не то что не родился в Елатьме, не только в ней никогда не бывал, но даже и не найдет ее на карте, если его вызовут к доске в каком-нибудь страшном сне про давно оконченную среднюю школу. Оставим эти цифры статистикам, а также полезные, но невыносимо скучные сведения о том, что к середине девятнадцатого века в городе открылись аптека и почта, не нашлось средств на то, чтобы поставить керосиновые фонари и замостить булыжником хотя бы площадь перед торговыми рядами, о том, что к концу века открылись публичная библиотека, телеграфная контора, книжный магазин и мужская гимназия, образовался театральный кружок, ставивший драматические спектакли по пьесам Островского и Сухово-Кобылина, о том, что местная интеллигенция организовала бесплатную народную читальню… Куда интереснее рассказать о замечательных чудаках и оригиналах, проживавших в Елатьме в первой половине девятнадцатого века.

Чудаки и оригиналы

В самом деле, как не назвать чудаком и оригиналом чиновника Потаповича, описанного историком и краеведом Иваном Ивановичем Дубасовым в очерках по истории Тамбовского края. У Потаповича была странная фантазия не брать взяток и не красть из казны. Ну не хочешь брать – не бери, но делай это молча. Не укоряй товарищей по службе, не говори им о том, что они поступают неблагородно. Потапович не умел молчать и договорился до того, что товарищи по службе, считая подобные разговоры очевидным признаком психического нездоровья, добились его медицинского освидетельствования в губернском правлении. И очень опечалились, когда врачи объявили, что Потапович совершенно здоров. Он был здоров и тогда, когда написал в Шацкий уездный суд письмо, в котором просил… изыскать средства, чтобы сделать людей добросовестными, а на вопрос членов Тамбовского губернского правления о том, где он желает служить, отвечал: «В таком месте, где более благородства, ибо, служа в статской службе, я сам себе делал вопрос, какая польза от этой службы, и не мог решить этого. Впрочем, я готов служить, но только с благородными людьми, которые имеют такие же правила, как и я». Как тут, спрашивается, не озвереть опечалиться сослуживцам…

Еще один чудак, помещик Алексей Алексеевич Ушаков, жил не в Елатьме, а в Елатомском уезде, в селе Изтлееве, где владел шестью сотнями душ крепостных. Ну владел бы как все – порол бы за выдуманные провинности, заставлял бы гнуть спину на барщине, брюхатил бы дворовых девок – никто бы о нем и не вспомнил, но Ушаков… освободил всех своих крестьян с землей еще при Александре Первом. Освободил потому, что хотел оградить крестьян от жестокостей трех своих сыновей – отставных военных. Сначала-то он их увещевал по-отечески, просил не пороть крестьян, не заставлять их всю неделю гнуть спину на барщине, а потом… устал от увещеваний, освободил крестьян и отправил письмо министру внутренних дел графу Кочубею объяснительное письмо, в котором говорилось: «Учиня крестьян моих свободными, утверждаю все мои земли с угодьями в вечное их владение». Это не конец истории. Каждому сыну этот король Лир Елатомского уезда вручил по нескольку тысяч рублей и предложил поступить в статскую службу. Еще и заявил: «Пусть узнают они, что такое долг, тогда ко всем людям они лучше относиться будут». Что ответили сыновья Ушакову и ограничились ли они словами… Иван Иванович Дубасов не записал.

Наверное, можно было бы и остановиться на описании этих двух елатомских чудаков, но из песни слов не выкинешь – были в уезде и совершенно другие помещики. К примеру, помещик Кашкаров – изверг и садист, буквально каждый день поровший крестьян. За малейшие провинности давали по четыреста ударов кнутом. Одного крестьянина пороли шестнадцать раз за время Великого поста, каждый раз давая по сто ударов. Тех, кто умирал во время наказания, без малейшей огласки закапывали на кладбище. Следствие, до которого все же дошло дело, установило, что в имениях Кашкарова не было ни одного небитого и невысеченного крестьянина. Врач из Елатьмы, освидетельствовавший кашкаровских крестьян, осмотрел около трех десятков человек и на каждом обнаружил глубокие рубцы. Неудивительно, что крестьяне от такого барина даже в солдаты шли с охотой.

Женщинам было куда хуже. Молодых женщин Кашкаров заставлял грудью кормить щенков, бил их и поджигал им волосы. Изверг вовсю пользовался правом первой ночи, и в его деревнях не было ни одной молодой женщины и даже девочки, которую он не изнасиловал бы. Надо сказать, что жена Кашкарова была ему верной помощницей и сама приводила к нему девочек. Впрочем, и крестьян она секла нещадно. Собственноручно секла и розгами, и кнутом.

Слухи об издевательствах этого помещика над крестьянами дошли до властей, и в имение к нему нагрянуло следствие. Кашкарова заперли в собственном кабинете и держали под караулом. Старик понял, что дело пахнет уголовным судом, и стал предлагать взятки следователям – губернскому чиновнику Сумарокову и жандармскому офицеру Телегину. Взятки большие – Кашкаров был человеком очень богатым. Те отказались. Тогда Кашкаров стал писать жалобы на следствие губернатору и шефу жандармов. Прислано было новое следствие, которое… к прежним пунктам обвинительного заключения присоединило еще одно. Оказалось, что Кашкаров еще и судил своих крестьян за уголовные преступления, как какой-нибудь средневековый барон или граф.

Тогда Кашкаров обратился с письмом в дворянское депутатское собрание: «Настоящие обвинения против меня представляют случай небывалый, ибо беспорочный дворянин, доживший почти до 60 лет, обвиняется в нарушении будто бы права, предоставленного ему верховною властию. Не страдает ли от этого незапятнанная честь моя? И где же у следователей моих страх Божий?» Удивительно не то, что Кашкаров обратился с таким письмом к собранию. Удивительно то, что большая часть дворян Елатомского уезда встала на его защиту. Более того, предводитель уездного дворянства написал губернатору о том, что весь уезд «встревожен по случаю бедствий господина Кашкарова и между крестьянами стали ходить слухи о вольности…». Уездные полицейские чины, у которых не было сил отказаться от кашкаровских денег, вовсю препятствовали следствию. Ободренный бездействием властей, Кашкаров стал писать тамбовскому губернатору, обвиняя своих крестьян во лжи и развращенности. Он писал о том, что без его власти в его имениях начались беспорядки, земля не вспахана, оброки не собраны, нарушены государственные основы и народное спокойствие, дворовые люди предаются буйству, а женский пол – распутству. Видимо, боязнь того, что женское распутство в отсутствие надлежащего контроля со стороны Кашкарова может распространиться за пределы Елатомского уезда, и привела к тому, что губернские власти вызвали подсудимого в Тамбов, где он пожил некоторое время под надзором полиции, имение его недолго побыло в опеке и… все. Тем дело и кончилось.

Надо сказать, что жил в середине девятнадцатого века и еще один помещик в Елатомском уезде, список преступлений которого мало чем отличался от кашкаровского. Пожалуй, даже и превосходил. У этого было заведено, что каждый день к нему приводили несколько крестьянок, которых он насиловал. Зимой приводили меньшее количество, а летом большее. Крестьяне на него жаловались уездным властям. Уездные власти жалобщиков выслушали, велели их высечь и посадить в елатомский острог. Тогда трое отчаявшихся крестьян убили и оскопили барина. Слезных писем губернатору они не писали, дворянское депутатское собрание за них вступаться не стало, а потому их судили, дали каждому по сто ударов плетьми и сослали на бессрочную каторгу в Сибирь[115].

Было бы, однако, нехорошо заканчивать описание елатомских типов первой половины девятнадцатого века на такой мрачной ноте. Расскажем еще об одном помещике, отставном губернском секретаре Василии Семеновиче Горбатове, проживавшем в деревне Малые Клинцы, в собственном имении супруги. Человек он был тихий, незлобивый, в ведение хозяйства не вмешивался, во всем слушался жены и был, что называется, подкаблучник. Целыми днями сидел он за книгами и делал из них разные выписки. Василий Семенович не был ученым, и настоящего образования, при котором дают диплом и значок об окончании университета, у него не было. Он был по профессии читатель и читал все, что попадется под руку, – от агрономического календаря до сонника жены. Однажды попался ему на глаза роман французского писателя Жюля Верна под названием «С Земли на Луну», и спокойная жизнь в Малых Клинцах кончилась. Вымолив Вытребовав у жены денег на пушку и снаряд, Горбатов принялся за строительство. С самого утра Василий Семенович уходил на дальний выгон, где под его руководством крестьяне рыли фундамент под огромный пушечный лафет, который планировалось построить из кирпичей. Одновременно с лафетом по рисунку барина кузнец Никифор с мальчишкой-подручным изготовлял внушительных размеров снаряд, в котором оборудовали небольшую кабинку для путешественника в пространстве. Под ней устроили кладовку, в которую Горбатов, точно белка, приносил тайком от жены то свиной окорок, то связку сушеных грибов, то сдобных сухарей, а то и бутылку ямайского рому, который его строгая супруга перед сном любила накапать в чай. С тех пор как Никифор устроил в снаряде крошечную печку, Василий Семенович даже оставался в нем ночевать.

Надо сказать, что его жену это нимало не беспокоило. Лишь бы муж был занят и не отвлекал ее от мыслей о покосе или о заготовках на зиму, бесконечно читая сделанные собственноручно выписки из книг. У нее даже щека начинала дергаться, когда Горбатов вдруг возникал откуда-то из-за спины и начинал тихим, доводящим ее до бешенства голосом: «Послушай, душа моя, что пишет Сенека в своем письме…» Короче говоря, хватилась она Горбатова только тогда, когда прибежал к ней Никифор с криком «Барин улетели на Луну…». Правду говоря, он не прибежал, а его, подлеца, пьяного и еле ворочающего языком, приволок староста. Осмотрели лафет и пушку, из которой можно было улететь куда угодно, но только не на Луну, и в казенной части орудия обнаружили густую черную копоть, несколько вывороченных кирпичей и обгорелую спичку. Этой спичкой, очевидно, поджигали пороховой заряд, забитый в пушку. Пропал и снаряд. Еще раз допрошенный с пристрастием, почти протрезвевший кузнец плакал, крестился и заскорузлым пальцем показывал в небо. Из Елатьмы вызвали следователя. Тот приехал, да не один, а с помощником…

Впрочем, мы увлеклись рассказом о Горбатове. Вернемся в Елатьму… Нет, все же скажем, что через две недели упорных розысков снаряд вместе с Горбатовым был найден за полторы сотни верст от пушки, в городе Шацке. Оба они – и снаряд, и отставной губернский секретарь – были спрятаны в бане собственного дома мещанки Трегубовой, красивой женщины, за одно прикосновение к плечам которой, по словам помощника следователя, можно было отдать десять лет жизни. Что же касается кузнеца Никифора, то он, давно знавший о планах… Ну, теперь уж точно хватит. Вернемся в Елатьму.

«Местность очень красивая»

За время нашего отсутствия через нее не проехал не только ни один российский император, но и вообще никто из семьи Романовых. Не прибавилось в городе картинных галерей, фрегат «Гордость Елатьмы» так и не был построен. Уже готов был чертеж, и уже строительные подрядчики успели украсть часть средств, отпущенных на строительство… и тут какой-то умник из кораблестроителей посмотрел карту и выяснил, что из Елатьмы хоть три года плыви – ни до какого океана не доплывешь. И все же колесный пароход «Елатьма» к концу девятнадцатого века по Оке плавал. И не он один – в городе уже были купцы, владевшие пароходами. У пароходчика Самгина[116] было два судна – пассажирский теплоход «Дмитрий Донской», ходивший по Оке от Рязани до Нижнего, и буксир «Владимир Храбрый». У купчихи Марии Андреевны Поповой, урожденной княгини Кильдишевой, поначалу не было ни одного парохода. Она была просто женой купца Попова, торговавшего бакалеей. После смерти мужа Мария Андреевна взяла дела в свои слабые женские руки. Этими руками она давала ссуды окским и даже волжским пароходчикам, а в заклад брала их суда. Не раз и не два бывало так, что ей доставались закладные пароходы. Видимо, Попова была примерной вдовой и заботливой матерью – пароход «Братья Ляховы», доставшийся ей по невыплаченной в срок закладной, она переименовала в «Дети Попова».

Мария Андреевна была одной из самых богатых женщин Елатьмы. По делам она ездила на первом и единственном в городе автомобиле. Она же завела в Елатьме первую электростанцию. Ее двухэтажный, богато украшенный резьбой дом, похожий на пароход, был построен по проекту голландского архитектора. Он и до сих пор стоит на одной из улиц города[117]. Попова была и самой щедрой из елатомских предпринимателей – она платила за обучение бедных гимназистов, содержала детский приют, а по выходным и по церковным праздникам на улице возле ее дома всегда стояли столы с бесплатной едой для всех, кто в ней нуждался.

Сначала некоторые елатомцы просто упоминали, что миллионерша Попова могла бы быть прототипом горьковской Вассы Железновой. Со временем это предположение обросло подробностями, и теперь уже рассказывают с чувством, толком и расстановкой, что Горький, путешествуя по Оке как раз в те поры, когда Мария Андреевна… И правильно делают, что рассказывают. На их месте я бы тоже рассказывал[118]. В восемнадцатом году Мария Андреевна финансировала мятеж эсеров в Елатьме, а после его подавления по подземному ходу… Но не будем забегать вперед.

Вообще говоря, Елатьма на рубеже веков если и не процветала, то просто цвела. В 1897 году в ней проживало около восьми тысяч жителей, а через тринадцать лет – уже девять тысяч, и в их числе сто купцов. В городе было сорок улиц, три площади, земская больница, приходское и уездное училища, мужская и женская гимназии, банк, аптека, в которой можно было купить сельтерской воды, десять кирпичных заводов, почти два десятка толстых усатых городовых с начищенными до блеска бляхами, одиннадцать постоялых дворов, семь кабаков, полностью укомплектованных пьяницами, тридцать три кузницы, четыре канатные фабрики, канатами которых можно было опутать не только Тамбовскую, но и прилегающие к ней губернии, две библиотеки, шесть общественных бань и скотобойня. Елатомские купцы торговали хлебом, поступавшим к ним из Моршанска. В год через пристань на Оке проходило до семисот тысяч пудов хлеба. Из них полмиллиона пудов отправлялось вверх по Оке. Большая часть из этих полумиллиона пудов шла в Петербург. Кстати говоря, в прямом смысле Елатьма тоже цвела – в ней и вокруг нее насчитывалось почти девять сотен плодовых садов. О красоте Елатьмы и ее фруктовых садов имеется письменное свидетельство. «Местность очень красивая, и очень тихо тут. Шума никакого. Все фруктовые сады», – сообщает в письме брату Василий Суриков, приезжавший в девятьсот третьем году в эти места писать этюды к картине «Степан Разин». Наверное, те две недели, что Суриков жил в Елатьме, и были расцветом культурной жизни в этих местах. Если, конечно, не считать заблудившегося в сосновом лесу около Елатьмы Горького, когда он шел пешком в Муром.

Девятьсот пятый год Елатьма и уезд встретили беспорядками. В городе прошла демонстрация, которую не удалось разогнать даже конной полиции. В уезде крестьяне увозили из поместий и экономий урожай, уводили скот и уносили все, что могли унести. В селе Ардабьево они с таким энтузиазмом рубили общинный лес, незадолго до этого отнятый у них промышленником и помещиком Девишевым[119], что едва не зарубили исправника, прибывшего из Елатьмы для того, чтобы призвать решительно настроенных лесорубов к порядку. Спустя сорок лет самодеятельный елатомский поэт Волков в революционной поэме «Набат», посвященной этим событиям, писал: «Жуткие слухи в усадьбы дворян заползали. Ближе и ближе несущий им гибель момент».

В тот раз «несущий им гибель момент» власти сумели остановить. Вместо чудом спасшегося исправника прислали казаков. Сто с лишним человек арестовали, судили и отправили в арестантские роты и тюрьмы. Командовал казаками мастер своего дела штаб-ротмистр Гортынский, который так усердствовал в наведении порядка, что его пришлось отозвать. Через год в память о событиях девятого января снова была устроена многолюдная демонстрация в Елатьме. На этот раз для того, чтобы успокоить елатомцев, в город приехал тамбовский вице-губернатор, выступивший в городской управе с речью, толку от которой… Тогда приступили к обыскам, которые позволили напасть на след елатомской ячейки РСДРП и арестовать ее активных участников. В конечном счете всех большевиков выслали за пределы Тамбовской губернии.

После высылки большевиков в городе и уезде наступило затишье. Капитализм, точно чувствуя, что жить ему в России осталось не больше десятка лет, стал развиваться с удвоенной силой. Жизнь в Елатьме кипела: купцы торговали хлебом, мясом, пенькой, полотном и медом, во время проведения ярмарок на центральной площади города устанавливали до пятидесяти балаганов; миллионерша Попова раскатывала по улицам на красном кабриолете, и за ней бежали мальчишки, собаки и гуси, за которыми бежали толстые усатые городовые и оглушительно свистели в свистки; лесопилка купца Попова изо всех сил трех паровых двигателей пилила лес; серно-купоросный и красочный завод купцов Семизоровых сернокупоросил и красил по двенадцать часов в сутки с часовым перерывом на обед; в шести городских банях народ парился до такого состояния, что холодная вода, в которую ныряли после парилки, вскипала; в городском саду на летней эстраде члены театрального кружка ставили «Живой труп» и «Дядю Ваню», а за эстрадой, в зарослях бузины, вовсю курили и кашляли гимназисты, стараясь побыстрее повзрослеть; в читальных залах двух городских библиотек с утра и до вечера читали дамские журналы с выкройками, детективы и биржевые ведомости, в чайной Елатомского общества трезвости люди с постными лицами пили чай вприкуску с брошюрами о вреде алкоголя, в городской аптеке нарасхват шли шпанские мухи, порошки от похмелья и леденцы «Монпансье» в жестяных коробочках; в семи кабаках пьяные купцы, матросы с пароходов и буксиров, девицы легкого поведения, извозчики и приехавшие в город на ярмарку крестьяне без перерывов на обед пили водку с пивом из граненых стаканов, которые выпускала стекольная фабрика купца Гусева.

Кстати, о крестьянах. В елатомском краеведческом музее хранится вексель, датированный шестнадцатым годом, в котором написано, что крестьянин села Большое Ардабьево Елатомского уезда Спиридон Арсеньев Козлов занял у своей жены Серафимы Дмитриевой Козловой в долг триста рублей денег без процентов, сроком до востребования, а буде его, то есть долг, по первому требованию не уплатит, то вольна она, Козлова, просить о взыскании и поступлении по закону[120]. Так и вижу, как Спиридон ночью, дождавшись, когда уснет жена, тихонько, стараясь не скрипеть половицами, ищет этот проклятый вексель, чтобы его проглотить не жуя. Серафима шарит ногой под лоскутным одеялом и, не находя мужа, отрывает от подушки тяжелую ото сна голову, чтобы посмотреть…

– Шпи, Фима, шпи, – шепчет ей муж. – Это я квашу попить вштал. Шашда мушает. Долшно от шеледки, – шамкает он набитым векселем ртом, гладит жену по голове, и она засыпает чутким и тревожным, как у всех кредиторов, сном.

«Дурак ты, Спирька, – думает она засыпая. – Как есть дурак. Вторую копию жрешь и того, вахлак, понять не можешь, что оригинал… Не там ты шаришь… Хотя бы до утра дотерпел, чтобы при свете…»

Капитализм. Товарно-денежные отношения. Не то чтобы бессмысленные, но уж точно беспощадные.

Октябрь семнадцатого года добрался до Елатьмы лишь в конце февраля восемнадцатого. Правду говоря, в городе его никто и не ждал. Большевистская ячейка была в уезде, в селе Сасово. Руководил ею некто Андрей Янин, приехавший из Петрограда. Уже в начале декабря семнадцатого в Сасове было получено известие о перевороте в столице. Немедленно вышедшие из подполья большевики провели съезд представителей крестьян, солдат и рабочих, создали ревком, объявили о прекращении в уезде власти Временного правительства и провозгласили власть Советов. В самой Елатьме все было тихо. Там вообще не было большевиков. Там и пролетариата было с гулькин нос. В город, спасаясь от революционно настроенных крестьян, приезжали землевладельцы и привозили из имений имущество, которое удалось спасти от разграбления. Помещик Девишев привез в Елатьму все запасы крахмала со складов своего крахмального завода и бесплатно раздал его горожанам. Видимо, было у него предчувствие, что новая власть, когда доберется до Елатьмы, отнимет у него и крахмал, и завод.

Село в Московской области

В первый раз устанавливать советскую власть в Елатьме приехали большевики из Тамбова. Было их трое. Елатомские власти думали, думали, что делать с этой троицей, и… решили их отпустить. Между тем в окрестностях города шныряли вооруженные отряды солдат, дезертировавших с фронта. По ночам эти отряды грабили дома обывателей. Вернее, пытались грабить. Для борьбы с грабежами и пожарами в городе была организована боевая дружина, состоявшая в основном из офицеров и юнкеров, собравшихся со всего уезда. На городских колокольнях были установлены пулеметы. Дружину, состоявшую из восьмидесяти человек, возглавил двадцатилетний помещик Елатомского уезда штабс-капитан Аваев. Начальником штаба Аваев назначил корнета одного из драгунских полков Покровского. Был этот корнет всего на год старше своего командира. Финансировала мероприятия по защите города от большевиков Мария Андреевна Попова. Некоторые даже утверждают, что именно она, а не городской голова Фруктов, руководила обороной Елатьмы.

Во второй раз устанавливать советскую власть в Елатьме отправился отряд кавалерии и пехоты из Сасова. Командовал им… Впрочем, все равно, кто командовал, поскольку город красные не взяли. Часть отряда вместе с незадачливым командиром белые заманили в Елатьму, разоружили и посадили в тюрьму, а оставшаяся часть просто разбежалась.

В третий раз устанавливать советскую власть в Елатьме пришел отряд красногвардейцев, состоявший из двухсот кавалеристов и трехсот пехотинцев, усиленный тремя артиллерийскими орудиями. Командовал отрядом сам Андрей Янин. Из Петрограда ему прислали винтовки и патроны. Все это воинство выступило из Сасова и подступило к Елатьме аккурат двадцать третьего февраля восемнадцатого года. Большевики с трех сторон окружили город и пошли на штурм. Правду говоря, отряд красных был мало похож на воинское подразделение – это были обычные крестьяне, большей частью мордовские, думавшие, что вернутся из похода, навьюченные мешками с награбленным добром, но когда с городских колоколен по цепям наступавших ударили пулеметы… Праздник, о котором потом так долго говорили большевики, пришлось отменить.

Через четыре дня к деморализованным красным прибыли на подмогу сто солдат регулярной армии из Москвы и пулеметная рота из Рязани с шестью пулеметами. Стало понятно, что восьми десяткам дружинников не удержать город. Мария Андреевна Попова, в доме которой был штаб сопротивления, успела покинуть Елатьму. Говорили, что она по подземному ходу[121], ведущему от колокольни Ильинской церкви, вышла на берег Оки, а уж там ее и ее спутников ждали лошади, чтобы увезти в неизвестном направлении. Свободным неизвестное направление было только на Выксу. Сначала переправились беглецы через Оку, а уж потом… В музее мне сказали, что следы Поповой ведут в Нижегородскую губернию. Там она прожила до тридцатых, работая в каком-то детском доме, а уж в тридцатых кто-то ее властям выдал и… По сведениям из других источников, скончалась Мария Андреевна от сердечного приступа во время освобождения из тульской тюрьмы.

В ночь с третьего на четвертое марта, после продолжительного артобстрела, красные пошли на штурм Елатьмы, и к утру город был взят. Остатки дружинников под покровом ночи и разыгравшейся пурги покинули город, но на следующий день были настигнуты красными недалеко от города, в Рожновом бору. Там они большей частью и остались. Штабс-капитан Аваев и корнет Покровский сумели добраться до Москвы, но были схвачены в мае того же года ВЧК, проходили по делу «Союза защиты родины и свободы» и были приговорены к расстрелу.

Почему-то всю эту трагическую историю захвата Елатьмы большевиками в советское время было велено называть «мятежом эсеров», хотя артобстрел города красными и последующий штурм на мятеж эсеров были похожи, как…[122]

Потом все было так, как обычно и бывает после революций, – сначала аресты и расстрелы, потом банды дезертиров и уголовников, заседания ревкомов, укомов, волостных советов, продразверстка, аресты, расстрелы, продотряды, расстрелы, съезды, конференции, первые комсомольцы, вторые комсомольцы, превращение Елатьмы в двадцать шестом году из города в село, первая коммуна в двадцать девятом, распад коммуны, раскулачивание и колхоз в тридцатом. В тридцать первом организовали типографию и стали печатать газету «Красный маяк», в тридцать третьем организовали первую в губернии МТС с американскими тракторами в доме и усадьбе Поповой, в тридцать пятом стали проводить водопровод, а в тридцать шестом сюда приехал журналист Кольцов и написал: «В ней три тысячи жителей, из них более шестисот инвалидов, посланных сюда в дома собеса. Директора домов – не из блестящих: трех последних, одного за другим, посадили за решетку. Вечером в городе ни зги не видно. Была библиотека, так ее почему-то в свое время целиком кто-то отвез в Москву. Приезжих встречают удивлением, с явной примесью тревоги: разве человек по хорошему делу заберется в нашу дыру? Деревня не уважает такой город. Колхозы Елатомского района смотрят свысока на свой районный центр. Им нечему здесь учиться. Пожалуй, даже наоборот. Колхоз завел в своей деревне Щербатовке чистоту, озеленение, устраивает парк культуры и отдыха, парашютную вышку, а в Елатьме ничего этого нет». Обидно, что и говорить, хотя… Кольцов по ошибке называет Елатьму городом, хотя она и была в то время селом Московской области. И на том спасибо.

Тут надобно немного отступить и рассказать, откуда столько в Елатьме инвалидов. Все началось с богаделен еще в начале позапрошлого века. После того как кончилась война с Наполеоном, в военном госпитале были инвалиды, часть из которых власти оставили жить в Елатьме – часть в госпитале, который превратился в инвалидный дом, а частью в городских богадельнях. Была в Елатьме кроме мужских и женская богадельня. Были приют для мальчиков имени купца Попова и приют для девочек при церкви Рождества Богородицы. Был приют в доме, подаренном городу купцом Сорокиным. В двадцать девятом году в Елатьме, за семь лет до приезда туда Кольцова, открыли дом инвалидов для увечных воинов. В тридцать шестом увечных воинов было шестьсот, а потом их количество выросло до двух тысяч. Поначалу это были инвалиды военные, а потом просто инвалиды. Дом и сейчас работает, только называется Елатомским психоневрологическим интернатом. В тридцать четвертом по приказу Московского областного отдела социального обеспечения, открыли детский дом-интернат[123]. Воспитанников набрали туда из дома инвалидов. Тех, кому было от восемнадцати до двадцати лет. Сначала в детский дом брали только девочек, но перед войной стали привозить и мальчиков. Во время войны стали привозить умственно отсталых детей, сирот, детей, которые выжили после ранений и контузий.

До Елатьмы фронт не дошел, но окопы рыли. Выращивали картошку и лук, сушили их и отправляли куда скажут. Уходили на фронт. Собирали теплые вещи, обувь и отправляли их на фронт. Устроили шесть детских домов для приема эвакуированных детей. В сорок третьем по решению исполкома райсовета организовали пищекомбинат. Выпускали на нем кроме сушеных картошки и лука пряники. Сушеную картошку и лук велено было отправлять на север, а пряники разрешили продавать местным жителям. Ушли на фронт и не вернулись двести пятьдесят елатомцев.

Билет за пять рублей

Послевоенная история Елатьмы мало чем отличается от десятков и даже сотен историй таких же провинциальных городков. Восстанавливать разрушенное не пришлось, поскольку разрушенного, кроме церквей, не было. В сорок седьмом заложили фруктовый сад. В пятьдесят восьмом Елатьма пошла на повышение – из села превратилась в поселок городского типа. Правда, райцентром так и не стала. Через пять лет приписали ее к Касимовскому району. В конце семидесятых заасфальтировали главную площадь поселка – площадь Ленина. Сначала, понятное дело, поставили памятник вождю мирового пролетариата, а потом заасфальтировали пространство вокруг него. Тогда было принято асфальтировать пространство вокруг памятников Ленину. На площадь кататься на велосипедах специально приезжали елатомские мальчишки.

К развлечению мальчишек служил и аэродром, который в те далекие времена повсеместного развития малой авиации был даже в маленькой Елатьме. «Кукурузники» летали в Касимов и Рязань каждый день. Долететь до Рязани можно было за час, и билет стоил пять рублей. Ну, это в будни, а по праздникам на этом же самолете катали детей. Наберут их полный самолет и кружат над поселком. Еще можно было изо всех сил стоять позади самолета во время взлета и не падать. Теперь аэродрома нет. До Рязани надо ехать на автобусе около пяти часов. Есть в Елатьме маслосырзавод. Вернее, был. Вернее, есть, но то ли при смерти, то ли уже умер совсем. Старожилы говорят, что он выпускал такого качества сыр, что в советские времена не только в близлежащем Касимове, но и в далеко отстоящей Рязани за ним выстраивались километровые очереди. Скорее всего, его в ограниченных количествах поставляли и в Москву, к столу членов Политбюро, но все это информация закрытая, и ее, понятное дело, еще не время открывать. Или это был не сыр, а масло…

В восьмидесятых открылся в поселке приборный завод. Сначала делали на нем что-то военно-радиотехническое, детские игрушки и фены. Понятно, почему детские игрушки и фены. Какие-то отходы у военного производства имелись, и из Москвы приказали из них делать игрушки и фены. Плановое производство – это когда некогда объяснять, почему игрушки и фены, а не шахматы и чайники. Просто выпускаешь что велено. В девяностые годы завод… не влез в долги, не разорился, не пошел по миру, не растерял квалифицированные кадры, а стал выпускать медицинскую технику и до сих пор ее выпускает, да еще и такую, которую можно поставлять в Европу, США, Канаду и даже в Израиль, в который продать что-нибудь медицинское еще сложнее, чем продать краснодарский чай в Китай. Производит «Еламед» самую разную аппаратуру для физиотерапии, стоматологические инструменты и аппаратуру для ветеринарии. Работает на заводе тысяча сто елатомцев. Это чуть больше трети населения Елатьмы. Поскольку Елатьма – поселок, а не город, то «Еламед» можно считать поселкообразующим предприятием.

