Дмитрий Фалеев

Книга про Иваново. (Город incognito)

УДК 821.161.1.09

ББК 83.3(2Рос=Рус)6

Ф19

Дмитрий Фалеев

Книга про Иваново (Город incognito) / Дмитрий Фалеев. – М.: Новое литературное обозрение, 2023. – (Серия «Письма русского путешественника»).

«Сегодня революционеров не слыхать. Все невесты, кто поумнее, стремятся укатить из Иванова в столицу. Текстильные фабрики переоборудованы и превращены в торговые центры. Частный (мелкий и средний) бизнес перебивается правдами и неправдами – с серединки на половинку. „Город не best“, – шутят кавээнщики. Газеты пишут: „депрессивный, дотационный регион“, город невезения. А ивановцам наплевать!» Книга Дмитрия Фалеева состоит из очерков, историй и зарисовок, которые складываются в настоящую эпопею, посвященную его родному Иванову. «Город-подполье», как называет его сам автор, оказывается гораздо сложнее и разнообразнее, чем может показаться человеку со стороны: здесь соседствуют цыганские таборы и места встреч андеграундных художников, заповедная природа и «места славы» 1990-х. Фалеев смотрит на Иваново глазами антрополога-исследователя, который от наблюдения за экзотическими сообществами неожиданно для себя самого переходит к изучению родных ландшафтов и открывает их заново. Уделяя особое внимание местной художественной и культурной среде, автор описывает насыщенную историю локальной культуры в сложный переходный период. Как и город, которому она посвящена, эта книга напоминает многосоставный и живой организм, который не сводится к сумме частей, а оказывается больше и сложнее нее. Дмитрий Фалеев – писатель, журналист, лауреат премии «Дебют», автор романа «Формула всего», вышедшего в издательстве «НЛО».

В оформлении обложки использовано фото автора.

ISBN 978-5-4448-2320-2

© Фалеев Д., 2023

© Васильков Ю., дизайн серии, 2023

© ООО «Новое литературное обозрение», 2023

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

1

На карте России много городов.

Иваново – только один из них, но он – мой, потому что я в нем родился, вырос и живу.

Джунгли Таиланда, горные массивы Алтая или Карпат, вулканы Камчатки, экзотика жизни цыганских таборов – все это было увлекательной сказкой странствий в иные, прежде недоступные мне миры, из которых вдвойне приятно было как раз возвращаться обратно: на площадь Пушкина, Лебедева-Кумача, в Козье болото.

И что удивительно – город, который я покидал, чаще всего был мрачный и угрюмый, серый, безжизненный, неласковый к жителям и неброский для гостей, однако, вернувшись, я искренне радовался, проезжая по знакомым улицам и перекресткам (Лежневская, Рабфаковская…).

Иваново больше не казалось тюрьмой, которая душит в своих застенках.

Наоборот – оно становилось трамплином, полем для деятельности, неизбежными топями, в которых Лернейская гидра ждет-пождет своего Геракла.

2

Допустим, что есть некий человек, который впервые посещает Иваново.

Допустим, он едет к нам на поезде.

Миновав здание вокзала, он выходит на площадь и в центре ее видит монумент-обелиск валькирии, глаза которой устремлены на добычу.

Кажется, еще чуть-чуть, и в небе послышится безжалостный хищный клекот.

Голова как отрублена – она возвышается на одинокой колонне, без рук, без ног, даже в бюсте ей отказано, и каменная прическа развевается в одну сторону, а шейный платок, похожий то ли на кренящийся плавник акулы, то ли на зазубренный обломок крыла, – в другую.

Это не авангардная, нонконформистская скульптура, которыми так любит пугать воображение и здравый смысл contemporary art, а официальный памятник советской эпохи, поставленный в память об Ольге Генкиной.

В 1905 году эта девушка-террористка (раньше писали «народная заступница») привезла в Иваново оружие для идейных соратников, но была обнаружена и с молчаливого допущения полиции растерзана на площади разъяренными черносотенцами. Говорят, ее разорвали на куски.

Партийные, коммунистические чиновники, видимо, хотели поставить памятник пламенной революционерке, а получилась горгона Медуза.

И как же к месту она пришлась! В Иванове водится нечистая сила. Строго говоря, она везде водится, но в нашем городе ее голос слышнее, поступь свободней – до вкрадчивой игривости, до прояснения.

Шельмоватое место!

Еще древние славяне делили мир на явь и навь (наважденческую, неясную сторону природы). В греческих мифах существовали целые архипелаги так называемой «мертвой жизни», пограничные области и уделы бытия «по ту сторону меты». Там, на скалистых утесах-островах, окруженных со всех сторон непроглядной морской пучиной, обитали странные, демонические создания – грайи, сирены, опальные музы.

Из Иванова дотуда рукой подать.

Но это я вам говорю по секрету. Лучше не суйтесь – останетесь без рук.

3

А что про Иваново знают не-ивановцы?

«Город невест», «текстильный край».

Люди старшего поколения наверняка вспомнят, что «Иваново – родина первого Совета рабочих депутатов», который возник сначала подпольно, а в мае 1905 года сумел организовать и возглавить широкомасштабную (около 60 тысяч участников) стачку ткачей, направленную против царской власти. Считается, что наш город, наравне с Москвой и Петербургом, – колыбель отечественного, пролетарского большевизма.

Сегодня революционеров не слыхать. Все невесты, кто поумнее, стремятся укатить из Иванова в столицу. Текстильные фабрики переоборудованы и превращены в торговые центры. Частный (мелкий и средний) бизнес перебивается правдами и неправдами – с серединки на половинку. «Город не best», – шутят кавээнщики. Газеты пишут: «депрессивный, дотационный регион», город невезения.

А ивановцам наплевать! «Мы все равно будем жить по-своему – нам хоть кол на голове теши», – говорят они упрямо, как раскольники-староверы, выбирающие дремучие окраины и дебри в пику передовым проектам цивилизации.

Город-подполье. Здесь все не на виду, «под первым слоем земли», как выразился мой товарищ Павел Гусев.

Хочешь – нальют, присоединяйся, садись, а если не нравится – никто тебя не держит.

На белом свете дорожек много.

4

Эта книга задумывалась как сборник статей, различных по темам и сюжетам, однако в процессе работы над замыслом они постепенно срастались между собой, как пестрые лоскуты в единое одеяло, и в итоге образ Иванова (моего личного, индивидуального Иванова) получился достоверным, универсальным, общим, близким к тому, каким его нарисовали обстоятельства: время и место.

Город-инкогнито приподнял свою маску, вышел из сумрака – ведь сами ивановцы порой не знают своего добра[1].

Традиции журналистики уверяют нас, что статьи могут быть про политику и экономику, культуру и спорт, медицину и образование, но в конечном счете все они – про людей.

Человек стоит в основе события. Он может звучать гордо, может звучать кротко, соло или в хоре, но именно он создает новость, дает материал к репортажу, фельетону, аналитике, публицистике.

Забывая о нем, мы часто забываем, для чего вообще все это было придумано, существует и развивается: торговля, промышленность, искусство, церковь, теорема Пифагора или дважды два четыре.

Не надо только воспринимать все слишком буквально. Любая загадка существует для того, чтобы оставаться прежде всего загадкой – не всегда обязательно, чтоб ее отгадали. Мистика и очевидность бредут рука об руку, и одно не может существовать без другого.

Но мыслям неплохо задать направление – все-таки у компаса должен быть север.

Или не должен?

Сравнивая Иваново с соседними областными центрами и думая о сходстве и различии между ними, я однажды подметил, что только вокруг Иванова осело сразу несколько цыганских таборов: мустафони, немцони, тошони, чучони. Во Владимире, Ярославле, Костроме или Нижнем Новгороде такого не встретишь. Видимо, есть что-то созвучное в духе ивановцев и цыган – раз мы их не прогнали, а они здесь уцепились.

Что же у нас общего? Не только то, что последние двадцать лет мы слепо верим исключительно в удачу и в то, «как карта ляжет», – о будущем не думаем. По сути своей, ивановцы – такие же хитрые и беззаботные, как цыгане, наглые и наивные, понятливые и бесцеремонные, жадные и душевные, предприимчивые и безалаберные.

У цыган нет родины, и в Иванове нет центра, нет своего исторического Кремля – сердце города спрятано. Для архитектурной застройки нашей средней полосы это нетипично, и город у нас нетипичный. Он возник сам собою, словно бы из хаоса и как будто изначально не желая складываться во что-нибудь цельное, и все же он сложился, но свое настоящее лицо и характер, так же как и уличная цыганская гадалка, покажет только своим.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ИВАНОВО И ВОКРУГ

ЦЫГАНСКАЯ ПРАВДА

Все цыгане – разные.

Именно с этой фразы надо начинать любую статью об этом народе. Ведь сказать «цыгане» – это все равно что сказать «славяне». Нам почему-то не приходит в голову путать русских и украинцев, белорусов и сербов, болгар и чехов, а цыган путают – потому что не знают, верят домыслам и мифам, возводят напраслину: то хвалят не за дело, то ругают почем зря.

Цыганский народ на самом деле многонациональный и крайне неоднородный. У нас в Иванове живут котляры, влахи, крымы, ловари, русска рома. У каждого из этих народов свои история, фольклор, обычаи, трудовая специализация, диалект. Нельзя их смешивать, потому что то, что будет верно и правильно про одних, про других будет выдумка, ложь и клевета.

Поговорим о жизни цыган-котляров из табора в Авдотьине.

1

Дворняжки лают с таким энтузиазмом, как будто загрызут, но кусать не собираются, хвосты калачиками – добро пожаловать!

Молодая цыганка в синей косынке рубит дрова, другая тащит доски. На меня они глядят исподлобья, хмуро – ведь я для них чужой, белый человек, а житейский опыт научил их тому, что с белыми людьми в табор обычно приходят неприятности, дурные известия или последствия конфликтов на стороне. У цыганок нет и мысли, что белый («гаже») может появиться у них с добрыми намерениями. Они подозревают во мне либо милиционера, либо афериста, либо – в лучшем случае – сектанта-проповедника, который будет рассказывать про Бога, пока цыганам не надоест слушать и проповедника не погонят.

Табор явно трущобный. Дома кривые, похожи на советские дачные домики, но только с самодельными кирпичными печками – в них живут круглый год. Они просели, прогнили, и дым из трубы – лохматый, как собака.

Коренастый цыган, на один глаз кривой (но из этого глаза сверкает зрачок каким-то узким и острым блеском), широкоплечий, вообще он похож на первобытного человека, переодетого в современную одежду. Слово «порядочность» менее всего подходит к его наружности, но он тертый калач и знает, что иногда порядочным быть выгодно. Такое мнение, возможно не лестное для английского лорда, но не худшее для цыгана, я составил о Джонике несколько позже, когда мы познакомились.

Он копается в машине, марку которой определить затруднительно. Она выглядит так, как будто ее разорвал пополам Кинг-Конг.

Другой автомобиль марки «металлолом», дожидаясь своей очереди, валяется рядом – на нем Кинг-Конг играл, как на гармошке!

Джоник выкусывает плоскогубцами медь, добыча потянет рублей на триста – уже кое-что, на бутылку хватит.

Приплюснутым глазом с черным зрачком Джоник опять упирается в меня. Мое инкогнито не дает ему покоя.

Джоник – местный барон, ему близко к пятидесяти, язык подвешен и ум проворный. Он обещает мне рассказать «все двадцать четыре цыганские хитрости», кроме тех самых, которые действительно стоит скрывать.

В авдотьинском таборе намешано, как в пицце: чучони, тошони, крестевецони – все это котляры, принадлежащие к разным кланам. Видимо, хотели создать собственный клан с отдельным названием, но единства не сложилось.

Половина табора с другой не разговаривает – все переобиженные, потому что к одним приехал под Новый год родственник откуда-то, на него напали по пьяной лавочке ребята из другой половины табора и крепко избили, им в свою очередь сейчас же наподдали в отместку за родственника, а те в ответ «поступили некрасиво – обратились в милицию», и она приезжала и разбиралась.

Это действительно совсем не по-цыгански – путать милицию во внутритаборные разборки. Такими делами, по цыганскому закону, в сущности, должна заниматься сходка (цыганский суд), но, видимо, этот исконный механизм потерял эффективность и уходит в легенды, люди разучились договариваться друг с другом. Им теперь проще вызвать посторонних, органы правопорядка, чем самим решить дело. Значит, нет больше табора, нету общины, а есть соседи, семнадцать хозяйств (по количеству домов), объединенные лишь местом проживания и национальностью, а не сознанием собственной цельности, кулака, коллектива. Не табор, а сборище.

Как старые нитки, которые не рвутся, а буквально исчезают в местах напряжения, традиция истлела и уже не держит. Даже старые цыганки, воспитанные «по закону», в этом таборе ленятся и не плетут амболдинари – характерные косы котлярских женщин, закрученные на висках и висящие «как сосиски». Это видимый знак изживания уклада, которого котляры придерживались как минимум лет триста–четыреста.

Процветает бедность и – от тяжелых условий – маргинальная угрюмость, скандалы и склоки. Нет ни газа, ни воды, а колодец далеко, в русской части Авдотьина. Свет отключили за долги прошлой осенью, и теперь электричество – от генератора (один на весь табор). В целях экономии цыгане подключают его только вечером, когда стемнеет, а днем ни воды невозможно вскипятить в электрическом чайнике, ни телевизор посмотреть – одни неудобства.

И даже земля, которая под ногами, цыганам не принадлежит – их могут выселить в любую минуту, но так уж повелось, что они тут давно и никто их не гонит (где надо – подмаслили), а выкупить землю в частную собственность у табора нет денег.

Я зашел в один дом и чуть не грохнулся башкой об печь, поскользнувшись на линолеуме, – настолько покатый и вогнутый был пол. Обстановка невзрачная, без украшений, и хозяйка одета как бедная падчерица: ни бус, ни сережек, – потому что все ценности заложены в ломбарде у автовокзала; там самовары и утварь, и золото семейное тоже туда уже все перетекло.

Один дядька торгует мне перину за пять тысяч – хочет, чтобы я сам приобрел или нашел ему клиента, – но сноха протестует, закусила губу, потому что знает: он все деньги пропьет, а у нее ребенок, и проку от продажи перины не будет – хоть за пять тысяч, хоть за пятнадцать! И вот, значит, свекор заявляет: «Продается!» А сноха: «Не продается!» Свекруха с ней согласна – она уже пургой метет против мужа, поднимая типичный цыганский хай. «Нет у нас перины! Он пропил перину!» – уверяет она меня. Муж бормочет в седые усы, но ему не перегнуть двух упершихся женщин. Они будут бодаться, скандалить, отстаивать, а раньше цыганки и слова не могли сказать поперек мужчине, не то что спорить – их бы за это кнутом избили. Но ситуация изменилась, и в этой семье свекор не добытчик, он – на содержании, и даже его беззубая, глупая и некрасивая жена зарабатывает больше (она гадает и попрошайничает на улицах города).

Вообще тоскливо от этой бедности и неблагополучия, и аккордеон у толстяка Славы звучит невесело. А чего ему радоваться? Цыган ходом дорожит, а он хода не видит. Слава – неухоженный цыганский недотепа, диабетчик, пьяница, к тому же и лентяй – в свои пятьдесят не знает, чем заняться и кому быть нужным. У него есть жена, и живут они вместе с семьей младшего сына – вроде есть о ком заботиться и ради кого стараться (ну хоть дом подлатать!), но Слава не старается: обрюзг, поглупел, идет по наклонной – «душа косолапая»! Его толстые пальцы с трудом перебирают клавиши аккордеона, не успевая за торопящейся молдавской мелодией, и та заикается, заваливается и буксует, как автомобиль на разбитой дороге. Когда Слава играет, то часто плачет – музыка бередит в его сердце нотки, которые обычно подавленно молчат, и если он выпьет на каком-нибудь празднике, обязательно затянет любимую песню – про «душу косолапую», свой коронный номер.

В таборе над Славой привычно подтрунивают, а мне его жалко. В советское время он отсидел за воровство («Его в тюрьме пытали», – смеется Джоник), спекулировал алкоголем. Потом я как-то видел – он работал кондуктором на одном из маршрутов, следующих в Авдотьино. За рулем тоже был кто-то из котляров.

Гудит бензопила – цыгане режут тополь, потому что зима и дров нужно много. Валят и пилят, разумеется, втихую – никаких санкций на добычу леса у них не имеется.

Основной вид заработка – чермет, цветмет, сезонные строительные работы по дачам, при случае – воровство. Украсть и не попасться, обмануть и удрать – это для многих вершина карьеры, искусный пируэт, а не зазорное занятие.

Целый отряд из цыганских женщин торчит на остановке в ожидании автобуса – поехали гадать, но у них никто не верит, что они способны предсказывать судьбу или видеть будущее («Чешут, обманывают», – комментируют мужчины). Никакого ясновидения.

Еще одна картина: мальчишка неграмотный, но машину уже водит – едва достает ногами до педалей, но паркует задним ходом и не боится врезаться. За рулем он уверенный и все уже умеет. Для него эти навыки важнее, чем чтение, приоритетнее, чем пятерка по истории, географии или физике. Другие ровесники – точно такие же. Но работать не хотят. Помогать родителям у них уже немодно (а раньше помогали, как-то это воспитывалось – непроизвольно), моднее отлынивать, и пока их не попросишь, не заставишь, не прикрикнешь – не пошевелятся.

Лошадей нигде не видно. Цыгане из Авдотьина давно попрощались с лошадиной темой – у них автомобили, мобильные телефоны, дивиди-проигрыватели, никаких признаков, что табор по-прежнему уходит в небо. Он похож на птицу с подбитыми крыльями и ощипанными перьями, которая летает уже только на словах.

Артур рассуждает:

– «Табор уходит в небо» – это выражение, оно означает, что табор свободен. Мы же не как русские. Мы признаем русские законы, у нас русские паспорта, мы граждане России, но у нас немножко свой есть закон. Мы его соблюдаем, как соблюдали наши предки. Мы не можем изменить своим законам по российским законам! У нас девочка вырастает – двенадцать, тринадцать лет, мы ее выдаем замуж, мы не можем поступить по российскому закону, если у нас свой закон. У нас кара идет сверху!

Котляры набожны, но еще сильнее небесной кары они боятся осуждения соплеменников, боятся, что люди скажут: «Ты живешь не по-цыгански – значит, ты не цыган, уходи из табора!»

Браки у котляров, по нашим меркам, действительно ранние. Невесту жениху выбирают родители. «Ни одна цыганка не вышла замуж по любви», – говорят в таборах. Тут принцип другой: стерпится-слюбится. У такого подхода есть свои основания.

– Вот у вас, у русских, – я извиняюсь, конечно, за свои слова, – у вас тринадцать-четырнадцать лет все идут на дискотеку, – продолжает Артур, – а у нас – запрещено. После дискотеки парень делает что-то неправильное, ну пьет или колется, а у нас мы пресекаем. И у нас женят человека в тринадцать–пятнадцать лет, чтобы у него ребенок появился. Чтобы он сам заботился о своей семье и чтобы он не гулял по левой.

В прежнее время самоуправство родителей в этом вопросе было крайне велико, а сейчас обычай превращается в ритуал, отец считается с мнением сына, сын может упереться и свадьбы не будет, а раньше согласие сына не требовалось.

2. История табора

Цыгане-котляры – выходцы из стран Восточной Европы, в Россию прикочевали в конце девятнадцатого века. В Румынии их называли кэлдэрары, что значит лудильщики – по роду занятий. Они, как правило, работали с металлом – паяли, лудили (мужская часть населения). А женщины гадали.

Предки котляров из табора в Авдотьине жили на территории современной Молдавии. Поэтому на вопрос «Какие вы цыгане?» у них отвечают: «Мы – молдаване, молдавские цыгане».

По словам Джоника, его дед и бабка (из рода чучони) «пели в шантанах». До революции семнадцатого года они переезжали из города в город в запряженных лошадьми кибитках и выступали в провинциальных ресторанах. Вся жизнь их, по сути, была сплошная гастроль, вся семья – артисты. Джоник рассказывает: «Знаешь, монетки у цыганок в волосах, – откуда они были? От русских купцов! Долларов не было, и вместо валюты купцы давали золото».

Для нации котляров такой вид заработка был нехарактерен (и даже исключителен!), потому что котляры традиционно занимались железом, это были работяги, потомственные ремесленники, профи в своем деле и к певцам да танцорам относились несерьезно, даже свысока.

Рабочие артели цыган-котляров кочевали по Молдавии, царской России, а потом и по Советскому Союзу вплоть до рубежа 1970–1980‐х годов, когда почти повсюду на производстве произошла реформа оборудования и на смену деталям, нуждающимся в ремонте или реставрации, пришла нержавейка.

Так что про «шантаны» слышать крайне удивительно. Может, Джоник мне насвистел? Цыгане врут, как дышат. Однако исследования этнографа Николая Бессонова свидетельствуют о том, что все может быть. В личной переписке он комментирует:

1. Нашел снимки с котлярской музыкальной группой, состоящей из Деметеров, которые умотали после революции во Францию через Польшу. Профессиональный коллектив.

2. Существуют снимки котлярской самодеятельности тридцатых годов. То есть самые что ни на есть таборные котлярки выступали-таки на сцене. На этом фоне вполне возможны котлярские выступления в дореволюционных кабаках.

Теперь про монетки.

В принципе, ценились золотые талеры с Францем-Иосифом и американские 20-долларовые монеты. За большой диаметр. В России таких крупных золотых монет просто не было. Царские золотые рубли были небольшими и годились разве что на то, чтобы нашивать на край косынки. А вот серебряные монеты большого диаметра были. Они могли подшиваться к ленте, которую вплетали в косу.

Все цыганские рассказы нужно перепроверять, как шулерскую колоду!

Что же было дальше?

После революции табор чучони продолжил кочевать как ни в чем не бывало. Постреволюционная неразбериха и анархия нисколько не смутила кочевой народ, привыкший к переменам, а смена правительства и государственного строя их не заботила – цыгане вообще аполитичны по духу. Они сами с усами и везде могли ужиться, найти лазейку, свободную нишу, где их бы предоставили самим себе и оставили в покое.

Но цыганский темперамент никуда не спрячешь.

Артист – профессия как будто бы мирная, однако у чучони подход к воспитанию был чисто спартанский: если ты мальчик, должен быть боец, не имеешь права на слабость, должен заботиться о семье и охранять свой табор. Отцы сознательно воспитывали в сыновьях воинственный дух, отголоски которого сохранились по сей день (в 1990‐х годах мужчин из клана чучони среди других цыган стали звать «чеченцами» – они были дерзкие, решительные и отчаянные, котлярские десперадос).

К чему я веду – прошла эпоха нэпа, шантаны закрылись, а сталинский режим стал потихоньку закручивать гайки. Вольный дух не приветствовался, и любое отклонение от линии партии считалось неправильным. В 1930‐х годах затеяли коллективизацию. В табор чучони приехали чекисты с приказом сдать лошадей в колхоз. Котляры – по своему невежеству, своенравию, вспыльчивости – расценили эти действия как банальный грабеж, вспыхнула драка, и из‐за нее с десяток мужчин и молодых парней – танцоров и музыкантов – отправились на срок (похожие истории – о том, как их деды не желали отдавать лошадей без боя и как их за это строго наказали, – вспоминают во многих цыганских общинах).

Ансамбль развалился, но чучони не растерялись и вернулись к традиционным для котляров занятиям: «паяли-лудили – котлы, чайники; на мясокомбинатах – фермы делали, крючки делали».

Во время Великой Отечественной войны чучони были в тылу, ни о каком патриотизме или самоотверженности с их стороны речь не идет. Правда, ходят рассказы о некоем Грофо Лебедеве, который единственный из всего табора служил, добрался до Берлина и вернулся оттуда с полной планкой орденов. Говорят, он был разведчик, приводил «языков», но документально – ни фотографиями, ни уцелевшими наградами, ни другими свидетельствами – эта история не подтверждена. В одинаковой степени она может оказаться и цыганской байкой, и действительным фактом.

Живых свидетелей военного времени в таборе не осталось. Юрка говорит, что деда у него во время войны сослали в лагерь за то, что он подделывал хлебные карточки. Ему за деда не стыдно. Вообще в этом таборе людей не интересует ни прошлое, ни будущее – это для них вещи такие же пустые и незначительные, как облака.

После войны табор чучони много переезжал. Наконец обосновались в поселке Лесное Ивановской области. У них в то время еще были лошади, но жили уже не в палатках, а строили дома – дощатые времянки наподобие тех, в которых обитают и по сей день.

Усатый цыган с татуировкой на бицепсе «Нет счастья без любви» говорит о том времени: «Мы делали кормушки, корыта для совхозов. Я пошел работать с четырнадцати лет, занимался трелевкой – обрабатывали лес. Вот у нас была лошадь – привязывали к ней дерево такое большое, его мы вывозили, грузили, штабелями складывали. С кубометра нам платили по рубль восемьдесят. Собирали по пять, по десять кубов в день».

Женщины гадали. Те, кто постарше, на всю жизнь запомнили момент, когда из Иванова в Лесное стал ходить автобус. «Мы начали ездить гадать на автобусе! – вспоминают они с радостью. – А до этого мы до города пешком ходили – с матерями, с бабушками – далеко, тяжело. Мужики все работали».

Из Лесного котляров погнала администрация, потому что русские стали на них жаловаться, мол, цыгане хулиганят, воруют сено, – и табор разъехался куда глаза глядят.

Некоторые обосновались в местечке Авдотьино (это случилось в 1968 году, основание табора), а один цыган выделился, купил отдельный дом и стал жить не в таборе. Это у котляров вообще-то не принято, но он так поступил – и далее рассказ о его младшем сыне, вернувшемся в табор спустя много лет.

Зовут его Олег. Сейчас ему за сорок, и он меня встречает, чтоб подбросить до табора, на пижонской белой «Волге» со сломанной магнитолой.

3

Судьба у Олега для котляра нетипичная – он даже в цирке успел поработать силовым жонглером, о чем свидетельствует соответствующая запись в его трудовой книжке, потрепанной и заполненной на два десятка страниц.

Вырос Олег не в таборе, но семья была цыганская, и бабушка часто брала его гадать. Ребенку это нравилось – они ехали в центр (на проспект Ленина, к кинотеатру «Центральный»), гуляли, разговаривали, наблюдали любопытные сценки из жизни, подмечали смешное и остерегались плохого.

Когда бабушке удавалось «немножко нагадать», она покупала конфеты или мороженое, и они шли в кино. Внук искренне считал, что деньги они с бабушкой заработали пополам, потому что он тоже при этом присутствовал.

Жили они рядом с ДК железнодорожников, при котором находилась цирковая секция, и летом дети из этой секции занимались на улице. Олег каждый день приходил к забору и с тоскливой завистью смотрел за занятиями. Тренер это подметил, подошел к нему незаметно и спросил строгим голосом:

– Ты чего тут делаешь?

– Ничего. Смотрю, – испугался мальчик.

– Нечего смотреть! Завтра приходи к нам тренироваться!

Олег обомлел – ведь у него даже обуви нужной не было (а у родителей не попросишь – «какой такой цирк?», все равно не купят), и в первый раз в тренировочный зал он зашел босой, жутко стесняясь своего положения. Кто-то, может, и посмеялся, но тренер поставил цыганского мальчишку в ряд, и тот занимался наравне со всеми.

Потом родители купили ему обувь, и так Олег попал в особый мир цирка, потому что циркачи – отдельная каста, и мы об их жизни часто знаем не больше, чем о жизни цыган.

Несмотря на покупку, папа и мама к увлечению сына относились несерьезно – они в этом видели лишь полезное развлечение, – а лодырей в доме у Олега не жаловали.

– Я начал работать с четырнадцати лет. Пошел на Дзержинку, была такая фабрика – ткацко-прядильная, два года отработал, потом была такая трудкоммуна, детскую обувь делали – я каблуками занимался. У меня был специальный станок, я на нем штамповал. Ботинки шли по конвейеру, а я не успевал – меня там сначала ботинками заваливало, а один дед смеялся, он меня научил, что нужно делать, чтобы все успевать. Потом нас от фабрики направили на картошку. Знаете, раньше от работы посылали? На тракторе мешками мы собирали картошку, деньги были с Лениным: рубли, копейки, – но мы получили по двенадцать рублей! Для ребенка это была огромная сумма, потому что взрослые тогда получали по семьдесят–восемьдесят рублей за месяц.

– На что потратил свой первый заработок?

– Я купил мопед! Двухскоростной! Жили мы не в таборе – я вырос с русскими, у нас был отдельный дом, все соседи были русские, у них были мопеды, а мне было в зависть. Естественно, на первые деньги я купил себе мопед. Потом его продал – детство прошло, я пошел в армию…

– Ты и в армии служил?!

– А как же! Два года отдал России. Город Саратов.

– А из этого табора, кроме тебя, еще кто-нибудь служил?

– Никто не служил. Я единственный такой! – говорит Олег с удовольствием. – Из армии вернулся – устроился в цирк и ездил на гастроли в Москву, Ярославль, в другие города. У меня был номер – силовой жонглер гирями.

– А сколько тягал?

– У меня в воздухе летало шестьдесят четыре килограмма – по шестнадцать кэгэ гиря, четыре штуки, – вспоминает цыган.

Но Союз развалился, артистам цирка платили мало, а Олег к тому времени обзавелся семьей – женился на русской («Жил бы я в таборе – мне б цыганку подсунули»). Семья требовала денег, а с концерта давали по десять рублей, при этом концерты проходили редко и нерегулярно.

Олег попробовал себя в качестве гитариста – играл на танцплощадках в ансамблях «Молодость» и «Верный путь», известных в Иванове, познакомился с солистами популярной в будущем «Дискотеки „Авария“», но живая музыка в городе умерла – так же как и цирк, на рубеже 1990-х. Олег толкнулся туда, толкнулся сюда, а потом волей случая попал в водители маршрутного такси, и на этом поприще он задержался. Уже больше десяти лет он крутит баранку, но машина не своя, работает на хозяина. А когда-то был артистом – оркестр, сцена, костюм был с блестками!..

Я его спрашиваю:

– Олег, не царапает что-то внутри, что ушел из цирка?

– Конечно, царапает. Некоторые из тех, с которыми я начинал, стали популярными, работают по записи – за границей, в Японии, – им за выступление дают по двести долларов. Еще бы не царапало! Здесь таких денег не заработаешь. Это, конечно, немножко больно.

Вот оно, цыганское, – в первую очередь настоящий цыган думает не о романтике путешествий, а об упущенных деньгах. Во сне он видит не сказочные дали, а ведерко с золотом, которое он нашел и надежно спрятал.

Пока мы разговариваем, жена Олега рубит мясо на полу – на ней нет ни золота, ни других нарядных цыганских украшений: худенькая, неприметная женщина с усталым лицом. Гадать она умеет, но к вокзалу не ходит – муж обеспечивает, они не нуждаются.

В доме бедно, но прибрано – нехитрый скарб, мебель, которую не жалко бросить и нажить такую же на новом месте. На диване развалился плюшевый медведь.

Жена Олега – Люба – ведет себя скромно. Пока в доме чужой, она как невидимка. Следит за ребенком, чтобы тот не раскапризничался, жарит картошку.

С русской женой Олег давно развелся, а Любу привез из табора в Чудове (Новгородская область). Когда-то он был состоятельным человеком, дельным и оборотистым, но обанкротился на бизнесе, возвратился к своим, сосватал себе женщину не первой молодости и теперь живет с ней в такой же хибаре, как и все остальные, с тем только отличием, что в подсобке у Олега оборудован душ, а под окнами красуется белая «Волга».

Тут он отчасти первый парень на деревне. Занять сто рублей – все идут к Олегу, инструмент позаимствовать: молоток, клещи, – опять к Олегу. Он себя понимает, у него ум расторопный, но не всем это нравится и не всем это понятно. Была бы возможность, Олег бы отсюда давно свалил – тяжело жить с дураками, возникают проблемы, – но и драмы особой он из своей жизни не делает. Джоник, барон, – его старший брат, и влияние их семьи здесь достаточно весомо, чтобы предотвратить решительные конфликты. И блатных Олег знает (русских блатных), и в таборе все помнят, что когда-то у него в воздухе летало четыре гири по шестнадцать килограмм. Весьма возможно, кто-то из местных даже познакомился с его кулаками, и именно поэтому в дом к «огурцам» (клан крестевецони) Олегу вход заказан – даже на праздники, когда у котляров положено обходить все таборные дома и поздравлять хозяев, он к ним не ходит. И они к нему не ходят. А белая «Волга», которую «огурцы» ежедневно наблюдают из окна своего дома, им как бельмо на глазу! Один из «огурцов» так всем завидовал, что даже окривел. Я с ним познакомился – тип неприятный, жирный и грубый, похож на борова, но когда он поет – это что-то медовое, голос у него течет мягкий и густой, – это так не вяжется с его отталкивающей внешностью, что диву даешься.

4

Цыганское гадание – предмет многих споров.

Большинство фактов говорит за то, что это чистой воды шарлатанство, однако даже самые рационалистически мыслящие и не склонные к мистике исследователи и этнографы признают, что были случаи, наукой не объяснимые.

Я ни разу с такими случаями не сталкивался, но вопрос остается открытым.

Спрашиваю у Олега, как сами цыгане относятся к тому, что некоторые их женщины способны видеть будущее.

– Есть такие женщины, – отвечает он важно, заранее зная, что тут нужно рассказывать, чтобы не разочаровать русского собеседника. – Из тысячи – одна!

– Ванга, – смеясь, подсказывает Люба.

Уж она-то получше разбирается в гадании!

Но Олегу, конечно, удобней сделать вид, что он ее не слышит.

– У меня бабушка, царство ей небесное, была такая, – продолжает Олег. – К ней черные «Волги» обкомовские приезжали! Вот она гадала – у нее была книга, она брала эту книгу, набирала из ведерка стакан воды – обычную воду, простую, питьевую, – что-то над ней говорила, и вода в стакане начинала кипеть! Как? Из ведерка была обычная вода!

– Антигриппин туда бросила, – замечает Люба.

Видимо, не такая уж она и невидимка!

Но Олег категорически не согласен с женой и всем своим видом хочет показать, что близорукий скептицизм тут неуместен:

– Какой еще антигриппин? Тогда не было антигриппина. Или вот она делала – говорила женщине: «Принеси мне иголку – если на тебе есть порча, иголка почернеет». Женщина приносила из дома иголку, бабушка брала ее в руки, смотрела, говорила заклинания, и иголка чернела!

По этому поводу у Любы нет желания высказываться, и Олег, ободренный, завершает торжественно и с гордостью за бабушку:

– Она знала человека наизусть! Она могла приворожить!

Мне интересно:

– Откуда у нее был такой дар?

– Я этого не знаю. Могу предположить. У нее была книга. Она никому не говорила, откуда эта книга у нее появилась. Потом, когда бабушка умерла, книга исчезла неизвестно куда. Мы были детьми. Бабушка хотела передать ее матери, мать побоялась взять эту книгу – мать у меня не гадала, – и куда книга ушла, неизвестно.

Эффектная история. Тут можно воскликнуть: «Сколько всего таинственного кроется под поверхностью жизни! Сколько неведомых и удивительных загадок у нее в закромах!» – однако даже в интернете есть ответ на вопрос, как бабушка Олега совершала свои чудеса. Опыт – самый простой, его даже школьникам рекомендуют проводить:

«Нам понадобятся: плотный носовой платок, стакан воды, пластиковая миска, аптечная резинка. Намочите и выжмите носовой платок. Налейте полный стакан холодной воды. Накройте стакан платком и закрепите его на стакане аптечной резинкой. Продавите пальцем середину платка так, чтобы он на 2–3 см погрузился в воду. Переверните стакан над миской вверх дном. Одной рукой держите стакан, другой слегка ударяйте по его дну. Вода в стакане начинает бурлить („кипит“). Мокрый платок не пропускает воду. Когда мы ударяем по стакану, в нем образуется вакуум, и воздух через носовой платок начинает поступать в воду, всасываемый вакуумом. Вот эти-то пузырьки воздуха и создают впечатление, что вода „кипит“».

Фокус с иголкой, чернеющей от сглаза (болезни, порчи, опасности, измены – всего, чем можно припугнуть клиента), объясняется тем, что перед сеансом гадалка натирает пальцы медным купоросом. Попав к ней в руки, иголка темнеет от тепла человеческой кожи и трения – химическая реакция, сто раз описанная в том же интернете. Но цыганки до сих пор свято верят, что подобные секреты принадлежат только им, и будут хранить их как зеницу ока и нести любую чушь – лишь бы не выдать.

– А цыганки гадают одним только русским или и цыганам тоже?

– Только русским. Цыганам не гадают, потому что боятся предсказать судьбу, это очень опасно.

– Из-за чего?

– Ну вот скажет одна бабушка про порчу наведенную, что вот тот тебя сглазил. Тот пойдет разбираться, пойдет ругаться к тому цыгану: «Ты что мне сделал?!» – «А кто тебе сказал?» – «А вон та бабушка», – и сразу вражда, разговор, скандал. Никому это не надо.

В цыганском сознании можно четко выделить два вида колдовства – они в нем существуют абсолютно параллельно, не пересекаясь друг с другом: одно – для чужаков, «гажей» (это чистый заработок, обман, профессия), а другое – натуральное, заложенное в природе, и с ним лучше не связываться, держаться подальше, не лезть, не совать пальцы в мясорубку.

По некоторым легендам, такое колдовство принадлежит мертвым.

5

Понедельник после Пасхи.

В церковь на Лежневской приехали молдавские цыгане-котляры из всех окрестных ивановских таборов: Панеева, Горина, Дегтярева, Авдотьина. Многие в пиджаках и нарядных рубашках.

Согласно традиции, в этот понедельник котляры крестят детей – всех, кто родился за прошедшую зиму и начало весны. «У нас такой обычай уже много тысяч лет», – поясняет Юра.

К авдотьинским собратьям другие котляры относятся свысока и не очень-то роднятся – те для них голье, шантрапа, неудачники, но никто не ссорится, не задирается и не говорит друг другу резких слов. Пасха для котляров – святой и светлый праздник, однако и православие у них свое: с цыганским уклоном и неожиданными апокрифами.

«Когда в Иерусалиме взяли Иисуса, было четыре гвоздя: два в руки ему должны были вбить, один в ноги на скрещенье, и четвертый был гвоздь, чтобы вбить ему в сердце. И когда это увидели – все происходило на площади, – мать цыганенку сказала: „Иди и укради этот гвоздь! Я не знаю: может, ты попадешься, может, тебя схватят, но это надо сделать“. Ты понимаешь? Она рискнула своим сыном, потому что это был Иисус, святой человек. Она сказала: „Иди и укради этот гвоздь“, и в сердце ему этот гвоздь не вбили – вбили только в руки и в ноги. И когда Иисус воскрес, Он сказал, что цыгане пускай живут – всю жизнь, всю вечность, – и Я им разрешаю: как они воровали, так пускай воруют, никакого наказания за это им не будет, потому что цыганенок украл у палача гвоздь».

Крестины закончились – у церковных ворот стреляют шампанским, из салонов автомобилей звучит цыганская музыка, кто-то приплясывает.

Возвращаемся в Авдотьино. Поздний апрель, и по табору не пройти – он на этой неделе превратился в болото! Гостям на входе надо выдавать ходули или охотничьи сапоги. Дети, забравшиеся на кучу песка, рубероида и бревен, возвышающуюся над грязью, чувствуют себя как жертвы кораблекрушения, вынесенные на остров, но детям все забава! Чумазые и шумные, они бегают и скачут, как все дети на свете.

От дома к дому настелены гати – фанерки и доски, куски ДСП, – но это бесполезно: все равно утонешь, рано или поздно эта гать кончается, и последние три метра до собственного дома цыган преодолевает с решимостью вездехода. Привезти щебенки, обустроить территорию – на все нужны деньги, а цыгане жмутся. Им проще дождаться, когда все растает и высохнет бесплатно, само собой. Слово «субботник» на цыганский язык не переводится (как и слово «Родина»).

В домах красуются накрытые столы. Обычай требует, чтобы мужчины обошли в этот день все дома и семьи, живущие в таборе, и поздравили хозяев. Родители новоокрещенных детей дарят крестным отцам небольшие подарки – майки, рубашки в таком количестве, что за десять лет не сносишь, а крестный отец обязан подарить крестнику что-то от себя, а когда тому исполнится лет тринадцать–пятнадцать, крестный отец его должен женить.

– Он идет уже сватом, ищет невесту и женит его, – рассказывает Слава, аккордеонист с «косолапой душой» и такой же косолапой музыкой и песнями. Зажигательные, летучие балканские мелодии ему не даются – пальцы огрубели и потеряли ловкость.

Когда Слава говорит, то сами цыгане не всегда понимают, что он бормочет. Создается впечатление, что рядом с вами стрекочет низким тембром огромный жук.

Обход продолжается. Женщины и дети кричат: «Ура!» или «Караул!», но это от радости.

Еще по пятьдесят – и появляется гитара. Она – с пробоиной. «Это после боя!» – похваляются цыгане. Интересно узнать: орудием защиты или нападения послужил инструмент?

Мужики за столом поют натужными грудными голосами «Загэйом мэ ко рома» и «Калинушка, прими». Сверху на них смотрят «Незнакомка» Крамского и «Всадница» Брюллова. Колоритная бабушка с необъятной фигурой цыганской матроны водрузилась на стул, ножки у которого не толще макаронины и вот-вот подломятся. Но бабушка заслушалась, утирает глаза платком и не чувствует опасности. Правой рукой она опирается на клюку, а бордовая косынка, повязанная вокруг головы, делает ее похожей на атаманшу пиратов. Круглое лицо с глубокими подглазинами выражает мужественный и властный характер.

А куда делся Джоник? Уже два часа дня, а он все храпит – после вчерашнего; так Пасху отметил, что никак не встанет. Иисус воскрес, а барон наоборот!

Существует миф, что цыганский барон командует всеми своими цыганами, как ротой солдат, но это не так.

Я спрашиваю у них:

– Чем барон отличается от вас?

– Я тебе объясню, как это объясняется: вот я простой цыган, у меня нет связей ни в правительстве, ни в милиции, – к кому я там пойду? А барон идет в администрацию, договаривается о земле, чтобы мы здесь поселились, чтобы свет нам провели, чтоб не прогоняли. Если забрали, допустим, моего сына, – ну не сына, племянника! – спохватывается рассказчик, – барон идет в милицию, его уже там знают как нашего барона, он поручается за этого человека, и его отпускают. Если у меня, к примеру, беда, я иду к барону – нужно такую-то сумму, вытащить того-то, попал мой родственник. Барон это все решает. Он идет по табору – у кого сто рублей возьмет, у кого пятьдесят. Он соберет эту сумму и заплатит.

– Как человек становится бароном?

– Ну вот приезжает первый раз милиция в табор, никто не выходит, все боятся: милиция приехала! Все прячутся по домам, запираются. Выходит, естественно, тот человек, который посмелее: «Ребята, в чем дело?» Он договаривается, знакомится, идет туда-туда-туда, уже все – на следующий день его выбирают бароном. Людям видно – все спрятались, как курицы, а он один вышел, один разговаривал, не испугался, и за это его табор выбирает бароном.

– Выходит, бароном быть и почетно, и хлопотно.

– Хлопотно, да. Любые проблемы решает барон. Из других таборов приходят к нашему барону – помощи просят: «Помоги, пожалуйста, наших цыган забрали». А он решает эти вопросы, потому что у него какие-то каналы есть в милиции. Он звонит начальнику, такому-то: «Слушай, моих забрали, они не виноваты – их надо выпустить». Наши цыганки ходят на вокзал гадать, их забирают, но они не виноваты. Барон идет: «Мои не виноваты. Я голову даю на отсечение, что мои там не были, когда что-то произошло».

6

Гать под ногами хлюпает и чавкает. Праздничный обход направляется к «огурцам». У дверей лает пес.

Вопреки ожиданиям, «огурцы» в этот раз пригласили Олега, хотя у них контры и они не разговаривают. Конец вражде? Ничего подобного. Просто эти люди решили выпендриться и показать всему табору, какие они, «огурцы», великодушные и мелкие счеты ничего для них не значат – укус комарика! А может, помириться сейчас показалось выгодно.

Песня льется медом.

Кони мчатся, как ночные рысаки,

Я бы тропы не сменял на большаки,

И мэ [2] когда-нибудь оставлю все дела

И куплю билет до дальнего села.

Вообще-то на празднике должны были присутствовать русские музыканты со своей аппаратурой и инструментами (цыганам важнее именно инструменты, микрофон, усилитель; сыграют они сами), но в прошлый раз музыкантов здесь обманули и заплатили только половину гонорара. Музыканты рассердились, и голыми обещаниями их в этот табор больше не заманишь: они цыганам не верят, и получается, что цыгане в конечном счете скорее потеряли, чем выиграли что-то на своем обмане. Жадным быть плохо, но такой они народ – мгновенные резоны и сиюминутные порывы для них значат больше, чем стабильность и основательность. Их расчетливость и сообразительность – беззаботная и быстрая: схватил и потащил, – а что будет дальше, то богу ведомо.

Я занят разговором. Мне отвечают сразу четыре или пять человек, перебивая друг друга – или помогая друг другу? – то один вперед вырвется, то другой его обгонит. Чесать языками они умеют!

– Подпольного бизнеса в таборе нет! – утверждает Юра (это про наркотики).

– Если в таборе узнают, что кто-то чего-то, – Артур жестом показывает, что колет себе вену, – он будет наказан цыганским народом! Выгоняем из табора! Он нам не нужен!

– Он здесь чужой! – подхватывает третий. – Зачем нам проблемы? Мы люди мирные, а если он колется, к нему придут товарищи, будут шуметь… Нам это запрещено, по-нашему запрещено!

И это не обман.

Торговля наркотиками приобрела цыганский оттенок в основном благодаря цыганам-ловарям, а потом подхватили русска рома (так называемые русские цыгане). Котляры в ней не участвуют, и о фактах сбыта наркотиков в авдотьинском таборе мне неизвестно, хотя наркоманы в таборе имеются, про них так и говорят: «Вот дом наркоманский», – или: «Гляди – наркоманы пошли» (с оттенком брезгливости).

Был такой Томато – молодой человек и темная личность, он жил в этом таборе и плохо себя вел, «каждый праздник портил – безобразничал, дрался». Два месяца назад ему люди сказали: «Уезжай куда хочешь». Община не вытерпела, и Томато уехал. На видеозаписи я мельком видел, как он танцует – лихой и красивый. А характером – подлец. Из скольких же противоречий состоит человек!

Мы все идем к Юре, поздравляем Юру. Маленькая девочка протягивает хозяину бутылку пива, обернутую полотенцем. Юра ей дарит пасхальное яичко. Обстановка в домах нищая, но современные телевизоры с плоским экраном, а также дивиди есть почти у каждого. Я забыл упомянуть, что цыганам все-таки удалось договориться насчет электричества и в табор дали свет.

Разговор возобновляется:

– А откуда у вас деньги?

– Летом зарабатываем тем, что ездим, собираем черный металл – стучимся в двери в частном секторе, спрашиваем старые холодильники, газовые плиты, старые трубы, которые негодны уже к работе. Люди нам их либо отдают бесплатно, либо за небольшую плату с тем условием, что и мы тоже могли бы на них что-то заработать. Но это сезон, это летом мы работаем. Зимой очень трудно черметом заниматься – он под снегом, замерз. Поэтому зимой мы работаем в такси.

– Летом еще дачи объезжаем, расспрашиваем – кому фундамент, кому сарайку надо построить, кому крышу покрыть. На прошлой неделе дали нам на «Текстиль-Профи» серьезный объект – дом десять на семнадцать, и мы вчетвером его разобрали за восемь дней. Все сыты, довольны, детей накормили.

Котляры деньги любят и работы не чураются, но уровень жизни в таборе очень низкий. Сказывается общая неорганизованность, безалаберность и то, что Булгаков называл «разрухой в головах». Традиционная цыганская культура стремительно отмирает, а нормы цивилизации не делают табор лучше. Из хороших цыган получаются дурни без национальности.

Как я уже писал, котляры в Авдотьине – с 1968 года. Они были первые представители этой цыганской нации, построившие здесь дома, и, казалось бы, именно им должны были достаться самые жирные и лакомые куски, однако если они что-то и заработали, то ничего у них не удержалось. Табор идет ко дну – как в материальном, так и в духовном плане. Здесь много ограниченных, недалеких личностей, которые уступают в развитии другим таким же котлярам-молдаванам, известным мне по Горину (табор немцони) или Панееву (табор мустафони).

В авдотьинском поселке маргинальная часть составляет большинство – хулиганы, пьяницы, при случае – ворье, мелкие прощелыги. На крупных аферистов они не тянут – мозгов не хватает и духом слабы, нет в них замаха на большие дела. Люди здесь не дружат и не уважают друг друга, а скорее терпят, разбиваясь на кучки. Они внутренне созрели, чтобы расколоться и жить не традицией, не цыганским законом, а от балды, как получается, сползать и деградировать.

…Когда Джоник проснулся, первое, что он сделал, – подрался с братом. Как это водится, из‐за пустяка. Вчерашний алкоголь отравил им головы. Они сцепились прямо на улице, как два медведя, готовые изрядно потрепать друг друга. Пошли в ход кулаки, сапоги месили грязь, из-под ног летели брызги – это было похоже на картину Гойи с дерущимися на пустыре пастухами. Пес по кличке Мальчик рвался с поводка и ругался их басом настоящего мужчины.

Если Олег действительно желает добра своему сыну, которого в этот день крестили на Лежневской, он должен сделать все, чтобы сын рос отдельно от этого сборища – в другой обстановке и другой среде. В подобных трущобах жить темно и страшно, стоит постараться, чтобы вынырнуть оттуда – не в сказки Лотяну, а в мир вменяемых, добрых отношений, осмысленного труда и радости жизни.

«АХ, ЖАРКИ-ЖАРКИ…»

1

Бывают в жизни небольшие или почти совсем эпизодические встречи, события, которые почему-то вспоминаешь и год спустя, и два, и потом еще не раз к ним возвращаешься и прокручиваешь в памяти при различных обстоятельствах, а они все никак не теряют актуальности, как будто находишь в них некое важное для себя обобщение или акцент.

Одним из таких событий стала для меня встреча с отцом Виктором Салтыковым, главным героем документального фильма «Русский заповедник», протоиереем и настоятелем православного прихода в деревне Жарки Юрьевецкого района Ивановской области.

Место глухое, от шоссе отдаленное, рейсовый автобус туда не ходит, – действительно, «заповедник» у черта на куличках, однако отец Виктор – такой человек, с которым хотел познакомиться сам Эмир Кустурица, но по стечению обстоятельств они разминулись, а мне повезло, я с отцом Виктором все-таки встретился и даже побывал у него в гостях.

Здесь собрано то, что сохранили память и записная книжка.

2

«Я не верю в православие, я верю в человека, его масштаб и возможности» – такими торжественными и отчасти самонадеянными словами я начал свою статью об отце Викторе, но тот, прочитав, сделал замечание, не споря и не критикуя, а призывая к размышлению:

– Для меня ваша фраза звучит как «я рыба, но мне не нужна вода», – произнес отец Виктор.

И я задумался.

Многие его мысли заставляли задуматься – не закрывали горизонт категоричностью истины, а давали старт, подводили к возможности собственных суждений, открывали простор, учили самостоятельности.

3

Про Виктора Салтыкова я узнал из вышеупомянутого документального фильма, снятого режиссером Валерием Тимощенко.

– Ах, Жарки-Жарки, – пела в кадре маленькая девочка, едущая в телеге по тряской дороге. Из названия родной деревни она сделала песню так же легко, как заплела бы венок или покормила бы гусей.

Настроенный скептически по отношению к официальному православию, я начал смотреть фильм, полагая, что душеспасительные беседы и назидательные истории о «рабах божиих» мне скоро надоедят, как сладкий сироп, однако с удивлением и вниманием досмотрел до конца.

«Не надо спасать человечество – надо спасать себя», «безнравственная жизнь карается безумием», – в шлейфе этих формулировок отца Виктора я находился довольно долго. Они во мне аукались, как кони в горах – один встревоженно фыркнет из кедрача на склоне, а где-то от ручья ему ответит другой, и снова разливается безбрежная ночная тишина, к которой прислушиваешься, лежа в палатке, кутаясь в спальник…

4

До развала СССР Виктор Салтыков работал лесничим на Северном Кавказе.

«Бракоши там были один хуже другого – мы их ловили, они от нас отстреливались. У меня жизнь была как в американском вестерне – с погонями, засадами. А так мы, Салтыковы, – из кубанских казаков, род наш – казачий», – вспоминает отец Виктор.

О воцерковлении тогда не было и речи. Будущий священник увлекался йогой, восточными доктринами, изучал китайскую и японскую поэзию, сам пробовал сочинять в том же роде, медитировал на кромке каменистых обрывов, знал все тропинки, каждого охотника, пускал в седловину удалую лошадку…

Природа ему заменяла Бога. Он тогда поддерживал зарождавшееся в нашей стране экологическое движение, которое в конце восьмидесятых, по его выражению, было «целомудренным».

– А потом в моей жизни наступил перелом. Я понял, что человек, который ставит очистительные фильтры на заводах и предприятиях, – он не эколог, потому что тем самым он поддерживает режим, сам принцип существования этой системы. У меня был серьезный мировоззренческий кризис. Мы как сотрудники заповедника должны были отчитываться за потраченные патроны, и я, помню, сел, записал в тетрадь: «Затрачен патрон (одна штука) на отстрел лесничего (одна штука)». Потом думаю – нет, стреляться негоже… А я знал место, где точно бракоши будут, и даже знал примерно, когда они могут там оказаться. Решил – поеду и подвернусь под пулю, была ни была, но Бог не допустил. Я нашел в себе силы побороть свою слабость и стал священником, нашел себя в этом.

В сорок два года, на пике формы – вроде самая зрелость, – продолжает отец Виктор, – я думал, что моя жизнь закончена, а оказалось, она еще даже и не начиналась. Я раньше читал поэзию, классическую литературу, а теперь беру только духовные книги.

– И стихов не пишете?

– «Я бессловесен», – улыбнулся священник, ответив строчкой одного из прошлых своих стихотворений, написанного в жанре китайской лирики. – Зачем баян, когда есть кадило?

5

Редкое дело – сколько я ни общался с отцом Виктором, в его нравоучительных суждениях мне не было тесно, потому что за ними я видел не догму, а живое размышление, опыт и чувство. В них не было отвлеченности и дешевой однозначности, которые обычно больше всего и отталкивают в подобного рода сентенциях.

Да и я, видать, «соспел», чтобы их воспринять не как что-то голословное и умозрительно-моралистическое, а несколько иначе. Поэтому и фильм пересматривал дважды, до финальных титров.

От «Русского заповедника» веет восторженностью, легкой эйфорией оттого, что Жарки – обедневшая, малолюдная, потихоньку вымирающая русская деревня – за счет ежедневно прикладываемых к ней усилий на глазах превращается в Ноев ковчег, спасательный круг для своих обитателей, спивающихся и деградирующих; и это – целое поприще, благородное, хлопотное, необходимое дело.

Фильм – о Возрождении.

Отец Виктор в нем показан как универсальный солдат: он и на лошади скачет, и правит двухколесной кибиткой, прыгающей по ухабам (кибитка сломалась – отец Виктор ее отремонтировал при помощи мотка проволоки), и в омут ныряет и плавает под водой с картинно-развевающейся гривой седых волос – внушительный и красивый, как Речной Царь (чуть было не написал о православном священнике – как Водяной).

6

Деревня Жарки – это с десяток домов (электричество есть, газа нет), церковка с белой колокольней, около храма – тенистый погост за деревянной оградой, два трактора, пять лошадей (недавно прибавились двое жеребят), теплица, пасека; летают ласточки, на столбах – скворечники…

Старушка сетует:

– Корова заболела – уколы ей надо в сосок вводить, а другая корова еле ноги передвигает – старая, как я… Три цыпленка сдохло.

Вот и все новости.

Магазина в деревне нет, и даже автолавка в Жарки не приезжает – грунтовка такая, что и в сухую погоду пробраться нелегко, а уж когда зарядят дожди…

Местные жители в прошлом году приступили к строительству бетонки до ближайшего шоссе, но уложенным плитам далеко до финиша.

Школа только в соседнем селе, и ту администрация собирается прикрыть, а ведь это катастрофа для подрастающих учеников – они останутся с формальным образованием. Что значит «формальное»? – дадут автобус, который будет с раннего утра курсировать от одной деревни к другой, собирать мальчишек и девчонок, везти их в какую-то общую школу, где они и сами начнут учиться для галочки, и учить их тоже будут для галочки, а кроме того, с закрытием местной школы дети лишаются возможности внеклассных занятий, кружков по увлечению…

То есть на бумаге у чиновников все будет аккуратно и чисто, а на деле вырастут новые варвары, которые потребуют лишь «хлеба и зрелищ». И так уже многие деревенские ребята – при живых родителях – взрослеют на положении полузаброшенных. От недосмотра. Есть такое удобное, обтекаемое слово.

Вот и конюшня от «недосмотра» сгорела, а скорее всего, там «культурно отдыхали». Запой в деревне, как пожар в степи (сравнение отца Виктора, видимо так и не распростившегося с поэтическим, творческим взглядом на жизнь и речь), – один сорвался и подрывает всех. Тут же рушится и весь круг его повседневных обязанностей, которые он должен исполнять по хозяйству, – скотина не кормлена, урожай гниет, крыльцо развалилось, крыша подтекает…

Церковный приход в подобной глуши – единственно возможный культурный центр, объединяющий людей на положительных началах (если батюшка, конечно, мудрый и дельный); без него население превратится в сброд.

И недаром в деревне церковь видно отовсюду – так и должно быть, чтобы она везде о себе напоминала. Идешь с рыбалки или грядку копаешь – поднимаешь глаза, а над кронами деревьев – купол и звонница, которую насквозь пронизывают стрижи. Бог выше людей.

А у нас в Иванове сколько храмов ни построили – разве их заметно? Кому нужен «гриб» на площади Революции, который вырос в десяти шагах от советского памятника борцам-знаменосцам? Ни горячо от него, ни холодно. Кого он вдохновляет?

Но вернемся в Жарки.

В семнадцатом веке, когда храма еще не существовало, мужики копали здешнее поле. Заступ наткнулся на что-то твердое. Стали смотреть – оказалось, что в земле лежит икона Казанской Божьей матери.

Крестьяне понесли ее в ближайшую церковь – показать благочинному, но глаза им застило, и нежданно-негаданно они очутились на том же самом месте, где нашлась икона.

«Леший попутал», – мужики перекрестились и, бодрясь, отправились в намеченный путь – дорога была им отлично знакома.

Каково же было их изумление, когда они снова вернулись к вырытой ими яме!

И третья попытка не увенчалась успехом.

Поняли они, что это икона не хочет с места уходить, и основали там церковь.

Образ Казанской до сих пор в Жарках. Я видел ее потемневший лик, но ничем не проникся, ничего не услышал. Наверное, потому, что ни о чем и не спрашивал – зашел, как в музей, историческое сооружение, но храм – не витрина антикварных ценностей; это образ сердца, которое движется, потому что любит и к тому, что любит.

А я всегда любил окраинные миры, состояние переправы.

7

Разговор с отцом Виктором у меня получился непринужденный и сложный, несуетливый – как раз такой, которого, по-моему, сейчас остро не хватает на страницах ивановских газет и журналов и которого почему-то не могут предложить ни университетская, гуманитарная профессура, ни наши заслуженные деятели искусств, ни обычно болтливая провинциальная богема.

Все тонут в обстоятельствах, а отец Виктор – непотопляемый. Его на мякине не проведешь, но разумная непримиримость, подкрепленная действительной, а не «потемкинской» службой, не мешает ему быть миролюбивым и вдумчивым. Он борется «за», а не «в сторону» или «против». Духовное начальство из областной епархии предпочитает с ним не связываться.

– Вы приехали в Жарки двадцать лет назад, – спрашиваю я. – Что с тех пор изменилось? От фильма исходят самые светлые и радужные эмоции, которые испытывает режиссер, но сегодняшняя реальность, по-моему, противоречит настолько оптимистичному взгляду на ситуацию.

– Русская деревня умерла, – отвечает отец Виктор, – но как есть святость прижизненная, так есть и святость посмертная: мощи святых продолжают творить чудеса и по сей день, и русская деревня как ипостась святой Руси также способна и после своей смерти многое нам дать. Прежде всего, ощущение традиции, истории, нашего наследства, прикосновения к прошлому – ведь в мире происходят чудовищные изменения.

– Времена конца света? Наступил Апокалипсис?

– «Апокалипсис» переводится как «Откровение», его не надо бояться. Тот, кто будет иметь откровение, а не выдумку, не мечтательность, пусть даже опирающуюся на самые последние достижения науки и техники, тот и спасется.

– По поводу спасения – в России и в Иванове набирает популярность практика йоги. Как вы к ней относитесь?

– Йога – это духовное самоубийство.

– Значит, я уже целый год занимаюсь духовным самоубийством.

– Это нормально – метания влево-вправо никто не отменял, я сам в свое время этим увлекался. Йога опасна тем, что отменяет личность, существо человека. В йоге Абсолют связан с понятием нирваны, и надо признать, что небытие в нас заложено – Господь сделал нас из небытия, и йога расшелушивает нас обратно до него, до этой нирваны, отменяя тем самым весь смысл Рождения, нашего прихода в мир.

– А почему, на ваш взгляд, умерла русская деревня?

– Слишком быстрые и глобальные перемены произошли в мире. Русская деревня умерла, потому что не смогла стать другой. Сколько ни работай, сколько ни вкладывайся, нельзя соревноваться с ГМО. Нельзя соревноваться с тем набором развлечений, которые предлагает город. Люди из деревни бегут в города – потом возвращаются оттуда обезумевшие. Дом, обитый сайдингом, становится не домом, а чем-то другим, в нем живут по-другому. Все вокруг меняется. А святость не может стать чем-то другим, она неизменна – либо есть, либо нет.

8

Второй раз я приехал уже зимой, на рождественскую службу.

Перед избами красовались наряженные молодые елочки, принесенные из леса, и в церкви – елочка…

Полдвенадцатого ночи, а в натопленном храме продолжается исповедь, и здесь молиться будут без поблажек и сокращений до самого утра. Это и для молодых ног нешуточное испытание, а сколько отцу Виктору? Должно быть, к семидесяти.

И бабушки тоже – деревенские, сухонькие, кожа да кости, а стоят, не дрогнут; откуда силы берутся?

Молитвы затихают лишь в волнующей и зябкой предрассветной мгле. На улице мелкая сухая пороша, суставы затекли и язык не ворочается, но потихоньку «оттаиваешь» – бдения-то кончились!

Пора отдохнуть. Заходишь в трапезную, садишься на широкую деревянную скамью, вытягиваешь ноги. Подают тебе полную тарелку супа – густого, ароматного (он с пылу с жару, дымится, как кратер действующего вулкана), – или гречневую кашу с котлетами-великанами (втыкаешь в них вилку, как в бараний бок!) – и такая в душе радость, такое веселье, как будто и вправду Христос родился!

Воистину праздник! Любого атеиста проняло бы тем жареным-пареным духом.

А если, к примеру, всю ночь продрыхнуть или скоротать время с приятелями за бутылкой, разве будет так вкусно? Рождества не получится.

Все-таки наши предки складно придумали – устраивать после многочасового утомительного молебна пир на весь мир. Закусишь котлеткой, и все в порядке – хочется жить, бороться и чувствовать. Не зря молились!

Долгое время у меня было ощущение, что Христу пора на пенсию, что православие – религия пенсионеров, выбранный рудник (и пора искать новый!); что русской церкви не хватает подвижников, пассионариев – нет перед глазами примеров вменяемой, увлекательной деятельности с их стороны. Те факты, которые бытуют и известны, не вдохновляют. Сами священники сторонкой сетуют, что «семинария – источник порчи».

Виктор Салтыков и подобные ему батюшки, которые есть, и в России их немало, еще способны рассказать людям об истинном православии, которое радостно и удивительно и так же перевито с Деревом Жизни, как религия античной Греции или китайское Дао. Оно так же высвобождает из ипотеки цивилизации, которая отмеряет человеку только километры интернета и навесной потолок.

9

– Целомудрие восстанавливается, – сказал отец Виктор убежденно и прямо.

Про современное поколение у него мысли грустные:

– У молодых пропадает интерес к жизни, доверие к ней, особенно у мужчин, но и у женщин это начинает проявляться. Значит, совсем уже плохи дела, раз и женщины сдаются.

В заповеднике на Северном Кавказе, где отец Виктор служил лесничим, директором сделался самый «гнилой бракош», которого не подвинешь, потому что у него связи и среди высокопоставленных чиновников, и среди бандитов.

Сами Жарки (при ближайшем рассмотрении) – совсем не тот патриархальный рай, который показан в фильме.

К церковной коновязи во время ночной службы подъехал патрульный милицейский уазик – в кабине темнели силуэты сотрудников. Выходить не спешили.

– Что-то случилось? – спросил я у одного из местных, кивая в сторону машины.

– Ничего не случилось.

– А эти чего приехали?

– Чтоб ничего не случилось, – прозвучал типично русский ответ.

– У меня такие тут есть орлы… – пояснил позже отец Виктор.

Но власть тут за ним – «орлы» пошумят, покричат между собой, но нарываться не станут.

Здесь батюшка правит, потому что за ним не вера даже, а естественный здравый смысл.

Он сам себя отчасти отлучил от мира в своем заповеднике, и, наверное, в городе помощь от него была бы большему числу людей, он больше бы сделал – трудно судить; чужая ноша всегда кажется легче.

«Ну что он… сбежал», – сказали мне однажды про отца Виктора, и я, признаться, не нашел что ответить.

Он выбрал жизнь там, в патриархальных Жарках, – нашел в них укрытие, где может быть полезным, сохраняя себя и свое представление о человечестве и вымирающих идеалах, житейски оправданных и высоких, строгих. Легко ли это?

Он терпеливый, мужественный труженик, и за печкой он не прячется – он сохраняет: как огонь в пещере. А на голом ветру пламя быстро растреплет и угли охладятся.

«Не надо спасать человечество – надо спасать себя».

Я шагал в Жарки летом – через поле с ромашками и васильками, не по асфальту – по грунтовой колее. Был самый разгар дня, донимали зной и жирные слепни, но было отрадно. Спрятался ли я в этот момент? Нет, я вырвался из своей городской тоски, из душевной тесноты навстречу запахам трав, голубому небу с пятнышками облаков, островам леса с земляникою по обочинам.

Прячется ли человек, который, возвратившись с работы, открывает дома книгу Лескова или Чехова? Кто-то, безусловно, использует и их, чтобы провалиться в виртуальный мир, подмену реальности, развлекает себя своей образованностью, а кто-то, напротив, подкрепляется за чтением в своей жажде деятельности, набирается силы, прикасается к огню… Ведь искусство – только порох, бензин, запал, а действие – в нас.

Как гвозди засело: «Целомудрие восстанавливается», «Зачем баян, когда есть кадило?».

И еще мне лестно, что отец Виктор – один из немногих людей, который оценил мои тогдашние рассказы («Плюшевый боец», «На своем месте»).

– Я сначала думал: по песку везешь, – отозвался он после прочтения, – а потом смотрю – нет, везешь, но взлетаешь.

А я ведь и пишу – лишь бы мне оторваться…

Зачем кадило, когда есть баян!

10

Осталось послесловие.

Жарки – сибирское название купальниц.

Рыже-огненные цветы я впервые увидел на склонах Алтая – в начале лета они попадались небольшими стайками, а к концу июня в горных долинах были целые луга, покрытые ими.

Лезешь по крутому, скалистому кулуару – кругом камни да камни, поднимаешься на перевал и смотришь по ту сторону, а там, внизу, тебя ожидает настоящее море жарков, и взгляд, уставший от напряженного восхождения в неприветливых, серых глыбах, внезапно отдыхает на ярких красках и ровной поверхности, открывающейся перед ним.

И особенно радует, что близко лагерь, друзья-товарищи, дымящийся костер… жарки…

Жарки!

КРАЕВЕД С САЧКОМ

Все меньше становится людей увлеченных, оригинальных. Ареал их распространения стремительно сокращается, популяция падает.

Александр Тихомиров – кандидат биологических наук, доцент кафедры зоологии ИвГУ, автор научной диссертации на тему «Функциональная морфология гениталий как основа для систематики совок и близких групп чешуекрылых». Основная его специальность – энтомология. Область научных интересов – лепидоптерология.

Однако популярность ему принесли вовсе не мотыльки и не бабочки, а телевизионный проект «Прогулки по Иванову», где Тихомиров выступил как историк и знаток архитектуры.

Наши краеведы (в большинстве своем) уже много лет пытаются нас уверить, что заниматься краеведением – значит быть занудой, и надо признать: многие из них в доказательствах этого весьма преуспели.

Александр Тихомиров убеждает в обратном.

Клянусь семейством чешуекрылых!

– Вас многие знают как знатока архитектуры, однако учились вы на биолога. Как произошла такая метаморфоза?

– Я учился в целевой аспирантуре по биологии в Ленинграде, а параллельно стал интересоваться городом, историей зданий. В Русском музее шел двухгодичный лекторий «История русской архитектуры». Вернувшись в Иваново, я подумал – надо и здесь что-то о городе почитать, а где почитать? – книжек-то не было, в архив не пускали. Вся информация крутилась вокруг Первого Совета. Экскурсии по городу заострялись на теме «Иваново – колыбель революции». Меня это не привлекало. Я начал по возможности изучать все сам, познакомился с местными краеведами. Очень подтолкнул скандал с домом на улице Красной армии в восемьдесят седьмом году.

– А что за скандал?

– Скандал был жуткий – на всю страну! Шумели и телевидение, и центральные журналы. Стоял угловой дом, где сейчас торговый центр «Воздвиженка», – двухэтажный, старинный, 1881 года. Руководство города решило его снести – по сути, незаконно. Дом проходил как памятник истории, стоял на учете, и, чтоб его сломать, требовалась официальная процедура, через Минкультуры, а тогдашний председатель горсовета был человек авторитарный. Он настоял: «Снести – и все», – хотя были встречи, протесты граждан. Вечером под шумок дом сломали. Люди возмутились, писали жалобы. «Прожектор перестройки» приезжал в Иваново, в прессе многократно обсуждали этот случай, и сам тогдашний председатель горсовета в конце концов признал, что он тогда был не прав.

– Покаялся?

– Ну захотелось ему доказать, что он все знает, все решает, а вокруг люди пятого сорта, ничего не понимают. После этого скандала в горкоме партии собрали на встречу краеведов, партийцев, – давайте, мол, не ругаться, а искать консенсус, работать конструктивно. Я тогда выступил, что все наши споры – довольно бессмысленные, о чем мы спорим? Информации нет никакой о городе. Сначала надо ее собрать, а потом уже спорить. Мне и говорят: «Раз вы предлагаете, вы и собирайте. Мы вам дадим направление в архив, подготовьте сведения обо всех объектах». Ну и пожалуйста. Дали мне направление, я стал ходить… И до сих пор хожу.

– Уже тридцать лет!

– Да, много удалось интересного открыть. В Ленинграде чего откроешь? Там все известно про каждый дом, а в Иванове никто ничего не знал.

– Про наш город существует миф, что Иваново – это чертово болото, в котором все хорошее успешно загибается. Вы с этим согласны?

– Наш город был успешный: в начале двадцатого века он по темпам роста и развития опережал Кострому и Владимир. В советское время наша промышленность тоже хорошо развивалась.

– А сейчас все загнулось – и текстиль, и машиностроение.

– Да, как-то странно.

– «Чертово болото»?

– Здесь до революции доминирующее место занимали фабрики, и промышленные темпы всерьез опережали возможности (а может, и желание) наш город благоустраивать. Были серьезные экологические проблемы – например, отсутствовал водопровод. Революция неслучайно началась именно в Иванове. Условия жизни были не ахти.

– Есть у вас в Иванове любимые места?

– Перекресток Ленина и Батурина. Фабричная архитектура – очень эффектная. Вообще город – нестандартный: у людей везде Кремль в центре, а у нас БИМ[3] на его месте. Площадь Революции была очень красивая… до революции. На ней располагался храмовый комплекс, который потом взорвали, и теперь это самое несуразное место в Иванове – конгломерат разнородных сооружений, никак не увязанных между собой. Навтыкали одно, потом другое, ничего до конца не достроили.

– «Чертово болото»?

– Ну, мы как-то да… Город должен благоустраиваться, сохранять все лучшее, а у нас решения были всегда кардинальные – все снести, построить заново. Есть картинки, фотографии, нереализованные генпланы – если их посмотреть, ни одного здания не узнаешь, совершенная фантастика. Генплан шестьдесят восьмого года вообще предусматривал полный снос всего города. Согласно ему, в центре Иванова должна была находиться трехуровневая развязка – сверху пешеходы, под ними проносятся автомобили. У нас постоянно витали идеи сломать все вчистую и сделать по-новому. Понятно, что, если такой настрой, никто в благоустройство вкладываться не будет – все равно ведь сносить.

– Это наш грозный, революционный дух!

– Да. Клюев[4], например, запрещал даже ремонтировать дома на проспекте Ленина: «Все равно их ломать – нечего тратить государственные деньги». Естественно, здания пришли в запустение.

– Выходит, ивановцы всегда так свой город любили, что мечтали снести его под корень?

– Сейчас ситуация немного меняется – краеведением интересуются, информация востребована.

– А как вам памятник Ольге Генкиной на вокзальной площади?

– Это не «Генкиной» – просто его так называют. Памятник Генкиной был у старого вокзала, потому что ее там убили; сейчас он утрачен. Нынешний монумент – собирательный образ молодых революционерок текстильного края. Его ставили, по-моему, к шестидесятилетию революции. Не очень мне понятно, что это за женщина, – шарф в одну сторону развевается, волосы в другую. Ведь такого быть не может! Тогда таких людей романтизировали, а сейчас если вдуматься – в городе неспокойно, какая-то женщина нелегально привозит десять пистолетов и к ним триста патронов; ведь патроны, наверно, не чтобы поиграться, а чтобы стрелять!.. Кто она такая? Как ее воспринимать? Террористка приехала! В наши дни подобным образом поступают исламские боевики. Подвиг своеобразный… Так же как у Морозова, который по кличке Ермак и которого избили на улице Ермака.

– Об этом я не слышал.

– Там, где сейчас госуниверситет, избили Ермака – революционера Морозова. Он был психически не совсем нормальный. Шел крестный ход, рабочие несли иконы и портреты царя. Морозову кто-то сказал: «Шапку сними», а он вместо этого выхватил пистолет и выстрелил по портрету царя, а попал в шею того человека, который его нес, – убил насмерть. Рабочие подбежали. Морозов хотел скрыться, стрелял по пути в какого-то лавочника, который пытался его остановить, но его догнали – тоже чуть не убили. Полиция отбила революционера от толпы, прекратила безобразие, но он все равно недолго протянул – сложил голову в Москве во время революционных действий 1917 года.

– Так, может, и хорошо, что люди думают, что улица названа в честь Ермака – покорителя Сибири.

– С современной точки зрения все эти герои уже видятся другими.

– А есть в Иванове свой «дом с привидениями»?

– Замок Дюрингера. Объект уникальный, но ему не повезло – такой капремонт сделали, что последнее загубили.

– А привидение там чье? Самого Дюрингера?

– Нет. Его жены, которая застрелилась из револьвера системы «браунинг». На почве ревности. Дюрингер был швейцарский подданный, но перешел в православие, в Иванове представлял фирму по торговле красителями. Как говорится, был он очень влюбчивый. А жена – гордая, простить не смогла. Он и сам умер весьма загадочно – от черной оспы. Это тоже надо было умудриться такую странную болезнь подхватить! Перед смертью Дюрингер жил в тайной комнате – у него было много детей, но их к отцу не пускали: боялись заразить. Его похоронили в закрытом гробу. И конечно, есть легенда о несметных сокровищах, подземных ходах, ведущих из замка.

– Хочу вернуть беседу к вашей профессии – расскажите о бабочках, которые водятся в Ивановской области. Я – наверное, как и многие, – знаю только капустницу, крапивницу и лимонницу.

– Ну что вы! У нас сто семь видов одних только дневных чешуекрылых. Сотни две с лишним пядениц, сотни три совок – тех, что ночью летают.

– А редкости есть?

– Знаменитый аполлон! Это большая бабочка – сантиметров восемь-девять в размахе, белая, полупрозрачная, с черными и ярко-красными пятнами. О ней сначала ходили слухи – москвичи рассказывали, что плыли на байдарках по Луху и где-то на берегу видели аполлонов. Мы им не очень верили, а потом студенты поймали несколько штук и привезли в университетскую коллекцию. Я сам их наблюдал в Пестяковском районе.

– Как удалось найти?

– Бабочка в одиночку жить не будет – это не леопард. Если бабочки водятся, их сразу много. Студенты приметили одно такое место, и я однажды отправился вместе с ними. Мы шли запутанными лесными тропами, вышли к реке Лух – моста не видно. Куда дальше? А дальше – раздеваться и на ту сторону. Кое-как перебрались, перенесли в руках одежду. Идем дальше – снова река! Студенты объясняют: «Здесь Лух петлю делает». Опять переправа. Идем, идем – часа через два пришли на место, и там действительно летали аполлоны. Самое смешное, что обратно добрались за десять минут и реку вообще ни разу не переходили. Так меня студенты разыграли.

– Сейчас многие отмечают, что система высшего образования в стране пошатнулась. Вы это ощущаете?

– Очень слабая школьная подготовка у современных студентов – многие не помнят даже азов.

– Как же они ЕГЭ сдают?

– ЕГЭ – не лучший метод. Формализация знаний ничего не дает. Студенты читают все меньше и меньше. Читать разучились! Я все смеюсь: «Вы буквы-то хоть помните?» Они даже задание дочитать до конца не могут – дают ответ на совершенно другой вопрос! У них какое-то рассеянное сознание. Как в интернете: кнопку нажал – сразу ответ, а если его нет – что делать, не знаю. Готовый текст современным студентам выучить сложно, я уж не говорю, если надо сравнить, проанализировать что-то. Большой, нормальный учебник они не осилят, лекции писать не умеют, да и не стремятся – сидят просто больше. Дай тоненькую методичку – и в ней не разберутся. Раньше со студентов преподаватели требовали, были определенные правила сдачи экзаменов, допуска к сессии. А сейчас они сдают летнюю сессию до самой зимы.

– Так взять и отчислить!

– Сейчас отчислять нельзя – студенты, наверно, сами это знают и не боятся. Уровень настолько упал, что, если строго с них требовать, придется отчислять поголовное большинство, а кто тогда останется? Надо студентов беречь – раз они к нам пришли. Значит, у них есть хоть какой-то интерес. Ведь студент изначально не любит учиться. Ему хочется побольше погулять, весело провести время. Учиться его надо заставлять, а заставлять не получается, потому что никакие рычаги не работают. Преподаватели в растерянности. На них еще валится масса всякой «бумажной» рутины – составление и оформление бесконечных текущих учебных программ, бесполезной писанины, которая у всех отнимает время.

– Как же с этой бессмыслицей бороться – в образовании, в архитектуре, в других сферах жизни?

– Сейчас уже все слишком далеко зашло.

ВО ВСЮ ИВАНОВСКУЮ

Посвящается Василисе

Бывает в конце апреля – начале мая такая пора, когда зелень на деревьях как бы туманится. Лес еще прозрачный, земля полна влаги, ночи стиснуты заморозками, а зелень плывет, одевает веточки и ничего не боится, потому что наступает ее пора.

А наша пора прошла…

1

Слово «сафари» в другие языки попало из танзанийского суахили, на котором оно означает «путешествие».

Мое сафари долгое время проходило в пейзажах Камчатки и Таиланда, Алтая и Индии, Карелии и Ставрополья, Армении и Румынии, а родные края оставались за бортом. Казалось интереснее умчаться за тридевять земель – на свой страх и риск, за кудыкины горы, как в сказку, в мечту, а то, что под рукой, – разве это мечта? Алые паруса всегда на горизонте, никогда не приближаются. Прав ли я был?

И прав, и не прав.

…У реки было имя, у каждого дерева – кличка или прозвище. Как лесной разбойник, на обочине дороги притаилась коряга. Над Клязьмой с клекотом описал дугу ястреб. Или это коршун?

Смотри, узнавай имена родной земли, – так заговорила моя дорога. Родные края – это тоже «край».

Помню, как, приехав в индийский Ришикеш, однажды ночью поднял к небу глаза и увидел, что месяц плывет, словно лодочка. Он был повернут не вертикально, а горизонтально! Местные относились к этому положению месяца как к норме, а я замер, раскрыв рот, и не мог наглядеться. Его «необычайность» будила во мне азарт. Казалось, он красивее, чем тот, что висит у нас в Иванове. Мое воображение мигом отточило его, как лезвие, как саблю махараджи (можно было обрезаться!), и кровь быстрее бежала по жилам.

А куда она прибежала, исполнив полный оборот своего ни на минуту не прекращающегося движения, – да к сердцу, к дому, куда же еще!

«Ты здесь не лишний, – убеждал я себя. – Ты должен доказать это себе и другим».

Разве сосна чем-то хуже казуарины или кокосовой пальмы?

До ближайшей кокосовой пальмы билет стоит тридцать тысяч рублей, а сосны – вот они: заняли косогор, спустились с косогора…

Откроем карту.

Вергуза, Санеба, Осиновая Грива – эти имена нам пока ничего не говорят. Это пока лишь синие извилистые линии на новенькой, купленной в магазине «двухкилометровке», но недолго продлится их анонимность: накинул рюкзак – и вперед, знакомиться.

Молохта, говоришь?

У античных греков имя реки означало ее нимфу. Не в реках жили нимфы, а «быть нимфой» – «быть речкой».

– А русалок ты видел?

– Нет. Но я видел тролля. Вернее, слышал.

– Какого тролля?

2

Мой первый в жизни поход состоялся на майские. Мы были студентами и дернули на Ухтохму – сначала по бетонке, потом напрямки через незнакомый лес, ориентируясь по солнцу, которое равно согревало и нас, и лягушек, и бабочек.

Ночью же холод упал на землю. Ватники не могли согреть. Мы отдали их девчонкам, чтоб хотя бы им удалось выспаться, а сами в потемках пошли за дровами и всю ночь то грелись, то пританцовывали, чтобы согреться, то клевали носом возле маленького костра.

На излучине Ухтохмы клонилась ракита, и время от времени ее кто-то дергал за опущенную в воду ветку – чтпок-чтпок.

– Кто это?

– Тролль!

– Чего он там забыл? – Сгорбленный Вовка с зазябшей спиной и затекшими мускулами ютился на полене. Глаза одичали и смотрели устало.

– Он сидит на куске золота!..

– А ну-ка! – У Вовки раздались плечи. Он больше не горбился. – Шуганем этого тролля! А золото – в рюкзак…

Уже рассветало, и еще не зарево, не отдельные лучи, а какой-то выстуженный, тревожный, серый свет охватывал пространство, словно пробуя его.

Мы подкрались к раките.

– Вон он!

– Гляди!

Махнув бобровым хвостом, тролль ушел на глубину, захватив с собой и золото.

– Эх, – говорю.

– Раз уж поднялись – давай хоть дров наберем, – насупился Вовка и славно зевнул.

– Эх, – говорю.

И опять:

– Упустили!

Ни тролля, ни золота, а помню, как сейчас, эту тонкую ракиту и краткие речные всплески, которыми в гулком одиночестве первомайской ночи угощала нас Ухтохма.

3

Теза – следующая из наших нимф, хотя у нее и не славянское имя.

Еще одну нимфу – тоже с неславянским именем Наиля – я переносил в том походе на руках: сначала через брод, потом через ручей, а последнее препятствие было курам на смех – заболоченная канавка. Я сам не понял, как провалился по колено и нимфу свою макнул прямо задом.

– Я трусы намочила! – воскликнула нимфа совершенно справедливо.

Впереди маячили колокольни и стены Дуниловского монастыря, так что, возможно, эту преграду соорудили монахи, чтобы ни одна нимфа к ним не проникла.

Наиля тем временем переодевала джинсы. Сверкнули голым ноги… Нет, монахам нельзя на такое смотреть!

Когда мы шли под монастырскими стенами, я ожидал, что сверху нас обольют кипящей смолой или встретят пиками, но православное воинство отсиживалось в кельях, как пчелы в грозу забиваются к себе в соты.

И я тоже чувствовал – идет гроза, ходит ходуном, мутным ливнем бьет в глаза, вспухает горячим бельмом и бредом, когда я вижу, что она передо мной.

4

Путешествие в одиночку – другая музыка.

На Уводьское водохранилище, его западную сторону, я направился в разведку. Меня ожидали три знака вопроса: Волчиха, Черный Враг и Вшивая Заводь. Хотелось проверить – а такой ли Враг черный? насколько Заводь вшивая?

Приключения начались уже с момента отправления, когда водитель рейсового автобуса отказался везти пассажиров по маршруту, потому что пассажиров оказалось всего двое, а «дорогу там ты видел? Я нэ паеэду», – твердил он с напористым, кавказским акцентом, который прыгал по русским словам, растягивая их реброватыми «э-э».

– А мы как поедем?

У меня в союзниках оказалась бабушка с клетчатыми сумками, упакованными битком, так что даже молния на одной не сходилась.

– Ты вчера рейс отменил, сегодня отменяешь… Это безобразие! – Она приготовила лицо для паники.

Водитель испугался, стал трезвонить в такси – на такси выходило пятьсот рублей, а в его автобусе билет стоил пятьдесят (бабушка знала, за что воюет!).

Водитель помрачнел. Он тоже бы, наверно, хотел работать в такси, а не на таком невыгодном направлении. Всех можно понять, да и понять всех легко, сложно не лаяться.

Он нас подбросил до пригородной трассы, навязчиво подчеркивая, что там «на карьеры самосвалы-э ездят, попутка довэезет».

Стоило его машине развернуться, бабушка беспомощно и ядовито сказала:

– Какие карьеры – закрыли их давно… Да и не влезу я в самосвал, – вздохнула она.

Неожиданный автостоп длился минут пять, после чего мы с ветерком, на отличном внедорожнике со всеми удобствами, добрались до места, куда нам было надо, сэкономив даже и те пятьдесят рублей, которые мы бы заплатили бедолаге-водителю с выкатывающимися, как мандарины, «э-э».

С нашим государством лучше не связываться! Подпишут тебя на самый глухой маршрут – и вози себе в убыток худые карманы. Поневоле сделаешься нахалом и хапугой: «Хочу-э – пойэду-э, нэ хочу – не пойэду-э».

А дорога там, действительно, – по обочине быстрее, чем по асфальту.

5

Поля… Не русские – американец пашет: купил и возделывает. Русские участки стоят заброшенные, русским невыгодно сеять и пахать – разучились браться, да и законы такие, что только богатым под силу их вынести.

А лес – он никогда не разочарует. Мы лесом сильны: тайгой, буераками, оврагами, топями, кулигами, дуплами.

Вот где раздолье!

Вышел на полянку – лиса мышкует: резвится, тешится, а меня увидела – встала как вкопанная. Думает, есть ли у меня охотничья лицензия. Наконец сообразила, что потом не докажешь, и тикать к опушке – у леса задержалась, подарила прощальный взгляд, поворот головы…

Ни разу не встречал я рыжей лисицы – такой, как в мультфильмах. Мне все попадались облезлые, как мочалки.

В реке мелькают серебряные искры. Сосновый ствол обшаривает поползень.

Ни в одном мультфильме не видел я поползня, и сказки его стороной обходят – летят гуси-лебеди, шаманит жар-птица, ворон кружит над богатырским курганом, а скромный поползень клюет всяких тлей да древесных жучков, а чем он не сказочный? Конечно, сказочный! Жил-был поползень…

Сойдя с дороги, махнул напрямик и плутал-плутал… Спугнул каких-то птиц – размах крыльев порядочный, клювы длинные, как у аистов, а шеи – короткие.

Нет, – смотрю, – длинные!

Опять – короткие!

А это цапли: когда летают, они свои шеи выгибают буквой «зю», и, если смотреть на них снизу вверх, кажется, что у птицы голова то втянута в плечи, то на отлете…

Туча гребет на меня баттерфляем. Сейчас накроет – у нее в животе вспучилась бешеная, черно-синюшная гроза!

А всего-то две капельки и уронила.

Какую бы вытащить заветную мысль – из тучи, из яркой белизны берез, из лягушки, заторможенно сползшей в воду, когда я пришел начерпать котелок, а другая сиганула – прямо спортсменка, мировой рекорд поставила по прыжкам!

Вода в ручье каряя, как девичьи глаза.

6

«Бабы-то понятно, что дуры, а мужики-то чего дураками становятся?» – размышлял я, поговорив по сотовому с одним приятелем. Меня охватили досада и раздражение оттого, что он позволил усадить себя в такую лужу. Как щепки к берегу, прибило мысли: «Мужчины в нашем мире деградируют первыми – как за все брались первыми. А теперь не берутся».

С водохранилища, разогнавшись, хлестал северный ветер. У Гребенщикова в песне «Аделаида» есть строчка:

Но северный ветер – мой друг…

Какой же он «друг»? Пробрал до костей! Если Гребенщикову так нравится мерзнуть – пусть он с ним и дружит.

Темно, темнеет. В свинцовом зеркале извиваются тесные отражения берез, растущих на той стороне Волчихи. Чу, успокоились, больше не пляшут.

Я залез в палатку, и всю ночь мне казалось, что пришла лиса и залезла в пакет с продуктами, оставленный под тентом.

Утром проверил, и отлегло – тут они, пряники!

7

А мой приятель… расскажу о нем.

Это был остроумный, общительный, начитанный человек, которому вечно хотелось в драку, но не было кулаков.

Однажды с женой они пришли ко мне ночевать, потому что морили у себя клопов. Его жена – немногословная круглолицая девушка родом из деревни – легла рано, а мы, как в старые добрые времена, расставили на доске резные деревянные шахматы, которыми, возможно, играл еще мой прадед Алексей.

Не зная, чем заменить потерянную белую пешку, поставили вместо нее пустую стопку.

Приятель возмущался:

– И это не в первый раз! Просто пропадает желание учить таких студентов. Читаешь лекции в «потолок». Ничего им не надо.

– Шах, – говорю.

– Декан беспомощен! Все это знают, и все молчат. У нас на кафедре одни пенсионеры. Даже те, кто моложе, – все равно пенсионеры. Песок из них сыпется!

– Мат, – говорю.

– Ну что – матч-реванш? – не сдавался он.

Мне представлялось скучным его снова обыгрывать, но он бы обиделся, если б я отказался.

– Давай.

– А одна, – он украдкой покосился на стену, за которой спала жена, – смотри, прислала мне фотографию. – Он достал телефон. – Спрашивала: идет ли ей новый купальник?

Я вскинул брови:

– А ты что ответил?

Он скорчил рожу:

– Показал жене. Спросил ее мнение.

– А она что сказала?

– Сказала, что без купальника ей было бы лучше.

– И чем все закончилось?

– Зачет, экзамен… Е два – е четыре? – Как бы советуясь (или предлагая), он двинул фигуру в шахматное сражение, которое не грозило его душевному покою никаким потрясением.

Через полтора года жена ему изменила, и они развелись.

8

Имена рек полны предчувствий.

Ничего не загадываю – просто открываю.

Смехровское озеро – длинное, как сосиска. До Клязьмы от него километра два по лесу, в котором укромно притаились озера другой, заглохшей, непроницаемой тишины. Жизнь вокруг них как будто остановилась. Здесь можно встретить синюю лягушку! Озера за занавесом своей загадки.

Я пробовал их сфотографировать, но на полученных снимках загадка испаряется – остаются поваленные в воду деревья, зернистая ряска с черным глазком, а укромное исчезает. Ничего, догоним!

Скатившись крутым, песчаным откосом, я бухнулся в Клязьму – дно быстро ушло, залопатил ногами, разбрызгивая воду нарочно шумно… Потом загорал, распрямляя в пальцах стебли травы, – они снова сгибались.

– Ты кто?

– А ты? – недоверчиво переспрашивает белый цветок.

А ты? Василек! Тебя я знаю! Ты клевер, ты пижма! Ты старуха полынь, ты лютик едкий, ты зверобой! Ты пиявка, ты ласточка! Ты…

– А ты?

Опять незнакомый!

Ты дятел, ты кукушка!

А ты чей клич – отрывистый и резкий, как бандитский посвист? Городские курицы тебя забыли!

В небе – белая черта самолета. Прошла моторка.

– О, человек! – изумился кто-то из ее пассажиров.

– А рыба где? – крикнул мне с веселой претензией другой.

– На рынке, – отвечаю.

– Вот и мы так думаем!

…Разбил палатку, никуда не тороплюсь – вечер сам придет.

Ты кто?

Львиный зев!

9

Туман над поймой висит, как потолок.

Закат вытянул малиновый плавник у края горизонта, а коршун… – я решил, что его гнездо где-то на соснах прямо надо мной, – вот он и недоволен, что я его выкуриваю дымом костра.

Хищники парой взмывают в воздух и издают тревожные, вибрирующие звуки, похожие на лошадиное ржание.

Кусты и деревья облекаются в сумерки. Соловей звенит, как серебряная монета, а то вдруг защелкает да еще изловчится – поди подбери столько звуков в мелодию, а он подбирает, и ему нетяжело – пришла пора!

Свисти, брат, свисти про свои три копейки.

Это я коршуну.

10

Песня обреченных: ничего своего, свое – бестрепетно.

Даль отколола меня себе.

Я могу отличить баньяновое дерево от бананового, лангура от макаки. Луга эдельвейсов, плантации каучука, «дымовуха» над фумаролой, шары раффлезии – все это я видел и пережил как свое, а то, что под ногами, – пропустил, потерял, не увлекло… Зачем то, что есть, когда есть то, чего нет? Иди туда, не знаю куда…

Самое место мое – в избушке на курьих ножках, с летающим ухватом и зеленоглазым черным котом, воровато косящимся на горшок со сметаной.

А здесь я лишний, да и там я гость – за горбом, за страхом, за темными лесами…

Однажды в сауне, когда мы парились, что-то закоротило, и бело-голубые электрические дуги – убийственно красивые – замелькали в воздухе, так что все посыпались, теряя веники и банные шапочки.

Ей-богу, вдохновение – опасная штука!

Дайте узду!

А сам про себя думаю – нет, не давайте, я не все еще сказал.

11

Ухтóма – не Ухтохма, ох как не Ухтохма!

Тимофеич там вытащил за ус сома – думал, что это шнурок ботинка, который затонул и лежит на дне. Он взялся рукой и потянул на себя, а «шнурок» – на себя, да так, что Тимофеич чуть за борт не вывалился.

– Тут я разозлился, – рассказывает Тимофеич. – Ну так его, так, подволок к себе и вижу – морда усатая: в ведро не пролезет.

– Враки, – говорю.

– Почему «враки»? – Тимофеич обиделся. Его борода стянута в хвостик, который он в городе заправляет под свитер, а здесь – навыпуск.

– Вы злиться не умеете.

– А-а, ну это…

Он помешивает суп из картошки с крапивой, нарванной по берегу.

Ухтома нас слушает, а саму ее не слышно. Где ее руки, ноги, глаза? Она существует отдельно от жизни человеческого разума – ни одно слово не потревожит ее, пока не превратится в утку или рыбу.

Раньше Тимофеич работал инженером, а потом все бросил и подался в художники. Живопись заменила ему самую крутую горку! Он так с нее разогнался, что что-то перепрыгнул. И это сделало его художником.

– Есть пустота, а есть пустота, – рассуждает он. – В одной ничего нет, а в другой есть НЕЧТО!

Я возражаю, пытаюсь урезонить:

– Ну как же так – если там что-то есть, какая же это получается пустота?

– Нет, брат, погоди. Пустота – уже что-то. Если там на самом деле ничего нет, то ее нельзя назвать!

Обычно в компании я себя чувствую фантазером и вольнодумцем, но в беседах с Тимофеичем почему-то выходит, что я поборник здравого смысла.

– Ой, – удивляется он, поднимая приставленную к бревнышку бутылку водки, – разве у нас ничего уже нет?

– Нет, – отвечаю, – у нас есть нечто!

Ухтома не спит, кто-то в ней переворачивается на правый бок.

– А с сомом-то что стало?

– Да ус оторвался – лопнул, как струна, – говорит Тимофеич. – А так – хоть в Музей рыболовного промысла.

12

И еще одна нимфа – вертушка Лахость: несет тебя, катит, вдруг раз – в завал, или о камень «Тайменем» шаркнешь.

По Лахости мы шли экипажами на двух клееных-переклееных байдарках, кричали: «Табань!», «Ворона!», «Прозевала!».

Однажды врезались в коровье стадо. Животные, как буйволы на картинках в «Нейшнел джиографик», стояли у опор разрушенного моста по грудь в обегающей их воде. Я мог приветствовать любую, взявшись за рог!

Лахость петляет по границе Ивановской и Ярославской областей. По сути Лахость и есть граница. Смотришь направо – земля ивановская: камыш да осока, на левый берег смотришь – осока да камыш, но уже ярославские!

По этой территории сто тысяч лет назад прокатился ледник. В русле реки он оставил валуны. Одни притаились, указывая на себя серебряной пенкой-бурунчиком сверху, другие выставили тупые, как у бегемотов, гладкие морды.

На стоянке-дневке я углубился в лес в поисках черники и, выйдя из чащи, увидел между кривыми деревцами полосатые залежи разноцветного мха. Июль был засушливый, и болотце отступило. Мох весь высох, превратившись в вышитый, волнистый ковер. Лиловые языки чередовались с серо-голубыми и бирюзовыми, фисташковые с сиреневыми.

– Димка! Димка! – Меня звали на помощь.

Колюче-когтистым ельником я пробился к лагерю.

Над дымящим костром дрожал и фыркал кипятком котелок, доступ к которому перегораживал Вовка, отгонявший всех от него длинными страшными руками и бешено-веселыми глазами.

А Позднякова наябедничала:

– Вовка лягушку хочет сварить!

13

Уводь и Ухтохма сливаются у Комарни, Теза впадает в Клязьму, а Лахость в Которосль, которая в Ярославле объединяется с Волгой.

Волгу я переплывал. Переплывал Уводьстрой и Оку на родине Есенина.

На черном песке халактырского пляжа дразнил несмолкающий Тихий океан. Шлепался с мангров в Андаманское море. Сидел с записной книжкой на берегах Енисея и Ангары. Видел Днепр и Иртыш, где Маянцев ударился башкой о столб, переходя через мост и развернув лицо, чтоб полюбоваться на знаменитую сибирскую реку, в которой когда-то утонул Ермак.

Помню эти встречи, как встречи с людьми.

Помню седое Баренцево море, и как вздохнул кит, завернувший в бухту на крыльях Гольфстрима.

Природа одухотворена, но разум ее при всей своей изменчивости статичен и тверд. Несмотря на неописуемое многообразие форм: от кузнечика до слона, – она безлика. Возможно, ее лицо – человек. В прошлом – мужчина, в будущем – женщина.

14

Приведу эпизод, который вполне сгодился бы для рассказа, но реально случившееся – не литература.

Городок Канчанабури находится на западе Таиланда. Квай – река, протекающая через него, но тайские нимфы ездят на мопедах в коротких черных шортиках. Не знаю, кому они больше понравились – мне или моей подружке.

У Женьки на запястье сверкал браслет, по мне так цацка. Она его купила на уличном рынке за смешную цену, тут все было дешево, и Женька присмотрела себе множество вещей: и платье, и сумочку, и хипповатый кошелек, сделанный из ореха.

На рынке под присмотром апатичного хозяина скучал леопард, посаженный на короткую стальную цепочку, – уже не котенок, но и не взрослая кошка. С ним можно было сфотографироваться.

Немка-туристка решила рискнуть. Ее усадили на край бордюра, а пятнистого звереныша ухнули ей в руки. Оторопев, она поддерживала его под выгнувшуюся колесом спину. Чтоб леопард был занят, таец сунул ему в зубы бутылочку с молоком, которую тот моментально обхватил всеми четырьмя когтистыми лапами и жадно зачмокал.

Я где-то читал, что в отличие от львов или тигров, которые открыто выражают свое недовольство, леопарды вероломны и даже опытным дрессировщикам сложно спрогнозировать их поведение.

В средневековой эзотерике этих зверей тоже не жаловали, потому что «пятнистый» означало «запятнанный».

Вопреки опасениям, все прошло гладко – лишь капли молока упали немке на блузку. Таец предусмотрительно протянул ей салфетку.

Мы с Женькой переглянулись:

– А что – давай?

– На обратном пути!

На обратном пути мы заплутали в однообразных базарных рядах, но все-таки вернулись на прежнее место, которое располагалось по соседству с двухэтажным павильоном, послужившим нам основным ориентиром и приметой.

Таец дремал в обнимку с леопардом на узкой циновке. Я осторожно растолкал владельца. Зверь поднял голову…

Предполагаемый снимок удачно пополнил бы Женькину коллекцию оригинальных аватарок, но я не успел даже навести объектив.

Думаю, хищника раздразнил браслет – блеск солнечным зайчиком покатился ему в глаза, и леопард тенькнул лапой.

Женька отдернулась.

Как горящую головню, таец выхватил у нее своего питомца, сам перепуганный не меньше девушки. У той через щеку поползли красные нитки.

Вокруг сбились люди. Больше всего галдела дебелая, грудастая молодая американка в соломенной шляпе, которую сопровождал сухопарый пожилой и загорелый, похожий на Киплинга джентльмен в белоснежном костюме. Местные любопытствовали и предлагали помощь.

– Ты не испугалась? – спросил я Женьку.

– Я не поняла… Давай теперь ты! Теперь твоя очередь! – настаивала она.

Мне было боязно. Глядя на беззлобную морду леопарда, я представлял, что с его усов капает кровь.

Но мне на выручку пришел таец.

– No! No! – Он решительно отказывался рисковать второй раз и выглядел сердитым, хотя вообще-то тайцы улыбчивы.

Вечером того же дня мы куковали в аэропорту Бангкока, дожидаясь своего рейса в Россию. У Женьки на лице красовались царапины – роспись дикой природы. Никаким молоком не свяжешь дерзкую, безоглядную молодость. Мы тогда совершали ЛЮБЫЕ поступки, и ничего нас не портило, ничего не могло вытравить из нас желания действовать. Бог шельму метит.

Молодость прошла.

15

– Васька, табань!

Семилетняя девочка учится рулить. Пока она плохо справляется с лодкой, не чувствует течение, да и весла ей велики.

Но она освоит, непременно освоит и уплывет дальше всех – за синие горы, за рыжие скалы, в свой горизонт.

«АМЕРИКАНСКАЯ ТРАВА НЕ ПАХНЕТ»

Много ли есть на свете людей, совершивших кругосветное путешествие?

А на конной кибитке?

Петр Плонин, ивановский путешественник, – участник и руководитель уникальной кругосветки, стартовавшей в 1992 году и проходившей в два этапа. Первый – на восток: от Иванова до Сахалина. Второй – на запад: из Иванова через Россию и Европу, в США и Японию.

В 1998‐м участники благополучно вернулись домой, но настоящим аргонавтам дома не сидится.

Дорога – праздник, в котором нет выходных.

– Одни походники предпочитают горы, другие – воду, третьи – джунгли, а у вас какой конек?

– Велосипед. Я и в горах был, и на яхте ходил по Волге, и пустыни попадались – разве что на воздушных шарах не летал и не плавал на подводной лодке. Велосипед мне ближе всего.

– А как же лошади?

– Путешествовать по миру на лошадях – это примерно так же, как гулять по лесу с пианино: тяжело и неудобно. А велосипед не надо ни поить, ни кормить, ни водить к ветеринару, и скорость хорошая! В среднем в два раза быстрее получается, чем на кибитке.

– Где вы научились обращаться с лошадьми?

– Я с ними вырос. Детство мое прошло в Рязанской области, в деревне – отец работал на лошади, занимался трелевкой. Но лошадей я знал поверхностно, неглубоко, иначе бы, наверное, не решился на кругосветку. Нам встречались профессиональные лошадники, которые говорили: «Ребята, вы сумасшедшие. Мы бы сами на лошадях ни за что не пошли в такую дорогу». Почему? Они наперед видели проблемы, которые могут возникнуть с лошадьми, а мы их не видели, мы не профессионалы, ехали себе потихонечку да ехали. У нас был один принцип: «Не навреди». Если мы дошли до финиша, значит, не было от нас вреда лошадям – они выдержали. Честь и хвала владимирским тяжеловозам! Для них кругосветка – уникальное событие. Как на Марс слетать. Коневоды, которые их выращивают, в девяносто втором не хотели нам давать чистопородных животных – они боялись, что те не дойдут даже до Нижнего Новгорода.

– А дошли до Сахалина! Вашу команду за прохождение Сибири в зимний период занесли в Книгу рекордов Гиннесса. Какие были основные трудности?

– Первое время – общение с лошадьми. Мы их не понимали, они нас не понимали. Вторая проблема – девяносто второй год, разгул беззакония. Тогда в нашей стране грабили целые фуры. Вагоны и составы пропадали с путей, исчезали в никуда. Никто их не искал, преступность процветала. Нам приходилось прятать лошадей, вести партизанский образ жизни. Спали урывками – по два-три часа в сутки.

– Были впрямую столкновения с криминалом?

– После Удмуртии к нам подъехали четверо накачанных ребят в спортивной одежде, и видно, что они не просто на машине прогуливаются, а… как сказать?

– Работают!

– Да, работают. Один меня спрашивает: «Вы где заночуете?» Я назвал ближайший районный центр. Он говорит: «Мы еще увидимся». После такого предложения мы тот городок объехали стороной. Нас еще Василий Песков из «Комсомольской правды» предупреждал: «Парни, вы безумцы – и лошадей отберут, и сами не вернетесь», – но Господь сберег. Третья проблема – сибирские морозы. В Новосибирске нам подарили буржуйку, выдали зимнее солдатское обмундирование – ватные штаны, бушлаты. Печка нас выручала, мы ее в кибитку поставили и топили чем придется, – дров иногда было трудно достать, а куски угля практически по всей дороге по Сибири можно подобрать и спокойно топить. Кибитка шла под тентом, и тепло в ней распределялось очень контрастно – наверху, под потолком до +30 доходило, а внизу был минус: на полу полметра льда намораживало. Утром встаешь – уже печка не помогает, борода примерзала к спальному мешку. День начинался – оттаешь бороду, потом вылезаешь, обуваешь замороженные валенки, которые за ночь превращаются в ледяной погреб, – протолкнешь в них ногу, потихоньку двигаешься. Лошадей запрягать – металлические части обжигают ладонь…

– И как вас отпустили – семьи, родные?

– Наше счастье в том, что мы с Колей Шабуровым, моим компаньоном, оба геологи и семьи приучены, что месяц, год нас может не быть. Про семьи, про жен всегда был первый вопрос от журналистов в Америке. В отличие от всех других стран там чаще всего у нас брали интервью. У них немного другая система СМИ: в Америке есть центральные газеты, но выходит масса местных газет, которые пользуются большой популярностью. Американские журналисты первым делом спрашивали: «Как ваши жены?» Вы уже пять или шесть вопросов задали, а они с этого начинали. Я отвечал, что если разобраться, то героини – это наши жены. Конечно, им трудно пришлось, но они пошли на это, а потом, когда мы уже втянулись, деваться некуда.

– Один раз отпустили – значит, второй раз придется отпускать.

– Но одного у нас жена не дождалась – она вышла замуж, пока он путешествовал.

– Сейчас с Америкой сложные отношения. Какое у вас сложилось о ней мнение?

– Там много слоев. Есть Нью-Йорк. Мы полгода в нем жили, думали – вот Америка, а когда из Нью-Йорка вышли, американцы говорят: «Нью-Йорк – это не Америка». Страна многоплановая. На Манхэттене товар лежит свободно: подходи, трогай, продавца и не видно, – а в негритянском квартале товар выдают через зарешеченное окошко, а деньги вперед… Американцы настолько изучили человека, что ликвидируют любые соблазны совершить беззаконие. Там сложно стать преступником! Если что-то не положено, то оно – за колючей проволокой такой, что не полезешь. Если воровать нельзя, так это надежно охраняется или крепко прикручено, так что и не своруешь. У нас ситуация иногда подталкивает человека – украсть, нарушить, а в Америке все так предусмотрено, что захочешь – не нарушишь. Негритянские кварталы – большая проблема. Допустим, живут белые, кто-то один разозлился на соседа, продает дом негру – справа и слева белые тут же съезжают. В девяносто седьмом они боялись, но уже знали, готовились, что однажды президент у них будет негр. Но они рассчитывали, что это случится лет через пятьдесят, а новая эпоха пришла моментально. Мы ночевали у одного фермера в Техасе, заговорили о негритянском вопросе – он открывает дверь, показывает на карабин и говорит: «Вот мой ответ негру».

– К русским как они относятся?

– Отрицания не было. В тот период у американцев была эйфория, что СССР развалился, – они всерьез готовились к войне с Советским Союзом, строили катакомбы, военные городки, а тут они расслабились. Армию сократили, и не так, как у нас, – на Дальнем Востоке стоял, допустим, полк авиации, базу расформировали, и там все мгновенно развалили и разграбили. А в Америке военные городки отдали студентам, университетам. У них ничего не пропало! Атмосфера эйфории сказалась и на отношении к нам. Мы были два года в Америке, и у нас никто ни разу не спросил документы. После 11 сентября и Америка другая, и мир стал другим. Путешествия вроде нашего сделались абсурдны или попросту невозможны.

– А чем живет американская глубинка?

– Они не интересуются ни политикой, ни чем. Американцы живут очень узкими, частными интересами. У них жизнь отлажена настолько, что все внимание сконцентрировано на ближайших моментах: дом, работа, поездка в супермаркет. Народ доброжелательный. Очень популярны тематические клубы – если вам нравятся, к примеру, горы, вы обязательно найдете соответствующий клуб, у вас дома будет висеть на стенке ледоруб, вы будете приходить в свой клуб по воскресеньям, общаться с единомышленниками, жарить с ними мясо…

– Мировая культура, в частности русская, им интересна? Мы же знаем американских писателей, режиссеров, музыкантов.

– Для тех, кто хоть раз побывал в России, – это любовь на всю жизнь. К нашей земле. Мы живем на ней, не ценим. Знаете, чем отличается американская природа? Там нет ароматов травы – американская трава не пахнет, неизвестно почему. Клубника там есть, но она другая. Наша земля их притягивает и трогает. Они приезжают и влюбляются в Россию. Я жил два месяца на Бруклине, среди эмигрантов, ходил по Брайтон-Бич – у них все разговоры о Невском проспекте, о Крещатике, о Кутузовском проспекте. Эти эмигранты – несчастнейшие люди: душа у них здесь, а тело там.

– С индейцами вы общались?

– Мы познакомились в пути с одной белой женщиной, которая воспитывалась в индейской семье. Ей было уже за пятьдесят, и она всю жизнь посвятила защите прав индейцев. Благодаря ей нам посчастливилось принять участие в обряде посвящения во взрослую жизнь у индейцев навахо.

– Обряд инициации?

– Видимо, да. С нами его проходили двое индейских юношей и одна девушка. Была зима, холодно, но снега немного. Индейцы поставили во дворе шатер типа юрты, развели костер – начали греть камни. Когда камни раскалились, их внесли в темноту юрты, где уже собрались остальные члены племени. Включили музыку – правда, из магнитофона. Раскаленные камни стали поливать водой, от них пошел густой пар. Мы были в одних плавках, с нас потек пот. Стало влажно, темно, немного не по себе. Создавалось ощущение, что мы внутри женской утробы. Индейцы искусственным образом сымитировали среду, атмосферу рождения.

– Они похожи на индейцев, которых мы видим в фильмах?

– Нет, у них есть театральные группы, которые выступают, но вообще индейцы сейчас ходят в европейской одежде, своеобразия осталось немного. Мы были в гостях у одной семьи – пол в доме глинобитный, дети бегают босые, полуголые. Я смотрю – по полу ползет скорпион с поднятым хвостом (это у него боевая поза – готов к нападению). Рядом с ним – девочка, годика два. Я напугался, а все сидят, смотрят по телевизору фильм про индейцев (они их любят!) – и никто не волнуется. Мама этой девочки тапок сняла и скорпиона прибила. Для них это обычно, а я был поражен. В магазинах по всей Америке бесплатно раздают продукты для индейцев – у них куча льгот, разработаны специальные программы, но это индейцам выходит боком. Им можно не работать, можно не учиться – государство о них заботится.

– И как это сказывается?

– Они спиваются, ничего не хотят, никуда не стремятся. Возможно, это тонкая американская политика – мы же вроде бы все вам дали…

– Чтобы вас не было.

– И претензий не предъявишь.

– Вы принимали участие в языческом индейском обряде, но вы же православный.

– Я потом каялся. Это был грех, но я тогда ничего не знал. Мне казалось, что сила, которая нас ведет, называется иначе: небо помогает, земля помогает. А потом жизнь объяснила Евангелие. Есть люди, которые не верят, и им не надо, а мне всегда нужно было во что-то верить. В коммунизм, во Вселенную, в Бога. В кругосветке с нами могла произойти любая серьезная беда, а ничего не случилось. Какая-то сила хранила нас. Тут можно признавать, можно не признавать. Как говорил Суворов, единственный в мире полководец, который не знал ни одного поражения: «Учить безверное войско – все равно что точить пережженное железо».

– Как произошел переход к православию? Был ли для этого особенный повод?

– Ничего особенного. Просто мне вовремя попался в руки Новый Завет, и он помог мне.

ИВАН НЕФЕДОВ

Однажды мы отправились небольшой компанией в загородную поездку на Смехровское озеро. Автобус был раздолбанный, пыльный и тряский, а день – погожий, августовский и теплый. Девчонки оживленно чесали языками.

Отвлекшись от беседы, я взглянул за окно: поля, перелески, светло-голубое небо со стайками пустившихся в дальний путь облаков – белых, как барашки, и как будто нарисованных.

«А ведь это совершенно нефедовский пейзаж», – пришла мне мысль, похожая на те, из которых потом можно сделать статью.

Я засмотрелся.

1

Иван Нефедов – родоначальник ивановской живописи. В апреле 2017 года ему исполнилось бы сто тридцать лет.

Судя по воспоминаниям, это был человек непростой, убежденный и самостоятельный. В царские годы он «партизанил» против царского режима, а в сталинские годы – против сталинского.

Сам немножко Дон-Кихот, романтик и просветитель, Нефедов притягивал к себе других людей такого же склада. В 1936‐м его арестовали и отправили в Княжий Погост, под Воркуту, на строительство железной дороги и угольных шахт. Дочь художника, фанатичная коммунистка, утверждала, что «папу посадили за дело».

Север он писал уже спустя много лет («Все стало кристаллизоваться в памяти и возникало до детали»). По эскизам размером чуть более почтовой открытки создавались глубокие, лишенные вычурности пейзажи, в которых эпос сливался с лирикой, интеллигентный подход – с народным духом, душа поэта – с рукой старателя.

2

Елена Белянина:

«И. Н. Нефедов родился в семье фабричного служащего. Двор дома выходил на улицу, весной утопавшую в непролазной грязи, а летом – в пыли. Тяжелый труд фабричных рабочих, пьянство и сцены разгула отпечатались в душе молодого человека. Стремление изменить жизнь привело Ивана и его брата Николая в революцию. В доме находился гектограф, на чердаке прятали запрещенную литературу, а сами братья занимались распространением и перевозкой прокламаций. У молодых Нефедовых собирались на сходки ученики реального училища. А летом 1907 года Иван был задержан в поезде с прокламациями и отпущен под подписку о невыезде.

Способности к живописи проявились у юноши во время учебы в Иваново-Вознесенском реальном училище. Принято считать, что начальному развитию таланта способствовал преподаватель рисования, ученик П. Чистякова, А. Шейман. Однако, по воспоминаниям самого художника, обучение рисованию было поставлено слабо и не носило систематического характера. Упор делался на точные науки, по которым Нефедов учился довольно небрежно и был „ужасный оторва“…

По совету знакомого он решил поступать в Московское училище живописи, ваяния и зодчества… Поступлению помогли занятия с мужем квартирной хозяйки, архитектором по образованию. Он объяснил, как правильно строить форму предметов. Успешно сдав экзамены, Иван Нефедов, вопреки воле отца, поступил в МУЖВЗ».

3

И богатырями, и упырями делает нас одна и та же энергия – смотря куда мы ее направим (или куда она направит нас). Важно оказаться в хорошей компании.

Московскими учителями Нефедова стали живые классики Серов и Коровин; однокурсниками – Ларионов, Гончарова, Туржанский, Фальк.

На столичных улицах нефедовское вольнодумство наконец обрело себя в рамках искусства (если только у искусства есть какие-то рамки), а не в мальчишеской борьбе с режимом. Вокруг художника появилась среда, возможность общения со своими о своем. Он смог направить себя в мирное русло, нашел адекватное поле для деятельности (если только искусство может быть адекватным).

Тяга к образованию была в нем крепка – выходец из среды провинциальных мещан, Нефедов выучил три языка: немецкий, английский и французский. Зачем? Явно не с тем, чтоб щеголять знаниями перед скороспелым фабричным бомондом, поражая воображение впечатлительных гувернанток. Его поступки направляла любовь к дальнему – что-то он надеялся осуществить, провернуть, понять для себя.

Свою дипломную работу художник написал за две недели зимних каникул в 1912 году. На ней мы видим сложный, изысканно-монотонный, сине-зеленый пейзаж с высоко поднятой линией горизонта и низиной, заросшей островами деревьев и густого кустарника.

Несмотря на то что картина называется «Раннее утро», ничего смазливо-восторженного и лучезарного она нам не сулит. Это утро – не праздник, не просветление. Рассвет у Нефедова надвигается, как туча, – что-то грозное и неодолимое, судьбоносное и внушительное, то, что происходит само по себе и помимо нашей воли или неволи. Чувствуется какая-то тревожная подоплека, тяжесть близкого обновления довлеет над всем.

Перед нами не классическая зарисовка с натуры, когда исполнено хорошо и скучно, и не диковинный символический ребус, когда художник опутывает мир собственной грезой (или идеологией). Нефедов интереснее – он рискует называть вещи своими именами, не впадая при этом в близорукий натурализм. «Раннее утро» мы видим глазами деятельного, интеллигентного (в народном представлении то есть: «нравственного») человека, наделенного даром возвышенного зрения и практической решимости. Именно поэтому картина завораживает – в ней нет дотошного пересказа действительности, как нет навязчивого или разнузданного индивидуализма с его бесконечными ответвлениями психики; в ней есть история человека и земли, на которой он живет уже много тысяч лет.

4

В год вручения диплома Нефедову – двадцать пять. Он к тому времени уже обладатель почетных премий Третьякова и Левитана, в Москве его знают, однако и Иваново художником не забыто – наоборот, он везет сюда выставку лучших отечественных живописцев своего времени.

В чью бы еще голову могла прийти подобная идея! Точнее, идея могла прийти многим, но кто бы сумел добиться, довести до ума столь хлопотное и финансово рискованное предприятие, требующее отнюдь не искры вдохновения, а утряски тысячи заурядных мелочей?

Это сейчас в три касания мышью можно залезть, воспользовавшись интернетом, в любую картинную галерею мира, а в те времена, если ты живешь в Иванове, даже до Третьяковки поди доберись!

Именно благодаря Нефедову жители нашего (тогда не губернского и даже не уездного) городка получили исключительную возможность ознакомиться с творчеством Врубеля, Архипова, Репина, Сурикова, Маковского и других ведущих мастеров. Всего было показано около полусотни работ на общую сумму 150 тысяч рублей.

Экспозиция открылась в апреле 1912 года в местном клубе приказчиков, где в другое время шла торговля обиходными гравюрами и открытками. Это было событие в полном смысле слова, даже если тогда его оценили немногие. Нефедов задумал сделать эту выставку – и сделал (абсолютно бескорыстно, из одного желания подарить землякам то, что ему самому было дорого и представлялось важным).

Осенью того же года он едет продолжать образование в Петербург. Здесь Нефедов поступает в Императорскую Академию художеств, одновременно посещает педагогические курсы, берет уроки в мастерской известного рисовальщика Д. Н. Кардовского («После московской школы тяжело… Живопись коричневая, а рисунок крепкий… Я три дня думал и все-таки решил к нему… Кардовский – умный художник»).

В фонде Ивановского художественного училища сохранились студийные работы Нефедова – это сильная графика, достойные образцы академического рисунка, который не менялся со времен Микеланджело, но в них еще нет ничего нефедовского – лишь образцовый уровень техники, владение разнообразными графическими приемами.

Нефедов был талантливый рисовальщик, но его тянуло в живопись, его звал цвет, и он не стал сопротивляться цвету – пусть зеленое будет зеленым, а синее синим, как ни красиво-заманчив черный!

Параллельно с учебой Нефедов сотрудничает в качестве иллюстратора с редакцией анархо-синдикалистского журнала «Жизнь для всех», издаваемого Владимиром Поссе. Компания опять подобралась нестыдная – на страницах журнала печатались Лев Толстой, Илья Эренбург, Максим Горький; Илья Репин публиковал здесь свои заметки об искусстве.

Думаю, что и сами идеи анархо-синдикализма – течения, направленного одновременно как против власти со стороны государства, так и против власти со стороны капитала, – были Нефедову близки и созвучны.

В 1916 году он призван в армию и пятнадцать месяцев служит под Псковом техником маскировки.

Далее очередное возвращение в Иваново – в самый разгар революционной смуты; власть захватили большевики.

5

Показательно, что, будучи человеком действия, Нефедов, когда его захватил водоворот бурных преобразований начала двадцатого века, фактически не отразил их в своем творчестве, хотя сам в юности пробовал роль авантюриста-подпольщика и борца за правду. На его полотнах того периода нет ни Ленина, ни Фрунзе, ни атрибутов революционной романтики или, напротив, впечатлений от стихийного варварства, зверств или мытарств.

Нефедов никогда не изображал разруху. Это не значит, что он стоял в стороне и не имел общественной позиции, – просто на его картины это не выносилось. Нефедову хотелось рассказать о главном. Он знал, что любая – демократическая, большевистская, самодержавная – накипь пройдет, а ветер все так же будет трепать стога, так же внезапно распогодится над розово-рыжим глинистым оврагом стальное небо, так же красноречиво будут молчать камни или алые маки в высокой траве.

В те годы, когда страна переживала гигантские социальные сдвиги, Нефедов пишет «Утром на Волге», «В уральском лесу», пойму реки, сенокос в поле, красный бревенчатый домик на бугре, кузницу у Приказного моста в старом Иванове.

Только ближе к старости, когда ему было за пятьдесят, художник вернулся к социальной тематике. Нефедова привлекают исторические сюжеты – видимо, те, что когда-то занимали его мальчишеское воображение, картины событий, свидетелем которых он стал (или мог быть) в революционном Иванове («Конспиративное собрание», «Горят дачи фабрикантов», «Выступление Афанасьева», «Выстрел по портрету царя»).

Должно быть, он никогда не был политически ангажированным человеком, и все его вольнодумство было естественным протестом против несправедливости и насилия со стороны государства, а не верности каким-либо вожакам или идеям.

Ни Разин, ни декабристы его не вдохновляли. Нефедов был делатель, конструктивный философ, искренне веривший в старый добрый лад, и его возмущало любое зло. Со злом, с пустотой он всю жизнь и боролся, в чем бы оно ни проявлялось. Покой для него был синонимом праздности; добро без дела, без запаха – не добро.

Картина «Кулачные бои на Ямах» (1930) – народное гулянье, молодецкая потеха, в которой идет ватага на ватагу. Есть и кровь, и побитые, но как это здорово – шумное, славное, гульливое, сборище, русская забава во всей красе. Здесь никто никому не враг – люди бьются без ненависти, и сами мужики с азартом катятся в яму, а убогие избенки катятся вместе с ними! Парни в полушубках угощают друг друга тумаками, словно порциями блинов, а кому не надо – тот и не суйся.

6

Елена Белянина:

«В 1936 году Иван Никандрович был арестован, доносы написали бывшие ученики по бывшим Свободным художественным мастерским. Некстати оказался и конфликт с одним художником-общественником. „Он у крестьянина отнял корову. Я ответил ему, что у меня с Вами ничего общего“. Из дома забрали книги и этюды, на допросе „упрекнули“: „Много церквей рисуете…“ Шесть месяцев Нефедов просидел в тюрьме, после ночных допросов месяц провел в психиатрической больнице. Далее был отправлен по этапу: Киров – Котлас – Княжий погост. Путь в 700 километров Нефедов прошел в лаптях, из одежды – ватные штаны, телогрейка и бушлат. Для добычи „северного угля“ под Воркутой было начато строительство железной дороги и шахт. Там и отбывал свой срок И. Нефедов: работал на лесоповале, был топографом, водомером. Зарисовки делал тайком, рисовать запрещали. В 1939 году вызвали для работы в театре: писал портреты Сталина, лозунги, театральные декорации. Разрешили делать зарисовки: вместо бумаги – курительная бумага, вместо красок – цветная тушь. Освободился Иван Никандрович в 1941 году, работал оформителем, снова преподавал».

7

Лагерные товарищи вшивали его рисунки в одежду и обувь, чтобы их сохранить и вынести «за колючку».

В личном деле Нефедова, хранящемся в Ивановском художественном училище, так и записано: «Репрессирован НКВД». Статья 58, параграф 10: «Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти».

Однако, несмотря даже на «политическую» судимость, в 1946 году Указом Президиума Верховного Совета СССР Нефедов награжден медалью за доблестный труд в Великой Отечественной войне. Год спустя в Иванове состоялась персональная выставка работ художника, приуроченная к его шестидесятилетнему юбилею.

В этот период – по памяти, по наитию – он пишет приковавший его судьбу Русский Север. «Заполярный пейзаж» 1947 года открывает дверь в пустынно-сиреневый простор снегов под нервно-желтеющим, чахоточным небом. Вдали, за плоской неподвижной тундрой – тонкая полоска гор, а на переднем плане – поросль узловатых кривых берез, изувеченных снегопадами и яростью буранов. Хорошо на воле! Стой и смотри, пока не забрали – в барак, в вечность… Личная драма и общее дело, общая Родина…

Советские искусствоведы писали об этом на своем языке: «Труд людей на просторах Большеземельской тундры отражен в картинах „Прокладка железнодорожного пути“, „Путь открыт“, „Хановей“ и других. Характерное для Нефедова лирическое восприятие природы нашло выражение в пейзаже „Весна в Заполярье“ (1947), в котором художник запечатлел неповторимое своеобразие наступления весны за Полярным кругом, когда просторы тундры залиты водой и на бесчисленных мшистых островах появляется первая хрупкая зелень. Она придает угрюмому северному пейзажу неожиданную нежность, которая усиливается сочетанием зеленеющих просторов с тающей розово-белой кромкой горных отрогов северного Урала»[5].

Казенная лексика убивает все, даже по сути верное замечание или наблюдение.

8

Александр Коверин, художник:

«Я его помню по училищу – зашел седой старичок-преподаватель. Я посмотрел, думаю – он, наверно, и рисовать-то разучился. А это был Нефедов».

«Он учил писать „от себя“, суммируя впечатления от натурных штудий, – вспоминает Галина Кириллова. – Человек восторженный, к тому же интересный рассказчик, он умел пробудить стремление к совершенствованию».

«У него жена по-французски говорила», – подчеркнул Валерий Бахарев, характеризуя своего коллегу и предшественника.

Тот и правда был по-своему совсем не ивановский, органично не пролетарский, но сумевший перетерпеть утомительную ерунду провинциального быта; без истерики и перегибов рассказать о свободе, о здравом смысле. Потому что свобода и есть здравый смысл.

Нефедов обладал прямым, ясным зрением – без богемных выкрутасов и диссидентской бравады. Все его работы – гимн мирозданию, уникальности нашей Матери-Земли, спрятанной под тонкой голубой оболочкой от всепожирающей космической тьмы. Вот о чем он предлагал задуматься и чем дорожить.

«У него нет мелкотемья, – говорит Елена Толстопятова. – О Нефедове писали почти все областные искусствоведы, но на официальном, чиновничьем уровне признания не было. Художники к нему относились как к мэтру. Это был богатырь. Хотя Нефедов был небольшого роста, не заметить его было невозможно. Никаких экстремистских суждений по поводу советской власти он себе не позволял, но он ее не устраивал своим общественным темпераментом, незаемной интеллигентностью. В нем не было никакого себялюбия, бахвальства вроде „кто вы, а кто я“, но в нем было „я могу сделать то, что не сделают другие, – я должен делать“. Он выучил несколько поколений ивановских художников. Иногда говорят: „Среда заела“, – Нефедова не заедала. Ему нравились наша земля, наш город, он хотел здесь жить, воспитывать учеников. Если человек воспевает свою землю и хочет то, чем владеет сам, передать другим, – это патриотизм».

9

Отдельный вопрос – о символизме Нефедова, о степени обобщения в его картинах.