Инвалидные дома, детские дома-интернаты, психоневрологический интернат градообразующими предприятиями язык не повернется назвать, но… Так уж получилось, что в Елатьме человек с ограниченными возможностями может прожить всю свою жизнь – от того момента, когда его привезли в детский дом, потому что от него отказались родители или родители лишены родительских прав и от них нужно забирать не только детей-инвалидов, но даже и кошек с собаками, до самой смерти. Сначала ребенок будет жить и воспитываться в детском доме, а потом, когда ему исполнится восемнадцать, его переведут или в инвалидный дом в поселке, или в один из двух инвалидных домов, расположенных в окрестных деревнях, и уж там ему жить… Конечно, детей пытаются адаптировать – приводят их в обычные школы или на елки в доме культуры. Они поют в хоре. Теперь это называется социальной адаптацией детей в городском пространстве. Другими словами – доступная среда. В местном краеведческом музее получили два гранта, сделав так, что с экспозицией теперь могут ознакомиться даже те, кто почти ничего и не видит. У этой медали, однако, есть и обратная сторона. Представьте себе детский хор, в котором поет не один ребенок с ограниченными возможностями, а… весь хор из таких детей и состоит. Представьте себе елку в доме культуры, или масленичные гуляния, или концерт художественной самодеятельности, когда на сцене и в зале… Это легко сказать «представьте», а представить и тем более взять обычного ребенка и привести туда, где большинство детей… Вот елатомцы и не ходят. В большом городе этих проблем, наверное, и не возникло бы, но Елатьма город не большой, а маленький, да и не город вовсе. Надо бы, конечно, искать какую-то золотую середину, но за поиски середины, хотя бы и золотой, грантов не дадут, а вот за социальную адаптацию, хотя бы и с таким результатом, могут.

«Дети Попова»

Не будем о грустном. Будем о красивом. Бродил я с экскурсоводом краеведческого музея Светланой Григорянц по огромному заброшенному двору и заброшенному саду заброшенной елатомской мужской гимназии…

Нет, так нехорошо. Лучше так: в городском саду есть смотровая площадка. С нее открывается живописный вид на противоположный, низкий берег Оки. На тот берег чуть левее Елатьмы выходит из прибрежных зарослей грунтовка. Дебаркадера там нет никакого, а есть только мостки, по которым машины и трактора заезжают на паром. Когда я стоял на площадке и смотрел на тот берег, заезжали всего один трактор и одна легковая машина. Наверное, потому, что была середина октября и в этих местах те, кто не улетел на юг, собирали на болотах клюкву, чтобы продать ее проезжающим, перекапывали под зиму грядки в огороде и убирали позднюю капусту. Туристов в эту пору нет. Разъезжать на машинах некому. Паром шел медленно. Издалека было не слышно, как тарахтит его двигатель. Только еле заметный сизый дымок вился над трубой. Я подумал: если закрыть глаза, то можно услышать…

Нет, и так тоже никуда не годится. Только дай себе волю и закрой глаза, как тотчас же увидишь причаливающий к городской, а не к поселковой пристани пассажирский теплоход «Дети Попова», услышишь, как играет духовой оркестр, представишь, как пассажиры первого класса закусывают в ресторане на верхней палубе икрой и севрюжиной с хреном, как звонят колокола на городских церквях, как упоительны в России вечера, балы, красавицы, лакеи, юнкера… тьфу.

Если закрыть глаза на холодном осеннем ветру и представлять ерунду, то можно не только простудиться, но и опоздать на автобус, который уходит в Рязань. Он теперь ходит всего раз в неделю по воскресеньям. Проще и удобнее, конечно, в Касимов поехать. Туда автобусы идут каждый час, а уже оттуда прямым рейсом в Москву. Так елатомские мужики и делают, когда едут на заработки. Они всегда были хорошими плотниками. Вот и строят теперь дачи в Подмосковье. До Москвы из Касимова ехать долго. Едешь себе в теплом автобусе, закроешь глаза и представляешь высокий берег Оки, цветущие сады, белые колокольни церквей, шумную ярмарку, городскую пристань, на которой играет духовой оркестр, белый пароход, севрюжину с хреном… Ну вот, опять. Пора доставать из рюкзака плавленый финский сырок и черствую плюшку, купленные в Елатьме.

Ноябрь 2017

БИБЛИОГРАФИЯ

Ростовцев М. И. На приокских просторах. М.: Мысль, 1975. 224 с.: ил.

Города и районы Рязанской области: Историко-краеведческие очерки / Сост. С. Д. Цуканова. Рязань: Моск. рабочий, 1990. 607 с.

Грязнов Г. И. Елатьма – город ранней Руси. Рязань: Узорочье, 2001. 111 с.

Летопись земли Елатомской / Сост. Л. Д. Сорокина, оформл.: Л. И. Соустов [Рязань: б. и, 2000]. https://rusneb.ru/catalog/000439_000034_RZN%7C%7C%7CBIBL%7C%7C%7C0000164689/.

Органова И. М. Елатьма // Рязанская энциклопедия. Рязань, 1999. Т. 1. С. 319–321.

Яковлев В. Елатьма – городок мещерский. Отступление в историю: Очерк // Голубая мещера. М., 1988. С. 324.

ЗОЛОТАЯ КОМЕТА О ПЯТИ ЛУЧАХ

Если ехать в Заволжск из Москвы, то не миновать Кинешмы. Я и не миновал. Проезжая через нее, краем уха услышал, что недавно в городе установили памятник Боборыкину. Честно говоря, не знал, что он родом из Кинешмы. Мгновенно вообразил себе не столько Петра Дмитриевича на пьедестале, сколько постамент, на котором медными полированными буквами на белом мраморе или на черном граните написано слово «интеллигенция»… Интересно, думаю, как они это длинное, неудобное во всех смыслах и почти ругательное у нас слово вписали… Наверняка кто-то из местных острословов уже успел приписать «гнилая» или даже «вшивая». Небось, на открытие памятника пригласили местных интеллигентов. В том смысле, что приказали быть. Велели надеть очки и шляпы. Согласовали тексты выступлений. Или назначили кого-нибудь из проверенных людей интеллигентами. Или решили, что на открытии памятника побудут ими сами. В конечном счете это всего на пару часов. Думал я, думал… пока не увидел на площади конный памятник Федору Боборыкину – кинешемскому воеводе, который в Смутное время командовал местным ополчением. Петр Дмитриевич Боборыкин, как оказалось, и вовсе родился в Нижнем, и ему памятник, скорее всего…

Ну да бог с ним, с Боборыкиным и с Кинешмой тоже. Это было лирическое отступление, к Заволжску никакого отношения не имеющее. От Кинешмы до Заволжска всего полчаса езды на машине: переехал через Волгу по мосту, проехал несколько километров по разбитой дороге – и вот уже Заволжск.

Отставной поручик Философов

Строго говоря, история Заволжска, если говорить о нем как о городе, начинается с пятьдесят четвертого года. Прежде на этом месте существовали село Владычное и две деревни – Алекино и Чирково. По некоторым данным, село Владычное возникло уже в пятнадцатом веке. Поначалу оно принадлежало царю, и крестьяне платили налоги непосредственно в его казну, а после окончания Смуты земли Владыченской волости, центром которой было село, царь стал раздавать боярам и детям боярским. Вот, собственно, и все, что можно рассказать о селе Владычном тех времен. Если честно, то и о более поздних временах… Ну хорошо. Можно добавить, что в селе еще в восемнадцатом веке было шесть дворов, дюжина душ мужского пола и полтора десятка женского, платили они оброка по три рубля с души, урожаи хлеба хорошие, сенокосы заливные…

Уж лучше мы оставим Владычное и перейдем к деревням. В Алекино жители промышляли тем, что изготавливали мельничные жернова. Искали по окрестным лесам подходящие валуны, которые, уходя, оставил ледник, и зимой, когда полевых работ нет, стучали по ним зубилами, приводя их в мельничный вид. Вот, собственно… Впрочем, нет. Алекино известно еще и тем, что в 1870 году, во время страшного пожара в Кинешме, которая расположена на противоположном берегу Волги, сильным ветром в деревню принесло искры и даже горящие головни, отчего она сгорела дотла. В те времена сгореть могла любая деревня, но чтобы вот так… Чирково находилось рядом с Алекином но поскольку искры от кинешемского пожара до него не долетели, то и рассказывать о нем… Не говорить же про то, что жители деревни промышляли перевозом через Волгу, содержали ямских лошадей и ловили рыбу. Вот если бы они ее не ловили…

Были в этих местах и дворянские усадьбы. Аккурат на берегу Волги была усадьба Мысы, которая принадлежала старинному дворянскому роду Философовых, владевшему землями в Кинешемском уезде еще с конца шестнадцатого века. Фамилия нас обманывать не должна – мужчины из рода Философовых были не профессорами и приват-доцентами, а подпоручиками, поручиками и секунд-майорами. Василий Аркадьевич Философов, о котором далее пойдет речь, был отставным поручиком. Мало ли на свете в те времена было отставных поручиков, спросит читатель и будет прав. Разумеется, много, но решивших устроить в своем имении завод по производству серной кислоты, которых в семидесятых годах девятнадцатого века в России можно было по пальцам перечесть, мало. Скорее всего, Василий Философов был единственным, кто для улучшения своего материального положения решил не попытать счастья за карточным столом, не жениться на какой-нибудь купеческой дочке, за которой давали миллион, а подать прошение в феврале тысяча восемьсот семьдесят первого года на имя Александра Второго, в котором писал: «Желаю я на принадлежащей мне земле, состоящей Кинешемского уезда по усадьбе Мысы, устроить завод под фирмою „Волжский химический завод“ для выработки из серного колчедана серной кислоты и других побочных продуктов, а также для добывания свинцового сахара, древесного уксуса и проч.».

Вот тут и задашься вопросом, откуда у отставного поручика в голове вместо карт, лошадей, шампанского, богатых купеческих дочек и сидения с удочкой на берегу Волги колчедан, серная кислота, свинцовый сахар и древесный уксус. Надо сказать, что Василий Аркадьевич за плечами имел не только школу отставных поручиков, но и Петровскую сельскохозяйственную академию и мог серную кислоту отличить от соляной и даже от азотной. Мало того, он еще и знакомство водил не с другими отставными поручиками, а с инженерами-технологами химических предприятий. Один из его знакомых, работавший на химическом заводе возле Иваново-Вознесенска, и посоветовал Философову построить такой завод. Прибавило уверенности будущему промышленнику и то, что в тех местах по берегам рек крестьяне добывали сырье для производства серной кислоты – серный колчедан.

К прошению прилагалась бумага о том, что местная полиция не возражает против строительства завода, и акт из врачебного отделения Костромского губернского правления, в котором сообщается, что врачебный инспектор и его помощник осмотрели усадьбу Мысы и нашли эту территорию пригодной для строительства химического завода, поскольку он «достаточно удален от жилых помещений и здоровью окрестных жителей принести вреда не может». То, что завод собирались строить на берегу Волги, врачебного инспектора и его помощника не смутило, поскольку за здоровье рыб, раков и лягушек они не отвечали. Постановление врачебного отделения Костромского губернского правления лучше не пересказывать своими словами, а процитировать: «Хотя означенный завод и будет выделять газы, как-то: свободный азот и угольную кислоту, но, принимая во внимание, с одной стороны, значительное содержание азота в воздухе и потребность растительности в угольной кислоте, а с другой – дальнее расстояние от жилого места, завод вреда в гигиеническом отношении принести не может. А потому врачебное отделение, не находя препятствий к устройству в означенной местности вышеописанного химического завода…» Почему-то мне кажется, что и врачебный инспектор, и его помощник, и все те, кто имел отношение к выдаче постановления отставному поручику Философову, в накладе не остались.

Через три года после выданного разрешения на строительство Волжский химический завод, принадлежащий Василию Философову, его сестре Анне и ее мужу – доктору Резвякову, производил почти двести пятьдесят тонн серной, тридцать три тонны соляной и шестнадцать тонн азотной кислот, нашатырный спирт, свинцовый сахар, железный сурик, зеленый купорос и хлористое олово на общую сумму двадцать семь тысяч рублей.

Двенадцать рублей в месяц

Сказать, что производство серной кислоты во второй половине девятнадцатого века было вредным, – значит не сказать почти ничего. Сначала обжигали в специальных свинцовых камерах предварительно измельченный и смешанный с углем железный колчедан. В результате обжига получались газообразная двуокись серы и в виде твердого остатка – колчеданный огарок, из которого потом изготовляли железный сурик. Про сурик будет отдельный рассказ, а вот двуокись серы, которая дальше превращалась в трехокись и затем в серную кислоту… Когда рабочие открывали заслонки печей, чтобы вычистить их от колчеданного огарка, наружу вырывались клубы этой самой двуокиси, токсичнее которой, конечно, есть вещества на белом свете, но их так мало… Поскольку вместо противогазов у рабочих были мокрые тряпицы, которыми они прикрывали рот и нос, то ожоги слизистой, потеря вкуса, обоняния, постоянный насморк, бронхиты, катары легких, горловые кровотечения, рвота… и вот так каждый день. Платили на химическом заводе в два раза больше, чем на ткацкой фабрике, – двенадцать рублей в месяц. Хочется сказать, что этих денег все равно не хватило бы на лечение, но… ни врача, ни лекарств не было. Со временем хозяева завода взяли на работу фельдшера, но это было уже во время Первой мировой, да и фельдшер этот больше числился, чем работал.

Полученную серную кислоту концентрировали, то есть упаривали до купоросного масла. Делали это в стеклянных ретортах, которые помещали в чугунные котелки, наполненные горячим песком. Все эти котелки с ретортами стояли в печах. Рабочие должны были заходить в помещение, где стояли печи, и подкидывать дрова. Процесс упаривания длился от пяти до шести часов. Пары серной кислоты, понятное дело, никто не улавливал. Тогда еще не существовало для этого приспособлений. Впрочем, если бы и существовало, то наверняка Философов их не купил бы из экономии. Зубы и волосы выпадали не у него, а у рабочих. Извлечь стеклянную реторту из горячего песка и перелить ее содержимое в бутыль при том, что температура купоросного масла была около двухсот пятидесяти градусов даже после охлаждения, – непростая задача. Надо накинуть веревку на шейку реторты и вытащить последнюю из песка. Рабочие делали это вдвоем. Реторты при этом иногда лопались. Чаще, чем хотелось бы. Ожоги от серной кислоты заживали долго и трудно. На спецодежде хозяин завода экономил, а та, которую все же удавалось с боем получить, приходила в негодность буквально на второй день после того, как ее надевали. Да и какой толк от брезентовых рукавиц, когда на них попадает концентрированная серная кислота… а уж когда она попадает на лапти… Резиновые галоши, в отличие от уловителей паров серной кислоты, существовали уже тогда, но их рабочим никто и не думал выдавать.

Бутыли с готовым купоросным маслом ставили в плетеные из ивняка корзины, которые отправляли на баржах по Волге потребителям. Между бутылью и внутренней стенкой корзины прокладывали солому. На баржу нужно было подняться по мосткам. Рабочий нес корзину на спине[124]. Если бутыль лопалась, то… солома не спасала. Грузчик спасался тем, что бросался в воду. Вернее, он мог, если ему повезет, остаться в живых и с небольшими ожогами. Если же бутыли грузили на подводы, как это обычно происходило зимой, лопнувшая бутыль означала, как правило, смертельный исход. И это было только начало пути. Баржа с кислотой и грузчиками доплывала до железной дороги, и там нужно было нести бутыли до вагонов еще сто метров. При этом в «Правилах внутреннего распорядка» было написано: «…Все кислоты носить на спинах и плечах строго воспрещается, но при могущих случиться несчастьях, первоначальные меры медицинской помощи сообщены старшим рабочим и мастерам». А как их, спрашивается, носить, эти неподъемные бутыли? На вытянутых руках? В краеведческом музее Заволжска в отдельной витрине хранится «седелка» – специальное приспособление для ношения тяжестей на спинах. Она представляет собой что-то вроде рюкзака из мешковины. Только дно у этого рюкзака деревянное. Нет, на заводе их не выдавали. У грузчиков были свои. Администрация завода за использование этих «седелок» ответственности не несла. Администрация завода еще одним пунктом в «Правила внутреннего распорядка» вписала: «За бой стеклянной посуды и порчу аппаратов по небрежности – штраф от двадцати пяти копеек до рубля. За непослушание – штраф от двадцати пяти копеек до рубля».

Вернемся к железному сурику. Его перемалывали до состояния муки и готовили из него краску. Делали это мастер с двумя рабочими. Рецептуру и технологию приготовления краски знал только мастер. Директор и его помощник в эти секреты посвящены не были. В день производилось до двух десятков бочек сурика. Красили им не только крыши, окна и двери, но и товарные вагоны. Производство было исключительно прибыльным. Правда, краска, когда ее размалывали до состояния муки, проникала в поры кожи так, что ее трудно было отмыть. Особенно если всего раз в неделю ходить в баню, которая была открыта для мужчин только по субботам и по пятницам для женщин, хотя и должна была работать каждый день, как это и полагалось даже тогда на химических предприятиях. Напарится рабочий в бане, сядет после нее пить чай, выпьет стаканов пять или шесть, утрет лицо полотенцем, а оно все красное от выступившего из пор сурика. Только представьте себе на мгновение, что вы рабочий с тонкой нервной организацией…

Если в дополнение к этому рассказать о том, в каких условиях производились азотная и соляная кислоты, ядовитейший свинцовый сахар, хлорное олово или нашатырный спирт, то становится совершенно непонятным, как завод обходился без забастовок, бунтов, разрушения сернокислотных печей и покушений на жизнь хозяина.

Кстати, об азоте, о котором врачебный инспектор писал, что его и без того много в воздухе. Дело в том, что при производстве серной и азотной кислот выделяется не азот, а его окислы, которые по тем последствиям, которые они оказывают на организм, отличаются от азота примерно так, как отличается канал от канализации. По воспоминаниям Павла Митрофановича Лукьянова, работавшего в начале прошлого века на Волжском химическом заводе, мастера, управлявшегося с установкой для получения азотной кислоты, сослуживцы звали «зеленый дед», но было у него не зеленое, а золотисто-желтое лицо, оттого что каждый день находился он в атмосфере окислов азота. И ведь ему еще приходилось разливать полученную кислоту в бутыли…

Хвосты комет

Оставим на время Волжский химический завод с его сернокислотными и свинцово-сахарными мерзостями и перенесемся на полтора километра к северо-востоку, в поселок Бредихино. Теперь он находится практически в черте Заволжска, а в середине девятнадцатого века, когда никакого Заволжска и в помине не было… поселка Бредихино тоже не было, а была усадьба с не очень веселым названием Погост. Каменный усадебный дом с колоннами, выходивший окнами на тракт Кинешма – Галич, построил предводитель Кинешемского дворянства, участник Бородинского сражения отставной штаб-ротмистр Дмитрий Николаевич Бологовский. Дмитрий Николаевич был послан к Кутузову с сообщением о том, что Наполеон покидает Москву. Мало того, он был выведен Толстым в романе «Война и мир», правда под фамилией Болховитинов[125]. Сын Бологовского Иван Дмитриевич тоже был кинешемским уездным предводителем дворянства, а заодно и председателем уездной земской управы, но не этим он запомнился современникам, а тем, что любил приврать. Так любил, что друзья и знакомые называли его «русским Мюнхгаузеном». Как и отец его, Иван Дмитриевич остался в русской литературе навсегда. Правда, не в романе, а в очерке, и не Толстого, а Писемского. Очерк называется… «Русские лгуны». К счастью, не под своей фамилией. Мы здесь, однако, рассказываем об Иване Дмитриевиче вовсе не по этой причине, а потому что одна из его сестер – Анна Дмитриевна – вышла замуж за выдающегося русского астронома Федора Александровича Бредихина.

Бредихин был в разные годы и почетным профессором Московского университета, и директором университетской лаборатории, и деканом физико-математического факультета, и директором Пулковской обсерватории, и председателем Русского астрономического общества, и, что самое главное, одним из самых больших знатоков поведения и внутреннего устройства комет. Он одним из первых начал изучение спектрального состава голов комет, с тем чтобы доподлинно знать, что они себе думают, когда бесконечно летят в бесконечном межзвездном пространстве, и почему не сходят с ума от бесконечного одиночества. Кроме того, Федор Александрович создал классификацию кометных хвостов, которая и по сей день не потеряла своего значения. Длина кометного хвоста, его пушистость, окраска, радиус – все эти величины высчитываются из дифференциальных уравнений второго порядка, непременными членами которых являются константы Бредихина. И наконец, уравнением Бредихина описывается процесс распрямления кометного хвоста под действием солнечного ветра от состояния «бублик» до состояния «труба». Магистерская диссертация Федора Александровича так и называлась «О хвостах комет», а докторская – «Возмущения комет, не зависящие от планетных притяжений». За год до смерти в девятьсот четвертом году он выпустил целую книгу о жизни комет – «Этюды о происхождении космических метеоров и образовании их потоков».

В те далекие времена астроному не требовались для исследований огромные обсерватории с оптическими и радиотелескопами, множество приборов с постоянно мигающими светодиодами, вычислительные центры и компьютерные программы, в коде которых нужно постоянно выискивать закравшиеся туда ошибки. Достаточно было телескопа, который можно было привезти с собой в багаже из Москвы в усадьбу и там ночи напролет смотреть на то, как у комет… Кстати, крестьяне на вопрос, чем занимается Бредихин, часто отвечали с ухмылкой: «Барин кометам хвосты крутит». Бредихин, конечно, не был никаким барином, поскольку стал жить в усадьбе уже после отмены крепостного права, тем более что усадьба принадлежала его супруге, да и вообще Федор Александрович был человеком либеральных взглядов, но крестьяне… и особенно крестьянки. И вовсе не то, что вы подумали. Бывало, как приедут Бредихины на лето в усадьбу, а приезжали они в начале мая и жили в ней почти до октября, так Федор Александрович в тот же день на лошади отправляется к ключику у деревни Жилино[126] испить воды. Навстречу ему выходили нарядно одетые крестьянки и выносили на подносе кружку воды. Бредихин пил ее и умывался, а на поднос клал деньги для крестьянок и конфеты с пряниками для крестьянских детей. Ну и как, спрашивается, было мужикам и бабам его называть?

Как раз через год после основания Философовым Волжского химического завода Федор Александрович привез в Погост четырехдюймовый телескоп системы Мерца, установил его в специально устроенной будке и ночи напролет просиживал за ним, наблюдая за звездами, планетами, туманностями и кометами. Бредихин изучал поверхности Марса и Юпитера, полагая, что Большое Красное Пятно – не что иное, как гигантский кусок шлака и вокруг него через каких-нибудь несколько сот миллионов лет образуется твердая кора. В солнечные дни Федор Александрович наблюдал в телескоп через специальный фильтр за Солнцем и зарисовывал протуберанцы, форма которых представлялась ему похожей на хвосты комет. Впрочем, ему все представлялось похожим на хвосты комет. Он даже хвост любимого кота Метеора рассматривал как частный случай кометного и вывел формулу… но она сохранилась только в пересказе сестры астронома, а она в математике была совсем не сильна. Кстати, о протуберанцах. В Погосте Бредихин впервые в России стал систематически заниматься спектральным анализом протуберанцев. Не важно, что слова «спектральный анализ» и «протуберанцы» звучат не очень понятно для человека, не связанного с астрономией. Важно то, что этими исследованиями Бредихин положил начало российской астрофизике.

Как жаль, что мы не завели обычай ставить памятники наукам… Воздвигли бы строгий гранитный обелиск, а на нем золотыми буквами нарисовали бы разных формул и написали о том, что в этом самом месте трудами Федора Александровича Бредихина родилась российская астрофизика. И каждый год принимали бы у этого обелиска в пионеры юные астрофизики студентов. Почетный караул вносил бы черное, как ночное небо, ордена Бредихина первой степени с бантами и золотыми кометами бархатное знамя нашей астрофизики с вышитыми на нем звездами, кометами и протуберанцами. Студенты бы становились на одно колено, целовали знамя и торжественно клялись именами Бредихина, Фраунгофера, Чандрасекара и Хокинга никогда не спать ночью, а только смотреть в телескоп. Потом маленькие дети из детских садов и школ Заволжска, наряженные в костюмы звездочек, комет и метеоров, водили бы хороводы вокруг памятника, а взрослые пели бы хором под гитару песни о белых карликах и черных дырах…

Федор Александрович был ученым запойным – мог сутками не выходить из кабинета, выводя формулы, чертя графики и рисуя кометные хвосты. Как устанет – так берет скрипку в руки и давай на ней играть, а не то брал собаку и шел с ней за грибами. Как наберет грибов и наиграется на скрипке – так переводит в стихах итальянские трагедии. Как надоест ему и то, и другое, и третье – так идет посидеть подумать и помечтать на любимой скамеечке. Была у него такая скамеечка со спинкой, обсаженная березками и елочками, на острове посреди одного из усадебных прудов. Вечером всей семьей пили чай в саду. Как только на небе появлялись первые звезды, Федор Александрович звал окрестных детей посмотреть на них в телескоп. Кстати, о деревенских детишках. У Бредихина было довольно необычное увлечение – он любил сов. Крестьянским детям он платил за каждую пойманную сову по рублю. Птиц содержали в специальных клетках три недели и кормили как на убой, а потом… выпускали. Далеко перекормленные совы не улетали. Сидели на деревьях в саду и хлопали глазами. Гости, приезжавшие в усадьбу, гуляя по саду, тоже хлопали от удивления глазами. Ну а потом мальчишки ловили этих сов и снова продавали Бредихину по рублю. Так совершался круговорот сов в усадьбе Погост.

Когда мне обо всем этом рассказывали в Заволжском художественно-краеведческом музее, когда я смотрел на тот самый телескоп, в который когда-то смотрел Бредихин… я вдруг подумал, что в усадьбе Погост был рай, в котором исчисляли траектории движения комет и формы их хвостов, а под горой, на заводе Философова, был ад – там, задыхаясь и хрипя, чистили печи от колчеданного огарка, таскали на спинах бутыли с серной кислотой и потели красным суриком. Рай от ада находился буквально в нескольких километрах.

Увы, рай, в отличие от ада, не может быть вечным. В 1888 году единственный сын Бредихиных, которому было двадцать семь лет отроду, кончает жизнь самоубийством. Через десять лет умирает жена Бредихина Анна Дмитриевна. И сына, и жену Федора Александровича похоронили в селе Владычном, рядом с Богоявленской церковью, в семейном склепе, который спроектировал сам Бредихин. В память о жене по просьбе Бредихина Императорская академия наук учредила денежную премию «За продолжение трудов академика Бредихина по исследованию комет». Называлась она «Премией имени Анны Бредихиной».

Федор Александрович был так далек от хозяйственных дел, как кометы бывают далеки от сноповязалок. Всем усадебным хозяйством занималась Анна Дмитриевна. Бредихин продал усадьбу Ивану Васильевичу Щулепникову – земскому начальнику Кинешемского уезда. При этом он договорился с новым хозяином о том, что он сам и его родственники будут иметь право приезжать каждый год, как и прежде, в Погост и жить на верхнем этаже усадебного дома. Он и приезжал еще шесть лет и каждый день в тарантасе ездил на кладбище к жене. В семейном склепе Федор Александрович приготовил место и для себя. Первого мая девятьсот четвертого года Бредихина не стало. Тело его привезли из Петербурга и похоронили, как он и просил в завещании, в семейном склепе рядом с женой и сыном. На гроб Федору Александровичу положили шпагу, подаренную императором, и два ордена – Святого Владимира и Святой Анны. Куда революционно настроенные крестьяне в семнадцатом году дели шпагу и ордена… Какое-то время в склепе был склад школьных парт. Какое-то время… черт знает что. К счастью, теперь все привели в порядок и раз в три года, когда проходят Бредихинские чтения, астрономы приходят сюда… Впрочем, до Бредихинских чтений еще далеко. На дворе пока самое начало двадцатого века.

Взрывоопасные смеси

В девятьсот первом году у завода Философова появился сосед – еще один химический завод Товарищества Русского бензоло-анилинового завода. Завод этот основали два текстильных фабриканта по инициативе инженера-химика Александра Никифорова. Сокращенно предприятие называлось «Бензолан», а местные жители называли просто «Бензолка». Как можно догадаться по названию, производил он бензол и анилин. Российской текстильной промышленности до зарезу были нужны свои анилиновые красители. Не покупные немецкие, а свои. И еще российской промышленности нужен был бензол, из которого делали не только анилин, но и мощное взрывчатое вещество тетрил, но и толуол, из которого, в свою очередь, делали тринитротолуол, из которого делали тротил, которым начиняли снаряды, которыми собирались обстреливать… Ну да мы не о том. Мы о том, что бензол у нас тоже был немецкий, и он тоже был нужен свой.

Завод планировалось построить на земле, купленной у сестры отставного поручика Философова. И тут не обошлось без заключения Костромского губернского врачебного управления, в котором было написано, что строительство завода «может быть допущено без вреда в санитарном отношении для окружающего населения». Ну а раз вреда никакого, одна только польза, то вице-губернатор бумаги подписал, губернский архитектор подписал, уездный врач подписал, и кинешемский уездный пристав тоже подписал. И построили завод. Учредителей у завода было пять, но именно Александр Никифорович Никифоров был тем учредителем, который предложил получать бензол из сырой русской нефти. Никифоров не только предложил, но и разработал технологию его получения. Суть метода Никифорова заключалась в разложении нефти под давлением при высокой температуре. Все это страшно увлекательно, если углубиться в детали самого процесса разложения, которое было двойным, проходило в специальных ретортах, снабженных желобами с поперечными перегородками, в которых нефть пульверизировали горячим газом при температуре восемьсот градусов по Цельсию… но мы не будем углубляться в детали. Скажем только, что в тысяча девятьсот втором году завод заработал и через год было произведено уже такое количество бензола, которое можно было перерабатывать в анилин. Тогда получили немногим больше трехсот килограммов анилина, а уже через год… деревянное здание, в котором его производили, сгорело. Оно и неудивительно. При производстве бензола все было огнеопасным, особенно готовый продукт, который хранили на складе в деревянных бочках. Только в страшном сне сегодня может присниться деревянный склад с деревянными бочками, полными бензола, который образует с воздухом взрывоопасные смеси. Достаточно сторожа, даже трезвого, с керосиновой лампой в руке, чтобы…

Все восстановили, но реторты, которые прогорали через каждые полтора месяца, и частые ремонты сделали производство убыточным. Завод при этом был не то чтобы маленьким, но микроскопическим даже по тогдашним меркам – работало на нем шесть человек в две смены.

В тысяча девятьсот пятом Русское техническое общество и Товарищество братьев Нобель удостоили инженера Никифорова премии имени Людвига Нобеля «за способ получения из русской нефти бензола и его гомологов», а через год… завод снова остановили, а еще через год… махнули рукой и стали закупать бензол в Германии, чтобы на его основе получать анилин и анилиновые красители[127]. В этом же году правительство установило таможенные пошлины на импортный анилин до четырех рублей за пуд, и производство русского анилина зашагало вперед семимильными шагами. В основном, правда, производили анилин на химических заводах в Петербурге и Риге, а в центральной России конкурировать с ними мог только Кинешемский. Я бы назвал этот завод Заволжским, но Заволжска все еще не было, а были лишь деревни и села на его месте.