Некоторые коллеги упрекают художника за то, что «живопись у него слабовата», что она «гладкая» и якобы «незатейливая», но сколько стоит такая простота?

Мне кажется, нет у Нефедова никакого символизма. Он как раз из тех одиноких упрямцев, кто предпочитает смотреть на вещи открыто, без обиняков, воспринимать их широким планом, отчего многое в его работах, возможно, и кажется обобщенно-утрированным или опоэтизированно-метафорическим. Но это не метафоры. Жизнь – не метафора. А Нефедов жизни нигде не противоречит.

Ведь если «подковаться», манерничать легко, а Нефедов не прячется ни за одним приемом (он слишком хорошо все их знает и ими владеет), не скрывается за жанром или композицией. Он свободен – свободен в своем зрении, – и постигаемая реальность его не сковывает.

Нефедов, безусловно, видел и «горы Таракташ», и «васильсурские дали» (названия написанных им пейзажей), но это не мешало ему действовать в первую голову творчески, философски. Не копировать и не выпендриваться. Его картины открывают весь мир. В каждой из них есть целая вселенная, а не отдельные ее уголки, даже если подписи наивно подсказывают название конкретной географической местности или объекта, будь то пристань Абезь, кинешемский элеватор или водоем у Дома композиторов.

В своих зарисовках-полуэскизах Нефедов так же пытается ощутить бытие – как звук, как замысел. Может, они и в самом деле написаны плоско и незатейливо с технической стороны (художникам виднее!), но какой опыт души стоит за всем этим, какая смелость и богатство характера нужны для того, чтоб не бояться сути и не рваться к победе любой ценой.

10

Ян Бруштейн (выдержка из статьи):

«Происходило это осенью древнего 1970 года. Тогда моей юной жене в институте дали поручение: принять участие в переписи плодово-ягодных насаждений (и не такое еще случалось в те былинные времена)… Пуганые владельцы частных домов, садов и огородов всячески подлизывались. Одни думали, что за кусты-яблони будет взиматься новый налог, и просили записать поменьше. Другие надеялись на обильную компенсацию при сносе их владений и умоляли увеличить цифры максимально…»

В ходе прогулки строгие «инспектора» повстречали мужчину преклонных лет с «юношеским блеском неистово-синих глаз. Ему-то как раз было совершенно все равно, что мы там напишем про его сад, он жаждал общения и разговора о высоком.

Дедушка оказался художником Иваном Никандровичем Нефедовым. Несмотря на то что на заднем плане временами маячила странная нелюдимая женщина – его дочь, которой наш визит был явно не по душе, отпускать нас старому живописцу не хотелось. Он поил неожиданных гостей чаем, угощал ватрушками и крыжовенным вареньем и рассказывал об искусстве вещи, тогда мне совершенно еще неизвестные. Горестно упомянул о том, как был репрессирован и несколько лет провел в лагерях… А потом повел нас к сараю и начал вытаскивать и расставлять по саду свои странные и непривычные нашему, воспитанному на передвижниках, взгляду пейзажи. Только сейчас я осознаю, как он ждал от нас понимания! Но я отделывался какими-то путаными дежурными словами, и только моя всегда остро чувствующая жена вдруг выпалила: „Какой волшебный мир! В нем дышится легко“…

Мы уходили из этого сада уже поздним вечером, нагруженные плодами и банками с вареньем. Иван Никандрович провожал нас до калитки и все повторял: „Заходите еще, ко мне сейчас мало кто приходит…“ Но, увлеченные своей жизнью, а потом и заботами о народившемся сыне, мы больше так и не выбрались к старому художнику».

11

Под конец жизни Нефедов практически оглох. Как ветерана его все еще приглашали по торжественным датам в художественное училище, где он преподавал более двадцати лет, сажали за стол на почетное место, говорили важные поздравительные слова – про его талант, про его «вклад в культуру», – а он улыбался и ничего не слышал.

В 1976‐м художника не стало.

Можно много написать и нагородить о «своеобразии эстетики Нефедова», о его «панорамных планах» или «особенностях колорита», про которые так любят судить знатоки и коллекционеры, но зачем это делать, когда есть живопись?

«Лунная ночь», «Северо-Печорский край», «Ветер».

Вот крохотная елочка, затерянная в тундре, по веткам которой можно определить, где на картине север, а где юг.

Вот отсвет пламени на прикрывающих огниво от ветра мужицких ладонях.

Вот янтарно-красный закат на Урале.

Вот полосатый обод радуги, перешагнувшей за фиолетовый ручей.

А все это живопись Ивана Нефедова, точка отсчета. Он был первым из наших земляков, кто вышел на рубеж и задал планку, заговорил на своем художественном языке, утвердил саму мысль о том, что в Иванове – пролетарском ли, царском – возможно искусство.

У него было почти античное представление о мере – не о мере как умеренности, либеральном компромиссе, а о мере как об идеальном порядке вещей. В представлении Нефедова история человека постоянно соотносится с волею высших сил и законами природы, законами случая. Понятие меры таким образом связано с понятием гармонии и красоты, а не с опосредованным, демократическим культом золотой середины. Хотя дочь и рассказывала, что из заключения отец вернулся «мужиком», но Нефедов не спрятал свой талант под корягу, не уподобился окружающему захолустью. Он верил в то, что мир тянется к человеку, что человек здесь нужен. Да, природа неоднозначна (природа вообще и природа человека в частности), но она нам не враг, и по этой причине мы тоже, наверное, себе не враги.

…Шумно колышутся изумрудные липы. Мимо сенного подворья идет крестьянин с котомкой, за ним увивается кудлатая собачонка. Над благоуханными полями-всхолмьями, словно нарисованные, тянутся облака.

ЛЕСНАЯ ВЫУЧКА

1

Зимой этого года я впервые оказался на охоте.

Честно говоря, меня сначала и брать-то не хотели, но я поклялся, что к ружью не прикоснусь, и вот в одно раннее морозное утро, когда над дугами первых троллейбусов искрили обледенелые с ночи провода, мы отправились в путь.

Я до сих пор думаю, что все вышло бы хорошо, если бы один егерь не взял с собой двухгодовалого пегого гончего по имени Бойка, а по кличке Француз. Ей-богу, без нашего «четвероногого друга» можно было бы прекрасно обойтись!

Мы прибыли на место.

Оказалось, что в каких-нибудь двадцати километрах от Иванова в лесу уже водится достаточно зверья, чтобы не забыть, как оно называется.

«Тут лиса мышковала», «здесь заяц пробежал», – рассказывают охотники, указывая на следы.

– Дальше, за бугром будет речка с бобрами, а еще дальше лес – в нем рыси котятся. Я знал там один глухариный ток, но лес испохабили, изуродовали, выпилили, – говорит с сожалением один из зверобоев.

На улице мороз – крещенский, трескучий. Деревья сверкают колючим инеем.

На снегоходе, если разогнаться, температура под минус шестьдесят, лицо стекленеет, но азарт долгожданного события и спасительный термос с горячим чаем помогают преодолеть любые трудности.

Наконец зверь найден!

Пусть это только заяц, но необычная атмосфера делает наше мероприятие настолько увлекательным, как будто мы окружили стадо белых бизонов.

Охотники расчехляют ружья. Бойка крутится под ногами и тянет за поводок. На время стрельбы его доверили мне, строго-настрого наказав держать на поводке, иначе пес может убежать – «потом не поймаешь».

Чтоб подстраховаться, я намотал поводок на кулак и занял удобную смотровую позицию, откуда вся заячья жировка открывалась как на ладони. Бойка разыгрался и дергал во все стороны, пытаясь стащить меня с выбранного места, но это ему не удавалось, хотя рывки были достаточно сильны.

Сейчас все случится! Напряжение растет – стрелки на номерах, снегоход загоняет, заяц вот-вот выскочит!

И тут я понимаю, что поводок у меня в руках подозрительно ослаб. Чертов Француз! Он его перегрыз и дунул в сторону деревни Тюрюково.

Я повторяю – пегий гончий, двухлеток.

А дозвониться не до кого – все зациклены на ожидаемом зайце.

Короче, я бросился в погоню за гончим – слава богу, не наперерез огневым рубежам. Кричу: «Бойка! Бой!» – а он оглянется, подпустит меня к себе метров на двадцать и снова в игриво-ретивый аллюр.

Я думал, что егерь, его хозяин, узнав об этом, меня пристрелит, но он только плюнул и сказал: «Расфуфяй».

На самом деле он выразился крепче.

Должно быть, про Бойку.

Я твердо уверен, что его слова относились к Бойке!

В общем, собаку искали дольше, чем зайца стреляли, и всю кульминацию охоты я пропустил.

Возвращаюсь – зайка уже в санках за снегоходом валяется, кровью из носа набрызгал…

«Вот тебе и охота», – подумал я, подхватывая с капота и закусывая салом стопку водки «на кровях».

2

Мой собеседник – Иван Белов, потомственный охотник и знаток леса. Про свое ремесло он рассказывает скрупулезно, обстоятельно и вдумчиво, как настоящий профессор, хотя лесное дело изучал не по книгам, а сызмальства, с детства – на собственной шкуре. В речи его сухой язык протокольной отчетности (некоторое время Белов работал в службе по охране объектов животного мира, и это наложило отпечаток на его лексикон) сливается с жаргонными охотничьими словечками: «вывалка», «курмень», «чернотроп», «копыта». Благодаря его историям перед нами открывается совершенно особый, незнакомый мир, слушать про который – одно удовольствие.

– У меня отец охотник и дед был охотник, – вспоминает Иван. – У нас по сути целая охотничья династия, даже воспитание в семье было особое – с пяти-шести лет воспитанием ребенка, если ребенок мальчик, занимаются мужчины. Считается, что женская нежность портит охотника. Поэтому, как только ребенок окреп, стоит на ногах, его уже таскают в лес в полную силу. Школа – своеобразная, непростая. Я со сверстниками в детстве мало общался, особенно зимой, – все с отцом на охоте был. Он мне прививал знания о звере, об оружии, учил меня капканить. У меня был свой «путик» – нахоженный маршрут километров в пять, на котором у меня стояли капканы на лис и на куниц, и каждый день я его обходил, проверял, кто попался. Утром отец по дороге на работу завозил меня в лес, к началу моего путика, а вечером после работы забирал обратно.

– Какое-то совершенно фантастическое детство.

– Я же говорю – особая школа, наглядная, жизненная, по-своему суровая. У меня собака была любимая, я спал с ней в обнимку, мы выросли вместе, а у нее рак нашли и уже не вылечишь. Она сильно мучилась. Отец мне дал ружье, говорит: «Иди и убей». Он мог сам легко это сделать, но посчитал нужным поручить это мне – порядок такой. Я сначала могилу собаке вырыл, а потом застрелил.

– Какого бы зверя хотелось добыть?

– Наверное, волка. Вот кто на самом деле охотник из охотников. У него хищный ум, он умеет думать, размышлять, перехитрить человека ему пара пустяков. Волк создан для охоты самой природой. Лично я еще не добыл ни одного серого хищника, но в охоте на них участвовал не раз. Прошлой зимой позвонили знакомые, сказали, что у них появилась стая: от семи до девяти голов, – и попросили помочь. Мы собрали команду, приехали, зафлажили, но получилось так – офлаживали целый день, а на следующие сутки, когда приехали на эту территорию и стали проверять ее на наличие новых следов выходов и заходов зверя, обнаружили, что волки ночью покинули оклад, порезали бобров – там место болотистое, они на бобрах там и жили, и живут, – и вернулись обратно. На флажки им наплевать! Животные вели себя не как волки, а как дикие собаки.

– С чем это связано?

– Я думаю – либо в стае кто-то уже был во флажках и покидал их, поэтому он смог вывести за собой остальных, либо в стае были метисы, скрещенные с деревенскими или дикими собаками, которые в свое время отбились от человека. Бывают такие волки-полукровки, их на равных принимают в стаю, но какие-то собачьи повадки у них все равно остаются.

– Разве волк будет сношаться с собакой?

– Волк – нет. Он принципиален в этом вопросе – он собаку просто разорвет. А волчицы не такие принципиальные. Они иногда скрещиваются с псами и могут выносить от них потомство.

– А вот говорят «волк-одиночка». Это кто такой?

– Если волк-одиночка – это значит, он потерял самку, а другой ему не надо. Он и в стае жить больше не будет. Я так скажу, если волк живет отдельно, значит, что-то с ним случилось, он особенный зверь. У меня дед видал, как такой лося кладет – прыгает ему на холку и горло перегрызает, но это только матерый волк на такое способен, обычно они стаей на лосей охотятся.

– А тебе случалось заблудиться в лесу?

– Когда я был маленький, отец однажды заранил лису и побежал за подранком. А был февраль месяц. Я быстро отстал и потерял отца из виду, пошел по следам, но поднялась сильная пурга, и когда я вышел на опушку леса, то оказалось, что в поле все отцовские следы уже занесло – даже в низинке все было гладко, как лист бумаги. А уже смеркалось – зимой ночь резко падает. Я испугался – один, в незнакомой местности. Даже заплакал, но слезами не согреешься. Поэтому перестал, пошел на то место, откуда приблизительно вышел из леса, развел костер. Отец на обратном пути увидел огонь и меня подобрал.

– Не боязно ему было тебя оставлять?

– Но мы же охотники – воспитание такое. Его самого так воспитывали. К тому же азарт – зверь убегает, а я за отцом поспеть никак не мог и он ждать меня не мог – лисица бы ушла.

– Азарт для охотника – хорошее качество?

– Скорее да, чем нет, если только он не перерастает в жадность.

3

– Я не лесник, не следопыт, не охотник, но все равно замечаю, что наши леса в последнее время крайне одичали – тропки зарастают, буреломы, завалы, варварские вырубки, наверняка самовольные. Ты же работал в свое время в этой сфере. Почему так происходит?

– Дело в том, что структура, которая была организована до этого, перестала действовать с достаточной эффективностью. Люди перестали работать на территории – большинство из них засело в кабинетах, на бумагах, а территорию совсем забросили. Должности сотрудников, которые раньше реально работали в лесу, были сокращены.

– То есть по сути лес охранять некому?

– Практически да. Конечно, есть некий персонал, но он слишком малочисленный, и тот объем территории, который за ними закреплен, им просто физически не охватить. Предположим, если раньше в каждом районе был свой инспектор по охоте, то сейчас многие районы остались без инспекторов. Если мне память не изменяет, их сейчас всего двое или трое на всю нашу область.

– А кто тогда борется с браконьерами, если всего два инспектора?

– По сути – никто. Отдельные сознательные люди, энтузиасты, но это все равно не способ бороться с незаконной добычей. Нужны специалисты, наделенные полномочиями, находящиеся в рядах органов исполнительной власти, у которых будут реальные рычаги соблюдения законодательства в сфере природопользования и охраны животных.

– Сложно было ловить браконьеров? Это все-таки ребята с ружьями…

– Стычки случались, но в основном словесного характера. Чаще всего угрозы исходят от нетрезвых граждан. Менталитет наш русский – довольно проблематичный, сложный, и люди, приехавшие на охоту, подчас занимают крупные должности и в силовых структурах, и в госорганах, являются ЧП или бизнесменами высокого ранга, считают себя хозяевами жизни, поэтому частенько ведут себя нагло, грубо, без всякой цензуры. На разных людей приходилось акты составлять – иногда действительно неприятно, но работа есть работа.

– А кем ты сейчас работаешь?

– Менеджер по продажам.

– Нет тоски по лесу?

– Есть тоска, но мы все равно продолжаем охотиться. Все свободное время я стараюсь проводить в лесу. Сейчас техника позволяет: были бы деньги на солярку и бензин, – сел и поехал.

– А на медведя ходил?

– Да, доводилось. Медвежьи охоты чаще всего производятся осенью – на потравах, на овсах, на подкормочных площадках. Медведь, перед тем как залечь в спячку, набирает жир ягодами, при этом у него в желудке скапливается много глистов, аскарид, и, чтобы они его за зиму не съели, он от них очищается овсом – этой шелухой медведь их из желудка как бы выгребает. Двое-трое суток он на этой площадке кормится. Заранее делаются лабазá – своего рода «избушки» на деревьях, метрах в двух с половиной от земли, чтобы обеспечить безопасность охотника, если раненый зверь попробует наброситься.

– Было, что бросались?

– Глазами не видел, но однажды мы шесть суток жили в Кадыйском районе на Костромщине. У нас было около трех полей, где мы сторожили зверя, на трех полях – по одному-два лабаза. В шесть часов вечера все разъезжались по лабазам, сидели там до двенадцати ночи, а потом возвращались в лагерь. На седьмые сутки двое охотников шли на лабаз и обнаружили в поле, еще при солнце, кормящегося медведя, они выстрелили, он убежал в лес, и они отправились к машине за собакой. С собакой они стали его добирать, потому что без собаки по черной тропе догнать животное почти невозможно – кровь на траве видно плохо, если ее немного, а собака покажет, где зверь находится, можно спокойно подойти и добрать. Дальше было как: спущенная собака заработала со зверем, охотники подошли, но большого опыта у них не было – они решили стрелять по голове, а у медведя череп покатый, хорошо обтекаемый, – пуля дала осечку. Медведь был только «подстрижен» – шерсть ему счиркало. Он бросился на охотника, а у того времени на перезарядку уже не оставалось – слава богу, что при нем находилось табельное оружие, из которого он открыл огонь. Одна из пуль обожгла зверю заднюю ляжку, и он свернул, а так мог бы заломать.

4

– Есть особый жанр «охотничьих баек». В твоей практике бывали интересные случаи, которые можно было принять за байку, но которые были на самом деле?

– Мы время от времени занимаемся консультацией непрофессионалов-любителей, берем их на охоту, помогаем с грамотной организацией мероприятия. Была у нас группа, пожелавшая участвовать в добыче медведя. Мы приехали в лес, выпили за знакомство, один человек сильно перебрал, и мы его посадили на самый невыгодный лабаз, куда зверь, по нашим расчетам, вряд ли бы вышел. Человек там уснул, а медведь как чуял. Номер, находящийся на соседнем лабазе, метрах в трехстах от этого, видит следующую картину: выходит медведь и начинает не спеша кормиться в десятке метров от храпящего «охотника». Тот его благополучно проспал! Мало того – через пять минут, вслед за первым медведем, на то же место выходит второй. А «охотник» храпит – ему хоть бы хны! Тот номер на соседнем лабазе весь извелся и изнервничался, наблюдая за тем, как и второй зверь, набив себе брюхо, спокойно удалился.

– Наверно, многие нынешние владельцы ружей относятся к охоте как к баловству?

– Да – как к хобби, как к отдыху: приехал – выпил. Но это не охотник, который так поступает. Охотник – тот, кто знает лес, знает зверя, умеет его найти, распутать след, а не погулять с ружьем, как на пикнике.

– Я часто встречаюсь с представителями различных творческих профессий, и многие сетуют на то, что нет наследников, что среди молодежи мало кто подхватывает их ремесло – хоть в физике, хоть в живописи. Любопытствующих много, занимающихся много, но эти таланты не вырастают в мастеров. Есть такая тенденция в охотничьем мире?

– К сожалению, есть. Нечасто встретишь людей моего поколения с таким багажом знаний, который дали мне. Я не хвалюсь. Настоящие профессионалы – это, как правило, люди старой закалки, из поколения моего отца. Конечно, есть молодые охотники – они по-своему амбициозные, но для них охота скорее развлечение, а не принцип жизни. Раньше в деревне почти все пацаны, у кого была такая возможность, вешали на плечи ружья и уходили в лес, учились, пробовали, испытывали себя, а сейчас никому ничего не надо. Дай бог, если один-два таких паренька в поселке найдутся. Тесно никто не занимается охотой – в выходные балуются, выезжают, гоняют на снегоходах с ружьями, но они же всё знают поверхностно, вприглядку. Сам труд обесценился, обесценились наши знания. Раньше за две шкурки убитой лисицы можно было получить нормальные деньги, а сейчас – две-четыре тысячи рублей. Невыгодно заниматься.

– Но ведь если что-то любишь, уже не думаешь «выгодно», «невыгодно». Ты вот говоришь, что охота отчасти принцип жизни. Что она тебе дает?

– Уверенность, радость, новизну. Для меня в охоте главное – изучение леса, наблюдение, понимание его. Бывают совершенно удивительные впечатления.

– Какие, например?

– Глухариный ток меня завораживает – как сам ток, так и песни глухаря.

– Что в них удивительного?

– А вот идешь по ночному тихому лесу и задолго до рассвета выходишь на токовище, начинаешь ожидать песни петуха. Под песню подкрадываешься к нему под дерево, начинает брезжить, и ты видишь все действо. Пока не рассвело, глухари сидят и токуют на деревьях, преимущественно на соснах, рядом с гривками, либо на болоте, где есть мох, лишайник, ягоды. Глухарь поет, пушит хвост, как павлин, а когда рассветает, самцы слетаются на сухой бугор и дерутся за самок – глухих тетерь. Это самая древняя и большая птица в нашей полосе. Она еще и тяжелая. Самый крупный петух, которого я брал, весил пять килограммов с четвертью. А размах крыльев у них какой! Когда глухари начинают драться, бить крыльями, такой шум и грохот стоят в лесу, словно где-то рядом деревья валят. Я не могу передать словами. Удивительное зрелище.

– А есть такая вещь, как охотничья интуиция?

– Да, но она вырастает из огромного предыдущего опыта. Он позволяет вернее угадать и сделать правильный выбор.

– Доброй охоты!

О ПРИРОДЕ ТВОРЧЕСТВА (ЛЕСНАЯ ВЫУЧКА – II)

Земную жизнь пройдя почти что всю,

Я снова вышел сумрачном лесу…

Анри Волохонский

1

Что чувствуют ночные деревья, когда их касается лунный свет? Или черная речная вода, когда по ее поверхности расплывается мерцающая желтизна фонарей? Человек, который об этом задумывается, – он потерялся или нашелся? Когда мне плохо и хочется тишины, я не иду на церковные службы – я иду в лес, потому что только там, под сводами сосен или в сумраке ельника, на полянах с ромашками или в пойме реки с полосатыми камышами, – там моя церковь, место, где светло. А в храмах мне становится неуютно и неловко, словно на поминках. Остывший пепел не дает мне покоя. Кто я такой? Сатир? Чупакабра? Умнее писать, нежели сомневаться.

2

Сегодня приснились черные, матовые змеи, пригревшиеся на трубе теплотрассы, вдоль которой я шел. Пока они были неподвижны, я их не видел, но когда они вдруг начинали двигаться, я испытывал невольную смесь из страха и любопытства и даже отчасти благодарность и симпатию к змеям за то, что они есть.

3

Все лесное с детства притягивало меня.

Лес был сказкой, волшебной заповедной страной, в которой можно было встретить самых удивительных существ – от зайца и белки до болотной ведьмы, – и поскольку я знал, что не стоит доверять ведьмам, то и лес, природа как возможное место их обитания никогда не вызывали у меня умиления, сентиментального пиетета или прочих «добрых» чувств.

Но мне в лесу было хорошо. Я любовался лесом как тайной, которая рушит и созидает с одинаковой легкостью.

Помню, как однажды, много лет назад (я был еще ребенок) в нашей квартире появились настоящие лосиные рога, украсившие стену напротив зеркала. Они стали безобидной вешалкой для шапок и женских платков, но мое воображение подрисовывало к ним и их бывшего обладателя, который по ночам появлялся в прихожей и вставал под рога, примеряя к ним голову, как будто надеясь обрести их снова.

Это была магия, которой впоследствии учили книги – Фолкнер, Рембо, Хлебников, Летов:

Лицо спящего на столе кота

Резко напомнило мне метро

Вот я и поехал

На телевизоре все в той же стране моего детства лежал сувенир, напоминающий корягу, которая запуталась в собственных ответвлениях. Ее подарил на шестидесятилетний юбилей моему деду ивановский мастер по фамилии Бровкин.

Сувенир назывался «Сплетение мыслей». Он был сделан из лакированной деревяшки, настолько причудливо завернувшей корешки, что, разглядывая ее под разными углами, можно было обнаружить в ней то клюв пеликана, то лапу льва, то спину крокодила, то голову верблюда.

С одной стороны выделялся профиль слона с вытянутым хоботом (выбоина сучка заменяла глаз), но стоило повернуть «сплетение мыслей» обратной стороной, как никакого слона уже не было и в помине, а на его месте раздувала капюшон индийская кобра.

Этот странный подарок, деревянная «каракатица», словно сплавлял всех зверей воедино, в образ некоего первозверя с рогами, щупальцами, копытами, бивнями, множеством ликов и возможностью толкований и метаморфоз в любую сторону.

Согласно античным мифам, подобные создания населяли остров волшебницы Кирки, которая многим отважным мореплавателям преградила путь домой своими хитрыми чарами.

У нас эта штука лежала на телевизоре самым мирным образом и никого не трогала.

Когда я уже вырос и работал журналистом, мне нужно было брать интервью у студентки-негритянки из Медицинской академии. Я пришел в гости к ней в общежитие и показал номер нашего журнала, на одной из страниц которого была реклама ювелирных украшений с фотографиями выпущенных изделий.

Девушка долго ее рассматривала, а потом сказала:

– Я бы не хотела такое украшение.

– Какое?

– Вот это.

– Но почему?

– Потому что это змея, – сказала негритянка категорично.

– Но она же не укусит!

– Все равно это плохо. У нас так считается, нельзя носить змею, – ответила девушка и перевернула страницу.

У нее на родине еще не забыли, что мертвая змея опаснее живой.

4

Пожалуй, лес отпугивал не меньше, чем притягивал.

Как-то раз я забрел в один из отдаленных уголков Уводьстроя, ближе к Иванкову, а был уже вечер, и когда я разбил палатку, вокруг сгустилась теплая июльская ночь.

Ни ветерка.

Я поднял глаза и по старой привычке нашел Кассиопею и Большую Медведицу – единственные созвездия, которые мне известны.

Луна побелела, потом пожелтела. В камышах кто-то плюхнул – не то бобер, не то нутрия. Я ел горячие макароны с тушенкой, а в костре потрескивали сухие дрова. Было спокойно и легко на душе. Я полез купаться. Лунная дорожка манила, как бегущий под ноги эскалатор.

Брр! Как холодно!

Черные блики играли на гладкой поверхности воды. Их колеблющиеся пятна резвились, словно нефтяные зайчики, которые, в отличие от солнечных, оживают по ночам. Их чернота была мерцающей и зыбкой.

Зайчики свободно сливались друг с другом, образуя подобие тончайшей пленки, которая как бы гарцевала на воде. Они были неуловимы – их словно кто-то выпустил, но не очень понятно, сверху или снизу они появились на водной глади.

Я оглянулся – огонь у палатки стал совсем маленький. Луна исчезла – на ее месте осталось клочковато-размытое пятно. Противоположный берег тянулся узкой темной полосой и почти сливался по контуру с небом.

Вода вдруг сделалась незнакомой и хищной, подозрительно упругой.

Я ударил пятками, точно отбрыкиваясь, резко повернул и поплыл назад к берегу. Стало неуютно, и хотелось скорее опереться ногами на твердую почву, до которой оставалось грести и грести.

Нефтяные зайчики плясали вокруг, и было ощущение, что еще немного, и река меня схватит, будто там водяной: не водяной – водяной, а вся эта черная масса воды с ее бликами глубины и есть водяной.

В общем, я перетрусил и, надеясь отбиться, колотил пятками вдвое энергичнее и сильнее обычного.

Только выбравшись на сушу, я сумел успокоиться. Огонь – весельчак! У него я согрелся и сам уже был готов беззаботно посмеяться над нелепыми страхами, испытанными мной во время заплыва. Тут пень зашевелился, и я юркнул в палатку, поклявшись больше ни разу в жизни не ходить в одиночку в такие жуткие места.

5

Утром вода была тихой и безмятежной, не таящей подвоха, но лик природы оставался по-прежнему глубок и неоднороден.

Щебетали птицы, воздух нес в себе прохладу и дымку рассвета, висящую над рекой неподвижно и чутко. Лесные мороки попрятались вглубь, в свои укромные норы.

Утро! Утро!

Витала стрекоза, перелетая с осоки на осоку. Она даже уселась мне на запястье. Я ее отогнал, успев рассмотреть маленькое пугало – огромные, «слепые», переливающиеся глаза и слегка подрагивающий сегментный хвост.

Березки шелестели. Вода была такая, что кинешь монетку – она на дне лежит: год выпуска видно – такая прозрачность.

Сказки не врут – с первым криком петуха ведьмы уносятся в печную трубу, русалки опускаются на дно омутов, леший с невоздержанностью обжоры-барчонка доедает свой последний мухомор и скидывается пеньком, торчащим в болоте.

Утро вывесило флаг – розово-алый: он плещется в небе и плоскости воды, где нет-нет да взбулькнет карась или лещ, начиненный солитером.

На завтрак у меня гречневая каша, и дрова уже готовы.

Разве это не удивительно, что выглянуло солнце и все пришло в порядок, словно по мановению волшебной палочки – как будто анархически-разгулянный оркестр наконец получил своего дирижера и все, что было в нем замкнутым, тревожным, исподним брожением, стало симфонией?

Наверно, я мистик (это даже верно на сто процентов), но, в отличие от философов и алхимиков Средневековья (или Карлоса Кастанеды и новых мыслителей подобного толка), я никогда не думал, что есть какое-то тайное знание, секретная лазейка, золотой ключик, способный отворить заветный сезам и пробраться через форточку в святая святых.

Через форточку не получится!

Это будет такая же чара и наваждение, как мои ночные страхи.

Существующее существует, и на свете нет ничего потустороннего. Тайна явлена всем и сразу. Она не огорожена ни высокими заборами, ни рвами, ни канавами, а попробуй возьми – чуть только начнешь относиться к ней по-хозяйски, она тут же исчезнет, как рыбка в море.

Жизнь умнее…

Ни одно дерево – ни одной веточкой – не растет прямо, ни одна речка прямо не течет, и огонь горит свободно, и ветер гуляет по миру и «не боится никого, кроме Бога одного».

Польза мира в том, чтобы люди были счастливы, а вред его в том, что они несчастны. И ведь ни один леший не помеха этому счастью, ни одна русалка не смущает воображение, если смотреть на нее ясным взором, – вот она чешет над рекой свои косы, а кажется, что это плакучая ива шевелит листвой под струями набежавшего ветра.

Я сидел на тенистом берегу Уводи. Солнце светило сквозь наплывшее облако, как монетка со дна (я бросил монетку), но облако прошло, и «монетка» растеклась, потеряв свою правильную, ровную округлость, засверкала и выплеснулась вся без остатка, как будто желток из куриного яйца, – нестерпимо смотреть, пришлось зажмуриться.

6

Однажды в Таиланде мы отдыхали на крыльце небольшого бунгало на окраине национального парка. Был вечер, стемнело, и вокруг раздавались свистящие трели, щебечущие голоски, как у меня на даче в июньскую ночь из кустов жасмина. Сначала мы подумали, что это и правда какие-нибудь мелкие местные птички, только их не видно, а потом заметили, что это пересвистываются маленькие бурые варанчики, прилипшие к плоской изнанке кровли, которую заливал ровный свет электрической лампочки, висящей над дверью.

Да, это были не птицы, а ящерицы!

– А поют как соловьи, – заметил я вслух.

7

В деревне Третьяково Ивановской области, где вырос мой дед, говорили, что убившему змею сто грехов сойдет.

В деревне на Костромщине, где вырос мой знакомый и охотник Иван Белов, говорили, что сорок.

Зная это, рассчитайте, во сколько раз ивановские змеи опаснее костромских.

8

Из трясины расту.

Помню, как однажды поехал зимой на рождественскую службу в деревню Жарки в Юрьевецком районе и, пока в храме продолжалась вечерняя исповедь, выбрел на погост, расположенный на пригорке, и увидел внизу деревянный мостик над узкой заледеневшей рекой.

Скорее угадывая, чем различая тропку, я спустился к нему – за рекой был лес с нетронутыми сугробами и гулкими скрипами: откуда? что?

Деревья чернели.

Я стоял на мосту, и с одной стороны был этот неведомый лесной замок, а с другой – порождение лучших чаяний человека: натопленный храм с фонарем на колокольне, чтобы издали видели. Дух Рождества делал людей кроткими, молящимися заветно, – ведь и ночь была заветная, согласно их вере.

А лес был ничейный, лес – нелюдимый, со своим Рождеством.

Как мифический зверь, он смотрел на меня тяжелыми безучастными глазами и смутно обещал исполнение всех желаний.

И точно так же он обещал прибрать меня к рукам, сделать «мифическим» – чужим остальному.

Возможно, спасение заключалось в церкви, но я не чувствовал ее своей.

Меня интересовало обновление мира, и я выбрал ненадежную, ощупью угадываемую тропку, ведущую к мосту, а затем – через мост.

Любое шаманство начинается с переправы.

9

«Змеи очень умные, – сказал старик. – Они могут забираться в такие места, которые не существуют», – заметил Боулз в рассказе «Аллал».

Мне все же представляется, что дело в ином и имеет место другое проникновение или, скажем, разоблачение.

Несколько лет назад, летом 2010 года, в моем дневнике появилась запись, озаглавленная ровно таким же образом, как и эта статья: «О природе творчества». Привожу ее дословно, потому что мой принцип, мой подход к искусству ни капли не изменились – тем летом я достиг такой точки зрения, с которой не знаю, как вернуться обратно. Змеиное царство меня крестило.

«Как я стал деревом.

Так вдруг случилось – позвоночник напрягся (я ощутил его как живой, как некую змею, которая очнулась и попыталась выползти – тугим шевелением); руки потянулись в разные стороны, разворачивая пальцы, словно в это мгновение они проходили тем же самым путем, что проделали ветви у старой яблони за несколько лет. Я стал самóй этой яблоней. Тело мое потащило набок, так как ствол у дерева был наклоненным; руки продолжали пытаться вырасти из самих себя: два метра в длину, три метра в длину – такие были сучья; но было похоже, как будто их что-то вытягивает, а не они тянутся к чему-то – словно уже яблоня брала помаленьку надо мной контроль. Цель исправляет движение стрелы, пущенной в нее, если та ускользает. Цель как магнит.

Потом я опомнился – сижу на веранде перед чашкой порядочно остывшего чая, а за окном раскинулась яблоня – обычная, деревянная: срубил – и полено. Я не понимаю. Да мне и не надо все понимать. Кроме одного. Самое главное в моем ремесле – это отличать свои ощущения от собственных фантазий. Вот где поскользнешься. Но куда это клонит? И как далеко это может завести?

Идешь за водою, а на листьях сирени – жук-пожарник. И внутри сразу: „ползу-ползу-ползу“ – и полетел, перевернулся; следуешь за ним, обрастаешь помаленьку ножками, лапками…

Травинка качается, дверь, шмель – такие ощущения.

Все это было бы обычным безумием, если б не было правдой. Я – за здравый смысл. Здравый смысл – отличная штука. Но надо знать ей цену. Есть вещи обширней.

Там, где живое все сливается в одно первозданное тесто, восхитительную хлябь, откуда появились люди, амфибии, рептилии и рыбы, звери и птицы…

Жизнь – вещество, из которого все строится.

Именно и видишь ее как вещество.

Формы пропадают.

Мир без костей.

Влажная глина.

Отсюда и пляшешь».

10

Есть явь и есть навь – день и ночь наших мыслей, сердца, души, змеиное и птичье.

В идеале одно не мешает другому (и то и другое – открытые двери), но жизнь не может обходиться без столкновений – она так устроена.

Христианская традиция объявила прошлых, языческих богов бесами, демонами, «нечистой силой», тем самым отвергая всякую возможность найти с ними общий язык («Так, – по словам Льва Гумилева, – весьма почитаемый эллинами Аполлон в Апокалипсисе выступает как „дух бездны“, аналог еврейского Абаддонна»). Христианская церковь выталкивала их за порог, в пограничные места, берлоги и дупла, отчего они делались еще жутче и страшнее, как внутренность табуированной, глубокой пещеры.

Вместо того чтобы поднести под ее своды свечу своего заботливого, терпеливого внимания и гуманизма, христианство попросту отдернуло руку, обрубило мечом все попытки контактов с этой областью знания и тем самым само сделало опасным и губительным то, что изначально таковым не являлось.

Граница, искусственно, но, видимо, исторически неизбежно проведенная христианством между явью и навью, ставила под запрет любые исследования, направленные в ту сторону. Все, лежащее за чертой, было заранее объявлено тлетворным, вероломным, связанным с сатанизмом. Не случайно и «черт» – от слова «черта».

Этот отказ мне всегда был непонятен. Если мир единый и неделимый, зачем же объявлять какую-либо из его сторон изначально преступной, подлежащей искоренению? Ведь мир – не оборотень. При всей многослойности он открыт человеку, направлен к нему. Зачем отворачиваться?

Тем и дорог мне Хлебников, что он объявил сестрами русалку и Богоматерь: «Обеим вам на этом свете / Среди людей не знаю места / Невеста вод и звезд невеста».

«Она одуванчиком тела / Летит к одуванчику мира», – пишет он в другой своей поэме, такой же языческой и темной на ощупь.

Конечно, проще наплевать и не разбираться, «не смотреть, не любоваться / в эти утра на закат», но последствия ошибки могут быть слишком дороги.

11

Как-то раз весною в передвижном зоопарке, приехавшем в бывший кинотеатр «Современник», я видел, как полоз заглатывает мышь – он это делает отвратительно медленно: тягуче, безжалостно вправляет ее в глотку. Безобразное зрелище, но глаз не оторвешь – до того гипнотизирует. Мышь уже не видно – затянутая внутрь ломающим кости усилием мускулов, она, словно опухоль, раздула полозу шею, а тот сосредоточенно толкает ее дальше – по изогнутому тулову, в горячую тьму. Голова у змеи при этом неподвижна и приподнята в воздухе, челюсти раздвинуты, из них привысунут раздвоенный язык. Холодные глаза – ни живые, ни мертвые.

Я стоял и смотрел, как будто привороженный, набираясь чего-то, что потом порождало мою поэзию, мой язык, мой стих, тот бездонный колодец, в который соскальзывала моя душа.

Я пишу то, что не умещается в голове.

12

Южский район – пристанище змей.

Сколько ужей, гадюк и медянок греется на его песчаных грунтовках, у пней и колод, вдоль бывшей узкоколейки, от которой осталась лишь линия разметки на карте области.

В лес мы отправились как раз на Пасху и ночью устраивали крестный ход вокруг костра. На углях пеклись фаршированные перцы, булькал котелок, голосили тревожные ночные птицы. Все были радостные и оживленные.

Утром я полез на дерево, торчащее из воды неподалеку от берега, и в развилке ствола нашел утиную кладку. Никакого гнезда или подстилки не было – бледно-фисташковые яйца лежали прямо на поверхности коры, их было пять или шесть.

– Тащи на омлет, – кричали мне с берега.

Один умелец поймал ужа, которого предложили сейчас же запечь или бросить его в суп, но рука не поднялась.

Через полчаса Мишка Баранычев притащил в лагерь еще одну рептилию.

– Смотрите, какого я красавца поймал! – хвастался он, подходя к костру, а жирная черная змея извивалась в его руках.

Он ее чуть над головой не крутил, словно пращу.

– А желтые пятнышки есть?

– Какие пятнышки? – Мишка бросил змею на землю.

Перед нами – с шипением, готовая напасть на все что угодно, – бантиком свернулась гадюка.

Мы расступились, давая ей уйти, со смешанным чувством боязни, брезгливости и какого-то мистического, первобытного трепета перед явлением, осознать которое мы не могли.

В Библии есть предание, отчасти известное благодаря картине Федора Бруни «Медный змий», выставленной в экспозиции Русского музея.

Смысл его таков: во время перехода евреев из Египта «стал малодушествовать народ на пути, и говорил народ против Бога и Моисея». За это Господь послал на них кару в виде ядовитых змеев, «которые жалили народ, и умерло множество».

Люди, раскаявшись в своем неверии, обратились к Моисею с мольбой о помощи, и тот по высшему внушению изготовил штандарт – медного змея: «выставил его на знамя, и когда змей жалил человека, он, взглянув на медного змея, оставался жить». Вознесенный штандарт изгонял болезнь и пробуждал силу духа.

Мой первый сборник рассказов так и назывался – «Глаза змеи».

Описывая чудовище, я его побеждаю, разгоняю очередное змеиное нашествие, делаю бессильным его древний и страшный яд.

Когда мне приходится заполнять какие-либо анкеты с требованием указать профессию или род занятий, вместо слова «журналист» или слова «писатель» мне хочется поставить «заклинатель змей», и это чистая правда, но только ужаленный способен поверить и разделить со мной это.

Пусть дорожит!

13

На даче, у грядки с земляникой, сновала ящерка цвета темной коры. Я наблюдал за ней минут десять.

Говорят, что кошки – грациозные животные, но за кошкой я бы не смог наблюдать так долго и гораздо быстрее потерял бы любопытство.

Испугавшись меня, ящерка оцепенела. Узкие гибкие пальцы на ее задних лапах были длиннее передних, глаз редко моргал, тело не двигалось…

И вдруг она скользнула, потекла, как капля. В ее движениях было больше от танца, полета, мелодии. Совсем она не ползает – бескрылая тварь, а какое изящество!

Ящерка убежала, а я до сих пор вижу ее проворное тело, скользящее в траве бессловесной загадкой.

Июньское небо одевалось лазурью, на яблоне висело золотое руно.

ГОРОД-ЗАГАДКА, ИЛИ 1000 ИСТОРИЙ. БЛОК 1

Вместо предисловия

Как появились эти заметки?

Сначала я хотел написать что-то вероломное и апокалиптическое – про черный-черный город, который лишен и божьего благословения, и божьего проклятия, как будто апостолы его в карты проиграли, а тот, кто выиграл, и брать не захотел; город-профура, город – черная дыра!

Возможно, мои мысли оказались столь мрачными, потому что пришли ко мне ночью на кладбище, где я экспериментировал с оккультными практиками, и, как говорится, «обстановка навеяла». Еще я был голоден и страшно замерз, что также повлияло на мое настроение.

Наутро я сам своих мыслей испугался и попробовал писать в небольшой кофейне, где было тепло и ароматный запах казался вкуснее самого напитка. За крайним столиком трещали студентки – веселые, нарядные и голоногие. У одной из них прическа напоминала ананас.

Было уютно, но текст получился еще гаже предыдущего. Тогда я разозлился и начал писать о чем ни попадя и где попало.

Это оказалось вернее всего.

Ночной охотник

Минувший сентябрь я провел на даче в местечке Отрадное. За окном падал дождь и стучали яблоки.

Каждые сумерки из-под застрехи у меня на крылечке спускался паук. Он был жуток и мохнат, с выпирающими жвалами, и висел на паутине, занимая место в ее центре, где сходились все нити – бразды правления его хищным царством (а все верноподданные – дохлые мухи).

У него на спине был рисунок вроде маски – пара черных «глаз», лишенных выражения, и белая линия якобы «носа», проведенная между ними. Это жуткое «лицо» невольно заставляло на себя смотреть. На грани гипноза.

Какой-то морок!

Я уже нарочно выходил на крыльцо и шарил под застрехой лучом фонарика – тут ли? А где же. Тень от паука, отброшенная на стенку, была в десять раз больше его самого – размером с кулак, хотя сам паук – с ноготь. Если не трогать, он практически не движется, как не движутся черные нарисованные «глаза» у него на спине…

Тьфу! Наваждение! Я сгрудил паутину, но утром он снова натянул ее там же, где она и была, а сам спрятался, забился в щель, в укрытие, покуда не стемнеет, потому что безумие не любит солнца.

Бывает и такое

В Иванове появился людоед-вегетарианец.

Другие людоеды его чураются, обзывают извращенцем, а он все равно людей есть не хочет – такой он чудак.

Звали его Васей, а работал он поваром.

Мы с ним познакомились на курсах в автошколе, потом случайно столкнулись в очереди на получение медицинских полисов в центре «Воздвиженка», на четвертом этаже.

Очередь была длинная, поэтому и разговор получился долгим и информативным.

Василий рассказал, что и папа, и мама у него тоже были людоеды, и дедушка, и бабушка, и братья, и сестры, и крестная мать, и даже священник, который крестил его в Воробьевской церкви, по ходу тоже оказался людоедом.

Очередь между тем начинала возмущаться:

– Развели бюрократию!

– Делать им нечего!

– Одни бумажки на другие меняют, а кому-то за это наши деньги текут – только карман подставляй!

– Смотри, какие нервные, – вздохнул людоед.

Дела в автошколе продвигались успешно. Инструктор называл меня «Катастрофа» за то, что, перестраиваясь из ряда в ряд, я игнорировал другие машины.

Подошел день экзаменов.

Мы с Василием сдали теорию и площадку, а на городе срезались – я слишком резко выстрелил из‐за троллейбуса на проспекте Ленина, нарушая все правила.

Хорошо, что у Василия в ГИБДД оказались знакомые людоеды, и нам удалось получить права без лишних хлопот, не садясь даже за руль, – за 12 тысяч рублей мне их на дом привезли.

Хорошее начало

Я хотел бы написать об одном художнике, который пьет чай.

Сегодня он не может опереться в своих исканиях на простые чувства, и поэтому работа представляется ему бессмысленной – все равно ничего хорошего не выйдет.

– В чем загадка простых чувств? – размышляет художник. – Почему они способны уберечь от прозябания, а больше ничего на свете не способно? Почему ниточка, связывающая меня с ними, такая ненадежная и так часто рвется в последнее время?

Вот если бы я был писатель, – мечтает художник, – я бы обязательно написал роман о простых чувствах. О том, как они – то есть, то нет.

Писателям повезло, – продолжает он думать (отчасти мстительно), – писателям очень помогают слова и мысли: это костыли, на которых держится их репутация. Но слова и мысли легко подделать. А простые чувства подделать нельзя.

Я обязательно напишу картину о простых чувствах! – решает он и, отбросив мольберт, выбегает на улицу.

Город-горгона

Иваново мечется в своих лабиринтах.

Город-горгона.

В одной из прошлых заметок я уже рассказывал о людоеде-вегетарианце. Пришла пора рассказать и о Птице-Небылице.

Она вырвалась из ада, исклевав глаза Церберу, и из всех городов за что-то выбрала наш. Ее голос сулит всевозможные проклятия, а когти – вдохновение. Оперение ее черное, глаза – желто-карие, а клюв остр, как сабля Михаила Фрунзе!

Ночью она подлетает к окнам и кого-то благословляет, а кого-то душит.

Жил знающий человек – шофер скорой помощи, философ-самоучка, который взялся поймать эту птицу и избавить Иваново от ее присутствия. Вместе с приятелем – тот работал фрезеровщиком на мебельном комбинате, и на правой руке у него не хватало указательного пальца, – они долго охотились и наконец загнали птицу в угол.

Дело происходило в заброшенном, полуразрушенном фабричном общежитии Зубковского двора. Уходя от преследования, птица метнулась в слепое помещение, где не было окон, а единственный выход сразу перекрыли. Фрезеровщик развернул металлическую сетку, готовый набросить ее на птицу. Тогда та ударилась крыльями об пол и обернулась женщиной неземной красоты. В космах черных волос она стояла обнаженная, и от нее исходило нечто вроде тлеющего мерцания.

Шофер подошел и свернул ей шею.

Фрезеровщик долго стоял ошарашенный, а потом признался: «Ты спас мне жизнь».

Трагедия человека

Смотрю в окно. Жизнь настолько странная, что кажется перевернутой.

У меня знакомый на днях попал под трамвай. В Иванове уже больше десяти лет не ходят трамваи, а он попал под трамвай.

Ему ампутировали ноги.

Я пришел его навестить – он был уже дома, жена его бросила, наняли сиделку, а он не жалуется.

«Знаешь, – говорит, – чего я хочу? Я хочу в лес – за грибами, осенью, шуршать листвой… Ты не представляешь, здоровые ноги – это так уже много».

Рядом с ним была книга (кажется, Гоголь), вместо закладки заложенная пластинкой болеутоляющих таблеток с частично вскрытыми ячейками.

И черт его дернул угодить под трамвай, где трамваи не ходят, – на ровном месте. Куда он засмотрелся?

У природы есть угол, в который не стоит проникать своим зрением, чтобы не лишиться того, что имеешь, но сирены поют, золотое руно притягивает свой «Арго».

Из деревянных песочниц с построенными замками, из воздушных замков, из романов Майн Рида и первого шороха влюбленной почвы, от первых гитар мальчишки уплывают во взрослый романтический мир и возвращаются безногими.

Торжество победителей

– Чего жопой виляешь?

– Я всегда так хожу.

Лиственницы облезли, а были как «крэм» – оттенка какой-то удивительной мягкости, осенней, пылкой.

Вот я и вернулся, как в анекдоте – из командировки. Упрямый муж на упрямую жену.

Я не знаю, что с ней делать.

Только не детей, потому что дети окончательно нас ранят, я не сверхчеловек, я этого не выдержу – вдобавок ко всему еще и ребенка! Мозг понимает: без ребенка нет будущего, баланс нарушен, на тебе провалится, треснет та досочка, которая перекинута из прошлого в будущее, как мост под ногой Индианы Джонса, спасающегося от банды ночных душителей, и все рухнет в пропасть. Ничего не останется.

Давай успокоимся.

Может, у нее плохое настроение – ей впаяли какие-то лишние смены вечером в выходные, на которые она уже что-то запланировала: к Лене. Или к Кате. В кафе, в торговом центре.

У нее действительно хорошие подружки.

Лучше, чем муж.

Муж никуда не годится.

Какого толка я вообще на ней женился, если я не могу с ней просто отдохнуть, связать два слова уже на третьем месяце, куда я смотрел? И она куда смотрела? Я с ней играл с открытыми картами, это она принимала позу «темная лошадка» – чтобы завлечь, а когда завлекла, у нее не осталось никаких козырей. Голая правда.

Я ее раскозырил и остался недоволен. И этого она мне не может простить! Того, что я недоволен тем, чем все остальные восторгаются, шепчутся, липнут к ней взглядами, говорят приятные мужские слова, а я тупо молчу, я старый тугодум, который ну ничегошеньки ни в чем не понимает – раз не ценит «тако-ое»! Она и правда думала, что у нее «так-ко-о-е» – с двумя буквами «о» – и она вся такая неземная леди Гага!

Давай разведемся – все дороги ведут в Рим, чего откладывать?

– Папа приехал!

Бежит, карапузит…

Откуда он взялся? Я тут же роняю все дорожные сумки, которые со мной неделю кочевали с вокзала на вокзал и в кабину вертолета, – хватаю его на руки и поднимаю вверх. Широко и беззубо круглой головой он улыбается мне в лицо, наверно думая, что я что-то привез, а может быть, детям нужен просто папа, родной человек, и все же – лучше с подарком.

Опустив сына на пол, я шарю в карманах – не сигареты же, он еще маленький…

– Вот, – достаю. – Называется… гильза. Гильза входит в состав патрона. Патроны используются, чтобы убивать.

«Я так и знала», – жена слишком чужая, чтобы укорять меня в чем-то словами, отчаяние сделало ее эгоистичной, тупой и злобной, подруги подучили, что так и должно быть: «Делай ему больно», – и внутри себя она торжествует с оттенком извращения, как будто от конвульсии: я была права.

Из войны нет выхода.

У нас под ногами горит вселенная.

История с совенком

Все дороги ведут в Рим, а одна в парк Степанова.

Там дятел выстукивает на высокой сосне, белки прицокивают и крутят хвостами, рыбаки непременно поймают в Уводи если не рыбу, то радость хорошего и доброго настроения.

Я шел по тропинке и вдруг увидел прямо на ней сидящего птенца. Он почти не двигался – все равно что чучельный, – и когда я присел рядом с ним на корточки, птенец оставался таким же неподвижным, но грудь его вздрагивала под пушком оперения.

По загнутому клюву и двум хохолкам у него на макушке я догадался, что передо мной совенок. Никогда их не видел. Мне стало интересно. Я хотел его погладить, а он меня клюнул – наверное, девочка.

Мыльная опера

Читая что-либо из разряда исторического: о несокрушимых деятелях былых времен, о жаре их мысли и масштабах их поступков, – невольно задумываешься: где они все? Куда они исчезли?

Никуда не исчезли.

Есть и по сию пору среди нас честные и порядочные люди, способные быть примерами, которые не являются частью мифа, а живут среди нас и часто не подозревают, что они герои, а думают о себе вполне повседневно, что они, мол, самые обыкновенные люди, потому что быть честными для них естественно, и ничего особенного они в этом не видят.

Вот показательная и трогательная история об одном следователе, который прославился тем, что никогда не брал взяток и никого не крышевал. Он был искренне уверен, что закон есть закон и перед ним все равны. Надо ли говорить, что при таком мировоззрении этот человек был везде неудобен и его гоняли, как паршивую овцу, из отдела в отдел и из области в область, а когда изгоняли, говорили: «Избавились» – и накрывали праздничный стол – настолько он всем затруднял работу.

В девяностых годах он оказался в Иванове и снова тут пошел, как коса на камень.

Его уж и пытались всячески «благодарить», и мед в уши лили, и девчонок подсовывали, и подарки присылали, а когда отчаялись, то стали угрожать и даже дачу сожгли, а он не сдавался и гнул свою линию.

Застрял, как кость в горле – не только у бандитов, но и, как говорится, у всего воеводства, которое тогда нашу область разоряло.

Не знаю, как он до лейтенанта дослужился, – самое пустяковое дело не давал замять! Время лихое – всем бизнес надо развивать, соблюдать свои коммерческие интересы и «прибавлять к прибавленному», а тут этот ангел в милицейских погонах бельмом на глазу – совершенно не в тему!

А был такой Хохля – депутат, демократ и криминальный лидер. Однажды на попойке в полулегальном кабаке он взял да и похвастался, что знает, как город от «робокопа» избавить, его пальцем не тронув! Ну всем интересно – как это так, что, мол, «пальцем не тронув». Конечно, поспорили.

План был такой: решил Хохля сглазить «поганого лейтенанта» и по этому поводу поехал к самому матерому колдуну, который жил в Кохме. Колдун попросил принести кусок мыла, которым лейтенант руки помыл.

Хохля:

– О’кей.

Сказано – сделано.

Три дня и три ночи колдун над этим куском бормотал, а потом говорит:

– Ну все, уважаемый, – если ты этот кусок мыла сможешь съесть, то ты и этого лейтенанта съешь! Сломается он. На иконе клянусь!

Ну и поклялся, а Хохля думает – плевое дело: стаканы грыз, а это ерунда – мыло симпатичное, бледно-зеленое и пахнет приятно.

Стал он его жрать – кусает, гложет, а проклятый кусок меньше не становится.

«Все равно сожру, – уперся злодей. – Всех сожрал, и тебя сожру!»

Уж и плохо ему стало: слезы на глазах и пену пустил, как бешеная собака, – а мыло съесть не может.

Давится, а жрет.

Еще хлеще накинулся и все стервенеет: «Если я закусился, то я вам задам! Я с братвой поспорил! Будет по-моему!»

Так он и умер – от заворота кишок и от безумия своей гордыни. Надо заметить, что мыльный кусок в результате «ужина» нисколько не уменьшился, а трудяга-лейтенант так и не узнал, какие чудеса из‐за него происходят, а если бы узнал, то, наверно, не поверил бы или отмахнулся, как от вздорной чепухи или газетной утки.

Из Иванова – на Алтай

Над городом проплывают ржавые облака.

«А в горах сейчас, наверное, горы» – так думаешь, так вглядываешься в себя.

Как освободиться? Как выбежать на волю? Как выбросить все, что мешает любви?

1

Аккем грохочет и скалится. Слышен глухой стук – это под водой, под бурунами пены ударяются о донные камни несомые течением колоды и бревна. Электрические зигзаги пронизывают небо, сверху рушится дождь, но дрова в костре сухие, горючие, затушить их трудно. Раскаленные угли шипят под нескончаемыми струями ливня, в котелке варится долгожданный ужин. Сверк – тайга моментально озарилась. И уже предсказуемо лязгает гром листовым железом.

Река кипит, как бешеная каша. В верховьях Аккем протекает через месторождение белой глины, и поэтому чай, который завариваешь в воде из этой реки, приобретает оттенок, словно он со сгущенкой.

Дождь прекратился так быстро и внезапно, как будто его выключили, нажав на кнопку. Макароны готовы, я режу тушенку ножом с широким лезвием.

Уже пятеро суток, как мы покинули родной город, и уже три дня, как мы вышли из Тюнгура и не видели людей, – зато на тропинке встречаются следы от копыт марала и – более мелкие – сибирской косули, а также когтистые автографы медведя. Лучше с ним не встречаться, но тайное желание именно в том, чтобы он показался. Этого свидания ждешь с теми же волнением и опаской, как встречи с девушкой, которая в ответ – и да и нет.

Дождь снова включили.

2

Димка Самойлов, навьючивая на спину двухпудовый рюкзак, охает и говорит:

– Такое ощущение, что у меня в рюкзаке вся тяжесть человеческая!

– А у меня что, по-твоему, – невыносимая легкость бытия? – говорю я ему с некоторой ревностью за собственную ношу и тоже прилаживаю рюкзак к спине.

3

Гора Белуха – 4509 метров над уровнем моря. Ее по бокам охраняют два «брата» – ростом пониже и бесснежные, черные. Белуха, по легенде, была их сестрой. Не знаю, почему они стали горами. Зачем вообще нужны люди-горы?

Мы остановились в долине Аккем – у подножия «братьев» и с видом на Белуху, сверкающую снегами; по-алтайски – Уч-Сумер, что значит «трехголовая» (у горы три вершины).

Гигантские ледники меняют цвет в зависимости от погоды и времени суток. Все тропы на Белуху начинаются отсюда. Возвращаются не все. Это жуткая красота. Она сулит гибель и по сути бесчеловечна. Возможно ли очеловечить такую красоту? Или она навсегда останется жестокой и недоступной, пожирающей людей?

У подножия Белухи небольшая часовня Михаила Архангела – тут можно поставить свечку или просто отдохнуть, полистать Псалтырь, посмотреть Заветы или Книгу Памяти погибших альпинистов – один за другим: КМС, МС, МСМК (кандидат в мастера спорта, мастер спорта, мастер спорта международного класса), то есть максимально подготовленные люди. Были и ушли. Горная Мать никого не пощадила. Просто сделала по-своему. Кого-то пропустила, а кого-то нет.

Пока я был в часовне, из долины налетел порывистый ветер, я спрятался обратно и прикрыл дощатую дверь.

В часовне было уютно и опрятно. Гораздо уютней, чем в столичных православных храмах.

Молитва Михаилу Архангелу, переписанная мной на оборот карты – больше некуда было записать (я, впрочем, и переписывал только для того, чтобы лучше запомнить):

Архангеле Михаиле!

Шестокрылый первый княже,

воевода небесных сил, херувим и серафим!

Запрети врагам моим –

и видимым, и невидимым, –

сотвори их, яко овцы,

и сокруши их,

яко прах

перед лицем ветра!

Трещат лавины.

4

Иваново осталось где-то за бортом. Бурундук, полакомившийся овсяным печеньем, юркнул под корень лиственницы. Мы живем в Зазеркалье.

На наших глазах долина Аккемского озера одевается цветами, и с каждым днем их количество растет, палитра обогащается. Я не знаю названия ни одного цветка и поэтому называю их «сиреневые», «желтые», «оранжевые», «фиолетовые».

На пятый день появляются пчелы, жужжат шмели, в камнях снуют беспокойные ящерицы.

В июле весь луг будет залит эдельвейсами, а сейчас для них рано.

5

Луна бьет, как фара.

На высоте в две тысячи с лишним метров палатка ночью покрывается наледью, а звезды рассыпаны алмазной крошкой в таком количестве, что кружится голова.

Их не сочтешь, как, впрочем, не сосчитаешь и самого себя – несметен человек.

6

Скальник – штука серьезная. В высоте парит беркут. Подъем начинается от карового озера – северная сторона его засыпана снегом, под водой просвечивают голубые льды.

Наверх карабкаешься, как обезьяна. Горы учат не бояться, не поддаваться страху, брать на себя ответственность за собственные поступки.

Каждый камень под ногой, даже большие и плоские валуны, по виду вызывающие максимальное доверие, могут пошатнуться и сыграть, как клавиши, а то и покатиться, увлекая за собой.

Уф, тяжело…

Теперь тот же беркут бесшумно парит уже ниже тебя, хотя он не спускался. Озеро стало размером с банный тазик. По правую руку вздымаются склоны Белухи, ледник Менсу и ледник Сапожникова.

И богиня, и могила – вот кто такая ваша Уч-Сумер!

Тот склон, по которому мы поднимаемся, венчает короной базальтовый гребень, зубья в котором с двухэтажный дом. Стенки отвесны, и мы лезем вдоль «обода», чтоб найти в нем лазейку. Наконец она находится – узкая щель между каменными глыбами, в которой металлически звенит тонкая струйка талой воды – из нее хоть лей серебряные пули.

– Ну что – полезем? – с сомнением предлагает Димка Самойлов. Он уже пробует, где лучше подтянуться, на какой уступ поставить ногу, где упереться: тут так, тут так, – а дальше не видно…

В двадцать лет это просто, а в тридцать с небольшим, когда есть куда вернуться и что-то уже понял… а может, не понял…

Мы тихо и осторожно сползаем вниз по скальнику – спуск еще опасней, и я всегда торможу на спуске.

– Да, – говорит все тот же Самойлов, – мы бы это сделали, можно было рискнуть. А на фига?

7

Это была птица величиной с сороку, а кто такая – на ней не написано.

Присев на ветку, она не вертелась и дала возможность себя рассмотреть —небольшую голову с чуть загнутым клювом, серую спину и белую грудь с черными крапинами.

Я плохо знаю пернатых и поэтому даже не стал гадать, как она может называться, – просто наблюдал, а она:

– Ку-ку.

И снова:

– Ку-ку.

Вот ты какая! Загадочная птица оказалась местной разновидностью кукушки. Возможно, все необычное на свете есть только плод нашего неведения и объясняется обычным ку-ку.

А как же тогда «враги невидимые»?

8

Цветная галька. Идем вдоль русла реки Ярлу.

Где-то в этих краях Рерих искал Шамбалу, но мы, как ни смотрели, нигде ее не видели. Возможно, не узнали – откуда нам известно, как она выглядит?

Может, идем: какая-то хрень на дороге валяется, – пнули ногой, чтоб она не мешалась, а это была Шамбала.

9

Росомаха орала до того истошно, как будто ее режут. Дикие крики раздавались то один за другим, то с затяжными паузами, и было непонятно – то ли напасть хочет, то ли отомстить, то ли ополоумела или с жиру бесится. Полувой, полурык, полуплач, полуугроза несся одновременно со всех сторон.

Был бы пистолет в кобуре на боку, я бы точно схватился, но мозг подсказывал – на сидящую у костра группу людей лесной хищник кидаться не станет.

– Чего ей надо? – спросил я у алтайца, который встал на ночевку рядом с нами.

Мы сидели на бревне и просушивали вещи, промокшие при переправе.

– Она чирик-чирик. – Кривозубый алтаец равнодушно покрутил пальцем у виска. – Орет, чтоб орать. Тронутая. Ни зверь, ни человек росомаху не любят. Мечется и пляшет, – добавил он.

Я снова прислушался к бесноватым воплям, доносившимся из тайги:

– Ей хорошо или плохо?

– И то и другое.

10

На следующее утро мы спустились в поселок Кучерла, населенный алтайцами. Они себя считают потомками Чингисхана и к седлу привыкают быстрее, чем к школьным урокам.

На крылечке единственного в Кучерле магазина я ел мороженое. Подъехал конник-алтаец. Через минуту он вышел из магазина, держа в одной руке бутылку 0,7 и в другой – 0,7. Почти сразу за ним подкатили на тракторе еще два аборигена. Один вынес три бутылки 0,5, и другой – три 0,5.

В прошлом умелые охотники и скотоводы, современные алтайцы спиваются. Огненная вода – их билет в Шамбалу. Скоро и верные алтайские лошадки, коренастые и выносливые, откажутся от них, перестанут слушаться и сбегут к Горной Матери.

Когда стемнело, из леса на тракторе воровали бревна – рокотал с натугой движок, прицеп гремел на мосту.

11

Нельзя вернуться с гор – можно вернуться в горы.

Эту высоту не вычерпаешь ничем. Даже в Иванове будешь помнить и знать, мерить себя по ней.

В двадцать первом веке, когда человек стал хозяином пространства и ему подчинились земля, вода и небо (и виртуальные миры), он почему-то слабеет и деградирует. Его победили побрякушки и цацки, а вовсе не мамонты или саблезубые тигры. Как стая ворон, процветающих на помойке, в нем укрепляются дурные инстинкты.

А в горах ворон нет – есть черные вóроны.