Конечно, на фоне Волжского химического завода и завода Товарищества Русского бензоло-анилинового завода бумагопрядильная и бумаготкацкая фабрики товарищества Никольско-Богоявленской мануфактуры купцов Морокина и Тихомирова смотрятся не очень, но они были в тех местах самыми крупными, самыми старыми предприятиями и начали работать еще до всяких химических заводов. Про ткацкие фабрики что рассказывать – бязь, полубязь, миткаль, пряжи на триста тысяч рублей в год, четыреста рабочих, опнеры для трепания, чесальные машины, банкаброши, мюльные машины, веретена жужжат как озверевшие пчелы, когда к ним в дупло лезет медведь, бабы ткут, проворно завязывают узелки на порванных нитях, мужики ходят серьезные, с гаечными ключами и масленками, хлопают зазевавшихся баб по крутым задам, получают от баб затрещины…

Короче говоря, фабрики как фабрики, а вот про Ивана Григорьевича Тихомирова стоит рассказать отдельно. Он, конечно, был текстильный фабрикант, имел несколько каменных домов в Кинешме, скупил семнадцать помещичьих имений, но более всего любил покупать и продавать лес. Оденется победнее, сядет в коляску и айда к местным старушкам-помещицам на корню строевой лес скупать. И в коляске этой не кредитные билеты он везет, чтобы расплачиваться, не царские червонцы, не чеки Верхневолжского купеческого банка, а… конфеты. Пудами он их кинешемским Коробочкам возил. Чичиков, хоть и за копейки, но все же покупал мертвые души, а Тихомиров живой лес выменивал на конфеты! Сосновый – на шоколадные конфеты московской фабрики «Эйнем», дубовый – на шоколадных зайцев Товарищества Абрикосовых и сыновей, а какой-нибудь бросовый осиновый и вовсе за монпансье «Ландрин». Ну насчет шоколадных зайцев я, если честно, призагнул, но вот за бутылку или две водки Тихомиров мог договориться с каким-нибудь лесником, чтобы рубить тот лес, за который не заплачено даже конфетами.

О фабриках Тихомирова еще речь впереди, а пока вернемся к заводу Философова[128]. Отставной поручик жил широко. Видимо, в его поручиковой голове кроме серной кислоты все же квартировали карты, лошади, кокотки и шампанское. Пришлось ему сначала заложить завод, а потом, в тысяча девятьсот седьмом году, и продать. Купил его крестьянин из Ярославской губернии Алексей Иванович Бурнаев-Курочкин. Конечно, это был не просто крестьянин, а богатый крестьянин, и не просто богатый, а уже купивший один химический завод в Романове-Борисоглебске, на котором производились серная кислота, железный сурик и другие краски. Сам Алексей Иванович в сернокислотные дела не вмешивался – на то у него были два сына. Старший Николай отвечал за коммерческую часть предприятия, а младший Геннадий – за техническую. Крестьянский сын Геннадий Бурнаев-Курочкин выучил французский и прослушал в Сорбонне курс химии и химической технологии.

Бурнаевы-Курочкины

И все же купить дорогой завод Философова Бурнаевым-Курочкиным удалось только в результате сложной финансовой… не аферы, нет, но… махинации. Денег у Бурнаевых-Курочкиных на покупку завода не было – или были, но мало. Тут как раз, на их счастье, Главное артиллерийское управление объявило торги на поставку купоросного масла, без которого, как и без бензола, взрывчатых веществ не сделать. По условиям торгов побеждал тот, кто давал наименьшую цену за пуд купоросного масла. Владельцы заводов писали свои цены на бумажках, бумажки заклеивали в конверты и эти конверты отправляли в военное министерство. Как только Николай узнал о торгах – так тотчас велел Геннадию всю производимую серную кислоту не продавать, а придержать на складе, а сам взял ручку, умакнул ее в чернила, написал на бумажке цену за пуд и отправил куда следует. Бурнаевым-Курочкиным повезло – их цена за пуд оказалась на две копейки ниже, чем у остальных участников торгов. Победив на торгах, сернокислотные бароны получили большой заказ от военных, быстро продали им все то, что накопили на собственном складе и даже скупили у конкурентов, а на вырученные деньги еще быстрее приобрели завод у Государственного земельного банка, в который Философов уже успел его заложить. Завод вместе с землей, на которой он стоял, вместе со всеми постройками, аппаратами, машинами, приспособлениями, вместе с забором, которым он был обнесен, обошелся новым хозяевам почти в девяносто тысяч рублей.

Через год после покупки завода новые хозяева пригласили директором выпускника Московского высшего технического училища С. Д. Шеина. Тот предложил вместо дорогой серы в качестве сырья для производства серной кислоты использовать более дешевый колчедан и заменил наконец опасные стеклянные реторты для концентрирования кислоты на чугунные, заодно упразднив и печи, в которых эти реторты нагревались, отравляя жизнь рабочим в самом прямом смысле слова.

Тогда же Геннадий Бурнаев-Курочкин вместе с Шеиным поехали в Европу и в Германии купили патент на способ и устройство по производству серной кислоты. Такой патент включал чертежи всех необходимых аппаратов. Способ назывался «мангеймским», потому что был разработан Союзом химических фабрик в Мангейме. Не буду вдаваться в детали этого метода, поскольку все равно в них ничего невозможно понять без специального образования. Скажу только, что был он устаревшим даже по российским меркам… Нет, так говорить нельзя. Мерки тогда были другие. К примеру, на Тентелевском заводе в Петербурге производили серную кислоту такого качества и таким передовым способом, что патент на эту технологию купили не только многие российские заводы, включая заводы Нобеля в Баку, но и европейские в Германии, США, Англии, Италии, Швеции, и даже в невообразимо далекой Японии получали серную кислоту по российской технологии. Вот только патент на тентелевскую систему стоил куда дороже, чем тот, что был куплен Бурнаевым-Курочкиным в Германии. Правда, платиновый катализатор, используемый для ускорения процесса превращения серного ангидрида в сернистый… Впрочем, это уже дебри, а в них лучше не забираться. Проще говоря, платину при мангеймском способе нужно было регенерировать каждый год, и в результате этого процесса часть ее терялась, а при тентелевском способе регенерация требовалась раз в десять или даже в пятнадцать лет. Скупой, как известно, платит дважды и даже трижды. Зато сэкономили на заводском корпусе – построили его деревянным, хотя некоторые аппараты были восьмиметровой высоты. Деревянный корпус для производства серной кислоты…

Как бы там ни было, а в тринадцатом году приехали из Германии два немца и стали монтировать первую систему, а затем и вторую. Через год началась война, но немцев никто домой не отпустил, пока они работу не закончили. Только в шестнадцатом году они смогли уехать в Германию. Вторую систему оборудовали восемью механическими печами Герресгоффа, свинцовые камеры питались паром, а не пульверизированной… снова дебри.

Лучше я расскажу про корпус. Его построили каменным, по проекту тогда еще не очень известного Виктора Веснина, который построил еще и дом Геннадию Бурнаеву-Курочкину. Первый дом возвели для всей семьи аккурат над заводом на высоком берегу Волги. Теперь в нем помещается краеведческий музей. Чувствуется, что глава семьи Алексей Иванович вложил в дом всю душу. С какой стороны на него ни посмотри – все он не смотрится. Фасад кирпичный, неоштукатуренный. Похож на заводоуправление, в котором не только работают, но и живут. Окна в нем и готические, и простые. И маленькие, и большие. И высокие, и низкие. И круглая башня, которая торчит из дома, как… торчит и все. Похожа на старинный газгольдер позапрошлого века с большим количеством окон, если вы, конечно, их когда-нибудь видели. Теперь ее опоясывает железный балкон. Судя по громоотводам и громкоговорителям – технический. Громкоговорители повесили на случай объявления тревоги. Все равно какой. Все громкоговорители направлены в сторону химического завода, который работает под горой. Это странно, потому что тревога обычно исходит от химического завода.

Ну да бог с ним, с этим зданием. Гораздо интереснее то, что построено рядом. Когда Бурнаевы-Курочкины стали богатеть и кататься как сыр в купоросном масле, получая военные заказы, Геннадий Алексеевич захотел построить свой собственный и совершенно отдельный дом. Искать архитектора долго не стал, а заказал проект уже знакомому Веснину. Строить нужно было рядом. Буквально в сотне метров от общесемейного дома. Практически над обрывом. Так захотел заказчик. Веснин поначалу пытался объяснить заказчику, что строить над обрывом опасно, что грунт может поплыть, что… Но заказчик был неумолим, упрям и желал, чтобы дом был не просто дом, а настоящая барская усадьба, чтобы все, кто проходит мимо, чтобы все, кто проплывает по реке, знали, кто такой есть Геннадий Бурнаев-Курочкин. И Виктор Веснин, будущий отец советского конструктивизма, построил Геннадию Алексеевичу великолепный двухэтажный особняк в классическом стиле. С портиком, который поддерживали четыре колонны, увенчанные пышными капителями коринфского ордера, и балконом, с которого можно видеть даже Москву и там, как мечтал Манилов, пить вечером чай на открытом воздухе и рассуждать о каких-нибудь приятных предметах.

Теперь в особняке дом культуры. Сказать, что он обветшал, язык не поворачивается. Язык поворачивается сказать такое по адресу местных властей…

Вернемся, однако, на завод. В тринадцатом году на нем появилось электричество. Не везде, а в некоторых цехах. В казарме, где жили рабочие, электричества так и не было. В осеннюю и весеннюю распутицу по территории завода было не пройти. Непролазная грязь, смешанная с колчеданным огарком, по которой и в резиновых сапогах непросто пробраться. Поди еще получи эти сапоги у администрации. В лучшем случае можно было выпросить галоши, которые веревками привязывали к лаптям или к другой обуви. За продуктами рабочие были вынуждены отправляться в Кинешму. Это по карте рядом, а на самом деле надо было до Кинешмы плыть на лодке через Волгу, которая в тех местах хоть и называется верхней, а шириной будет не меньше километра. И платить за переезд. Или взять водопровод. Он на заводе был сделан еще при Философове из деревянных труб. Делали его из прямых бревен, сердцевину которых прожигали раскаленным ломом. Не очень передовая, мягко говоря, технология. Соединяли трубы железными кольцами. Плана водопровода никакого не было. Сгниет труба или засорится – вызывают старика-землекопа, который помнит, где какую трубу проложили. Сколько раз просили хозяина нарисовать с помощью старика-землекопа план водопровода… Так и не нарисовали. Денег Геннадий Алексеевич пожалел. И это при том, что во время войны заказами завод обделен не был.

В пятнадцатом году скоропостижно скончался Николай Бурнаев-Курочкин, и Геннадий стал единоличным владельцем завода. Быть единоличным владельцем ему оставалось два с половиной года. В середине восемнадцатого ему пришлось уехать, а в начале восемнадцатого завод национализировали.

Козырьки и чемоданы

Советы рабочих депутатов были выбраны на заводе уже в марте семнадцатого года. Немедленно рабочие выдвинули экономические требования. Требовали восьмичасового рабочего дня, добавки в тридцать копеек к ежедневному заработку, оплаты сверхурочных в полуторном размере, мыла и полотенец рабочим в цехах, устройства вентиляции «ввиду выделяемых вредных газов на производстве», противогазов, очков и масок. Требовали спецодежду, галоши, работающую каждый день баню, рабочим, живущим в казармах, выдавать одеяла, чехлы для матрацев и подушек. И еще рабочие требовали организации при заводе больницы с врачом, фельдшером и акушеркой[129]. Большую часть требований Бурнаев-Курочкин удовлетворил. Не те времена стояли на дворе, когда можно было вызвать полицию, казаков и…

Геннадий Алексеевич принял новую власть. Не зашивал золото и бриллианты в подкладку пальто и не уходил огородами на юг к Краснову. Вот только новая власть его не приняла. Начались беспрестанные обыски в доме, унижения, оскорбления, и пришлось Бурнаеву-Курочкину зашивать в подкладку все то, что осталось от обысков, и ночью спешно покидать завод и усадьбу навсегда. Жену и троих детей он еще раньше отправил в Кострому. Говорят, что Геннадий Алексеевич все же через какое-то время приехал домой, но еще издали увидел, что двери распахнуты и местные жители выносят из него все, что можно вынести. Бурнаев-Курочкин, не выходя из машины, развернулся и уехал в Кострому. Больше он на заводе не появлялся. В заволжском музее от того времени, когда Геннадий Алексеевич был хозяином и директором завода, осталось не так много – два стула и большой письменный стол, крытый зеленым сукном. Может, он и не сидел на этих стульях за этим столом, но… это все, что осталось[130].

Надо сказать, что при всех ужасах того времени завод продолжал работать. Конечно, события октября семнадцатого года даром для завода не прошли, и в восемнадцатом году завод произвел в три раза меньше серной кислоты, чем на год раньше, а сурика и мумии в четыре раза меньше. Зато стали делать удобрение суперфосфат, для которого даже построили новый цех. В том же восемнадцатом году стали призывать бывших кавалеристов, а потом и всех подряд в Красную армию. Все это, конечно, отразилось на производстве. Заводоуправления и Волжского химического, и бензоло-анилинового завода не стали сидеть сложа руки, а обратились в Кинешемский военный комиссариат с просьбой вернуть нужных специалистов на заводы. Удивительно не то, что обратились. Удивительно то, что их вернули. Правда, с противогазами вышла неувязка. Их и новая власть не выдала. Противогазы лежали на интендантских складах Красной армии на случай химической атаки белых. Обещанную еще Бурнаевым-Курочкиным баню построили только в двадцать восьмом. Тогда же устроили больничный стационар и родильное отделение.

Тем временем в двадцать пятом году губернские власти постановили организовать Кинешемский бумажно-фибровый комбинат и с этой целью объединили две фабрики: картонную, расположенную в селе Александровское в двадцати с лишним километрах от того места, где уже через девять лет по постановлению Президиума ВЦИК образуют рабочий поселок Заволжье, и бывшую тихомировскую. На александровской фабрике еще с пятнадцатого года производили фибру. Ту самую фибру, из которой делали мечту каждого советского человека – фибровый чемодан с блестящими металлическими уголками и замками. О, эти маленькие, вечно гнущиеся и плохо открывающие замки ключики… Как здорово было ими играть в детстве, как умели они теряться…

Впрочем, я отвлекся. Поначалу чемоданами на александровской фабрике и не пахло. Из фибры делали козырьки для военных фуражек. Фибра – это всего лишь бумага, пропитанная раствором хлористого цинка. Бумагу брали промокательную, которую сами же и производили на фабрике. Хлористый цинк готовили из цинка и соляной кислоты, которые покупали на заводе Бурнаева-Курочкина. Конечно, как и во всяком деле, тут были свои технологические секреты. Владелец александровской фабрики нашел в Москве сведущего в этих делах бельгийца и пригласил его в Кинешемский уезд. Производство козырьков оказалось невыгодным, с бельгийцем владелец фабрики через год расстался и стал делать фибровые тазы и ящики. Может, он на этих тазах с ящиками и разбогател бы, но…

Короче говоря, в двадцать пятом году велено было производство фибры перенести на бывшую тихомировскую фабрику. Стали делать тазы и ящики. Прислали специалиста из Москвы, но уже своего. Производство… Сложно было назвать производством цех первичной обработки сырья. Сидят на низких скамеечках женщины и срезают со старого тряпья пуговицы, пряжки и крючки. Тепловой обработки тряпье не проходило, а потому эти несчастные работницы постоянно болели инфекционными болезнями.

Тогда же, в двадцать пятом, стали делать фибровые чемоданы. Для осваивания чемоданных технологий прислали из Москвы еще одного специалиста. Все делалось вручную. Внутренняя поверхность чемодана выклеивалась сатином. Стальную ручку обшивали кожей, а вот уголки были не стальными, а фибровыми. И замки темными. Прочности эти чемоданы были удивительной, но вид имели, мягко говоря, скромный. Застенчивый даже. Выпускали их восемь лет и потом прекратили, поскольку, как это обычно и бывало при плановой экономике, вовремя не завозили ручки и замки.

В двадцать восьмом году поступил военный заказ… на козырьки к фуражкам. Тут уж решили специалистов из столицы не вызывать, а обойтись своими силами. Какой-никакой опыт по козырькам имелся. Не обошлось без технологических новшеств – лаковую, внешнюю сторону козырька зачищали не осколком оконного стекла, как при царском режиме, а куском пемзы. Правда, лаком козырек покрывали не кистью, а пальцами. Для этого кончики пальцев правой руки нужно было погрузить в теплый лак и быстро, пока он не застыл, покрыть козырек, да еще и внутреннюю сторону козырька не испачкать. Покрывали, а куда деваться. И лаком, и словами разными покрывали целых четыре года. Не пятнадцатый год был на дворе, чтобы говорить «невыгодно» и отказываться от заказа. В тридцать третьем фабрику помиловали, и козырьки перевели в подмосковное Одинцово, на тамошний химкомбинат, обязав только Кинешемскую фабрику поставлять для этих козырьков специальный сорт фибры.

В тридцать втором Кинешемский бумажно-фибровый комбинат снова разделили на две фабрики. Ту, что в Заволжье, стали называть «фибровой». С тех самых пор и до сегодняшнего дня ее только «Фиброй» и называют. Уже и фабрика умерла, а тот район, где она была, все «Фибра». И та часть города, где до сих пор живут люди, на ней работавшие, тоже «Фибра». И люди… да, «фибра» и никак иначе[131].

Рабочий поселок Заволжский

В тридцать четвертом наконец образовался рабочий поселок Заволжский, а еще раньше, в тридцать первом, началось строительство первого каменного дома в три этажа. В конце концов, сколько можно было рабочим жить в казармах, построенных еще Бурнаевым-Курочкиным. К тому времени на Волжском химическом заводе работало полторы тысячи человек, а не триста с лишним, как это было в семнадцатом году. Новый дом оказался… немногим лучше казарм. Водопровода и канализации в нем тоже не было. Электрическое освещение провели только в квартиры служащих. Для квартир рабочих не хватило проводов. Да и сами квартиры были такими крошечными, что напоминали рабочим углы, которые те снимали в казармах. Впрочем, и этим крошечным каморкам завидовали. Из полутора тысяч рабочих химзавода жильем была обеспечена только пятая часть. Только в тридцать восьмом появился первый детский сад. Не хватало детской обуви, одежды, одеял. Снова одеял…

Жить, однако, стало легче, стало веселее. При клубе «Красный химик» организовали драматический кружок и духовой оркестр. Драмкружок ставил пьесу «Любовь Яровая». Открыли стадион. Прошел конкурс гармонистов. Не все, конечно, было гладко. У пионеров не хватало галстуков, барабанов и горнов. Пионервожатый Дунаев рассказывал пионерам недетские анекдоты, а в феврале тридцать четвертого была сорвана лекция «Куда ведут сектанты», потому что на нее не пришли рабочие. Три часа ждал рабочих лектор из самого Иванова. Зато местная футбольная команда общества «Монолит» одолела команду одного из кинешемских заводов. Газета «Приволжский химик» писала, что пионеры к десятому съезду ВЛКСМ вышили портрет Сталина и сделали макет дрессированного слона. Там же напечатали заметку под названием «Дайте революционно-социалистическую музыку», в которой писали о том, что вальс – «устаревший танец, который разлагал рабочих». Клубный хор пел песни «О Сталине», «О Ворошилове», «Если завтра война» и «Сулико». Участник хора Василий Елкин за рассказанный в компании анекдот в тридцать восьмом году получил три года. Отсидел, вернулся в Заволжск в мае сорок первого. Через несколько дней после начала войны приехали за ним и увезли как неблагонадежного. Семь километров бежал его отец на переправу через Волгу, чтобы попрощаться с сыном. Добежать-то успел, а вот проститься не дали.

С началом войны почти вся продукция фибровой фабрики стала военной. Нет, это были не козырьки для фуражек. Еще в тридцать восьмом и тридцать девятом годах фабрика освоила выпуск так называемой авиационной многослойной фибры, из которой клеили бензобаки на штурмовиках Ил-2. Поначалу такие бензобаки делали из металла. Достаточно было одного попадания пули, чтобы бак начинал течь. Пулевое отверстие в металлической стенке было аккуратным и круглым. В фибре пуля делала лучистое, рваное отверстие. Через такое отверстие, лепестки которого стремились закрыться под давлением массы бензина в баке, бензин вытекал куда медленнее. Кроме того, вытекающий бензин растворял резиновый протектор, и отверстие затягивалось образовавшимся резиновым клеем. Такой фибровый бак выдерживал не одно, а несколько пулевых попаданий. И это не все. Он был легче и выдерживал куда большие вибрационные нагрузки, чем металлический. Испытывали фибру прямо на заводе. Стреляли в нее из трофейных немецких автоматов.

Зимой сорок первого готовились к эвакуации в Свердловскую область на тамошнюю бумажную фабрику. Уже и прорубили во льду проход, через который на паромах на другой берег вывезли все запасное и резервное оборудование. К счастью, обошлось. Немцев остановили под Москвой.

В сорок втором из отходов фибры стали делать пуговицы для населения и делали их до пятьдесят девятого года.

Химическому заводу, который с тридцатого года включал в себя и анилиновый, пришлось ничуть не легче, чем фибровой фабрике. На оккупированной территории остались почти восемьдесят процентов мощностей по производству серной кислоты и две трети всех мощностей анилинокрасочной промышленности. Надо было отгрузить запасное оборудование на строительство новых химических заводов на Урале, замаскировать свой завод и нарубить дров, поскольку не хватало угля в котельной. Рабочие в свободное от смен время ходили после смены на лесосеки пилить дрова. Перед войной освоили производство сахарина, который поставляли на Кинешемский завод фруктовых вод, потом прекратили его, а с началом войны возобновили. По заданию областного начальства делали бутылки с горючими смесями, тротил и шнейдерит[132]. Выпускали дезинфицирующие средства, дуст, краситель цвета хаки и белый стрептоцид. В условиях почти полного отсутствия антибиотиков стрептоцид имел исключительное значение. Один из солдат пятьдесят шестой гвардейской дивизии писал на завод: «К нам прибыло пополнение из госпиталя. Товарищи хвалили какой-то белый порошок, который госпиталь получает с Кинешемского химзавода. Раны, присыпанные вашим порошком, затягиваются вдвое, втрое быстрее… Вырабатывайте его больше. Вечная будет за него благодарность вашему коллективу от нашего брата-фронтовика».

В сорок седьмом на фибровой фабрике возобновили выпуск чемоданов. В пятидесятом, когда мы были с китайцами братья навек, стали поставлять фибру в Китай и Корею, в шестидесятых поставляли в Польшу, Болгарию, Румынию и даже на Кубу, в семидесятых Заволжская фабрика выпускала три четверти всей советской фибры, потом… фибра устарела, ее стали теснить новые материалы, и даже чемоданы из фибры, которые раньше у фабрики отрывали вместе с ручками… В восьмидесятых организовали кооперативы, в девяностых открытое акционерное общество, но фибра была уже мертвой и никому не нужной.

Как жаль, что в Заволжске нет памятника фибровому чемодану. Стоял бы он в маленьком скверике, посреди цветочной клумбы, на гранитном постаменте, окруженный скамеечками. Чемодан установили бы в раскрытом виде, и внутреннюю сторону его крышки оклеили бы фотографиями советских артистов или переводными немецкими картинками кукольных девушек. По выходным и в теплую погоду к нему приходили бы пенсионеры, пенсионерки или просто пожилые люди, которых принимали бы у чемодана в пенсионеры. Конечно, никаких хороводов вокруг памятника не было бы, а просто расселись бы на скамейках и давай лузгать семечки, ругать молодежь, меняться просроченными таблетками, рассказывать друг другу о том, что раньше вода была мокрее, трава зеленее и чемоданы были… Нечего и говорить про чемоданы. Сердобольные старушки накрошили бы внутрь раскрытого памятника черствого хлеба, и голуби все…

После войны продолжили выпускать красители – розовый, меховой черный, желтый, красный, оранжевый, бирюзовый и другие. Кроме красителей выпускали вещества с малопонятными и совершенно непонятными обычному человеку названиями и назначениями вроде альнафта, неозонов и даже паратолуолсульфохлорида. То есть, конечно, можно пояснить, что альнафт и неозоны – не что иное, как стабилизаторы, предохраняющие резину от старения, а паратолуолсульфохлорид… но это уж будут такие дебри, в которые лучше не залезать.

Лучше я вам расскажу про порошок, который поначалу выпускали как инсектицид для борьбы с малярийным комаром. Спустя недолгое время выяснилось, что комаров он не берет, но зато очень хорош как противоглистное средство для овец, и тогда… продолжили его выпускать с удвоенной силой. И до сих пор выпускают. Делали различные нитробензолы, которые использовались для переработки в анилин и дальше в красители. Если нитробензол добавить в мыло, то у него будет горько-миндальный запах, если его добавить в парфюмерию, то она будет ярче и дольше пахнуть, а если его добавить в ракетное топливо… нет, оно не будет пахнуть горьким миндалем, но эффект, как говорят специалисты, превзойдет все ожидания. Впрочем, ракетное топливо от нас, к счастью, далеко, а вот паста красного цвета, которой наполняли стержни шариковых ручек, близко. Учителя этой красной пастой писали в дневниках: «Разговаривал на уроке химии» или «В школу с родителями!» На всю страну делали морозоустойчивую синьку. Кажется, она единственная, кроме березового сока и огромных соленых огурцов в трехлитровых банках, не была дефицитом во времена Советского Союза. Синька, как и железный сурик, впитывалась во все, во что можно было впитаться. Конечно, голыми ногами по ней никто не ходил, но обувь от нее отмыть было практически невозможно. Зимой по синим следам можно было узнать тех, кто был занят на ее производстве. Это касалось и собак с кошками, которые на производстве заняты не были, но жили на территории завода.

Семь шахт

В пятьдесят четвертом году рабочий поселок Заволжье стал городом Заволжском. В пятьдесят девятом прекратили выпуск серной кислоты, а в семидесятом соляной. В семьдесят первом году Заволжскому химическому заводу исполнилось сто лет. Почти половину из этих ста лет, с двадцать пятого года, он прожил под именем Фрунзе. Почему Фрунзе… Дело в том, что в восемнадцатом году Фрунзе целых полгода был председателем Иваново-Вознесенского губкома РКП(б), губисполкома, губсовнархоза и военным комиссаром Иваново-Вознесенской губернии. Ну не присваивать же, в самом деле, заводу имя отставного поручика Философова или Бурнаевых-Курочкиных. Могли бы и вовсе присвоить заводу имя Ленина.

Надо бы, конечно, рассказать о том, как после войны хорошел и строился Заволжск, но пусть эти подробности о том, как осветили улицу Фрунзе, как открыли комбинат бытового обслуживания, баню, магазин, как пустили в эксплуатацию полтора километра водопровода, как построили спортзал, новое здание райисполкома, библиотеку, хлебозавод, как хлебозавод кроме выпечки хлеба делал такой фруктовый и такой сливочный ирис, лучше которого… читатель вообразит себе сам. В семьдесят девятом году население Заволжска достигло максимума – семнадцати с небольшим тысяч человек. На Заволжском химическом заводе тогда работало четыре тысячи человек[133].

В семьдесят пятом году началось строительство моста через Волгу, связывающего Кинешму с Заволжском. Вернее, в этом году постановлением Совета министров СССР было разрешено проведение работ по технико-экономическому обоснованию строительства моста через Волгу в районе Кинешмы. Мост был нужен как воздух. Тут тебе и продолжение Кинешемской железнодорожной ветки, и связь с Заволжском, и превращение последнего в крупный транспортный узел, и уменьшение стоимости перевозок, и увеличение скорости, и транзитные грузовые и пассажирские поезда, и даже увеличение благосостояния заволжских старушек, которые будут выносить к этим транзитным поездам вареную картошку с укропом и копченых лещей к пиву.

Через шесть лет после выхода постановления, когда некоторые старушки уже начали догадываться, что им увеличения благосостояния не дождаться, начались работы по технико-экономическому обоснованию. Через два года они закончились, и был готов проект первой очереди моста. Думали сдать мост через девять лет – к девяносто второму году. Не прошло и трех лет, как приступили к строительству. По двенадцать часов в сутки, вахтовым методом, без выходных и праздников начальник стройки, главный инженер, начальники участков, прорабы, монтажники-высотники, сварщики, бетономешалки, бульдозеры, экскаваторы, самосвалы… В восемьдесят девятом году стало плохо с деньгами и материалами. В правительстве хотели даже все законсервировать на неопределенное время, но передумали. Решили: пусть стройка продолжается, но денег станем давать меньше. Авось как-нибудь… В девяносто шестом году, когда было выполнено уже больше половины работы, Министерство путей сообщения отказалось финансировать строительство моста. Консервировать… В девяносто шестом в Москве думали о разном – например, о войне в Чечне, а о консервировании думали мало. То есть не думали совсем. Просто все бросили. Что могло заржаветь – заржавело, что могло осыпаться – осыпалось. Все остальное, исключая опоры, растащили. Тут уже не только старушки, но и все остальные потеряли надежду увидеть светлое железнодорожное будущее Заволжска. И все же. Прошло еще два года… а потом еще два… и еще четыре – и мост наконец достроили. Правда, не железнодорожный вместе с автомобильным, а только автомобильный, но к тому времени тех заволжских старушек, которые когда-то надеялись…

Пока строили мост через Волгу, в Заволжске построили комплекс по захоронению промышленных стоков Заволжского химического завода. В девяносто третьем он начал работать. «Комплекс» – слово непонятное. На понятном языке – это семь шахт глубиной около километра, а к шахтам насосы, которые закачивают промышленные отходы в шахты, а к насосам – хранилища этих самых отходов. Оно и хорошо. На километр вглубь лучше, чем каждый день десятки тысяч тонн такого… в Волгу. Полигонов вроде Заволжского в европейской части России по пальцам одной руки перечесть, а вот заводов, которым некуда девать ядовитые промышленные отходы… И потянулись к полигону, который в народе называли «закачкой», машины, танкеры и железнодорожные цистерны с отходами из разных городов и областей. На дворе были уже вполне капиталистические времена. Между прочим, надежно захоронить какой-нибудь ядовитый отход химического завода стоит дороже, чем похоронить маршала с артиллерийским салютом, почетным караулом и поминками в Кремле.

Короче говоря, все закончилось захоронением без лицензии, еще одним захоронением без лицензии, получением незаконных доходов, районным судом, штрафами юридических лиц, получением незаконных доходов в особо крупных размерах, посадками стрелочников, областным судом, новыми штрафами, митингами местных жителей и, наконец, постановлением суда о прекращении работы полигона. Вот уже два года местные власти и фактические хозяева полигона бесконечно выясняют, чьи в лесу шишки. Вот уже два года полигон не работает, а завод, который теперь разделился на несколько открытых и закрытых акционерных обществ, которые принадлежат… сам черт не разберет, кому они принадлежат, все же продолжает работать. Старые цеха заброшены – наши красители, конечно, красили навсегда, но китайские оказались дешевле.

Теперь весь список того, что производится в трех небольших корпусах завода, можно уместить на одной страничке. Немного красителей, немного реагентов, с помощью которых очищают воду, немного компонентов… Местные жители говорят, что ракетного топлива. Придумывают, поди. Да и откуда им знать – большинство их работает теперь не в Заволжске, в котором работу днем с огнем не найти, а в других местах. Те, кому повезло, устроились на трикотажную фабрику в поселке Заречное, что в семи километрах от Заволжска. Там шьют майки и трикотаж для армии. Безработным химикам майки шить обидно, и потому они едут в Москву, Подмосковье, Петербург работать на химических предприятиях вахтовым методом. В Подмосковье делают красители по тем же технологиям, что делали в Заволжске. Говорят, что и на том же оборудовании, которое кто-то шустрый успел вывезти из Заволжска, когда в девяностых все трещало по швам и разваливалось. Ездят работать даже в нищую Южу – охранять местную тюрьму сутки через сутки. В Кинешму, которая рукой подать через мост, не ездят, потому как в Кинешме работы немногим больше, чем в Заволжске, а безработных куда больше.

Областные власти велят развивать туризм. Хорошо его развивать, если ты в Плесе. Известно, кто отдыхает в Плесе. В Заволжске или в Кинешме такие люди не отдыхают. Вот и идут все деньги из областного департамента культуры в Плес. Их и так-то немного, а при таком распределении…[134] Начальству нужен простой, незатейливый туризм – хороводы, кокошники, домашние настойки, пироги, музей… Можно, конечно, и музей, но так, чтобы между хороводом и пирогами. Зачем туриста, жену туриста и детей туриста отпугивать всеми этими ненужными подробностями про историю сернокислотного завода, про анилиновые красители, про астрофизику, которой занимался астроном Бредихин…

«Хвост обременяет клин»

Кстати, о Бредихине. В восемьдесят третьем году в Заволжске состоялись первые Бредихинские чтения. Их провели в усадьбе Погост. Вторые, через три года, провели на родине Федора Александровича – в Николаеве, третьи в Пулкове, где он заведовал обсерваторией, а четвертые и пятые снова в Заволжске. Еще за двадцать лет до первых Бредихинских чтений усадьбе Погост и склепу, в котором похоронена семья астронома, был присвоен статус федеральных памятников. Теперь усадьба находится почти в черте города – в поселке Бредихино. В девяносто четвертом в усадьбе, в которой тогда помещались и бредихинский мемориальный музей, и подсобные службы химического завода, случился пожар. К счастью, почти все ценные экспонаты из музея удалось спасти. Их выкидывали в окна второго этажа, и пострадала только мебель.

Обгоревшее здание постояло какое-то время без ремонта. Потом еще постояло, потом в нем начали рушиться перекрытия, а потом и стены. В развалинах играли дети и доигрались – задавило упавшей стеной девочку. Вернее, доигрались взрослые, которые не озаботились оградой вокруг развалин. Давно бы пора все эти развалины разобрать совсем, но… нельзя, поскольку памятник федерального значения. С другой стороны, ни на консервацию, ни тем более на реставрацию денег нет. Хотя памятник и федерального значения, а расходы по его содержанию должны нести местные власти, которые… у них своих дел по горло. Их и меняют часто, и сажают, и не успевают они… Не до усадьбы Бредихина. Так и подпирают небо три с половиной стены да три кирпичные колонны, с которых давно облупилась штукатурка. Где тут, спрашивается, ставить гранитный обелиск, куда вносить знамя российской астрофизики, какие хороводы…

Памятника Бредихину так и не поставили, но центральную площадь Заволжска и одну из улиц назвали в его честь. А на гербе Заволжского района «в скошенном зеленью и лазурью (синим, голубым) поле с выходящим снизу слева вписанным пурпурным клином, нижний край которого совпадает с линией деления поля, – золотая, косвенно летящая комета о пяти лучах, голова которой накрывает, а возникающий хвост обременяет клин».

Февраль 2018

БИБЛИОГРАФИЯ

Заволжский химический. 1871–1971 гг.: Сб. статей. Ярославль, 1973. 232 с.

Сборник работ краеведов Заволжского района. Вып. 1 / Сост. С. В. Касаткина, Т. Н. Шишкарева. Иваново, 2005. 2-е изд., испр. и доп. 136 с.: ил.

Сборник работ краеведов Заволжского района. Вып. 2 / Сост. С. В. Касаткина, Т. Н. Шишкарева. Иваново, 2011. 182 с.: ил.

Сборник работ краеведов Заволжского района. Вып. 3 / Сост. С. В. Касаткина, Т. Н. Шишкарева. Иваново, 2014. 120 с.: ил.

Федор Александрович Бредихин (1831–1904): Сб. статей. М.: Планета, 2013. 192 с.: ил.

ГРАБЛИ, СОЕДИНЕННЫЕ С КОСОЙ

«„Далече ли до крепости?“ – спросил я у своего ямщика. „Недалече, – отвечал он. – Вон уж видна“. Я глядел во все стороны, ожидая увидеть грозные бастионы, башни и вал; но ничего не видал, кроме деревушки, окруженной бревенчатым забором. С одной стороны стояли три или четыре скирда сена, полузанесенные снегом; с другой – скривившаяся мельница, с лубочными крыльями, лениво опущенными. „Где же крепость?“ – спросил я с удивлением. „Да вот она“, – отвечал ямщик, указывая на деревушку, и с этим словом мы в нее въехали. У ворот увидел я старую чугунную пушку; улицы были тесны и кривы; избы низки и большею частию покрыты соломою».

– Какое же это имеет отношение к Шацку? – спросит читатель.

Самое непосредственное. Шацкие краеведы не просто утверждают, а зуб дают, да не один, что наше все описало под видом Белогорской крепости Шацк. Попробовали бы они такое сказать в Оренбургской области. Проезжало оно через город по пути в Оренбург и останавливалось на несколько часов в гостиных номерах купца Храмцова. Долго ли описать маленькую крепость? Особенно умеючи. Особенно Пушкину. Мало того, он еще и известную в Шацком уезде фамилию Швабриных прихватил с собой для того, чтобы отдать ее одному из героев повести. Не самых, надо сказать, симпатичных. Правду говоря, Швабрин Пушкина и Швабрины Шацкого уезда – это две большие разницы[135], да и сам Шацк от Белогорской крепости…

Шацкие ворота

Впрочем, если все по порядку, то начинать надо еще с тех времен, когда никакого Шацка не было, а на том месте, где он сейчас стоит, шумели дремучие дубовые и сосновые леса. Леса шумели по берегам маленькой речки Шача, которая впадала в Цну, которая впадала в Мокшу, которая впадала в Оку, которая впадала в Волгу, а уж Волга… Рыбы в этих реках было столько, что у проживавших в тех местах племен мордва и мещера в языках не существовало глагола «не клюет». Если честно, то Шача – речка маленькая и даже очень. Сейчас в ней, кроме пескарей, и поймать толком ничего не получится, но в девятом веке, когда в тех краях начали появляться славяне, пескари в Шаче ловились пудовые. Конечно, в летописях этого не прочтешь, но в преданиях… Ну а к рыбе была дичь, а к дичи дикий мед и такой же дикий воск, а к меду ягоды, а к ягодам грибы, которые тогда можно было косить косой, если бы у тогдашних охотников и собирателей имелись косы. Еще и земля плодородная. В этих местах только жить-поживать да добра наживать. Ну а как только оно нажито, сразу же появляются охотники до чужого добра. В середине десятого века приходили сюда за данью дружины киевского князя Святослава, а с одиннадцатого века начались регулярные набеги половцев. Боролись с ними боролись… до тех пор, пока в тринадцатом веке не пришли монголы с татарами во главе с Батыем и не обложили данью всех, включая медведей и белок. Несчастные медведи с белками отродясь не видали такого количества меда и орехов, которые им было велено сдавать ханским баскакам, и если бы не помощь местных жителей…

И после Куликовской битвы покоя этим местам не было – то Тохтамыш придет, то ордынские князьки помельче, то рязанские князья начнут выяснять с московскими, кто в доме хозяин… И все грабят, деревни жгут, посевы конницей топчут, а татары с ногайцами еще и девок с ребятами в полон уводят и в Крыму продают.

В конце концов Золотая Орда развалилась, а рязанские князья вместе с мордовскими пошли под руку московских. Казалось бы… но нет. Это по берегам Шачи и Цны росли густые леса, полные дичи, ягод, грибов, дикого меда, пушнины и красивых славянских девушек, а юго-восточнее начинались бескрайние степи, тянувшиеся до низовьев Волги, Дона и до Крыма. И жили в этих степях кочевники, у которых из пушнины были только степные суслики с тушканчиками, а из грибов – только плесневые, которых они, в отсутствие микроскопов, даже и разглядеть толком не могли. Лошади, овцы и верблюды, которых разводили ногайцы, меда не давали, как их ни дои, а уж что касается красивых славянских девушек… Оставалось им только одно – набеги. Они и набегали с завидной регулярностью. В среднем в первой половине шестнадцатого века на один мирный год приходилось два года войны. С другой стороны, все больше русских, раньше живших к северу от Оки, стали переселяться на берега ее южных притоков. Разные это были люди – и беглые крестьяне, и солдаты, которым надоело служить, и те, по кому плакала тюрьма, и те, кому просто хотелось вольной жизни. Были и те, кого сюда посылало государство. Еще при дедушке Ивана Грозного, Иване Третьем, всем, кто изъявлял желание поселиться на этом фактически пограничном рубеже, давали бесплатно землю и налоговые льготы, а тех, кто не изъявлял желание, посылали в приграничные области в приказном порядке на вечное поселение вместе с женами и детьми. Особенно это касалось военных. Надо сказать, что не все военные даже и по приказу хотели ехать в те места. Этих велено было бить батогами и сажать в тюрьмы. Переселяли и помещиков вместе с крестьянами.

Конечно, плодородная земля, обилие грибов, ягод, рыбы в реках и дикого меда с диким воском в дуплах деревьев в какой-то мере переселенцам пилюлю подслащивали, но… собирать эти грибы, мед, ловить рыбу и пахать землю приходилось буквально в шлемах, кольчугах и с пищалями за спиной. Все это было страшно неудобно – и железные шлемы, от которых то и дело случались тепловые удары, и тяжеленные кольчуги, под которыми невозможно было ничего почесать не вооруженным до зубов пальцем, и пищали, которые могли запищать в самый неподходящий момент. Стали строить оборонительный рубеж, чтобы его обороной занимались специально обученные люди, называвшиеся стрельцами, пушкарями и казаками, а крестьяне, сняв с себя доспехи, могли пахать и сеять всласть хоть круглые сутки. Оборонительный рубеж представлял собой лесную засеку шириной не менее нескольких километров. Случалось и до трех десятков. Внутри засеки были и поваленные деревья, и заостренные колья в местах проходов, и лежащие в местах речных бродов на дне бревна, утыканные дубовыми гвоздями, а то и железными спицами. Тут не только конному, но и пешему пройти, а вернее, продраться сквозь засеку было практически невозможно. Тянулась эта Большая засечная черта, или полоса отчуждения, внутри которой нельзя было прокладывать не только дорог, но даже и тропинок, по южному рубежу Московского государства на расстоянии больше тысячи километров – от Козельска и почти до Нижнего. В черте были проделаны проходы, охранявшиеся небольшими сторожевыми крепостями.

На этом месте предыстория Шацка кончается и начинается история. В 1553 году в начале мая на участке шацкой засеки, тянувшейся на сто верст, в месте, которое называлось Шацкие ворота, по указу царя был построен город. Не просто так построен, а после опустошительного набега ногайцев на Старую Рязань в 1551 году. Дети боярские, которым было приказано построить город, сами выбирали подходящее для него место. Только одно условие было поставлено царем – не ближе четырех сотен верст от Москвы. То есть на передовой. Место для города, согласно Никоновской летописи, выбирали воеводы князь Дмитрий Семенович Шастунов и Степан Григорьев сын Сидоров, которым приглянулся высокий холм на левом берегу Шачи. Сам город строил дьяк и воевода Борис Иванович Сукин. Построили город быстро, буквально за несколько месяцев, и тут же передали его под начало назначенному на год воеводе князю Ивану Федоровичу Мезецкому.

Конечно, городом Шацк назвать было трудно – это была маленькая крепость, или город-острог, окруженный насыпным валом, на котором стоял двойной дубовый частокол. В промежуток между этими дубовыми стенами засыпали камни и землю. Срубили внутри крепости несколько изб и поставили церковь, освященную во имя Воскресения Христова. Еще вырыли ров, соединив его с Шачей, и в случае опасности пускали в него воду. Вот, собственно, и все. Если исключить ров и добавить «скривившуюся мельницу», то как раз будет похоже на Белогорскую крепость.

Тут нужно сказать несколько слов о том, почему город назвали Шацком. Понятное дело, потому, что река Шача, которая, кстати, в те времена называлась Шатей. Между прочим, и город назвали Шатском, и так он звался долго, даже не одно столетие, пока не переименовали его в Шацк. Река называлась Шатей вовсе не потому, что по ее берегам в древности жили шатии, а потому, что мордовское слово «шачимс» означает «хорошо уродиться». Маленькая Шатя, или Шача, конечно, уродилась, но не так хорошо, как Цна, в которую она впадает, а уж про Мокшу и Оку и говорить нечего. Есть еще одно мордовское слово «шаня», означающее благоприятное место, есть татарское слово «шат», означающее рукав реки, есть русский глагол «шататься», есть еще глагол «шацкать», то есть погонять лошадей, есть, наконец, татарское слово «шача», означающее чистую воду. Так или иначе откуда-то название реки и вслед за ней города произошло. Если все версии смешать, то получится, что хорошо уродилось в хорошем месте с чистой водой и лошадьми, которых постоянно погоняют. В смысле, шацкают.

Теперь на том месте, где был построен острог, стоят гранитный валун на облупившемся пьедестале с памятной табличкой и автовокзал. Точнее, автовокзал устроен в бывшем городском соборе, построенном еще при Елизавете Петровне и закрытом в тридцатых годах прошлого века. От собора, то есть от автовокзала, вниз к реке ведет улица, вымощенная еще в позапрошлом веке булыжником. При советской власти булыжную мостовую закатали в асфальт, но асфальт мостовая отторгла, он облез, и от него осталось лишь несколько заплаток, а булыжник проступил, как деревня, которую нельзя вывести из девушки. Впрочем, до асфальта еще очень далеко. Вернемся в шестнадцатый век.

Сорок соболей и одна чернобурая лисица

И года не прошло с постройки крепости, как под ее стены явились татары проверять, крепки ли стены, глубок ли ров и метко ли стреляют стрельцы с пушкарями. Оказалось, что и ров глубок, и стены крепки, и стреляют так метко, что лучше убираться из-под стен Шацка, пока цел. Правда, после этого успешного отражения татар гарнизон крепости был усилен. Когда через семнадцать лет крымский хан Девлет Гирей шел на Москву, сторожевые разъезды Шацкой засечной полосы его войско обнаружили и уже готовились дать бой, но хан обошел Шацк стороной. В конце шестнадцатого века к Шацку подошли азовские турки и ногайцы, но гарнизон под командой воеводы князя Кольцова-Мосальского их отбил. В общей сложности в шестнадцатом и семнадцатом веке приходили в те места татары и ногайцы больше четырех десятков раз. Шацк не был взят с бою ни разу. Шацкие воеводы и оборону умели держать и другим таким же городкам Засечной черты помогали в случае нужды. И не только городкам. Пятьдесят шатчан участвовало в знаменитой битве при Молодях, когда воеводы Воротынский и Хворостинин разбили наголову войско Девлет Гирея. Дмитрий Хворостинин, о котором английский посол Джайлс Флетчер писал, что он «главный у русских муж, наиболее употребляемый в военное время», начинал военную карьеру не кем-нибудь, а… воеводой в Шацке.

Кстати, об английских послах. Вернее, о послах в Англию. Другой шацкий воевода Алексей Иванович Зюзин при царе Михаиле Федоровиче возглавил посольство к английскому королю Иакову Первому и после переговоров подарил от себя королю, королеве и принцу по сорок соболей и одной чернобурой лисице. Каждому. Вы только представьте себе, что главу администрации Шацкого района посылают во главе посольства в Англию… То-то и оно. Послать-то его еще можно, но где он возьмет столько соболей для подарков? Пусть не по сорок каждому, но хотя бы по пять Елизавете, ее мужу принцу Чарльзу, принцессе Анне, герцогу Йоркскому… Даже и по два не выйдет. Третий шацкий воевода князь Александр Засекин по поручению Бориса Годунова возглавлял посольство в Персию и настойчиво добивался, чтобы в договоре о дружбе было записано, что персидские купцы не будут заниматься продажей русских пленных, которых им поставляли крымчаки и ногайцы после набегов. Четвертый шацкий воевода князь Георгий Иванович Токмаков, кроме того что был военачальником, перевел с немецкого языка на русский чрезвычайно популярную в средние века народную энциклопедию – разговор между учеником и учителем о разных предметах и явлениях природы. Именно в этом переводе впервые в русском языке было употреблено слово «комета». Где Шацк, а где комета…

Пятый шацкий воевода Роман Федорович Боборыкин в 1636 году заложил город Тамбов. Между прочим, срубили тамбовский острог шацкие плотники, коих набрали по одному от пяти дворов, и заселили новорожденный город они же вместе с казаками из Шацкого села Конобеево. Шестой шацкий воевода князь Михаил Петрович Волконский не запомнился ничем, кроме того, что прозвище у него было Жмурка. Седьмой воевода князь Иван Романович Безобразов и вовсе имел прозвище Осечка. Вот каково это – жить с прозвищем Осечка? Ведь у него же дети были. Небось, приходили к нему в перерывах между военными походами и спрашивали: «Папка, а за что тебя так?..» А жена воеводы сидела в углу, за печкой, и украдкой утирала слезы. Или не утирала, а запихивала себе в рот рукав от собольей душегрейки или кокошник, чтобы не умереть со смеху.

Ну да бог с ними, с воеводами. В 1672 году Шацкой засеке, участок которой тянулся почти на сто верст, была сделана опись: «Засека Шацкая, новая, с польской стороны от Кривой поляны до Казачья острогу и до Шацкого города под Ямскую слободу 6 верст, а от Ямские слободы с русские стороны до реки Пары 90 верст, а поперечнику от Шацкого города и против Пансковской прорехи на полверсты, а против деревни Пролому через Борщову поляну до Кривой поляны от черты до черты на версту, а от Кривой поляны на реку Пару до замка Липские засеки…» Где нынче все эти Пансковские прорехи, Борщовы и Кривые поляны, знают, наверное, только краеведы. Деревни Пролом теперь нет, но есть рядом с современным Шацком два села – Большой Пролом и Малый Пролом. Возле Малого Пролома, до которого ехать из Шацка на машине пять минут и еще двадцать идти пешком, на заросшем вереском поле сохранились земляные валы, рвы и площадки, на которых стояли пушки. Здесь был самый первый рубеж обороны. Теперь здесь нет никакого леса, кроме редких в поле молодых самосевных березок и сосенок, но раньше по обеим сторонам этой лощины он стоял стеной. Местный краевед – учитель истории из Шацка – показал мне, с какой стороны приходили крымчаки и ногайцы, куда стреляли пушки, откуда летели стрелы и дикие воинственные крики басурман и какой дорогой скакал стрелец или казак, чтобы поднять по тревоге шацкий гарнизон, пока они тут отстреливаются. Если встать на то место на валу, где стояла пушка, и посмотреть в ту сторону, откуда приходили басурмане, летели их стрелы и доносились их дикие воинственные крики… Не то чтобы хочется поскорее добежать до машины и рвануть в Шацк за подмогой, но ноги сами…

В сентябре тысяча шестьсот семидесятого года к Шацку подступил отряд разинцев, пришедших из Симбирска. Воевода Астафьев струхнул и написал царю о том, что в Шацке служивых людей мало, стрельцов восемьдесят человек, пушкарей, затинщиков и рассыльщиков всего два с половиной десятка и на них, в случае чего, надежды мало. «А уездные люди в осаду не идут, а хотя бы в осаду пришли, на них не надежда, что шатание в них большое. А под городом твоя государева дворцовая Черная Слобода, а в ней пятьсот дворов, они в осаду ни один человек не идут, ожидают всякого дурна». К счастью, до осады Шацка дело не дошло – присланные войска под командой воеводы Якова Хитрово разбили разинцев еще у села Конобеево.

К концу семнадцатого века Шацк был довольно сильной крепостью, состоящей из двух острогов, с четырьмя проезжими башнями, десятью глухими и двумя подземными ходами, выходившими в овраги. Можно было сделать вылазку и ударить в тыл противнику так… Вот только противника к началу восемнадцатого века не стало. То есть он еще был, но за пределы Крыма носа почти не высовывал, а то и вовсе сидел тихо и печально в него сморкался. После взятия Азова граница отодвинулась на юг, и военное значение Шацка стало мало-помалу сходить на нет. Конечно, пушкари, стрельцы и городовые казаки никуда не делись, но им пришлось или записываться в полки нового строя, или копаться в своих огородах, сеять хлеб, становиться кузнецами, плотниками и даже прислушиваться к советам жен.

Центр Шацкой провинции

Ну а как стала жизнь мирной, так к ней и потянулись мирные люди, которые до сей поры жили севернее, за Окой. Да и как не потянуться, если земля плодородная, леса, если их оценивать по шкале дремучести, были еще вполне, дичи в них тоже не убавилось, дикого меда тоже. Часть мирных людей, любивших дремучие леса больше открытых пространств и лесную свободу больше… Короче говоря, часть мирных людей стала разбойниками. Сбивались они в шайки, рыли в лесу землянки и даже устраивали целые земляные городки. Бежали они в эти места от рекрутского набора, от своих помещиков, от непосильных налогов…

Кстати, о налогах. При Петре Алексеевиче, которому постоянно не хватало денег на корабли, на пушки и на строительство новой столицы, податями крестьян не только обложили, но и почти задушили. Брали деньгами подушные и промышленные налоги. Брали деньги на выкуп пленных. В армию забирали не только солдат, но и подростков – солдатских детей. Брали плотников, ямщиков, каменщиков и кузнецов на строительство Петербурга. Брали их с семьями на вечное поселение. В семьсот третьем году брали работных людей по одному человеку с шестнадцати дворов. Брали подводы с проводниками, брали с каждого двора крупу, овес и сухари. Хорошо еще, что в новорожденном Петербурге не было большого количества мышей и крыс, а то повелел бы царь с каждых пяти или десяти дворов брать по кошке или коту на вечное поселение.

Понятное дело, что платить такие подати не хотели. Понятное дело, что убегали в лес, в Дикое поле, на Украину и на Дон к тамошним казакам. Убегали целыми деревнями. Понятное дело, что правительство присылало карательные воинские команды для взимания недоимок, для битья батогами злостных неплательщиков и для отправки их в каторжные работы. Впрочем, некоторых неплательщиков еще надо было изловить. Некоторые неплательщики были вооружены до зубов и передвигались по лесам в составе, как сейчас бы сказали, вооруженных бандформирований. Некоторые неплательщики и сами могли напасть на воинские команды и оружие у них отобрать. Что они, надо признать, регулярно и делали.

Растущее население между тем собирало смолу, гнало деготь и делало поташ – другими словами, сводило лес, в котором росли вековые дубы и корабельные сосны. Корабельный лес царь Петр ценил больше своих подданных, поскольку он куда медленнее воспроизводился, а потому учредил в Шацке провинциальную Валдмейстерскую канцелярию. Провинциальную потому, что Шацк в тысяча семьсот девятнадцатом году по царскому указу стал центром Шацкой провинции в составе Азовской губернии[136]. В ведении канцелярии было четыре засеки, которыми заведовали три валдмейстера. Власти не только прекратили все незаконные порубки леса, но и содержали в полном порядке все засеки, острожки и заставы. Не столько от нападений татар с ногайцами, сколько в карантинных целях. Во время эпидемий чумы и холеры ворота в засеках закрывались.

В связи с тем, что Шацк стал административным центром, количество чиновников в нем увеличилось. Завелись в воеводской канцелярии секретарь, копиисты числом три, канцеляристы, казначеи, которых теперь нужно было называть камерирами, писцы, асессоры, то есть судейские, комиссары для уездных судных дел, при них четыре копииста, провиантмейстеры, рентмейстеры, то есть казначеи рангом помельче, подчинявшиеся камерирам, еще писцы, надсмотрщики в крепостной конторе, еще канцеляристы, еще два сторожа и один фискал. Куда же без него. И это не все. Еще три с половиной десятка офицеров и унтер-офицеров при канцелярии служили для караула и рассылок. И пошла контора писать… дело о сыске и высылке в Москву в Соляную контору соляных голов Шацкой провинции, которые к отчету не бывали и которые, подав книги и не дав отчету, самовольно уехали из Москвы, дело о сказках бортников о количестве у них ульев, дело об отписках в Шацкую канцелярию из разных уездов и станов Шацкой провинции о получении императорского указа об учреждении при сенате должности генерала-рекетмейстера[137], дело об измерении в государево орленое ведро и заклеймлении винокуренных кубов, имеющихся в Шацком уезде у всякого чина людей для собственного пользования и на продажу, и о взятии с них поведерной пошлины в Шацкой камерирской конторе, дело о невзыскании с опустелых дворов деревни Алферовой казенных податей…

Со всем тем царь о Шацкой провинции заботился. К примеру, увидел он в Риге, что хлеб убирают не так, как у нас, и тотчас же написал шацкому воеводе Федору Ляпунову: «Понеже в здешних краях, как в Курляндии, так и в Пруссии у мужиков обыкновение такое, что хлеб снимают вместо серпов косами с граблями, что перед нашими серпами гораздо спорее и выгоднее, так что средний работник за десять человек сработает, из чего видеть возможно, какое великое подспорье будет в работе, для чего хлеба умножать будут». Петр знал, что просто предлагать и даже приказывать не имеет никакого смысла, а потому заранее выписал из Курляндии десяток немецких мужиков с косами и граблями и уже отослал их в направлении Шацка, чтобы они по прибытии «наших мужиков обучили хлеб снимать такими косами с граблями: и понеже, хотя что добро и надобно, а новое, то наши люди без принуждения не делают, того ради распоряди сам и пошли верных людей, чтоб конечно сегодняшним летом выучить. Сколько выучишь и сколько кос и грабель сделано у мужиков буде и сколько сим образом скосят, где и чьи мужики, о том отрапортуй сентября в последних или октября в первых числах, ибо взыщется на вас…». Представляю, как обрадовался шацкий воевода, читая царское письмо. Представляю, как обрадовались крестьяне, которым вместо привычных серпов немецкие учителя вручили косы с граблями и научили работать за десятерых каждого, представляю, какими словами наши мужики… В Шацком краеведческом музее[138] мне показали деревянную насадку из четырех тонких палочек, которая представляет собой грабли, которые насаживали на косу, которой косили… или откосили… или отрапортовали, как приказал царь… или накормили, напоили немецких мужиков, потом еще напоили и в таком виде спровадили домой, в Курляндию, а сами взяли серпы… и отдали их бабам. Интересно, о чем Федор Ляпунов писал царю? О том, что нынешний год такие дожди, что рожь полегла и ее только серпом и жать, что грабли, если их соединить с косой и наступить сразу на все вместе, могут убить до смерти, что наших мужиков учить – только портить, что ученые мужики нам без надобности, что неудобья наши таковы, что кроме серпа… Самое удивительное, что устройство это в Шацком уезде прижилось. Еще и теперь в некоторых деревнях косят траву именно такими косами с прикрепленными к ним граблями.

Сельхозтехникой дело, однако, не ограничилось. Шацкому начальству пришлось выполнять петровский указ об обязательном обучении «дворянских, духовных, подьячих и всякого чина людей детей». Вот где нашла коса на грабли. Всякого чина людей дети упорно не желали учиться и вообще идти на службу. В семьсот пятнадцатом году шацкий ландрат Мякинин получил из Петербурга письмо, в котором говорилось: «Для изучения латинской науки в Санкт-Петербург было по реестру записано триста два человека, а не явилось сто два. Призревших Указ Его Величества и не явившихся до двадцатого октября будет ждать жестокое наказание». Царь, конечно, представлял себе, что там, в далекой и глухой Шацкой провинции, в поместьях, в барских домах, в углах за теплыми печками угрозы жестоко наказать кажутся… а потому послал в Шацк майора Ушакова для поимки дворянских недорослей и отсылки в новую столицу. Пойманных определяли в солдаты в Семеновский полк и уж там обучали грамоте так, что буквы от зубов отскакивали. Не говоря о других частях тела.

С дворянскими, духовными и подьячими детьми все было сложно. То ли дело простые мужики и бабы. В семьсот восьмом году по указу Петра шацких виноватых баб и девок просто выслали в Москву для работы на полотняных и прядильных фабриках. В этом же году с каждого десятого двора забрали по одному невиноватому человеку в Санкт-Петербург на пополнение умерших больных и беглых.

В самой Шацкой провинции тоже были полотняные и прядильные мануфактуры, на которых производили льняные и пеньковые полотна. Поскольку в тех местах конопля росла очень хорошо, то плели пеньковые канаты для нужд флота и веревки с веревочками для нужд населения. Еще было два железоделательных завода. Вот, собственно, и вся шацкая промышленность петровского времени.

Два скрещенных снопа ржи

После смерти Петра Шацк вместе со своей провинцией был включен в состав Воронежской губернии. Вернее, Азовскую переименовали в Воронежскую. И в этой губернии Шацк пробыл до семьдесят девятого года. При Екатерине Алексеевне, в семьдесят втором году, Шацк перестал быть провинциальным центром, стал уездным городом и через девять лет получил герб в виде «двух скрещенных снопов ржи в серебряном поле, в знак великого изобилия оным». Ну а в верхней части герба у Шацка был золотой улей с тремя пчелами, потому что к моменту пожалования государыней герба он уже был в составе Тамбовского наместничества. Интересно, что сказали бы на это шацкий воевода Боборыкин и его плотники с казаками, полтора века назад основавшие Тамбов…

Впрочем, до герба еще далеко. В тысяча семьсот тридцать восьмом году, на третьем году войны с турками, пошел слух, что кубанские татары собираются в поход на южнорусские города. Шацкий воевода майор Любовников писал в Воронежскую губернскую канцелярию о том, что город к обороне не готов. Оно и понятно – в последний раз Шацк принимал участие в боевых действиях лет сто назад, и крепостные стены, башни, валы, ров, колодцы, пушки давно пришли в негодность. Восемь месяцев, с апреля по ноябрь, тысяча человек, из которых половина была с лошадьми и подводами, копали рвы, восстанавливали старые стены, строили караульные башни, мост через Шачу и сколачивали лестницы для приставления к городовым стенам. Одного полосового железа и гвоздей израсходовали четыре сотни пудов. Из Тамбова приехал в Шацк контролер – штык-юнкер Сталов. Он осмотрел весь арсенал Шацкой крепости и написал в Тамбов донесение, что «оное оружие ни к какому действию не готово». Срочно организовали пушкарскую команду, и тут турки… согласились пойти на мировую. В результате в следующем году воевода Любовников вместо командования обороной города от турок отстоял вместе с шатчанами благодарственный молебен в городском Воскресенском соборе, после которого был салют из девяти пушек. Три пуда пороху на него истратили. Не прошло и полугода, как снова палили из пушек в честь новорожденного Ивана Антоновича. Пороха в крепости в те поры было сорок с лишним пудов, с турками замирились – можно и палить в свое удовольствие.