Я почти неделю как спустился с Белухи, но всем говорю, что остался наверху. К привычной жизни приходится привыкать.

Три бегемота

(сочинил Витя Хлебников, ученик школы № 35; записал его папа)

Когда я иду в цирк, у меня всегда хорошее настроение!

Но в цирк мы ходим не так уж часто – можно и почаще.

Петька, мой братик, был четыре раза, а я только два, потому что, во-первых, он на год меня старше, а в другой раз я заболел и никуда не пошел.

Потом он мне рассказывал, что видел в цирке ПУМУ. Я думал, он врет, чтобы я обзавидовался, но папа подтвердил, что пума была – пробежала вокруг по бортику манежа, так что ее можно было даже подергать за усы.

Но вот приехала новая программа!

Сначала мы решили, что художник ошибся, потому что в названии на афише были указаны «гиппопотамы», а нарисованы бегемоты. Пришлось опять обращаться к папе, который разъяснил, что бегемот и гиппопотам – это одно и то же, как «слон» и «офицер» среди шахматных фигур.

Стали собираться – мама приготовила для нас одежду.

Натягивая трико, Петька сказал по секрету, что бегемот может проглотить наше кресло на колесиках – такая здоровая у него пасть.

Мне не хотелось отставать от него по части знаний о бегемотах, и я подумал и сказал, что он может проглотить не только кресло, но и холодильник.

– Нет, холодильник он не проглотит. Если только маленький, который на даче.

Я согласился.

И вот – мы в цирке, в красном секторе.

Заиграл оркестр! На сцену вышли женщины – в высоких нарядных перьях и с голыми животами – и начали танцевать.

Я все же надеялся, что увижу пуму.

Первым номером после танцев выступали собачки – они вертелись в большом блестящем колесе, прыгали через скакалку, катались с горки.

– Какие пушистые! – воскликнула девушка в ряду перед нами.

А у нас собаки нет…

– Эх! – Петька как будто прочитал мои мысли и всерьез вздохнул.

Потом были акробаты, спящая красавица, которая взлетела под купол прямо с кровати, жонглеры в костюмах игральных карт…

В конце первого отделения вышли верблюды.

– Берегись, – произнес опасливо Петька. – Сейчас плюнет!

Но этого не случилось. Верблюд – зверь спокойный, как дядя Олег.

«Корабли пустыни» с покачивающимися мохнатыми горбами выстроились в тесную шеренгу и пошли по манежу, как стрелка обходит циферблат часов.

Потом клоун танцевал с большой розовой куклой, и у нее внезапно отвалилась нога. А он и не заметил.

– Нога отвалилась! – подсказал ему из зала мальчишеский голос.

Но это был не я!

Я не кричал – честное слово! Я правду говорю…

Вообще клоуны были смешные – мы с Петькой чуть животы не надорвали, и даже наш папа улыбался, а одна девочка в соседнем ряду зажимала от смеха рот.

– Возможно, ее угрожало вырвать сахарной ватой, – предположил умудренно Петька.

Наконец наступила очередь бегемотов, в смысле – гиппопотамов. Их было три: Яна, Злат и Аида.

Не знаю, как насчет кресла или холодильника, но дрессировщика каждый из них мог бы легко перекусить пополам!

Они показывали всякие трюки – кружились на карусели, кувыркались, переворачивались. Чтобы им было веселее выступать, помощник дрессировщика совал им морковку.

Диктор объявил, что «номер – уникальный», больше никто в мире не дрессирует бегемотов.

Вечером мы с Петькой наперебой рассказывали маме, что увидели в цирке.

– А тебе что запомнилось? – спросила мама у папы.

– Танцовщицы, – ответил он.

Мы с Петькой в один голос заявили, что он не прав.

Продолжение следует…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ГОРОД ХУДОЖНИКОВ (ПУТЕВОДИТЕЛЬ)

С ЧЕГО НАЧИНАЛОСЬ

До тридцати лет я не знал, что в Иванове существуют художники.

Вообще не думал, что живопись может быть интересной.

Разве что Гойя, работы которого были мне известны по одноименному роману Фейхтвангера.

Но где в Иванове взять Гойю?

И вдруг на горизонте появился Максимычев. Николай Васильевич.

Я сказал: «Ишь! Выходит, и у нас можно прийти на выставку и уйти оттуда под впечатленьем».

Потом возник Бахарев, который делил мастерскую с Ершовым, – так я познакомился с Вячеславом Ершовым. Потянулась ниточка…

Появился Климохин. Вернее, его я знал и раньше. Он уже считался своего рода мэтром и экспериментировал мало, но вдруг встряхнулся и, не боясь сесть в лужу, начал писать так, как раньше не писал, стал цветнее и наблюдательнее.

Появилась Янка Кулишенко, с которой мы сделали альбом-путеводитель «Город художников», открывший для «туристов» свои улицы и проспекты, набережные и скверы, переулки и площади.

Но началось все с Максимычева, и хотя на нынешний вкус многие его картины представляются мне далеко не столь удачными (ровно из‐за той же навязчивой непосредственности, которая в свое время и привлекла мой интерес), я ему благодарен по гроб жизни за то, что он показал мне дорогу в этот Город, не существующий ни на одной карте мира, но реальный не менее, чем Москва или Лондон.

Экскурсия начинается. Прошу за мной!

УЛИЦА МАЯКОВСКОГО

Ивановскую живопись Владимир Маяковский населил своими существами и выдумками.

Тут и пряничные ангелы, летающие с трубами между солнцем и луной, и грустные скрипачи, и вероломные одноглазые клоуны, и девушка, которую перевешивают волосы, и горы, похожие на вышитый цветной ковер.

Короче говоря, полет фантазии.

С первого взгляда может показаться, что такая живопись немножко легковесна, немножко для открытки, но, присмотревшись, обнаруживаешь в ней свои подводные камни, сосредоточенные образы и символы, которые выдают интеллигентного, скрупулезного автора, стремящегося к замысловатым, пестрым, декорированным деталям и сюжетам, а вовсе не к легкомыслию.

Даже солнце и луна выглядят на его картинах как какие-то знаки, а не просто природные тела или явления.

Маяковский пишет циклами: провинциальные пасторали, театр и карнавал, фабричная архитектура, невиданные геральдические зверушки.

Повторяются не только сюжеты и мотивы с «картонными» фабриками или «игрушечными» монастырями, нарочно выполненными в условной манере, но и герои – современные мальвины и пьеро, бродячие музыканты, женщина с щукой, мужчина с птичкой…

Взгляд художника сознателен и сдержан, даже в веселых сценках чувствуется камерность, интровертность подхода. Перед нами взвешенная, любопытная стилизация под некий наив, народное искусство, в которой сочетаются ирония и искренность, склонность к меланхолии и праздничному лицедейству.

Маяковский смотрит на мир сквозь театральные кулисы. Иваново на его работах отличается от реального так же, как персонажи комедии дель арте отличаются от реальных людей. Маска в данном случае не средство что-то спрятать или утаить, а художественный прием, позволяющий автору лучше выявить и удачней выразить интересующие его стороны жизни.

Получается этакий городок в табакерке, но, глядя, как ангел в полусне проплывает над кухонным ножом, поневоле поверишь, что кухонные ножи действительно существуют.

О нем

Елена Толстопятова (выдержка из статьи):

«Владимир Маяковский привнес в наш художественный процесс игровую, смеховую культуру. Он всерьез освоил пластику мастеров „Мира искусства“ и „Бубнового валета“, М. Шагала и А. Тышлера… Герои полотен художника – певцы, музыканты, акробаты, фокусники, ряженые, купальщицы – вовлечены в действия, положенные им по статусу: карнавальные шествия, танцы, музицирование, застолья. Над ними плавают ангелы. Но не довольствуйтесь первым взглядом. Первый взгляд обманет вас, вернее не откроет правды. Художник – наш современник, отражающий драмы и трагедии рубежа веков. При, казалось бы, динамичных действиях полотна В. Маяковского статичны. Как во сне, застывают скрипачи и флейтисты, ангелы и циркачи, воины и купальщицы, собаки, коровы, лошади. Не течет река, не движется лодка. Сновидения сюрреалистов ХX века длятся в XXI».

Он о себе

– Критики пишут: «Театрализация – важный метод освоения реальности В. Маяковским». Вы любите театр?

– Я не могу назвать себя завзятым театралом, но мне интересно, что там происходит, – время от времени хожу на спектакли, смотрю постановки.

– Многие персонажи ваших картин носят маски. Художник, живущий в провинции, вынужден носить какую-то маску?

– Да любой человек – хочет, не хочет – ее надевает. Жизнь разностороння: где-то приходится и сыграть, где-то и самим собой быть. В Иванове поменьше приходится представлять себя другим человеком, в больших городах – побольше.

– Для вас искусство – возможность выпрыгнуть из собственной шкуры или, наоборот, глубже проникнуть в себя?

– Мне нравится, как сказал Пикассо: «Искусство – ложь, которая дает возможность понимать правду». На сто процентов с ним согласен. Я прихожу в мастерскую, начинаю что-то делать, творить, выхожу отсюда, и мне как-то проще адаптироваться в жизни – все встает на место, я более подготовлен к суровым будням, житейским неурядицам. Тут обоюдно – я что-то отдаю искусству, и искусство мне что-то отдает.

Про русский путь и братьев-славян

– В 2000 году меня с группой других художников пригласили в творческую командировку в Сербию. Мы немного опасались, потому что это было буквально через год после того, как американцы бомбили Белград, но желание увидеть и узнать что-то новое во мне пересилило, и я с удовольствием принял приглашение. До сих пор вспоминаю эту поездку, как будто она случилась год или два назад.

– Традиция сербской живописи чем-то отличается от русской?

– У них раньше пошел настрой на французскую живопись, импрессионизм. Мы до сих пор придерживаемся академической школы, а они быстрее отошли от реализма. У них с этим посвободнее. Многие ездят учиться в Германию, Францию, Америку, поэтому они теснее связаны с мировым процессом. Мы все-таки немножко более оторваны от этого, немножко как бы у себя. А они – везде. Сербы мобильнее.

– Современная Россия может чему-то научить Европу, Америку?

– Мы и учим, наверно, всех – и Америку, и Европу. Они только не очень хотят чему-то учиться. Учить-то любой может, а какой результат? Чего мы достигли? Люди все меньше хотят размышлять в последнее время, живут по инерции. Это и в искусстве, и в других сферах жизни заметно. Идешь в магазин – там все готовое, самому готовить ничего не надо. Больше стало потребителей, пользователей.

– Когда я пытался написать рассказ про горы, то столкнулся с тем, что гора ни в один рассказ не вмещается – она все равно выходит слишком маленькая. Вы привезли из Сербии серию горных пейзажей. С какими столкнулись трудностями при ее исполнении?

– Мы много ездили по горам на юго-востоке Сербии, видели и каньоны, и горные реки, и горные монастыри. Там рисуешь, смотришь с высоты птичьего полета, и меня, конечно, поглотила эта мощь, бесконечность горизонта, где земля сливается с небом. Масштабы – несоразмерные. По-другому на все смотришь с горы.

Про науку и искусство

– Одна из ваших выставок называлась «Тайная вечеря». Почему именно так?

– Мы живем в христианской культуре – я крещеный, православный. Не могу сказать, что постоянно хожу в церковь, но стараюсь понять, принять. Мне нравится храмовое искусство, росписи.

– А чем привлекает тема карнавала?

– Душа должна отдыхать, ей нужны праздники. Мне нравятся зрелищность, яркость, пестрота, радостная, карнавальная атмосфера, веселье, игра.

– В Иванове весело живется?

– Да по-разному… Но когда рисуешь, об этом не задумываешься. Ты уже погружаешься в какое-то другое пространство – как в телевизор; живешь в другом мире.

– Вы процитировали Пикассо в одном из ответов. Почему именно его?

– Мне он нравится своим мышлением, философией, опережением своего времени… Пикассо – до сих пор современный. Пока я не вижу, чтобы кто-то мог его обойти.

– А Таможенник Руссо?

– Руссо – другой, он больше от народного искусства шел, но Пикассо мне ближе. Он более эмоциональный, не боится ломать традиции. Надо же обладать большой силой характера, ума, чтобы взять и сделать по-своему, да так, чтобы это все приняли, признали. Другой попробует – ему скажут: «Больше так не делай».

– Художник должен ломать традиции?

– Любой ученый, если он хочет чего-то достичь, что-то переливает, химичит, доказывает, опровергает, идет от обратного… Творческий процесс, так же как и научный, часто подразумевает, что придется ломать, перестраивать, переделывать, но сделать это нужно до того убедительно, чтобы люди согласились с твоим решением и это принесло какую-то пользу.

Философия в мясорубке

– Вы как-нибудь расшифровываете символику своих картин?

– Я стараюсь раздумывать над произведениями, что-то вспоминать. В творчестве очень многое друг в друга переливается. Картины – это раздумья. Когда художник пишет, он думает, как, почему и зачем.

– А вы о чем думаете? Хотелось бы услышать конкретный пример.

– Мне давно нравилась форма мясорубки, я хотел ее изобразить, и вот на каникулах появилось время – я сделал натюрморт и доволен результатом, но, возможно, я еще подумаю и преобразую свою «мясорубку» во что-то более эпическое, как будто в ней перемалывается время, хрустят судьбы, события… По вертикали картину вытяну, фон сделаю потяжелее, понапряженнее, и, возможно, получится философская работа.

– Художник, по-вашему, должен быть философом?

– Да. Не обязательно именно быть философом, но уметь размышлять, проектировать, соизмерять, сопоставлять ему необходимо. Художник должен быть как ученый – все просчитывать. Есть художники, которые говорят, что не надо думать, что нужно просто эмоционально все сделать, но у меня так не получается. Мне надо обдумать, выстроить. Ребенок и тот свои рисунки обдумывает – здесь я солнце буду рисовать, здесь домик, здесь деревья. Размышления помогают закончить картину, довести до ума.

– А как художник Владимир Маяковский относится к поэту Владимиру Маяковскому, который, кстати, тоже был художником?

– Это вообще светило – кто он, а кто я… Мощный поэт. Мне нравятся и он, и его круг, и Бурлюк, и другие художники того времени. Как нужно было верить в себя, какую иметь смелость и талант, чтобы так себя вести, выдвигать такие головокружительные манифесты… Революция их подпитывала в какой-то степени. Сейчас этого нет. Все как-то поуспокоились.

Про вертикаль власти

– У вас на картинах много всего летающего, и само небо часто пересекают то полосы света, то какие-то неопределенные фигуры. Откуда они?

– Так небо тоже живое. Раз уж мы здесь живем, значит, наверху тоже кто-то может быть – смотрит на нас или незаметно проплывает над нами. Все-таки земля связана с высшим разумом – мне кажется, это органично. Если отдельно нарисовать землю, а небо – пустое, картина будет искусственной, не возникнет диалога земли и неба, а мне хочется изобразить их невидимый диалог, взаимосвязь. Может быть, кто-то и вправду смотрит – та же луна, то же солнце… Одно дает радость, другая – задумчивость. У светил своя жизнь, которая по-своему влияет на нашу.

– Если кто-то за нами сверху наблюдает, не получается ли, что человек, который надевает карнавальную маску, тем самым прячется от этого верховного наблюдателя?

– Нет, мне кажется, никакие маски тут не спасут – как оно должно быть, так оно уже и будет. Это просто игра для земных существ.

ПРОСПЕКТ БАХАРЕВА

Если художник не умеет прыгать выше головы, он не художник. Как говорил Бродский, «искусство иерархично», и эту иерархию создает именно высота прыжка.

Валерия Бахарева всегда считали в городе возмутителем спокойствия. Он им и был: гладиатором на арене, ведущим матадором, партизанствующим медведем, обязанным толкаться, чтобы город не съел его, не поглотил, не превратил в размазню.

Сейчас ему перевалило за семьдесят.

Он показывает свои новые работы и обреченно машет рукой:

– Надежды нет, жизни нет. Это уже на инстинкте все делается.

– А разве и раньше не инстинкт стоял в основе? – спрашиваю я.

– Пожалуй, что так.

С коллегами из местного Союза художников у Бахарева отношения не сложились с самого начала – он был слишком другой и слишком талантливый, чтобы приваживаться к общей кормушке. За бортом веселее! Но это хорошо, когда молодой, а когда ты уже матерый, старый вепрь…

Сложно сказать, во что Бахарев верит, – по-моему, он верит лишь в здравый смысл, но только он его широко понимает – не как близоруко-сметливый, житейский опыт, а как что-то космическое, вверенное нам и позорно проваленное по большей части.

Его картины – из ряда вон.

Первая выставка Валерия Бахарева, состоявшаяся в Ивановском художественном училище, провисела пятнадцать минут. Дело происходило в советские годы, и коллеги испугались, что «за авангардизм» училище закроют. И сами все сняли.

Так Бахарев оказался в андеграунде.

«Он научил меня сомневаться в догматах», – сказал один из его учеников.

В 2000‐х годах Бахарев на три года уезжает в Южный Китай преподавать. Эта поездка опрокинула все рамки. Такой Китай и китайцам стал в диковину!

Зеленые ледники, иероглифы пальм, «семечки» яков в заснеженных котловинах, разгневанный океан с лиловыми бурунами, тигровые тени на застывших скалах…

Кажется, вот они – свобода и удаль, но это не махновщина – Валерий Бахарев знает, что делает, и хотя копыта его Пегаса, казалось бы, то и дело соскальзывают с рокового уступа над пылающей бездной, он над ней проскачет, как матерый «водник» проходит категорийный речной порог – «не замочив манжет».

Вроде уже нельзя так относиться к живописи, нельзя так вкладываться, невозможно так верить в ее резервы, а Бахарев все штурмует и штурмует экзотические высоты, и кисть его носится от вершины к вершине, чтобы провернуть, навязать, обвести вокруг пальца, заболтать, обворожить, прорваться сквозь серость, заурядность и захолустье «в Мекку Красоты».

Конформизмом тут и не пахнет.

Пишет он в грубых матерчатых рукавицах, практически с ходу, нахраписто, ярко, не считаясь с реальностью, не считаясь с придуманными в академиях правилами.

«В природе нет композиции!» – воскликнул он как-то, и в этом его правда. Когда Бахарев работает, никакой другой правды для него не существует, кроме правды творчества.

Его экспрессия предлагает бесконечные цветовые решения, находки, каскады, триумфы и оползни. Титан оступился? Ну что ж, не беда – на то он и титан, чтоб земля под ним треснула.

«Для меня нет разницы между предметной живописью и абстрактной. Живопись – и точка!»

Бахаревский Китай к Китаю не ближе, чем улица Мархлевского, на которой расположена его мастерская.

А как это сделано?

На гребне волны!

О нем

Виктор Ломосков:

«Была постмодернистская акция в начале 90-х – „Полтора батона“. Она объединила ивановских поэтов и художников. Мы собрались на кухне у Светы Кузьмичевой, сидели, обсуждали предстоящее мероприятие, и вдруг ворвался мужчина с бородой, с горящими глазами – я не был с ним знаком, но знал, что должен прийти некий Бахарев, и вот он пришел. У него почему-то было с собой полтора батона хлеба. Мы решили и акцию назвать „Полтора батона“. Таким образом, сам того не ведая, Бахарев нам ее назвал – принеся. Уж не знаю, почему он принес именно полтора батона (может быть, съел где-то по дороге в задумчивости?), но если б он принес два батона или, скажем, скалку колбасы, была бы, наверно, совершенно другая акция».

Он о себе

– Во-первых, подчеркну: все, что я буду говорить, – все пристрастно. У меня есть некая обида за художников, потому что сложилось обывательское мнение, что художник – это такой чудак, который умеет только делать картины, двух слов связать не может и вечно пьяный. Я говорю – нет! Художник – это и писатель, и художник, и театральный деятель, и рассказчик анекдотов, и плотник, и хлебопек, и дом построить может, и валенки подшить! Универсальное явление. В пантеоне великих – в центре Христос сидит на троне, а справа от него стоит Художник. Но, несмотря на это, из столетия в столетие художника эксплуатировали, заставляли делать что-то постороннее. Если Микеланджело мог папу римского не пускать к себе в мастерскую, чтобы тот не увидел его работы, пока они не закончены, то потом роль художника становилась все более зависимой, его превращали в обслуживающую фигуру – обслуга, обслуга, всегда это чувствовалось. И вот наступило концептуальное искусство, двадцатый век, когда художник впервые за пятьсот лет эксплуатации его обществом стал над обществом смеяться, издеваться над ним. На последнем биеннале в Венеции была выставлена работа «Даная» – это дырка в потолке, из нее в ведро высыпаются деньги, потом ведро специальным механизмом поднимается обратно в дырку, и из нее снова «капают» деньги. Золотой дождь. Наш министр культуры даже деньги выделил – триста, кажется, тысяч долларов, чтобы эта экспозиция существовала.

– И как вы относитесь к такому искусству?

– Хорошо отношусь. В эпоху постмодернизма художник уже проявляет себя как социальная фигура, которая никому не нужна. О нем не знают, не читают, не пишут, и когда писатель Сорокин, вместо того чтобы создать новую «Войну и мир», пишет тексты, где на несколько страниц одна буква «Ы», – пускай, на здоровье! Процесс расширяется, искусство занимает новые ниши.

– Но в букве «Ы» – так же, как и в «Данае» с дыркой в потолке, – нет ни Бога, ни женщины, ни подвига, ни героя. И если художник отказывается об этом говорить, то кто тогда будет об этом говорить – о боге, женщине и герое?

– Я буду. Но место есть всем, пусть все существует! Это не значит, что я толерантный человек. Мне месяц назад колеса у машины проткнули – в одном колесе было восемь дырок, в другом – девять, в третьем – одна, и только четвертое колесо осталось целым. Из-за того, что я машину поставил чуть-чуть не туда. Это оказалось место какого-то азербайджанца. И я после этого лишился толерантности до гробовой доски.

Почем фунт лиха

– Раньше вы рисовали портреты конкретных людей или просто анонимные человеческие фигуры, а потом они исчезли с ваших полотен. Почему?

– Я их сотни нарисовал. Стало неинтересно. Чем старше я становлюсь, тем больше двигаюсь в сторону условности, мифологии, ухожу от натуры. Надо все перевернуть в современном искусстве, как Пикассо перевернул, а если этот переворот не придумать – все будет провинциализм, что-то жалкое и никчемное, бескровное. Климт, Шиле – как они все разрывали вокруг себя! Они были колоссы, жили в пекле страстей, а сейчас все уменьшилось – обыватели сплошь растут, с мещанским уклоном. То, что близко и просто, они возьмут, а за другим не потянутся. Вялые, хитрые. Я ходил одно время – меня пригласили прочесть курс лекций на философские темы в энергоуниверситете, и за все время ни один студент не поднял руку и не задал мне ни одного вопроса! Я сначала думал: они, может быть, стесняются, – а потом понял, что ничего им не интересно.

– Так сейчас же все превращается в эпитафию: любая картина – в эпитафию живописи, любая книга – в эпитафию литературе.

– Вот это мысль! Я возьму на заметку. К сожалению, это так. Я вынужден согласиться – другого не видно.

– А вам приходилось встречаться с кем-нибудь из колоссов?

– Ершов – колосс! А гниет в Иванове. Ведь то, что он пишет, на помойку выбросят.

– А кроме Ершова?

– Я в юные годы мечтал увидеть в натуре работы Бернарда Бюффе и через пятнадцать лет, в девяносто втором году, вдруг узнаю, что у него выставка в Пушкинском музее, – радости ужас сколько! Я ринулся туда со своим племянником. Был выходной день. Мне удивительно – почему нет очереди? Это же Бюффе! Выставка – гигантская, ретроспектива работ начиная с сорок седьмого года. Мы ходим, наслаждаемся, замечаем, что работы и ранние, и поздние очень близки по характеру: колючие, не очень радостные, по цвету сдержанные; люди все вытянутые – мотки колючей проволоки! А темы разные – от ню до социальных движений, до «парижской коммуны». Тут входит дяденька – высокий, седой, крупнотелый, рядом с ним некая изящная дама. Их бесконечно снимает фотограф, но они на него не обращают внимания. Я племянника толкаю – ведь это же Бюффе! Я его сначала, судя по работам, представлял щупленьким, маленьким, затравленным человеком, а он оказался солидным, вальяжным – красивый такой. Кстати, все женские образы на картинах Бюффе – это его жена. Если он пишет картину о Средневековье, она – в Средневековье, если пишет обнаженную, она обнаженная, если кухарку, она кухарка, пишет садовницу – она садовница. Жена как муза присутствует у Бюффе везде и всюду. Я потому вспомнил, что эта изящная дама, которая сопровождала его на выставке, тоже была она! Они оба идут, а залы – пустые, посетителей нет, поклонников нет. Только мы им и попались. Я потом смотрю – сидит великий Бернард Бюффе в пустом коридорчике, у туалета: здоровый детина на маленькой скамеечке, – и взгляд у него тоскливый-претоскливый. Я словно мысли его прочитал: «Я хотел вас обрадовать, привез вам такое масштабное собрание, выставил в лучшем музее страны, а вы – поросята, русские зрители, художники, – даже не хотите на это смотреть!» У меня с того дня сохранился снимок, где Бюффе сидит одинокий и грустный на выставке своих картин, и когда наступает тяжелая минута, я открываю альбом с фотографиями, смотрю и говорю – да, участь у всех одна, у Бернарда Бюффе и Бахарева одна.

Сколько весит талант

– Я шел сейчас по улице, и на стене одного из домов написано: «Хотите солнца – нарисуйте сами». Вы с этим согласны?

– Это такая поэтическая реприза, утешительная фраза, идеалистическая игра. Хотя, в сущности, согласен! Все это так, но гораздо суровее, сложнее, глубже. Недаром я говорил, что вот Всевышний сидит на троне – пусть это будет Будда, Христос, Магомет, кто угодно, но Художник стоит справа от него, и насколько он может себя проявить, настолько он и чувствует, настолько в нем таланта, а талант – это двадцать шесть с половиной килограммов серебра. Была в Древней Греции такая мера веса и единица измерения – называлась «талант», но она у художника не в кармане, а в сердце. Художник незаменим. Человечество в связи с научно-техническим прогрессом поверило в то, что химики и биологи, математики и физики способны сделать его счастливым, что эти ученые своими средствами сумеют проникнуть в самую тайну тайн, разгадать все загадки, и, однако, при этом, когда Нобеля спросили, почему его премию не дают музыкантам и живописцам, он ответил: «Слишком сложно». Он понимал, какие грандиозные там цифры работают, какие параметры и числа включаются. Я вчера закончил новую картину и чуть не подпрыгнул, как Александр Сергеевич: «Ай да Валера!..» Я изобразил всего-навсего две лодки на берегу, небо и горы, но я там нашел таинственное сочетание цвета. Когда пишу, я нахожусь в бессознательном состоянии, впрямую общаюсь с богом – вот он и я, никого больше нет, он мной управляет, он делает такие тонкие сочетания, что просто невероятно. Художник – человек широчайшего восприятия. Он может описать любые полюса: Восток, Запад, самый низ и самый верх. Если этой вилки нет: между самым низом и самым верхом, между дьяволом и богом, если он это пространство не охватывает, – он не может быть художником.

– Творчество и магия, по-вашему, связаны?

– Безусловно. Но я не в ту магию верю, которую по телевизору показывают. Я верю в тайну. Магия напоминает мне цирковые фокусы: летающий Копперфильд, шарлатанство, надувательство. А в искусстве тайна есть всегда, и пройдут столетия, тысячелетия – раскрыта она никогда не будет, как не будет раскрыта душа человека до конца, даже его физическая сущность тоже никогда не будет раскрыта до конца. Это же бесконечный космос. Никакой научно-технический прогресс с ним не справится. Как Зощенко говорил: «У нас на коммунальной кухне провели радио – радио есть, а счастья нет». Вот радио есть, компьютеры есть, а счастья нет.

– Но и Пушкин писал, когда компьютеров еще не было, что счастья нет.

– Но зато есть «воля» – вот что такое «воля»? что он имел в виду? Расскажу интересный случай. Я окончил в Москве Строгановское училище, и после окончания меня направили в Иваново. Выхожу из кабинета, подписал все бумаги, что согласен ехать, и меня встречает моя лучшая учительница Ната Владимировна Мельникова: «Валера, ну как ты?» – «Да вот, – говорю, – в Иваново…» Тут она подводит ко мне маленькую женщину невысокого роста. Я смотрю на нее, и у меня ощущение, что где-то я ее видел – только как будто в мужском варианте. Женщина говорит: «Молодой человек, мне Ната сказала, что вы согласились ехать в Иваново. А вы знаете, что у вас теперь только два пути – или спиться, или удавиться?» И меня сразу током – р-раз! Маленков! Это же дочь Маленкова! А она продолжает: «Я со своим мужем два года жила в Иванове, работала в архитектурной мастерской. Более ужасного города нет в природе!» Мельникова начинает: «Воля! Воля! Ты не пугай его». А я думаю: вот это имя – Воля Маленкова. И слова-то какие – прямо пророчество! Но счастье в том, что у меня дедушка ни грамма не пил и этот ген впился в меня – я за всю жизнь не выпил даже рюмки пива! Когда Киму Бритову показали на выставке мои картины, он спросил: «Это кто?» – «А вот такой Бахарев». – «Пьяный, что ли, пишет?» – «Нет, он не пьет вообще». – «Вот это-то и видно!»

Голову на отсечение!

– Прожив в Иванове сорок лет, вы согласитесь с Волей Маленковой?

– Да не только я! Это исторически оправданный факт. Тут плохая земля. На плохой земле крестьяне могли прокормиться собственным урожаем только до января. В связи с этим дешевела рабочая сила, возникали фабрики, зарождался пролетарский процесс, а пролетарский процесс – это ничего, кроме цепей. У нас до сих пор на городе висят пролетарские цепи… Но само Иваново становится лучше. Был у нас мэр Валерий Троеглазов – чудесный мужик. Он пришел ко мне домой и говорит: «Сделаем в Иванове Музей андеграунда!» Дал распоряжение в Управление культуры – составить калькуляцию, найти архитектора, процесс пошел, оформлялись документы. Я работы собирал, друзей обзвонил: «Давайте, тащите! Сделаем такой музеище – ни у кого нет, а в Иванове будет!» И этого Троеглазова – под зад коленкой…

– Вы три года преподавали в Китае. Судя по картинам, он вас ошеломил.

– Чудесная страна! Там ученики за учителем зонтик носят, портфель подают, карандаш протягивают не одной рукой, а двумя – в знак уважения. Я две выставки у них сделал, купался в любви, работал как зверь. Китайцы – благодарные. Они жаждут научиться, перенять наш опыт, хотят, чтоб их страна вышла на уровень европейского дизайна, чтоб машины не разваливались, чтоб торговля процветала. Им это важно. Они вгрызаются в знания. Гонишь китайского ученика из класса: «Иди в общежитие, поешь, отдохни», – а он все строгает и строгает натюрморты!

– А наши ивановские современные молодые художники?

– Я уже больше десяти лет не преподаю, но даю голову на отсечение: не учатся, не работают, отлынивают, ленятся! В группе найдется два-три человека, которые безумно влюблены в живопись, а остальные просто пребывают – их мама пихнула, чтоб хоть где-то учились, потому что больше никуда не поступили. Боятся сложностей, боятся испытаний. Но нестрадающий художник – это не художник. Если ты не прошел через страдания, через тернии к звездам, – ничего не получится. У Матисса, который всю жизнь писал сплошной праздник, сколько было в жизни перепадов, сложностей – со здоровьем, с семьей. Это не хотелось бы пожелать никому, но этого не миновать. Двадцать шесть с половиной килограмм серебра в сердце всегда тянут, всегда с ними тяжело; сложно это носить, всегда это гнет к земле, но в то же время дает полет.

– Для вас живопись – процесс повседневный. Не надоедает?

– Нет! Никогда! Куда я без живописи? Все обессмыслится.

– Многие в ваших картинах как раз смысла и не видят.

– Ну и что? Это наш остров. Как говорят бандиты: «Это наша корова, и мы ее доим». Наша земля. Наша территория. Нам не нужно на ней общего занудства и дребедени.

– В «Идиоте» у Достоевского есть следующая сцена – молодая художница просит князя Мышкина подсказать ей сюжет для будущей картины. Тот ей советует написать лицо человека, приговоренного к смертной казни и уже вступившего на эшафот. Вы бы что посоветовали в качестве сюжета молодой художнице?

– Разумеется, пейзаж. Не надо никаких приговоренных и эшафотов. Пейзаж – это все: и среда, и воздух, и земля, и небо. Небо нужно людям, а художнику – в первую голову. Будет небо – будет и голова, и руки-ноги, и остальное туловище. Китайцы недаром говорят: «Поднебесная». Небо – главное. Если оно будет – будет все, будет Человек.

УЛИЦА КОМШИЛОВОЙ

Современную живопись придумали мужчины, а женщины еще за нее и не брались – может, это им и не надо? Так или иначе, они еще ее по-женски не переосмыслили, а если и писали, то с оглядкой на мужчин, следуя им, боясь отступить с проторенной дорожки, потому что дорожку-то торили «гении», «блистательные авторитеты», «великие художники». Но если женщина может сесть за руль и носить брюки, почему она не может нарисовать кувшин? лето? облака?

Татьяна Комшилова чутко улавливает летучие импульсы, наполняющие мир, но, работая над холстом (тем самым, наверное, работая над собой), не дает им сорваться в опасную невесомость. Женская логика получает уверенность и по-своему обыгрывает мужской нонконформизм, который изрядно пообмяк и поскучнел за последние годы.

Что она пишет? Ничего такого – как мать-и-мачеха прижилась в граненом стакане, как дремлет на кухне срезанная и предназначенная к обеду тыква, как настенные часы показывают без пятнадцати шесть; как осиновая роща покраснела в сентябре и какие «мокрые» в апреле закаты – пронзительной желтизны, по синему небу…

Мир – для людей, для травы, для радости и чуть-чуть для одиночества. Разве это «ничего»? Сколько всего интересного происходит! Тает сугроб, и журчит ручей.

От угрюмого профессионализма и ложно-классической заматерелости Комшилова уходит в сторону псевдодилетантской непосредственности. Ее работы похожи на любительские, на импульсивную самодеятельность начинающего автора, увлеченного беспечностью первых шагов, но разница между Комшиловой и художником-любителем в том, что она не любитель, не дилетант – так время в ней высказалось. Только выражаясь в этом эстетическом ключе, она нашла, как произнести «я»: «я существую», «я творец».

Кобура реализма ей не жмет. Картины существуют вроде сами по себе, в них некий птичий гомон, а присмотришься и прислушаешься, и возникают вопросы: а зачем это поле? куда ведет рыжая колея? почему кусты похожи на медведя?

Прекрасно, что вопросы остаются вопросами.

Комшилова не загадывает зрителю шарады, головоломки из «Что? Где? Когда?», не удобряет почву под интеллектуальные интерпретации или обособленное постмодернистское эхо. У нее прямое эмоциональное восприятие жизни: тепло – это когда тепло, холодно – когда холодно; тут обожглась, тут согрелась, здесь посидела, здесь дальше пошла.

Она не увиливает от красок жизни, она их схватывает в их прямом очаровании и делает самые простые и даже избитые напрочь сюжеты разумным цветком.

О ней

Вячеслав Ершов:

«Картины Комшиловой – это скорее реплики, живописные вздрагивания: выпал снег, горит костер, наступила весна. В них много эмоций, но на первом месте для Татьяны стиль. Как Набоков движется в литературе, так она идет в живописи».

Она о себе

– Я больше люблю общаться с художниками-непрофессионалами, чем с профессионалами, – те слишком ревнивы, многие коммерциализировались. Некоторые пытаются замаскировать свои ухищрения, но это же видно, когда художник ставит себе цель: «Купите меня! Купите!» Это не очень хорошо, по-моему. По молодости лет я была очень требовательна в этом вопросе, особенно к мужчинам: уж если взялись, мужики, куда вы скатываетесь, – но, повзрослев, я поняла, что и это нормально, и на это есть причины. Сложность и тонкость профессии художника в том, что ты всегда перед выбором, кому ты служишь – музе своей или кому-то другому. Профессиональные художники часто замучены этим выбором, многие спиваются, многие портятся, а непрофессионалы абсолютно искренни – это живой нерв, они не притворяются и смело говорят: «Принимайте нас такими, какие мы есть, – смешными, нелепыми».

– Профессионалу трудно быть смешным и нелепым?

– В девяносто восьмом нас пригласили на Академическую дачу в Вышний Волочек, мне тридцать семь было, но я, наивная такая, думала – мы сейчас приедем, попадем в общество художников, где все друг друга любят, общаются, все в творчестве… Щас! Ага! На Академичке, конечно, замечательно – природа, мастерские, но начнем с того, что мы туда попали, а нам даже «Здрасьте» никто не говорит. Чувствуется, что люди туда ездят каждый год, все друг друга знают, у них своя тусовка: председатели областных союзов, элита – из Москвы, из Питера. У каждого домика стоят крутые-раскрутые машины, а мы приехали с рюкзачком на поезде… Они – солидные дяденьки, раз в неделю выходят на этюды. Я еще удивлялась – почему деревья кругом обломанные? А это если веточка дяденьке мешает, он ее – хрусь. У него воображение уже отсохло, он только как фотоаппарат может работать, салонные картинки красит, а у нас же совсем другие установочки были. Мы два месяца на Академичке жили, нас никто не замечал – встречают-то по одежке; а в конце был итоговый просмотр работ, и после него мы всем чего-то так полюбились! Два последних дня оставалось, а нам все ручки тянут, телефончики просят, подарок оставить… Нам смешно, конечно, было: «Мужики, эх вы!.. Кошмар!..» Но что делать? Зато они – на джипах, а мы со своими дурацкими идеями в голове, но мне скучно на них смотреть, не завидно ничуть.

За семью печатями

– Ваше понимание живописи – что это такое? – с возрастом изменилось?

– Конечно! Во-первых, по молодости мы все максималисты: черное-белое, – полутона редко у кого присутствуют, хотя нам кажется, что они присутствуют, но это нам кажется. Во-вторых, по молодости всегда идешь за внешним эффектом. Я никогда не хотела рисовать «похоже». В моей группе, в которой я училась в Ивановском худучилище, ребята подобрались постарше, поумнее, и я за ними тянулась, потому что тщеславие было задето (как же так – они знают, а я не знаю!), – к Булгакову, к Гессе, тогда их мало кто читал. Мы с первых шагов в некоторый философский аспект искусства стремились погрузиться, но больше влекло: «А как это сделано?» – эффект, фактура, сочетание цвета. Довольно долго эта погоня за внешним эффектом во мне сохранялась. После училища я хотела поступать в Москву или Питер, но тут любовь-морковь; естественно, как уезжать? Благо открывают Текстильный институт. А там тоже хорошо! Моими учителями были Кузьмичева, Приказчикова, Бахарев. Они исповедовали принцип: делайте что хотите, как хотите – лишь бы это было красиво, лишь бы это было эстетно. Я очень долго в эстетизме барахталась, сначала мне это нравилось, потом я поняла, что мне этого мало. А тут поток пошел – Владимир Соловьев, Сергей Булгаков… Я тогда на батике зарабатывала, но, начитавшись Бердяева, будучи еще некрещеной даже, и в батик свою философию потянула! Надо мной все смеялись, батик же – чисто утилитарная штука, все должно быть красиво. А мне мало что красиво! В жизни наступает какой-то момент: коллизии происходят, или через книги, или с определенными людьми жизнь сталкивает, – но в итоге ты понимаешь, что в искусстве драгоценно его внутреннее содержание. Неважно, как писать: тоненько-тоненько на маленьком формате или свободно, импульсивно на большом, или все сломать, как Пикассо сломал, – но если внутри есть наполненность, оно будет живое, а не мертвое. Для меня до сих пор тайна за семью печатями, как такое получается, в какой момент ты становишься творцом, когда у тебя есть что сказать миру. Вот сейчас у меня такой период, что мне нечего сказать миру. Я мужу жалуюсь: «Мне нечего сказать миру». Он меня спрашивает: «Ты чего такая ходишь?» – «Саш, мне нечего сказать миру» (тут потребуется смайлик, чтоб передать интонацию. – Д. Ф.). И вот такие периоды меня посещают с завидной регулярностью. Это выматывающее состояние.

– И как выгребаете?

– Я единственный способ удержаться на плаву нашла в таких случаях – спасаюсь графикой. Причем графика не академическая, а чисто рефлективная – вечером сижу, провожу линии.

– А чтобы работа возобновилась?

– А чтобы возобновилась, надо, чтобы я начала реагировать на окружающий мир. Пусть тот же самый пейзаж за окном – я столько лет его видела, ничем он меня не вдохновлял, а потом бац – и я понимаю, что в нем для меня бесконечный источник вдохновения.

– Многие художники рисуют вид из мастерской.

– Потому что ты же рисуешь не вид из мастерской – ты рисуешь самого себя, а «вид из мастерской» – это внешняя оболочка, это как бы повод для того, чтобы сказать, как мне сейчас.

– Вот и Бахарев говорит, что все его работы, независимо от жанра, – автопортреты. У вас в творчестве преобладают пейзажи. Почему вам, чтобы рассказать о себе, больше подходит пейзаж?

– У меня в паспорте стоит – «место рождения: деревня Калинино», маленькая, маленькая деревушечка в семнадцати километрах от Фурманова. Я как-то читала «Дар» Набокова (люблю Набокова), и меня поразила его способность погружаться в детство. Я задумалась – а у меня какие самые первые в жизни воспоминания? Оказалось, что это ощущения природы – как меня везут на плетеных саночках (видимо, зима), я спеленатая, двигаться не могу, а надо мной – черное-черное небо со звездами, и почему-то я запомнила, что некоторые звезды двигались – почему они двигались? Может, это самолеты летели (тут опять нужен смайлик. – Д. Ф.). Следующее воспоминание – это соловьи, которые пели, потому что наш дом и лес – все было рядом. Потом – запах ландыша… Мы родом из детства. Нас никто не привязывал, мы росли как трава – не как сейчас: «туда не ходи – там бандиты ходят», «сюда не ходи – снег башка попадет». У нас же… по-другому было. Велосипед – по полям гонять! Запах земли сырой, когда весной снег оттаивает и пахнет – до сих пор балдею. И еще воспоминание – в детском саду нам дали задание нарисовать березу, и спасибо воспитательнице – она меня похвалила, сказала: «Таня нарисовала березу лучше всех!» Это к вопросу о том, как важно детей хвалить, как поднимается у них самооценка.

– У вас есть любимое дерево?

– Нет, все любимые. Я люблю природу, у меня с ней связь. Она для меня как живая душа, и чем старше я становлюсь, тем болезненнее в некотором роде у меня это ощущение становится.

Не в тетошном тренде

– Вы живете в Фурманове – это даже не областной центр. Не ощущаете себя оторванной от мира?

– Бывают периоды (не буду лукавить), когда грустненько, хреновенько, но близость к природе все компенсирует. Когда судьба вытаскивает в Москву, или в Питер, или в Иваново, в девяноста девяти процентах – это такая смерть. К вопросу о художниках – любителях и нелюбителях. Мне с нашими, нелюбителями, интереснее, веселее. Чему смогла, я их обучила. Это не потому, что я такая благодетельница. Просто я поняла, что если я не создам сама себе среду, я здесь загнусь. А с профессионалами чаще всего выходит – приезжаешь, а между нами стена. И чего? Вроде тебя к коллегам привезли, наслаждайся, Таня, – ты все сидела, стенала, что не с кем говорить, – а ничего не происходит. На выставках, конечно, можно увидеть то, что тебя задевает, будоражит, но это надо, как золотую жилу в руде, искать. Мы же не всеядны. Кому-то важна фотографическая схожесть. Как наши бабушки любят говорить, если им картина нравится: «Ну прямо как живое!» А я говорю: «Покойники тоже как живые лежат – хорошо их накрашивают. Для вас живое, для меня мертвое». Вот и с братом-художником часто не складывается. И потом, сейчас столько информации – телевидение, интернет, книги можно качать бесконечные. В этом плане ощущение оторванности, изолированности у меня исчезло – все в интернете можно посмотреть. А вот чего никакой интернет тебе не даст: поля, цветы, заснеженные тропинки, даже наша провинциальная заброшенность, запущенность – все это очень человеческое, бытийное. В суете большого города оно нивелируется. Я все больше дорожу тем местом, где живу.

– Ваши пейзажи – яркие, красочные, как детские рисунки. Творчество – это не впадение в детство?

– Впадение. Ага. Инфантилизм вообще мне свойствен.

– Это хорошо или плохо для художника?

– Фраза есть в Библии: «Будьте как дети». Ребенок ничего о мире не знает – у него нет опыта пятидесятичетырехлетней тетки, он все видит впервые, всему радуется и удивляется или пугается, и художник в этом смысле должен быть ребенком, сохранять непосредственность. Но у каждой медали – две стороны. Все равно приходится решать какие-то практические, житейские вопросы, а когда художника что-то отвлекает от творчества, он теряет энергию. Это вещи очень тонкие. С одной стороны, плохо, когда человек сидит все один да один со своими березками, домушками, а с другой – хорошо! Потому что как только тебя выносит в общий поток дел: вжих – и сердце пустое, как у ледяного.

– Есть стереотип, что женщина – не художник, что это сугубо мужская профессия. Вы как ощущаете?

– Я полностью согласна. Если серьезно заниматься искусством, это должно быть служение, а у нас в любой профессии мало кто служит, и мужчина более к этому приспособлен. Я в принципе не совсем нормальная женщина, в том плане, что у меня нет детей: я сознательно от этого отказалась. И еще я, наверное, не очень путная тетка, не в тренде тетошном (тридцать три смайлика. – Д. Ф.).

– Вы учите детей. А как объяснить ребенку: хорошая картина или плохая?

– Это самое сложное! Детям до семи ничего объяснять не надо, им все нравится, а тем, которые уже немножко взрослые, книжку показываешь Матисса или Пикассо, они: «Фу, каля-баля, чего хорошего?» – «А ты смотри, чего написано – „Ве-ли-ки-е художники“! Это не я придумала. Так в книжке напечатано». Они верить начинают.

– А взрослым как объяснить?

– Мой рецепт – в следующем: человек пришел на выставку – он должен выбрать, какая картина именно его, представить, что он ее купил и видит каждый день у себя в квартире, как жену или друга. Он приходит домой веселый – видит ее, грустный – видит ее, приходит никакой – видит ее. Он ее принимает, она его не раздражает. Иногда он на нее не реагирует, но в ней для него неиссякающая тайна, магия, интрига, что-то недораскрытое.

Магия весны

– Вы в свои картины что-нибудь зашифровываете?

– Иногда да. Вот «Пробуждение». У меня в нем зашифрован корабль, хотя в нем никакого корабля не увидишь. Я эту работу писала не с натуры, точнее, написала сначала этюдик – этюдик никакой: апрель, небо пронзительно-голубое, перелески наши… Ну люблю я апрель. Я не люблю осень. Я философская, все эти дела, но я не Пушкин, к сожалению. Люблю весну, люблю – а-а – вдохнуть. Пришла в мастерскую. У меня был холстик – думаю, напишу по этюду работку. Писала-писала, а ничего не выходит, повторяю по сути этюд – земля желто-рыжая, с выцветшей травой, никак ее с небом сгармонировать не удается – осень получается, но не весна. И вдруг стало ясно, что деревья на картине, небольшая рощица, – это как кусок острова или часть корабля, чего-то плывущего в океане планеты, по морю земли, под морем космоса – бездонным, синим. Я землю тоже синим закрасила, и «корабль» поплыл! В картине «Август» мне были важны березки-подружки – чтоб они куда-то шли по зеленому лугу. В местечко Михайловское! Про третью картину мне говорили: «Закрась мутно-темное пятно на небе – зачем оно нужно?», а я не могу его закрасить – не знаю почему. В нем – энергетика, оно сохраняет магию весны, магию апреля – холодного, радостного, налетающую стихию.

– Вы смело выбираете цвета. Чувствуете смелость во время работы, свободу, легкость?

– Это кажущееся. Очень долго ищешь, иногда больше года.

– Нет ощущения, что живопись сейчас как способ самовыражения – независимо от качества – становится таким же старомодным явлением, как балет или опера?

– Я слышала суждения, что живопись на холсте – уже рудимент, но не для меня. Для меня она никогда своего значения не утратит, так же как бумажная книга.

– У вас на стене висит репродукция «Джоконды». Это уже не картина, а притча во языцех – с ней все носятся, как курица с яйцом. Что в ней такого?

– Я сама до Возрождения созрела не сразу – только годам к пятидесяти начала любоваться Рафаэлем, Леонардо. «Джоконда», на первый взгляд, очень простое произведение: сидит тетенька – с современной точки зрения совершенно не красавица, не Боттичелли; руки сложила, на тебя смотрит. Но в этой картине нет ничего лишнего. И насколько она изящна! Я раньше не видела – мне нужен был эффект, что-то яркое, сногсшибательное. А в «Джоконде» все тихое, спокойное, минорное в чем-то даже, но смотришь на пейзаж за ее спиной, на уходящие дали, и в них что-то полуземное, полунеземное… И женщина – такая же. Она сидит и смотрит на нас: «Ну и чего вы там? Как вы там? Суета сует?» Она как будто обладает высшей мудростью. Но можно написать сколько угодно полуулыбок и пустынных пейзажей, а магии в них не будет. Художники – проводники. Это их высшая цель. У Леонардо все на это работает. Он нашел баланс: композиционный, линейный, цветовой, баланс содержания, – чтоб эту женщину поднять на уровень надмирного пространства. Она знает то, чего не знаем мы.

– Вы уже много раз повторили слово «магия», имея в виду магию творчества. А собственно магия, мистика – это выдумка людей или что-то реальное?

– Мистика – это уже не из моей истории. Слово «магия», конечно, интересное, скользкое, но я под магией имею в виду нечто недоступное, из области непостижимого, трансцендентального.

– Ну вот – когда не знают, как объяснить, обычно начинают объяснять еще более непонятным!

– Хорошо. Скажу по-другому. Магия для меня – это то, что ближе к божественному, а все, что связано с мистикой, – это от дьявола. Понятно?

– Да.

КЛИМОХИНСКИЙ СКВЕР

Александр Климохин – художник очень зрительный. Его надо смотреть не думая – ведь он рисует красивые вещи.

Путешествие в мир его картин – это как прогулка по городской аллее, когда все дела уже сделаны и можно не торопиться, а идти и прислушиваться к пению птиц, к шелесту ветра, вдыхать запах цветущей липы, радоваться собственному хорошему настроению, морщинкам коры или лиственным драпировкам.

Изысканно сгармонированные, подчас несколько меланхолические работы оставляют приятное впечатление. При этом в них есть и пикантность, и шарм.

Автор методично обживает реальность, пытаясь по возможности сделать ее более безопасной и отрадной для глаза.

Есть ли в этом какое-то циничное или бесхарактерное потакание вкусам публики? По-моему, нет. Это естественная склонность натуры – так видеть мир и так его воссоздавать.

Климохина не раз упрекали в том, что у него выходит скорее украшательство, чем красота, красивенько, а не красиво, но подобный флер в равной степени может и способствовать решению поставленной живописной задачи, и отдалять от него. Вспомним хоть Северянина, которого часто критиковали за то, что он тащит в поэзию «бульвар» и «галантерею», увлекаясь манерностью и ложной красивостью.

Вот и Климохину досталось в том же роде – «салонный художник!».

Но «салонный художник» не стал бы делать такие сложные и тонкие вещи, как «Переулок Светлый», «Не спится», «Серебро», «Урожай собран».

Салонный художник обошелся бы парой отработанных приемов, которыми он владеет, что называется, одной левой, а Александр – за счет нюансов, оттенков, цветового гурманства – деликатно и осторожно пробует выскочить из приема и в лучших картинах преодолевает салонный жанр, поднимая искусство на ступеньку выше.

В отличие от талантов-метеоров, которые к тридцати уже созрели, вспыхнули и больше ничего принципиально нового не скажут, Климохин долго вынашивает свой дар. В какой-то период он действительно увлекся вычурными, слегка припудренными эффектами и техническими находками, заметными только взгляду профессионалов (чтобы им было «вкусно» смотреть), но в 2010‐х годах случился перелом, открылся какой-то внутренний колодец, и Климохин без лишнего шума и треска вырос в глубину. Все меньше в его картинах относилось к аранжировке и все больше – к сути.

Он по-прежнему писал свои фирменные, камерные натюрморты, виды из мастерской или портреты ивановских журналисток, но его картины стали контрастнее, смелее, ароматнее. Пейзажи зааукались!

Как? А так!

Произошло что-то неуловимое и постепенное. Сюжетно и тематически новые работы Александра практически ничем не отличались от предыдущих, но при этом они ненавязчиво предлагали всерьез и деликатно задуматься о культурном соединении человека и природы, о трудностях жизненного пути и выбора, о драме и нестабильности ремесла художника, о красоте, о женщине. В них появилась некая мудрость, которая вызрела не потому, что была мудрой, а потому, что была доброй.

Из всех ивановских живописцев Климохин, пожалуй, самый человечный и демократичный. Его искусство не кричит «На абордаж!» или «Помогите!», поэтому человеку, испорченному Мунком или Гойей, трудно полюбить его с первого взгляда.

Осознание того, что делает Александр, приходит позже – когда уже надоело пускать пузыри.

О нем

Татьяна Комшилова:

«Я люблю гастрономические сравнения: Климохин как шоколад. Мне нравится шоколад, но когда его много, становится слишком сладко.

У него нет в работах откровенного конфликта, наверно, потому, что он сам не конфликтный человек – ведь какие мы, такая и живопись.

Своих моделей он романтизирует, идеализирует, относится к ним трепетно; не рискует изобразить в них все. Хорошо ли это? Иногда – да, иногда – нет; всегда это палка о двух концах.

Климохин для меня прежде всего пейзажист. У него много тонких, мерцающих пейзажей, а в его натюрмортах я вижу больше красоты – красоты вещей, эстетики вещей, игры со стилизацией формы».

Он о себе

– Как Серов говорил: «Отрадное хочется писать!»

– Я очень удивился, когда увидел ваши графические работы восьмидесятых годов, в которых отчетливо звучит социальный и даже политический подтекст. Это вам несвойственно. Как так случилось?

– Тогда было время общественного подъема, напоминающее хрущевскую оттепель. Хлынул ошеломляющий поток информации – про сталинские репрессии, другие дела, которые скопом всплывали на поверхность. Невозможно было обойти эту тему. Я плакатом занимался, и как-то совпало. Сейчас я не скажу, что совсем не интересуюсь политикой – она накладывает свой отпечаток, как бы ты ни пытался от нее ускользнуть, но сменилось само мироощущение. Все-таки политика – неблагодарное дело. Художник не должен идти за ней. Меня привлекает углубление в себя, поэтому и работы рождаются скорее интимного, камерного склада. Темой становится то, что ближе и роднее, – моя мастерская, портреты ближайших друзей и знакомых.

– Когда вспоминают жизнь в СССР, одни ее хвалят, другие ругают, третьи ностальгируют, а вы каким это время запомнили – последние годы советской власти?

– В принципе, неплохими. Но это, что и говорить, связано с молодостью. Происходило личное становление, страна шла вперед – никто же не знал, чем перестройка закончится.

– Партийная идеология на вас давила?

– Мы не застали этот период. В восьмидесятых можно было высказываться достаточно свободно.

– А мы сейчас не возвращаемся в эпоху позднего застоя?

– Я не задумывался. Каждый художник живет своим творчеством. Тут главный вопрос – зависит ли от нас что-то? Лучше свои усилия и замыслы направлять на живопись.

– Если брать ряд ивановских художников советского периода – от Нефедова до Малютина, – кто из них вам ближе?

– Мы все воспитывались на творчестве Вячеслава Федорова. Я его знал лично, на этюды, правда, с ним не ходил, но мы часто встречались, он много нам рассказывал. Грибов – гений. Он мне написал рекомендацию в Союз художников. Тогда не ощущалось, что все эти люди: Малютин, Грибов – такие величины. Мне повезло – не попади я в Союз, неизвестно, как сложилась бы моя судьба: был бы сейчас учителем рисования в школе.

А художники где будут?

– Как вы можете охарактеризовать современную молодежь, которая приходит в профессию?

– Не так много и приходит, и уж совсем немногие становятся художниками. Сейчас все меньше идут в это дело, видимо считая живопись неперспективной в плане достижения материальных благ. Но есть молодые интересные имена – Марта Суржикова, Ксения Новикова, Даша Растунина. Им лет немного, но намерения у них основательные. Все хотят остаться работать в искусстве.

– И все девчонки…

– Да, девчонки. Мальчишек меньше.

– Неужели мальчишки хуже девчонок стали рисовать? Всегда наоборот было.

– А вот так. В наше художественное училище тоже девчонки в основном поступают, но это давненько идет такая тенденция. С чем связано – не знаю. Причем девчонки, окончив училище, хотят и дальше продолжать образование. Я им говорю: давайте, пробуйте, – чтобы за нами хоть кто-то шел. Профессия-то заканчивается. Может быть, кто-то и относится к Союзу художников как к ненужной структуре, – я совершенно не согласен. Это очаг, место, у которого есть традиции, база, здание, мастерские. Если художников здесь не будет, кто придет им на смену? Офисы? Магазины? Нам их в других местах не хватает? А художники где будут? Их и так немного.

– Что лучше для работы – спокойная атмосфера или напряженная драматическая обстановка?

– Скорее всего, без каких-либо эксцессов не обойтись. Они нужны – не стрессовые ситуации, а в положительном смысле встряски: новые люди, новые эмоции.

– Для Егора Летова метафорой творчества была война, для меня – путешествие, восхождение в горы, а с чем, по-вашему, можно сравнить творческий процесс?

– С мучением каким-то – мучительно это, но и в удовольствие одновременно. Главное, что это у тебя постоянно и ненормированно. День световой, допустим, закончился, ты выходишь из мастерской, закрываешь дверь, но это не значит, что в этот момент у тебя из головы все вылетает – там это продолжает крутиться, ты не можешь избавиться. Тягостный процесс. Со стороны может показаться: «Что он там делает? Кисточкой мажет!» – а профессия сложная, тем более если не хочется быть конъюнктурным, просто деньги зарабатывать, хотя и это-то трудно – даже делая умышленно-конъюнктурные работы, ты пойди еще продай их! Заказов нет – глухо, как в танке.

– Часто ли приходилось работать на заказ?

– Было, но нечасто.

– А это ломает изнутри, когда приходится исполнять чужую поставленную задачу?

– У меня заказчики были удачные. Они шли ко мне, потому что им нравились мои картины, мое ви́денье мира им приглянулось, и они с ним были заранее согласны.

– Вы написали много портретов. Что чувствуют люди, когда видят готовый результат на ваших полотнах?

– Как правило, удивление. Я же и с натуры работаю, и потом дорабатываю. Мне лучше писать знакомого человека, образ которого давно сложился, но и тут неожиданные вещи происходят. Ту же Анну Кораблеву (героиню портрета «Анна в саду») я знаю много лет, а картина сложилась совершенно не в моей стилистике, но мне показалось, что делать надо именно так – фресково, как старые мастера.

– Для вас в портрете важнее решить личные, живописные задачи или же добиваться психологической глубины и достоверности в изображении модели?

– А тут все вместе. Сходство – это первое, но еще добавляется и пластика, и колорит, и какое-то решение. Серов над этим мучился. Одну позу найти, бывает, чего стоит, положение рук выбрать!

– А как нашли позу и колорит для вашего «Красного автопортрета»?

– Случайно. Он называется «Вытирающий кисти». Название – символическое. Я хотел показать конец рабочего дня, напряжение, усталость; там и фигура у меня немного сгорбленная.

– И фон кровавый, и мольберт как гильотина.

– Да-да-да. Он у меня во многих работах проходит. Как гильотина, как некий крест. Мы же тащим все это, а многие свернули, сменили профессию в девяностые годы.

– Если не пишется, как вы поступаете?

– Холсты грунтую. Во-первых, это надо, а во-вторых, удобно – руки заняты механической работой, а в голове идеи вынашиваешь. Процесс идет.

– Кроме живописи, у вас есть другие увлечения – дача, рыбалка, собирание грибов?

– Нет, все здесь – в мастерской. Никаких хобби нет.

– Литература вас подпитывает?

– Я в основном читаю книги про художников – их биографии, письма, воспоминания.

Сложно выйти на большую картину

– Сейчас многие жалуются на отсутствие интереса к серьезной живописи. Вы это ощущаете?

– Наверно, да. На выставки ходит не так много народа, а если и ходят, то одни и те же.

– Как это исправить?

– Не знаю. Мы в Союзе стараемся делать наши выставки разнообразней, приглашаем художников из других городов.

– Это понятно, но должен ли сам художник идти навстречу публике – не опускаться до ее уровня, а как бы туже заворачивать гайки, делать работы более резкими и спорными? Ведь чем высказывание смелее и громче, тем больше людей смогут его услышать. Чем картина контрастнее и острее, тем больше шансов, что человек с улицы обратит на нее внимание.

– Это во многом вопрос экономической ситуации. Чтобы затеять большую картину – как Ершов, допустим, пишет, – надо подвиг совершить. Ведь это затратно – куча времени уйдет, нервов, материалов, а у каждого есть семьи, обязательства. Сложно выйти на большую картину. Чисто житейская, материальная сторона подавляет порывы.

– Но Ершов-то делает – его никакая материальная или житейская сторона не подавляет.

– Это единицы так поступают.

– Какой жанр для вас самый сложный?

– Портрет, конечно.

– Как выбираете модель для портрета?

– Ищу симпатичного мне человека. Мы все стремимся к прекрасному, а прекрасное – это женщина, и, как правило, симпатичная. В основном у меня красивые женщины на портретах. Что уж поделаешь – хочется запечатлеть женскую красоту, пафосно говоря – оставить ее в вечности, а если там еще и внутренний мир богатый… Мне жена подсказала идею написать серию портретов ивановских журналисток. Я начал с Люды Павловской из «Рабочего края», а она – человек подвижный, живой. Я говорю: «Давай мы тебя немножко успокоим и сделаем в уютной, домашней обстановке». Люда принесла на сеанс какой-то плед, любимую плюшевую собачку. Я ее посадил на диван и стал рисовать. Как она потом рассказывала: «Ты бы видел себя со стороны – такие ужимки, пантомимика и мимика». И мне, и ей интересно было. Получился контакт, и портрет получился. От модели очень много зависит.

– В начале разговора вы сказали, что ваше любимое время года – осень. Какие планы на осень нынешнюю?

– Какие планы? Работать. Успеть сделать. Я и в выходные, если все нормально, нахожусь в мастерской. Меня сюда тянет даже по праздникам. Если день не поработаешь, уже что-то не так – чувствуешь себя не в своей тарелке.

УЛИЦА КУВАЕВА

Есть в домино такой термин – «рыба», когда недоиграно, а хода дальше нет, и партия словно зависает в воздухе: у участников еще остаются фишки, а ходить нечем – ситуация заперта с обеих сторон.

Евгений Куваев рисовал рыбу – рыбу как рыбу, не доминошную, но она у него никуда не плыла, не шкворчала на сковородке, не манила речным плеском, не витала в аквариуме.

Потому что рыба была СОВРЕМЕННАЯ.

Сам Куваев считал себя «абстрактным экспрессионистом» и в окуляре искусствоведения сидел на той же ветке, что Нольде, Кирхнер или Джексон Поллок.

Примат бессознательного, неоформившегося начала, набравший цену и вес на Западе, в горбачевскую перестройку пророс и у нас. Тогда это было свежее веяние, даровая свобода, долгожданный прорыв.

На фоне преобладающей в Иванове школы советской, реалистической живописи Куваев чувствовал себя первопроходцем. Андеграунд медленно выползал на поверхность и в узких кругах становился модным, но Куваева, похоже, все это не трогало. Он просто попробовал так писать, и ему понравилось.

Смотришь на картины, и видно, что выплеснуто – пусть где-то небрежно, слишком напропалую, но при этом как-то интересно найдено, собрано если не во что-то сюжетно-фигуративное, то в некий первообраз, протоплазму цвета, из которой с одинаковой вероятностью может вылупиться и галчонок, и кукушонок, и табуретка, женский портрет или городской пейзаж.

«В молодости он был эффектный юноша, красавец, поклонницы за ним увивались», – вспоминают о Куваеве. Вопреки прилипшим к нему зарубежным «измам», он умел быть лиричным, по-саврасовски сентиментальным. Его «Пьета» («оплакивание») действительно плач – мелодичный, звучащий как мартовская капель.

Среди легиона рисующих неправду: лакирующих действительность, очерняющих действительность либо академически ее затушевывающих – Куваев не поддался ни одному, ни другому, ни третьему. «Бессмысленная мазня» стала для него осмысленной творческой позицией – он даже, наверное, не сам ее занял, а какая-то общая ситуация подтолкнула, обстановка, история. Родись Куваев в семидесятых годах позапрошлого века – быть бы ему передвижником, писать «Тройку» и «Охотников на привале».

В нем преобладало созерцательное начало. Несмотря на бурное время и якобы провокативный характер его живописи, он не ощущал себя ни Пугачевым, ни Разиным, ни Егором Летовым. Ничего не ниспровергал, плыл по течению – куда занесет. Заносило все больше в неформальные, полубогемные тусовки-квартирники, где по копейке наскребается на бутылку портвейна без закуски, в вахтеры, сторожа, в долгие кухонные разговоры о высоком и всяком-разном, в простые вещи, неприхотливый быт.

Бытовавший в обществе порядок вещей как естественный и неизбежный Куваев не принял. Чем жить как все (продвигаться, зарабатывать), «абстрактный экспрессионист» (что тоже логично) предпочел уйти в подполье – опять же не наступательное, не агрессивное, а просто несходное, другое, инакое.

Потом он заболел, и ведущие врачи развели руками – у художника обнаружилось тяжелое наследственное заболевание, которое прогрессировало с каждым годом. Он стал разрушаться, замыкаться в себе, расстался с семьей, в которой и до этого возникали нелады.

Условия жизни усугубляли недуг. Рыбы на картинах превратились в обглоданные скелеты-«расчески». Хаос торжествовал, проникая и в творчество и пожирая последние остатки цвета, возможность хода, а художнику, как и вообще любому чувствующему, здравомыслящему человеку, жизненно важно, необходимо ХОДИТЬ.

Жизнь превратилась в замкнутые круги.

С самого начала работы Куваева несли на себе исповедально-герметичный отпечаток его личности, некоей его психотерапевтической картинки (подчас даже впереди эстетики). Возможно, лишняя зацикленность на себе его и погубила – не только генетика, не только болезнь.

Он не раскрашивал, он словно прикладывал живого себя – анфас, в профиль, спереди, сзади.

И вдруг все стало каким-то ненужным, показалось ненужным, потому что силы терпеть и продолжать оказались на исходе. Бедность не красит, а загоняет в угол. Даже с масла на акрил пришлось перейти, потому что не было своей мастерской – писал Куваев в той же каморке, что и жил, а дышать испарениями масляной краски с его здоровьем было невозможно.

Спасался он тем, что все время работал, что-то придумывал, писал на всем, что под руку попадется, – на досках, на матерчатой обивке стульев. Последние его живописные эксперименты – это уже фактически диагноз. Художник попросту пускал пузыри и сигналы SOS: «Я утонул, верните мне меня, я еще жив».

Но колея нездоровья не выпускала. Его бредовый «авангард» последних лет, воспринятый самыми преданными сторонниками как «откровение» и «шаг в неизвестность», на девяносто процентов – история болезни, финал еще одного трагикомического заблуждения, ради которого человек ни много ни мало, а жизнь положил.

Выиграл ли? Откуда мы знаем. Куваев не стал ни новым Клее, ни новым Уорхолом.

Но слезы «Пьеты» трогают до сих пор.

О нем

Игорь Жуков, из рецензии:

«Кажущаяся неумелость, небрежность, характерная для детских рисунков (мазня заборная), работ Куваева – исполненный благородства жест мастера. Здесь нет какой-либо отваги. Это просто долженствующее. Чтобы научиться писать, нужно разучиться писать».

Мария Махова, из Живого Журнала:

«Он вообще жил вне времени, вне социума и быта. Думал, что ему в этом году исполнится 60, а ему было еще 58…

Помню, когда он работал на какой-то стройке сторожем, звонил и рассказывал, что „здесь какая-то мистика, кругом звуки!.. здесь кто-то живет помимо меня!..“.

Но он и там рисовал. Он везде рисовал, он не мог без этого.

Как-то встретились, когда его в один из институтов взяли художником. Могу что-то напутать, но помню, что сначала художником. Но потом поняли, что погорячились, и перевели в лаборанты. После того как Женя нарисовал плакат к какому-то празднику. Весьма своеобразно нарисовал, и декан попросил впредь вывешивать что-нибудь более понятное для масс. И тогда его перевели в лаборанты, где просто платили какие-то копейки, чтобы он не умер с голоду (большое спасибо этим людям, нашим землякам). Потому что он ничего не умел, только рисовать. Просто больше ни к чему не был приспособлен – только к служению искусству.

Когда-то у него в старом драмтеатре на втором этаже была мастерская. Помню, что он работал в перчатках – по странной иронии судьбы у него была аллергия на краски.

Мы часто бывали у него в мастерской – ивановские музыканты и поэты. Просто, проходя мимо, забегали попить чаю. Или брали с собой что-то покрепче и заходили посидеть, поговорить о чем-то полуреальном, посмотреть картины. И он всегда был рад. Это была эпоха всеобщего безденежья, безоглядной свободы и бесконечной любви друг к другу. Мы все время встречались, мы все время что-то сочиняли, учиняли и придумывали. Мы были легки, и нам все было легко».

Светлана Кузьмичева:

«У Куваева в живописи четко выделяется два периода – до болезни и после. Первый, где еще присутствует очень простой и лаконичный сюжет: кружка пива, огурцы или, например, рыба. Второй – чистая абстракция, когда он просто разбрызгивал краску, разливал ее по поверхности, смотрел, как она стекает, что-то поправлял. Даже в этом он умел найти тонкие цветовые нюансы, отношения.

Я видела, как он писал. Буквально три банки с краской перед ним стояло; кисти – не тоненькие, не колонковые, а уже отвердевшие, насыщенные краской. Мы с ним разговариваем, и в какой-то момент он макает кисть в одну из банок, причем не глядя, в какую именно, начинает что-то делать. Всего три цвета, а когда смотришь на готовую картину, никогда не скажешь, что там такая ограниченная палитра.

Он был многоплановый, любые материалы превращал в искусство. Когда в Художественном музее Куваеву в очередной раз отказали в выставке, он вышел во двор, а там крышу крыли – валялись обрезки кровельного железа, он их собрал и сделал коллажи, полускульптуры.

Для ивановского зрителя это было необычно, но он не делал ничего в пику. Его философия: не нравится – не смотри. Он не ругал всех, что у него все плохо (такого не было вообще никогда), никого не обвинял в своей неустроенности. К людям относился доброжелательно. Когда у него возникали проблемы: уволили с работы, негде хранить картины (а подобные проблемы возникали довольно часто), – их решали всем миром: друзья и знакомые искали место, находили варианты…

В Куваеве не было воинственности или нигилизма. То, что он делал, не являлось бунтом. Он делал нормальное современное искусство, которое в Иванове не очень ценится и не очень воспринимается, а для него оно было абсолютно естественным. Ничем другим он заниматься не хотел. В этом и заключался его нонконформизм. Как бы жизнь ни поворачивалась, Куваев хотел заниматься только таким искусством».

Он о себе

Из интервью разных лет

– Я живописец. Меня живопись интересует.

– Кто-то может подумать, что я эпатирую публику… Ничуть. Эпатаж и провокация – это добавочные краски в искусстве, служащие средством для достижения цели. Многие художники с этого начинают… Мне это давно уже неинтересно. Мне важна гармония, а все остальное неважно. Занятно, но благодаря своему нищенскому существованию я стал по-новому подходить к творческому процессу. Раньше я просто брал краски и экспериментировал над холстом. Сейчас я заранее обдумываю картину. Рисую ее в голове, прорабатываю все возможные варианты и лишь тогда беру в руки тюбик с краской. Я знаю, что многие меня не понимают и не принимают мои картины. Но меня мало интересует мнение этих людей. Мне гораздо интереснее те, кто думает как я. И если кому-то своему нравятся мои работы – я всегда рад!

– Печально, но в нашей стране на сегодняшний день искусством можно заниматься только в том случае, если ты человек обеспеченный. Парадокс лишь в том, что обеспеченные люди в этой стране искусством не занимаются. А в СССР можно было работать вахтером и быть свободным художником. Я бы, может быть, и не стал бы художником, если бы не жил в те прекрасные времена. Но жизнь сложилась так, как сложилась. Свой выбор я сделал давно.

– Я не ощущаю себя мастодонтом, хотя я наверняка мастодонт. По годам выходит, что мастодонт и динозавр… По-моему, так лучшие годы – это те, что еще до перестройки были. Особенно конец семидесятых. Прилавки магазинов были уставлены настоящим португальским портвейном и кубинскими сигарами, а «гопничества» практически и не было.

– За окном – своя правда, а у меня – своя. Почему я спрятался за такими стенами от той правды? Попробуй я туда выйти, я сразу получу… Потому что я другой – в отличие от той правды. Вот и все.

– У меня тут новые русские были. Приехали из Манчестера. Они говорят: «Андеграунд – это подземка в Лондоне». Деревня. Андеграунд – это Достоевский, «Человек из подполья». Вот откуда я иду. Не Оскар Уайльд мне батюшка родной, а Достоевский.

– Духовность – или есть, или нет. Это уже от рождения. Очень сложный вопрос, откуда она берется. Один рождается девочкой, другой мальчиком – это уже сложно. Господь бог и тот, наверное, не все понимает до конца.

– Если не нравится, могу содрать все нарисованное тряпкой или куском дерева, и возникает другая фактура. Я просто не боюсь испортить работу. Постоянно иду ва-банк, и получается что-то. Вот эту работу я в ванной стирал – чего только с ней не делал. Но все равно, что хотел – не получилось. Я много переделываю. Нарисуешь – кажется, нормально. А на следующий день посмотришь – о ужас! И это надо иметь в виду: что получится плохо, несмотря на то что ты очень старался. И наоборот – делал криво, косо, а наутро думаешь: какой кайф, как здорово получилось.

– В творчестве нет деления на «хочется» и «жизнь заставляет». Тут все очень тесно – как инь и ян, одно иногда переходит в другое. Много непрофессионального прокралось в искусство, и кажется, что мои работы – андеграундного характера, а если разобраться, то по большому счету в них есть все – и композиция, и цвет, и рисунок.

Из заметок девяностых годов

когда я работал в клубе железнодорожников нарисовал картину бык работать приходилось с закрытой дверью но тут я как-то не закрыл ее тут неожиданно появился директор он увидел быка ничего мне не сказал а внизу уже шел разговор художник у нас с ума сошел коров рисует надо его в колхоз послать…

изрядно поработав однажды в мастерской я выбежал на улицу бегу и встретил ломоскова и как настоящий художник очень эмоционально начал делиться радостью что я такую картину написал огурцы называется ломосков на меня посмотрел и говорит а сколько огурцов да говорю фиг его знает…

был выставком очередной выставки посвященной очередному юбилею октябрьской революции я решил тоже отнести несколько работ принес работы на выставком записался вызывают меня захожу сидит комиссия начал расставлять работы и чувствую такое замешательство среди членов комиссии я прекрасно понял что это из‐за работ и начал сразу чтобы расположить комиссию говорить понимаете это вот античная серия похищение европы малютин на меня посмотрел и говорит вы все сказали да нет говорю не все еще он говорит а теперь выйдите отсюда ну мне пришлось выйти прошло 38 буквально несколько секунд мухин вытаскивает мои работы в охапке спрашиваю свободен он говорит мне свободен…

ПЛОЩАДЬ КОВЕРИНА

В мастерской Александра Коверина меня встречали сам художник, несколько его пейзажей и автопортрет в темно-красной рубахе и скромной фуражке советского образца.

Художник был без очков, а «автопортрет» в очках. Один – общительный и подчеркнуто доброжелательный, другой – настойчивый, чуть не придирчивый, с сосредоточенно-настороженным взглядом, направленным куда-то за угол портрета.

Что он так пристально, с бочка рассматривает, оставалось за кадром, но чувствовалось, что он просто так не отвяжется, а будет разбирать, пока не разберется, что там к чему.

И картины у Коверина тоже – обдуманные, рассчитанные, ничего в них нет случайного – все как учили: от А до Я.

Иногда так и хочется, чтобы где-нибудь выскочило какое-нибудь «зю»! Но начни оно выскакивать – уж не испортило бы оно его?

Не каждому нужно заступать за край, покорять очередную неукротимую планету. Нужно брать – свое. Для кого-то «свое» – это летящие в сумерках духи «Капричос», для кого-то – хижина островитян на Таити, для кого-то – поселок Затон, излучина Елнати, рюмка кагора на летней веранде, белый бидон, ржаное поле, знакомые с детства тетя Паша или дядя Николай…

Комментируя написанные пейзажи, художник охотно поясняет: «По этой дороге я в школу ходил – за пять километров от дома», «Здесь ребенком в глину провалился». Эти ремарки ему дороги и важны.

Но Коверин не так прост, чтобы делать из него этакого бесхитростного патриота и почвенника, миллионного по счету воспевателя малой родины, березок и елочек. Он слишком талантлив, честен, прозорлив, желчен, сознателен.

«Если запереться в мастерской и ни с кем не разговаривать, то очень быстро станешь „самым великим живописцем на свете“», – предостерегает Коверин, заходя издалека и, видимо, намекая на какую-то собственным лбом набитую шишку.

«Заслуженного художника надо возить на машине с шофером!» – его ирония.

«Живопись – не кисейная барышня, и пишу я не чтоб кисейной барышне понравилось» – принципиальное заключение.

«Говорят, у каждого свой уровень, свой потолок… Да ведь это все отговорки».

Выходец из рядовой советской деревни, Коверин учился в элитарной Строгановке, прошел фантастический отбор и конкурс, чтоб туда попасть, мог задержаться в столице, но предпочел возвратиться на свою околицу, как будто не мог (или не захотел) оборвать пуповину. Московская жизнь только краем смутила его крестьянскую основательность.

Свои картины он и строит, как плотник, – они не провалятся. Осенние рощи сложены на совесть. Прочные постройки из яблок и груш рассчитаны не на дурика – это не прыткий новодел, а сложные цвета и убедительность художника: не взбалмошного гения, а разумного инженера, по-мужицки старательно собирающего по кирпичику новое здание.

Можно ахать и фыркать, что это «прошлый век», «совковый реализм», что это не в моде, не в тренде, не в хайпе, но только родниковая вода на картинах Коверина – действительно родниковая, а «чистый хлеб великой Победы», который в одноименной работе краеугольным камнем водружен на дощатый дубовый стол с аскетичной обстановкой, – действительно хлеб, который выпек замученный историей народ-победитель.

Коверин – старатель упорный и впечатлительный. Резкий в оценках, он рад поклевать и клянет на все корки местный Союз художников, заводясь с пол-оборота: «Серость эта… Устал я с ними бороться, не хочу говорить… Ивановских художников вообще смотреть нечего! Кто они такие, когда были Дейнека, Кончаловский, Корин!»

Он ценит в жизни монументальное начало, скрепляющий стержень. Листая альбом с его репродукциями, внезапно ощущаешь дух исчезнувшего строительства, социалистических пятилеток, грандиозного замысла, который ковали люди вроде Гайдара или того же Дейнеки, да так и не выковали. Мир изменился. От всей идеологии остались обшарпанные демагогические лозунги и пшики, а Коверин не сдался (у него – свое!) и пишет картины: «Земля моей родины», «Плотницкая каша», «Дом волгаря», «Торжественный май».

Его пояснения становятся все печальней. Про картину «Сосна» художник сообщает: «Спилили сосну». Про другую работу, где окраинный дом с деревянным колодцем: «Дома больше нет, колодец заколотили». На третьем холсте – сарай одинокий в осеннем поле: «Упал сарай, заросло все напрочь».

А талант остался – не больше и не меньше, чем он был нужен, как раз впору.

О нем

Елена Белянина, выдержка из статьи:

«Коверин получил отличное художественное образование, заработав его годами терпения и нелегкого труда…

Он никогда не считал себя реалистом, но, несмотря на художественные увлечения и пластические поиски, всегда оставался в пределах традиционной реалистической школы…

Искренняя любовь к малой и большой Родине, к своим историческим корням воплотилась в пейзажных картинах и скромных „деревенских“ видах. Темой памяти, обращением к национальным традициям и многовековому народному укладу, сыновней благодарностью за жизнь без войны пронизаны многие его картины-натюрморты последнего десятилетия… Постоянная смысловая перекличка с прошлым важна для Коверина, ибо там его истоки и корни, его „родниковая вода“, которую и пить-то надо по глоточку…

Александр Васильевич прошел немалый путь в искусстве, ни разу не изменив себе, своим принципам. Никогда не подстраивался под конъюнктуру и спрос, писал только то, что чувствовал, переживал, что считал истинным».

Он о себе

– Мы «мелкопоместная буржуазия». У деда баржа была на Волге. Большевики отняли. И у меня очень двойственное отношение к празднику Октябрьской революции, хотя мне и нравился Советский Союз. Тогда даже в колхозе художника уважали, а в нынешние времена все это дело размазали по говну, в грязь художника лицом положили. Сейчас если сделать что-то на уровне Репина или Сурикова – это все равно не будет воспринято. И я поэтому для себя теперь пишу, пока есть здоровье, а оно, кстати, то есть, то нет.

– Как надо работать?

– Работать надо долго. Первое ощущение схватить легко. Серов говорил: «За раз-то каждый может написать». Некоторые картины я пишу по несколько месяцев, хотя они небольшие по размеру.

– Много делаете этюдов?

– Для «Летней поры» я сделал их штук пятнадцать, писал четыре месяца: один этюд – до обеда, другой – в обед, третий ближе к вечеру, – все искал состояние, и однажды из‐за леса стала надвигаться небольшая гроза, впереди нее побежали облачка тесными кучками, а солнце стояло еще высоко. Я этюд закончил, а потом из всех он показался мне наиболее удачным. Есть у меня натюрморт «Иваныч» – там стол, пила, инструменты плотницкие. Я кучу рисунков для него переделал: и пастелью, и черным соусом.

– А кто такой Иваныч?

– У меня отец был Василий Иваныч. Я эту картину назвал в честь отца. Он плотником работал.

– Вы родились в деревне Аксенихе. Там, наверное, никто и не рисовал даже, кроме вас. Как пришла мысль поступать на художника?

– Сестра моего деревенского товарища как-то поехала подавать документы в один ивановский техникум, и она мне сказала, что в Иванове есть учреждение, где учатся на художников. Это было в шестом классе, пятьдесят девятый год, – и все: на этом учеба в школе для меня закончилась. Я стал готовиться поступать на художника. Математику списывал, историю, географию; на перемене наскоро параграф полистаешь или прямо на уроке, пока кто-то отвечает… В общем, я учился с двойки на тройку, но дело в том, что в других учебных заведениях, связанных с живописью, – я уже учился почти на «отлично». Большим подспорьем для меня стало, когда к нам приехали студенты из Палеха оформлять колхозную контору. Я учился в девятом классе, а они были после первого курса, и я с ними ходил писать акварелью. Гляжу, а у меня вроде не хуже получается. Еще на меня крепко повлиял фильм «Василий Суриков» – я его посмотрел, и в детском мышлении у меня все решилось. Это было в марте месяце, в солнечный день – я сидел на крыльце школы (крыльцо – высокое), и я себе сказал: что бы ни случилось, как в будущем судьба ни повернется, я на двор или в сарай с веревкой не пойду. Пусть будет как будет – я постараюсь овладеть профессией художника. Если с сегодняшней колокольни говорить, меня интересовала живопись как средство познания. Человек просыпается, когда у него работает око познания. Око познания работает – ты сидишь и должен писать, а над тобой стоит жестокий контролер. Жестокий контролер – это твои профессиональные качества, а во-вторых, это твоя совесть. Совесть является ОТК, клеймом качества, мерилом твоей работы. Я хотел идти вперед за знаниями, открывать себе глаза – за холстом, с красками.

«Совещание в Хельсинки»

– Что вдохновляет на создание картин?

– Посылы для работы могут быть разные – увиденный в жизни факт, прочитанная книга, свето-цветовой эффект.

– Как сюжет выбираете?

– Непривередливо. Что на дворе, какую погоду нам синоптики организовали, – такую и делаю. Написал недавно пасмурный день, а назвать думаю «Осенняя благодать». Чтобы было пасмурно по краскам, по тону, хмуро и даже по-своему нелюдимо, а от картины веяла благодать, светлое чувство.

– Собственная манера не надоедает?

– Мы с любой манерой боремся! Но от себя куда убежать? Сурикова все равно на лопатки не положишь – как ни извернись или на голову ни вставай. Поэтому я не хочу сейчас делать открытия – поле искусства уже истоптано, а наши полудурки (в интернет загляни) взяли на себя обязанность все время делать открытия – с нашими-то умишками делать открытия! А «учиться, учиться и еще раз учиться», как говорил Ленин, учиться у великих наших художников (а вдруг что-то и у тебя самого выскочит боком) – про этот постулат забыли.

– Как родители отнеслись к вашей затее поступать на художника?

– У отца был один класс образования, мать вообще необразованный человек. Я часто говорил: «Пап, садись – буду тебя рисовать». Он был моим «учебным» предметом, и когда я из армии вернулся, надо было что-то для училища подготовить. Я написал портрет отца – он у меня и сейчас висит на стене в деревне. Я на него смотрю – надо же, здорово, черт побери. Только в красках несколько чуть то рыжевато, то красновато, а форму сделал хорошо. Как удалось – не знаю. Никто ж ведь не учил.

– У вас в мастерской висит портрет вашего педагога по Строгановскому училищу – Гелия Коржева. Помните какую-нибудь сценку с его участием? Что важное вы от него услышали?

– Может быть, это ерундой покажется… На монументальную живопись со всей страны брали только восемь человек. Считалось: если поступил – ты уже счастливчик. Восемь экзаменов, в том числе и гуманитарные, – русский язык, литература, история от каменного века до наших дней: огромный объем, сразу все не запомнишь. Я перед экзаменом открыл учебник просто наугад, там, где откроется, – у меня открылось «Совещание в Хельсинки». Ну, прочитал, захожу, беру экзаменационный билет левой рукой, смотрю, а там «Совещание в Хельсинки». Я чуть в осадок не выпал – как кто-то ведет, да? Потом я все билеты на экзаменах тащил левой рукой. И поступил. А когда поступил, я для себя принял дурацкое решение, что буду в Строгановке заниматься творчеством. Нашу группу взял Коржев – он уже подметил, что сильная группа. Зашел к нам в мастерскую, спокойно поздоровался и говорит: «Ребята, знаете что – давайте поступим так: не надо творчества. У вас впереди будет целая жизнь, и эта жизнь с вас будет спрашивать исключительно творчество, а здесь пишите спокойно, без надсады. Как видите – так и работайте». Я подумал, раз академик так советует – побоку творчество, и это оказалось правильно, потому что надо в учебных заведениях овладевать ремеслом, идти по пути старой дореволюционной Академии художеств – это верный путь. Следуя ему, воспитываешь культуру цвета, культуру понимания – она оседает, как золотой песок. Потом работай хоть как абстракционист – ты уже будешь культурно работать, тебя культура будет держать.

– Из современных ивановских художников кто, по-вашему, является носителем этой культуры?

– Это такой вопрос… Я раньше высказывался откровенно, а меня за это называли «Критикан». На ковер даже вызывали за мои слова.

– Так, может, вы за дело критиковали.

– О чем и речь. Главное в нашем ремесле – это развитие, и у меня есть интерес, чтобы мой товарищ видел свои ошибки и развивался, и я бы развивался, глядя на него. Обмен мнениями необходим.

– Куда развивается современная живопись?

– Стало модно пренебрегать ее базовыми законами.

– Но красиво же иногда выходит…

– Планку надо ставить выше. Работа должна быть не красивой, а величественной, и портрет не красивый, а величественный, одухотворенный, чтобы за ним чувствовался космос. Я недавно посмотрел по интернету молодежную выставку, которая в Москве проводилась, – никаких открытий нету. В советские времена на молодежных выставках всегда кто-то выделялся, были новые имена, азарт, задор, а тут я взглянул – все какие-то инертные работы.

– В «Идиоте» есть сцена – молодая художница, дочь графини Епанчиной, просит князя Мышкина подсказать ей сюжет для будущей картины. Тот ей советует написать лицо человека, приговоренного к смертной казни. Если бы вас какая-нибудь начинающая художница попросила подсказать ей сюжет, вы бы что ей ответили?

– Я бы посоветовал нарисовать то, что она хорошо знает, – знает свою мать, любит ее. Пусть нарисует портрет матери, но здорово, с любовью.

Крестьянский сын

– Один в поле не воин?

– В четвертом классе мне задали арифметическую задачу, которая у меня никак не получалась. Отец – неграмотный, не может помочь. Мать – тоже. Я вспомнил, что через один дом мужики крышу кроют тете Лизе Лебедевой, – я к ним пошел. Снизу крикнул: «Эй, мужики, помогите задачку решить». Они мне сказали – давай залезай. Я по лестнице забрался. Они полчаса решали, но так и не решили, и я, слезая с крыши, сказал себе: «Ничего, Шура, некому тебе в жизни помогать; придется, видать, самому грести». И так всю жизнь один и гребу.

– На картине «Читающий мальчик» – пытливый мальчишка в несколько мешковатом, большом для него (то ли отцовском, то ли доставшемся от старшего брата) свитере отвернулся от всех и читает книгу, упрямо надвинув кепку на лоб. Это не символический автопортрет?

– Нет. Это когда у нас государство сменилось, на дорогах появились пацаны – мойщики машин. Я хотел одного из таких изобразить как дорожный знак. А позировал мне в деревне соседский мальчишка – он сейчас вырос, живет в Москве, окончил институт.

– А кормит труд художника? Как вы выкручивались в трудные времена?

– Когда я пошел учиться, отец вышел на пенсию, финансировать меня не мог. Я вагоны разгружал. Когда курс заканчивался, мы с товарищем ездили на халтуру в Сокольский район – готовили стенды, портреты Ленина. Что скажут райкомовские работники, то и исполняли. Однажды, заработав хорошие деньги – 800 рублей, я отлучился из деревни. Приезжаю – мать говорит: «Извини, мы твои деньги израсходовали – надо было крышу крыть шифером…» Ну ладно, проживем. А они правильно поступили. Теперь эта крыша меня не волнует.

– Вы и сейчас под ней живете?

– Да. В шестьдесят первом году мы вдвоем с отцом построили дом. Он – ведущий, а я был на подхвате: строгать, пилить. Нанимали только стропила поставить – у нас дом высокий и бревна 60–65 сантиметров в диаметре.

– И печку клали сами?

– Все сами, отец делал. Я только крышу крыл на дворе. Мы дранки наготовили, отец говорит: «Как же крышу крыть?» А я говорю: «Пап, а я умею! Нам Павел Семеныч, учитель труда, недавно показал, как это делается, мы крыли школьный сарай». «А ну покажи», – говорит отец. Я начал делать. Он: «Хорошо, давай крой». Конек он сам поставил. Потом я в Саратов поехал на большой военный завод – значки делали, стенды, планшеты для ВДНХ. После завода меня на один год зафрахтовали – послали работать в саратовское КГБ. Мы оформляли Музей чекистов. Генерал у нас принимал работу, объявил благодарность.

– И что за люди в КГБ работали?

– С кем приходилось общаться – классные ребята. Образованные, адекватные.

– А в живописи они разбирались?

– Я про живопись с ними не разговаривал. Ходили они все в гражданке. Когда мы свою работу закончили, им понравилось. Мой начальник сказал: «Саша, давай мы тебя устроим куда хочешь – только скажи, и мы это сделаем».

– А вы что ответили?

– Я говорю: «Спасибо…» Я – из деревни, у нас как бы не было принято в жизни устраиваться по протеже. Это считалось «нехорошим делом» (не буду говорить, как у уголовников это называется). Я сказал, что просто уезжаю в Иваново. Они говорят – ладно, давай мы позвоним нашим ивановским товарищам, и они помогут. Я им опять: спасибо, не надо. Ну не надо так не надо. И вот уже годы спустя я думаю, что правильно отказался. Потому что я из Саратова поехал не в Иваново, а в Москву, в Строгановку. И даже как-то не подумал тогда, что можно их попросить помочь с поступлением.

Про город и деревню

– Вы сейчас полгода живете в деревне, полгода в городе, но деревенских пейзажей у вас много, а городских почти нет.

– Сельскую ауру я хорошо знаю. Село, деревня – мне это ближе. Россия и держится, и держалась испокон веков на деревне, и Великую Отечественную войну тоже, можно сказать, деревня выиграла. А город – это… Вот в деревне природа путем эволюции создала уникальные вещи: деревья все разные по своей геометрии, ландшафты уникальные, а городские «джунгли» – это порождения ума и разума человека. Они меня совершенно не интересуют, чтобы их изображать.

– Вы часто пишете избы, сараи, предметы быта. А собственно жители деревни редко появляются на ваших работах. С чем это связано?

– У меня была задумка написать всех жителей моей деревни Базарово, начиная от тети Лизы Варламовой, которая вставала в четыре часа утра, на ферме вручную кормила-поила коров зимой, потом навоз за ними выкидывала… Под конец жизни она была израсходованный человек. В деревне жизнь тяжелая. Я этот быт знаю и однажды написал портрет бывшего танкиста – дядю Колю Волкова, затем тетю Катю Волкову – у нее за столом, за самоваром (эта работа сейчас в США). А дальше не получилось. Тетя Вера Варламова из‐за душевной тонкости, щепетильности стала отказываться: не надо, зачем… А сейчас Базарово вымерло, и я жалею, что моя задумка не осуществилась.

– Как современные жители деревни воспринимают вашу живопись? Вы им показывали?

– Я со школьниками встречался. Заведующая Домом культуры попросила сделать выставку. Жители села мою работу воспринимают спокойно, и это правильно. Я не выдрючиваюсь, не строю из себя художника, а просто делаю свое дело, как они делают свое. Люди деревни держат меня на плаву – они всю жизнь смотрят мне в спину и не дают упасть, особенно в морально-нравственном качестве.

ПЕРЕУЛОК ЦУКАНОВА

Наконец возмужало то поколение, на которое Советский Союз уже не давил, а западная жизнь не была запретной. Вкладыши от жвачки и голливудские боевики безо всякого сопротивления вошли на то культурное поле, где царили «Ну, погоди!» и отечественный КВН. Реклама по телику осталась в глазах.

Наталья Гончарова и Эгон Шиле сделались такими же полноправными участниками художественного процесса, как Саврасов и Гойя.

Все традиции сравнялись, и любая из них стала необязательной.

Максим Цуканов – один из тех, кто верен старому, а делает новое, потому что иначе воспринимает мир. Он уже не может писать, как Грабарь или Левитан, – не потому, что это было бы с его стороны подражательство; это было бы вранье.

Эстетика обстоятельств, окружающая Максима, была другая, и, как любой художник, стремящийся к самостоятельности, он не мог пройти мимо, не мог не откликнуться. Эпоха диктует, а время решает, кого вооружить каменным топором, кого мечом, кого автоматом Калашникова, а кого – компьютерной мышью.

Картины Цуканова построены на контрастах, но холодное и теплое, большое и маленькое, мужское и женское у него не воюют, а находятся в спарринге, счастливом соперничестве. Яркость – взаимная.

У Цуканова – обостренное, в чем-то даже утрированное чувство цвета. Он не желает видеть рутину блеклой, не желает смиряться – все или ничего. Подавленный и вялый пейзаж не нужен.

«Я столько утрирую в своих картинах, что потом и не узнать. Солнце много подсказывает. Солнечный свет дает очень много», – манифестирует Цуканов.

Живопись для него – как в восточных единоборствах – борьба за совершенство, за некий пик, точку экстремума. Недаром он гордится, что родился в один день со знаменитым актером, каскадером и мастером боевых искусств Брюсом Ли. Если ты художник, нельзя прозябать, а нужно наносить удар за ударом (белым, синим, оранжевым, красным), шлифовать мастерство. В этом есть некий идеализм и что-то фатальное. Это притягивает.

Цуканов понимает, о чем живопись, о чем вообще говорит искусство: музыка, литература, – и это он понимает на собственной шкуре. В чем-то его картины похожи на творчество Куинджи, в чем-то на современную компьютерную графику или постеры к фильмам.

Важно, что он не баламутит реальность, когда хочет ее по-своему взбодрить, а наводит на резкость, расставляет акценты с той долей вкуса, чтобы было эффектно, доходчиво и невычурно.

Вот как он делал свою «Весну»: «Было солнце. Точка. Как в школах диктовали. Вся картина писалась ради синего цвета на сугробах внизу. Он очень красивый. Но ведь он красивый не сам по себе, а он красивый от того, что его окружает. Все изначально было не так, как впоследствии на работе. Я написал синюю тень на снегу, но она не работала. Я стал думать, в чем причина. Начал двигать, перемещать. Осветил посильнее зеленый дом с краю, и он сразу синее пятно поддержал. Другой дом, который желтый, я приблизил, сделал крупнее. Облака нарисовал – хотя я редко их вообще-то рисую: они сами по себе очень быстро меняются, – а тут я их успел задержать. Мне нравится все делать на одном дыхании, на первом впечатлении, и от него никуда далеко не перешагивать. Пусть все будет так, как в изначальный момент удивления, радости, – даже если на самом деле все уже по-другому стало: и облака улетели, и весна закончилась», – делится Цуканов своими размышлениями о том, с чего он начинал и к чему приходит. Ему стукнуло сорок.

«В картине я стараюсь найти и выделить главное, а второстепенное убавляю, но на самом деле, когда главное выделено, оно и остальное за собой вытягивает, чего и не вытащишь никак иначе. Я много думал, что я делаю и как, а мне говорят: „Ты не то совсем делаешь“, – и опять все не сходится, опять все без толку».

«Я ничего в жизни не рассчитывал. Я только очень хотел стать художником. А выходит так, что надо было рассчитывать, потому что это тупик какой-то – быть сейчас художником», – говорит Максим.

В его личности есть что-то донкихотское, намертво припаянное к прежней большой традиции, но при этом не кажущееся отжившим и допотопным.

Живопись у него ультимативная, праздничная – мол, сейчас я вам задам, сейчас покажу!

Но агрессии в работах нет, как нет и враждующего антагонизма или скучной, однообразной гармонии, зажеванного благообразия, – всегда что-то выделено, что-то поставлено на передний план, а что-то за ним гонится, опережает, танцует, поражает цель.

О нем

Вячеслав Ершов:

«Цуканов – реалист, ничего не сочиняет, все пишет с натуры, но он применяет модернистские ходы – в них он композитор. Ему не нужны посторонние метафоры – обходится тем, что есть перед глазами. Раньше он трамваи красил, жил довольно бедно – скромный был, застенчивый, но при этом независимый. Я у него преподавал. Он в худучилище поступил – я даже интонацию помню, как он сказал: „Меня зовут Цуканов“. У него песня была любимая: „Есть только миг между прошлым и будущим, / Именно он называется жизнь“. А потом не знаю, что с ним произошло, – мы давно не виделись».

Он о себе

– У меня папа рисовал, я копировал что-то. За год до поступления в училище кому-то в школе не понравилась моя работа. Я расстроился, сделал этюдник, наклепал много работ. В них не было никаких философий или теорий, но я цвет тогда уже любил. Из тех работ ни одной у меня не осталось, я их все роздал. Но я помню – так же свет падал на деревья, такая же синева, так же блестки лежали… Все списывал с натуры – все там есть, я только кое-где усиливал, переносил левее, правее.

– Но когда ты так переносишь или усиливаешь, картинка в итоге получается более утрированной, чем есть в действительности. Что в твоем понимании реализм?

– Ух ты! Да все реализм. Я только от натуры и отталкиваюсь, но буквально ей не следую. Я только помогаю выделиться главному и второстепенному – тому, что должно помогать главному. Если буквальный натурализм мне мешает, я его убираю или преобразую. Не обязательно каждый листочек вырисовывать, можно намекнуть парой завертышей, что они там есть, и будет достаточно.

– А с чего начинается картина?

– Для меня с пятна. Я работаю с пятном, ищу вокруг него – что-то меня устраивает, что-то не устраивает. Мне все время хочется усовершенствовать, и пишу я плоско не потому, что так проще, я мог бы миллион мазков нанести, но от них иногда становится хуже – теряешь свежесть краски, начинаешь мельтешить, состояние уходит.

– Какое состояние?

– То, какое было, которое заставило тебя делать ту или иную работу.

– У тебя на картинах – старые, одноэтажные дома частного сектора, задворки, сады. Почему так?

– Ты же видел, что у меня вокруг дома. Если б я жил на море, рисовал бы море, хотя море, наверное, было бы скучно.

– То есть тематически тебе все равно, что писать?

– Да – портрет, пейзаж…

– Но у тебя практически нет портретов.

– Позировать никто не хочет. Ты думаешь, я не хотел бы попробовать? Отца много раз рисовал, а больше никто не давался.

– Автопортрет ты пробовал делать?

– Нет, не хочу.

Докопаться до красоты

– Почему тебе так важно сделать картину контрастной?

– Контрастность – это слово приходит потом, когда картина готова. Вначале ты ищешь красивый момент. Приходишь на природу, и вдруг – раз, тебя что-то задело. А что задело? Трудно понять – этот красный мог задеть, этот зеленый… Ты знаешь: где-то в этой местности заложена красота. В чем она заключается? Надо разобраться. Я начинаю пробовать красками – одну работу, вторую, тут не так, здесь что-то не подходит… Я много выбрасываю, этюдов не делаю; если не получается, то уже не получается – надо искать и подходить по-другому.

– Как родные, друзья относятся к твоим картинам?

– Никак – есть они да есть.

– Сейчас наметилась удручающая тенденция: есть художники, есть картины, а зрителей нет. Или это очень праздный, нерастормошенный зритель.

– Лет семь назад в Союзе художников проводилась общая выставка. Я приходил в зал, вставал напротив своих работ и следил, как посетители на них реагируют. До слез доходило – идут бабульки, у других картин встанут, рассматривают, а мимо моей проходят, точно ее и нет. На следующей выставке – то же самое. С тех пор я перестал ходить на выставки. Никто не реагирует. Делаешь – думаешь: это кого-то обрадует, ляжет на душу, – а получается, что не радует почему-то.

– Но Ершов тебя хвалил, Толстопятова, Климохин…

– Ну фанатов у меня все равно нет.

– Ты осознаешь, что в наше время занятие, грубо говоря, серьезной живописью – дело бесперспективное?

– А никто и не сказал, что у меня серьезная живопись. Может, это на самом деле отсебятина, любительщина. Я не знаю, что думать, кому уже верить. Не нравится зрителям – что я могу делать? Неинтересна она.

– Ты продал хоть одну картину?

– Одну – «Синее дерево». Вообще я два года уже ничего не делаю. Все меня расстроило.

– Не хотелось уехать из Иванова?

– Конечно, хотелось, а дом как оставишь? Отец болеет, с деньгами туго. Говорили мне в Москву, а как? У меня не хватает ума даже понять, куда там соваться, с чего начинать. «ВКонтакте» выложил свои работы, и все, дальше они не идут.

– Ты следишь за новыми тенденциями в живописи, за художниками-ровесниками?

– Сейчас больше дизайнеры выходят. Они делают интересно, но это не для меня. Мои работы тоже цветные, но у меня же не дизайн, это к другому относится.

– А кто из признанных мастеров для тебя вершина?

– Полнó! Рерих, Сарьян, Поленов, Шишкин. Ван Гога я люблю. Я через него понял, что без цвета ты не художник, цвет сразу зажигает красоту, пробуждает чувства. Репин мне с детства нравился – он тоже не так прост. Старые мастера никуда не ушли, и я от них далеко не ухожу. Я просто в реализме пытаюсь сделать ярче, чтобы – ух! бум! – как в песне хорошей.

– Наше с тобой поколение выросло на русском роке. Кто тебе ближе из рок-музыкантов?

– Шевчук, Цой. Я, по сути, у них и научился закладывать одну, особенную мысль в произведение – чтобы все вело к ней, чтобы в картине все читалось ясно и просто, как в поговорке. Над поговорками не думают, а они на нас действуют. У Цоя тоже все просто, он лишнего не скажет – даже в интервью. А как в изобразительное искусство такое перевести? Я упрощал все до степени яркости.

– Мне сказали, ты трамваи красил.

– Да, я был маляром, потом стал слесарем – в том же ТТУ. Как-то спокойно меня перевели с одной должности на другую, подсказали, где надо. Потом сократили, и куда я теперь? Для художников нет ничего. Нужны дизайнеры с программами, а я не хочу, неинтересно.

– Ты куда-то поступал после художественного училища?

– В Текстильную академию, но я ее не любил – там все было не так. Я там терпел, и меня там терпели.

«Воображение у меня не очень»

– Ты долго работаешь над картиной?

– Начинаю так – первый день выбираешь сюжет, на другой подгадываешь под него: в какое время выйти на природу, чтобы вернулось то же состояние, чтобы солнце так же падало… Выбираешь формат – штук пять листов выкинешь, прежде чем поймешь, какой нужен. И вот когда ты уже уловил, начинаешь писать и сам с головой загребаешься в эту писанину…

– Занятия живописью изолируют от жизни?

– Изолируют. Когда меня из ТТУ уволили, я у тети Иры, соседки, в саду писал, отрешался от всего, закрывался полностью. Не то что каким-то космонавтом летал… Это тяжело, от работы устаешь.

– Зато эйфория в конце какая!

– Она, знаешь, очень маленькая. Говорят – «вдохновение»… Вдохновение – ерунда. Там какой-то есть момент, градус, когда у тебя получилось, но он такой мгновенный – когда ты довел, довел, и все: счастлив, «пойду домой, чайку попью». Но надолго ли это? Ты приходишь – у тебя делов навалом, проблемы нерешенные… Поэтому пишу я редко, получается не сразу. Чтобы вышла работа, нужно сотню листов перемахать, нужно месяц ежедневно хотя бы часа по два, по три выделять время, отрешаться каждый день, а если у тебя все на нервах?

– Да, бытовуха, но в этом и есть выбор. Ван Гог не колебался, какую занять позицию, – против любых житейских обстоятельств.

– Я тоже так говорил десять лет назад: «Ничего меня не переубедит, я поднажму и буду художником». Хер там. Десять лет тыкал-тыкал, тыкал-тыкал – и ничего. Не знаю, куда дальше. Слишком все заело.

– В твоих картинах многие цветовые куски ты намеренно выхватываешь, заостряешь…

– Без контрастов красоты не добьешься, вяленько будет. Мне хочется, чтобы красота выплеснулась. Я к одному все иду-то – лишнее убрать, главное оставить.

– А это не некая искусственная накрутка, подгонка под результат?

– Нет, я же ничего не искажаю, не пишу картины-фэнтези. Меня натура подталкивает. Придумать можно много, и придумать глупо, как обычно и бывает, но я реалист, воображение у меня не очень. Если я не вижу, я не нарисую.

УЛИЦА МУХИНА

«Там на неведомых дорожках / Следы невиданных зверей» – такой была моя первая ассоциация при взгляде на гобелены Владимира Мухина.

Персонажи на них действительно сказочные или, точнее, мифологические. Вот сторожевая рыба охраняет морские жемчужины. Вот козлы-мудрецы в профессорских очках. Вот молодильные яблочки для Ивана-дурака.

Вот ящерицы, зебры, хамелеоны.

Вот лестница в небо, вокруг которой ходят элегантные хищные птицы. Зачем птицам лестница? У них же есть крылья. Образы неоднозначны и оттого увлекают.

При всей «фэнтезийности» работы строго выверены, взвешены и продуманы – на создание одного гобелена (как правило, стороной метр на метр) уходит до полутора месяцев работы. Мастерство идет рука об руку со здравым смыслом, диковинность с простотой.

Искусствовед Елена Толстопятова назвала Мухина «Ловец солнца и ветра».

Из раза в раз, из года в год возвращается он к сюжету о похищении Европы, и каждый раз девушка и бык у него по-разному «похищают» друг друга под небом Эллады.

Простор открыт, и тростник легко превращается в дудку, рыба – в лодку, а современная студентка – в очаровательную нимфу, заколдованную синей ниткой (гобелен «Пробуждение»).

Силуэты древних, тероморфных богов проступают из воздуха над чашечкой эспрессо. Они, как орнамент, как звездное небо, но они уже есть, они уже прибыли.

Цивилизация не мешает. «Парк постиндустриального периода» соседствует с народно-календарным «Покровом», таинственная Азия («В ожидании чуда») – с Западной Европой («Птицелов»).

Какая-то архаика, прочувствованная человеком сегодняшнего дня, привыкшего к компьютерам, многолюдью городских улиц, маффинам из пекарни, дорогим украшениям, звучит у Мухина естественным образом и безо всякой натуги. Он ничего не проповедует, а просто рассказывает, и тем убедительнее его «истории».

У него самого история следующая – Владимир Мухин родился в Кинешме в 1952 году. Гобеленом заинтересовался, еще когда был студентом Ивановского худучилища. Ездил тогда практически на все столичные выставки. «Компания была дружная, сорваться могли за полчаса. Общий вагон, верхняя полка – ночь на поезде, день в Москве и обратно домой, – рассказывает художник. – В то время был расцвет гобелена. Произведения российских мастеров выглядели несколько тяжеловесно: помпезные, многодельные и многопредметные – созданные по принципу классической шпалеры. А прибалты делали очень декоративно – добивались решения формально-живописных задач, экспериментировали с материалом. Чем понравился гобелен? Какой-то необычностью, мягкостью, фактурностью. И конечно, выделяющимися на фоне остального размерами».

«А в конце восьмидесятых я попал на Байкал – на творческую дачу. Место изумительное, зима. В Иванове в тот год она была гнилая, сырая, грязная, а там – звонкая, чистая, солнечная. И вот что-то перещелкнуло во мне: то ли простор, чистота и природное величие, то ли общение. Я „напахал“ кучу графики и серию небольших гобеленов – более камерных, сюжетных, „человеческих“. Они были новыми для меня по языку. С тех пор я в этом направлении и двигаюсь».

«Шпалера своим материалом дает какое-то первобытно-человеческое ощущение. Проведешь рукой по готовой работе, и происходит процесс отдачи, что-то необъяснимое на тактильном уровне».

Творчество – загадка. Даже самое консервативное в своей основе искусство несет в себе неперевариваемый «икс». Именно поэтому оно свободно, оно футуристично.

Несколько лет назад в Художественном музее у Мухина состоялась персональная выставка под названием «Не-черный квадрат». На него тогда посыпались вопросы: «А что это такое? Почему он не-черный?» – «А вот – не-черный. Не хочу я все искусство сводить к Черному Квадрату, – ответил Мухин. – Не все еще сказано другими цветами и красками. И будет еще что сказать и на что смотреть, как творить и чем творить. Негатив и так всем мозги проел до основания, а я считаю, нужно смотреть в будущее, а не в прошлое, потому что прошлое мы все худо-бедно прожили и знаем, а в будущее всегда хочется верить – что все твои нереализованные помыслы найдут воплощение».

На его гобеленах – медведи и львы, крокодилы и зебры, вавилонские блудницы и разбойники-скоморохи. Кого только не встретишь! А где же он сам?

«Собравший камни» – так называется своеобразный автопортрет, на котором отшествовавший в пустыню мудрец в восточном халате проводит время в обществе сидящей на плече совы, но лицо его не мрачно, не проникнуто отчаянием – он привычно сосредоточен и негромко сетует на то, что люди – всего лишь люди, а песчинки бесчисленны и неудержимы.

Других авторов, работающих в жанре подобного философского гобелена, в Иванове нет, да и в стране они редкость.

Владимир Мухин – последний из могикан.

О нем

Елена Толстопятова, выдержка из статьи:

«Посмотрите, как он передает угасающий день – когда на еще светлом небе появляется луна (гобелен „Собравший камни“). А каков „Петров день“, где по одежде рыбака-апостола „стекает“ солнечный свет – то ли нимб, то ли контражурное освещение.

У художника фантастическое ощущение декоративности материала. При этом он насыщается глубоким содержанием. Красиво по цвету, по форме, по вибрации. Это абсолютно современный пластический язык и современное восприятие мира. Персонажи на полотнах статичны. Но при помощи беспокойного фона, геометрии традиционного тканого орнамента эта „застылость“ разрушается».

Он о себе

– Как вы стали художником?

– Начнем традиционной фразой: с детства я любил рисовать. А любил я рисовать, потому что рисовал отец. Он не был художником в профессиональном смысле. Большую часть жизни отец работал редактором газеты на текстильном комбинате в Кинешме, но, как потом выяснилось, в молодости у него было стремление стать живописцем. Время было тяжелое, обстоятельства непростые – мать, сестра, надо было минимально обустраивать жизнь, и пришлось ему идти, естественно, не в художники, а зарабатывать деньги. Потом армия, война – тут уже совсем по-другому перевернулось, но заглушенное желание и страсть рисовать в нем сохранялись, и он мне рассказывал, показывал все, чему вприглядку научился: как краски смешивать, свет и тень накладывать. Когда после восьмого класса мне настала пора что-то в жизни выбирать, он склонял меня к тому, чтоб идти на художника. Мы жили в Кинешме, а мне совершенно не хотелось уезжать из дома, вернее, из Кинешмы – одному, в чужую жизнь. В последний момент я испугался и сказал: «Нет, никуда я не поеду – буду оканчивать школу». Отец по сути силой отвез меня в Иваново и заставил поступать в художественное училище. Когда я шел узнавать результаты экзаменационных испытаний, мне так хотелось, чтоб меня не взяли! Я уже мысленно представлял, как вернусь домой, а там все родное – товарищи, овраги, Волга… Но взяли. И потом я был благодарен отцу за его волевое участие в решении моей судьбы.

– Как вы пришли к гобелену? Обычно молодежь любит скорость, а гобелен – достаточно кропотливая штука. Маслом быстрее добиться результата.

– Вероятно, есть что-то в характере – неспешность, основательность, некая дотошность. К третьему курсу я уже четко определился, что буду художником – не важно, по какой специальности. Любым. Мы жили впятером на съемной квартире, и к нам в гости иногда заворачивал один знакомый, который учился в Строгановке на «тканях», где много времени уделяется гобелену. Он очень красочно и воодушевленно об этом рассказывал. Мы ездили к нему в гости, я видел работы, и сам материал – не исполнение, а готовый результат – лег на душу. Я ходил на выставки и про себя отмечал – ну живопись живописью, там все ясно: хорошая, плохая, – а любой гобелен меня захватывал своей материальностью. После училища я пошел в армию, после нее начал немного выставляться живописными картинками, но как-то в одном журнале мне попалась статья о том, как «на коленке» сделать гобелен. Что-то соединилось с моими прежними затеями. Я сделал по журналу небольшую работу, и поехало-покатилось.

– Какой гобелен считаете первой настоящей удачей?

– «Цвета революции». Это не то что тема работы, а скорее привязка названия к тому, что получилось.

– Надо было как-то назвать, и вы назвали?

– Да. Гобелен затевался без всякой темы – придумался моментально.

– Как вы на тот момент относились к советской идеологии?

– Это было начало восьмидесятых, и тогда я относился к ней уже иронично, хотя в школе у меня не возникало никаких сомнений относительно уместности этой идеи – отец был правильный, закаленный коммунист. Когда началась вся байда с перестройкой, я воспринимал ее как свежее, яркое и нужное явление, но ярым или просто активным противником советской власти я не был никогда.

– Вы как художник застали и СССР, и анархию девяностых, и наше относительно комфортабельное и застойное время. Когда, по вашим ощущениям, было тяжелее?

– Тяжесть разная в разные времена. В девяностых она была чисто материальная, а в советские… Декоративное искусство хорошо тем, что идеологическое давление на нем не так сильно сказывается. По большому счету я политики не касался.

– А к нынешней власти и ситуации как относитесь?

– Ну что-то там шевелится, что-то решается, а я только говорю – да переживем. Всякое переживали. Уж мы-то переживали, а если про страну говорить, то и похлеще было.

Лукоморье из ниток

– Откуда столько рыб и птиц на ваших работах?

– Летать и плавать охота.

– Но у вас же еще и полулюди, полуптицы, какие-то странные, мифологические существа, похожие на древних языческих богов. Что вас завораживает в этих образах?

– Во-первых, все мы существа единой системы, то есть природной, и прежде чем сказать, что человек лучше, скажем, чем ворóна, – это надо еще подумать, лучше он или хуже. В принципе мы все живые существа. Все одинаковы в этом мире, каждый из нас имеет свою нишу, и соединение человека с птицей, птицы с рыбой, а рыбы с кроликом – это не больше чем желание несколько расширить возможности персонажа.

– Как очки у козы?

– Да. Очки же нисколько не умаляют достоинство козы, наоборот – придают ей дополнительную окраску.

– А как появляются ваши сюжеты?

– Я редко впрямую цитирую какие-то мифологические или библейские истории. Меньше всего это начинается с литературы; часто – с чисто формального поиска, случайных элементов, деталей, а потом это все обрастает, и на определенной стадии подключается литература – начинается процесс привязывания уже состоявшегося формального этапа к некоему сюжету.

– Ваш любимый мотив – девушка и бык, похищение Европы. Вы читали у Овидия «Метаморфозы» или вообще античную литературу?

– Нет, не читал. Только выдержки из нее. Однажды взялся за Платона и не осилил.

– Но Платон – это философия, а не искусство.

– Может, он меня от всех антиков и оттолкнул.

– А что заставляет из раза в раз возвращаться к истории про девушку и быка, похищающего ее?

– Наверно, больше всего неоднозначность прочтения этого сюжета, но я-то вообще не иллюстрирую миф – я просто использую его для собственных насущных решений, опять же – в большей степени формальных. Последний мотив на эту тему начинался с цветового решения, с композиции – тут синее, тут оранжевое, тут загнутая форма, которая потом оказалась рогами. В творчестве много подспудных, неосознанных вещей. По сути, сам сюжет встроился в цветовую и пластическую структуру. Для меня гобелен своего рода живопись – там точно так же пробуешь, ищешь, а не шмурыгаешь, как половик, ниткой одного цвета.

– Я все-таки вернусь к мифологии, потому что даже в гобеленах, посвященных православным праздникам, у вас сквозят языческие мотивы.

– А они не столько православные, сколько народные, бытовые. Что ты вообще понимаешь под язычеством?

– Есть традиционное христианское мировоззрение, есть исламское, есть буддийское, а есть языческое, которое для каждого региона было свое, но по сути однотипное.

– Я считаю, что религиозные различия – это все искусственное. Самая посконная человеческая сущность зарыта в язычестве. Оно более настоящее. Я не сторонник разделения на католиков, мусульман, буддистов и прочее. Неважно, в кого ты веришь. Главное, чтобы ты хранил добро и не делал зла.

– У вас вовсе нет мрачных, демонических, отпугивающих работ в духе «Капричос» Гойи. Что позволяет сохранять оптимизм?

– Я не считаю себя ни оптимистом, ни пессимистом. На одной персональной выставке по поводу моих работ в книге отзывов кто-то написал: «Все здорово, профессионально, но очень жаль, что вы служите дьяволу».

– Вероятно, это был какой-то религиозный фанатик, для которого ваши зверушки – нечистая сила.

– Но я же не прославляю никакого антихриста. Если это не Христос, значит, это антихрист? Другого не дано, что ли?

«Я приверженец нормального, традиционного искусства»

– На один гобелен уходит больше месяца работы. Что позволяет так долго сохранять азарт, авторское любопытство?

– Это сложный процесс, и он все время колеблется. Сначала интерес подогревает то, что нужно дойти до той стадии в размерности сделанного, когда ты наконец можешь понять, чтó у тебя получается и получается ли вообще. А потом запал поддерживается тем, что надо закончить и увидеть все в целости. Готовая вещь в любом случае отличается от самого подробного эскиза.

– Случалось распускать неудавшуюся работу?

– Нет. Никогда.

– А если она вам не нравилась?

– Куски распускал, но не слишком большие, и это в том случае, когда я вижу, что можно что-то исправить. Если я вижу, что исправить нельзя и работа получается не такой, как я хотел, но получается что-то другое, не противоречащее моему представлению о конечном результате, я добиваю.

– Что побудило заняться цветными витражами?

– Деньги. Заработок.

– А какие витражи предпочитают ивановцы? Что сейчас в моде?

– Что-то нейтрально-благостное: цветочки, лепесточки, пусть даже абстракция, но уравновешенная, сгармонированная – под цвет обоев… Не обои к витражу, а витражи к обоям. Приходится слышать – давай с цветовой гаммой подождем: мы сначала обои выберем, а потом решим, какой должен быть витраж. Хотя обои стоят сущие копейки по сравнению с витражом, и они через пять лет изотрутся, запачкаются, их все равно придется менять, а витражу ничего не будет.

– Сложно подлаживаться под вкусы заказчика?

– Как относиться. Можно тупо – чего изволите? Нá вот тебе ромашки с лютиками. А можно постараться грамотно соединить профессиональные изобразительные моменты и их пожелания. Редко бывает ступор.

– Есть в Иванове молодые интересные художники?

– Наверно, нет (говорит Мухин после долгого размышления. – Д. Ф.). Пусть это будет резко и, может быть, неправда, но я считаю, что нет. Есть приемлемый уровень работ для поддержания усредненного провинциального уровня, но так чтобы «ах, вот же оно!» – я таких не знаю. Сейчас сложно даже требовать от молодежи что-либо. По ряду причин – отсутствие нормальной школы, нормальной заинтересованности, куча сторонних проблем, которые им необходимо решать.

– Но всегда же были трудности, которые молодому художнику приходилось преодолевать.

– Раньше была другая школа – чисто в образовании, не говоря о среде. Я не беру андеграунд – я приверженец нормального, ровного, традиционного искусства, хотя принять могу многое: не против и беспредметности, и «Черного квадрата», – но понять, для чего это делается, могу не все.

– То есть раньше проще было стать художником?

– Да. Имея в кармане свои сто двадцать рублей, которые легко можно было заработать и вполне сносно на них прожить, я мог не думать, как свести концы с концами, и у меня была свобода для творчества, размышлений. У художника внутри как болячка какая – не болит, а тянет, тебе что-то надо, а если мысли только о том, как найти на пропитание, все верхние побуждения становятся обузой. Главное, чтобы сидело что-то внутри – не дар, а характер, творческий стержень. Куча была примеров, когда талантливые молодые люди с достойной подготовкой пропадали в тину. Надо беречь в себе определенные свойства. А сейчас оканчивают студенты училище – многие ли из них выплывут? Какое для них подспорье? Они ни в жизни, ни в искусстве ничего еще не умеют, и куда они пойдут? Чем будут заниматься?

– А что им интересно? На какие темы они рисуют?

– У меня от молодежного выставкома удручающее впечатление. Все забивает тенденция к упрощению – она везде присутствует. На фига писать «Помпею», если можно махануть широкой кисточкой два кусточка, три листочка или бутылки в ряд поставить. А прикрыть поисками новых форм и тенденций можно все что угодно, любую ерунду.

МЕСТЕЧКО ЕРШОВО

Задача художника – разжечь костер. Кто придет к нему погреться – непредсказуемо.

Но и само пламя творчества, на первый взгляд кажущееся таким же безобидным, как огонь в камине, нельзя обуздать.

Из всех ивановских художников Вячеслав Ершов, пожалуй, самый неуверенный и неубежденный, любящий вопрошать себя и бытие: что ты такое?

При этом он – человек с ясным взглядом на вещи, целеустремленный и даже упрямый.

Постоянно балансируя между свойственным ему природным жизнелюбием и отстраненно-умозрительной, книжной философией, он напоминает странника на дорожной развилке, который все выбирает, по какому направлению ему идти, и никак не может определиться.

В итоге он вечный витязь на распутье, которое становится источником его творчества, но эта внутренняя противоречивость не есть раздвоенность или двухголовость – для Ершова это его органика; почему собственно она и плодотворна.

К нему нелегко подойти с линейкой.

С одной стороны, Вячеслав Ершов – искренне верующий, православный христианин, дьякон в одном из городских храмов, с другой – художник, искатель, сталкер, перекати-поле.

Он пишет картины религиозного содержания на языке абстрактной, авангардной живописи, которая, казалось бы, менее всего для этого годится: как если бы Малевич иллюстрировал Библию, – парадокс, нонсенс! Однако у Ершова христианское нутро и страсть к спонтанной, иррациональной «абракадабре» друг друга уравновешивают, приводят в норму.

Все свои силы художник отдает на то, чтобы хаос – или просто беспокойство души человеческой – сумел воплотиться, нашел себя, не стал прелестным или разрушительным. «Человек мне интересен исключительно своей религиозной стороной – насколько он верит», – говорит Ершов.

И действительно – на его картинах мир сливается в цветастую, тревожную круговерть, диковатую и диковинную, неугомонную стихию, которая исполнена разнонаправленной силы и в которой нет места человеку, если он не свят и не стремится к Христу.

Отдельно следует сказать о методе. Когда Ершов занимался в училище, он ходил на этюды три раза в день ежедневно. Сейчас на «натуру» его калачом не заманишь. Он не то что «наелся», а вырос из этого и отмел навязчивый диктат очевидности, углубился в паузу, постижение, проникновение, которое позволяет сознанию левитировать и находиться одновременно и «здесь», и «не здесь», то есть в «здесь-распахнутом» (думаю, Ершову понравится такое уточнение).

Он бьет в холст синим, пурпурным, фиолетовым, и вдруг из неорганизованной «живописной магмы», «тайного безумия», как он любит выражаться, возникает фигура Иоанна Крестителя или голова пророка Симеона. Они возникают не как видение, не что-то вроде Летучего голландца, а как рельеф затонувшего города, морского дна, увиденного дайвером, – реально, зримо, отдельно от автора и его истолкований.

Это не картины на заданную тему, не иллюстрации к библейским сюжетам, а скорее молитвы, перелившиеся в краски. «Что во мне есть, то и проговорится, скажется на картине. Я стараюсь не мешать. Вначале бродит что-то совершенно бесформенное. Ты его уплотняешь, сталкиваешь цвета, примиряешь… Вдруг чувствуешь, что близко, что оно уже там: без сюжета, без имени, – но оно уже есть, и это надо вытянуть, извлечь на свободу, показать его в красках, но нельзя ему подсказывать, нельзя помогать. Начинаешь помогать – исчезает живопись. Культурная память у нас настолько насмотренна, что сразу сбивает на что-то подражательное, но если до конца следовать тому, что диктует первый импульс, первый удар кисти в холст, тогда родится то, что и сам не знаешь», – слова Ершова.

Можно долго спорить, куда этот путь, насколько он оправдан и насколько каноничен с точки зрения догматов официальной церкви, но смотришь на его «Жертвоприношение Авраама» и думаешь, что оно действительно БЫЛО.

О нем

Алексей Машкевич:

«Когда я учился на третьем курсе художественного училища, у нас появился преподаватель, про которого говорили, что он гений. У меня он не преподавал. Он появился на других группах. А потом он сделал выставку, и все поняли – да, это что-то супернеожиданное, то, чего в Иванове вообще не было.

Мы здесь росли: с одной стороны был „суровый стиль“ Малютина и Грибова, с другой находился Бахарев с его экспрессионизмом. Между ними – Нина Павловна Родионова с ее чудесными акварелями. Это был спектр ивановского искусства. А когда приехал Ершов… Не могу сейчас сформулировать, чем именно он выделялся. Он выделялся собственным взглядом. А именно этим художник отличается от не-художника. Этот собственный взгляд был как в выборе тем, так и в выборе изобразительного языка. Ершов мог написать портрет отставного полковника: просто сидит человек в костюме, – но за этим чувствовались глубина и драма.

С тех пор уже лет двадцать прошло – на картинах Ершова появилось больше цвета в сравнении с тем, что мы видели раньше, но тогда и время было другое: советское, приглушенное. Сейчас Ершов стал сочнее, красочнее, но в нем сохранилось главное – он принадлежит к когорте живописцев-философов; художников, которые пишут не картинки, а картины, которые пытаются нам что-то рассказать, а не просто показать красивые сочетания, хотя это тоже само по себе неплохо (куда идет современное искусство? – это красивое пятно на стене).

Ершов ценен тем, что, продолжая быть философом, он мастерски и утонченно владеет цветом. С его идеями можно соглашаться, можно не соглашаться – все равно у него картинный подход. Так ли уж важно, что он проповедует? То, что там изображены какие-то православные пророки… Да с таким же успехом в этих фигурах можно увидеть мусульманских пророков. С таким же успехом можно в этих фигурах увидеть камни и стволы деревьев. Я не считаю живопись Ершова – даже на религиозные темы – религиозной. Ну если только не брать высший философский момент, что живопись – это религия».

Он о себе

– Начнем с простого – что есть царство божие?

– Ух… Царство правды. Царство мира. Пока не знаю, как ответить.