После этого салюта три с половиной десятка лет Шацк жил обычной жизнью российского уездного провинциального городка, пусть и центра Шацкой провинции: то церковь построят Соборно-Воскресенскую каменную взамен сгоревшей деревянной, то вместо ветхих соляных амбаров и избы для хранения денежной казны соляных сборщиков построят новые амбары и новую избу, то снова построят церковь, но уже Христорождественскую, и пригласят из Тамбова художника расписывать иконостас и царские врата.

С ремеслами и рукоделиями в Шацке было не очень. Конечно, как и везде, плели лапти и делали глиняные горшки, но в основном торговали рожью, овсом, конопляным семенем, пенькой, говяжьим салом, медом, воском, кожами. Леса в Шацкой провинции были еще дремучие, и промыслового зверя в них было еще много. Лисиц, зайцев и белок били в огромных количествах. К примеру, в тысяча семьсот тридцать пятом году в городе Керенске, входившем тогда в состав Шацкой провинции, было продано семь тысяч заячьих шкурок. Шкурки белого цвета стоили меньше трех рублей за сотню, а серого – пятерку. Пуд сушеных белых грибов в те тучные года стоил шестьдесят копеек. Чай, сахар, кофе, разные английские и немецкие сукна привозили для местного дворянства. Привозить сукна, конечно, привозили, но так чтобы в Шацке из купленного сукна или парчи сшить мундир, фрак или платье… В семьдесят третьем году поручику Мотякину было поручено заготовить для шацких городовых стрельцов мундиры и кафтаны. Материю, пуговицы и галуны купили, а портного в городе сыскать не могли. Не было ни в городе, ни в провинции портного. Ни одного. Хоть в Тамбов за ним поезжай. Зато был лекарь. Вот он как раз был один на весь Шацк и на всю провинцию. Как подумаешь, чем он лечил, когда был трезв или с похмелья…

Кстати, о трезвости. За два года до случая с мундирами, кафтанами и портным в Шацке было продано за год девятнадцать тысяч ведер вина. Это на пять тысяч горожан. По сорок семь литров на каждого шатчанина, включая стариков и младенцев. Вряд ли это было французское шампанское. Так что лекаря можно понять.

В семьдесят втором году Шацк перестал быть центром провинции и превратился в уездный город Тамбовского наместничества. Через год на средства московского купца Милованова построили Троицкую церковь. Еще через год, в августе семьдесят четвертого, к Шацку подошли отряды Пугачева. В городе учредили круглосуточные караулы. Шацкий прокурор писал губернскому начальству: «Все пришли в робость и великое смущение, ибо к тому бунту многие окрестные жители наклоняются»[139]. Чтобы местные жители не наклонились совсем, власти прислали графа Панина, который вместе со вверенными ему войсками навел порядок в окрестностях Шацка уже к концу октября. На самом деле порядок навести было не так-то просто. Многочисленные шайки грабителей, в которые сбились рассеянные войсками пугачевцы и те, для кого беспорядки были только поводом выйти из тумана и достать ножик из кармана, еще долго держали в страхе обывателей в Шацке и уезде.

Ну вот теперь дошла очередь и до герба. После его утверждения построили еще три церкви в окрестных селах и закончили строительство дороги из Шацка в Ардатов. Дорогу обсадили деревьями, окопали канавами и устроили на ней почтовые станции. В тысяча семьсот восемьдесят седьмом году… не построили церковь, а по предписанию тамбовского наместника, которым был тогда Гавриил Романович Державин, открыли народное училище. Обучаться там могли дети дворян, купцов и духовенства. Городничему Сабурову было велено «на первый случай указом набрать детей хотя бы до двадцати четырех». Купец Милованов отписал для училища дом, из тамбовского приказа общественного призрения прислали учителя, а городничий назначил сторожем солдата из гарнизонной команды. Через три года, как только Державина из Тамбова отозвали, училище закрылось по причине отсутствия в нем учеников. Шацкие обыватели писали в Тамбов правителю Тамбовского наместничества генерал-поручику Звереву: «Купецких и мещанских детей в школах не состоит, да и впредь к изучению в училища отдавать детей не стоит, и мы не видим для себя от них пользы». Так и встает перед глазами шацкий купчина, утирающий полотенцем пот с багрового лица после шестого стакана чаю и говорящий своей Феодулии Ивановне: «Толкуют: просвещенье, просвещенье, а это просвещенье – фук! Сказал бы и другое слово, да вот только что за столом неприлично». Пользы они для себя не видят… Вот и управляй ими гуманно, по-европейски, вот и рассказывай им о пользе просвещения, от которого происходит умягчение нравов, когда руки чешутся всех высечь и насильно… Нет, Петр Алексеевич, конечно, был жестокий тиран и указы писал кнутом, но в том, что касается…

Через шесть лет в селе Черная Слобода, что рядом с Шацком, построили церковь во имя Спаса Нерукотворного. Еще через два года в самом Шацке построили Казанскую церковь. Еще через четыре года, уже в царствование Павла Петровича, город посетил сенатор Лопухин и «нашел, во-первых, тот город выстроенным беспорядочно, а по большей части и тесно, во-вторых, повсеместно одни развалины…». Ну сказал и сказал. И уехал в свою Москву. Через шесть лет после его отъезда в селе Польном Конобееве Шацкого уезда выстроили церковь в честь Воскресения Христова.

По сведениям Шацкой городской думы, в тысяча семьсот восемьдесят шестом году в городе было всего два семейства купцов второй гильдии, а первой не было вовсе. Капитала у этих двух семейств было чуть более десяти тысяч рублей. Зато купеческих семей третьей гильдии было двадцать шесть, и совокупного капитала у них было почти двадцать семь тысяч. Правду говоря, не бог весть какие деньги даже по тем временам. Всего в городе купцов и мещан было около полутысячи душ. Никаких заводов и фабрик в городе не имелось, потому как земля в городе принадлежала живущим здесь еще с основания города однодворцам, бывшим стрельцам, ямщикам, пушкарям и крестьянам, которые купцам под их мыльные, парусные и кожевенные заводы земли внаем не давали от слова совсем. Река была, но пристаней не было. Осетрину, севрюжину, белужину, стерлядей и икру привозили из Астрахани и Саратова на подводах, свежую и соленую. Пригоняли в Шацк скот из донских и саратовских степей, забивали его, солили мясо и продавали. Ну и, конечно, меха. В конце восемнадцатого века они еще были – лисьи, куньи, волчьи, заячьи и беличьи. Все, что не могли продать на ярмарках и торгах в Шацке и уезде, отвозилось на подводах в Москву, Коломну, Тулу, Серпухов, Калугу и даже в Вологду.

Более всего, однако, в Шацком уезде производилось пеньки – каждый год до двухсот тысяч пудов в год. Ее продавали во многих губерниях центральной России. На шацкие торги по продаже пеньки приезжали купцы даже из Архангельска. Проданную пеньку грузили на суда и по Цне, а потом по Оке и дальше по Волге отправляли покупателям. Шацкая городская дума писала в отчете тамбовскому начальству: «…если бы шатское купечество и мещанство сверх того, обращаемого в других товарах капитала и кредита в переворотах денег, имело бы какую способность, то б здешний продукт пеньки, кож и сала топленого могло доставлять прямо к Санкт-Петербургскому порту». Кабы имело какую способность… уж тогда бы беспременно… про пеньку и говорить нечего… но не имело.

Собственный американский табак

В начале девятнадцатого века Шацк населяли полторы сотни купцов, без малого четыре сотни ямщиков, полтора десятка мещан, семь с половиной сотен помещичьих крестьян и почти полторы тысячи однодворцев – тех самых бывших стрельцов, пушкарей и городовых казаков.

Война двенадцатого года настала… Помещик Шацкого уезда Николай Скуратов на военные нужды пожертвовал двадцать пять рублей, а князь Парфений Енгалычев – двадцать, и от сельских жителей пожертвовано было тридцать шесть кулей муки на девятьсот рублей и полторы сотни лошадей, стоивших почти двенадцать тысяч рублей. Обстановка и в губернии, и в уезде была нервная. Тамбовские губернские власти объявили, что за каждого живого или мертвого неприятеля станут платить по десять рублей. Тотчас же началась охота за французскими лазутчиками и мародерами. Нашли их или нет – неизвестно, но дневные и ночные караулы выставили во всех селах и деревнях, не говоря о самом Шацке.

До Шацка боевые действия не докатились, но шатчане приняли в них участие. В военной галерее Зимнего дворца висит портрет кисти Доу уроженца Шацка георгиевского кавалера генерал-майора Павла Ивановича Мерлина. У Павла Ивановича кроме двух орденов Святого Георгия четвертой и третьей степеней, кроме ордена Святого Владимира третьей, ордена Святой Анны с алмазами и прусского ордена Красного орла одних только золотых шпаг «За храбрость» было две. Кстати, о золотых шпагах «За храбрость». Петр Николаевич Шуринов, бывший шацким городничим в течение двух лет, был награжден такой шпагой за отличие в Бородинском сражении. Единственный в своем гренадерском полку. Вы только представьте, что глава администрации шацкого муниципального образования служил в гренадерском полку и награжден золотой шпагой «За храбрость»… Да хоть бы и не шацкого. Своего муниципального образования представьте. Какого угодно. То-то и оно… Между прочим, в Шацкой инвалидной команде служили два георгиевских кавалера. Теперь таких инвалидных команд днем с огнем не сыскать. Теперь даже здоровые команды… Ну да что об этом говорить. Вернемся лучше в Шацк.

Через девятнадцать лет после окончания войны через город по пути в Оренбург проехал Пушкин. Сколько Пушкин пробыл в Шацке, доподлинно неизвестно. Может, несколько часов, пока меняли лошадей, а может быть, он даже и переночевал в номерах Храмцова. Номера Храмцова до сих пор в Шацке стоят и еще долго стоять будут. Теперь это обычные жилые дома. Вот только нет там памятной таблички о том, что здесь, пусть и проездом, останавливался Пушкин.

Местные краеведы о визите Пушкина не рассказали мне ровным счетом ничего, кроме того, о чем я писал в самом начале рассказа о Шацке. Обычно у них в запасе всегда есть какая-нибудь история о том, что Пушкин, проезжая через их город, написал в книге жалоб и предложений станционного смотрителя десяток эпиграмм и нарисовал прелестную головку одной из местных барышень, случайно проходившей мимо ямской станции, или сочинил стихотворение, посвященное дочке станционного смотрителя, подававшей ему самовар, у которой спустя несколько лет родился мальчик, как две капли воды похожий на пушкинского камердинера, или проиграл в карты какую-нибудь главу из «Евгения Онегина», которыми он обычно расплачивался, когда кончались наличные, или… но, нет. Пушкин так и уехал, не оставив в Шацке ни клочка исписанной бумаги, не приволокнувшись ни за одной из дам и девиц, и даже не обронил случайно платка, курительной трубки или, на худой конец, плохо пришитой Натальей Николаевной пуговицы.

За четыре года до проезда Александра Сергеевича через Шацк в селе Ключи Шацкого уезда произошло событие можно сказать космического масштаба. У князя Павла Ивановича Гагарина родился внебрачный сын, который потом, как вырос, стал русским религиозным философом, футурологом и родоначальником русского космизма Николаем Федоровичем Федоровым, мечтавшим всех умерших воскресить, воссоединить с ныне живущими и всем вместе отправиться осваивать бескрайнюю космическую целину. Воскресить, конечно, не с помощью какого-нибудь волшебства, а с помощью науки, собрав все необходимые для этого атомы и молекулы, рассеянные в пространстве, специальным атомно-молекулярным концентратором, над устройством которого Федоров работал долгие годы[140]. Сам Лев Толстой гордился знакомством с Федоровым. В музее Шацка тоже гордятся. В одном из залов висит большой портрет Николая Федоровича. Жаль только, что после всех советских административных преобразований село Ключи теперь находится в соседнем Сасовском районе, и в Сасовском краеведческом музее тоже есть портрет Федорова, и там тоже им гордятся, хотя, если разобраться, прав на это имеют…

Через четыре года после отъезда Пушкина в Шацке построили тюремную церковь во имя Киево-Печерской иконы Божьей матери. В этом же году, в июне, в Тамбов прибыл великий князь Александр Николаевич. К Шацку это имело то отношение, что к приезду его императорского высочества была устроена выставка произведений фабричной и домашней промышленности, в которой от Шацка и уезда был представлен ряд экспонатов. Правду говоря, промышленность, несмотря на все усилия, предпринятые когда-то Петром Великим, так и осталась по большей части домашней, и экспонаты представляли собой не столько выставку промышленных образцов, сколько собрание всякой всячины. Так, помещик села Большой Пролом князь Волконский представил изобретенную им самим глиняную машину, картофельную муку, картофельную крупу, ископаемую окаменелую кость, ископаемую морскую улитку, ископаемый ноготь большого зверя и косу с граблями. Помещик Козловский из деревни Шача, тоже изобретатель, сконструировал машину для очищения конопляного масла для ламп и представил на выставку образец очищенного масла. Князь Кугушев[141] ничего не изобрел, но представил образец красной глины, из которой можно было бы при желании делать курительные трубки-стамбулки. Еще один помещик – Дмитрий Львович Нарышкин, обер-егермейстер и один из самых крупных землевладельцев не только в Шацком уезде, но и в Тамбовской губернии, – тоже представил образцы разных глин. Помещица Маскатиньева отнеслась к выставке серьезно и дала на нее ящик сигарет ценой четыре рубля за сотню. Сигареты эти делали из своего собственного американского табака, выращиваемого непосредственно в имении помещицы. Вот, собственно, и все произведения фабричной и домашней промышленности, которые имелись в Шацком уезде в середине девятнадцатого века. В Англии к этому времени луддиты уже успели переломать кучу станков и машин, уже их (луддитов) успели повесить, посадить в тюрьмы и отправить на вечное поселение в Австралию, а у нас… Кстати, о глине. Ее действительно было много на территории уезда, и она была отличного качества. Из нее делали не только посуду и глиняные игрушки, но даже и печные трубы. Такая труба, вернее ее часть, даже есть в местном музее.

Судя по тому что Шацк не стал ни центром изготовления глиняных курительных трубок, ни очищенного конопляного масла для ламп, ни сигарет, набитых американским табаком, – выставка, как сказали бы сейчас, не стала стимулом для развития фабричной и домашней промышленности города. Впрочем, шатчане и не особенно расстраивались: где промышленность, тем более фабричная, а где – провинциальный, сонный и патриархальный Шацк? Взяли они и в сорок третьем году на средства шацких купцов Шолохова, Пятаковского и Шульгина выстроили городскую кладбищенскую церковь в честь Успения Божией Матери.

В тысяча восемьсот пятьдесят пятом году в город и уезд пришла холера и не уходила бесконечных девять лет. Во время эпидемии холеры богобоязненные жители Шацкого уезда построили три новые церкви в селах, но зато в шестьдесят третьем году в Шацке наконец-то открыли больницу на двадцать пять коек. Еще через семь лет построили земскую аптеку. Пока раздумывали насчет строительства аптеки, построили еще три церкви – храм Преображения Господня в селе Инная Слобода, церковь в селе Аксельмееве во имя Св. Николая Чудотворца и в селе Ялтунове во имя Св. Троицы.

Как раз в тот год, когда построили земскую аптеку и Троицкую церковь в селе Ялтунове, правительство вместе с известным предпринимателем и строителем российских железных дорог Павлом Григорьевичем фон Дервизом предложили Шацкой городской думе провести через город Московско-Казанскую железную дорогу в направлении Самары. Дума предложение рассмотрела и решила от дороги отказаться. Дорога прошла через соседнее Сасово. Если бы можно было кусать локти, то жители Шацка, включая нынешних, откусили бы их своим депутатам по самые плечи за такое решение.

Между тем в Шацке появилась промышленность. В восемьдесят первом году в городе было уже шесть заводов. Ну, может, и не заводов, а заводиков или даже сараев, внутри которых постоянно что-то стучало, ухало, обдавало жаром, кипело и пенилось, мастера отрывали уши чумазым подмастерьям, у которых мгновенно отрастали новые, но… они были, эти заводы. Один салотопенный, один кожевенный, один пивоваренный, один спичечный и два свечных. Правду говоря, вся эта промышленность как была, так и осталась домашней, особенно если пересчитать производимые спички и свечки на душу шацкого населения. По-прежнему на первом, втором и третьем местах была пенька. Впрочем, и на четвертом была тоже она. Еще несколько мест занимало чрезвычайно развитое в Шацке и уезде питомниководство. Некоторые питомники работали десятилетиями и торговали саженцами слив, вишен, яблонь, груш и ягодными кустарниками. В питомнике Алексея Егоровича Сергеева торговали не только саженцами плодовых деревьев, но и фикусами, пальмами, гиацинтами, примулами и домашними цветами и… снова пенька, рогожи, рожь, свечи, пиво, спички и топленое сало.

К началу двадцатого века Шацк подошел уже с типографией, публичной библиотекой и пожарным депо. В девятьсот первом году открылась вторая типография. На средства города содержались мужское и женское приходские училища, выдавались пособия на содержание библиотеки, народных чтений и трехклассного городского училища. Еще женская прогимназия, еще духовное училище и восемь церквей. Ни духового оркестра, ни театрального кружка, ни расквартированного в городе гусарского полка или артиллерийской бригады. Построили новый казенный винный склад. Построили на совесть – до сих пор стоит. Правда, теперь вина в нем не хранят. Вообще ничего не хранят – забросили. На Большой улице работало похоронное бюро Василия Адриановича Петрина. Бюро имело «роскошную болдахин с траурной одеждой для лошадей и прислуг. Большой выбор металлических венков от 1 р. до 50 р., цветы-гирлянды, железные кресты, гробы обитые и простые всевозможной величины и стоимости, покрывала, подушки, туфли большие и детские всех цветов, флеры для подсвечников, траурные ленты для венков, чулки и проч.». Принимались заказы на замораживание покойников, копание могил и выкладывание склепов.

Так и жили. И умирали точно так же. Никто не кричал «В Москву, в Москву!». Даже «В Тамбов, в Тамбов!» никто не кричал. Толку-то. Кричи, не кричи…

В девятьсот пятом году, когда вокруг все кипело и пенилось, в городе выстроили на частные пожертвования реальное двухгодичное училище для детей из малоимущих семей. Через два года беспорядки докатились и до Шацка – взбунтовались крестьяне в подгородных слободах – Казачьей и Черной и в нескольких деревнях. К счастью, в Шацке не было ни большевиков, ни меньшевиков. Правда, в женской гимназии работал учитель словесности, распространявший среди гимназисток книги по политической экономии. Дело дошло даже до организации кружка, в котором учащиеся обчитались революционной литературы до такой степени, что одна из гимназисток за участие в беспорядках получила год каторжной тюрьмы.

И еще. В тысяча девятьсот пятом году в Шацке родился Владимир Васильевич Меннер – выдающийся советский геолог, палеонтолог и основатель советской стратиграфической школы. Только разных трилобитов в его честь названо три, не говоря о фораминиферах, которых названо четыре[142].

К десятому году Шацк, если судить по книге Центрального статистического комитета «Города России в 1910 году», был тем же, что и в начале века. Все те же пять с лишним тысяч населения, из которых право голоса имело почти двести горожан. Около девятисот домов, из них всего двадцать семь каменных. Шесть десятков керосиновых фонарей. Пятнадцать верст улиц, из которых замощены были полторы сотни саженей, то есть всего триста с небольшим метров. Доход городского бюджета составлял двадцать пять тысяч, а городские долги – пятьдесят. В тринадцатом году в Шацке появилась первая телефонная линия. Внутри самого Шацка звонить не имело никакого смысла – проще было крикнуть, но в Касимов или Тамбов лучше было, как тогда говорили, телефонировать.

В русско-японской войне Шацк и уезд приняли посильное участие. Собирали денежные пожертвования, одежду, продукты, холст и полотенца. Призванный в армию городской врач Николай Алеев работал в госпитале на Дальнем Востоке и был награжден медалью Красного Креста. Матрос Федор Черемисин геройски погиб во время несения службы на миноносце «Стерегущий». Крестьянин Федор Угольков принимал участие в обороне Мукдена. Вот, собственно, почти и все участие. В Первую мировую оно (участие) было уже непосильным. Почти половину трудоспособных мужчин призывного возраста призвали в армию. Лошадей мобилизовали столько, что крестьянские хозяйства остались без тягловой силы. В городе и уезде появились беженцы. Голода еще не было, но стали недоедать и болеть. Начались эпидемии. В Шацке дамский комитет местного отделения Красного Креста, в который входили жены земских руководителей и местные помещицы, устроил в августе четырнадцатого года благотворительную лотерею и призвал всех желающих приходить ежедневно с трех до пяти в здание реального училища и шить белье больным и раненым. Собирали деньги на содержание именной койки в лазарете, устроенном в селе Аладьино, и на обсеменение полей нуждающимся семьям призванных на войну с июля четырнадцатого года по март шестнадцатого. Насобирали без малого пятьсот рублей. Земские служащие решили отчислять от своего жалования процент на содержание раненых. Толку было от этих именных коек и благотворительных лотерей…

В июле четырнадцатого года в Киеве был сформирован Шацкий пехотный полк, занявший боевые позиции в районе Буга. Воевал полк до восемнадцатого года и в самом его начале был расформирован. В шестнадцатом году, еще до возвращения с фронта солдат, в уезде начались беспорядки. В начале марта семнадцатого в Шацке узнали о Февральской революции. Седьмого числа были арестованы и посажены в тюрьму городской голова Викторов и исправник Михин. Через два дня был образован уездный Совет. Большинство его составляли эсеры, поскольку организатором был эсер – помещик Стахеев. В Совет вошли представители волостей, земства, горожан и кооператоров. Пока организовывали Совет, пока писали бумаги, крестьяне в уезде захватывали помещичьи земли и грабили все, что грабилось. В мае в Шацком уезде стала выходить газета «Земля и воля»[143]. Во второй половине семнадцатого года в город и уезд стали возвращаться демобилизованные и дезертиры. В декабре по предложению матроса Балтийского флота Корнилова был создан военно-революционный комитет, который ничего общего с Советом, где верховодили эсеры, не имел. Комитетчики связались с караульной ротой, с управлением уездного воинского начальника, достали оружие и в новогоднюю ночь заявились в дом предводителя дворянства Фирсова – там как раз все haute société Шацка встречало Новый год. Праздник велено было прекратить и всем разойтись по домам. Пока разойтись.

Интересно, о чем думал Фирсов, когда все разошлись, а некоторые даже разбежались. О том, что все в конце концов образуется… или о том, что добром это не кончится, или о том, что надо брать ноги в руки и… но куда… или просто напился с горя и завалился спать. О чем они все думали… или просто пришли домой, залезли под одеяла и дрожали под ними до самого утра.

«Ранние всходы»

Уже первого января в газете Шацкого уездного Совета депутатов было объявлено, что власть стала советской, а десятого начался второй съезд Советов. Председателем исполкома уездного Совета избрали того самого балтийского матроса Корнилова, который организовал военно-революционный комитет. И тут вдруг оказалось, что все помещичьи усадьбы, все винокуренные, салотопенные и свечные заводы, экспроприированные у экспроприаторов, нужно охранять, иначе их разграбят дочиста. Срочно стали создавать социалистический батальон для охраны теперь уже народного имущества и для поддержания порядка.

Поддерживать порядок пришлось довольно скоро – уже в марте восемнадцатого года в уезде, в селе Пертово, крестьяне и демобилизованные солдаты подняли мятеж. Строго говоря, это был не совсем мятеж. Политических требований никто не выдвигал. Просто решили захватить и разграбить местный завод по производству спирта. Решили и захватили и стали его грабить, что называется, «распивочно и на вынос». Тут и пригодился социалистический батальон, который навел в селе порядок. Впрочем, сел в уезде было много, и везде порядок навести было не так просто. К началу осени беспорядки охватили весь уезд. Руководимые эсерами повстанцы планировали захватить Шацк и потом поднять всю округу, а затем… Впрочем, так далеко никто не думал. Думали только до момента овладения Шацком. Пока на местах в селах и деревнях расправлялись с советскими активистами и громили большевистские ячейки, которые уже успели создать новые власти[144]. В селе Ямбирно, где активно действовал комитет бедноты, у зажиточных крестьян реквизировали имущество, дома и, с помощью продотряда, большое количество зерна. В ответ лишенные средств к существованию крестьяне сожгли, привязав к оглоблям, живьем на кострах шесть первых деревенских коммунистов, в том числе и секретаря партийной ячейки, бывшего по совместительству и председателем комбеда.

В конце октября мятежные крестьяне подошли к Шацку. Винтовок и револьверов у них хватало – многие принесли их с фронта. В городе военных не было, и большевики забили тревогу – оборонять Шацк некому. Вооружили даже группу учащихся старших классов шацкой школы второй ступени. Учащиеся, правда, сами напросились включить их в состав боевых групп. Как повелось в таких случаях еще с воеводских времен, стали просить помощи у Москвы. Политкомиссар почты и телеграфа успел сообщить о мятеже в Тамбов, Москву и Сасово. Успел потому, что подступившие к Шацку отряды не сразу перерезали телефонную линию. Пока из Тамбова и Москвы шло подкрепление, стали вооружать рабочих и активистов. Первого и второго ноября шли бои, и пулеметными очередями убили около ста совершенно живых людей, а третьего к Шацку подошел отряд Тамбовской ГубЧК. Ситуация в городе представляла собой почти зеркальное отражение того, что происходило семью месяцами раньше в соседней Елатьме. Только там город от новой власти обороняла боевая дружина офицеров и юнкеров, собравшихся со всего Елатомского уезда, а здесь новую власть осадили крестьяне и демобилизованные солдаты. И в Елатьме, и в Шацке большевики запросили помощи у Тамбова и Москвы. Тогда же, третьего ноября, на железнодорожную станцию Нижнее Мальцево прибыла конная бригада и не мешкая двинулась к Шацку. Узнав об этом, повстанцы стали разбегаться по домам.

С восемнадцатого по двадцатый годы в Шацком уезде организовали первую коммуну, артель под символическим названием «Ранние всходы», а в селе Агишеве даже успели создать первый в уезде совхоз. Параллельно шла Гражданская война, и Совет рабоче-крестьянской обороны за подписью Ленина вынес постановление о подготовке для упорной обороны района в границах Москва, Витебск, река Днепр, Воронеж, Тамбов, Шацк. Не то чтобы засечная черта, но… Параллельно шла мобилизация в Красную армию, которая советской власти популярности не прибавляла. Параллельно появились в губернии и уезде партизаны, к которым мобилизованные красноармейцы часто перебегали вместе с оружием. Еще чаще мобилизованные красноармейцы просто дезертировали. Параллельно или даже перпендикулярно свирепствовала продразверстка. В уезде в то время действовало шесть продотрядов – один из Питера, два из Москвы и три из Шацка. В августе девятнадцатого года белые взяли Тамбов и передали партизанам большое количество оружия. Через год началось известное Тамбовское, или Антоновское восстание, охватившее и Шацкий уезд. В конце мая двадцать первого года в селе Самодуровке Шацкого уезда антоновцы расстреляли продотряд, который увозил зерно в Шацк. Комиссару продотряда живому выкололи глаза, разрезали живот и набили овсом.

Подавлял восстание Тухачевский. Подавлял, артиллерийскими обстрелами ровняя с землей деревни, расстреливая заложников и выкуривая хлором из лесов несдающихся. Историк Мельгунов в книге «Красный террор», вышедшей в Германии буквально через два года после подавления восстания, писал: «…относительно Шацкого уезда очевидцы говорят, что он буквально залит кровью».

К июлю двадцать первого года с восстанием было покончено. Началась мирная жизнь, которая была немногим лучше войны. Население Шацка в двадцать шестом году по сравнению с двадцатым годом уменьшилось почти в полтора раза, и женщин было куда больше мужчин по совершенно понятной причине. Обнищавшие крестьяне в уезде пахали не только на коровах, чего раньше не делали, поскольку от этого снижаются надои, но и на самих себе. И это при том, что кроме обычного единого налога нужно было сдавать яичный, масляный, картофельный и другие. И это при том, что часть продналога разворовывалась на местах властями.

Между тем в самом Шацке начиналась новая советская жизнь. В двадцать втором году был организован первый пионерский отряд. Через год в нем было уже тридцать четыре пионера. Отряд на общем собрании разделился на четыре звена: «Муравей», «Ласточка», «Кузнечик» и «Красный летчик». Наверняка все мальчишки хотели быть красными летчиками. Пионеры выпускали газету «Клич пионера» и журнал «Комсомольская смена». Ходили строем по пыльным немощеным улицам Шацка с барабаном, горном, знаменем и пели «Взвейтесь кострами, синие ночи». В том же году Шацк перестал быть тамбовским и стал рязанским. Шацкая картошка перестала быть тамбовской и стала рязанской. Еще через год умер лучший друг пионеров и вождь мирового пролетариата. Через неделю общее собрание жителей Шацка постановило переименовать одну из улиц города в улицу Ленина, установить Ленину памятник, ворота, ведущие к шацкому Дому крестьянина, назвать воротами Ильича, а заодно и ходатайствовать перед ВЦИК о переименовании Шацка в город Ульянов.

К счастью, ВЦИК не пошел на поводу у общего собрания, и Шацк остался Шацком. В составе Рязанской губернии он был шесть лет, а потом на год стал райцентром в составе Рязанского округа Московской области. Еще семь лет до тридцать седьмого года Шацк был в составе Московской области, а уж потом снова стал рязанским. За то время, пока Шацкий уезд, а потом район передавали из одной области в другую, а то и вовсе упраздняли, в Шацке открыли две библиотеки, музей, районный радиоузел мощностью в два десятка ватт, дом пионеров, техникум социалистического земледелия, раскулачили и выслали куда подальше тех, кто не хотел им заниматься, организовали машинно-тракторную станцию, колхозы, совхозы, и их председатели получили первые ордена за высокие урожаи. Вот только с музеем не задалось. В него сразу после захвата власти большевиками свезли из окрестных усадеб большое количество ценностей. Свезли и… растащили. Следующий музей организовали лишь в наше время, в две тысячи пятом году.

Первый Герой Советского Союза появился в Шацком районе уже в белофинскую. Еще восемнадцать – в Великую Отечественную. Из восемнадцати тысяч ушедших на фронт две трети не вернулись. К июлю сорок первого в деревнях Шацкого района мужчин призывного возраста почти не осталось. Местный ликеро-водочный завод перешел на выпуск коктейлей Молотова. Маленький Шацк и его район никакой оборонной промышленности не имели, а если бы и имели, то ее давно бы эвакуировали. Организовали в городе и районе мастерские, где дубили овчины. Сшили для фронта шестьсот овчинных полушубков, сваляли полторы тысячи пар валенок и связали пять тысяч пар шерстяных носков. И еще заготовили для отопления замерзающей Москвы пятьдесят тысяч кубометров дров. И еще убирали урожай. И еще растили новый. Строили дорогу Рязань – Куйбышев. Дети собирали лекарственные травы и отправляли в военные госпитали. В сорок втором появились в районе первые немецкие пленные. Они добывали камень, рубили лес и тоже строили дорогу до Куйбышева. Через два года, в конце войны, пленных стало еще больше. Первое время местное население их ненавидело, а потом устало ненавидеть и стало подкармливать. При том что само жило впроголодь.

На обочине

Послевоенная история Шацка мало чем отличается от десятков и даже сотен историй таких же… Нет, не так. Эту фразу я уже писал, когда описывал соседнюю Елатьму. И соседний Кадом. И совсем не соседние Судиславль или Грязовец. События были такие же, как и у всех: карточки в сорок седьмом отменили, провели в район радио, рожали детей. В пятьдесят первом году в районе было девятьсот многодетных матерей. Из них почти треть – одиночки. В пятьдесят втором году в Шацке появились первые асфальтовые тротуары. Их было немного, поскольку асфальта дали мало. В пятьдесят третьем умер Сталин. В городском парке ему поставили памятник. Через три года, после съезда партии в Москве, памятник демонтировали. Было кому возвратиться в Шацк из лагерей. В этом же году начали электрифицировать район и закончили в шестьдесят девятом. Крестьяне наконец стали жить с лампочками – не Ильича, но… Ильича. При втором Ильиче из Рязани в село Быкова гора, что неподалеку от Шацка, стали летать регулярные пассажирские рейсы. В шестьдесят третьем в селе Темешево нашли серебряный клад семнадцатого века, состоявший из тысячи монет. В семьдесят четвертом построили первый пятиэтажный дом на семьдесят квартир. Само собой, получали переходящие красные знамена, вымпелы победителей социалистического соревнования и медали с орденами. Конечно, можно все это пропустить и не писать, к примеру, о том, что на Шацком пищекомбинате были карамельный цех и цех по варке фруктовых киселей. В конце концов, сварить фруктовый кисель – это не оборонять город от орд крымских татар и ногайцев, но войн и осад в истории Шацка было много, а фруктового киселя мало. Карамели еще меньше.

В перестройку и фруктового киселя с карамелью не стало. Заодно не стало молокозавода и швейной фабрики. Был мясокомбинат, который и теперь еще есть, но дышит на ладан. Был ликеро-водочный завод, на котором делали водку «Шацкая» и бальзам «Шацкий богатырь», но он умер уже в двадцать первом веке, и не перестройка его сгубила, а неразумные и жадные хозяева.

Живет теперь Шацк за счет федеральной трассы «Урал», которая проходит прямо через город. Огромные тяжело груженные фуры идут через Шацк днем и ночью. Машинам требуются ремонт и топливо, водителям требуются отдых и еда. Автомобильных мастерских на душу населения в Шацке куда больше, чем в Москве. Отремонтируют хоть танк. Ночью уснуть трудно, да и воздух… Жаловаться, однако, не приходится. В соседнем Спасском районе трасса проходила через село Кирицы, жители которого жаловались, жаловались… и им построили объездную дорогу. Теперь в селе тихо. Все умерло – и автомастерские, и заправки, и кафе.

Что делать тем, кто не работает в мастерских, кафе и на заправках? Да что угодно. Можно спиваться, можно уезжать на работу в большие города, можно жить натуральным хозяйством, держать скотину, кроликов и копать огород. Кролики – это не только ценный мех и диетическое мясо. Кролики, а вместе с ними коровы, куры и пчелы могут спасти семью от разрушения. Уехавшие в большие города без семьи работать вахтовым методом поначалу, конечно, возвращаются, но потом все реже и реже, пока не…

Летом в Шацк приезжают покупатели – дачники, которые на самом деле большей частью шатчане, уехавшие когда-то в Москву, или в Питер, или в Рязань на заработки и там оставшиеся. Они еще во власти инстинкта, и у них еще чешутся руки вскопать хоть пару грядок и посадить картошку, укроп и огурцы. У их детей уже нет такого инстинкта – они приезжают на охоту и рыбалку, а их внуки… едут отдыхать в Таиланд или в Италию.

Молодежь, понятное дело, уезжает, и ее не удержишь, поскольку с перспективами в Шацке… Те, кто учиться не любил, едут разнорабочими и охранниками в Москву и в Рязань. Те, кто хорошо учился, едут поступать в медицинские институты Рязани и Саранска. Те, кто учился похуже, едут туда же – поступать в педагогические, юридические и в те институты, куда можно поступить. Тут уж ничего не попишешь. Ну так у нас и поделать ничего нельзя.

На самом деле я хотел в конце написать жизнеутверждающее, но получилось… Оно еще хуже получилось бы, если бы я написал, что смертность в Шацке в четыре раза превышает рождаемость. Не говоря об уезжаемости, которая превышает оставаемость в еще большее количество раз. При том что население Шацка – всего шесть тысяч человек. Понятное дело, что у нас таких городков, как Шацк, пруд пруди – и с переделанным в автовокзал собором, и с остатками земляных валов, и с вросшими в землю по окна первых этажей кряжистыми купеческими домами, и с резными наличниками, и с геранью на окнах, – теми, которым без малого полтысячи лет, которые не сдавались ни татарам, ни туркам, ни ногайцам, которые верой и правдой даже тогда, когда к ним совсем наоборот… В одной Рязанской губернии их столько… Не говоря о Костромской или Вологодской. Тверской или Ярославской. Мы потом, когда поздно будет, обязательно их хватимся.

– Где же Шацк? – спросим мы тогда с удивлением, ожидая увидеть уютный городок на берегу безмятежной Шачи, выкрашенные веселыми разноцветными красками старинные купеческие дома на обсаженных липами и сиренью тенистых улицах и прогуливающихся по ним горожан с женами и детьми с леденцами на палочках в липких руках.

– Да вот он, – ответит ямщик шофер, указывая на то, что было когда-то Шацком: на опустевшие улицы, на полуразрушенные заброшенные дома, на черные, без единого огонька, окна, в которых виднеются засохшие герани в пыльных горшках.

И с этими словами мы его проедем[145].

Май 2018

БИБЛИОГРАФИЯ

Коняшкин Н. С. Шацк: страницы истории. Шацк, 2013. 544 с.: ил.

Потапов А. Н. Город – страж на засечной черте. Рязань: Узорочье, 2002. 367 с.: ил.

Потапов А. Н. Легенды и были Рязанской земли: Историко-краеведческие очерки. Рязань: Пресса, 2012. 288 с.: ил.

Шацкий уезд. XVII век. Государевы служилые люди / Сост. И. П. Алябьев. Ульяновск: УлГУ, 2014. 472 с.

Материалы по истории Шацкого уезда. Город Шацк и его служилые люди / Сост. И. П. Алябьев. Ульяновск. 623 с. URL: http://rgada.info/publicat/Alyabiev_Materiali_Shatsk.pdf (дата обращения: 07.05.2022).

1

Пьяна – очень живописная река. Неподалеку от Сергача на ее берегу есть село Игнатово. В 1897 году там несколько месяцев прожил С. В. Рахманинов. После провала Первой симфонии у него был нервный срыв, и врач посоветовал Рахманинову отдохнуть и успокоиться. Он и поехал успокаиваться в Игнатово, в усадьбу своего родственника, отставного генерала Скалона. Когда экскурсовод в краеведческом музее, рассказывая о жизни композитора в Игнатове, сказала: «Каждый день Рахманинов по Пьяне катался на лодке», я подумал, что эту фразу лучше читать, чем произносить вслух. Мало ли как могут ее понять.

2

В разгар перестройки, когда от громадья планов кружились головы, власти думали для привлечения своих и особенно иностранных туристов наковать красивых златых цепей, закупить ученых котов да посадить их на эти цепи, чтобы днем и ночью… Составили смету, выпросили денег в области на одну хоть и не золотую, но позолоченную цепь и одного ученого кота, которого планировали закупить в специальном питомнике при одном из немецких университетов. Составили комиссию, в которую вошли компетентные фелинологи, а проще говоря – котоведы из районной и областной администраций, купили специальную клетку для перевозки ученого кота, сборник сказок, которые он должен будет выучить, раздали членам комиссии командировочные в валюте, купили билеты в Париж и улетели[*].

3

Надо сказать, что здешний липовый мед был такого отменного качества, что его даже поставляли к царскому столу.

4

Оруэлл лишь через четыреста лет придумает своих пролов, а тут уже простейшие. Про рентген, про Грозного, который всех насквозь видел, и говорить нечего.

5

Как уж они изображали судей – ума не приложу. Может, изображали, как судья спит во время заседания, а может – как берет подношения от родственников.

6

Тех, кто ходил с медведями, называли сергачами. Даже в тех случаях, когда медвежьи поводыри были и не из Сергача и уезда.

7

Пять поколений Наташиных предков прожили в Сергаче. Попробуйте в Москве, в Петербурге или в Нижнем Новгороде найти такого экскурсовода, пять поколений предков которого… Даже и не мечтайте.

8

Спустя некоторое время выяснилось, что Николая Рудневского расстреляли лишь только потому, что его студенческий мундир инженера-путейца кому-то показался офицерским. Коля незадолго до расстрела поступил в Петербургский институт инженеров путей сообщения и приехал на побывку к отцу – учителю городского училища.

9

Конечно, если бы в Спасске поселились Толстой или Чехов, то с большим удовольствием жители Спасска назвали бы улицу или даже площадь их именами, но они не жили и даже не проезжали мимо. Хотя… Чехов как-то проезжал Серпухов и написал: «Был в Серпухове, ел там биток с луком. Больше ничего не могу сказать об этом городе». И все. И навсегда. Нет, уж лучше тоска и скука в рассказах Сергеева-Ценского, которые, кстати, ругательски ругал Блок – и правильно делал.

10

Батый подступил к Рязани в середине декабря и взял ее к исходу пятого дня осады. Закапывать в декабре в мерзлую землю, когда вокруг все горит и рушится, мягко говоря, не очень удобно – потому-то и лежат эти клады почти у самой поверхности.

11

Висит в Спасском историко-археологическом музее карта Рязанского княжества. Красивая – на цветном холсте блестящие бусинки-города. Нынешняя Рязанская область против тогдашнего княжества… И говорить нечего. Я спрашивал у директора музея: «Не пробовали ли рязанские власти хотя б заикнуться насчет того, чтобы Зарайск или, к примеру, Коломну вернуть? Уж ладно, про Тулу не вспоминаем». Нет, не заикаются. Какая там Коломна… Даже Елец, основанный Юрием Рязанским и теперь принадлежащий не Московской, а и вовсе Липецкой губернии, даже село Дубки, которое буквально в двух километрах от границы с Рязанской областью, бывшее когда-то городом Дубок в составе Рязанского княжества, не отдают. Нечего и говорить о Коломне и Зарайске.

Между прочим, есть в Спасской церкви Вознесения Христова, что на городском кладбище, деревянная скульптура Николы Зарайского. Не из Зарайска, а из села Исады, что на противоположном берегу Оки. Не дай бог про нее узнают в Зарайске…

12

В те далекие времена почти все рязанские грибы были с глазами. Мало того – с разноцветными. Палеомикологи пишут в статьях, что в Средние века рязанские грибы могли быть и с зелеными, и с серыми, и даже с голубыми глазами. Сейчас из-за плохой экологии нередки случаи, когда один или оба глаза на грибе закрыты бельмами, а то и вовсе их нет. В тех же случаях, когда удается найти гриб с глазами, то они, как правило, карие, разных оттенков – под цвет шляпки. Да и те смотрят не мигая, а раньше срезанные грибы еще часа три как минимум подмигивали.

13

И так прямо строили, строили и строили полтораста лет и даже чуть больше, пока, уже на излете советской власти в восьмидесятых, все равно не сбились на кривые улочки, перегороженные домами как бог на душу положит. Отчего-то не любим мы ничего прямого, а любим загогулины. Не в одном, между прочим, Спасске я такое видел. Тут, конечно, хорошо бы теории подпустить, почему так и отчего, но… нет. Это пусть теоретики размышляют. Я все же склонен думать, что городской архитектор где-нибудь в Н-ске или в М-ске, если подойти к нему с правильной стороны да не с пустыми руками… может подписать… да все, что нужно подписать, то и подпишет. Еще и печать поставит.

14

Пройдет ровно сто тридцать два года, и в тридцать седьмом году потомок помещика Стерлигова Иван Дмитриевич Стерлигов, человек крайне неуравновешенный, шизофренического даже склада характера, сообщит куда надо о том, что в Рязанском краеведческом музее созрел «эсеро-террористический заговор». Двадцать пять человек отправятся по его доносу в лагеря. Впрочем, и он сам, как «чистосердечно» во всем признавшийся, попадет в ту же мясорубку. Среди тех, кто отправился из-за Стерлигова на десять лет на Колыму, а потом еще на пять лет в ссылку в Красноярском крае, был Георгий Карлович Вагнер – искусствовед, выдающийся специалист по древнерусской архитектуре, именем которого и назван Спасский историко-археологический музей. Георгий Карлович родился в Спасске-Рязанском и детство провел в имении дедушки, в Спасском уезде. О «заговоре» и о том, какую роль в нем сыграл Стерлигов, я узнал из воспоминаний Вагнера, которые он написал уже тогда, когда можно было об этом вспоминать – в девяносто втором году. Частью эти воспоминания были опубликованы в нью-йоркском «Новом журнале», частью в «Московском курьере». Печатались они и в спасской газете «Знамя». Та часть, в которой описывается детство Георгия Карловича, проведенное в селе Исады возле Спасска в имении дедушки, вызвала, мягко говоря, неоднозначный отклик среди его земляков. Вот что пишет по этому поводу сам Вагнер: «…хочу сказать, что публикация моих детских воспоминаний о „земном рае“ у дедушки в Исадах, доброжелательно встреченная в центральной прессе („Русский курьер“), подверглась неприязни со стороны некоторых читателей моего родного города Спасска. Основание: как это человек, родители которого жили „не своим трудом“, мог предложить газете свои воспоминания? Читатель настоящих воспоминаний, вероятно, догадается, с чьей стороны была выражена классовая неприязнь. Увы, дух большевизма в провинции очень силен»[*]. С тех пор прошло почти четверть века, а дух большевизма все никак не ослабнет. И не только в провинции.

15

Под афишей на полу стоят три швейные машинки «Зингер». Швейные машинки «Зингер» для наших провинциальных музеев – все равно что бивни мамонтов. Без них не обходится почти ни одна экспозиция. Одна из музейных швейных машинок до недавнего времени была на ходу, и на ней даже подшивали все музейные шторы до тех пор, пока какой-то посетитель не украл из нее челнок.

16

Спасский уездный комитет бедноты в ноябре восемнадцатого телеграфировал Ленину: «Сознавая всю важность и ответственность дела организации городской бедноты по снабжению хлебом и предметами первой необходимости, а также сельскохозяйственными орудиями, бдительно стоит на страже трудящихся масс и неукоснительно проводит в жизнь все правила по созданию новой жизни. Убирая с пути капитал и приспешников его по всем правилам искусства Советской власти, комитет глубоко верит, что дорогие вожди Российской революции в лице Вашем доведут дело до желательных результатов, опираясь на силу комбедов и Красной Армии…» Вот оно – самое важное из всех искусств cоветской власти, а вовсе не кино с цирком, про которые нам так долго рассказывали.

17

В музее я только сфотографировал портрет, а дома стал внимательно рассматривать фотографию, чтобы определить какие награды были у Федорова. Довольно легко определил, чем он был награжден. Смутило меня только то, что одна из медалей «За усердие» была на голубой ленте, а вторая – на красной. Стал я искать, на какой ленте она должна быть, и выяснил, что лента должна быть бело-красной – в точности такой же, как на ордене Святого Станислава. Наверняка писал художник этот портрет по черно-белой фотографии, и голубая лента между двумя красными показалась ему красивее, чем все три красные. Написал я о своих сомнениях директору музея, и она мне ответила, что так оно и было. В девяностом году приехал из Москвы художник, которому власти велели написать картины прекрасной советской действительности, портреты передовиков производства, а заодно и на исторические темы. Он и написал одним махом два десятка картин. Где уж тут было ему выяснять, какого цвета ленты на медалях.

18

Из того драгоценного, что было вывезено из дворянских усадеб и на что не позарилась Рязань, остался в музее огромный, трехметровой высоты, дубовый книжный шкаф из имения Луниных. Стоит он в комнатке, где работают сотрудники музея, и забит до самого верха краеведческими и другими книжками. Даже и глаза закрывать не надо, чтобы представить, как маленький Миша Лунин привставал на цыпочки или залезал на стул, чтобы взять книгу или альбом из отцовского шкафа.

19

«Плавучки» причаливали к пристани. Была в Спасске красивая нарядная деревянная пристань. Дебаркадер, как сказали бы речники. Долго была, а потом… сплыла. Уже когда появились губернаторы, какой-то из них утащил ее к себе в имение. И то сказать – не причаливать же ему свою яхту просто к берегу или к сколоченным из досок мосткам.

20

А я-то уж предвкушал, как буду иронически сравнивать его с московским рестораном при гостинице «Метрополь», в котором, между нами говоря, ни разу и не был.

21

Удивительное меню было в этой пиццерии. Пицца с копченым салом, пицца «Кальцоне-Аль-Верде» со шпротами и крабовыми палочками, пицца «А ля рус» с картошкой, мясом и зеленью. Удивительно, что не с винегретом или оливье. Сама пицца – обычный открытый пирог с картошкой, курицей, сыром и укропом. Очень сытная, надо сказать. Если заплатить еще десять рублей, то тебе дадут коробочку, чтобы ты мог унести остатки домой и покормить жену или кошку.

22

Славяне пили много. Не потому что любили выпить, совсем наоборот, а потому что носили длинные усы, по которым все время текло, а в рот не попадало. Приходилось пить раза в три или даже в четыре больше против обычной нормы, чтобы хоть немного опьянеть.

23

Сначала эта речка называлась Вослебедью, потом Вослебой, потом Вослебкой, а теперь и вовсе ее называют Жабкой.

24

Между прочим, это все нисколько не выдуманная история – стрельцы и посадские люди о результатах «винных выемок» доложили воеводе пятнадцатого мая 1688 года, и весь их доклад был аккуратно записан. Каким-нибудь четвертым подьячим. Может быть, даже тем, который на первых трех и…

25

Увы, дубовые леса с тех пор так и не выросли. И сосновые тоже. Зато в скопинском краеведческом музее есть прижизненная гипсовая маска Петра Великого, снятая Бартоломео Растрелли. Образца 1723 года. Страшная, как говорят, редкость. Уж и не знаю, как она попала в музей[*]. Может, Петр Алексеевич подарил ее скопинцам взамен лесов, чтобы сильно они не расстраивались, а может, и наоборот, в том же смысле, в котором Гоголь писал в известной своей поэме: «…капитан-исправник, хоть и сам и не езди, а пошли только на место себя один картуз…» А тут не картуз, а целая прижизненная маска. Тут и буян испугается, а уж законопослушные обыватели и вовсе… Раньше эта маска находилась в скопинской городской управе. Теперь-то все больше фотографии в кабинетах у начальства принято вешать. Толку от этих фотографий, хоть бы и цветных…

26

Именно так она и называлась. Честнее названия и не придумаешь.

27

О сыне Дубовицкого долго рассказывать нечего – за три года до войны с французами он вышел в отставку «за ранами полковником, с мундиром и пенсионом полного жалованья», но, как только Наполеон со своим войском перешел русскую границу, вступил в Рязанское дворянское ополчение и командовал егерским полком, с которым дошел до Парижа, вернулся, был чиновником для особых поручений при рязанском генерал-губернаторе, окончательно вышел в отставку и от скуки перевел французский роман «Маска, или Приключения графа Д…».

Другое дело родной племянник Сергея Николаевича – Александр Петрович, линия жизни которого была куда как извилистее. В 1809 году он был отправлен в отставку в чине подполковника, вернулся в родовое имение в Скопинском уезде и, вместо того чтобы проживать немалое состояние, травить зайцев борзыми, заставлять дворовых девок перед сном чесать себе пятки и таскать за бороду бурмистра, создал религиозную секту «Истинные внутренние поклонники Христа». Эти самые внутренние поклонники терпеть не могли, когда их путали с внешними, и сами себя называли себя духовными скопцами[*]. Завлек Александр Петрович в свою секту какого-то штабс-капитана, потом солдата, потом крестьян из разных сел Скопинского уезда, потом… на него, понятное дело, донесли. Сначала рязанскому архиепископу, а потом и самому императору. Александр Петрович помчался в Петербург оправдываться, но там его уже ждали и по приказу графа Аракчеева арестовали. После долгих разбирательств отправили в «Кирило-Белозерский монастырь на покаяние и на испытание на срок, который духовное начальство признает за благо». Высокое духовное начальство признало за благо много лет переводить его из монастыря в монастырь под надзор духовного начальства помельче. Видимо, с покаянием у Александра Петровича все обстояло не так хорошо, как хотелось начальству. В конце концов уже состарившийся, но не оставивший своих убеждений Дубовицкий был отдан на поруки сыну и тихо, незаметно жил у него в Петербурге почти до самой смерти.

Секта, которую основал Александр Петрович, после его ареста не только не распалась, но стала еще многочисленнее. Духовные скопцы, несмотря на преследования властей, сохранились в уезде и в Скопине и через двадцать лет после смерти основателя секты. Мельников-Печерский в романе «На горах» вывел отца и сына Дубовицких под фамилией Луповицкие. Ну а кроме романа остались нам портреты Петра Николаевича и Александра Петровича Дубовицких кисти Боровиковского, который вместе с ними состоял в секте «Братья во Христе» еще в Петербурге, задолго до всех событий в Скопинском уезде. Александр Петрович на портрете молод, хорош собой, волосы завиты, белый жилет, кружевное жабо, шейный платок завязан на затейливый бантик, и только глаза выдают… Впрочем, это только кажется. Ничего и никого они не выдают и не выдали. Ни тогда, ни после.

28

Хоть и неловко говорить, но местные дворяне в войну двенадцатого года пожертвовали на ополчение всего шестьсот рублей и… предпочли, в массе своей, уклониться от участия в боевых действиях. Кто-то уехал в другие губернии, а кто-то и просто исчез на время войны. Пусть эти сведения будут в примечаниях. Авось их не все прочтут.

29

Вообще жители небольших уездных городков любили, когда мимо них проезжал Александр Благословенный. Человек он был тихий, деликатный – откушает чаю или кофею со сливками в доме самого именитого купца, поговорит с его женой, подарит ей бриллиантовый перстень, отстоит обедню и дальше покатит. Еще и ручкой из коляски помашет. Чтобы сказать народу: мол, денег нет, а вы тут держитесь – этого у него и в заводе не было. Хоть рубль на водку, но давал всегда. Бывало, что и золотой. Жители тотчас же после того, как разогнутся после прощальных поклонов государю и пыль от его коляски осядет, убранный к его приезду мусор вытащат, снова по улицам раскидают, подпертые заборы повалят, в осушенные перед приездом лужи воды нальют, грязи набросают, свиней туда запустят, чтобы валялись, и живут себе как жили. Это вам не приезд Петра Алексеевича, после которого можно было и бороды лишиться, и кулаком в рыло, и батогами, и в Сибирь, и на войну со шведами простым матросом или даже каким-нибудь грот-брам-стень-стакселем пойти.

30

Историю о купеческих нарядах я вычитал в одной краеведческой книжке о Скопине. Как она туда попала, не знаю. Может, сохранились письма скопинских обывателей, в которых был описан весь этот скандал с переодеванием в московскую одежду, или в альбоме какой-нибудь чувствительной купеческой девицы… еще и с рисунками… Конечно, было бы куда полезнее занести в этот альбом статистические данные о развитии в городе торговли и промышленности, вместо того чтобы описывать всякую ерунду, а тем более ее иллюстрировать, но…

31

Нашел я в сети фотографию Ивана Гавриловича. Увы, отвратительного качества. Видимо, уже последних, сибирских времен. Шапка-«пирожок» на голове, папироска в зубах, ухо правое торчит, но глаза, но усы, но глаза… выдают в нем такого… Как хотите, но достаточно одного взгляда на это лицо, чтобы на всякий случай перепрятать деньги поглубже, в самый потайной карман и немедля его зашить.

32

В сети, конечно, все можно найти. Нашел я и про механическую толчею. Оказывается, ею толкли предварительно высушенную дубовую кору, которой потом перекладывали слои кожи при дублении в чанах. Я же предупреждал – ничего интересного.

33

Скопинский пехотный полк был сформирован в Скопине, но квартировал на Украине. Красивых подвигов за ним не числилось. В историю он вошел только тем, что первым попал под немецкую газовую атаку.

34

Увы, и следа не осталось от того Суздаля. Своими руками его уничтожили.

35

В электротеатре «Луч» в августе пятнадцатого года показывали «Лучший боевик русской серии „Чайка“». Сильная бытовая драма в четырех частях с участием лучших артистов И. И. Мозжухина и Л. Д. Рындиной. Первая часть – «Две чайки». Вторая часть – «Сердце счастья просит». Третья часть – «Игрушка брошена». Четвертая часть – «Нет жизни без счастья». «Беззаботно и привольно, как чайке прелестной, живется красавице Вере в родном гнездышке. Ее любит молодой рыбак на радость и счастье старика отца. Солнце ласкает ее. Любовь и природа дают ей счастье. Однажды встречает Вера молодого охотника Бельского… Он скучает в имении своей тетки Рюлиной, куда он приехал поправить свое здоровье и материальные дела… От безделья он развлекается охотой… Встретив хорошенькую рыбачку, столичный сердцеед постарался не терять времени… и эта встреча оказалась роковой для Веры… Судьбе было угодно еще раз столкнуть их. Однажды, проводив своих рыбаков на ночную ловлю, она нашла Бельского в лесу, с вывихнутой ногой. Она помогла ему встать, довела до своей избы… Ее юное сердце забилось сильнее, и она полюбила его всем своим существом… Еще несколько встреч и ласк скучающего повесы, и заботы, жених, честь и дом… Все, все отдала она ему, слепая в своем чувстве, она не замечает, что он, шутя и играя, развлекается ею… Но вот приехала Лида – кузина Бельского… И Вера забыта… Новый флирт отвлек его навсегда от бедной рыбачки. И она, совладав со своим чувством, пробирается в барский сад, где украдкой следит за Бельским и Лидой… Убедившись в его коварстве и боясь быть замеченной счастливыми влюбленными, она прячется в старую беседку… К этой же беседке направились и Бельский с Лидой, для стрельбы в цель… И первый выстрел Бельского покончил навсегда жизнь бедной чайки». О, эти провинциальные дореволюционные кинотеатры, которые так любили показывать в своих фильмах советские режиссеры! Непременный тапер, играющий на расстроенном вконец, дребезжащем пианино, заплеванный подсолнечной шелухой пол, чувствительные дамы, прижимающие батистовые платочки к глазам в самые трагические моменты фильмы, невоспитанные мальчишки из простонародья, свистящие и на чем свет стоит ругающие киномеханика, оглушительный в темноте шорох чьих-то юбок в заднем ряду и шепот «Подпоручик, прекратите немедленно! Вы что себе…».

36

Театральная жизнь в городе бурлила. Скопинский литературно-драматический кружок в зале скопинского благородного собрания ставил то драматический этюд «Вечность в мгновении», то водевиль «Простушка и воспитанная», то пьесу «Склеп» из репертуара московского театра Корфа. И непременно после спектаклей танцы, играет оркестр Зарайского пехотного полка, бой конфетти и фейерверк. В июле двенадцатого года на благотворительном детском празднике представили сцены из «Русалки» и «Бориса Годунова», басни в лицах «Стрекоза и муравей», «Две собаки», «Любопытный», «Кот и повар». После басен представляли живые картины – «Цыганский табор» и «Апофеоз». Живые картины сопровождал оркестр балалаечников. Вы только представьте себе на мгновение – скопинский апофеоз в сопровождении оркестра балалаечников… К примеру, апофеоз Наполеона, в котором роль императора исполняет скопинский исправник или квартальный надзиратель с толстыми, как сосиски, закрученными вверх усами. Или апофеоз квартального надзирателя при получении им должности частного пристава… Все исчезло, все. Остались только хрупкие пожелтевшие театральные афиши в краеведческом музее, с которых я списывал названия пьес, цены на билеты и все эти подробности про то, что будет запущен воздушный шар, устроен фейерверк и что учащимся будут продавать билеты только в том случае, если они придут в форме.

37

Потерялась она, когда новые хозяева здания облицевали его пластиковым сайдингом. Вообще надо сказать, что исторический центр города выглядит, мягко говоря, не очень. Где старинные кирпичные здания обшили сайдингом, где просто давно не штукатурили и все стоит облупленное, где между купеческими особняками втиснуты особняки новых хозяев жизни… И глупо спрашивать, почему так. Понятно почему – денег нет, денег нет, денег нет. Или они были, но срочно надо было истратить их на что-то другое. Куда более важное, чем отвалившаяся штукатурка со здания реального училища. А сохранились бы все церкви, которые успели разрушить в советские времена? Представляете, какой огромной суммы не хватало бы сейчас на их реставрацию? Какие бы сейчас начались крики о том, что гибнет рязанский Суздаль? Так что… Зато тихо. Провинция. Не то чтобы глухая, но туговатая на ухо.

38

Я бы и теперь думал, что наша ваза была из богемского стекла, кабы не увидел точно такую же на фотографии в одной краеведческой книжке про Скопин.

39

В окрестностях Пронска довольно много болотной руды. Ее так много, что в некоторых местных ручьях и речушках вода рыжая от содержащихся в ней окислов железа. У четырех рек даже есть притоки с однотипным названием Ржавец.

40

Не знаю, почему Коротопол. Быть может, потому, что у его одежды полы были короткие и вечно из-под ферязи торчал кафтан. Или из-под епанчи охабень. Короче говоря, неприлично он смотрелся.

41

Пусть к теме моего рассказа о Пронске это и не имеет отношения, но интересно: кто надоумил товарищество «Эйнем» в 1908 году дать шоколаду и какао-порошку названия «Золотой ярлык» и «Серебряный ярлык»? Думаю, ордынцам такая шутка понравилась бы, а вот насчет русских князей не уверен. Они бы такой шоколад и в рот не взяли.

42

В книге И. Н. Юхиной «Пронская земля» я вычитал, что «При дворе пронских князей ведется летописание: исследователям известно о существовании „Летописца Пронского“». Смутил меня оборот «исследователям известно о существовании», и стал я искать в сети упоминания об этой летописи. И нашел. В коллективной монографии «В поисках истины: ученый и его школа» написано, что «Пронский летописец» упомянут в каталоге рукописей из библиотеки Александра Ивановича Сулакадзева – известного в девятнадцатом веке фальсификатора древних рукописей (того самого, который придумал красивую историю о никогда не существовавшем первом русском воздухоплавателе Крякутном). Сулакадзев даже приписал, что «Пронский летописец» содержал в себе 172 листа. Понятное дело, что в руках «Пронского летописца» никто никогда не держал. С другой стороны – пусть хотя бы так, в каталоге Сулакадзева, чем вообще никак.

43

Род пронских князей угас в Москве в середине семнадцатого века.

44

Полулавкой она называлась не потому, что в ней сиделец был не муж, но мальчик, и не потому, что торговали в ней только по четным дням, и не потому, что обсчитывали лишь каждого второго. Вовсе нет. И торговали каждый день, и обсчитывали всех подряд. Просто лавки были длиной в две сажени, а полулавки в одну. То есть двухметровые.