– Тогда временно отложим. Я знаю, что летом вы часто уезжаете на природу – с палаткой, на лодке. Вам нравится быть на реке и в лесу, вы чувствуете этот мир, он вам по сердцу. Но при этом этюдник вы с собой не берете, никаких зарисовок в походах не делаете.

– В походах тяжело с этюдником таскаться. Это слишком громоздко. Этюд можно сделать не выходя из городского двора.

– Но вы и во дворах ничего не зарисовываете.

– Наверно, это время ученичества прошло.

– Почему вам кажется, что рисовать на природе – это ученичество? Многие известные, серьезные художники: Куинджи, Рылов – всю жизнь ходили на природу с этюдниками и никаким зазорным ученичеством это для себя не считали.

– То время полностью находилось в «школе». Эти художники прежде всего учились у природы, а сейчас, я думаю, такой период, когда человек не учится, а сам конструирует мир, исходя из своего мировоззрения.

– Но разве может человек сконструировать мир умнее, чем он уже есть – у нас за окном?

– Если художник законы живописи уже знает, он на основе этих законов свободно структурирует мир в холсте, как он его осознает. Чего тут такого?

– Нет ли опасности впасть в отсебятину?

– Может быть и такое, но я рассуждаю – есть диктант, есть изложение, есть сочинение. Диктант – это хождение на натуру: «она мне диктует, я переношу, перевожу на язык красок». Иногда художник может допустить отдельные элементы вольности – изложение. Но высший уровень – это сочинение. В училище я ходил на этюды три раза в день ежедневно, а сейчас мне хочется в мастерской что-то делать. Я давно не пишу с натуры. Мой метод исходит от касания краски к холсту. Это мое действие есть по сути предложение холсту самого себя, своего дня, своего настроения.

«Нормальная трава уже не растет»

– Мы привыкли, что у вас на картинах – библейские цари, пророки или мученики, и вдруг вы пишете огромный триптих, на котором изображены непролазные заросли борщевика. Что вас толкнуло к такому сюжету?

– Это просто мой восторг от самого борщевика – такой мощной травы, что едешь летом, а по обочинам его заросли стоят стеной – уже почти деревья! Они вызывают великолепнейший восторг, особенно когда эта «стена» уже не зеленая, а немножко подвяла, порыжела и солнце на закате ее освещает. Тут целая идеологема! Борщевик – это наш современный олигархат, который заглушил все разнотравье и мелкотравье, так что нормальная трава уже не растет.

– Эта картина – ваш социальный протест?

– Критический реализм!

– Если бы сейчас произошла революция, как в семнадцатом году, вы бы стали в ней участвовать? Вышли бы на улицу?

– Важно, с чем выйти. Народ – законопослушный; чтобы его всколыхнуть, довести до точки кипения, нужны какие-то новые лозунги – не просто «хлеба и земли». Какие – я не знаю, но то, что в России идет ложь, – это да.

– Как вы с ней боретесь?

– «Борщевик» написал. В новостях говорят, что мы процветаем, а на пастбищах нет коров, поля заросли… Может, так и надо? Может, мы уже для какой-то другой цивилизации под пáром эти земли держим.

– Вот и мне кажется, что сила правды и смысла из того, что называется «русской цивилизацией», «русской культурой», куда-то уходит. Энергия действия, энергия осмысленного отношения к жизни в русских забита, заглушена. Можно ли что-нибудь с этим поделать?

– Чтобы что-то в жизни сделать, нужна некая философия жизни, а ее нет – народ не участвует. Я, когда рисую, предлагаю себя картине, а народ жизни ничего не предлагает. Его замутили люди, которые нами правят и которые хотят сделать из нас верноподданных, загнать нас в это подданство только потому, что они так решили, им так хорошо.

– Этнограф и художник Николай Бессонов говорил, что в России у власти – «враги народа».

– Абсолютно точно. Человек должен высказаться, то есть произвести действие, открыться. Он делает и смотрит, что с ним произошло. Так же и в живописи. Художник все время подходит к холсту и отходит от холста, потому что ему надо увидеть целое – что он предложил, что у него получается. Он все время топчется туда-сюда. И уж если мы коснулись социальной проблематики, высказывания как такового сейчас не существует. Власть не народ слушает, а подкладывает ему некое удобное ей самой высказывание, и народ с ним соглашается. Его накормили, обвалили шоколадом, и все у него нормально – он балдеет, веселится. Но это же не жизнь.

Настоящее зрение

– Когда перед вами нетронутый холст, как выбирается первый цвет?

– Мы по этому поводу не раз говорили с умершим Мезером, и я с ним согласен: самый первый удар в холст – самый важный, он задает смотрение дальше, потому что я уже гляжу на него и от него отталкиваюсь: правильно или неправильно… Если это хорошо, то оно и прозвучит хорошо, в нем может проговориться уже некий смысл, а любая заранее заданная идея приведет к идеологии. Когда ты предлагаешь не от темы, не от переживания, не от мысли, а как бы невесть от чего, первый удар может многое решить. Он не то что бессознательный, а… незапрограммированный. Одним словом, должно что-то щелкнуть у тебя, чтобы подойти и начать работу. А вообще, это белое пространство человечеству лучше не трогать, не заниматься им. Как только мы начинаем входить в эту пахоту, мы предлагаем обустройство этого, и самое страшное, что, колонизируя белую чистоту, мы для нее экологически вредны – своими предложениями, своими высказываниями. Мы губим эту целину первозданную.

– Вы совсем все запутали. То у вас плохо, что нет никакого «высказывания и предложения»; теперь, по-вашему, плохо, когда это «высказывание и предложение» у человека возникает. Творчество – это уход из райского сада или возвращение в него?

– Творчество – это исповедничество. Из художника должна быть исключена всякая идеологема, позерство, желание прокричать, понравиться… Он должен исповедать самого себя – со всем безобразием, которое у него внутри. Более того, если он честно подходит, на картине эта подноготная обязательно скажется. Профессиональный художник ее увидит.

– А должен художник чувствовать свою социальную ответственность?

– Нет. Он должен относительно самой работы нести правдивость изложения, изъявления той правды, которая тебя и зовет к работе.

– Одна моя знакомая сказала, что если долго смотреть на ваши картины, у нее начинает болеть голова.

– Это от меня-то? Пусть она Филонова посмотрит. От Филонова у нее башка вообще треснет!

– А у вас самого голова не болит?

– Нет, меня только радуют те находки, которые были во время работы, то живописное безумие, которое там возникло. Просто поражаешься, какой восторг иногда бывает. Я не знаю, как удалось. Мне в этом отношении очень нравится Рембрандт – у него цветовая структура настолько сложная, настолько глубокая, что подходишь, допустим, к его «Старику», и ты уже на холст не смотришь, не смотришь, как сделано. Ты вообще смотришь на него… не на него, а в какую-то глубину самого себя. Ты стоишь в этом молчании и какую-то жизнь в себе ощущаешь от этой встречи.

– Ваш педагог Борис Угаров привил вам идею того, что «надо идти в народ, поднимать глубинку», а вы потом в ней разочаровались. Или нет?

– Вообще-то Борис Сергеич мне такого мандата не давал.

– Но ориентировал.

– Да. Какая-то педагогическая вожжа во мне существует. Я по натуре педагог, и когда окончил Репинскую академию, у меня было большое внутреннее желание преподавать. Сразу. Я не хотел убегать ни в какое творчество, я хотел отдавать то, что освоил, изучил. Мне нравилась идея пойти в преподаватели, но прошло время, и я понял, что педагогика что-то во мне останавливает, мешает чему-то осуществиться. У меня классическое образование. Оно закабаляет, с одной стороны… Прорваться к настоящему зрению – этому нигде не учат, а это самое главное.

– Как вы отказались от наработанных, классических приемов? Раньше писали вполне по-человечески: если лицо, значит, это охра, а сейчас у вас лица – то синие, то красные.

– Долго отказывался. Мировоззренчески это очень трудно. У меня сломался принцип – не ты рождаешь, как я раньше думал, а сами краски, живописное пространство рождается в «предмет». До сих пор есть художники, которые холст заселяют предметами, и есть те, которые саму живописную магму переводят в «предметность», – это разные подходы, и мне второй ближе.

Уход в глубину

– Вы читаете книги Делеза, Фуко, но любой философ рассуждает как ученый, то есть рационально. Не сушит ли это живопись? Не мешает ли живописи та мегасознательность, которая отражается в философских трудах?

– Наоборот, философия во многом помогает уйти от того подхода, который я называю «диктантом». Он честный, по-детски правильный, потому что чего мудрить-то – природа и так богата (и без наших изобретений), но я не жалею, что отказался от «школы». Я приобрел свободу языка. Он, может, еще не совсем отточенный, крикливый по краскам, в нем нет улаженности, умиротворенности… Картины-«диктанты» больше нравятся зрителю. Писать «Московский дворик»… Я понимаю: мы все так переживаем, для нас это близко, это как-то по-человечески правильно…

– Что же вас не устраивает в этой симпатичной и правильной человечности восприятия мира? Почему вас все время выносит за буйки?

– А интересная штука – когда читаешь Библию и обсуждаешь ее, тебе часто говорят: «Ну чего ты голову ломаешь, инверсии какие-то там находишь? Она же просто написана, на простом языке, – так и принимай натурально». Но в этой «натуральности» – такая ложь, потому что она вообще исключает человека из мыслительного процесса – взрослого, хорошего.

– Все-таки на вопрос вы не ответили. Чем вас не устраивает человеческое, житейски правильное, не противоречащее христианской норме восприятие мира, которое транслирует тот же Поленов? Уверен, что от его картин ни у кого голова не болит. А у вас то «шахидки» в платках, то жертвоприношение, то двухметровый борщевик. Чем вас привлекает пространство за буйками?

– За буйки – это не вовне, а в глубину уход… Я иногда думаю: ну как же так – все время быть на поверхности? Это же ненормально для человека. Изначально ненормально. Разве он здесь лишь теплокровное животное, которое просто наслаждается жизнью? Человеку надо нырнуть в глубину. Но есть разная глубина. Есть глубина героическая – как у древних греков было: человек что-то захватывал, преодолевал, куда-то летел в крылатых сандалиях. С приходом христианства человечеству открылась другая глубина.

– Христос – не герой?

– В греческом понимании – не герой. Здесь вообще неуместно понятие героизма. Человек, совершая героические, захватнические подвиги, вместе с собой несет в то новое пространство такую порчу, такие язвы… Он колонизирует белое безмолвие своей испорченностью и губит его. Христианство пошло другим путем.

– А Крестовые походы?

– Это история, и история порченых людей. Когда мы говорим о человеке, который идет к Христу, я говорю о моночеловеке. О монахе. О заключенном.

– Заключенном где?

– Просто заключенном. Само это слово, само состояние тебя загоняет в такое стеснение, где ты по-настоящему извлекаешь то, что должно извлечь, – безо всякого мусора, безо всякого геройства. В этой стесненности, в этой заключенности вдруг приобретается совершенно новая искра – не исходящая из своих хотений, желаний, бульканий и восторгов, а именно какое-то первобытное высказывание… рождение первого удара по холсту. Поиск той первичности, того первого слова, которое становится наименованием твоей заключенности. Заключенность выдавливает тебя в это слово.

Неисчерпаемый рудник

– Многие ваши ученики по худучилищу пошли в священники, а не в художники.

– Их время позвало. Я, конечно, как педагог-оратор многое им говорил о жизни, о Библии, но не мой посыл был главный – их время затребовало, а ребята оказались к этому готовы.

– Если говорить о том, что от нас требует время. Есть разные эпохи – был Древний Египет, Древняя Греция, потом наступила эпоха христианского доминирования. Нет ощущения, что в наши дни христианский, пассионарный порыв выдыхается и, оставаясь внутри него, мы копаемся в выбранном руднике, который становится таким же вычерпанным для резервов человеческого развития, как в свое время оказался вычерпанным олимпийский пантеон или культура древних египтян?

– Этот рудник не исчерпать. Проблема только в том, что современный мир копается в нем идеологическим ковшом. Рудник на самом деле неисчерпаем, но подходы к нему, к его эксплуатации в наше время искажены. В этот рудник нужно идти самому, индивидуально, а когда в него массами на работы загоняют, брандспойтами моют золото, – что может получиться? Так не копают. За подлинным богатством, за богатством, в хорошем смысле этого слова, промысловик отправляется один со своим лотком – ищет жилу, намывает, а когда приходят промышленники, начинается просто грабеж и разорение земли.

– Вы несколько лет провели в Киргизии на высокогорной метеостанции. Чему вас научили горы?

– Одиночеству в хорошем смысле. Уединенности.

– Вы как-то сказали, что в горах, на вершине ничего нет. Зачем же туда идти?

– А туда идут обычно ради преодоления – там пустота.

– Как пустота? Красота же неописуемая! Внизу не увидишь такой красоты. Даже на альпийских лугах она уже не такая, как на горной вершине. Стоит только пересечь ту границу, за которой начинаются только камни и снег, как в этой красоте возникает что-то бесчеловечное, но это не пустота, а как раз наоборот – то, что тебя завораживает и привлекает. Может, ты и идешь за ощущением этой бесчеловечной красоты. Вы чувствовали что-то подобное в горах, на склонах?

– Когда ты говоришь о бесчеловечности, это очень точно. Там полная отстраненность. Громыхающая тишина. И звери-то там редко, и в этой тишине понимаешь, что человек все-таки нуждается в социуме. В горах ему неуютно. Те миры, которые там живут, в этой бесчеловечности, они так глубоко дышат, так странно существуют – не нашей суетой… Сама природа к нам настолько никакая! Мы ее очеловечиваем: березки, сосенки, – а она молчит, и это молчание и есть по сути настоящая жизнь. Это вечность вообще.

– Тогда я хочу повторить вопрос – что есть царство божие? Искусство должно что-нибудь проповедовать?

– Нет, не должно.

– А мораль, нравственность?

– Они должны сами родиться в человеке, а не так, как пластырем взяли и прилепили. Они на нем будут держаться, как костюм. Следуя нравственным нормативам, установкам, человек может построить себе бога. Когда он героически что-то добывает, преодолевает, он тоже строит себе бога, и это будет царство, но эту данность он делает себе сам, а когда человек отрицает самого себя, он приходит к себе… к другому самому себе!

– К какому другому себе? Вы опять все запутали!

– Погоди-погоди! Он приходит к Создателю! Человек все равно не сам себя создал. Через покаяние, самоотрешение от той гадкости, испорченности, которая в нем существует, он приведет себя к той первичной искре, которая заложила его как жизнь.

ГОРОД-ЗАГАДКА, ИЛИ 1000 ИСТОРИЙ. БЛОК 2

Бабка Силантьиха

Дед, выросший в деревне Третьяково Тейковского района Ивановской области – ныне нежилой (я имею в виду деревню), обычно рассказывал две истории.

Первая – про книгу «Черная магия», которую прятала у себя на чердаке бабка Силантьиха.

Никто никогда этой книги в глаза не видел, и сама Силантьиха ни разу о ней никому не обмолвилась, но тем сильнее думалось, что книга у нее и старуха помалкивает, а не просто молчит.

Бабка рано овдовела, детей у нее не было, и жила она одна – сводила бородавки надрезанной луковицей, заговаривала грыжу, отшептывала радикулит – все, как обычно такими вот бабками в глубинке и делалось.

Она и читать-то, похоже, не умела, даже букв не знала, а спроси хоть Якурку, хоть дядю Мишу Баранова: «У кого Черная Книга?» – все без сомнения покажут на бревенчатый Силантьихин пятистенок. И можно, конечно, разумно возражать: мол, она же неграмотная, зачем ей книга? – на тебя посмотрят с удивлением и сочувствием, как на дурачка: «Да кто ж ее читает? – такая книга…»

Когда бабка умерла и дом заколотили, мой дед с пацанами – было им по десять-двенадцать лет, еще перед войной, – набравшись смелости, однажды полезли к старухе на чердак, но кроме груды деревянной рухляди, осиных гнезд, прилепившихся к балкам, и рассыпанных листьев засушенной мать-мачехи ничего не нашли.

Ефим Скородумов

Вторая история – про Юшку-разбойника.

Был такой мятежник и анархист, атаман «зеленой армии», дезертир и уголовник, который оставил по себе славу местного Робин Гуда.

Легенда гласит, что, когда в село Аньково прибыл отряд комиссаров продразверстки, посланный затем, чтоб забрать у крестьян зерновые запасы, Ефим Скородумов (впоследствии Юшка) засел на колокольне с ручным пулеметом и в решающий момент полоснул сверху очередью, разогнав коммунистов, а кого-то и пристрелив.

Путь в нормальную жизнь для Юшки был отрезан, и он с десятком таких же, как сам, недовольных режимом подался в леса.

Борьба с большевиками сделала его народным героем. Ему помогали окрестные крестьяне, укрывая его, оповещая об облавах и помогая сбыть «коммунистическое» имущество, награбленное Юшкой.

За три с лишним года банда вконец одичала и деградировала. В пьяной ссоре Юшка был ранен своим же сообщником в ногу и плечо, по поддельным документам его отправили в московский госпиталь, и там-то его сцапали органы ЧК – по доносу предателя. Юшка умер в тюрьме, не дождавшись приговора.

Дед говорил о нем с той же интонацией, как о Ваське Чапаеве – своем тезке-начдиве, который махал шашкой по всему Уралу (такие примеры надолго застревают в памяти у мальчишек).

Еще будучи школьником, дед как-то отправился в лес за орехами и случайно наткнулся на Юшкин схрон-землянку – давно уже заброшенную, обшитую тесом подземную берлогу. Время было позднее, до родной деревни путь лежал неблизкий, и в какое-то мгновение с ревом накинулась затяжная гроза, грозившая белыми царапинами молний. Дед решил заночевать в землянке.

Он был уже не настолько маленьким, чтоб бояться призраков, однако, укладываясь на грубо сколоченные деревянные нары, сделался жертвой взыгравшей фантазии, которая ударила его, как лошадь копытом. Деду взмерещилось, что если он сейчас заснет на этом разбойничьем ложе, то сам проснется Юшкой-разбойником – нечесаным, страшным, с ножом за поясом и пулеметными лентами через плечо, – и родная мать его не узнает, а кинется на грудь с кулаками, и воплями, и горючими слезами: «А где же мой Вася? Что ты с ним сделал? Куда его дел?!»

Дед глаз не сомкнул, а ни свет ни заря унес оттуда ноги, радуясь тому, что легко отделался. Ему было невдомек, что много лет спустя Юшкой-разбойником проснется его внук и сам напишет книгу «Черная магия», которую не нашли у старухи Силантьихи.

История о Шептове

Шептов был болен странной болезнью – неизлечимой, – он не мог любить людей. Разве только в особенные, щемящие моменты, когда другой человек ощутимо страдает, – тогда да, в нем что-то поворачивалось, и он начинал помогать и суетиться, разгребать ситуацию, как завал на дороге. А любовь тут ни при чем. Его бы воля – он бы всех отправил в космос покорять очередную неукротимую планету.

Но он себя мерил. Я с ним общался почти без неудобств – мне было интересно, куда он клонит.

Шептов говорил:

– Преимущество бешеной собаки в том, что если ты ее укусишь, сам станешь бешеным.

Вероятно, за этим скрывался какой-то факт его личной биографии, плохо переваренный.

– А бешенство – сладкое?

– Ты что – как вишня!

И еще была фраза, достойная подчеркивания: «Человек – не конечная цель себя».

Натерпелись все!

Он владел текстильным цехом, в делах был стремительный, капризный и цепкий, с мгновенной озлобленностью вникая в суть проблемы, иногда истеричный. С женщинами мягче, но только потому, что так было проще добиться желаемого.

Неприятный характер.

Вообще удивительно, как при такой мизантропии вокруг Шептова регулярно складывалась самая веселая и разудалая компания!

Ни политика, ни бизнес, ни культура, ни спорт Шептова не трогали, но он во всем участвовал, так как жаждал событий, и если они у него были незначительные, то он их разгонял, как КамАЗ под горку – чуть что и не справишься.

Потом был период, когда я на три года уехал в Питер, а вернувшись, внезапно обрел Шептова вальяжно-сдержанным, непохожим на себя. Он приехал на внушительном подержанном джипе и всю нашу встречу держался как не пафосный, но солидный человек, от водки отказался, разговаривал медленно, толково, обдуманно.

Может быть, женился?

Нет, не женился, но женщина есть – молодая, длинноногая, он это сообщил не чтобы похвастаться, а чтобы я понял – с этим все в порядке.

На вопрос о религии он заметил, что многие из наших общих друзей, спасаясь от алкоголя или прочих немощей, нырнули в православие. Он над ними подтрунивал и не одобрял:

– Ты помнишь Рябова? – Рябов был помесь верзилы и декадента. – На клиросе поет.

– А Ряскин?

– В семинарии.

– Андрей, – говорю, – как же ты успокоился?

– А вот – потрогай.

Шептов оголил мосластое запястье и, сдвигая тарелки, положил передо мной руку на стол – пульс не прощупывался.

Действующий вулкан задохнулся от собственной сажи и пепла.

Эврика!

У входа на автовокзал продавали серые и черные мужские носки. До моего рейса оставалось полчаса, и я отправился в соседний двор. Нет, ничего экстраординарного я не рассчитывал там увидеть.

Мысли входили в меня и выходили. Я совершал их бездумно, как шаги, поворачивая там, где был поворот.

Какие-то детали казались значительными: лиственницы за оградой школы, песочница, футбольное поле без игроков. Бабушка выгуливала собаку на очень длинном поводке, и собака тоже была какая-то чересчур длинная, похожая на четвероногую сардельку.

– Что за порода? – спросил я бабушку.

– Аробаговарх.

И собака исчезла.

Патриотическая

Девушку нельзя называть Коротышкой.

А я назвал.

С тех пор мы целовались во дворике с «лебедями» из автомобильных покрышек и раскрашенными «мухоморами», которые жители дома сделали, наколотив на пеньки железные тазики. Все шло отлично.

Верка работала тренером по йоге в спортивном центре, не любила готовить, слушала какую-то зубодробительную музыку, но умела быть по-своему заботливой и ласковой.

– Как я с тобой связалась, – сказала она мне, – все пошло не так: какие-то казусы. На работу вчера пришла – колготки наизнанку. Кошелек потеряла – везде его ищу, уже в панику бросило, а он завалился на диване между подушками.

– То ли еще будет! – говорю оптимистично, а она сидит в очередной своей асане – собака мордой «пес знает куда».

Потом – хоп! – перевернулась и встала на башку – пяточками вверх.

Я ей объясняю:

– Нельзя смотреть на мир вверх тормашками.

– Иногда можно. – Стекла в позу кобры. – А ты рассуждаешь как старый дед!

– Ну и хорошо.

Иногда мы с ней спорили: «Это я тебя выбрал» – «Нет, я тебя выбрала», – но до серьезных столкновений у нас не доходило, а мелкие ссоры ничего не значили.

Были, разумеется, тревожные звоночки – пришла тут недовольная, потому что на работе ей сделали замечание за непунктуальность (наверняка справедливое), скрутилась в загогулину и требует:

– Поговори со мной. Мне что-то скучно.

– Ты встань нормально – тогда поговорим. Я с загогулиной разговаривать не стану.

– Ну и не надо! – Она нос задрала.

Ну и пусть задирает, пусть хоть небо им проткнет – мне все равно, я в компьютере играю: пиф-паф, ой-ой-ой.

Вдруг слышу:

– Упс. Кажется, я влипла.

Что еще такое?

Оказалось, Верка завязалась в клубок, а развязаться не может – пятки за ушами, а руки под коленками. Хитросплетение, гордиев узел!

Я ее спрашиваю:

– Больше не скучно?

Она шипит:

– Доволен? Лучше помоги!

Попытался я распутать: и туда ей нажимал, и сюда поворачивал, – безрезультатно.

– Как же мне быть… – Верка отчаялась, а я ей тут перца под нос подсунул. Она вдохнула, да как чихнет – вся и раскрутилась!

Сидит, потирает затекшие мышцы.

– Спасибо, – говорит.

Так русская смекалка победила хваленую заморскую йогу.

На один краткий миг.

Неврастеническая

Другую девушку я успокаивал при помощи баранок – нашел такой оригинальный способ нетрадиционной медицины.

У нее, видать, были проблемы с нервами – она могла на ровном месте сломать ситуацию, из простого сделать сложное, надумать, навиноватить себя и других, а в итоге страдать на разные лады. Я даже стал побаиваться, что она привыкнет находиться в депрессии, и потом не отучишь – начнет упиваться, покатится, как по рельсам. Кому это надо? Быть несчастной – опасно для души.

Я ей говорю:

– Ты, Нинка, капризничаешь.

– А что же мне делать? – отвечает с унылым видом.

– Иди съешь баранку – и все пройдет.

Она не поверила, но баранку съела – и все прошло.

С тех пор повелось: чуть что-то не так – обойдемся без пустырника, без походов в кино, без душеспасительных долгоиграющих бесед на тему «Лирические героини внутри меня», а баранкой – щелк, в кулаке ее раздавишь – вот тебе и лекарство! Хоть патентуй. Дешево и вкусно.

И Нинка в порядке.

Я ее на баранки подсадил конкретно, а потом как-то раз в ответственный момент ни одной баранки под рукой не оказалось. Что тут началось! Эх она и закатила – и «ты меня не любишь!», и «я злая, нехорошая», и «колокольчики у меня в душе больше не звенят – я хочу людей радовать, а я их мучаю!».

– Ты котенка не обидишь, – говорю я ей прямо. – Если ты кого и мучаешь, так только себя.

– И тебя, – смотрит.

– А я не мучаюсь, – ответил я так, и как будто баранка в воздухе щелкнула.

У Нинки в голове, видать, тоже что-то переключилось. Она слезы вытерла, обняла меня, прижалась – и поцеловать-то боится! Вот уж до чего!

– Извини, – мол, – меня.

– Да не надо извиняться. Просто не чуди. Погоревала – и хватит. Больные люди никому не нужны.

Эротическая

Вы сами знаете такие пары, в которых один Заяц, а другая – Рыбка. Или Птичка. Или Киса. Терпеть их не могу.

Ленка это знала и поэтому частенько дразнила меня «Зая». Я бунтовал:

– Какой я тебе Зая! Получишь у меня!

Но все равно был Заей.

Бывают девчонки, которым нравится общаться со всякими сдвинутыми, как будто на нормальных людей у них аллергия. Вот и Ленка такая. Мы с ней и спелись, что были заодно.

А потом получилось, что пришлось срочно зарабатывать деньги, и я уехал шабашить на Север – за Полярный круг, в город Кандалакшу: проектировали мост. Сроком на полгода. Ленка тоже бы уехала, но у нее заболела бабушка, и она осталась при ней сиделкой.

Со мной общалась по сотику и скайпу.

Я ревновал ее даже к плюшевому медведю, который сторожил ее сон и покой.

И вот однажды этот сон нарушился!

Ленка проснулась от стыда вся пунцовая. Сначала решила ничего мне не рассказывать, но на следующую ночь кошмар повторился – еще кошмарней, и во вторник, и в среду.

Впервые в жизни Ленка растерялась.

А кошмар был такой – стоит только ей заснуть, является мужик – молодой, чернобородый, борода как проволока, а глаза как уголья: светятся во тьме! – и давай ее… того. А самое худшее, что мужик во сне, а удовольствие – наяву.

Другие бы пользовались – экое счастье, а Ленке неудобно. С лица она спала. И никому не пожалуешься – проблема деликатная.

От греха подальше решила Ленка связывать на ночь ноги, а просыпается – веревки разорваны, дыхание участилось, и такое чувство, как будто поезд через нее пропустили.

Нельзя надолго расставаться с любимыми.

Доказательство Бога

Когда-то я думал, что Бога нет.

Мы с моим другом играли в нарды – доска была роскошная, сработанная на «двойке» (колонии в Талицах) руками человека, у которого в запасе было достаточно времени, чтобы все обдумать и сделать хорошо.

Мы бросали кубики и двигали фишки. С высоты книжной полки взирала Казанская – размером с календарик. Мой друг в тот период приобщился к вере в той степени набожности, которая комична в молодом здоровом парне двадцати восьми лет. Я над ним подтрунивал и беззлобно глумился.

Создалось положение, при котором мой выигрыш казался неизбежным, – фишки товарища безнадежно отстали. Выручить его могло только чудо.

Я разошелся:

– Если ты сейчас выиграешь, значит, Бог есть!

Ничего серьезного, просто на кураже сказанная фраза, но вы не поверите – он начал выкидывать дубль за дублем: четыре – четыре, пять – пять – и в считаные минуты привел свои фишки к финишу.

Мы оба смутились.

Долгое время я эту историю рассказывал в компании как занимательную хохму, любопытный анекдот. Теперь – не могу. Интонация растаяла, как грязный снег.

Потому что нельзя

Света боишься – на свету ты голый, он тебя просвечивает и никуда не свильнешь, тогда как в темноте возможны варианты: слишком много вариантов для разумного человека. Как говорил Фальстаф из трагикомедии Шекспира, «если уж Адам умудрился накосячить в царстве невинности, что говорить обо мне в наше испорченное время».

История – банально – началась с женщины. Ленка изменила, ушла от меня, я остался наедине со своими понтами и дурацкими принципами, которые торчали у меня из головы, как шипы дикобраза, мешая спокойствию и обывательскому умению «радоваться жизни». По обывательским понятиям я жил неграмотно.

Новый Ленкин избранник тоже был чудак, но из другой породы – неспортивный, праздный, привыкший столоваться на всем готовом. Театральный критик! Разве это профессия?

Однажды вечером я его подкараулил и пошел за ним следом. Не знаю для чего. Почему-то было мало его сразу догнать и решить ситуацию.

Он ходил без оглядочки – слишком доверчивый к темноте наших улиц, его не учили, не били в голову железной трубой.

В сентябре темнеет рано.

Следуя за ним, я оказался на территории садоводческого коллектива с дощатыми домиками советской застройки. Он зашел в один из них и, затеплив буржуйку, устроился на диване с раскрытой книгой. Дверь изнутри он задвинул на скобу.

Дачи были безлюдны. Тут и думать нечего – опустить заслонку над дымящей трубой, и критик непременно вылезет наружу. Беды он не ждет – просто выйдет посмотреть, что такое случилось.

Я его выкурю, как лисицу из норы!

…Дым попер в помещение. Он шуганулся, завертел головой, в трусах и рубахе выскочил на улицу, как по нотам разыгрывая тот самый сценарий, который я за него определил, но у этой пьесы не было зрителя – я уже ушел. В глубине ночного сада стучали яблоки.

Цыганская школа

В апреле все будет совершенно не так.

Я так решил, а ничего не решилось.

Наверное, пора уходить с работы, если думаешь, что работаешь не с людьми, а с карикатурами и каждый коллега скорее не человек, а дружеский шарж на самого себя. Он сам превратился или его превратила злая колдунья – у меня нет заботы, и пропал интерес расшелушивать его до заветного корня: там, где начинается любовь и дружба.

Я выключил компьютер и со светлой улыбкой, парящей над землей, словно певчая птица, которой свернет шею любой мордоворот, а она как-то снова прорастает в сердце, козырнул ребятам – мол, увидимся в понедельник.

Михалыч проводил, подняв над головой, как заздравный кубок, бутылку пива.

Весь город пьет от безделья и тоски. Пьющий человек без труда найдет компанию – отрицательные качества легко объединяют, а вот умные люди – каждый сидит в своем собственном колодце. Будет ли умный человек сидеть в колодце?

Конечно, не будет. Он пойдет гулять!

Цыганочки греются в весенних лучах возле памятника Борцам Революции, и я с ними болтаю, хоть никогда их прежде не видел – они редко тут просят. Вскоре выясняется, что у нас с ними много общих знакомых: Томато, Джоник – из табора в Авдотьине.

Одной цыганочке под шестьдесят, она курит сигарету и про табор в Авдотьине рассказывает следующее:

– Я их называю «Поле Чудес» – к ним как ни приедешь, все чудеса какие-то.

– А это хорошо?

– Когда в гостях – хорошо, а если дома – боже упаси! Погадать тебе, не надо? Ты парень хороший, наши тебя знают – тебе Бог уступку сделает! Вот знаешь, говорят, ну наши цыганочки: имя назову, врага назову, – а у тебя врагов нет!

– Ну как это так? А Алеха Симонов? – Я ее обескуражил. – Он мне кишки на кулак обещал намотать. Разве не враг?

Цыганочка смекнула:

– Никогда не говори такие слова! Ай-ай-ай! Вот ты вроде не нахальный, а над бабушкой смеешься, неправду говоришь. А я голодная, я болела все неделю, первый раз сегодня вышла.

– Клянись.

– Клянусь! – И опять заворачивает на свою сторонку. – Все с тобой в порядке, удача тебя любит, ум-красота есть, а чего-то не хватает.

– Денег не хватает.

– Денег? – вздохнула она упавшим голосом, уже понимая, что ничего ей не обломится. – Будут тебе деньги! – Ее вдруг осенило. – Если жадным не будешь, помогать людям будешь, выручать людей будешь – будут тебе деньги!

Дневник наблюдений

Несколько лет я посвятил изучению жизни современных цыган и, наблюдая ее, пришел к выводу, что цыгане постепенно расцыганиваются – не потому, что они больше не лошадники, не кочуют в кибитках и не водят по базарам ручных медведей, а потому, что цивилизация вымывает из них традиционные цыганские ценности и представления о мире.

Они забывают собственные сказки и песни. Молодежь не учится играть на гитарах, а раньше в таборе умел всякий. Зачем уметь играть, когда почти в каждом доме дивиди-проигрыватель и музыка сама приходит в дом, одним нажатием кнопки, без малейших усилий (а усилия нужны – именно они создают культуру, внутренний рост).

Уличное гадание становится невыгодным и отходит в прошлое, вслед за другими цыганскими ремеслами вроде кузнечества или лужения.

Дети учатся в школах, процент грамотных цыган растет, а уровень культуры при этом снижается. Это парадокс, но дикарями их делает именно цивилизация, чужое добро.

Раньше таборный цыган – пусть и не умеющий читать – имел воспитание, цыганскую школу, которую схватывал от своих соплеменников, его образовывал сам порядок жизни, который веками складывался внутри общины, отделяя зерна от плевел, а теперь старые порядки и законы кажутся нелепыми – не успевают за прогрессом, не способны с ним сладить, и на наших глазах традиция испаряется, а без нее, без цыганской школы кто научит ребенка, что правильно, что неправильно, что хорошо, что плохо; кто даст ему иерархию ценностей? Телевизор? Компьютер? Айфон?

Знакомый этнограф-цыгановед говорил, что мы сейчас пишем потенциальную эпитафию их народной культуре и национальному своеобразию, – трудно поспорить, потому что так и есть, но, как часто бывает, замечая соринку в чужом глазу, в своем бревно мы не склонны различать.

Ведь и русские разрусскиваются, теряют себя, свои истоки. Русскую деревню мы уже проморгали. «Она умерла», – сказал священник Виктор Салтыков, настоятель одного из приходов Ивановской области, то есть в наших деревнях по-прежнему живут люди, они сеют и пашут, но они уже сироты, заливающие горечь собственной бесприютности и духовную пустоту известными напитками, – благодать ушла.

Православные истины сейчас воспринимаются скорее ритуально, и почти не остается их подлинных носителей, тех, кто мог бы реально объяснить, что это такое и как работает.

Русское искусство трещит по швам, в нем нет изобретателей – потому что в вакууме изобретать сложно.

А нынешняя цивилизация и есть тот вакуум, который освобождает людей от ответственности за самих себя, лишает их прошлого и лишает их будущего.

Цепочка знания должна быть неразрывной (без сына нет внука), но цепь распадается. Любой ребенок, какой бы одаренный и хорошенький он ни был, уже не будет русским – у него мало шансов им состояться. Он будет расти, но ему негде черпать, негде достать представление о том, что такое «русский». Уж конечно, не из картонного, идеологического патриотизма, который насаждает «Единая Россия».

Русские – другие.

Но русская школа исчезает – так же как и цыганская, французская, испанская, румынская, польская…

Мне кажется, растет неуправляемый человек. Это опасно. И страшно, как катастрофа. Ему предстоит погибать от одиночества и безумия. Поколение чупакабр.

Видимо, я уже достиг того возраста, в котором приятно поругивать молодежь.

Вопросы и ответы

– Кого боятся космические зайцы? – спросил Боброхвост.

– Космических волков? Космических контролеров? – предлагали мы версии, теряясь в догадках.

– Нет! – отрезал он. – Космические зайцы не знают страха!

У матросов нет вопросов

(сочинил Витя Хлебников, ученик школы № 35; записал его папа)

Когда я иду в цирк, у меня всегда хорошее настроение.

А у Петьки еще лучше – это мой братец. Он мне показал, где папа и мама прячут конфеты.

Каждое новое представление мы ждем и гадаем, кого к нам привезут. Если эту статью будет читать директор цирка, я вас очень прошу – привезите жирафов. Я ни разу в жизни не видел жирафов – только в мультфильмах.

Папа мне рассказывал, что язык у жирафа длинный и черный, словно змея. Вот бы посмотреть!

Но приехали не жирафы – в ивановский цирк приехали медведи! Я увидел афишу и забыл про жирафов. Медведь, одетый в полосатую тельняшку, даже подмигивал. Под ним была надпись: «Цирковая полундра».

Петька сказал, что слышал это слово от папы, когда они катались на надувной лодке и пропороли днище еловым сучком. Папа сказал его очень громко. И Петьке, и мне оно очень понравилось.

Мы уселись на места. Заиграл оркестр – свистать всех наверх! Команда корабля вышла на приветствие в полном составе.

Представление началось, корабль отчалил. На нем водились кошки и лошади, жонглеры и акробаты. Когда обезьянка пошла по кругу на ходулях, весь зал захлопал, а один мальчик от удивления высунул язык.

– Ты тоже раньше высовывал, – подначил я Петьку, но тот отмахнулся: не мешай, мол, смотреть.

Гимнастка летала на крылатых качелях. Клоуны Матроскины не давали соскучиться.

В одном из номеров вынесли барабанную установку, и Матроскин устроил настоящий рок-концерт. Мы позабыли, что перед нами клоун, – так круто и прикольно он играл.

Петька решил:

– Буду барабанщиком.

А папа ответил:

– Поживем – увидим.

Потом на тройке, запряженной далматинами, выехал важный лохматый барбос. Шпицы старательно исполняли трюки.

– Вот бы и вы были такие же послушные, – размечтался папа, но в этот момент тот самый барбос выдернул у хозяина связку сарделек и потащил ее в зубах.

– Видишь, не такие уж они и послушные, – сказал я папе, вспомнив о конфетах, которые лежали в серванте.

Папа кивнул. Он не знал, что конфет в серванте уже не осталось.

У нас ладони не успели остыть, когда на арену выбежали лошади. Жокеи-наездники скакали, стоя крутили сальто с лошадиной спины.

Петька передумал:

– Буду наездником!

Папа ему возражать не стал:

– Поживем – увидим.

Потом было так – один артист сделал пирамиду из блестящих металлических цилиндров и влез на нее. Я бы, наверно, и секунды не продержался, а он устоял и доставил всем зрителям большое удовольствие. Нам опять пришлось аплодировать!

И вот – кульминация: отважные ловкие моряки ходили по канату над палубой корабля – от мачты к мачте. И боцман, и кок тоже не удержались и пошли по канату. А у штурвала стоял медведь!

Номер назывался «Морские забавы».

Медведи тоже оказались канатоходцами, причем один медведь, который побольше, выступал без страховки, а который поменьше – выступал со страховкой.

Медведи откланялись.

Петька им хлопал что было сил.

– Будешь дрессировщиком? – поинтересовался папа.

Продолжение следует.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ГОРОД‐ПОДПОЛЬЕ

ЗА ПОЛНОЧЬ В СНЕГ

1

На самом деле эту статью должен был писать Непомнящий, или Моррис, или Соратник, но кого-то уже нет, кто-то занят другими делами, – поэтому я.

Сразу надо оговориться, что, по моим ощущениям, все это было до нашей эры – в ельцинско-юрском периоде, на территории рок-музыки и дымящихся обломков советского государства, среди «родных просторов» и «сельского населения» (эта шутка для посвященных, вы позже поймете).

У меня есть кассета, перезаписанная кем-то у кого-то на жующем магнитофоне, которую я время от времени включаю и радостно слушаю от начала до конца:

Вагончики быстры,

Мы – живые, как искры,

Но живыми нас – не возьмешь.

Это поет Паскаль – или просто Пас, или Димка Кочетов – приволжско-ивановский поэт и музыкант, участник рок-группы «Сельское население» (сокращенно – «СеНа»), чьи последние концерты пришлись на середину девяностых годов.

А Паскаль погиб – утонул в Черной речке, недалеко от Иванова, в девяносто девятом, на одной из вечеринок. Вечеринка представляла собой массовое купание богемы и рокеров на Черной речке в день рождения Пушкина, 6 июня, и должна была означать, что Пушкин жив. Все перепились, полезли купаться и разошлись по домам. Никто не заметил, что один не выплыл.

Второй участник «СеНы» – Рома ВПР – переметнулся в растаманство и сделал успешную сольную карьеру, выбрав стиль регги.

Группы больше нет, остались только старые песни и «комья воспоминаний».

2

Йохан, музыкант:

– В Иванове было несколько панковских тусовок – одни придерживались классической темы: Sex Pistols, Exploited, а другие тяготели к сибирской волне: «Гражданская оборона», «Теплая трасса», «Инструкция по выживанию».

Когда «Теплая трасса» приезжала в Иваново и Шао встретился с Паскалем, Шао сказал: «У нас до Барнаула кассеты „Сельского населения“ дошли – люди заслушивались», а Паскаль говорит: «Мы здесь точно так же „Теплую трассу“ крутили». Им этой известности хватало с лихвой. Они были по-хорошему самодостаточны.

Паскаль приехал в Иваново году в девяносто втором, поступил на РГФ, потом вылетел оттуда, поступил на истфак, но и там тоже недолго проучился. Они с Ромкой Семеновым дружили с детства. Паскаль жил в университетской общаге на Тимирязева, Ромка Семенов еще в школе учился, был в Иванове наездами, но в общем-то «СеНа» была его проектом, он его вел с самого начала.

3

Джон Соколов, гитарист «СеНы»:

– Мы с Ромой оказались на филфаке на одном курсе. Я в тот период вел на радиоканале «Эхо» программу «Сами» – об альтернативной музыке в Иванове. У меня была шикарная возможность в концертной студии «Ивтелерадио» писать на халяву те коллективы, которые я потом давал в эфир. Там мы свели один из альбомов «СеНы» – «За полночь в снег».

– В какой атмосфере проходила запись?

– В прекрасной атмосфере – на «Ивтелерадио» тогда работал бар, на трезвую голову мало кто чего делал. Писали накладками. На половине инструментов играл я, на половине – Соратник. ВПР – на гитаре.

– А откуда пошло название?

– Это какая-то школьная тема – с уроков географии. Понравилось выражение «сельское население» – и все, никаких премудростей. Была еще группа «Родные просторы» – знаешь, откуда название? Конфеты были – «Родные просторы».

– То есть над названием люди не парились?

– Да никто вообще ни над чем не парился – ни над названием, ни над звуком, ни над текстом. А было круто.

4

Другие времена.

В девяносто втором в Энергоинституте провели фестиваль, на который съехалось более тридцати местных коллективов, – ивановский Вудсток. «Там кошмар чего творилось», – вспоминают участники (а на фестивале играли такие несхожие и примечательные деятели, как Александр Сакуров или ныне покойный Александр Непомнящий). Энергия захлестывала – тогда этим жили. Музыка для людей превратилась в образ жизни. Про бабки не думали.

По большому счету это было последнее героическое поколение, страсть которых к действию и напряженному внутреннему поиску в той ситуации зачастую оборачивалась саморазрушением, вырождалась в него, потому что состояться, реализоваться во вменяемых рамках вменяемому человеку было проблематично.

«Если мы катимся в ад, то лучше оказаться в своем, чем в чужом» – такой был посыл, и отсюда – обособленность, принципиальная контркультурность людей того направления. Они сознательно ушли в маргиналы.

«Сумасшедшие дети, песни дивной страны».

5

Георгий Липатов, однополчанин:

– Мое главное впечатление от Паса заключалось в удивлении от того, насколько сильно его интересы были шире культурных горизонтов Иванова того времени. Он интересовался музыкой и литературой, которая была на пике популярности у золотой молодежи в Европе и Америке. Но рос при этом из русской дремучей культуры, которую впитал в Приволжске. ВСЕ корни творчества «Сельского населения» там, и только там! В тамошней алкашне, в приволжском смешном выговоре и случаях с какими-то лубочными дядями-тетями лежала какая-то их глубокая сила. Как у Летова примерно. Только у «СеНы» она была своя. Вспоминаю фото «СеНы», где участникам по шестнадцать лет. На фоне сарая – Пас (в шинели и с прической под Егора Летова), растаман Семенов в берете, а рядом пристал маленький поэт-дадаист (имя я не помню) с запредельно чистым взглядом маньяка. В общем, совершенные инопланетяне на фоне этого волжского сарая. А ведь им приходилось ежедневно общаться с людьми этого тихого поселка.

6

Джон Соколов:

– Паскаль от гопников по морде получал регулярно, ВПР американские флаги любил сжигать. Мы были социально активны. Читали много. Я был на баррикадах. А сейчас никто ничего менять не хочет.

– Как тогда относились к лохматым-хипповатым? Сейчас-то терпимо – за длинные волосы лицо не разобьют.

– Это не терпимость – просто людям стало все равно. Выйдешь голым на улицу – всем все равно, будешь помирать на улице – все равно. Пофигизм, равнодушие. Делайте что хотите – только меня не трогайте. До настоящей терпимости нам еще далеко. Вообще-то, мы теперь к ней даже не стремимся. Потому как путь к терпимости лежит через конфликт и разногласия, а конфликта нет.

Когда я пытался заниматься своего рода продюсированием ивановских рок-групп, то старался выжать профессиональные вещи из людей, которые, в принципе, были настроены на эмоцию, а не на профессиональный подход. Сейчас люди настроены на профессиональный подход, но у них фактически отсутствуют эмоции.

Я тогда был занят в семнадцати проектах. Было, как правило, пять-шесть групп, в которых играли одни и те же люди – причем на разных инструментах, а те, кто сочинял песни, имели право как-нибудь называться. Это было коллективное творчество. Моя задача в «СеНе» была придать их материалу удобоваримую, музыкальную форму.

– Почему вы распались?

– Ромка Семенов стал все больше уходить в сторону регги, а другим музыкантам это было неинтересно, и каждый по сути пошел своей дорогой. А поезд пошел своей. Коллектив продолжается, пока он коллектив, а когда он распадается на отдельных людей с отдельными чаяниями, а тем более на отдельных лидеров… А тогда все были лидеры – перестройка же, правильно? Конец Новой волны, последний всплеск.

7

Йохан:

– Тогда не нужна была гитара Fender Stratocaster – покупалась за три бутылки водки любая гитара, доводилась до ума паяльником и напильником – и был инструмент, человек на нем играл.

Я иногда встречаюсь с молодыми музыкантами – они готовы часами обсуждать достоинства разных гитар, синтезаторов, барабанных установок, – а в то время это было не важно. С барабанами вообще была засада – имелось три комплекта на все Иваново, которые постоянно все таскали друг у друга. Творчество было важнее техники.

У меня первая бас-гитара называлась «Терек». Она была сделана на тбилисской фабрике баянов из куска ДСП. Когда я ее вешал на шею, она меня просто пригибала к земле. У нее был страшный звук, но хотелось играть, хотелось творить, и это было важнее, чем качество звука. Людям приходилось больше вкладывать себя, свою энергию, чтобы это зазвучало.

8

Сидели ребята из «Друзей Будорагина» у кого-то на флэту, отмечали очередной безоглядный праздник, стихийно совпавший с началом «Рок-февраля» (был такой конкурс, который, по правде, всех рокеров напрягал своим формальным подходом и официальными моментами), и кто-то из них брякнул, что группа Ministry на своих концертах всех купивших билеты на пропускном контроле приказала брить наголо, а иначе не пускать: если людям действительно хочется послушать – пусть будут готовы расстаться с волосами, это не такая уж большая жертва.

Ребята решили, что это честный, бескомпромиссный вариант, и в знак солидарности с любой непримиримостью – «ау, где машинка? тащи ее сюда» – обрились сами.

А Ваня Литвиненко, который впоследствии перебрался в Питер и работал с «Ночными снайперами», пошел еще дальше: ему бритой головы показалось мало, и он выпрыгнул в окно, сломал себе ногу. На концерте он играл сидя на полу – нога на вытяжке, полностью в гипсе. А лидер группы во время выступления психанул из‐за чего-то, обиделся на публику, раздолбал гитару на сцене и ушел – андеграунд, да? Парни без него чего-то там доиграли. В результате конкурса – второе место.

А сейчас не то что ногу сломать или шею свернуть – гитару пожалеют!

9

Джон Соколов:

– Деньги в те времена были вопрос несущественный, черт знает где все работали, – как говорится, поколение дворников и сторожей. Но ведь кто-то так и остался сторожем или дворником, а мне пришлось перестраивать мозги, учиться жить по-другому. Я после всех событий был директором всяких-разных бизнес-предприятий, открыл свое дело. Одно из направлений – резные иконы. Наша мастерская – единственная в мире. Еще документальное кино продюсирую: вокруг себя снимаем, о России. Сделали фильм «Русский заповедник» – там батюшка один возродил всю деревню буквально из небытия. У нас тут вообще удивительно плотное, органичное слияние языческой и православной культур. Оно везде чувствуется, Солнцеворот везде лезет. У меня на плече набита Макошь – языческая Праматерь. Паскаль мне нашел в книге Бориса Андреевича Рыбакова ее правильное изображение.

Йохан:

– А у Полиграфа ты видел на ногах Мнимых Понарошек?

Джон:

– Кого?

Йохан:

– У него там наколка – Мнимые Понарошки. Их сложно описать, но когда на них смотришь, понимаешь, что Мнимые Понарошки именно так и выглядят.

10

Георгий Липатов:

– После того как альбом «СеНы» – «За полночь в снег» – коммерчески провалился, из группы ушел в свободное творческое плавание лучший друг ВПР, который решил, что одному ему гораздо лучше.

Разочаровавшись в искусстве и в людях, Пас тихо спокойно жил-поживал, и укачало его на волнах покоя. Думаю, что в результате Паскаль просто перешел в пьяной дреме в мир иной. В прямом смысле захлебнулся водой из реки тихой жизни и сонного покоя. Похоже на песню самого Паса.

Хотя это все мое видение, конечно.

Для меня главное, что Пас подарил нам тогда пример молодежного героя. Немного странного и скорее трагичного, но дающего пример стойкого принятия трагичности жизни и любви к ней.

11

Из стихов Паскаля:

Косноязычность языка, душа – уродина,

Условность слов – моя надломленная молодость.

Удобрим почву, пусть всходит божья водоросль.

И как-то тянет на неведомую родину.

12

Мальчишки. Фантазеры.

Дурь и благородство у них шли одной кассой, существовали на одной волне, и вокруг нарождался удивительно пестрый, интересный мир. Как остров в океане – со своим диким племенем, жаргоном и представлениями о границах допустимого, которые эти парни старались расширить (далеко не всегда разрешенными средствами).

Путь Художника – это путь преступника, который пытается порвать барьеры между Мечтой и Реальностью, Секундой и Вечностью, Внешним и Внутренним.

Внешнее у них было Иваново, тоска, обстоятельства, а внутреннее – град Китеж, Город Золотой – не мечтательно-сентиментальный из песни «Аквариума», а настоящий – из стихов Волохонского. Из этого противоречия родился излом, некая анархия, мятежное вдохновение и торжество на руинах.

По историческим причинам проще было себя погубить, чем отстроить. И были в этом юродстве необъяснимый соблазн, и тщеславие, и тайна, какой-то пик, на который непременно хотелось взобраться – что-то страшное и притягательное, как заглядывание в бездну и хождение по краю пропасти. Или борьба с ветряными мельницами.

У меня из «бумбокса» до сих пор звучит голос:

– Живыми нас – не возьмешь.

СВОЕ «ГУ-ГУ»

Об ивановском поэте и старом пирате Станиславе Кузнецове

Что-то вроде лекции

Мать одного моего друга, узнав, что мы стали издавать в Иванове литературный альманах «Уводьское водохранилище», сказала мне, что знает одного ивановского поэта – Станислава Кузнецова, который раньше жил с ними в одном подъезде, а потом переехал на улицу Велижская. «Возможно, его стоит напечатать», – сказала она.

Я к этой идее отнесся скептически, потому что ее рассказы про Кузнецова носили ярко выраженный анекдотический характер – мол, чудак, горький пьяница, разгильдяй и вертопрах.

Она его называла по-свойски – Стаська.

– Он с моим первым мужем из‐за меня подрался! С третьего этажа на первый катились! – вспоминает она с гордостью.

– А чем он занимается?

– Бутылки собирает.

Печатать «Стаськины» стихи после этого предисловия мне не хотелось, я их заранее списал в утиль и все же решил ознакомиться для забавы. Через несколько дней мама моего друга уже читала мне по мобильнику некоторые из них. В трубке я слышал ее торопливый голос:

В магазин душевной боли

Я заглядывал не раз,

Там изъеденные молью

Вещи радовали глаз.

Старый плащ, костюм неглажен…

Шляпа в древнем тенете.

Я вертелся у трельяжей,

Примеряя вещи те.

В столь изысканном наряде

Я бросал себя в толпу

Всяких скряг, скотов и гадин —

В общем, братьев по Христу.

Я читал им с вдохновеньем,

Что из сердца выгребал,

Только в мертвые каменья

Превращалися хлеба.

Было время серых буден —

Что-то знали, но молчок.

Отворачивались люди

И смеялись в кулачок.

С первой же пробы, с первого удара это была поэзия.

И мало того – помимо качества стихов радовало и то, что в них употреблялось наше местное, полузабытое словечко «тенято», означающее «паутина». И по настроению – все было родное, понятное, близкое. Я заинтересовался и в самом скором времени уже познакомился с Кузнецовым лично.

Дверь мне открыл подкашливающий, хворый дед со всклокоченной бородой, как у дядюшки Ау, – не то и вправду больной, не то полубесноватый, разрушенный, как Помпея, деградировавший старец. Время от времени глаза его вспыхивали орлиной страстью непонятно от чего. Он был вежливый и смущенный и вместе с тем какой-то непокорный – в нем это чувствовалось.

Ютился он в жалкой комнатенке, в обстановке чрезвычайно бедной и запущенной, без привычных уже для сегодняшнего дня составляющих бытового комфорта. Время в каморке как будто замерло в середине восьмидесятых. Самой заметной частью были книги, над старым диваном – портрет Дзержинского, который был повешен не с каким-то смыслом, а «ради интерьера», как украшение, так же как и одинокая ракетка для бадминтона.

Говорил Кузнецов путано, большей частью что-то бормотал себе под нос, не заботясь о собеседнике, часто сбивался, а то вдруг, словно помогая своей речи, перескакивал на стихи, которые он помнил наизусть, и эти новые, услышанные мной строки отнюдь не разочаровали:

Мир недосказанности и иносказанья.

Когда и я войду в твой темный зал,

Откроются границы мирозданья

И бесконечность бросится в глаза.

И будут неожиданные встречи,

И звуки незнакомых голосов,

И, в памяти стараясь уберечь их,

Я буду забывать значенье слов.

Мне показалось, я столкнулся с явлением, мимо которого нельзя пройти. Выяснилось, что Станислав нигде толком не публиковался и к ивановской творческой среде отношения не имеет – живет на обочине, человек-андеграунд. Это тоже было близко.

Я собрал его тексты, какие только мог, – что-то мне передала мама моего друга (стихи были написаны одни ручкой, другие карандашом на вырванных из тетради, распадающихся листках), что-то выудил из диктофонной расшифровки нашей беседы, что-то взял из записной книжки Кузнецова. Основной корпус почерпнул из многостраничной ксерокопии авторского рукописного сборника стихов, переданного мне под обязательство вернуть.

Если по паспорту, получалось следующее:

Станислав Александрович Кузнецов.

Родился в Иванове 8 февраля 1955 года. Окончил заочное диспетчерское отделение Ивановского транспортного техникума. Работал на предприятиях города Иванова грузчиком, дворником, вахтером и т. д. В настоящее время – на пенсии. Печатался в газетах «Рабочий край» и «Ленинец».

А если не по паспорту, стихи Кузнецова откровенно радовали и вдохновляли. Многие сразу выучились наизусть, что часто признак если не большого дарования, то как минимум оригинального:

Жалости просишь

За волчий вой,

В пьяные ночи

О стол головой.

Пишешь ты складно,

Да на воде.

Где тебе рады?

Видно, нигде.

В одной из статей я охарактеризовал Кузнецова так: «Это старый пират, ивановский Верлен, отшельник и пьяница, книгочей и бездельник. В свою поэзию он вложил все лучшее, что в нем было, и то, что в жизни он пустил по ветру, смешал с дерьмом, утопил на дне бутылки. Он талант, но неприкаянный. История Кузнецова – это история человека, который пошатнулся и сам себя спалил, растерял, профукал (возможно, по некой жидконогости натуры), но мира не принял, не поддался ему, не приспособился, – остался в нем торчать, как гнилой желтый зуб в беззубой челюсти».

«Анекдоты» про Кузнецова лишний раз подтверждали его маргинальный, неуправляемый характер – то он в гости к соседям завалился посреди ночи в костюме Адама, с одним крестом на груди, то пьяный на улице прохожим стихи взахлеб читал, то жена ему врезала так, что с ног чуть не сшибла.

«Он Паше, моему сыну, стихи по телефону читал, – вспоминает все та же моя знакомая, – читает-читает, потом говорит: „Можно я поплачу?“ Плачет прямо в трубку, потом опять стихи читает, а Пашка его слушает… Валька к нему от богатого мужа ушла – там любовь была… Он вредный мог быть, злой, но страстный, все со страстью делал… Плохим человеком его не считали».

На одном из немногих поэтических вечеров, в которых Стас участвовал, он читал свое стихотворение «На асфальте холодном и голом…» – про раненого голубя, который бился в судорогах, а «мимо люди брезгливые шли».

«Там в одном месте, – рассказывает Стас, – надо было при чтении махнуть рукой, я махнул и… не удержался – рука потянула, я упал вслед за ней: все лицо себе разбил, кровь по лбу течет, публика в шоке, а у меня из головы все слова сразу вылетели… Я не умею себя на публике вести».

Он и прожил дикарем, ни к чему не привитóй, кроме разве вот искусства. Женился, развелся, сошелся с новой женщиной.

Когда она умерла, Стас стал жить, по его собственному выражению, в одной квартире «вместе с первым мужем своей второй жены». Посвятил ему несколько стихотворений – и поздравительных, и ругательных.

Время от времени нанимался разнорабочим – то дворником, то натурщиком в Художественное училище, то кем-то еще, нигде не мог пристроиться.

Про таких говорят: «легкомысленный человек с тяжелым характером».

Я стал читать его тексты и с удивлением обнаружил среди них смиренно-покаянные («Неизбежность моя, неизбежность…») и бунтарски-вызывающие («Чутки эти люди до паленого…»), дружески-компанейские («Шампиньоны в сметане…») и человеконенавистнические («Я потушу огонь святых костров…»), мистически ужасные («Что видели птицы») и отвлеченно-философские («От этих условностей быта…»), декадентские («Безобразно пить начну…») и возрожденческие («А вдруг по этой улочке…»), прозрачную лирику («Не будь моей тоской…») и неприкрытый эпатаж – вплоть до порнографии («Лирической героине»).

Удивительно, но весь этот букет разнообразных настроений не казался искусственным, притянутым за уши ради развлечения или пробы пера на ту или иную тему. Стихи были внутренне противоречивы, но органичны и цельны. Кузнецов везде сохранял свое лицо, и складывалось ощущение, что именно эта внутренняя противоречивость, неоднозначность, отчасти бессистемность является в нем стержневой чертой, на которую нанизано и все остальное («Мой „да“ и „нет“» – писал о своем сюзерене Ричарде Львиное Сердце Бертран де Борн).

Разберем подробнее.

Кузнецов – человек верующий, но во что он верит? Трудно сказать. Богоискательство у него то и дело превращается в богохульство – прямое (как в стихах «У пламя веры рук не грею») или косвенное («Мне еще так не было х…во, как в преддверье Рождества Христова»). На одной странице мы слышим нецензурную брань в адрес апостолов и Марии Магдалины, на другой – «молитвы челн спешит душою ко Христу».

Столь же двойственное отношение у него и к женщине – с одной стороны, нежная, чистая лирика, с другой – откровенная похабщина и чернуха:

Ты снимешь черные колготки,

Покажешь срамные места,

Мне за тебя – бутылку водки,

Тебе – наличными полста.

Многие его строчки отравлены ядом маргинальщины и эгоизма, но рядом с ними возникают и другие – не менее искренние:

Обнимала меня, целовала, твердила,

Что со мной ей легко, хорошо, по-весеннему было.

Так смотрела в глаза мне своими глазами лесными,

На простые слова отвечала словами простыми.

И о разности лет, обнимая меня, забывала,

И в ладони мои, улыбаясь, лицо зарывала.

Друзья? Ряд стихов посвящен радостным дружеским посиделкам в теплой компании, когда за рюмочкой сердца людей бескорыстно объединяются, но вот наступает и неминуемое похмелье, депрессия, одиночество, тоскливый пейзаж, который отпугивает своей беспросветностью:

Все стало на свои места,

Прошел период аномалий,

Как будто после Рождества

Игрушки с елок поснимали.

Погром на праздничном столе,

Окурок кто-то бросил в студень,

И на моем календаре

Опять черным-черно от буден.

А душа рвется в другое, находя утешение то в любви, то в картинах природы, то устремляясь в прошлое, «где еще сидит на троне синеглазый царь». Душа ищет чистоты и веры, но, захлебываясь в ивановском угаре, нигде не находит.

Кузнецов – как и Северянин, по словам Блока, – «поэт с открытой душой», но вместе с тем нигде вокруг себя он не находит опоры, все под ним проваливается, словно в трясину, «тает на глазах».

Профессор ИвГУ, историк литературы Леонид Таганов в работах, посвященных нашей, краевой литературе, приходит к выводу, что одна из составляющих ивановского мифа заключается в том, что Иваново – это такое гиблое место, «чертово болото», в котором каяться идут в кабак, а не в церковь. В интервью Таганов формулирует: «В ивановской жизни всегда, пожалуй, было ощущение того, что здесь надо ходить со слегой – чтоб не провалиться, – то есть можно пройти, но вокруг много опасных вещей. С другой стороны, я бы не хотел очернять наш город и сводить ивановский миф исключительно к чертову болоту. У нас ведь силен и момент, как я называю, вопрекизма: когда живем наперекор страшным обстоятельствам, вопреки болоту…»[6]

И в Кузнецове это есть! Да, действительно, часто он идет именно без слеги, не разбирая дороги, утратив маяки, но он при этом непотопляемый и, как ванька-встанька, умудряется выбраться из любой ситуации.

Нельзя сказать, что отрицающее начало в нем сильнее или слабее светлого, ищущего, они в нем неразрывны и существуют параллельно, как рельсы для поезда, по которым тот едет: один убери – и поезд рухнет, поэзия развалится.

Да, он эгоист, но эгоист поневоле – он тянется к людям, но ему с ними сложно, он для них непонятный тип, и им некогда с ним разбираться. Мало кто вокруг него разделяет вот эту трогательную устремленность Кузнецова ввысь, к каким-то нетронутым заводям с кувшинками, которые он считает нужным охранять и беречь от людей, а не дарить их людям – раз все равно не поймут и не оценят:

Были друзья по улице,

Были по школе друзья,

Только в друзья по юности

Я никого не взял.

За неименьем не бедствую,

Не пребываю в тоске,

В лодочку сев одноместную,

Тихо плыву по реке.

Пусть даже праведна заповедь,

Что дружбу водой не разлить,

Только кувшинки по заводям

С кем-то не стоит делить.

Собственно, его поэтический талант, как и эти самые «кувшинки по заводям», оказался в Иванове совершенно не у дел, ни к селу ни к городу. Один из деятелей Ивановской писательской организации так отозвался о творчестве Кузнецова: «Все это малоинтересно, разве что в самиздатовском сборнике, среди другого прочего: там вольному воля».

Между тем стихи Кузнецова с удовольствием прочитали и по достоинству отметили такие разные люди, как питерские поэты Андрей Нитченко и Дмитрий Григорьев (оба лауреаты серьезных литературных премий федерального уровня, Григорьев выразился: «Такие люди украшают бытие»), прозаики Евгений Эдин и Катерина Гашева. Вероятно, самый известный из современных писателей Захар Прилепин написал о Кузнецове: «Хороший дед. Говорит и пишет „живыми“ словами, а не ворованными. Молодой. Действительно лучше многих патентованных».