45

Взял я сто пятьдесят миллионов иголок одной фабрики и прибавил к ним семьдесят пять миллионов иголок другой – и получилось у меня, что на каждого жителя Российской империи в 1857 году приходилось почти по три швейные иголки из Пронского уезда. Стало мне интересно – сколько же иголок сейчас приходится на каждого жителя Российской Федерации? Искал я, искал и наткнулся на статью, в которой рассказывается о маленьком заводике по производству иголок в поселке Арти в Свердловской области. Оказалось, что этот заводик в нашей стране единственный. Больше швейные иглы не выпускает у нас никто. Его во время войны эвакуировали из Подольска – он и прижился на Урале. Оборудование у него старое, полувековой давности, но все же работает. Выпускает этот завод размером с два или три школьных кабинета труда десять миллионов игл в год. Пишут, что эти иглы занимают около пятнадцати процентов российского рынка игл. Еще десять процентов продают у нас немцы, а остальные семьдесят пять процентов выпускает страна, которая выпускает все на свете. У нее иглы хоть и хуже качеством, но зато дешевле в пять раз. Издать указ, в котором было бы написано: «…а продавать иглы во всем Российском государстве те, которые делаются на заводах Российских купецких людей…», наверное, можно, но некому. И неизвестно, нужно ли. Получается, что на каждого из нас приходится вместе с китайскими и немецкими иголками примерно по половине иголки. Тут, правда, есть одна тонкость. Дело в том, что проволоку для наших российских иголок… привозят, как и триста лет назад, из Англии. Правда, по другой причине. Необходимую для производства иголок сталь после года экспериментов сварили в Белорецке. Сварили и сказали, что меньше вагона им смысла делать ее нет. Покупаете сразу вагон – тогда варим, но меньше вагона никак. В советское время в Белорецке тоже варили такую сталь, но тогда и речи не было, чтобы… Не было и все. Варили молча, потому что план, приказ и прогрессивка. (Правда, тогда выпускали триста миллионов игл в год.) Купить вагон дорогой стали заводик в Артях не может. Он может купить немножко, понаделать иголок, продать их и снова купить немножко стали. На таких условиях, чтобы купить немножко, чтобы проволока отличного качества, чтобы не по грабительской цене… согласны только английские капиталистические акулы.

46

Представляю, как они приезжали на побывку в имения к родителям в родной Пронский уезд, как облачались к обеду, с приглашенными по такому случаю соседями, в парадные мундиры со сверкающими эполетами и орденами, как ловко щелкали каблуками представляясь дамам, как, уже за кофе с наливками, пуская густые клубы дыма из трубок, говорили громовым адмиральским голосом: «А вот ежели корабль лежит бейдевинд правым галсом под всеми парусами и надо сделать через фордевинд. Как надо командовать? А вот как: свистать всех наверх, поворот через фордевинд!», как сладко вздрагивали при этом не только уездные барышни, но даже их мамаши…

47

Слободы тогда считались отдельными населенными пунктами.

48

Мичурин во время своей недолгой учебы в гимназии снимал комнату у пронской мещанки Пелагеи Ильиничны Чмутовой. Бабка Пелагея очень мучилась, когда у нее распухали колени. Ваня, видя ее страдания, сжалился над ней и после нескольких неудачных экспериментов с черенками и подвоем смог привить ей копулировкой к обеим голеням корни лопухов. Конечно, это было не очень удобно, поскольку Пелагее Ильиничне приходилось держать юбку чуть-чуть поверх колен, чтобы не препятствовать фотосинтезу в листьях лопуха, и часто вымачивать ступни в тазу с разведенным теплым куриным пометом, но оно того стоило. Буквально через месяц после прививки колени совершенно перестали распухать даже к дождю, и бабка не ходила, а просто летала. Ивану, которого Пелагея Ильинична теперь уважительно называла Иваном Владимировичем, она снизила плату за комнату почти вдвое и даже стала его кормить бесплатными обедами. Да что там обеды… Ведь Пелагее было едва за сорок, и она, пробегая мимо жильца из комнат в кухню, так порой на него взглядывала и так приподнимала юбку над коленями…

49

Пронские купцы и промышленники добились своего – ни паровозов, ни пассажиров, ни конкуренции, ни товаров, ничего. Только телеги, только лошади, только навоз. Никакого угля и машинного масла.

50

При этом в уезде один врач приходился на сорок восемь тысяч человек, а одна церковь – на две тысячи.

51

Да, не «Пронский летописец», но ведь того и не существовало вовсе.

52

Пусть к истории Пронска это отношения и не имеет, но все же. В музее мне показали выставку детских и семейных поделок, принесенных на конкурс, устроенный местным батюшкой. Более всего мне запомнились прекрасной работы церкви и часовни из тонких раскрашенных макарон, а от пасхального яйца, сделанного из макаронных бантиков и выкрашенного золотистой краской, просто глаз не оторвать.

53

Основали город на Голубой горе. Так ее называют из-за того, что в мае, в пору цветения незабудок, она издалека кажется голубоватой. Вернее, казалась. Теперь на ней незабудок мало, но от такого красивого названия отказываться жалко.

54

Одно из этих городищ расположено в Михайловском районе неподалеку от села Ижеславль. Во времена нашествия Батыя на этом месте существовал город Ижеславец, о разорении которого татаро-монголами упоминается в «Повести о разорении Рязани Батыем». Местные жители верят, что часть города, в которой стояла церковь, татары не успели взять штурмом – она вместе с последними защитниками ушла на дно Прони. Тогда Проня была глубокой и судоходной. Сейчас, может, ничего не получилось бы, а тогда… С тех самых пор в Великий пост и на Пасху слышен со дна Прони колокольный звон. Ну, может, жители и не верят, но рассказывают проезжающим и местным краеведам, которые пишут об этом в своих книжках. Осталось только оперу написать про этот рязанский град Китеж.

55

Проня – тихая и мелкая речка, которая точно специально здесь протекает для шумного купания детей, стирки белья, тихого катания на лодках с девушками и для того, чтобы наш брат мог сказать жене, теще и собаке, что завтра рано утром он идет на рыбалку и чтобы к обеду его не ждали. Одни краеведы утверждают, что название реки произошло от языческого бога славян Проно, которого отождествляют с Перуном, а другие говорят, что Проня – это всего лишь уменьшительно-ласкательное от имени Прохор. Наверное, в незапамятные времена река была бурной и стремительной и уважительно звалась Прохором, а потом, когда утихла, обмелела и заросла по берегам камышом… Сами выбирайте ту версию, которая вам больше нравится.

56

Если уж совсем быть точным, то основание города могло быть связано не со строительством заново, а с капитальным ремонтом или модернизацией уже существующих стен и башен. Приехали Воротынский с Головиным, приказали стены нарастить, сделать их толще, расставить по ним пушки, выстроить новую церковь, найти икону и назвать город Михайловом, но… мы не будем придерживаться такой версии. Уж больно она прозаическая.

57

Да и как его восстанавливать, если земля под руинами школы принадлежит частному владельцу. Кто и как умудрился продать большой участок земли в центре города частному лицу, я так и не смог узнать. Узнал только, что городская администрация регулярно обещает землю эту выкупить и начать восстанавливать соборную церковь. Обещанного, как известно, ждут не один год и даже не два.

58

Обороняли крепость площадью в два футбольных поля. Не пятачок, конечно, но и не рубль. Даже не полтинник.

59

Правду говоря, авторство Баженова – лишь одна из наиболее вероятных версий. Архитектором могли быть и Кваренги, и Фельтен, и Казаков.

60

Надо сказать, что михайловские помещики понимали, что живут на бочке с порохом, и потому содержали личную охрану из чеченцев, дагестанцев и черкесов, которых они набирали из ссыльных уголовников – большей частью тех, кто попал у себя дома на Кавказе под суд за воровство, разбой или кровную месть. Крестьяне испытывали к этим людям, мягко говоря, неприязнь и хотели насильственным путем уменьшить их количество, но удавалось это им плохо, поскольку дети гор всегда были вооружены и по одному не ходили.

61

Шутки шутками, а до семнадцатого года в Михайлове была улица Миллионная. Как в Москве или как в Санкт-Петербурге. Тогда улицы просто так не называли.

62

Если честно, то в Балахне кружевницы используют до трехсот пар коклюшек. Это уже и не ноктюрн, а концерт для фортепиано с оркестром, но… все равно цветные кружева есть только в Михайлове. В Балахне они однотонные.

63

Самое удивительное, что в соседнем Пронском уезде тоже были бродячие артели валяльщиков. Впрочем, может быть, они валяли валенки с галошами и таким образом занимали свою особенную нишу на рынке валенок, не пересекаясь с тверскими валяльщиками.

64

А может, добровольцам просто хотелось покрасоваться в сверкающих медных касках с брандспойтами наперевес, промчаться, как ветер, по сонным михайловским улицам, пугая кур, индюков и зазевавшихся барышень, и трубить, трубить в серебряный рожок сигнал пожарной тревоги.

65

Настольная модель этого поезда, собранная в шестьдесят девятом году членами кружка художественного моделирования михайловской школы-интерната, теперь украшает собой городской исторический музей. Все там сделано на совесть, и даже можно прочесть надпись «Да здравствует пожар мировой революции» на командирском вагоне. Жаль только, что нет фигурки Калинина. Пусть бы крошечной, пусть бы из какого-нибудь желудя в кепке с ошкуренным обломком спички, изображающим палку, с которой ходил председатель ВЦИК.

66

Писал я этот очерк и думал, что михайловские крестьяне, как и все тогдашние крестьяне, сначала с удовольствием громили помещичьи усадьбы, радостно приветствовали большевиков, разгоняли земские управы, разрушали церкви… а через год-полтора сопротивлялись продразверстке, поднимали восстания, убивали большевиков и ненавидели советскую власть. К чему я пишу об этих давно известных фактах? А вот к чему. В процессе написания этого очерка я пользовался книгой михайловского краеведа Юрия Бучнева «Сказание о земле Михайловской». Судя по страницам, описывающим установление советской власти в Михайлове, любил он ее беззаветно. Через два десятка страниц, когда речь пошла о продразверстке, о раскулачивании, о репрессиях, об уничтоженных храмах, Юрий Васильевич сделал поворот на сто восемьдесят градусов и стал любимую власть ругательски ругать. Был бы он жив… все равно не стал бы спрашивать у него почему. Умом, как известно, Россию не понять. Даже задним.

67

Цит. по: Бучнев Ю. Сказание о земле Михайловской. Рязань: Изд-во Ряз. обл. тип., 2008. С. 140–141.

68

Михайлов освободили вторым. Скопин – на восемь дней раньше, в ходе оборонительных боев, а Михайлов – первым в ходе общего наступления, которое началось пятого декабря. Не то чтобы скопинцы и михайловцы поссорились из-за того, чей город освободили первым, но отношения между ними…

Константин Симонов, бывший в тех местах как раз седьмого декабря, писал: «…Михайлов был первым городом, взятым на этом направлении десятой армией генерала Голикова… Никогда не забуду этого радостного чувства, с которым я въезжал в Михайлов. Этот город, таким, каким он был в то утро, стал для меня первым явным свидетелем разгрома немцев. Маленький городок был буквально забит машинами, танками и броневиками, целыми и изуродованными. Грузовики, штабные машины, автобусы стояли в каждом дворе. Мотоциклы и велосипеды валялись сотнями. У дорог и в снежных полях вокруг города торчали десятки брошенных орудий. А машин, пожалуй, было не менее тысячи. Город был сильно разбит артиллерией, многие дома сожжены или разрушены бомбами. Михайлов, как нам сказали, был обойден с двух сторон и взят в жестоком бою. Именно этим объяснялось большое количество брошенной немецкой техники». Это Симонов писал в «Записках молодого человека». А вот отрывок из «Живых и мертвых»: «…Городок был маленький, в мирное время, услышав его название, наверное, переспрашивали и вспоминали: где это? Не то под Москвой, не то на Волге… Но сейчас, в начале декабря сорок первого года, его имя гремело, как музыка. Город, отбитый у немцев! К этому еще не привыкли. Его взяли после короткого ночного боя два полка… Городок и его окрестности были забиты брошенными немецкими машинами».

69

Вообще, в Михайлове и районе не так уж много достопримечательностей. (Конечно, можно и пионерские организации, сохранившиеся в нескольких сельских школах Михайловского района, назвать достопримечательностями, но… Вот если бы стрельцы еще жили в Стрелецкой слободе… Куда там – не только стрельцов, но и слободы-то не осталось.) Местные краеведы даже их, грешным делом, выдумывают. Один из основателей Михайловского исторического музея Ю. В. Бучнев в своей книжке пишет о котлетах, которые, по его словам, изобрел крепостной повар графа Строганова и которые до самой революции подавали в Московском купеческом клубе под фирменным названием «котлеты по-михайловски». Бешеной пользовались популярностью. От этих котлет, как утверждает краевед, и пошли киевские котлеты, которые к Киеву никакого отношения не имеют. Ну написал бы, что не имеют и остановился, но Юрий Васильевич продолжает: «Подавая котлеты, приготовленные по михайловской технологии, правительственной делегации во главе с Хрущевым в 1948 году, повара киевского ресторана назвали их „котлетами по-киевски“… Эти добрые и не совсем добрые хлопцы с Украины потихонечку, как сегодня наш российский газ, – приворовывали еще и вкусное». Стал я сомневаться в том, что киевские котлеты имеют рязанское происхождение. Стал искать и нашел не у кого-нибудь, а у Вильяма Похлебкина вот такую цитату: «Единственным реликтом, „памятником“ и кулинарным достижением „новорусского“ ресторана остались в истории „ново-михайловские котлеты“, названные так по имени Михайловского дворца, расположенного поблизости». Понятное дело, что петербургские краеведы вряд ли прочтут книгу Бучнева и станут уличать автора в том, что он, мягко говоря, написал неправду, но ведь у этой книги был рецензент – профессор Акульшин, заведующий кафедрой отечественной истории Рязанского педагогического университета. И консультант был. Хоть и не доктор исторических наук, как Акульшин, но все же кандидат. Тоже не случайный прохожий, а заведующий кафедрой истории Рязанского института культуры по фамилии Чекурин. Юрия Васильевича Бучнева, увы, уже нет на этом свете. Ему даже не написать письмо, которое начинается с трех всем известных русских слов и одного восклицательного знака.

70

Городище называют Жокинским по названию села Жокино, которое ближе других сел к нему расположено.

71

Умели тогда писать челобитные – и «животы твои», и «у тебя в городе». Теперь написали бы «животы наши» и «у нас в городе» – и получили бы ничего не значащую отписку, а то и по шапке от тех разбойников, на которых жаловались. Вроде бы и разница лишь в местоимении, а результат от челобитных тогдашних и нынешних совершенно разный.

72

У сотника Панова был помощник – вятский посадский человек Путило Рязанцев, которому удалось избежать казни. В 1613 году Рязанцев был избран вятчанами делегатом на земский собор. Его подпись стояла под решением об избрании Михаила Романова на царство. В разных источниках о Путиле Рязанцеве сказано по-разному – то он житель Вятки, посланный князем Ухтомским вместе с Захаром Пановым организовывать оборону Котельнича, то котельничанин. Поскольку мы говорим о Котельниче, то пусть будет котельничанином. Тем более что он подписывал бумагу об избрании первого Романова на царство.

73

Рыба в те далекие времена в Вятке была. Ловили и стерлядь, и осетра, и белугу, а уж щук, судаков и окуней было бессчетно. Тут бы надо добавить, что теперь от былого разнообразия… ан нет. С тех пор как промышленность наша большей частью легла и не встает, рыбы в Вятке и Моломе стало куда больше, чем в советские времена. Местные жители мне рассказывали, что есть и стерлядь, и осетр, а уж щук, судаков и окуней… Сами-то они, конечно, ни стерлядей, ни осетров не ловят, поскольку запрещено, но видели, как другие рассказывали про третьих, что те наловили стерлядок… Кстати, о советских временах. В начале шестидесятых местная рыболовецкая артель выловила неводом белугу весом сто двадцать килограммов и длиной два с половиной метра. Не успели рыбаки… Ничего не успели. Кто-то куда-то сообщил, мгновенно нагрянула рыбинспекция, оштрафовала артель на тридцать рублей, белугу конфисковала и отдала на съедение в городской туберкулезный диспансер. Может, конечно, и не отдала, но в предании говорится о туберкулезном диспансере.

74

Почти четыреста лет прошло с тех пор. Насчет принадлежащих москвичам лугов и полей вокруг Котельнича ничего сказать не могу, а вот что касается заводов и фабрик… Для того чтобы это узнать, нет нужды устраивать специальный розыск. Достаточно лишь спросить аборигена, кому принадлежит… и он, даже не дослушав, с уверенностью ответит – все скупили москвичи. Такой же ответ вы получите, если спросите жителя Гороховца или Мурома, Галича или Кинешмы, Углича или… Да где угодно спросите. И нельзя сказать, что аборигены кругом ошибаются…

75

Что касается планировки, то она более всего похожа на планировку Нью-Йорка. Вытянутые вдоль Вятки улицы Котельнича пересекают поперечные. Продольные улицы местные жители называли по номерам – Первая, Вторая, Третья и Четвертая. В советское время этим котельническим авеню были даны, конечно, урицкие, свердловские, октябрьские и первомайские названия.

76

К концу восемнадцатого века население Котельнича выросло до тысячи человек. Мужчин, правда, было на полторы сотни меньше, чем женщин, зато среди них уже было полтора десятка купцов третьей гильдии с капиталом более тридцати тысяч рублей. Правда, молодых купцов, возрастом до тридцати лет, было всего трое. Все остальные куда старше. Всего в Котельниче проживало 237 семей. Конечно, каждую собаку в городе в то время было знать уже нельзя, но мучительно вспоминать, где ты ее видел, еще можно.

В Котельниче, коль скоро он стал уездным городом, открылись почтовая экспедиция и малое народное училище, в котором училось три десятка учеников. Не бог весть какое событие, но упомянуть о нем стоит, поскольку среди этих тридцати были три первые в Вятской губернии девочки – купеческая дочь Александра Глушкова, дочь чиновника Федосья Щепина и дочь мещанина Анна Глушкова. Какие они были… Была ли Александра непоседливой хохотушкой, Анна – тихой субтильной плаксой, а Федосья – полной, в перетяжках, жующей на уроках тайком от учителя пряник? Задавалась ли купеческая дочь или дочь чиновника ей не давала спуску? Дергали мальчики всех трех за косички или боялись? Кто им чинил перья? Вызывали ли их родителей в школу, если девочки плохо учились? Говорили ли их мужья потом, что толку от этого образования нет ровно никакого… Впрочем, может быть, какая-нибудь Федосья так и не вышла замуж. Не захотела идти за грубого и неотесанного стряпчего казенной палаты или заседателя уездного суда, у которого в передней, куда обыкновенно являются просители, сторожа завели домашних гусей с маленькими гусенками, шныряющими под ногами. Уж как ее родители ни уговаривали, как ни ругали и даже мало не поколотили, а она ни за что. Угрожала им утопиться в Вятке. Они и отступились. Как ни войдут к ней в комнату – она сидит и не вяжет чулки, не вышивает бисером кошелек, а только читает что-нибудь чувствительное вроде «Манон Леско» или «Бедной Лизы» и носом, распухшим от слез, шмыгает. Так всю жизнь в девках и просидела.

77

Сами по себе Котельнич и уезд имели, что называется, задержки в развитии и были одними из самых бедных в Вятской губернии. Не было ни в городе, ни в уезде ни фабрик и заводов, ни местных промыслов. На весь город была одна кузница да в уезде еще шесть. Кроме земледелия и рыболовства похвастаться было нечем. Впрочем, женщины вязали кушаки, а мужчины упражнялись в вязании рыболовных снастей. В огородах выращивали самые обычные овощи вроде лука с капустой, свеклы и чеснока. Садов не было. Да и какие, если честно, в тех северных местах сады. Какие вишни со сливами выдержат сорокаградусные морозы зимой. Все, что можно из пропитания, вещей и орудий труда, старались купить на ярмарках – как на Алексеевской, так и на еженедельных, местных. Часть котельничан и вовсе уходила на заработки в Нижний, Петербург и Астрахань.

78

Котельнич во время ярмарки напоминал советский Крым летом. Обыватели сдавали комнаты, углы и чуланы. За комнату платили от пяти до двадцати рублей на весь период ярмарки, а суточный постой мог обойтись и в пятачок. В 1870 году в Котельниче было 334 дома, и за постой жители города выручили три тысячи рублей. Теперь, в 2017 году, номер в гостинице Котельнича стоит от тысячи до двух тысяч в сутки. Если принять, что нынешний рубль легче рубля 1870 года приблизительно в тысячу триста раз, то пятачок – это всего шестьдесят пять рублей. Определенно это топчан в чулане. Другое дело 20 рублей за двадцать дней. Как раз по тысяче триста нынешних рублей в день. Правда, ярмарки той уж давно в Котельниче нет. То есть ее пытаются возрождать, но… на сдаче комнат приезжим купцам тут не нажиться.

79

Да и как тут не подраться, если бутылка водки стоила всего двугривенный, а вообще за время ярмарки ее выпивалось до девяти тысяч литров на общую сумму три тысячи двести рублей. Горожане за постой всех гостей ярмарки выручали меньше.

80

От трети до половины уменьшались обороты ярмарки, как выяснилось в результате проверки отчетов ярмарочного комитета. В 1882 году на отчете уездного исправника об оборотах ярмарки, предварительно перепроверенном и, скорее всего, предварительно задобренным секретарем губернского статистического комитета, губернатор написал: «Вранье!.. Направить на исправление!» Направили, исправили, и по результатам исправления исправник вынужден был выложить из кармана триста рублей, которые уже считал своими. Только после этого отчет был принят и подписан губернатором.

81

«За исключением небольшого числа чиновников и купцов, все остальное серо, все с бородою, все в лаптях» – так описал Алексеевскую ярмарку в середине девятнадцатого века чиновник для особых поручений при вятском губернаторе Яков Алфеевский.

82

На ярмарке выбирали не только лошадей, но и невест. Конечно, палатки с невестами никакой не было, а просто будущие свекры и особенно свекрови присматривались к девушкам, торгующим с возов и прилавков всякой всячиной. Девушки тоже об этом догадывались и одевались не просто так, а разряжались, что называется, в пух и прах. Заведующая местным палеонтологическим музеем рассказывала мне, что ее прабабушку присмотрела будущая свекровь как раз на ярмарке. Девушка была из зажиточной семьи, у ее родителей была мельница. Оделась она на ярмарку прилично случаю. Одеться прилично случаю значило под верхнюю юбку надеть то ли четыре, то ли пять нижних юбок, да так, чтобы зубчатые их края выглядывали ровно на столько, сколько нужно, чтобы их сосчитать. Чем больше юбок, тем богаче и лучше невеста. Стоит, стало быть, прабабушка заведующей палеонтологическим музеем и чувствует, как за ее спиной кто-то трогает края ее нижних юбок и шепчет… Обернулась она, чтобы со всего размаху… и увидела пожилую женщину, которая улыбнулась смущенно и растворилась в толпе. Через неделю или две после окончания ярмарки пожаловали к родителям прабабушки сваты. Выдали прабабушку за парня из такой же зажиточной семьи, но любила-то она совсем другого, бедного… Было это за несколько лет до семнадцатого года. Потом, когда пришли прабабушкину семью раскулачивать, то кроме лошадей с коровами забрали в колхоз и расписные санки, в которых прабабушку везли венчаться. С того дня как санки забрали, прабабушка в уме-то и повредилась. Не то чтобы совсем, но… Помнила, однако, как лошади, не знавшие, что они колхозные, за недосмотром убегали из колхоза домой. Прибегут к дому, положат морду на забор и смотрят…

83

Если рассказ о Котельниче попытаться уместить в два предложения, то эти два предложения, несомненно, будут двумя поговорками. На местном диалекте они будут звучать так: «В Котельниче три мельничи: водянича, паровича да ветрянича» и «В Вятке – калачи по пятке, в Орлове – по корове, в Котельниче – по мельниче». Если быть до конца честными, то надо сказать, что в соседнем Яранском уезде мельниц было на тысячу с лишним больше, но они с названием города никак не рифмовались, а потому три мельничи в Котельниче и никак иначе.

84

Газета «Вятская речь» в 1912 году писала о происшествии, имевшем место быть на Алексеевской ярмарке: «Саврас-яичник в три вечера просадил в карты около двух тысяч рублей». Не садился бы ты, Саврас, за стол с шулерами…

85

Когда в семнадцатом году началось то, что началось, Колбин вслед за яйцами эмигрировал в Англию, где жил, жил, да и умер, оставив наследство родне, оставшейся в Советском Союзе. В музее мне рассказывали, что из завещанных Колбиным фунтов стерлингов родственники, конечно, не увидели ни копеечки, но власти выдали им валютные чеки из «Березки», которые они ездили отоваривать в столицу и о которых весь Котельнич говорил еще очень долго. Не один Колбин после семнадцатого года оказался в Англии. Туда же уехал и Яков Зубарев, продававший англичанам лен и холст.

86

Чепан – старинный длиннополый крестьянский кафтан.

87

О Михаиле Ивановиче Кардакове вятские «Губернские ведомости» писали: «Имя М. И. Кардакова пользуется большой известностью в России и заграницею, оно особенно знакомо тем, что с ним соединяется мысль о самом благодетельном и энергичном общественном деятеле». Русские купцы и промышленники, конечно, не мамонты и не динозавры, чтобы мечтать об их клонировании, но нет-нет да и…

88

Заводики эти конкуренции не выдерживали даже внутри губернии и часто разорялись. Остались от их производственной деятельности лишь воспоминания. Одно из таких овеществленных воспоминаний стоит в краеведческом музее и представляет собой пустую бутылку из-под игристого малинового кваса, произведенного в «Заведении ягодных и фруктовых вод А. А. Бабинцева». Вкус у этого кваса был до того хорош и до того игрист… Кажется, что даже все шампанские пузырьки в нем были одного размера. Сам-то я его не пробовал, но экскурсовод в музее, которому тоже не довелось его попробовать, так убедительно его хвалил… Вообще говоря, котельнические квасы, пиво, вино и водки поставлялись во многие города Вятской, Вологодской, Казанской, Костромской и Архангельской губерний. Качество у них было хорошее, но хорошее качество было не только у них, а цена… Короче говоря, к началу двадцатого века о винокурении в Котельниче и уезде можно было говорить только в прошедшем времени.

89

О почте, вернее о марках земской почты, надо сказать отдельно. В Котельниче марки земской почты были особенными. У них был специальный отрывной, на зубчиках, купон, который отрывали или отрезали при наклеивании на письмо. На купоне проставляли номер, число, месяц, год и подпись приемщика письма. Ничего, в сущности, особенного. Дело в том, что в Российской империи такие талоны были у марок всего лишь двух уездов – Задонского и Котельнического. Первых марок Котельнического уезда с неотрезанным купоном выпуска 1870 года неизвестно ни одной. Даже знаменитая Британская Гвиана по сравнению с этими марками – просто плюнуть и приклеить. Целых марок котельнической земской почты не было даже в коллекции покойного сэра Джона Вильсона, который был известным на весь мир коллекционером земских марок России и хранителем коллекции почтовых марок английских королей. Правду говоря, вся эта затея с земскими почтовыми марками в Котельничском уезде не оправдала надежд. Марок покупали мало, потому что частных писем было мало. Кроме того, надо было вести длинную и скучную переписку с волостными правлениями по поводу пересылки почтовых денег. Котельничская земская управа смогла убедить земское собрание в том, что овчинка выделки не стоит и частные письма можно доставлять бесплатно – земство от этого не разорится. Кончилось тем, что в 1872 году знаки земской почтовой оплаты были отменены, и с этого момента ценность земских почтовых марок Котельнического уезда стала неуклонно повышаться. Если бы предводителем уездного дворянства в те годы в Котельниче был человек с наклонностями Ипполита Матвеевича Воробьянинова…

90

По другим сведениям, уехать в Петроград смог только Журба – его отряд разоружили по постановлению следственной комиссии Уральского областного Совета. Беспечных матросов взяли ночью прямо в тех вагонах, в которых они жили. Сопротивления они не оказали. Куда их потом увезли – неизвестно.

91

Городская газета «Ударник» публиковала жалобы трудящихся. Вот несколько жалоб образца тридцать первого года: «В буфете на станции Котельнич форменная обдираловка. За стакан кипяченой воды без сахара берут тридцать копеек». Помните тридцать копеек за сто ведер воды при помещиках и капиталистах? Правда, там были другие копейки. Или вот еще: «В сплавной конторе Митин и Ларионов выдают взрослым манную крупу, а детям – ничего кроме мороженного луку. Бухгалтер Сунцов получает белую муку не только на живых, но и на умерших родственников, несмотря на упреки рабочих, это остается безнаказанным».

92

Газета «Ударник» публикует письма тех, кто на облигации государственного займа подписался, и настоятельно предлагает подписаться другим. «Получая зарплату 60 рублей в месяц, подписываюсь на заем на сумму 200 рублей. Вызываю последовать моему примеру начальника оргадмотдела Туленина, его заместителя Совалкова, работников прокуратуры – Филатова и Солоницына и члена правления горпо Ердякова. Агент угрозыска Парфенов». Как хотите, но это похоже не на вызов, а настоящую угрозу. Тем более что пишет это агент местного угрозыска Парфенов.

Вернуть эти облигации государству и получить обратно свои, даже в случае крайней нужды, было сложно. Нужно было писать письмо с просьбой в комиссию содействия госкредиту. Вот эти письма, с описанием бедственного положения, в котором очутился человек, поверивший государству на слово, газета «Ударник» не печатала. В лучшем случае государство разрешало продать себе лишь небольшую часть своих же обещаний – иногда треть, а иногда и не больше четверти. Еще и называло тех, кто просил вернуть свое, оппортунистами.

93

Каштанов писал, что у черепов, которые он нашел, треугольная форма. Когда я в палеонтологическом музее Котельнича увидел скелет парейазавра и его реконструкцию, то сразу вспомнил описание древней рептилии в любимом с детства рассказе Ивана Ефремова «Тень минувшего»: «…из-под фиолетовых грибов, скрывая тело в их гуще, выступала широкая параболическая голова, покрытая слизистой лиловато-бурой кожей. Огромные выпуклые глаза смотрели прямо на Никитина, бессмысленно, непреклонно и злобно. Крупные зубы выступали из нижней челюсти, обнажаясь во впадинах края морды».

94

В июле сорок второго в Котельнич приезжал Евгений Шварц собирать материалы для пьесы о детских домах, в которых жили эвакуированные дети из Ленинграда. В Котельниче был такой детский дом, но там жили совсем дошкольные малыши, а Шварцу нужны были дети постарше, и он нашел их в других местах Кировской области, но писатель Леонид Рахманов, к которому приезжал в гости Шварц, утверждал, что именно о местном детском доме Шварц написал пьесу «Далекий край». И правильно утверждал. Я бы на его месте поступил точно так же. И еще в Котельниче говорят, что Шварц именно там стал работать над пьесой «Дракон», которую на самом деле написал в Сталинабаде. И правильно говорят. Я бы на их месте говорил то же самое.

95

Все это оказалось довольно темным делом, поскольку в Вятском палеонтологическом музее мне сказали одно, в Котельническом филиале… тоже одно, а вот бывший сотрудник кооператива «Каменный цветок» сказал, понятное дело, другое и даже третье, уверив меня, что все было совершенно законно и все документы, если их, конечно, найти, оформлены надлежащим образом. По крайней мере, соответствующие организации, которые все же интересовались деятельностью кооператива в те годы, не нашли в документах ничего. Кто бы сомневался. В девяностые годы у нас так умели правильно оформлять документы, что теперь можно только позавидовать этим умельцам.

96

Кстати, о крошечном совке. Для детей в музее есть огромный ящик с песком, на дне которого зарыт ископаемый скелет. Детям дают совки, кисточки и… Неугомонная заведующая филиалом ходит даже в детские сады, чтобы рассказывать детям о палеонтологии и происхождении жизни на Земле. В наше время, когда о происхождении жизни детям стали в школах рассказывать такое… и такие… это дорогого стоит.

97

Хорошо бы смотрелся набор магнитиков с разными датами основания Котельнича – 1181, 1433, 1459… Шли бы нарасхват.

98

В 1548 году через Кадом прошел на Москву караван, в котором было восемь десятков послов и три десятка погонщиков скота, которые гнали шестнадцать тысяч лошадей, принадлежавших ногайскому князю Измаилу. Через семь лет через город прошел еще один караван этого князя, в котором была уже тысяча послов, купцов и погонщиков, которые гнали двадцать тысяч лошадей и четыре тысячи овец. Представляю как все это стадо унавозило одну-единственную улицу Кадома. Конечно, эти лошади и овцы предназначались не только и не столько для подарков русскому царю, сколько для обмена на порох, ружья, хлеб, сукна, изделия из металлов и меха.

99

Как тут не вспомнить пушкинское: «В своей ужасной красоте над мрачной степью возвышаясь, безмолвием окружена, пустыни сторож безымянной…»

100

Не хочется, чтобы читатель думал о кадомских купцах плохо. Они были очень оборотистые. К примеру, еще при Михаиле Федоровиче, в 1633 году, был такой случай. Готовилось большое посольство в Персию. Зимовало оно в Тамбове, чтобы, как только потеплеет и дороги просохнут, двинуться на юг. Города Шацкой провинции, и в том числе Кадом, должны были ежемесячно поставлять для пропитания посольства 52 пуда и 26 фунтов сахару, 15 пудов сальных свечей, 4 пуда воска, 45 пудов говяжьего сала, 105 ведер вина и семь с половиной пудов чеснока. (Страшно подумать, как от послов разило перегаром и чесноком.) Воеводы Шацкой провинции за голову схватились – они даже представить не могли, где найти такое количество провианта, свечей и воска. Выручили начальство кадомские купцы Усачев и Шемякин, предложившие поставить все необходимое всего за три недели, но по договорным ценам…

101

Конечно, гораздо красивее Февронья смотрелась бы с фамилией Разгильдяева, но… чего не было – того не было.

102

Она ему потом долго снилась – высокая, статная, в обтягивающих кожаных штанах, с раскосыми, мечущими зеленые молнии кошачьими глазами, полными чувственными губами… Часто просыпался отставной драгун среди ночи весь мокрый как мышь, то ли от страха, то ли от мыслей, в которых и самому себе боже упаси признаться.

103

Мокшанами назывались деревянные баржи с закрытой палубой, на которых перевозили зерно и муку. Их делали на местной судоверфи, и потому без Мокши в их названии не обошлось. Баржи открытого типа – гусяны строили на речке Гусь под Касимовом. Кстати, о Мокше. Пять лет назад, в двенадцатом году, в мае, она поднялась на восемь метров и затопила три четверти города. И стал Кадом как Венеция, и плавали жители по улицам на лодках несколько недель. Еще и в июле вода стояла в огородах. В Кадоме любят рассказывать приезжим историю про одну старушку, которая, после того как вода спала, пришла домой и полезла в печь, чтобы протопить ее. Открыла заслонку, а оттуда на нее смотрит голова сома с такими огромными усами… Насилу старушку откачали. До наводнения двенадцатого года рассказывали, что история эта приключилась пятьдесят лет назад, в наводнение шестьдесят третьего года, в наводнение шестьдесят третьего года рассказывали о двадцать пятом годе… Короче говоря, если бы кто-то догадался сделать гипсовые раскрашенные чучела сома и старушки и поместил бы их в местном ресторане, то бармену было бы о чем рассказать посетителям. Приезжим, конечно.

104

Местные жители стерлядь, конечно, ловят, хотя и ловить ее запрещено. Ловят так, что выловили уже до «гвоздиков», как сказал мне экскурсовод в краеведческом музее. На рынке стерлядь продают шепотом. Перед тем как продать, пристально, изучающе на тебя смотрят, вздыхают и говорят, что была, но уже кончилась. Зато карасей сколько хочешь. Перед женщиной, продававшей рыбу с рук, стояла старая детская железная ванночка, полная огромных жирных карасей, которые стоили… в Москве за эти деньги на каком-нибудь Дорогомиловском или Лефортовском рынке продавец с тобой даже не поздоровается.

105

Вообще людей, способных вышивать, в Кадоме было много. В начале двадцатого века в городе работала тысяча надомниц, вышивавших мережкой. Это в Кадоме, все население которого составляло девять тысяч, включая стариков и детей.

106

Надо сказать, что после Великой Отечественной войны кадомские энтузиасты все же собирали старинные вещи и документы, имеющие отношение к истории города. Хранилось собранное частью в краеведческом уголке одной из средних школ, а частью в районном отделе культуры. В восьмидесятых все куда-то исчезло. Я спрашивал в местном музее, куда исчезло. «Не куда, а как, – поправили меня. И сами же ответили: – Бесследно».

107

Впрочем, теперь уж нет ни колхозов, ни совхозов. Есть частные сельскохозяйственные предприятия. Вот они-то и дышат на ладан.

108

История эта случилась в третьем году, и в тех ценах скатерть с салфетками стоила пятьдесят тысяч рублей.

109

Ходили слухи, что Елизавета скатерть на королевский чайный стол сначала постелила, но как увидела, какими глазами на нее смотрит невестка, так сразу и прибрала.

– Даже и не думай, Камилла, – сказала королева. – Даже и не мечтай. Купи себе обычную – английского или голландского шитья, а эту не отдам. Вот когда помру, тогда… правнучке Шарлотте в приданое пойдет. Может, вспомнит прабабку, когда будет замуж выходить… – И промокнула слезинку кружевным платочком тонкой работы, который, видимо, случайно упал в коробку, когда скатерть укладывали в Кадоме.

110

В елатомском краеведческом музее стоит чучело волка. Не доисторического, конечно, а вполне современного. История этого волка удивительна. Маленьким раненым волчонком нашел его в лесу местный лесник, принес домой, вылечил и одомашнил. Жил у него волк всю свою сознательную жизнь. Жил как собака. В хорошем смысле этого слова. После того как волк умер, лесник заказал из него чучело, которое попало в музей. Детишки, приходящие в музей, любят с волком фотографироваться, а сотрудникам музея он предсказывает погоду. Перед дождем чучело начинает сильнее пахнуть волком. Бог знает отчего, но это так.

111

Григорий Гаврилович был назначен «товарищем» князю Львову, возглавлявшему посольство в Польшу. (В инструкциях Львову было сказано: «А за столом у короля, буде позовет, сидеть вам вежливо, чинно и остерегательно… и зело не упираться и слов дурных меж собою не говорите и в брань не входите… а бражников и пьяниц, кои ведомы, на королевский двор и вовсе не имати». Или так… «Там у них пока что лучше бытово, так чтоб я не отчубучил не того – он мне дал прочесть брошюру как наказ, чтоб не вздумал жить там сдуру, как у нас». Или так… «Будут с водкою дебаты – отвечай: «Нет, ребяты-демократы, – только чай!») Пушкин оказался с гонором и не захотел ехать, потому как быть в «товарищах» у захудалого Львова ему было унизительно. Львов в долгу не стался и в свою очередь накатал жалобу на Пушкина, в которой писал, что тот его «бесчестит». Царь, недолго думая, приказал Пушкина посадить в тюрьму, и там Григорий Гаврилович быстро понял, что Львов не такой уж и захудалый и что посольский паек лучше тюремного. У незахудалого Пушкина как раз с деньгами было все так плохо… Короче говоря, он принял назначение. Из казны ему выдали 680 рублей командировочных, но Пушкину этого показалось мало, и он бил челом в Посольский приказ, слезно жалуясь на свою «худость» и прося добавить хоть сколько-нибудь. Надо сказать, что приказные в Посольском и не таким отказывали. Выдали ему сорок рублей и велели за эти же деньги «тайно проведывать» об отношениях Польши с соседями. С тем он и поехал…

112

Именно елатомцы, а не елатьминцы, как следовало бы назвать жителей Елатьмы по правилам русского языка. Связано это с тем, что до петровских времен Елатьма называлась Елатом. Интересно, что жители Елатьмы и до сих пор елатомцы и все у них елатомское, включая Елатомский приборный завод и Елатомский психоневрологический интернат.

113

От городского собора осталось только футбольное поле в городском парке. Правда, ухоженное.

114

От тех времен, когда Предтеченская ярмарка только начиналась, уцелела двухпудовая гиря, которая теперь стоит на видном месте в краеведческом музее. Сотрудник музея уверил меня, что она приносит финансовое благополучие тем, кто ее погладит. Я погладил и даже приподнял за кольцо. Представил себе огромного детину, который при помощи таких гирь взвешивал мешки с мукой, картошкой или овсом. Представил, как он гладил эту гирю, перед тем как поставить на весы, как с размаху ставил, как долго колебалась стрелка… Определенно, что-то есть в этой сказке про финансовое благополучие. Вернее, было.

115

Тамбовский летописец Иван Иванович Дубасов, о котором я уже упоминал, рассказав в начале восьмидесятых годов девятнадцатого века в очерках по истории края обо всех этих чиновниках и помещиках в главе, которая называется «Нравственно-бытовые черты Тамбовского края», прибавляет: «Подобных… героев крепостного права мы могли бы указать целые десятки. Но мы не делаем этого, так как цель нашего очерка заключается не в увековечении отживших печальной памяти типов, а в простом указании на былые несовершенства местной внутренней жизни. Все эти мрачные стороны нашего быта уже прикрыты светлым ореолом 19-го февраля; и как воинские знамена в прошлом столетии восстанавливали поруганную честь, так и великая крестьянская реформа незабвенного царя-освободителя примиряет нас с прошлым…» Думать о том, что реформа «примиряет нас с прошлым», оставалось тридцать с небольшим лет.

116

Конец девятнадцатого и начало двадцатого века были временами расцвета окских пароходств. Елатомский пароходчик Самгин состоял одним из учредителей касимовского пароходного товарищества «Наследников А. В. Качкова», которое владело всеми пристанями на Окской линии движения до самого Нижнего. Пароходы были отечественной постройки. С рестораном и музыкой. На больших пристанях их встречали и провожали с оркестрами. Ресторанное меню рассылали клиентам заранее, в апреле, чтобы известить их, чем будут кормить в первую половину навигации и во вторую. К примеру, ботвиньей с осетриной кормили только до первого июня. Рябчики и тетерева появлялись в меню во вторую половину навигации, а стерляжью уху, поросенка под сметаной, котлеты де-воляй, севрюгу и паюсную икру можно было спрашивать с весны и до поздней осени.

117

Увы, дом сильно обветшал. Денег на его ремонт у елатомских властей, понятное дело, нет, а хоть бы и были… К счастью, нашлась одна состоятельная москвичка, купившая «Фрегат» (так называют этот дом елатомцы), чтобы его восстановить.

118

Версия о том, что Попова была прототипом главной героини горьковской пьесы, не подтверждена никакими документами. Серьезным краеведам и историкам литературы давно известно, что прототипом Вассы Железновой была нижегородская купчиха Мария Капитоновна Кашина, владевшая целой речной флотилией, что… Впрочем, пусть себе считают. На то они и серьезные краеведы, которые без документов шагу ступить не могут. Вот если бы нашли письмо Горького, в котором было бы написано… Или в мемуарах жены Горького, или его секретаря, на худой конец – его кошки… И безо всякого письма или мемуаров можно верить в то, что Мария Андреевна Попова была прототипом Вассы Железновой, и до хрипоты спорить с неверующими. Только представьте себе – маленький и, мягко говоря, небогатый поселок городского типа в Рязанской губернии, в котором не так-то просто найти работу, где среднемесячной зарплаты на найденной с трудом работе хватит на то, чтобы пару-тройку раз пообедать в московском ресторане, в котором живут люди, не первый год спорящие о том, кто был прототипом главной героини пьесы, которую сейчас…[*] И ведь пьеса-то не бог весть какая, если честно. Ладно бы прототип Офелии или Раневской, а то…

Уж если зашла речь о прототипах, то нельзя не упомянуть уроженца Елатьмы епископа Таврического и Симферопольского Михаила, в миру Михаила Михайловича Грибановского, действительно бывшего одним из прототипов чеховского рассказа «Архиерей». Тут уж не домыслы, а письмо Ивана Бунина к Борису Зайцеву, в котором он пишет: «В „Архиерее“ он слил черты одного таврического архиерея со своими собственными, а для матери взял Евгению Яковлевну». Ялтинский знакомый Чехова, священник С. Н. Щукин, писал в мемуарах, что на Антона Павловича произвела большое впечатление фотография епископа Михаила, которую он случайно увидел в витрине фотоателье и купил. На фотографии епископ, смертельно больной туберкулезом, которому жить оставалось всего ничего, сфотографирован рядом с матерью…

119

Девишевы и вообще любили утеснять крестьян. Папаша Девишева, купив Ардабьево уже после реформы 1861 года, сильно им насолил, выпасая свой скот на мужицком выгоне и самовольно захватывая смежные с его поместьем куски общинной земли. В ответ крестьяне избили Девишева так, что его хватил паралич. До самой смерти барина возили в инвалидной коляске, и говорить он не мог, а только мычал. Сына, видимо, это ничему не научило.

120

Скорее всего, Спиридон искал заначку жены, но их сестра, в отличие от нашего брата, умеет прятать деньги в таких местах… Отчаявшись ее найти, он и выдал своей Серафиме вексель.

121

Теперь этот подземный ход, понятное дело, закрыт, завален землей навсегда, и в нем, если верить рассказам аборигенов, хранится библиотека Ивана Грозного.

122

В нынешней Елатьме есть улица Янина. В музее есть его фотографии. Янин потом пошел на повышение в Москву, но Елатьму, как мне рассказывали, не забывал. Не любил он ее, потому как была у Андрея Никитовича хорошая память и все свои военные успехи под стенами Елатьмы он помнил хорошо. Говорили мне в Елатьме, что именно Янин приложил усилия к тому, чтобы Елатьма не стала райцентром, а так и осталась поселком городского типа. Зато его родное Сасово, которое не одну сотню лет входило в состав Елатомского уезда, стало в двадцать пятом году и городом, и райцентром. Впрочем, это мне так говорили, а уж как оно было на самом деле…

123

Теперь это Елатомский детский дом-интернат для умственно отсталых детей.

124

Чинить ивовые корзины, у которых отвалилось дно или оторвалась ручка, нанимали детей. За каждую починенную корзину платили по полторы копейки. За день можно было заработать от двадцати до тридцати копеек. Взрослые рабочие за плетение корзин получали до семидесяти пяти копеек в день. Такой заработок считался хорошим. Рабочий день длился одиннадцать часов. Лошади, подвозившие прутья и другие материалы для плетения корзин, тоже должны были работать по одиннадцать часов в день. Так рассчитал хозяин, но с ним были не согласны лошади. Они медленно жевали овес в перерыве на обед и не успевали поесть за час. Полуголодные, они работали плохо, а жевать быстрее отказывались. Тогда Философов приказал плющить овес специальной толкушкой, чтобы лошадь пережевывала его быстрее. Тем, кто плющил овес по одиннадцать часов в день, хозяин платил по полтиннику. Делали это две женщины. Философов высчитал, что рубль, затраченный на подготовку овса лошадям, окупается более чем в десять раз. Как этот человек потом все прогулял, промотал, заложил завод банку и в конце концов лишился его – ума не приложу.

125

Потом, правда, выяснилось, что к Кутузову с донесением послали однофамильца Бологовского, но… это выяснилось потом и к нашей истории уже не имеет отношения.

126

Теперь это Заволжск.

127

Настоящее промышленное производство бензола в России начнется только через десять лет, когда военные поймут, что без него у них не будет тротила. Станут бензол получать в Донбассе, из газа, который выделяется при нагревании коксующихся углей. Потом наладят производство бензола из нефти в Баку, на заводах Товарищества нефтяного производства братьев Нобель, и к семнадцатому году взрывчатки и снарядов у России будет столько, что хватит еще на четыре года Гражданской.

Теперь работы Никифорова имеют лишь историческое значение, теперь и места того не найти, где стоял сгоревший дотла заводской корпус, в котором пытались получать бензол, теперь… хорошо бы доску мемориальную. Пусть и не мраморную, а чугунную, с обычными чугунными буквами. Ведь это был, строго говоря, первый в России завод, специально построенный для получения бензола из российской нефти. Пусть у них не получилось, пусть получилось не у них и лишь через десять лет, но если бы не они… Если бы у них получилось? Тогда было бы у России бензола хоть залейся и тротила тоже. Тогда в начале второго года Первой мировой мы бы не отступали из-за нехватки боеприпасов, а могли наступать и войти в Берлин в пятнадцатом году. На тридцать лет раньше. Тогда… даже страшно подумать, как все могло бы быть, кабы у инженера-технолога Никифорова и его команды все получилось в тысяча девятьсот пятом году. Благодарные потомки воздвигли бы в Заволжске, который назывался бы, конечно же, Никифоров, а вовсе не Заволжск, даже не обелиск, а целый пантеон, в котором принимали бы в пионеры инженеры-нефтехимики студентов со всей России. Почетный караул вносил бы черное, цвета нефти, орденов Менделеева и Зелинского бархатное знамя нашей нефтехимии с вышитым на нем золотом бензольным кольцом. Студенты бы становились на одно колено, целовали знамя и торжественно клялись топить печки ассигнациями, а не нефтью, маленькие дети из детских садов и школ Заволжска, наряженные в костюмы атомов углерода, водорода и простейших углеводородов вроде пропана, бутана и бензола, водили бы хороводы в форме бензольного кольца и других циклических соединений, а взрослые пели бы хором под гитару песни о каталитическом крекинге и ректификации…

– Эк ты размечтался, – скажет читатель и будет, наверное, прав. Денег на пантеон вряд ли дадут. Скорее всего, на деньги, собранные по подписке, поставят жители Заволжска маленький железный обелиск с маленькими железными буквами в маленьком и чахлом городскому саду. Насчет водящих хороводы детей в костюмах я не уверен, а вот собаки…

128

Работали на территории будущего Заволжска при деревне Алекино два небольших крахмальных заводика. Один принадлежал Александру Федоровичу Кляузову, а другой – Федору Никаноровичу Челнокову. Вот про них уж точно ничего интересного и занимательного рассказать нельзя, кроме, пожалуй, того факта, что Александр Федорович Кляузов был однофамильцем отставного гвардии корнета Марка Ивановича Кляузова из чеховского рассказа «Шведская спичка». В детстве я думал, что Чехов из головы выдумал эту смешную фамилию, а оно вон как оказалось… На месте заволжских краеведов я бы рассказывал туристам о том, что Марк Иванович и Александр Федорович были двоюродными братьями. Не рассказывают… Ну и зря.

129

Читал я список рабочих нужд и думал: что если бы все Бурнаевы-Курочкины, которые тогда владели заводами, фабриками, шахтами, железными дорогами и пароходами, выдали рабочим мыло, полотенца, галоши, одеяла, накинули бы по тридцать или хотя бы по двадцать копеек к дневному заработку до известных событий в октябре семнадцатого? Может, оно бы и обошлось? Ведь они же требовали не национализации, не расстрелять как бешеных собак, а мыла. Мыло же дешевое. Да и полотенца с одеялами тоже можно было купить оптом. Буквально за копейки. Вот и сейчас. Если бы мыло постоянно не дорожало, если бы накинуть к дневному заработку хотя бы по… если бы врачи… если бы лекарства.... Мы бы даже галоши купили за свой счет. Глупые это, конечно, мысли, но ведь не все же думать умные.

130

Геннадий Алексеевич, к счастью, не пропал, не был репрессирован, а стал одним из ведущих специалистов по строительству химических предприятий. Принимал участие в строительстве заводов в Новомосковске и под Нижним Новгородом. И все бы ничего, но был Бурнаев-Курочкин из тех, кого в те времена называли «лишенцами», и очень боялся, что во время выдачи новых паспортов в тридцать третьем году ему будет отказано, со всеми вытекающими из этого последствиями. Наверное, так оно и было бы, если бы Геннадий Алексеевич не умер раньше от остановки сердца. Похоронили его на Дорогомиловском кладбище в Москве. Том самом кладбище, которое снесли в сорок восьмом. Сын Бурнаева-Курочкина стал крупным специалистом по строительству промышленных предприятий и в девяносто первом году приезжал на празднование стодвадцатилетия завода.

131

Не знаю почему, но химики, как мне рассказали аборигены, недолюбливают «фибру». Считают ее… недалекой и скуповатой. Аборигены мне не смогли объяснить почему. Само собой, что и дети «фибры» – тоже «фибра». Само собой, что и в драках с одной стороны химики, а с другой – «фибра». То, что фибровой фабрики уже нет, совершенно не меняет дела и, наверное, еще долго не будет менять.

132

Смесь тротила с аммиачной селитрой.

133

С тех самых пор население мало-помалу убывало, и теперь в Заволжске живет чуть больше десяти тысяч человек, на заводе и вовсе осталось три с половиной сотни. Почти столько же, сколько было сто лет назад – в семнадцатом году.

134

Вы просто читаете текст, написанный обычными буквами, а мне об этом рассказывала директор Заволжского краеведческого музея Светлана Вадимовна Касаткина. Если ее страстную речь передавать письменно близко к тексту, то она состояла бы из одних заглавных букв преогромного размера.

135

Швабриных и теперь много в Шацке и районе. Как подумаешь, что маленькие Швабрины терпят в школе на уроках литературы…

136

Провинция была большой и занимала всю площадь современной Тамбовской области и, кроме того, прилегающие территории смежных областей – Воронежской, Пензенской и Саратовской.

137

Генерал-рекетмейстер – это совсем не то, о чем вы подумали и понимающе ухмыльнулись. Это всего-навсего человек, который в России восемнадцатого века принимал прошения и жалобы. Не все, конечно, а те, которые смогли до него дойти. Воображаю эти отписки из разных уездов в Шацкую канцелярию. Наверняка Петр, с его маниакальной страстью влезать во все дела, предписал воеводским канцеляриям собрать с уездов в приказном порядке жалобы, чтобы проверить, как будет работать рекетмейстерская контора. Сидел в Шацке воевода, читал эти жалобы, то есть отписки, чесал в затылке, багровел лицом, утирал с него пот и такими словами вспоминал уездных секретарей и канцеляристов…

138

На самом деле в Шацке не краеведческий музей, а историко-культурный центр, но для краткости я его буду называть краеведческим музеем. Он и по сути краеведческий музей.

139

Как тут не вспомнить письмо воеводы Афанасьева Алексею Михайловичу, в котором он писал: «в осаду ни один человек не идет, ожидает всякого дурна».

140

К сожалению, чертежи концентратора были утеряны после смерти Николая Федоровича. В Московском архиве Министерства иностранных дел, в читальном зале которого Федоров работал в последние годы жизни библиотекарем, некоторое время сохранялась склеенная им собственноручно картонная модель концентратора – две гладко выструганные дощечки основания и кусок бечевки. Увы, и эти ценнейшие артефакты пропали в восемнадцатом году. Раз уж зашла речь о космосе. В том же зале висит еще один портрет – Вячеслава Михайловича Филина, уроженца села Новочернеево Шацкого района, а заодно и вице-президента РКК «Энергия», соратника Королева, участника разработки «Бурана», участника разработки… У Вячеслава Михайловича заслуг перед отечественной космонавтикой столько, что если их по одной раздать односельчанам, то хватит даже малым детям и старикам. Шацкому музею он подарил настоящий ракетный двигатель первой ступени и спускаемый аппарат одного из наших «Союзов». Конечно, двигатель и спускаемый аппарат не новые, но если к ним приложить руки, то можно… Нет, на околоземную орбиту, конечно, не выйти, но на орбиту Шацка или даже Рязани…

141

Сын князя Кугушева Вячеслав Александрович известен тем, что был большим другом большевиков. Таким большим, что дружба эта довела его до нескольких ссылок. Мало того, он даже продал свое имение в Шацком уезде и вырученные за него сто восемь тысяч рублей передал в кассу большевиков на проведение второго съезда РСДРП, чтобы они там, в Лондоне, раскололись на большевиков и меньшевиков. Даже женат Кугушев был на сестре большевика Александра Цюрупы. И при этом умудрился в Самаре руководить деятельностью масонской ложи. После семнадцатого года был комиссаром тюрьмы, работал в Комитете помощи голодающим, по поручению Ленина обменивал белых на красных и… спокойно ушел на пенсию в тридцатом году. Умер в сорок четвертом своей смертью. Не совсем, конечно, своей, потому как попал под трамвай в Москве. А пойди он по хозяйственной части, а не свяжись с большевиками, а не дай им денег на второй съезд… Может, до сих пор жил бы себе припеваючи в своем имении в Шацком уезде и курил бы трубку-стамбулку из собственной глины. Может, и мы бы жили.

142

Фораминиферы, конечно, маленькие и одноклеточные – меньше миллиметра. Их надо в микроскоп рассматривать. Правда, некоторые, давно вымершие, достигали двадцати сантиметров. И вообще, когда в вашу честь назовут хотя бы одно, пусть и вымершее, одноклеточное – тогда и будете снисходительно улыбаться. Кстати, о палеонтологии. В краеведческом музее Шацка есть небольшая витрина, в которой лежат россыпью мелкие, меньше семечек, древние акульи зубы. Когда-то в мезозое здесь было теплое море, и в нем жили очень маленькие акулы скваликораксы с крошечными зубами. Питались они падалью. Теперь акульи зубы в большом количестве находят при дорожных работах около села Малый Пролом.

143

После того как большевики взяли власть в свои руки, газета быстро поменяла название на более спокойное: в восемнадцатом году на «Плуг и молот», а в девятнадцатом – на «Рабочий и крестьянин».

144

В самом Шацке большевистский уездный комитет партии создавал присланный Тамбовским губкомом участник штурма Зимнего и член партии с марта семнадцатого года Арсений Петрович Иванов. Было Арсению Петровичу в восемнадцатом году девятнадцать лет. Он и стал первым председателем Шацкого укома РКП(б). Сохранилась фотография Иванова, где он в военной шинели, портупее, перепоясанный широким ремнем и с такими детскими пухлыми щеками… Он потом с такими щеками принимал активное участие в подавлении Тамбовского восстания.

145

Те, кому такой финал не нравится, могут придумать себе что-нибудь оптимистическое. С оптимистическим финалом все будет смотреться куда лучше.

И вот еще что. Рассказывали мне в Шацке, что у них в районе много блаженных. И тех, которые уже умерли, и живых. В одной деревне есть могилка блаженного, к которой местные жители ходят, когда долго дождя нет. Берет старушка ведро воды (а там уж одни старушки-то и остались) и выливает на надгробную плиту. И все. И больше ничего не надо. И на следующий день льет как из ведра. И ни разу не было, чтобы дождь не пошел, сказался больным или обещал пойти на следующей неделе в четверг.

*

Это, собственно, вся история. Продолжения у нее не было. Правда, еще какое-то время искали цепь, но ее тоже не нашли. Было еще, кажется, письмо из-за границы с просьбой прислать хоть немного денег, поскольку обучение кота встало в копеечку, а жизнь в Париже больно дорога.

*

Дедушка Георгия Карловича, Владимир Николаевич Кожин, называл Спасск не иначе как Свинском. На подаренном внуку альбоме с репродукциями Айвазовского в конце дарственной надписи он сделал приписку: «Город Свинск». Мы, конечно, спишем этот Свинск на счет обиды выгнанного новой властью из своего дома дедушки.

*

Узнал я потом эту историю. Скучная до ужаса. Оказалось, что это и не оригинал вовсе, а копия и подарена музею каким-то писателем в двадцатом веке. Подумал я, подумал и решил сочинить свою.

*

Не будем здесь обсуждать источники и составные части духовного скопчества. Те, кто обсуждает, доходят до того, что скопчество связывают с названием города Скопин… а мы не будем, и все.

*

Во многих провинциальных музеях вам непременно расскажут о таких прототипах. Почему-то это всегда очень важно – жил ли в их городке известный писатель или хотя бы был проездом. У какой бабы спросил холодного квасу, в каком трактире обедал и что сказал половому. Может, писатель и не проезжал вовсе, а проезжала его жена, или свояченица, или просто пробегала писательская собака, отставшая от дилижанса. И про это не преминут рассказать и показать чудом сохранившуюся фотографию собаки. Расскажут и о судьбе ее щенков. Тем, что здесь была, к примеру, первая в России фабрика, которая производила швейные иголки или лучшие в мире примусы, гордиться вряд ли будут. В Елатьме вам поведают о земляке Николае Павловиче Раевском – первом гомеопате Одессы. Раевский родился в Елатьме и прожил в ней в общей сложности совсем немного лет. Знаменит он вовсе не гомеопатией, а тем, что несколько недель или даже целый месяц был знаком с Лермонтовым, когда тот жил в Пятигорске. Раевский в мемуарах подробно описал Пятигорск того времени, дуэль поэта с Мартыновым, хотя сам на ней и не присутствовал, и церемонию похорон Лермонтова. Не свояченица, конечно, но и не жена. Тем не менее в списках знаменитых елатомцев Раевский занимает почетное место… Иной раз даже думаешь, что это только в России так любят все то, что связано с литературой, что у прочих там шведов и тем более американцев таких мыслей отродясь… Глупые, правду говоря, мысли. Такие надо от себя прогонять, но… иногда их думаешь. Против своей воли, конечно, думаешь.

Content

Михаил Бару
Скатерть английской королевы

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

КАК МАЛЫЕ РЕБЯТА ГОРОХ ВОРОВАЛИ

ЧЕРНЫЙ КРЕСТ В КРОВАВО-КРАСНОМ ПОЛЕ

ЛЕВ, ПОКРЫТЫЙ ГЛАЗУРЬЮ

СТО ПЯТЬДЕСЯТ ПУДОВ БУЛАВОК

КРУЖЕВА ИЗ ЦВЕТНЫХ НИТОК

РУССКИЙ ГЕРКУЛЕС

СКАТЕРТЬ АНГЛИЙСКОЙ КОРОЛЕВЫ

ВЕКСЕЛЬ СПИРИДОНА КОЗЛОВА

ЗОЛОТАЯ КОМЕТА О ПЯТИ ЛУЧАХ

ГРАБЛИ, СОЕДИНЕННЫЕ С КОСОЙ

1