Думаю, что время все расставит по местам. На мой взгляд, Станислав Кузнецов, как никто другой, сумел выразить Иваново как «чертово болото», которое он и воспел, и проклял. Оно его погубило, но вместе с тем подарило дружбу, любовь, вдохновение. В этом смысле Кузнецов для меня один из самых ивановских поэтов. Недаром, когда читаешь подборку его стихов, постоянно наталкиваешься на с детства знакомые каждому ивановцу топонимы: Шудровская палатка, площадь Пушкина, Багаева, улица Маяковского, где Стас когда-то жил, пятый троллейбус, Уводь, воробьевская церковь.

Или вот такое:

Искал я счастье, как чумной,

На круглом глобусе,

А счастье ездило со мной

В одном автобусе.

От нищеты впадал в печаль,

Бесился с жиру ли,

А все его не замечал

За пассажирами.

Я место сзади занимал,

А счастье спереди.

Мы были рядом, кто бы знал,

Почти соседями.

Как ты такое допустил,

Господь всеведущий, —

Я на Ташкентской выходил,

Оно на следующей.

В отдельный цикл можно выделить стихи Кузнецова, связанные с его посещением наркологической лечебницы в Зинове. Оно фигурирует чуть ли не в десятке его стихотворений и становится для поэта таким же знаковым и символически значимым местом, как Болдино для Пушкина или Таруса для Цветаевой:

Болдино, Тарханы, Константиново,

Шахматово, Коктебель и… Зиново.

Ясно, что наркологическая клиника – не дворянская усадьба, но и она его не сломит. Поэт чудесным образом сам подчиняет себе обстоятельства:

Не поэтическое место —

Больничный здешний туалет,

Сидим, как куры на нашестах,

Несем друг другу всякий бред.

Вполне приличные ребята,

Хотя случается – дерьмо.

Кому-то Зиново – клеймо,

Кому – достойные Пенаты.

Да, во многих своих вещах Кузнецов идет от отрицания ситуации, через зло и негатив, анархизм и безобразие. Многие вещи ему открываются в падении – из канавы видней, как ярко и мучительно сияют над нами звезды. Причащение к Высокому идет через низ. Это ли путь? Многие открывали для себя святость в юродстве. Вспомним также традиции русских народных заговоров «на смерть», когда мать пела заболевшему ребенку: «Унесу тебя в лесок, закопаю тебя в ямку», – к таким жутким заклинаниям прибегали в крайних случаях, когда по-хорошему не получается; считалось, что таким образом можно напугать и оттолкнуть смерть.

Мы выходим на тему, которая присутствует в творчестве Кузнецова несколько потаенно, напрямую высовываясь разве что в «Вышла с трамвая на площади Пушкина…» или в созвучных с ними «В каком году, какого дня / Мне в гроб придется лечь…».

Тут мы сталкиваемся с тем, что при фактическом неверии и часто злословии по отношению к христианству Кузнецов все же верит в бессмертие души, и верит настолько, что оно его пугает:

Я представил на мгновенье,

Если даже так случится,

Что я старым околею,

Кто придет ко мне проститься?

Повзрослевшие родные,

Или неродные дети,

Или призраки ночные,

Что блуждают по планете.

Что может быть страшнее? – остаться среди призраков… Кузнецова пугает именно возмездие, возможно поджидающее где-то за углом, как неведомое хищное существо из леса. Его пронзает мистический ужас невоцерковленного человека, и Кузнецов трепещет. Тут-то и выясняется, что жизнь для него не пшик, не пустое «ля-ля-ля», не просто биологически прожитое время, а что-то неизмеримо большее и таинственное. И со смертью она, разумеется, не прервется, не выбежит, как пузырьки из бутылки шампанского, а аукнется, откликнется, и там, по ту сторону, неизбежно будет отголосок того, что было с нами здесь, и душа после смерти отразит все то, что с ней случилось до смерти, на ней это скажется.

Вопреки всему очевидному и понятному, Кузнецов искренно верит в нетленность души и какой-то окончательный разбор полетов, и именно в эти минуты в сердце его закрадывается страх – а вдруг и там «не кончатся мытарства за беспечность жизни на земле»? А вдруг он останется с «ночными призраками»? Достоин ли он Царствия Небесного или его душа после всего, что с ней было, будет вынуждена «принять за счастье пустоту», как он пишет в одном из своих стихотворений. Спасется ли она?

Он ищет ответа, но не молится, не заискивает и Библию не открывает. Культура православия, как и большинству советских людей его поколения, ему не привита, неофитом он не стал, да и, честно говоря, вряд ли ощущает фигуру Христа как нечто спасительное. Думаю, что он боится света, боится быть добрым, честным, хорошим.

Проще надеть на себя маску юродивого, глумливого шута, залить глаза алкоголем и напиваться до бесчувствия.

Дьявол в нем силен, и часто Кузнецов черпает энергию из разрушения. Его голос обретает силу из темных источников, оживает на грани. Недаром в его поэзии всплывают имена французских проклятых поэтов – Верлена, Рембо. Вот одно из поздних стихотворений Кузнецова, под которым охотно подписался бы сам Франсуа Вийон:

Ягодицами на клавиши,

Мордою в торшер.

Смоешь все и, вновь загадивши,

Побежишь куда, ма шер?

У меня во рту чеснок еще,

Целоваться не могу,

В этом стаде, в этом стойлище

Я пропел свое «гу-гу».

Однако в этом «гу-гу», при всей его маргинальности и кошмарной отчужденности от русла нормальной жизни, нет ничего постыдного: какие были обстоятельства – такие и стихи. В каком-то смысле и Мандельштам тоже сказал свое «гу-гу», и Цветаева, и Летов, и Велимир Хлебников.

«Я Хлебникова уважаю уже только за то, что не понимаю в нем ничего!»[7] – говорит Кузнецов, он не чужд парадоксам, хотя в поэзии предпочитает классические формы, привычную мелодику и ясный смысл: «Люблю, чтоб в стихах все доходчиво было – вот как у Есенина»[8].

На Древе Поэзии он действительно продолжает есенинскую традицию, на ветвях эволюции занимает место за Николаем Рубцовым и Глебом Горбовским. К ним еще примешивается «дьявольщинка» Блока. Наверно, не ошибусь, если назову и Венедикта Ерофеева, который хоть и прозаик, а все же «Москва – Петушки» называется поэмой.

Как и все эти авторы, Кузнецов не боится говорить и писать исключительно о себе. Он чуток к приметам времени, легко их воспринимает и передает настроения, витающие в воздухе, но городской пейзаж, подробности быта, «энциклопедия русской жизни» или зарисовки природы – все это для него глубоко вторично, в первую очередь потому что материально. Главное для него – мир человеческой души, ее сомнения, переживания и страдания, внутренний космос.

Лирический герой, тесно связанный с автором, – «интеллигентный пропойца», чья молодость пришлась на распущенный и затхлый, лицемерный и оболванивающий поздний СССР эпохи застоя. Перед нами любимый в русской литературе образ лишнего человека, который запутался в собственных поступках, не вписался в поворот и живет на обочине – у разбитого корыта, так и не заняв мало-мальски внятного общественного положения, наплевав на него. В нем уживаются разные крайности – бессребреник и побирушка, матерщинник и инок, окаянная голова и «беспомощный Пьеро», ранимая душа и скабрезный волокита, поэт и брехун, гордец и соглашатель.

Он живет в советском провинциальном городе (а Кузнецов – выразитель прежде всего городской провинциальной среды), и условия жизни ему не нравятся, однако сопротивление его пассивно. Он не приспособляется, но в то же время и ни с чем не борется, плывет по течению, ему то лучше, то хуже.

В одном из стихотворений он описывает случай, реально произошедший с ним в общественной бане в советские времена:

Будучи опухшим и опальным,

Я осипшим голосом орал:

«Да пошли вы с вашим генеральным!

Тоже мне нашелся генерал!»

А потом ломали ноги, руки,

Превращая в «ласточку» меня.

Я лежал и думал – есть же суки

И у нас, под звездами Кремля.

В Советском Союзе за такую крамолу можно было серьезно поплатиться. Люди осторожничали и на подобные темы – насчет «генерального» – предпочитали шептаться у себя на кухне.

Но Кузнецов не диссидент (он плоть от плоти советского времени и советской культуры), не борец с режимом, не пламенный заступник общечеловеческих ценностей в социалистическом государстве.

Его анархизм носит не идейный, а стихийный, природный характер.

Думаю, политика Кузнецова мало интересовала, и протест был спонтанный, бытовой, домашний, лишенный каких-либо идеологических соображений.

По большому счету кто нами правит, Кузнецову до лампочки – он класть на все хотел!

И в этом он герой. Это его тактика и форма защиты (задолго до Науменко, Мамонова, Летова и прочих подвижников русского рока).

Если верить стихам (а чему еще верить?), Кузнецов часто закрывается от мира, чтобы мир не пробудил в нем лучшие чувства («Не надо, дождь, ко мне в окно стучать»). Ощущение красоты и волшебности бытия для него становится настолько интимным, болезненным и драматичным переживанием, что проще затоптать любые воспоминания об этой красоте. Поэтому «портрет Прекрасной Дамы // уберите со стола», – пишет Кузнецов, вторя русской поговорке: «Не пей из колодца – пригодится плюнуть».

Потеряв привычную браваду изгойства, маргинального отщепенства, он боится почувствовать себя беззащитным, вытащенным из панциря на съедение хищникам.

Вообще поразительно, как при таком раскладе у него появились столь нежные, мягкие, прочувствованные вещи, как «Глубину одной реки…», «Море – небо, звезды – маяки…», «Не печалься, девочка, не стоит…», «Устроиться расклейщиком афиш…», и так далее и так далее – у Кузнецова их много! Сколько в них отзывчивости, душевной ласки, влюбленной наивности и чувства благодарности жизни, женщине, радостному дню:

Без ружья и корзины,

Без сетей и силков,

В мир сосны и осины

На добычу стихов

Я иду по июлю,

Запах леса душист,

На цикадных свистулях

Затевается свист.

Клевер в поле сиренев,

Бел ромашек снежок,

Голубым испареньем

Дышит свежий стожок.

Разноцветным платочком

Лето машет мне вслед,

Неродившимся строчкам

Время выйти на свет.

Но тьма затягивает. Дьявол, давший силы, потихоньку начинает их отбирать (за все надо платить), и в поздних стихах все больше сальностей, цинизма, пренебрежения. Возмездие близится. Наплевательское отношение к себе и к жизни даром не проходит.

Последние годы Кузнецов – один на один с угрозой потерять себя и деградировать окончательно. Он ходит по краю, и надо признать, когда-то этот «край» дарил ему вдохновение, но силы на исходе. В записной книжке читаем запись: «Я Кощей, но не бессмертный, я давно подох».

И тут же рядом – набросок стихотворения:

Я рифмовал когда-то. Право слово —

О том не стыдно будет вспомянуть.

Подох поэт, и все же не х…во

Хоть что-нибудь [9].

Средь бела дня ему мерещатся покойники.

– У тебя не бывает, – спрашивает он меня, – что идешь по улице, а навстречу люди идут, которые уже умерли. У меня – бывает, отца часто вижу.

– Что ж вы все о смерти да о смерти?

– Я с семнадцати лет помираю – никак не помру, – ухмыляется Стас.

Я его прошу рассказать про прожитую жизнь – где вырос, какое получил образование.

– Какое, к чертовой матери, образование – я уж и не помню ничего… «распалась связь времен». – И продолжает бормотать: – Крещеный во младенчестве – в Белом храме, там и венчался… В школе учился… Фехтование, шахматы, легкая атлетика… Вот чем увлекался, книжки читал… Я даже в детстве хулиганом не был, я домашний ребенок – и в детский сад не ходил.

– А потом?

– Потом?.. Сука я, а не матрос! – восклицает он, якобы раскаявшись, но в интонации звучит гордость именно за то, что как раз и «не матрос»: не буду я матросом! назло, поперек!

Пиратские дрожжи!

– Бери, – протягивает он мне записную книжку. – Вернешь, когда помру. Хотя это все безграмотность.

– Зачем же пишете, если считаете безграмотностью? – коварно спрашиваю я, и он так же коварно-уклончиво отвечает:

– Есть потребность… Тут все о вине, да о женщинах, да о себе… да опять о себе… Вот Зиново воспел, да. А что же воспевать, если такой узкий жизненный кругозор был? Я тринадцать раз в наркологии лежал. Последний раз выписался – не помню: то ли выписали меня, то ли выгнали, то ли я от них сбежал. Меня жареный петух в жопу клюнул, – смеется Кузнецов. А может, не смеется – у него непонятно, все перепутано.

Но я в него верю.

Талант ведет к спасению души.

При взгляде на Кузнецова, его образ жизни, проблемы со здоровьем и неприглядность биографии эти слова могут показаться насмешкой, но у Бога он спасен, во всяком случае заслуживает спасения нисколько не меньше, чем многие успешные, внешне благопристойные и благополучные люди.

Кузнецов самобытен и, как ни странно, гармоничен, несмотря на весь свой внутренний раздрай. Его своенравная и вместе с тем безвольная натура не позволила сделаться ему обывателем, потащила за рамки, на кривую дорожку – на путь алкоголизма, нищеты и юродства, но в этом чаду, когда все чувства максимально обострены, ему, как дряхлеющему, выживающему из ума Верлену, открываются горизонты, он видит рай – как вспышку, как молнию, как некое озарение – и извлекает слова, в которых земной и небесный мир неожиданно смыкаются, обнаруживая неразрывную связь и взаимотяготение.

Некоторые стихи Кузнецова обидно заканчиваются неясным бредом, другие кажутся банальными и скучными («Мель наития», – писала Цветаева, она и у Пушкина ее находила), но вопреки всему рядом с этими «мелями» существуют строчки, которые не выдумаешь, не позаимствуешь, их происхождение – от искры божьей.

Впрочем, и перехваливать его не стоит.

Я не хочу утверждать, что Станислав Кузнецов – какой-нибудь уникум или прозеванный гений высшей марки (в нем есть вторичность и однообразие интонации), но читать его стоит. Талант в нем раздерганный, не прибранный к рукам и не слишком образованный, но природный и упрямый в своих добродетелях и пороках. Очень русский и – повторюсь – очень ивановский: здесь, у нас родился, учился, женился и всю жизнь прожил, никуда не выезжая, как будто, кроме Иванова, и ехать-то некуда.

На фоне того унылого болота, которое представляют собой наши современные ивановские писатели, фигура Кузнецова заметно выделяется – не Эльбрус, не Эверест, но тоже вершинка, с которой нестыдно смотреть на мир – пусть она и тонет, и с треском проваливается, как болотная кочка.

Кузнецов бедствует, у него эпилепсия, за него боишься, что каждый его день может стать последним. Кто-то может возразить, мол, он сам виноват и сам докатился, мог бы позаботиться об ухоженной старости…

Объяснять не буду.

В заключение привожу фрагменты интервью, которое я взял у Станислава Кузнецова в мае 2014 года.

Кузнецов говорил:

– Я уже не знаю, где нахожусь, там, – показывает пальцем вверх, – или там, – показывает пальцем вниз. – Наверное, здесь, – саркастично щелкает по горлу известным жестом. – Стихи – неотъемлемая часть меня. Когда я слагаю, я трезвею.

– А как вы пишете?

– Когда пишу, не знаю, кто водит моей рукой. Бес, по-моему. Жалко.

– «Жалко» – что?

– Не скажу, «пьяный был – не помню».

– А дьявол существует?

– Вы мне задавали такой же вопрос про Бога. На эти темы человек не то что не может – не имеет права говорить. А по поводу веры я даже думаю: человек лишен фантазии. Стало быть, все, что он мог выдумать, – это есть на самом деле; это не его воображение, это – ЕСТЬ. Я не то хочу сказать, что мысль материальна, это другой вопрос; я о том, что ни Бога, ни Дьявола мы бы не выдумали, если бы их не было.

– Вам почти шестьдесят. Что было главное в жизни?

– Не знаю. Сказать «ничего» – солгу. Сказать «дети, что-то еще» – опять солгу. Ну наверное, «я», само ощущение жизни, того, что я живу, но и оно проходит, начинает надоедать… И опять лукавлю!

– А чему жизнь научила?

– Тому, что лучше бы я не родился. Зачем я жил-то? Смысла я не вижу. Ну если попроще – in vino veritas.

«ВСЕМ НУЖНА ТОЛЬКО УЗНАВАЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА»

У Алексея Агапова есть рассказ «Пиздуреченск».

О том, как трудно не быть говном.

И легко быть богом.

Преодолевая «сорокинщину» и оскудевшие заводи постмодернизма, Агапов выруливает на свой – несуразный и четкий – путь в литературе. Его хладнокровная, тяготеющая то к абсурду, то к сатире проза по-своему сентиментальна и находит удовольствие в выписывании предметов и явлений гротескно-будничных: сколько спичек в коробке, почем новый унитаз; кошка валяется – «Пойду-ка я посмотрю: а чего она валяется?».

Под маской обыденности читается второй план.

Мудрецы Пиздуреченска хранят покой, как бочку с порохом.

– У тебя есть рассказ «Нохчи борз» – «Чеченский волк». Как ты вышел на эту тему? Живешь в Иванове, в Чечне не был никогда…

– У меня задумка была более глобальная – написать романище не о Чечне, а вообще о терроризме. Замысел был технически сложный, я его не осилил, а эпизод остался. Не знаю, почему он меня заинтересовал. Что иногда может заинтересовать человека? Шел, увидел – на дороге что-то лежит. Взял, поднял – ой, интересно.

– Но ты же в Иванове не видел чеченских боевиков – они у тебя на дороге не валялись. Что заставило придумывать роман о терроризме?

– Мои тогдашние увлечения и чтение, Хасан ибн Саббах, ассасины с тамплиерами, которые тогда вдруг стали популярны, и, видимо, это меня и остудило в написании романа, а чеченцы остались, потому что одно время в новостях только их и показывали. Что ни глянь по телевизору – кого-нибудь поймали, кого-то ликвидировали в связи с оказанным сопротивлением. Все это сбилось в голове в сюжет. Сюжеты очень странно рождаются: видишь дверную ручку – у тебя сюжет, прослушал новость – у тебя сюжет.

– Ты ходишь в «пятую» баню на Парижской коммуне и часто про нее рассказываешь, как будто это самое интересное место в Иванове. Что значит эта баня в твоей жизни?

– Баня – это баня! – произносит Агапов с гордостью. – Там помыться можно.

– Ты черпаешь оттуда сюжеты, персонажей?

– Раньше, когда я там никого не знал (сейчас-то мы почти все знакомые стали, потому что все ходят в один и тот же день и примерно в одно и то же время), я частенько в бане писáл. Очень удобно: после парилочки выйдешь, мысли посвежее становятся, в тетрадочку их записываешь… Интересными бывают рассказы у мужиков, которые больше меня видели, больше знают. Мышление у них другое даже в мелочах. Они город делят не по остановкам или торговым центрам, а по фабрикам и заводам – «это случилось на Балашовке», «это на Автокранах». Но их рассказы я за пределы бани не выношу – в том смысле, что не стану переносить их на бумагу. Твой рассказ должен быть только твоим, чтобы никто не написал его, кроме тебя. Поэтому, наверное, даже в общественной бане писатель остается один на один с собой.

– Из современных авторов ты кого-нибудь читаешь?

– Последнее удивление было от «Элементарных частиц» Уэльбека. Это сложное, муторное чтиво, но, несмотря ни на что, читаешь до конца. Мне в последнее время вообще разонравилась художественная литература – предпочитаю техническую: справочники, учебники, например по биологии.

– Почему справочники тебе интереснее, чем, допустим, Прилепин или Терехов?

– У писателей сейчас нельзя выделить истину ни у кого – одно словоблудие. А в учебнике можно посмотреть – вот это так, потому что это так. Все тебе рассказано. Там сюжет интереснее.

– Какие авторы на тебя повлияли?

– Древнегреческие комедии, Аристофан, Плавт, Апулей. В молодости меня очень Хармс забавлял, Платонов завораживает, видимо, нестандартностью своего языкового мышления.

– Наш общий друг Юрий Лунин сказал, что тебе «надо выкинуть из головы Сорокина».

– Выкинул! У меня было увлечение Сорокиным. Он прекрасный стилист, но как писатель… Сорокин придумал свой метод в семьдесят восьмом году, и с тех пор, чего бы ни написал, он везде одинаков: как бы ни изгалялся, у него получается одно и то же.

– А твой подход к литературе менялся?

– Раньше просто весело было писать, хотя меня и упрекали за то, что в моих рассказах постоянно кто-нибудь кого-то убивает, или уже убили, или убили и съели, или не съели, но собираются. Это было давно, – произносит с гордостью. – Наверно, меня интересовала смерть – такое явление вроде однозначное, но всегда разное. А в последнее время меня больше стало занимать – а как существует жизнь в связи с тем, что есть смерть. Смотришь по сторонам и не понимаешь… Творчество – от ощущения общего отсутствия смысла: может, он и есть?

– Почему в твоих рассказах столько негатива?

– Я не считаю, что это негатив. Просто есть в жизни стороны, о которых люди предпочитают умалчивать, им неприятно о них думать или говорить, но тем не менее они существуют объективно, как закон сохранения энергии или законы Ньютона. Кому-то интересно их изучать, кому-то нет. Тут личный опыт во многом накладывается, внутренняя морфология нервной системы!

– Нет ощущения, что сейчас молодежь сдается раньше, чем старики? То есть наши ровесники после тридцати практически все начинают в творческом плане буксовать, а то и вовсе сходят с дистанции, а люди прежней закалки пишут и пишут как ни в чем не бывало.

– Им было проще состояться, у них был стимул. Как ни крути, человек начинает писать, чтобы выделиться от остальных, а сейчас каждый, кто хоть что-то написал, может почувствовать себя писателем – ему все равно кто-то лайки поставит. Критерии оценки исчезли. Всем нужна только узнаваемая литература – нового не надо, никто не хочет думать.

– Как ты отличаешь хороший рассказ от плохого?

– Я не всегда могу отличить.

– Кого бы ты выделил из числа ивановских поэтов и прозаиков?

– У Ломоскова забавные, веселые стихи – с виду незатейливые, а приятно почитать. Напоминают Вадима Степанцова. Кузнецов мне понравился – видно, что человека прет, когда он пишет, ему нравится то, что он делает, а вымучивание из себя пустопорожних смыслов, которым занимается большинство писателей, – зачем оно нужно? От рассказа, от литературы ждешь того, чтобы они хоть как-то выступили за пределы самих себя, вызывали эмоцию большую, чем их содержание.

– Многие твои тексты замешены на приеме литературной провокации, чаще всего связанной с какой-нибудь «чернухой». Зачем тебе это?

– В любом тексте должна быть провокация – хоть малая, хоть большая. Это не связано конкретно с чернушным или мрачным направлением литературы. Даже в «Тимуре и его команде» такое чувствуется – призыв выхватить себя из обыденной жизни и заняться чем-то другим, протест против мещанства, но я вырос больше на зарубежных авторах, и мне нравится писать резче. Я люблю, чтоб сразу в лоб. А то по-другому сейчас и не заметят никакую провокацию. С другой стороны, одна из самых частых претензий ко мне со стороны читавших была: «слишком обыкновенно». Мои герои не совершают каких-либо преодолений, вообще чего-то особенного. Это тоже своего рода провокация. Мы все живем совершенно обычной жизнью, делаем машинальные движения, жесты, чистим зубы, ходим в туалет, – это составляет наше существование. Логичнее было бы, прежде чем заниматься генной инженерией, разобраться с тем, что мы имеем.

– У тебя дочь недавно родилась. Это тебя как-нибудь изменило?

– А как это может меня изменить? Внутренне человек всегда остается собой – в нем происходят постоянные изменения.

– Ты бы хотел, чтобы она выросла знаменитой писательницей?

– Нет, а зачем? Когда она вырастет, сама будет думать, что ей нравится.

– А что ей нравится?

– Сейчас ей нравится петь после еды, – произносит с гордостью.

ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА

Город – стихия Максимычева.

Андрей Федоров

Живопись, как и музыка, способна завлечь нас куда ногами не дойдешь.

Творчество Николая Максимычева – это путешествие в мир житейски-узнаваемый и в то же время странный, хаотично-раздерганный, лихорадочный и прекрасный, вызывающий удивление.

Он и сам по себе был натурой неоднозначной, противоречивой, своеобычной – в этой характеристике сходятся почти все знавшие его люди.

В феврале 2013 года в Доме художника открылась персональная выставка его работ. Посмертная.

Когда человек умирает, он становится другим. Все, что мы помним о нем, – это камни, развалины, из которых каждый складывает и хранит собственный образ исчезнувшего лица.

1

Интернет-блогер kaisy (запись 2006 года):

«Вчера побывала на выставке ивановских художников, которую организовала наша фирма. Работа номер 2, Николая Максимычева. Шикарная большая картина с видом старого городского кладбища: на заднем плане очертания кладбищенской церкви и какого-то дома, на переднем – очертания памятников и оград, и вроде даже пара человеческих фигур. И все это великолепие в желто-коричнево-красноватых осенних тонах! Я была в восторге… Работы номер 3 и 4 Николая Максимычева – „Ночь в Богородском“ и „Автопортрет“. От них мне захотелось петь: I’m going slightly mad… It finely happened. O, ye… (Я иду слегка сумасшедшая… Клево, что это случилось! О, е))».

2

Разве это Иваново?

Город пошел юзом. Он сам не свой, в него что-то нахлынуло.

Но это он и есть – перепутать невозможно: вот спуск на Жарова, вот Воробьевская церковь, вот бурылинский музей, скорее похожий на старинный шотландский замок с привидениями. Долговязая клякса идет с клюкой. Палитра – нервная, мазки – колючие.

С безрассудством художника Максимычев нащупывает обычно скрытую сторону вещей, подводную область. Рука Маргариты гладит мерцающего Кота Бегемота.

А художник – на пороге (или, скорее, в преддверье), и одна половина убедительно говорит: «Пора убираться», а другая – «Зачем?».

И добавляет: «Куда?», пожимая плечами.

Пейзажи – яркие, мельтешащие, брызжущие, как будто охваченные единым порывом, но при этом в картинах совершенно нет воздуха. Даже летучие струи фонтана перед Дворцом искусств кажутся наплывами пещерного сталактита. Свобода и статика, наваждение и явь, кошмар и эйфория до того переплетены, что не знаешь, как описывать. Но тебе это нравится, такое смещение тебе ПО ДУШЕ.

Морок странной красоты, изменивший природу, легко уживается с деталями повседневности – светофором, качелями, фонарем на мосту, уличным кафе, пешеходным переходом.

Кто-то из коллег удачно сравнил живопись Максимычева с электросваркой – в ней действительно есть сверкающее, изжигающее начало. Художник берется, казалось бы, за самые мирные, прогулочные и безоблачные мотивы (парк, городская площадь, весенний день), но свежести в них нет, как нет и уюта, ренуаровской легкости.

Такое ощущение, что сам автор хочет все исчеркать – вернее, не хочет, а так получается, так карта легла, такой сумбур на душе.

Привычная реальность проваливается и тонет, однако Максимычев не декадент, не мистик. Скорее он бежит от художественного осознания своей «ненормальности» в сторону скородельных пленэров, но в лучших работах художник проговаривается.

На автопортрете он изобразил себя с заломленными руками и пустым, отсутствующим взглядом зомби. Пространство картины насквозь пронизано лучистыми «демонами». Сам взмах руки выражает одновременно и силу, и беспомощность. Со всех сторон наползает черный цвет.

Невольно вспоминается гоголевский «Вий»: «Панночка смотрела закрытыми глазами».

3

Александр Климохин, художник:

– Максимычев был оригинальный тип. Я не могу его стройный портрет сложить. Его интересовали необычные ситуации – очутиться в чужом городе, пойти в ближайший клуб, сказать: «Я художник, вам чего-нибудь не нужно?» – «Давай, художник, – молодец, что приехал!» Неделю там пожил, неделю здесь… Шабашки, халтуры – по колхозам, совхозам, такая жизнь – растрепанная, романтичная, не слишком обязывающая. Жене непросто было. Он свободу любил.

– Были у него в живописи ориентиры из признанных мастеров?

– Вряд ли. Я не помню, чтоб у него даже книги или альбомы по искусству стояли, он их и не смотрел никогда. Без них подпитывался. У него в голове было что-то свое – необъяснимое; он сам не понимал.

– Что в его творчестве для вас является наиболее ценным?

– Экспрессия, неудержимость. Лучший период у него был в восьмидесятых–девяностых. Но были паузы – по известной болезни, кувыркания всякие: лет на пять, к примеру.

4

Дело не в алкоголе, не только в нем.

Дело в том, что человеку негде развернуться.

Навязчивый образ в его картинах – уродливо обрезанные городские тополя, буйно заросшие шквалом новых побегов, которые упрямо тянутся вкривь и вкось, вопреки всем заботам обкорнать их как надо. Какие-то монстры, а не деревья. Но оттого и интересно на них смотреть.

У Максимычева случались черные периоды, когда он полностью разрушал себя. С его стороны это каждый раз было микросамоубийство, но организм от природы был выносливый – художник очухивался и наверстывал снова. Работоспособность у него была бешеная.

Свою манеру он нашел довольно рано, приемы наработал и дальше на них ехал, как Емеля на печи, – получится, не получится, по русской поговорке – куда кривая вывезет.

В Рембрандты не метил, делал, что умел и что было ему близко. Лень? Незадачливость?

У Максимычева нет сюжетов с глубокими философскими подтекстами, но в основе своей они не такие односложные и прямолинейные, какими кажутся на первый взгляд. В них есть накал, неподдельная пульсация, какой-то сдвиг, будоражащий сознание, возможно бессмысленный, как буря в стакане (и поэтому болезненный), но эффектный и искренний.

Он правда хотел заглянуть за горизонт, и если картина ему удавалась, то стенки стакана лопались, как стены тюрьмы, и автор парил над нашими головами. И своей собственной.

5

Елена Белянина, искусствовед (из статьи «Живописец Николай Максимычев»):

«Визуальный мир в исполнении Максимычева редко остается гармоничным; для него характерно конфликтное, метафорическое, а порой и фантасмагорическое восприятие окружающего…

Портреты, созданные художником, выразительны, экспрессивны, но немногочисленны. Хотя начинал Николай Максимычев именно как портретист, окончив Ивановское художественное училище с дипломной работой „Валяй, ваяй!“, групповым портретом сплавщиков…

Особое место в творчестве Максимычева занимает жанр ню, хотя завершенных картин с обнаженной натурой у художника немного… В отдельных эскизах Максимычев доводит женский образ до ведьмовского, инфернального. Подчеркивая линии распущенных волос, усиливая мрачное звучание фона, художник смещает смысловые акценты; мистическое начало начинает доминировать над соблазнительностью, а натурщица превращается в обнаженную Маргариту».

6

Валерий Бахарев, художник:

– Я познакомился с Максимычевым в семьдесят третьем году. Выхожу из училища – он меня встречает, а волосы у него черные, с синим отливом, почти фиолетовые – откуда такой взялся? Пьяный-препьяный, и спрашивает меня: «Ты из училища?» – «Ну да», – говорю, а я был молодой, и он, видимо, решил, что я один из студентов. «А ты знаешь, кто с тобой сейчас говорит? Я первый авангардист в этом городе! Больше никого нет! Один я! Дай мне три рубля». А тогда бутылка водки стоила 2,86.

Потом мы с ним встретились, уже познакомились, я ему напомнил про нашу встречу. Он: «Нет, не помню – не было такого!»

Но он был художник… Черный цвет его испортил. Любовь к черному была в нем как природный изъян – не позволила раскрыться, перейти на новый уровень. Ему говорили: «Замени ты хоть на синий, ну или желтый», – а он не мог, упрямый был очень – ему хоть кол на голове теши.

И ему всегда было важно всучить – даже не продать, а именно всучить, – чтобы были деньги.

Потом мы с ним вместе в Германию поехали с группой художников, и из всей нашей группы этюдники с собой взяли только он и я, остальные просто отдыхать поехали. Я там пять картин нарисовал, и он пять картин нарисовал, но ему продать обязательно надо было, и он бегал, предлагал в комиссионки, куда угодно, по каким-то магазинам, а языка не знает: ни немецкого, ни английского, – все на пальцах объяснял, как-то выкручивался.

Он иногда косил под простачка, а так-то на деле практичный был, хитрый. Я его спрашиваю: «Зачем тебе деньги?» А у него дочка на скрипке играть училась, и он ей из Германии смычок хотел привезти – тоже бегал, искал, где купить, достать, и опять все на пальцах.

Ему кто-то посоветовал: чтобы картины лучше продавались, надо их якобы интересней подписывать, с претензией на значительность – не убогую закорючку в углу поставить, а размашисто, остро: Николя Максимычев – латинскими буквами. На следующий день я прихожу, а у него на всех холстах – Николя Максимычев.

Жена его держала, не давала спиться… И, может, поэтому и был черный цвет, что он время таким видел, так его отражал.

Художественного образования ему не хватало. Он не мог высказать все, что у него было, что у него болело, – малевал что-то, выплескивал свои алкогольные эмоции.

Мне запомнилось в Германии – вокруг одного поместья стоял забор из отполированных досочек: не забор, а произведение искусства. Все эти досочки – одна к другой и привернуты саморезами с бронзовыми головками. А Максимычев – рядом, с натуры пишет, потом берет и кисть об этот забор вытирает, не глядя на него, – об полированную досочку с бронзовыми головками. Там лужа еще была – он в ней кисть ополоснет и опять вытирает…

Точнее, чем он, Иваново никто из художников не написал. Все, что есть самое страшное, самое мерзкое, самое жуткое в этом городе, – все он схватил.

7

Александр Климохин:

– Что удивительно – к Максимычеву ходили очень разные люди. Вот в эту шкеру чудовищной запущенности[10] валили все – и партийная элита, чиновники, директора, и какие-то ханурики, музыканты, девицы великолепные, священнослужители, полубомжи. И всем с ним было интересно. Он со всеми мог найти общий язык. К нему девчонки в очередь вставали рисоваться обнаженными. Как он их находил? – непонятно. Другие страдали – где взять натуру? А к нему в шкеру, где бардак страшный (там и отойти-то некуда было, чтоб пропорции рассмотреть), – одна выходит, другая заходит. Года три он запоем только «обнаженки» рисовал.

– Кроме живописи, его интересовало что-то?

– Нет. Ему бы поработать: прийти в мастерскую, почифирить, покурить – ну спокойно как-то.

8

Елена Белянина:

«Он видел художественную экспрессию в пятнах, подтеках и брызгах краски, в потрескавшихся сгустках и использованных палитрах. Мог едва заметными движениями кисти добавить к цветовой абстракции деревенские дома или пасущееся стадо, а мастихином и красочным замесом „слепить“ обнаженное тело. Николай Васильевич великолепно знал приносящую достаток ремесленную сторону искусства. Неслучайно Максимычев мог путешествовать с одним чемоданом или без него, расплачиваясь оформительством, отдариваясь только что написанными работами, организовывая персональные и групповые выставки ивановских художников.

Карусель человеческой жизни, занесшая в начале пути учителем рисования в один из центров ГУЛАГа – Княжпогост[11], не один год покрутила-покружила его по стране и снова вернула в родное Иваново, на финишную, по собственному выражению, кривую… Художник Николай Максимычев был разным, неровным, противоречивым, но, как истинный музыкант, играющим даже на одной струне».

9

Ему случалось придумывать слова, но не нарочно – брякнет что-нибудь, а народ подхватит, потому что выходило оригинально и верно. К примеру, «гонконги» – быстрые копии удачной работы, мобильный повтор в коммерческих целях.

Ремесленного заработка Максимычев не чурался, но даже к исполнению подобной халтуры он подходил самобытно и артистично.

Схема была следующая: сперва писался этюд – пожирней, поцветастей. Закончив с ним, художник брал кальку, промакивал этюд, отлеплял изображение и, накладывая его на другой такой же холст, получал дубликат, который у Максимычева, в его словаре, назывался отлипом.

Потом художник дописывал оба холста, калька успевала к тому времени просохнуть – он ее наклеивал на кусок ДВП и тоже дописывал как ни в чем не бывало.

А палитра подсохнет – Максимычев отделял затвердевшие слои краски, именуемые «бабочками» (его же словечко!), приклеивал на холст и так же подписывался как под нонконформистской, авангардной работой.

Получалась не одна, а четыре картины в кратчайшие сроки и без лишних усилий.

Вообще он был выдумщик, но житейский, сметливый и при этом все равно какой-то запущенный, неприспособленный. Трудно сказать, к чему он стремился и во что верил.

У Максимычева были знакомые батюшки, он ходил в церковь, но обилие храмов в его поздних работах продиктовано скорее коммерческими соображениями, а не внутренней склонностью к православной вере.

Он, видимо, когда был трезвый, никогда не забывал, что он в первую очередь человек семейный, и ему было важно, чтобы его труд пользовался спросом. Поэтому Максимычев и говорил: «Цена картины – от „пузыря“ до бесконечности». Он искал покупателя, легко шел на уступки и был рад швырнуть «товар» по сходной цене.

«Дочку он выучил – квартиру ей выбил, помогал, заботился», – в один голос вспоминают знакомые.

Быт его съел? любовь к дочке? жене? непонимание окружающих? преждевременная усталость?

Так или иначе, свой выбор он сделал.

10

Вадим Николайчук, художник:

– В последние годы он творчество-то подзабросил. Гнал на продажу. Вот в начале девяностых у него пейзажи лихие были – динамичные, смелые. Только ему плевать уже было на эти работы – кому они нужны? никто их не купит. Продавались у него «гонконги» – хлебосольные картинки, которые народу нравились, и он их для прокорма беспрерывно повторял – десятками, двадцатками… Он разочаровался во всем немного, наверное. Идешь мимо – Коля сидит, и вот такое движение у него – автоматическое, чик-чик, мазки его вертикальные вот эти… Начинаешь с ним разговор, а он – «ладно, какая-нибудь дура купит». Раньше он их называл «странные женщины» – «какая-нибудь странная женщина купит».

11

Елена Белянина:

«Живописные варианты одних и тех же видов Николая Максимычева различны по своей ценности; порой это не копии и повторения, а самостоятельные произведения, которые можно объединить в полновесные серии или циклы…

Лучшие ивановские пейзажи Николая Максимычева – это пейзажи-настроения, пейзажи-образы. При всей импульсивности, импровизационности живописной манеры образы рождались не сразу. Написанное, найденное когда-то Николай Васильевич, словно музыкант, проигрывал раз за разом, с новыми ракурсами и поворотами выбранной темы. Так, деревянную Успенскую церковь художник изображал на протяжении всех лет творчества – с конца 1960‐х по 2000‐е годы, а один из самых повторяемых городских пейзажей – вид площади Пушкина…

Художник большой одаренности, он приходил в искусство дважды. Впервые и ярко – в конце 1960‐х годов. Второе и более трудное для себя возвращение Николай Максимычев определял серединой 1980-х. Отправной момент связывал с важным для собственного творчества художественным событием: он увидел СВОЙ мотив. В интервью 1992 года Николай Васильевич рассказывал так: „Я ведь лет 12 до 1984‐го вообще ничего не писал. А в 1984‐м купил деревянную птицу. Мне сказали, что это птица счастья. То ли она мне помогла, то ли еще что-то, но вышел однажды на лестничную площадку и увидел ЗИМУ. Быстро взял краски, мольберт и сделал робкий нашлепочек… А потом пошло и пошло. Полотно за полотном“. Через 11 лет, в 2003‐м, Максимычев вновь озвучит эту историю: „У меня был большой перерыв в творчестве – 15 лет. Я работал оформителем, рисовал афиши в цирке… Но однажды проснулся зимним утром, посмотрел в окно и понял, что ночью шел снег. За окном были удивительно красивые, заснеженные крыши. Вот с них-то моя «крыша» снова и поехала!“»

12

Вячеслав Ершов, художник:

– Если понимать слово «талантливый» как «техничный, мастеровитый», то Максимычев не искусен, но в нем есть природная сила, русское ухарство. Такие люди собирались на Талке в 1905 году. Он истерик в хорошем смысле слова, потому что использует истерику как художественный прием. Внутренний раздрай делает его оригинальным, и поэтому он может легко блеснуть, как комета, а может и не блеснуть. В нем есть что-то русское, народное, в том числе и неумение распорядиться своим богатством, своим талантом.

13

Февральская выставка наглядно иллюстрирует все сильные и слабые стороны максимычевского дарования.

Все-таки он – художник одного приема и, может, потому и разуверился в искусстве, что сам для себя превратился в стереотип, а дальше не пошел, начал цитировать самого себя. Он уже знает, как нарисовать фонтан, – и пишет фонтан, знает, как нарисовать деревья, – и пишет деревья, нужен залитый дождем тротуар – будет тротуар. А тут пусть часовня с крестом выглядывает – не помешает.

Динамичные, анархические всплески, характерные для большинства его картин, подчас оставляют впечатление взбаламученности, словно что-то зарождалось, но так и не вырвалось, не перекипело, не нашло решения.

«Стрелы» черного цвета задают структуру, несут главный образ, без которого все развалится, но они вместе с тем и разъедают всю образность, задавливая ее, как будто художник сам себя пришпоривает и сам же себя глушит.

Источники вдохновения его непонятны.

Как надо – не надо.

Пусть будет так.

О Максимычеве говорят как об «ивановском лучисте», но вообще определить его сложно – все равно какой-то бок будет выпирать, и там, где многие его более сговорчивые и заслуженные коллеги легко укладываются в общую поленницу, Максимычев все равно никак ровно не ляжет.

Его умение видеть мир с изнанки, под собственным углом, – не интеллектуальное, не книжное, а природное, кровное, и его не подделать.

Такой уж был художник – стихийный и скованный, неприкаянный и покладистый, разбросанный и цельный, мучимый идеей о зарабатывании денег и при этом бескорыстный – ему самому они были не нужны.

На жизнь смотрел легко, а по жизни шел трудно, упрямо и безропотно. Но не озлобился.

И улыбка у него была красивая.

14

Николай Максимычев (из последнего интервью):

– Меня всегда завораживал ночной город, вечернее освещение. Но как это сделать? Трудно передать свое впечатление. Тут даже не зрительная память помогает, а эмоциональная – берешь не с натуры, а внутри себя.

– Какой ваш любимый цвет?

– Синий, красный, желтый… да вся палитра! А без белил вообще нельзя писать.

– Как вы стали художником?

– Я ходил в Дом пионеров – это кружки всякие: авиамодельный, судостроительный, даже в танцевальный попал. А последним был кружок по рисованию. Как раз седьмой класс заканчивался, и я сказал преподавателю, что хочу поступать в художественное училище. Она говорит – что ж ты раньше не сказал? давай я тебя хоть немного подготовлю. И я пошел в училище в четырнадцать лет. Сам не ожидал, что сразу поступлю. Но я с детства рисовал. У меня рекомендательная характеристика, которую дали из школы, была: все стены, все парты изрисованы его рукой.

– А вы верите во вдохновение?

– Да, конечно. Оно бывает незаметно: начинаешь вроде спокойно и даже нехотя, а потом через некоторое время забываешь, что ты рисуешь, и только смотришь на часы – часа два-полтора уже пролетело.

– Вы много работаете?

– Стараюсь каждый день. У меня же больше другого нет. Я ни огородом не занимаюсь, ни дом не строю, дочка уже выросла, – только живописью.

15

Андрей Федоров, из книги «Переулки памяти»:

«Я видел Николая 14 апреля. За несколько дней до этого он как раз оклемался после очередного „бодуна“. У него был посетитель, купивший „гонконг“. Пришла Людмила (жена Максимычева), мы поболтали о чем-то, и они отправились в кассу „Новой галереи“ за дожидавшимся их там гонораром. Про посетителя Коля жене ничего не сказал… К вечеру он вернулся в мастерскую и сильно запил с налетевшими, как мухи на мед, „друзьями“.

Почему-то, в последнее время, меня часто волнует это демоническое появление „друзей“ в самый драматический момент жизни человека. Это случилось и с моим отцом перед инфарктом, и с Кожаевым, и с Савиновым перед их смертью. Естественно, можно сказать – сам виноват, никто не вливал насильно. Но это не то. Здесь, я в этом убежден, все гораздо сложнее. Многие знают этих и им подобных „друзей“. С ними почему-то ничего не происходит. Может быть, нервы у них как канаты, или сердце из нейлона, или печень резиновая… А ведь догадываются, что человеку нельзя пить – может погибнуть…

Николай умер 19 апреля. Пришел умирать утром домой. Людмила рассказала, что последними словами были:

– Люся… меня отравили…

Он не дожил месяц до своего 65-летия».

АННА БАРКОВА

Выбирая между горем и ничем, я выберу горе.

Уильям Фолкнер

1

Творчество Барковой стало известным во многом благодаря усилиям ивановского профессора Л. Н. Таганова. Это и неудивительно: Баркова сама из Иваново-Вознесенска – родилась здесь 16 июля 1901 года.

Семья была ничем не примечательная, отец работал швейцаром в гимназии.

Родной свой город Анна Баркова терпеть не могла и отчасти поэтому запомнила на всю жизнь:

Итак: она фабричной гарью

С младенческих дышала дней.

Жила в пыли, в тоске, в угаре

Среди ивановских ткачей.

Родимый город въелся в душу,

Напоминал ей о себе

Всю жизнь – припадками удушья,

Тупой покорностью судьбе.

Вот такой поклон Иванову.

С детства Баркова научилась бояться и ненавидеть серость, обессиливающую и обескураживающую власть нужды и бессмыслицы, и, подобно тому как другие люди боятся грома и молний, она, наоборот, призывала грозу; «убегая от серого», стремилась к пожару, мятежу, наводнению, чему-то исключительному.

Когда вспыхнула революция, Баркова сразу поверила в нее и пошла, как за иконой.

В 1918‐м она устроилась в городскую газету «Рабочий край» и три года работала в ней хроникером наряду с другими пролетарскими поэтами-журналистами. Блок, ознакомившись с подборкой ее стихов, находит некоторые «небезынтересными».

В 1922 году появляется первый и единственный прижизненный сборник Анны Барковой «Женщина» с предисловием А. В. Луначарского, тогдашнего наркома просвещения РСФСР (в будущей лагерной поэме «Первая и вторая» Баркова охарактеризует его как «щеголеватый алый бант / на рясе партии суровой»).

Трудно поверить, что автору этой книги 20 лет, – пишет Луначарский. – Трудно допустить, что кроме краткого жизненного опыта и нескольких классов гимназии ничего не лежит в ее основе. Ведь в конце концов это значит, что в основе книги лежит только богато одаренная натура.

Посмотрите: А. А. Баркова уже выработала свою своеобразную форму, – она почти никогда не прибегает к метру, она любит ассонансы вместо рифм, у нее совсем личная музыка в стихах – терпкая, сознательно-грубоватая, непосредственная до впечатления стихийности…

Я нисколько не рискую, говоря, что у товарища Барковой большое будущее, ибо она оригинальна без кривлянья, имеет манеру без убийственной даже у крупных футуристов и имажинистов манерности.

Луначарский помог Барковой выбраться из Иванова и даже сделал своим секретарем. «Курносая, некрасивая, бронзово-рыжая» двадцатидвухлетняя ивановская журналистка оказалась в Кремле! Ей светила головокружительная карьера. Вместо этого она рассорилась с Луначарским, потеряла работу, мыкалась по Москве и вела самые саркастические разговоры, очевидно жалея, что революция закончилась слишком рано.

В Иваново не ездила – родители умерли, дом пришлось продать, старые знакомства ее не притягивали.

В декабре 1934 года на одной из журналистских посиделок среди коллег из газеты «Правда» Баркова неосторожно обронила очередную крамольную фразу, за которую ей по доносу предъявили обвинение, и она была осуждена на пять лет лишения свободы.

После приговора, в марте 1935 года, Баркова пишет письмо наркому внутренних дел Ягоде:

Я привлечена к ответственности по статье 58 пункт 10 за активную антисоветскую агитацию, выражавшуюся в антисоветских разговорах и террористических высказываниях с моими знакомыми.

Разговоры, имевшие контрреволюционный характер, я действительно вела, но вела их в узком кругу, в порядке обмена мнениями, но не с целью агитации…

По профессии я – журналистка, но в последние годы не смогла работать по специальности, мне приходилось заниматься канцелярским трудом, и часто, благодаря своей непрактичности и неуменью устраиваться, я оставалась без работы.

У меня очень неважное здоровье – бронхиальный туберкулез с постоянно повышенной температурой, малокровие и слабость сердечной деятельности.

В силу моего болезненного состояния и моей полной беспомощности в практической жизни наказание в виде ссылки, например, будет для меня медленной смертью. Прошу подвергнуть меня высшей мере наказания. Жить, имея за плечами 58-ую статью и тяжкое обвинение в контрреволюционной деятельности, слишком тяжело. Спокойно работать и вернуться к своей профессии писателя, что было для меня самым важным делом в жизни, будет невозможно.

На барковском заявлении Ягода собственной рукой надписал: «Не засылайте далеко». Баркову отправили в Карагандинский лагерь, где она отсидела от звонка до звонка.

Но сколько же человек о себе не знает! После отчаянного письма Ягоде Баркова прожила еще сорок с лишним лет, написала лучшие свои стихотворения, а выйдя из лагеря в 1940 году, отчитывалась знакомым с оттенком горько-ироничного, но все-таки честолюбия, словно бы даже приводя себя в пример:

Я, например, тьму профессий изучила: на полевых работах была около года, пошивочной заведовала (да! да!), нормировщиком была, повидло варила, статистиком работала, экономистом-плановиком – тоже, и не шутейно: составляла планы работ и заявки на рабочую силу для лагерного пункта с бесконечным разнообразием «трудовых процессов» (тут и скотоводство, и полеводство, и ремонтные мастерские, и хлебопекарни, и сапожные, и ветеринарный лазарет, и амбулатория с больницей для заключенных, и т. д. и т. п.). Наконец, два с половиной месяца я занималась метеорологией в качестве наблюдателя на метеорологической станции.

Баркова в недоумении, куда двигаться дальше, но главным для нее остается писательство. Она ищет работу, которая позволила бы заниматься любимым делом, а не отнимала на себя все силы и время (в становлении Поэта часто важную роль играет не только талант, но и личный выбор, готовность поставить на карту все).

Увы – терять было до обидного нечего. С 1940‐го по 1947‐й Баркова пребывает под административным надзором в Калуге. Ей не везет, и поэта окружают все те же нужда, бесприютность и серость. Она вынуждена приспосабливаться к чужой обстановке, не понаслышке, а на собственной шкуре «пугливой женщины-ребенка» продолжая убеждаться, какое низкое, мерзкое и всеядное зло – человеческое непонимание.

Пристанище Барковой – нанятый угол в грязном бараке, где даже «ноги вытянуть негде». С постоянной работой тоже не складывается – она то уборщица, то ночной сторож. В конце войны Барковой удается устроиться бухгалтером в местное книжное издательство, но там, как пишет Л. Н. Таганов, «в конце концов спохватились: после лагеря – и вдруг материально ответственное лицо! Пришлось переквалифицироваться в дворники».

Но и там ненадолго! До крайности обеднев, Баркова берется гадать на картах. Можно представить, чего ей это стоило – с ее холодным и насмешливым умом; как она ненавидела свою клиентуру и мошенническое ремесло, но образ «рыжей цыганки» (наряду с образами старушки-юродивой и бунтующей ведьмы) прослеживается в ее творчестве с достаточным постоянством и оттенком самомнения.

В 1947 году Баркову повторно арестовывают и ссылают на десять лет в Инту. Причина та же – «активная антисоветская агитация». Находясь в заключении, она не испытывает никаких иллюзий относительно своего будущего:

Меня и после наказанья,

Как видно, наказанье ждет.

Баркова знает: воля для нее под запретом; воли ей не позволят, даже когда отпустят «на волю» (не потому, что вокруг СССР, а потому, что для поэта «вся Дания – тюрьма»).

Освободившись, Баркова около года живет у знакомой в поселке Штеровка близ Луганска, но 13 ноября 1957 года, вопреки надвигающейся оттепели, ее вновь задерживают по следующему эпизоду: ее приятельница, будучи портнихой, шила на дому. Одна из клиенток, задолжав за работу и не желая платить, донесла на обеих женщин. Нашлись и другие свидетели, утверждавшие на суде, что они критиковали власть и существующие порядки. Баркова получила свой третий срок, который на этот раз отбывала в Мордовии – с 1958 по 1965 год.

Многие до сих пор склонны видеть в ней пламенную противницу советской системы, забывая о том, что Баркова прежде всего боролась с ЛЮБОЙ системой; билась с пошлостью, глупостью, отсутствием культуры, насилием над личностью, а не с тем или иным политическим режимом. Окажись она, к примеру, в либерально-демократической Европе или Америке, она бы и там пришлась не ко двору и выступала бы как возмутительница общественного спокойствия.

Она асоциальна по своей природе. В трагической судьбе Барковой повинны не столько ее политические взгляды, сколько неуступчивость и независимость характера, который придавал ей редкую способность наживать врагов во всякой довлеющей над ней среде – будь то высшая, кремлевская, партийная элита или круги заурядных, полумаргинальных обывателей, с которыми она столкнулась в Калуге.

Баркова многих сильно провоцировала своим «лица необщим выраженьем», и «стучали» на нее отнюдь не из‐за разницы идеологических воззрений, а из банальной человеческой подлости, гнусности, пакостности, злобной обиженности, а когда подключалась машина следствия, то уже не разбирала и шла по накатанной.

Вышеупомянутый профессор Таганов нашел Баркову в 1971 году в московской коммуналке: за окном – глухая стена соседнего дома, на окнах – решетки (вероятно, от воров). Баркова встретила его «с доброжелательной суровостью». Через некоторое время вышла его литературоведческая статья «о забытой поэтессе Анне Барковой».

Самой героине это, вероятно, и польстило, и вызвало раздражение. Она отправила Таганову заказное письмо с небольшой поэмкой «Как я попала в историю, или Воскресение покойницы», которая заканчивалась следующим образом:

Забытая – спасительное слово.

Я очень Вас прошу:

забудьте снова.

Не получилось.

2

Первый сборник Барковой назывался «Женщина», но что это за женщина, какая она, – на этот вопрос Анна Александровна отвечала всю жизнь и так и не смогла до конца ответить:

Я сама сектантка-изуверка,

Я приволжский, я дремучий лес,

Суждено мне много исковеркать,

Многое замучить на земле.

Уже с первых шагов Баркову привлекает интеллектуальный шабаш, а не светский раут или сельская идиллия. Ее проще представить в комиссарской кожанке с цигаркой на губе, чем в вечернем платье или расхожем ивановском ситчике. На подмостках Серебряного века она бы выглядела, как дурнушка на балу, но на бал ей и не надо: Баркова – не Золушка. Внешних эффектов и «чирикающих» чувств она не переваривает; «уют золотых уголков» ей хочется растоптать:

Я сижу одна на крылечке, на крылечке,

И стараюсь песенку тинькать.

В голове бегает, кружится человечек

И какой-то поворачивает винтик.

Я слежу вот за этой серенькой птичкой…

Здесь меня не увидит никто.

Человечек в голове перебирает вещички,

В голове непрестанное: ток-ток.

«Это дурочка», – вчера про меня шепнули,

И никто не может подумать о нем.

А, чудесная птичка! Гуленьки, гули!

Человечек шепчет: «Подожги-ка свой дом».

Голова болит из‐за тебя, человечек,

Какой вертлявый ты, жужжащий! Как тонок!

Вытащу тебя, подожгу на свечке,

Запищишь ты, проклятый, как мышонок.

Сложено, словно из камней брусчатки, но почва под ними – по-блоковски зыбкая.

Мелодика – отрывистая. Баркова сознательно ее разрушает, поджигая «свой дом». Ей неудобно и самой так говорить, но по-другому у нее не получается.

Вместо юмора – сарказм, вместо романтической тоски и печали – едкая ирония или угрюмая скорбь, вместо любви – замкнутость и мрачное недоговаривание.

За всем этим угадывается что-то буйное и беззащитное, дух – угнетенный, отверженный, но непреклонный и гордый.

Поэт говорит сухими и вроде отнюдь не поэтичными словами, но в этом антилиризме для Барковой парадоксально и открывается лирика – аскетичная и властная, с демоническим холодком:

Да, мне дороги стали слишком

Эти белые вечера.

Значит, мне наступила крышка.

Что же делать? Пора.

После каждой встречи сильнее

То, что годы пытались смять,

От чего я бежала, немея,

И к чему вернулась опять.

Не заваривай адское варево,

Расхлебаешь его сама.

И запомни, что после зарева —

Непроглядная, мертвая тьма.

Это абсолютно ее струна. Баркова не желает прибегать к красочным, нарядным эпитетам и оригинальным сравнениям. Она считает, что это не про нее, не про ее жизнь. А себя и свой внутренний мир она часто описывает нелицеприятно и прямолинейно. Почему?

Уже в раннем стихотворении «Кладбище» в свойственном ей спотыкающемся ритме, с функцией протокола (как будто речь идет о перечислении утраченного имущества), Баркова рассказывает, как по очереди схоронила мечту, величие, стыд, нежность, страсть. Концовка следующая: «Но что бы со мною было, / Если б мертвые вздумали встать», – пишет она про своих «покойников». Женщина боится саму себя.

Совершенно не случайно зрелое признание Барковой из незаконченной поэмы «Первая и вторая» о себе молодой:

Она душила, содрогаясь,

Жизнь, в ней кипевшую ключом.

Дух рвался на волю, словно джинн из бутылки, но – не в силах вырваться – начинал калечить собственного носителя.

Баркову притягивает «волнующее зло», ее возбуждают былинные вихри, та грань, где открытие сливается с преступлением.

Современники называли ее «Ахматовой в спецовке», но гораздо ближе ей приходится Блок – его терзали такие же демоны.

«По-хорошему не получается – будем брать по-плохому» – вот настоящий девиз Барковой, и, как булгаковская Маргарита (такая же тщеславная, такая же беззаветная, разве что не такая плотская, антикрасавица), для достижения собственных целей она готова пойти на все. Это обычно и заводит за край, где рядовой человек становится поэтом. Страдающая мизантропия до добра не доводит:

Веду классовую борьбу,

Молюсь на фабричную трубу.

Б-б-бу-бу-бу.

Баркова – поэт сорванной резьбы.

Никакой мягкости, или материнской теплоты, или обаятельного кокетства у нее не встретишь. Никакого «очей очарованья», «чудного мгновенья» или даже «не жалею, не зову, не плачу» от нее не дождешься.

Наоборот – бывшая пролетарская поэтесса воспевает сумрачную душу императора Тиберия, которого сама же называет «чудовищным» и одновременно «родственным себе». Очевидно, она чувствует в нем то же оторопелое крушение личности, гибель любви и отрицание счастья.

Жизнь не удалась? Зато она умеет выжить в любых условиях. Даже собственную «мужиковатость» Баркова в итоге умеет вывернуть и использовать как козырь. Какая бы женщина, кроме нее, решилась написать: «Я уже не могу поднять морду»? Ни у Цветаевой, ни у Ахматовой на такое просто не хватило бы духу.

3

Да, приметы мои все те же:

Дерзость, скованность, дикость, страх.

Неуклюжесть моя медвежья

И печаль в обезьяньих глазах.

Характер у Барковой изначально был трудный, порывистый, замкнутый.

С такой не затанцуешь.

А если, кроме танцев, ей ничего не интересно? Значит, ну его к лешему – гори синим пламенем!

Когда я впервые читал Баркову, сидя на лавочке у себя на даче, в гости ко мне прибежала белка. С яблонь падали кораблики осенней листвы, щебетали птицы.

В тот раз у меня мелькнуло подозрение – неужели Баркова всего этого не видела? Что в ней за помраченье? Откуда эта болезненная скорченность в поэте, для которого весь мир должен бы звучать непрекращающейся соловьиной трелью?

И ладно бы такие стихи были написаны старой лагерницей, прошедшей три срока и десяток этапов, но Баркова и до своих каторжных мытарств не видела и вычеркивала всю радость жизни. Пути себе не видела. Призывала несчастье, беду, геенну огненную.

Ну и накликала.

Такое впечатление, что она изначально тянулась к терновому венцу, огню жертвенного костра как к некоей высоте, привставая на цыпочки, – неуживчивая, странная, с суровой, подвижнической одержимостью сектанта-хлыста или японского самурая.

Так что все она видела и все она слышала – и трели соловья, и апрельские звонкие ручьи, и букетики ландышей на укромной лесной поляне.

Если бы не видела, ей было бы легче.

4

Голос хриплый и грубый —

Ни сладко шептать, ни петь.

Немножко синие губы,

Морщин причудливых сеть.

А тело? Кожа да кости,

Прижмусь – могу ушибить,

А все же: сомненья бросьте,

Все это можно любить.

Как любят острую водку:

Противно, но жжет огнем,

Сжигает мозги и глотку —

И делает смерда царем.

Как любят корку гнилую

В голодный чудовищный год, —

Так любят меня – и целуют

Мой синий и черствый рот.

Этот чеканный образец барковской лирики 1950‐х, исполненный мрачного, победоносного стоицизма, называется «Я».

Чтобы закрыть тему личной драмы Барковой, того, что она считала своей запретной страстью, еще одной гранью-знаком-свидетельством внутренней заразы-порчи-анафемы, приведем другое стихотворение того же периода, в котором при всей казенной простоте изобразительных средств, включая неубедительно-романсовые «смелые ласки», которые «сладостно смущают» (слова, позаимствованные, вероятно, от некоей речевой заторможенности-целомудренности в описании явлений эротической сферы), она поднимается на поистине античную высоту. В конце просто волосы встают дыбом, когда читаешь:

Наверно, я сухая, скучная,

Как эта скудная земля.

Здесь только вьюга полнозвучная

Играет, душу веселя.

А летом солнце незакатное

Бессменным ходит часовым.

Здесь вечер с утром – непонятные,

День от ночей неразличим.

Здесь ночи от бесстыдства белые,

Белее солнечного дня.

И в эти ночи ласки смелые

Смущают сладостно меня.

И это невозможно вынести,

Сгорели, запеклись уста.

Нет в этой белизне невинности,

А страсть, огонь и духота.

Такая завороженность роком не каждому по силам.

В письме Пастернаку – из «препаскудного областного города Калуги» – Баркова вспоминает:

Когда-то Иван Филипченко (куда он исчез?) сказал мне: «Я был на одном вашем выступлении и подумал: „Ну эта или пройдет, или пропадет“». Высказался он столь искренне, вероятно, считая, что я уже пропала. Черт возьми! А я до сих пор не считаю себя пропавшей. Возможно, что это самообольщение.

Многие, знавшие Баркову по ГУЛАГу, отмечают ее мужество и нерушимую стойкость.

Тяготы жизни в многолетнем заключении придали ее поэзии особую звучность. Безликие, тусклые строчки действуют эффектнее любых наворотов. Их нищенская оборванность и внешняя неприглядная безыскусность разверзают бездну. Слова, расставленные просто, как табуретки, проникают в читателя с неумолимостью фактов.

О своих злоключениях Баркова рассказывает правдиво и без прикрас, без ауры героизма, без нимба над головой, который безусловно имела право надеть, но не захотела – поступилась им, как дешевкой:

Я жила средь молодежи глупой

И среди помешанных старух.

От тюремного пустого супа

Угасали плоть моя и дух.

От всего происходящего немудрено было помешаться самой, но Баркова сохраняла ясный рассудок, трезвый, рациональный цинизм даже в самых тяжелых и немыслимых ситуациях. Ум ей был дан звериной выносливости, пусть и несколько еретического, провокативного склада, но надежный, испытанный, и когда все иллюзии исчезали или становились пустыми и бесцветными, он только обострялся.

«Благородство, Геройство, Мужество – / Что такое и с чем их есть?» – пожимает она плечами в 1947 году. За спиной – первый срок в Карлаге, фашистская оккупация, болезни и нищета.

Фрагмент из дневника Барковой:

Почему для меня с некоторых пор так мертво звучат изъявления верований, всяческие проповеди? Во что верю я сама? Ни во что. Как можно так жить? Не знаю. Живу по самому древнему животному инстинкту сохранения и из любопытства. Это и называется путешествие на край ночи.

Но в «край ночи»-то она верила!

И в ней это было пусть не слишком изящное (не из дворянского гнезда в Шахматове, а из женской гимназии в фабричном Иванове), но все-таки совершенно блоковское прислушивание к музыке небесных сфер и клекотам преисподней. Крики разгневанных фурий неслись за нею по пятам из ада, как хищные ангелы за Венечкой Ерофеевым, убегающим в Петушки, а попадающим все в ту же Москву, под зубчатые стены Кремля, – на Лобное место.

Характер ее дара трудно различим от наложенного проклятия. Может же человек родиться под черным клеймом судьбы.

«Ах, наверно, Иванушку сглазили», – пишет Баркова. Не надо это путать с запечным русским суеверием, к которому Баркова, вынужденная одно время зарабатывать карточным гаданием, относилась как к горькой, безобразной нелепице.

Здесь скорее ощущение явлений рока как чего-то унизительного и бесчеловечного в своей карающей справедливости.

В калужском дневнике читаем далее:

Провинция мистически ужасна, была, есть и будет. Когда же я перестану быть столь смешным и жалким игралищем судьбы? Иногда мне хочется бросить карты в лицо клиента, по-чеховски заплакать и сказать:

– Какого черта вам надо? Гадать я не умею, и провалитесь вы все в преисподнюю. Мне есть нужно.

Но я героически сдерживаю рискованный порыв и томлюсь и потею в усилиях угадать чужую убогую судьбу, строение чужой убогой души. Хотя в нашу эпоху нередко самым нищенским мирным характерам доставалась богатая катастрофами бурная судьба, и эти характеры с достойной удивления жизнецепкостью выкарабкивались из бушующего моря на самый мещанский берег.

Да, несмотря на великолепно отточенный, авантюрный диктат ума, склонного к расчетливому, систематическому анализу, Баркова – агностик до глубины души. Изнанка мироздания, «черная синева» рассудка, зияние потустороннего имеют над ней гораздо большую власть, чем прозаически-однобокое знание действительности, потому что они ее окрыляют.

«Про ракеты твердит весь свет… / Я летала быстрей ракет», – стихотворение называется «Сетования ведьмы», другое – «Ад», третье – «Колдовство» (в нем героиня предлагает в качестве облегчения выпить возлюбленной воду, от которой пьянеешь, «как от вина, / Потому что воду черпал Сатана»).

Все это, конечно, никакой не сатанизм, а своего рода строптивое и покаянное жречество, экзальтация сознания, доказательство от противного.

Цель Барковой – охватить пределы, выйти за черту Геркулесовых межей в свободное плавание на гульбище миров, карты которых еще не составлены.

До старости лет она читала наизусть «Аннабель Ли» безумного Эдгара, и в стихах Барковой при всей ее сложной, запутанной жизни нет никакой путаницы: есть бог, есть дьявол, «облачный бой» за ее «ночную душу», порядок и беспорядок вещей в нашем падшем мире, – красота же остается вечной и нетронутой. На разбитой лире о ней поют так (стихотворение «Море», с подзаголовком «бред»):

Это самое страшное море Земли:

Тошнотворно, густо, несолоно.

Волны нахлынули, понесли,

Безобразные, грязные волны.

Утягивают на дно,

Где растленье, тленье и мерзость.

Жажда воздуха? Вот смешно!

И нелепость, и глупая дерзость.

Тусклые, словно олово,

Волны встают вокруг,

Но это не волны, а головы

И всплески когтистых рук.

Тянутся руки к горлу,

Тянут туда, вниз.

Какого тебе простора?

Погружайся молча. Смирись.

Однако на том же развороте книги (страницы 186–187 в собрании сочинений Анны Барковой «Вечно не та»), с разницей написания около двух недель, «Морю» соседствует восьмистишие – поразительно легкое, фетовское, лишенное нажима и насилия над собой. Изломанная красота становится просто красотой, лира звучит чисто:

Прошептали тихо: здравствуй, —

И расстались в серой мгле.

Почему-то очень часто

Так бывает на земле.

Но о встрече этой память

(Так бывает на земле)

Не развеется годами,

Не утонет в серой мгле.

Такие мотивы у поздней Барковой вспыхивают не однажды, как будто судьба отступилась от нее и отодвинула свои железные клещи. Рок проиграл и остался с носом.

Анна Александровна дожила до трех судебных реабилитаций по своим «делам» и скончалась в 1976 году от рака горла. Незадолго до смерти она попросила, чтобы ее отпевали в церкви и похоронили по православному обряду, хотя всю жизнь никакого Бога, кроме поэзии, над собой не признавала.

Ни одно из зрелых ее стихотворений, ни одна строчка, написанная после середины двадцатых годов, не была опубликована при жизни автора.

5

Л. М. Садыги (из письма Л. Н. Таганову):

«Умирала она долго и трудно. В больнице к ней относились удивительно, просто идеально, но с нею случилось то, что случается со многими, кто побывал в тех местах, где бывала она.

Один большой русский писатель сказал, что человек, побывавший там, если попадет в больницу, то не может выговорить слово „палата“, а выговаривает „камера“.

…То же самое случилось с Анной Александровной. Она вновь прошла по всем кругам ада. За нею следили в глазок, она слышала голоса друзей, которых допрашивали за стеной, ее отправляли в этап, устраивали шмоны; вертухаи переговаривались за дверью, таскали ее по ночам на допросы; она отказывалась подписывать протоколы…

Однажды за нею не уследили, и она (не в бреду, а наяву) спустилась с 3‐го этажа и упала внизу, где ее подобрали. Объяснила она это так, что отстала от партии, которую водили в баню, и пыталась догнать…

Я нашла у нее дома записанные на клочке такие строчки:

Как пронзительное страданье

…нежности благодать.

Ее можно только рыданьем

Оборвавшимся передать.

Я принесла этот клочок в больницу, чтобы спросить, какое вставить слово, хоть и не надеялась на то, что она поймет меня.

Это было 23/IV, она была в совершенном бреду. На всякий случай я прочла ей эти строчки. Морщась от боли, которая не оставляла ее, она тут же отозвалась: „Очень простое слово вставьте: «этой»“…»

ЭХО БОЛЬШОГО ВЗРЫВА

– О, Сакуров – интересный персонаж, – сказала одна моя приятельница про самого известного саксофониста в Иванове. – Он сейчас играет то, с чем раньше боролся.

Заинтригованный, я пошел на концерт. И действительно, былой экспериментатор и прометей русской джазовой сцены представил добротную, классическую программу, где всего было в меру, – интеллигентную, цивилизованную, без вывертов и зашкаливаний.

Иногда даже хотелось, чтобы он поднажал, встал поперек русла, пустил дым коромыслом, но это был бы уже прежний Сакуров, от которого нынешний ушел и открестился.

Кто-то скажет «дезертир», а кто-то – «человек, которому надоело стоять на ушах».

– Что вам интересно из современной русской музыки?

– А что вы конкретно подразумеваете под «современной русской музыкой»? Я вообще не люблю слово «космополитизм», но в музыке я как раз космополит – только в ней. Я не считаю, что музыка должна быть в каких-то границах и ими определяться. Музыка – космополитическое явление. Она самая демократичная. Я не делю ее на американскую, русскую, английскую – мне не это важно. Мне лишь бы музыка была интересная.

– Каких же исполнителей вы считаете интересными, если говорить о современном джазе?

– Сергей Баулин, саксофонист. Поэтому я и пригласил его в Иваново – сыграть с ним концерт. У него манера, отчасти схожая с моей, и мне интересно, что из этого получится. Он, правда, молодой, тридцать пять лет, мне будет сложно за ним угнаться.

– Ни разу о нем не слышал.

– В том-то и дело. Если я буду говорить о музыке, которая мне интересна, ты понятия не будешь о ней иметь. Вот Майкл Брекер – он, правда, умер в 2007-м. Или Боби Берг, который разбился в автокатастрофе.

– Для многих искусство – своего рода одержимость. Для вас это так?

– Во многом – да. Страсть. Одержимость. Увы, это так.

– Почему «увы»? Искусство прекрасно.

– Здесь главный парадокс моей жизни и мыслей. Страсть – это вообще грех, и человек всю жизнь борется со своими страстями. Искусство тоже страсть, но, с другой стороны, когда человек творит, он уподобляется своему создателю. Когда я играю, я тоже пытаюсь уподобиться богу. Может быть, за это господь простит мне хоть что-то.

– А вот современные наши саксофонисты – Летов, Рубанов…

– Да ну, не хочу говорить об этих деятелях. Я сам десять лет играл авангардную музыку, сводил с ума себя и аудиторию, но давно отошел от этого.

– А что оттолкнуло?

– Мне надоел авангард. Я его наигрался выше крыши. Современный джаз не надо ассоциировать исключительно с авангардом. Собственно, играя в авангарде, я пришел к каким выводам – в свое время его играл великий Джон Колтрейн: он начал авангард, и он же его и закончил. В шестьдесят седьмом году, когда Колтрейна не стало, авангард можно было уже закрывать. Он со своей музыкой спустился в ад, на последних концертах в зале сидит зрителей пятнадцать – раздаются жидкие хлопки аплодисментов. Были, конечно, и после всплески – у нас в семидесятых-восьмидесятых трио Ганелина шороху наделало, я в девяностых шороху наделал. Ну и чего? Чепуха все это. Авантюризм. Я за него взялся отчасти потому, что играть было не с кем – в Иванове исчезли музыканты. Апогей моего авангардного творчества был, когда «Лео Рекордс» выпустила мой альбом «Большой взрыв» в 1989 году. Ну и потом я его «пилил» и «пилил», потому что играть все равно было не с кем.

– Почему тогда не уехали из Иванова? В Москве или в Питере, наверно, проще было бы найти музыкантов-единомышленников.

– Так я и ездил – в Москве и Питере толкался все время, в Волгограде, в Нижнем. Но не было ничего постоянно функционировавшего, как сейчас есть ансамбль «Сарос» – он уже пятнадцать лет существует, и мы периодически делаем программы.

– Почему у ваших композиций такие глобальные названия – «Эволюция», «Пангея», «Космогония», «Большой взрыв»?

– Тяга к чему-то большому, космическому. Это, наверно, от Колтрейна пошло – у него же тоже: если любовь, то высшая любовь – «Love Supreme».

– «Пить – так кровь, красть – так миллион»?

– При чем тут это? Это в другом понимании. Более емком, всеобъемлющем, космическом.

– Вы поете в православном хоре. Как пришли к православию? Это с детства в вас или вы в более сознательном возрасте совершили этот шаг?

– С детства. Меня крестили в девять лет. Мама отвела в церковь и крестила. Спросила сначала: «Ты хочешь креститься?» Я сказал: «Хочу». Со мной всегда была вера. И после крещения, и до него. Это не значит, что я какой-то фанатично православный, жуткий христианин, – я обыкновенный человек со своими слабостями и грехами. Моих грехов хватит на дивизию. Но это ладно. Это мое личное дело. Но то, что я православный христианин, – это факт, и я ничего с этим фактом делать не собираюсь и не собирался никогда.

– А не было сомнений в вере?

– Человек, который никогда ни в чем не сомневался, – у него просто с головой не все в порядке. Любой здравомыслящий человек – всегда сомневающийся. Сомнения – это неотъемлемая часть веры.

– Сергей Летов, перед тем как играть на концерте импровизацию, несколько дней до этого за инструмент вообще не берется – копит энергию. А вы?

– Когда я играл музыку, близкую к тому, что Летов играет, у меня были похожие намеки, но я не знаю – нам говорить больше не о чем или вы саксофонистов других не знаете? Мне неинтересен Серега Летов. Я видел его в разных ипостасях. У Курехина в «Поп-механике» этой долбаной – он вышел там в красном костюме, как черт, прости господи, начал что-то чпокать в саксофон… Чпокал-чпокал минут десять. Кончилось тем, что вышла лошадь и насрала на сцене.

– Это безобразие.

– Я называю вещи своими именами. В авангарде есть своя прелесть, в молодости все это интригует и нравится, но я и в молодости испытывал сомнения – а стоит ли мне самому так куролесить? Просто энергии было много. Копит ее Летов, не копит – я не знаю, но для того, чтоб исполнять серьезную музыку, надо быть постоянно в форме. И меня сейчас как раз отягощает то, что я даю вам это интервью, вместо того чтобы репетировать, – вон дудка собранная стоит, и надо бы мне упражнения гонять, пьесы повторять, вспоминать гармонию и дуть в дудку. Извините за факт.

– Когда вы впервые взяли в руки саксофон?

– В пятнадцать лет. Но я флейтист по образованию – учился в нашей музыкальной школе на фортепьяно четыре года, а затем перевелся на флейту и поступил в музучилище. После первого курса взял в руки саксофон, потому что во флейте мне не хватало выразительных средств – у саксофона более широкий диапазон.

– Иваново для творческого человека – это родина или болото?

– Да везде найдешь какую-нибудь отдушину, чтобы работать. Какое болото? К нам американцы с концертами приезжают – лучшие музыканты мира. Я их приглашаю и с ними играю: «Манхэттен тайм», «Опус файв». Какая разница – болото, не болото. Для кого-то и Нью-Йорк – болото. И Париж. И Лондон. Все зависит от человека. Чепуха это все. Для кого-то и Санкт-Петербург – болото.

– Я имел в виду, что ивановская публика слишком инертна и от нее нет отдачи. Она хочет развлечений, более простую музыку, чем та, что вы делаете.

– А в Москве меньше, что ли, такой инертной публики? Ее там больше в двадцать раз.

– Так и Москва больше в двадцать раз. Зато там больше возможностей, мест, где можно играть, идейных союзников.

– Вот смотри: в Иванове, когда я устраиваю концерты в Филармонии, приходит полный зал. Это 450 мест. Все билеты проданы. Чего еще надо? Сколько нужно зрителей? Тысячи? Десятки тысяч?

– Я спрашивал о личных ощущениях. Вот, например, я – писатель, и у меня нет ощущения, что мои рассказы тут кому-то интересны. Если вы ощущаете в Иванове свою востребованность – это прекрасно. А я себя чувствую, как индеец в резервации.

– Большой художник всегда живет, как индеец в резервации. В любом городе мира, в любой точке земного шара. Поверь моему опыту. Даже все это общение, фестивали, культурные связи: куда бы я ни ездил, кого бы ни приглашал – внутренне я все равно одинок. Художник всегда одинок, иначе он не сможет ничего творить. Это его крест – быть одиноким.

– У вас бывают творческие кризисы?

– Вот сейчас кризис творческий, потому что предновогодняя кампания была, я вынужден был заниматься шоу-бизнесом, поп-музыкой – играть и петь бесконечные «Шизгаре», «Секс бомб» и прочие «В реку смотрят облака», всякую хренотень.

– А каково для джазового саксофониста вашего уровня играть на корпоративах такой репертуар?

– Это ломает. Но деваться некуда – жить надо на что-то. Джаз не дает столько денег и так часто, как они требуются. Вот с этим, конечно, проблематично в Иванове, но я общался с музыкантами из Нью-Йорка – им тоже несладко, но там несладко в том смысле, что конкуренция дикая и они хватаются за любую работу вообще, даже звезды. Чтобы там сделать карьеру, нужно пихаться локтями. Ну представь – в Нью-Йорке сорок тысяч джазовых музыкантов, и это только официально зарегистрированных в профсоюзе, а сколько еще на улице играют? Там пахота беспросветная. Люди перебиваются на 50–100 долларов за концерт – так там еще очередь, и дождаться надо, чтобы вызвали, пригласили поиграть за миску супа.

– Прочитал в интернете, что вы два года вообще не играли.

– У меня мама болела, я с женой разводился. Это был страшный миллениум, страшнейший просто. Длился он два года. У меня саксофон в это время украли. Все неприятности, какие только могут случиться с человеком, мыслимые и немыслимые, со мной случились.

– Что помогло выйти?

– Владимир Владимирович Путин. Я абсолютно серьезно говорю. Это не фарс, не шутка, не прикол. Именно когда он стал президентом, у меня в жизни все стало налаживаться.

– А к советской власти как относились?

– В целом отрицательно. Я служил в Советской армии, стоял на Красной площади – играл парады, хоронил Брежнева во втором батальоне сводного полка оркестра Московского военного гарнизона, но, естественно, настрой у меня был антисоветский. Смешно сказать – моего лучшего друга, поэта Юрия Дронова, выгнали из университета, сестру старшую преследовали люди из КГБ за то, что они там что-то перепечатывали из Солженицына, Би-би-си слушали, «вражеские голоса»… Меня не тронули, потому что мне было пятнадцать лет. Никого в итоге не арестовали, все обошлось, но это глупость была кромешная – запреты на книги, музыку… Дуракам-коммунистам надо было просто все разрешить, и не было бы никаких революций, переворотов. Страна бы сохранилась. Они же сами развалили свое государство… наше государство. Зачем? К чему? Абсурд полный – их сбросили с власти, а к власти пришли их дети-комсомольцы. Были коммунисты, а пришли комсомольцы: стали депутатами, бизнесменами и прочими – вот и вся разница. А в 2000 году пришел кагэбэшник Путин. В него до сих пор пальцем тычут: он же, мол, кагэбэшник! – но апостол Павел кем был сначала? Савлом. Наш первопрестольный апостол Павел был сборщиком налогов и гонителем христиан, а встреча с Христом его изменила, и он стал апостол.

– А бог для всех один или он у всех разный и каждый тащит от него по кусочку?

– Это тема необъятная, но бог один – Иисус Христос. Многим людям не хватает жизни понять это, очень жаль.

– Что вдохновляет на сочинение музыки? Что двигает вперед?

– Честно говоря, ничего давно уже не двигает. Достало все, нервы… Жить на что-то надо. Я плевался, ругался, а жена купила холодильник, новую плиту, и она счастлива. Вот эта бытовуха меня все больше добивает.

– Так это жизнь – все в этой рогатке живут.

– Я почему психую – я играть не могу. Я два месяца не играл джаз – у меня уже мозги паутиной покрылись. Вот в чем ужас. Надо заниматься. Я не Летов. Летов может дуру гнать всю жизнь, а я по-другому работаю. Ты сейчас уйдешь, а я возьму саксофон и буду пилить на нем до посинения. И завтра приду и буду пилить. Я потому и возмущаюсь, что у меня нет времени на джаз.

– Говорят, что архитектура – это застывшая музыка. На какое известное архитектурное сооружение похоже ваше искусство?

– Понятия не имею. Это все болтовня интеллигентская. Ты в кайфе от этих сопоставлений, сравнений, разговоров о живописи, о фотографии. Ты купаешься в этом. Ты молодой. А мне полтинник. Я отошел от этого давно. Мне просто вовремя надо догнать ремеслуху. Надо найти время подогнать ремеслуху и просить у бога, чтобы он духовно наполнил ее сверху.

– А джаз не противоречит православной культуре?

– Нет. Нисколько. Наша вера – самая свободная, самая легкая и воздушная на белом свете. Самая всепрощающая.

– А что бы вы порекомендовали мне послушать из джаза?

– Да того же Колтрейна, которого мы сегодня вспоминали. Начни с «Love Supreme» шестьдесят четвертого года. Тогда он еще до ада не дошел.

АНДЕГРАУНД ПО-ИВАНОВСКИ

Часть первая

Вообще эта статья задумывалась как ругательная – андеграунд сдох, нет у нас в городе никакого андеграунда: дрессированные панки, ручные хиппи… Скучающие от собственного творчества музыканты ленятся играть, а публика, перекормленная ютубом, ленится слушать. Как следствие, удовольствие довольно вялое – и для тех и для других.

Такое впечатление, что все халявят, не хотят включаться, не умеют выкладываться. Там, где старая гвардия зарубалась всерьез, эти просто развлекаются, сами не зная для чего; проводят время, потому что надо же его как-то проводить: учиться неохота, работать неохота, семью заводить неохота… Такие вот рок-герои.

Пару лет назад я был в клубе «Колизей» на сборном концерте ивановских рок-групп, играющих якобы радикальный хеви-метал, – ну гитары огнедышащие, гривы растрепанные, солисты орут страшными голосами, а впечатление такое, что это переодетые менеджеры и клерки среднего звена отрываются на корпоративе.

То есть поводы для ворчания есть, и не маленькие, но есть ли смысл ругаться и ворчать, обращать внимание на людей, у которых довольно худосочное и недалекое представление о жизни, в которой якобы можно ничего не делать и все получить? Главное – не париться. Лишь бы не париться.

Конечно, панк давно выродился в стиль и стал легитимным вариантом музыкального поведения. Изначально направленный против любых стилей, любой заштампованности и эстетической определенности, он сам постепенно сделался клише – индустрия развлечений сожрала и его, превратив в такой же массовый продукт, как бардовская песня или русский шансон. Современные рокеры просто играют в протест и анархию, а на самом деле беззубо приспособляются и плывут по течению, как им удобней, как им комфортней, – берегут себя.

Однако подлинное искусство (и в этом его сила) – всегда сопротивление, никогда не поддакивание. Даже мотыльковая поэзия Фета, «шепот, робкое дыханье, трели соловья», была в свое время опрокидывающим явлением, потому что разрушала предыдущий способ говорить и мыслить, преобразовывала его, раздвигала границы в музыкальность, импрессионистичность, воздушную лирику. Многие считали ее ерундовой и принимали за чепуху, да и сам Фет признавался в одном из писем: «Моя Муза отказывается говорить что-либо, кроме нелепостей», – но эти «нелепости» были шагом вперед, обогащением традиции.

А куда шагают и что обогащают нынешние ивановские рок-музыканты? В большинстве своем они топчутся на месте, и музыка для них – такое же хобби, как пятничный боулинг или «качалка», то есть небольшое безобидное увлечение.

Я не к тому, что к олимпийским высотам надо рваться с пеной у рта. По большому счету они сами достигаются, если человек этого хочет, стремится к ним. Сама его жизнь будет незаметно выстраиваться таким образом и наполняться такими поступками и событиями, что он рано или поздно придет к желанному результату: золотым садам Гесперид, – и попробует на вкус заветное яблоко, осознав наконец, что никаких границ нет, ничего он не нарушает, и плод не запретный, а просто его надо брать чистыми руками, и тогда он не ядовитый и реальный на ощупь, не мираж, не чара, а такой же простой и незамысловатый предмет, как табуретка на кухне или сыроежка в осеннем лесу.

В общем, пытаясь сократить эту и без того затянувшуюся преамбулу, я хочу сказать, что настоящий герой андеграунда – это вовсе не тот, кто взял в руки электрогитару, отрастил волосы до плеч (или побрился наголо) и рифмует словечки «насрать» и «умирать»[12], а тот, кто умеет видеть мир собственными глазами и стремится к неприукрашенной картине мира – без розовых или черных очков. Человек андеграунда говорит: пусть вещи стоят столько, сколько они стоят, не больше и не меньше, пусть они будут не лучше и не хуже, я хочу их видеть такими, какие они есть, хочу знать их суть.

Я в свое время уехал жить в Питер именно в надежде найти андеграунд на берегах Невы. В Иванове мне этой среды не хватало, я ее не ощущал. Возвращаясь с квартирников, говорил друзьям, что наши дебоши в третьей общаге и то интереснее, веселее и праздничнее, чем так называемая ивановская рок-музыка.

В Питере я рассчитывал обнаружить отголоски эпохи восьмидесятых, когда целое поколение молодежи ушло за буйки и решило жить не по правилам. И не обнаружил. Там уже не было андеграунда как движения, тотального всплеска, разнородной волны, владеющей умами, но он там сохранился на уровне отдельных личностей, которые хранили его суть и природу, могли рассказать, дать попробовать, ощутить, что это такое, – и на них он держался.

Так и в Иванове – у нас нет андеграунда как заметного или сплоченного общественного явления, тусовки или шайки, анархической богемы, – но в Иванове есть люди, отстаивающие территорию свободного мышления в своих песнях, стихах, картинах или музыке. Все эти люди между собой фактически не пересекаются и крайне разобщены, но они, не сговариваясь, делают общее дело – создают культурный слой, который не позволяет нашему городу окончательно опуститься. Как это ни странно, но именно андеграунд парит над землей, а все остальное уходит в землю.

И вот наблюдение – вопреки тому, что в нашей стране уже на протяжении двух последних десятилетий искусство не подвергается политической или эстетической цензуре, оно все равно остается за бортом, на задворках, в тени. Художники и поэты вынуждены чувствовать себя невостребованными маргиналами, безнадежными донкихотами и наивными чудаками, чьи слова, или музыка, или картины вечно не ко двору и ничего не меняют, а они все равно продолжают творить – пусть даже и в пустоту. Может, смысла в этом нет, но люди есть.

Есть поэт, художник и музыкант Сергей Постнов. Жизнь его изрядно повертела и потрепала, но талант, как неразменный рубль, возвращается к нему из любой передряги. Помогают самоирония и некое принципиальное литературное мальчишество, своего рода антиакадемизм, который становится отличительной чертой автора, и в сорок лет не боящегося отстаивать старые, добрые, рок-н-ролльные идеалы:

Между тем, что было

И что предстоит,

Шляется унылый

Крепкий индивид.

Ходит гладить кошку

Без трусов в мороз.

Он не понарошку.

Он всю жизнь всерьез.

Рядом предлагается альтернативный вариант:

Между тем, что было

И случится вновь,

Выглядит уныло

Вечная любовь.

Кто кого приветил,

Кто кому вливал, —

Некому ответить.

Лишь девятый вал, шквал, сеновал и т. д.

Есть Роман Зотов, которого я впервые услышал лет восемь назад на одном из доморощенных рок-фестивалей в Иванове и с первого раза подумал: как это свежо, и ново, и обаятельно – не по словам, а скорее по интонации.

То, что он делает (мрачновато-меланхолические баллады-триллеры), – это затяжная и отчасти запоздалая попытка современного человека выпрыгнуть из лап глобалистского проекта, который въелся в него, как ржавчина, искажая, кажется, уже и сам состав, диктуя голую механистичность ощущений вместо радости ума и утешения сердца.

Через морок потустороннего, в дилетантски-витиеватых тупиках подсознания Зотов пытается нащупать свой голос:

Я – птица, что летит на синеву…

Интересно то, что поклонник Янки Дягилевой и Курта Кобейна служит старшим лейтенантом в полиции. Сам Зотов не чувствует в этом большого противоречия и даже с некоторым оттенком самолюбования называет себя «оборотнем в погонах».

Служба в полиции, – определяет Роман, – это мой сюрреалистический опыт. Здесь необходимо относиться к службе как к одному из жанров своей жизни. Главное – уметь четко распределять внутренние роли. В полиции ты один, на сцене – второй, дома – третий. И если ты прослеживаешь эти границы, контролируешь их, то с такими резкими ролевыми переходами проблем не будет. Это даже забавно. Быть музыкантом андеграунда в числе сотрудников МВД начальством не запрещается. Тем более песен политической направленности я не пишу и вообще не люблю такие песни. Считаю их бестолковыми.

Куда заведет его эта «забавная» дорожка – GPS не покажет и даже Яндекс не найдет ответа. Страна и мир на рубеже тысячелетий изменились кардинально, и то, что раньше считалось несоединимым, теперь успешно объединяется и сосуществует. А что будет дальше – никто не знает: женщина, ставшая римским папой, или собакоголовые люди?

Есть Виктор Ломосков, которого так долго принимали за шоумена и ведущего капустников, что, похоже, он и стал им. А стихи были веселые, симпатичные, легкие и совсем не глупые – не зарифмованные шутки, пустяки и остроты, а именно стихи, отражающие мировоззрение этого человека, воскресившего в Иванове вольный дух Козьмы Пруткова и Николая Олейникова:

Со мною вот что происходит –

Ко мне мой друг Платон не ходит.

Я дал ему вчера по роже,

Поскольку истина дороже.

Или:

За окном покойницкой

Брезжит лунный свет.

Ты теперь не школьница,

Ты искусствовед.

Ломосков предпочитает играть на полутонах, и под маской записного острослова и свадебного тамады тенью мелькают неуловимые мстители:

Это было весело и странно,

Элегантно и почти без понта —

Принимая утреннюю ванну,

Я читал какого-то Бальмонта.

Строки, строфы разного размера

Томны, удивительно певучи,

А шампунь был с кондиционером,

Что других шампуней много круче.

Хлопья пены падали на книгу.

Я подумал: да ведь я скучаю.

Радио давало пьесы Грига.

Я надел халат и вышел к чаю.

Есть Дмитрий Лакербай – автор сборника «Кратковечный», стихи в котором блестяще отделаны и искусно сервированы. Их интерьер сочетает в себе игривую помпезность, причудливую замысловатость и интеллектуальный декор, – настоящее барокко:

А ходики стучат.

И капли паучат

по коже прыгают, разбрызгивая лапки…

Кому или чему адресовать упрек, что у этого сборника, вышедшего в середине 1990‐х, не было достойного продолжения, а только «слова, слова, слова…» из портфеля университетского преподавателя и ценителя Бродского, мне неизвестно. Возможно, ответ следует искать в названии. Однако и сквозь «слова, слова, слова…» нет-нет да мерцает, как угли сквозь пепел:

Малыш, я выползаю в дождь глухой,

что целый день колотит и колотит…

День, до умру заполненный трухой,

заботами, что вовсе не заботят.

Унылым гулом лестничный пролет

загуглен так, что каждая ступенька —

еще один упавший небосвод,

забытая в болотах деревенька.

Есть Павел Бастраков. Он родился в городе Шахунье Горьковской области, учился в московском Литературном институте, но не окончил его. Первая (и пока единственная) книга стихов вышла в 1999 году тиражом 100 экземпляров, из которых теперь даже и у автора ни одного не осталось. По слухам, он то ли пекарь, то ли рабочий на заводе. Его стихи с удовольствием опубликовали бы солидные столичные литературные журналы или местные альманахи, но Бастраков, как подводная лодка, скрылся на дно и пеленга не дает.

Я позвонил ему с предложением сделать интервью для журнала, в котором тогда работал, но он отказался.

– А почему вы отказываетесь?

– Я не апостол Павел и даже не Лев Толстой. Граду и миру мне сказать нечего.

– А все-таки почему?

– Думаю, я неинтересен вашему читателю.

Бастраков как джинн, отсидевший в бутылке вторую тысячу лет и уже перехотевший и понимания, и известности, и каких-то там «деяний» или общественно звучащих слов, хотя ему-то как раз и есть что сказать и чем поделиться, но он молчит.

На одном из сохранившихся на видео творческих вечеров (значит, не был он всегда таким завзятым отшельником) Бастраков сказал следующее: «Русские поэты потому и продолжают еще писать в рифму, хотя весь мир уже давно этим не занимается: от бессилия своего, – потому что у нас есть две дополнительные музы: Муза пьянства и Муза осени».

«Жизнь удалась, пока не сделал зла…», «Но я ни в чем тут не разочарован…» – строчки, похожие на краюху черного, и почему-то хочется, чтобы поэт и вправду оказался пекарем, а не всезнайкой-журналистом.

В стихах он формулирует трезвый, почтительный взгляд на вещи и превратности судьбы, но это не отдает у Бастракова приземленностью. Он лишь соблюдает иерархию ценностей: от высокого к низкому, – и выходит стройная картина мира:

О судьбах Родины… На мелочи

Мы не разменивали вечер.

Но – говорить нам было не о чем,

Поскольку говорить нам – нечем:

Его душа давно замерзла,

Моя душа уже сгорела…

На небо высыпались звезды.

Обычное – не наше – дело.

Бастракову важно быть понятым: и собой, и читателем, – важно быть порядочным, цельным, совестливым, любое дело довести до ума. В пику соблазнительным, модернистским клише он любит и поэтизирует прозу жизни и здравый смысл. Горизонт, конечно, манит, но важнее представляются повседневные мужские дела: работа, отдых (ибо отдых тоже дело!), порядок в доме, мир и дружба в семье. Работать, читать, зарабатывать на хлеб насущный, любить жену – так все и складывается, вот и горизонт – чего за ним бегать?

Бастраков сознательно уходит от традиции, гласящей, что Поэт – это Пуп Земли, некая обособленная, экзотическая фигура, возвышающаяся над всеми и в своих апофеозах недоступная пониманию «серого большинства». Бастракову это чуждо, однако, пропагандируя банальные вещи, он это делает далеко не банально:

Это сокола клекот ли? Кредиторов ли праведный ропот?

Отчего-то в стране пропадает желанье работать,

Брать киянку какую, зубило какое, долбило,

И долбить, и киянить, и зубить, чтобы весело было.

Свободная от навязчивой богемной болтовни поэзия Бастракова только кажется консервативной. На самом деле она человечна и поэтому современна ничуть не меньше, чем модный верлибр. Просто Бастраков идет по другой, далекой от европеизированного мейнстрима дороге и мимоходом напоминает, что, кроме Волохонского и Рембо, были еще и другие вершины: Николай Некрасов, Николай Заболоцкий, Георгий Иванов. Так он и пишет, чуждаясь постмодернистских вывертов, проверяя зачарованную правду поэзии правдой жизни – и они совпадают.

Удивительнее всего, что совпадают они и у другого ивановского поэта – Станислава Кузнецова, который выбрал себе принципиально иной жизненный жребий и о себе говорит: «Я с семнадцати лет помираю – никак не помру», а в следующий раз равнодушно признается: «Я давно подох». Это старый пират, декадент поневоле, ивановский Верлен, тунеядец и пьяница. В свои шестьдесят он разбитый и больной. Смотришь на него – живого места в человеке не осталось, а стихи есть. В них он вложил все лучшее, что в нем было:

Эх ты, цветик-семицветик,

Сказочный цветок.

Кто найдет тебя, кто встретит,

Вырвет с корнем кто?

На свою, чужую ль дочку

Израсходует?

Лепесток за лепесточком

Или с ходу все?

Разговор о современной поэзии в Иванове будет неполным, если забыть о Марине Москалевой. Она пишет стихи на самые избитые, казалось бы, «женские» темы: любовь, измена, новая влюбленность, одиночество, глупость, ревность, печаль. Тысячи женщин пишут про это – про такие «трафаретные» ситуации и чувства; пишут примерно теми же размерами, словами и рифмами, а возможно даже мыслями, что и Москалева, но при этом у Марины получается сказать больше, выразительнее, образнее, чем у других. Легко быть оригинальным, оригинальничая, изобретая луноходы, а попробуй сварить борщ, но так, чтоб самый вкусный из всех борщей, – это тоже открытие. Марина Москалева пишет про любовь, как, наверное, хотела бы высказаться о ней каждая женщина, но только у одних выходит рукоделие, а у других – искусство. У Марины – искусство, и если «литературный критик Бог» и вправду есть, он о ней даст положительную рецензию:

Она его любила, а он ее оставил.

Истории похожи, но у каждого свое.

И может, с днем рожденья ее он не поздравил,

А может, он поздравил, но только не ее.

И вот она, короче, решила отравиться.

И напилась таблеток и села на кровать.

Но это, блин, не повод, чтобы на ней жениться.

И даже, блин, не повод ее поцеловать.

Тогда она с досады пошла топиться в реку.

Зимой в реке топиться – проблема, если что.

И никаких там раков. И никаких там греков.

Нет лебедя, есть щуки. Но это все не то.

Вот так они и жили. А он любил другую,

А он писал ей письма и в ящике хранил.

Она в окно смотрела, смеясь или тоскуя.

И не подозревала, что он ее любил.

А что всего грустнее – у них родились дети.

Не общие, а просто – у каждого свои.

И им несладко тоже потом жилось на свете,

Поскольку просто дети – не дети по любви.

АНДЕГРАУНД ПО-ИВАНОВСКИ

Часть вторая

В предыдущей статье я проводил мысль о том, что в Иванове сейчас нет андеграунда как заметного явления, некоей тусовки или шайки, но он у нас держится на отдельных личностях, как, возможно, было и всегда – за исключением поворотных и революционных периодов истории, когда именно андеграунд выходит на поверхность и может стать культовым (вспомнить хоть Маяковского, хоть «Гражданскую оборону»).

В переходные периоды отшельник-исследователь получает шанс возглавить новое движение, и то, что обычно принадлежит только его внутреннему взгляду, в хаосе перемен вдруг становится понятно, доступно и близко для большинства людей, у которых почва уходит из-под ног, они готовы обновляться, и только андеграунд способен предложить им адекватную почву. Поэт и толпа в такие периоды неожиданно сближаются – мыслитель покидает свою келью, а люди внимают его словам в безнадежной попытке угнаться за ними. Это звучит романтично, но правильно.

Вся хорошая поэзия похожа исключительно на хорошую поэзию. Иными словами, Летов и Фет имеют между собой гораздо более общего, чем каждый из них со своими многочисленными псевдопоследователями и эпигонами.

Подражательство похоже исключительно на подражательство, а Летов и Фет торили собственный путь, ни на кого не оглядываясь, вернее, оглядываясь, но на таких же первопроходцев, и поэтому логично, что «Шепот, робкое дыханье» и «Винтовка – это праздник» – одного поля ягоды, а с творчеством тех, кто впоследствии писал по-летовски или по-фетовски, копируя приглянувшиеся стилистические приемы или направление мысли, точек соприкосновения у них на порядок меньше.

К чему я веду – а веду я к тому, что, каких бы политических или эстетических взглядов ни придерживался человек (за реализм или сюрреализм, футуризм или акмеизм, за Путина или против Путина), то, что он пишет (если это талантливо), неизменно выносит его в андеграунд, ставит за рамки какой-либо среды и делает лишним – бедовая закономерность, но с ней надо смириться и признать за рабочую, объективную ситуацию, с которой можно жить, как в чужом монастыре по своему уставу.

Иначе не получится.

Каких бы семи пядей во лбу ты ни был и к каким бы формам социальной мимикрии ни прибегал, ты все равно будешь «баба-яга в тылу врага», черная кошка и белая ворона в любом коллективе и будешь вечно справлять свой маленький пикник на обочине мейнстрима. Даже если ты сам этот мейнстрим затеял и основал, твоя стая – одиночки, а мейнстрим тебе чужой, у вас разные векторы: мейнстрим ограничивает и закрепляет определенные алгоритмы, наиболее успешные варианты поведения, а свободное творчество алгоритмы расшатывает и пересекает черту – чтобы доказать, что никакой черты нет.

Большинство преград – лишь у нас в голове, нарисованные сознанием; это клетка мировоззрения, и из нее можно выйти, как умели выходить наши предки: сибирские шаманы, античные философы или православные святые вроде преподобного Сергия Радонежского.

Искусство объединяет настолько разнородных и несхожих между собой людей, что волей-неволей задумаешься о том, что мир в основе един и неделим и эта красота одна на всех – кто видит, кто не видит, но все ее дети, все ее чувствуют и хоть отчасти верят в приподнятую шторку.

Отец Виктор Салтыков из деревни Жарки однажды спросил у меня полушутливо-полусерьезно:

– Как вы думаете, инопланетяне существуют?

– Конечно, существуют! Я сам инопланетянин. И Жанна Агузарова, и Трумен Капоте, – ответил я, ни секунды не задумываясь, потому что это были уже давно отработанные, устаканенные доводы, которые легче всего высказывать.

А отец Виктор заметил:

– Земля – одна.

Как поставил точку, но не закрыл суждение, а, наоборот, указал на выход: куда нужно думать и к чему стремиться, если мы хотим будущего, если нам оно нужно.

Земля – одна, уникальна, священна, чудесна и чувственна, и если мы на ней позволяем вести себя как инопланетяне, хапуги-захватчики, то мы ей не нужны, она нас стряхнет, а чьими руками это будет сделано: индийской Кали или всадников Апокалипсиса, – вопрос второстепенный.

За чертой – не чёрт, а лишь то, что мы заслуживаем, в чем мы нуждаемся, и твой бог – людоед, пока ты сам людоед. В этом вся путаница. Мы часто отражаем не то, что есть, а самих себя, свою собственную извращенность, и запретный плод не может служить отравой сам по себе – это то драгоценное, что в нас самих превращается в яд, потому что мы берем его всуе, потому что мы испорченны, и в итоге имеем эффект кривого зеркала – отражение вроде и то, и не то.

Что бы ни говорили масонское учение или Карлос Кастанеда о возможностях Таинственного, мир – только мир, и в нем нет стены, отделяющей рациональное от иррационального, явное от неявного, потустороннее от посюстороннего. Существующее существует – или есть, или нет. Между Землей и Небом, Секундой и Вечностью, Мечтой и Реальностью граница отсутствует. Это все равно что поверить в бесконечность.

В голове не укладывается.

В какие-то пределы мысль человеческая устремляется, теряя под собой основу, но она не ломается – она растет и на каком-то витке возвращается к истокам, но это возвращение не в прежнюю точку, не на круги своя, а движение вверх.

Искусство всякий раз напоминает нам об этом (что истоки эти есть, к ним можно подняться), и, собственно, этим оно и оправдано, этим утверждено, хотя в отдельных примерах может казаться антигуманным, отрицающим и истоки, и саму высоту.

Есть в Иванове писатель Алексей Агапов. Его проза зачастую препарирует мир до состояния безысходного гротеска или будничного абсурда, в котором торжествует болезненная отчужденность, циничная надменность и чуть ли не брезгливость по отношению к людям. Это мастерски сделано, технично изложено, но как-то «без слез, без жизни, без любви». Персонажи похожи на лабораторных гомункулов, над которыми кто-то ставит затяжной бесполезный эксперимент. Сам ли Агапов? В рассказе «Обобществление баб» у него вместо женщин «инвентарные карточки», а вместо мужчин – моральные уроды. Я спросил: «Почему?» – а Агапов ответил: «Уроды или не уроды – я тут не властен, таковы мои ассоциативные ряды».

Это один взгляд, но есть и другие.

Есть Наталья Мизонова, которую многие знают как заведующую кафедрой текстильного дизайна ИГТА, а она еще и автор книги «Розовая шуба», в которой собраны ее рассказы, полные наблюдательности и хорошего юмора, доброго, но требовательного отношения к жизни, себе и окружающим.

После нашего с ней знакомства я поразился, насколько живое и непосредственное в ней ощущение литературы. Как она рассказывает про «Анну Каренину» или «Евгения Онегина» – это просто заслушаешься. Классическая проза в ее интерпретации кажется литературой сегодняшнего дня. Даже если не читал, обязательно захочется сесть и прочитать. Или перечитать. Ее студентам повезло!

Я невольно сравнивал: когда мы учились на филологическом факультете, то были безумно рады, если преподаватель опаздывает на лекцию, а когда я однажды на правах журналиста задержал Наталью Григорьевну в коридоре с интервью, к нам без лишних церемоний, но и без неприятного панибратства подошла ее студентка с зелеными волосами и сказала: «Наталья Григорьевна, что же вы не идете – нам без вас скучно!»

«Розовая шуба» в первую очередь книга о людях – чудаках, саботажниках, музыкантах и прочее. В ней нет пространных описаний природы, нет архивных исторических справок или дежурных краеведческих отсылок, нет философской тягомотины или стилистических наворотов. Есть Боцман, Ларочка, РМ, Грибов…

Больше всего Мизоновой нравятся два эпитета: «красивый» и «умный». Она частенько награждает ими своих героев, и как-то оглядываешься после прочтения на людей вокруг и сам замечаешь, что они красивые и умные (только обтрепались немного по жизни).

Теперь о художниках – их в нашей области почему-то гораздо больше, чем прозаиков или поэтов. Они увереннее и независимее держатся, вероятно потому, что еще в советское время здесь появилась разномастная, довольно мощная художническая среда и благодаря ей была заложена традиция, которая сейчас потихоньку исчезает.

А люди остаются.

Есть Борис Козлов (в Кинешме), чьи картины несут в себе одновременно и экспрессивную импровизацию, и хорошую школу (за плечами – Строгановка). Пленэрный импрессионизм «доходит» на медленном огне одиноких размышлений в каморке-мастерской до совсем не сиюминутных степеней обобщения.

Есть Леонид Шипин (в Шуе), который старый добрый передвижнический психологизм не боится сращивать с тем языком, на котором нас научили говорить Модильяни или Гоген.

Есть Климохин, Мухин, Кузьмичева, Ульянова, Комшилова, Аверинская, Мучкаев, Цуканов, Маяковский, Растунина, Соловьева…

Есть Бахарев и Ершов – Леонардо и Микеланджело с улицы Мархлевского. Их живопись вторгается в наш сдувшийся век ногами мастодонтов – они топают и ревут, пригибают пальмы, вглядываются осторожными, усталыми глазами в остывающее солнце Ледникового периода: почему оно гаснет?

Вот лицо нашего андеграунда сегодня – фамилий много, а лицо одно. Но портрет не полный. Многих достойных людей в своем обзоре я просто не назвал, потому что о ком-то знаю только понаслышке или слишком мало – например, о спектаклях с участием актрисы Светланы Басовой или об офортах Александра Лесовщикова.

Кто-то – как молодой художник и иллюстратор Ксения Новикова – едва начинает свой творческий путь, и рано делать о нем какие-то выводы (в двадцать с небольшим легко быть талантливым).

Кто-то – как поэт Дмитрий Бушуев (лучший из числа ивановских поэтов, начинавших в восьмидесятых) или музыкант Роман Семенов (один из создателей приволжско-ивановской рок-группы «Сельское население»), едва оперившись, уехал из Иванова, что тоже показательно – талант ищет выход.

О ком-то, вероятно, я даже не слышал и не имею понятия, что он существует.

Подобные люди себя не афишируют и редко заботятся о своей популярности: игнорируют соцсети, не тусуются в клубах, не мелькают в новостях, не светятся на презентациях, – существуют отдельно. Большинству ивановцев их фамилии неизвестны: андеграунд есть андеграунд, вещь непубличная. Как и цыганский табор, он не на замке и двери открыты, но туда не позовут, не потащат за уши, как пенсионеров на очередные выборы, – кому надо, придет: прочитает, узнает, сделает выводы, попробует что-то придумать сам.

ГОРОД-ЗАГАДКА, ИЛИ 1000 ИСТОРИЙ. БЛОК 3

Ночь говорит

Кап-кап – ночью звуки объемней, и капающая на кухне из-под крана вода говорит не о том, что кран плохо завернули.

Ночь говорит.

Квартира как чужая, темнота меняет очертания предметов – другая нагота, другое тело. Другие мысли.

Воздух натянулся, силуэт алоэ на окне зазубрился, с улицы падает тусклый свет от фонаря на складе, но он ни с чем не борется (а только тревожит) и такая же часть ночи, как собственно ночь, хотя он и свет.

Жизнь – вещество. В нее проваливаешься, как в реку Смородину, и плывешь без берегов.

Из трясины расту.

Утром эти мысли покажутся бредом, но это не бред, всему свое место.

Жертвоприношение

– Так нельзя, – говорю я Юльке.

– Почему?

– Нельзя любить человека и одновременно плевать на него.

Она укладывает ножку на ножку с твердой уверенностью, что с такими ножками можно что угодно.

– Я его не держу. Он взрослый человек – пусть определяется, что ему важнее. Я не виновата, что не хочу становиться другой. Я могла бы быть лесбиянкой, наркоманкой… кто бы мне запретил? Как твоя парикмахерша?

В ответ я сделал неопределенное лицо:

– Не могу сформулировать.

– А ты ей сказал?

– Нет.

– Вот видишь… – с такой интонацией, как будто это дополнительный аргумент в нашем споре о Леше.

– Но Лешка ломается. Из-за тебя. А из‐за меня никто не ломается.

– Так поломаны уже все. – Она придвинула пепельницу. – Ты же не думаешь, что я нарочно причиняю ему боль? Просто если он сейчас со мной не сможет, то никогда не сможет. Пусть выбирает.

Я пожал плечами. В конце концов, жизнь не может быть толковой – это люди придумали, чтоб им спокойнее жилось.

– Выключи музыку.

Русская школа

У каждого человека в жизни был (или есть) свой крен – чаще плохой, иногда безобидный, – и только в особенных, редких случаях крен плодотворный.

Расскажу как раз про такой редкий случай. Один мой товарищ, Сережка Рожков, больше всего на свете любил путешествовать. Где он только не был – и на Памире, и на Камчатке, и на берегах Иссык-Куля, и на берегах Ганга. И покорял Эльбрус, и в шиверах Карелии тоже отличился – экипаж его катамарана «Задумчивый» к концу каждого дня был мертвецки пьян, как банда пиратов, но эти «пираты» выбирали самые опасные пороги, где другие трусили и обтаскивали катамараны по берегу, а рожковские шли напролом, даже не пристегиваясь, без сучка и задоринки.

– Ура капитану! – вопил экипаж, задравши вверх весла и чокаясь ими бесшабашно и радостно, как за минуту до этого железными кружками с разбавленным спиртом (на закуску срочно расшелушивали чеснок или передавали друг другу печенье).

Минувшим летом мы с Сережкой Рожковым поехали в Румынию, ее горную часть, к вершине Ому. Пейзаж, конечно, зрелищный – камни и небо, высота вниз стекает: с узкой тропинки чуть оступился, и ищи-свищи – покатишься вниз полторы тысячи метров. Скалы – черные и зазубренные, как развалины рыцарских замков. В них сквозят ветра и клубятся туманы.

Спустившись с гор, мы направились в Рышнов по наезженной грунтовке. Шли долго и по жаре. Впереди показался деревянный мост, половину которого загородила цыганская телега. Задним колесом она провалилась в зазор между досками и основательно застряла. Видимо, это случилось давно, потому что цыгане успели развести на обочине костер и пекли на углях початки желтой кукурузы.

Старшему мальчишке было лет двенадцать, и ни сил, ни опыта, чтоб исправить положение, у него еще не было. Пожилая цыганка, увидев нас, поправила косынку и пошла навстречу, на ходу начиная уже что-то говорить. Мы не поняли ни слова.

Рожков нахмурился – цыган он не любил, но тут остановился.

– Не поможет, что ль, никто? – спросил он старуху.

Она кивнула, словно знала по-русски. Он сбросил рюкзак, показал цыганенку, чтобы тот сел на лошадь, а сам схватился за задний край телеги, поднажал, поднапрягся, я тоже подключился, лошадь налегла, и колесо освободилось.

Цыгане загалдели, как стая сорок. Они довезли нас до самого Рышнова. Запомнилось все – и мимика старой цыганки, и рыжая лошадь, и то, что сзади к телеге были прикручены автомобильные номера.

Вечером Рожков говорил о цыганах в следующем духе:

– Терпеть их не могу. Мы в Иванове их били.

– Ну и как они дерутся?

– По-бабьи они дерутся – ничего не умеют, руками больше машут.

– Зачем тогда помог, если так к ним относишься?

– Сам удивляюсь. Менталитет, – ответил Рожков, ни секунды не задумываясь. – Меня папа с мамой хорошо воспитали: люди в беде – надо помочь. Давай за родителей! – И мы с ним допили из литровой бутыли остатки сливовицы – цыганский подарок отчаянной крепости и такой душистой силы, от которой утром даже голова не болела.

Откровение августа

Сегодня я впервые услышал воздух – не ветер, не гул, это было как дыхание большой воды, лесного озера, но это был звук, именно звучание. Потом оно исчезло, я упустил.

Есть вещи, которые можно понять только как понятные, а есть вещи, которые можно понять только как непонятные, то есть скорее впасть в них, проникнуться, признать безотчетно, как желтое – желто, а синее – сине.

Это кажется сложным, потому что непривычно, но если однажды до тебя дошло, что так оно и было с самого начала – просто незаметно…

Удивительный вечер.

Небо было затянуто сплошной пеленой, но воздух – прозрачный, и этот серый свет – такой ясный почему-то, грустный, как жизнь, которой все равно суждено пройти.

Возраст вершины

В тридцать три года я стал учиться жонглировать.

Кто-то может над этим посмеяться и сказать – лучше бы машину выучился водить. Или денег заработал, позаботился о будущем, взялся за ум.

А вот будет конец света – куда вы уедете на своих машинах? какими деньгами будете откупаться? за какой ум возьметесь?

Вообще сложно представить, что вы будете делать, когда Огненный Змей спустится с Небес.

А я буду жонглировать.

Самое смешное, что если все будут жонглировать, конец света наступит еще быстрее.

Умная мысль

На днях мы с трехлетним мальчиком Леней мастерили крышку для колодца. Он мне помогал, и мы с ним по ходу изучали инструменты и как ими пользоваться: вот отвертка, вот молоток, вот саморезы. Слово «гвоздодер» Леня почему-то не хотел запоминать. Я ему упорно, битых два часа втолковывал, что эта штука называется «гвоздодер». А потом вспомнил, что это «клещи».

Не надо учить детей чепухе.

Ивановские мороки

Говорят, что мороков не существует, что они все в голове, а в реальности их нет. На это хочется возразить историей, принадлежащей к жанру «хотите – верьте, хотите – не верьте», то есть расценивайте ее как знаете, в меру своего жизненного опыта, а мое дело просто рассказать максимально близко к тому, как было, ничего не упустив и не испортив отсебятиной.

Осенью мы с Юлей въехали на съемную квартиру в районе КИПа. Юля этот район не знала и спросила у меня:

– Что такое КИП?

– Аббревиатура, – ответил я.

– Ясно. – Лицо у Юльки приняло знакомое мне птичье выражение – как будто она сейчас вспорхнет и улетит, не имея интереса всю жизнь разгадывать загадки.

А я как раз загадки обожал – сам их придумывал и Юльку ими потчевал:

– В доме – домовой, в лесу – леший, а в поезде…

– Не знаю!

– А в поезде – проводник, – учил я терпеливо.

– Вот и жил бы с проводником, если тебе он так интересен! – ворчала Юлька. – Я себе сумочку новую купила, а ты – ноль внимания.

В общем, мы въехали в нанятую квартиру под номером 23 – обычный вроде номер, не какой-нибудь тринадцатый, не шестьдесят шестой, а на вторую ночь спим, погасили свет, – Юлька спрашивает:

– Это ты шуршишь?

– Нет. Я думал – ты.

Прислушались – тихо, и вновь зашуршало, побежало к балкону.

Юлька взвизгнула:

– Крыса!

– На восьмом этаже?

Я встал, зажег лампу, осмотрелся, прошелся – никого нет.

Только легли – по стеклу тук-тук-тук! Как ветка стучится! А какие ветки на такой высоте?

И следующей ночью опять к нам гости – в коридоре шаркают, полотенце в ванной сбросили, на кухне ящик выдвинули, словно искали в нем столовое серебро, а кто такие, почему – неизвестно.

Юльку шорохи до того напугали, что она начала обижаться на меня, будто это я по ночам скребусь!

Ну и все прочие прегрешения мне припомнила – мол, и квартиру-то эту я приглядел (а она сомневалась – нанимать или нет), и стрижка у меня дурацкая, и юмор дебильный, и когда же мы накопим на стиральную машину.

– Это, – говорю, – загадка из загадок: когда мы накопим на стиральную машину. А скажи-ка мне лучше, почему людоед не ест сырники?

– Ты это нарочно – чтоб меня позлить?

– Совсем не нарочно. Просто у него аллергия на творог.

Юлька весь день со мной не разговаривала, а вечером зашмыгало – и уже не в коридоре, а под нашей кроватью!

Юлька завыла:

– Сделай что-нибудь.

– Ну чего ты боишься? Радоваться надо, что жизнь нам такую загадку подбросила.

Полный бойкот – ни улыбки, ни слова.

За завтрак села общительная, как мумия.

А ночью опять по квартире кто-то тыркается. Я место приметил. Сходил в магазин и купил крысоловку – зубастую, как акула. Лишь бы Юлька не попалась, а то она с этими ночными бдениями окончательно раскисла, и тем это хуже, что начнешь ее развлекать, тормошить, заигрывать, а она-то уже удила закусила, нервы на взводе, – только хуже становится.

Зарядил я крысоловку кружком колбасы и жду-поджидаю, как настоящий охотник: попадется, не попадется и кто это будет?

В полпервого ночи – лязг, визг.

Я с кровати прыгаю (уже палку заготовил, чтоб добить, если что), а она – в коридор, брякает повисшей на лапе крысоловкой – сколько ж в ней прыти! – и шасть к подоконнику, а оттуда в форточку – с восьмого этажа, даже сетку порвала.

Поминай как звали!

Я не поленился, спустился на лифте, осмотрел с фонариком ближайший газон: крысоловка есть, а «загадки» – нет.

– Эх, – сказал я.

Но потом прикинул, что так оно и лучше.

С этого времени в квартире 23, кроме нас самих, никто не хозяйничал. Мы вздохнули спокойно, а раз на неделе я отправил Юльке с работы эсэмэску – такую же дурацкую, как и все предыдущие: «Как выманить фею из цветка?»

А она ответила:

«Сорвать цветок))».

Одураченный Борисов

В прошлой заметке я рассказал о загадочном происшествии, случившемся со мной на съемной квартире в районе Комбината Искусственной Подошвы (сокращенно – КИП).

Но это был далеко не единственный случай, смутивший рациональность моего мировоззрения.

Однажды, подруливая к рядам гаражей, я заметил столпившихся в теньке мужиков. «Мало им, что ли, вчерашнего собрания?» – решил было я, но в этот момент на глаза мне попался Миша Борисов – он забрался на крышу и метал оттуда камни и обломки кирпича по кустам боярышника. Миша кричал:

– В зеленого! В синего!

А камни летели, направленные так, словно он целился в кого-то, засевшего в кустах.

– Я вам покажу! – не унимался Борисов. – Давай, подходи! Что, зассали? Не дамся!

– Скорую, что ли? – спросил Андреич.

– Андреич, не дрейфычь: вызвали уже, – отозвался кто-то подвыпивший и развязный.

– Да тут сразу «дурку», – заметил третий. – Или МЧС.

А обломки кирпича продолжали сыпаться на куст боярышника.

– Снять бы его…

– Попробуй, как же! Крупин пытался – так он ему булыжником чуть башку не снес, – поведал сосед.

– Эй! Успокойся! Чего ты расчудился? На ровном месте, – обсуждали мужики.

На вчерашнем собрании Миша был нормальный и, так же как и все, принимал участие в решении текущих общественных вопросов: смена ворот, чистка канавы.

Теперь его занимало другое:

– В зеленого! В синего!

– Они всех вас сожрут! Всех! Отпустите, – шептал он санитарам изменившимся голосом.

Врачи Богородского диву давались – ведь даже не пьяница, а солидный человек: юрист, семьянин, работает с Москвой, собственная фирма. И на тебе – выдал: цветные кляксы его одолели!

Как выяснилось позднее, Миша сначала решил схорониться от них в гараже, в погребе с соленьями, откинул крышку – глядь, а оттуда, словно тесто, поперло: желто-розовое, серо-зеленое…

Поставили «невроз». Жена и дочки отдыхали в Турции, а он к ним привык, находил в семье эмоциональную разрядку от бизнес-проектов. В общем, все объяснилось.

– Перетрудился, ну и того: «кукушка» поехала, – признавал через месяц оклемавшийся Миша, скрывая неловкость. – Сейчас все нормально – пустырничек пью, гантели, творог…

И вроде устроилось, заросло, загладилось – невроз не повторился, и стоит надеяться, что уже не повторится, но я так считаю, что пару камней держать за пазухой все равно не помешает: в зеленого, в синего…

Праведник и ведьма

Хочется почему-то начать как в сказке: «Жил-был праведник», – но это неверно, потому что праведник на тот момент, когда я с ним познакомился, был персонаж абсолютно не сказочный и прямым дорожкам предпочитал окольные. Не жил, а развлекался, наслаждаясь молодостью.

Удивительно мягко в нем сочетались целеустремленность и незадачливость, цинизм и любопытство, отзывчивость и задумчивость, уважение к слову и неверие словам.

А нрав был веселый – он мог с легким сердцем умотать автостопом за тридевять земель без «вписок» и карты, а однажды – на спор – перешел по балке железнодорожного моста на такой высоте, что если бы упал – переломался бы вдоль и поперек. Но он не упал, и глаза ликовали на побелевшем лице.

– Вы поглядите – семь потов сошло! – смеялся он, показывая взмокшую на спине майку, но больше никогда ни с кем не спорил на подобные вещи.

Пора раскрыть его имя – пусть будет… Гоша.

Или Олег.

Испытания женщинами он тоже не прошел, потому что отдавал им себя без остатка – раз так было, два, а потом что-то щелкнуло, и ласковые сети ему надоели. Он стал только брать, полюбил одиночество, подружился с книгами, капитала не нажил. Себя предоставил течению волн, которое не способно привести к истоку – к истоку всегда только против течения.

Возможно, он чувствовал себя не на своем месте.

А в детстве – лет шесть или пять ему было, еще до школы, – ему снился сон, который повторялся множество раз с незначительными вариациями: какая-то свадьба, и он в кругу гостей. Приглашенные – все в черных или серых одеяниях, лиц не разглядишь. Они толкутся на месте и гадают, кто жених, ищут жениха. Кто невеста – непонятно, но только известно, что колдунья, ведьма. И тут выясняется, что жених – это он.

Начинается долгая ночная погоня, немая травля.

Своей суженой он не видит, но уже понимает, что она его узнала и просто так не отпустит. Он пытается убежать, но кошмарное наваждение преследует его, как привязанное глазами и откуда-то сверху.

Слишком много углов!

Подворотни пустынны, трамваи лязгают…

Он впрыгивает в вагон, двери смыкаются, и трамвай дребезжит, пошатываясь на рельсах, но в кабине нет водителя, а вместо кондуктора, разумеется, она – поднимает голову с алой улыбкой…

Слава богу, остановка!

Захлебываясь от страха, он вываливается из трамвая и пускается наутек по убегающим улицам, как загнанное животное, скользит по дворам, перепрыгивает перекрестки, но она настигает – он уже чувствует ледяное дыхание у себя на затылке.

Куда ни поверни!

И вот они на площади – лобное место, там плаха какая-то, мостовая, брусчатка (видимо, отпечаток недавней поездки с родителями в Москву, на Красную площадь – так ярко запомнилось), и тут он разворачивается, а в руке его… топор! – подобрал? нашел? – неожиданно, но вовремя!

И откуда-то он знает – во сне все знание обретается сразу, с бухты-барахты: или знаешь, или нет, – есть единственный способ, как ведьму убрать, и он отрубает колдунье руку – отсекает ей кисть, а потом продолжает нарезать, как рулет или скалку колбасы, примерно по локоть, ударяя топором и отделяя ломтями. Почему-то запомнилось: плоть – без костей и действительно свернута наподобие рулета.

Потом сон заблудился, затерялся в других, канул на дно, лишь по временам позволяя напомнить о своем существовании, отдаленно аукнуться, отражаясь в некоторых реальных событиях, произошедших с Гошей, вернее с Олегом: я есть, я был, – и это был голос опасный и вкрадчивый, звучал он беззвучно – ласковый и страшный, манящий, как сеть, которую сплели мойры.

И вот в этот невод…

«Со мной кто-то играет, – думал Олег. – Как кошка с мышью. И у этого игрока – острые когти».

Он и женился, вероятнее всего, чтобы не бояться, отсрочить судьбу – как вещий Олег, отправивший в ссылку любимого коня за предсказание волхвов, что именно конь принесет ему гибель.

Девчонка была ладная, смешливая, скромная, сообразительная, хотя ума и невеликого, – с черными глазами, в которых зрачки не отличались от радужки, кокетливой мимикой, чуткими реакциями и несколько вздорным, но по-своему терпеливым и обаятельным характером. «Ну и пусть черный глаз, – рассуждал Олег. – Ведьму характеризует неподвижность взгляда».

Двумя месяцами позже, полувыскользнув из-под одеяла, она по обыкновению плела милый вздор, прижимаясь к нему, и вдруг чем-то смутилась.

– Ты что?

– Ничего. Интересно, о чем ты думаешь, – именно сказала, а не спросила.

Он впервые почувствовал ее недоверие.

– Не знаю, ни о чем.

– У тебя неподвижные глаза.

– Да? – И Олег торопливо зацеловывал, отвлекал, затаптывал эти коварные ростки, пробивающиеся наружу и в укромности их кровати. У него получалось. Он любил ее гладить (часами гладил), обнимал, целовал ее стройную фигурку: коренастую, гибкую, – плечики, бровки, уголки рта, все ее тело. Друзья подтрунивали – попалась рыбка, но и наживка хороша. У него даже появились трудовая книжка, кошелек и зонт (раньше деньги – по карманам, а дождь – без разницы).

Он стал проще и сердечнее, с виду заботливее и внимательнее к людям, но совсем не оттого, что сильно переменился, – карась дремал. А где же была щука?

Она, уверенная в неизбежности событий, дремотно плавала пока где-то в стороне, ни плеском воды, ни сквозною тенью в полосатой, колеблющейся массе водорослей не давая себя знать.

И карась заскучал – впервые в жизни ему сделалось хорошо и скучно, он чувствовал себя неуклюжим и разомлевшим, распаренным и нерасторопным в своем новом комфорте, обступившем его и связавшем, как плющ, обвивающий статую.

У него появилась неожиданная потребность отдыхать от жены – сказывался: работаю, встреча с друзьями, навестить маму, – а сам в это время уходил в леса (они жили на обочине, окраине города) и ни о чем не мечтал, не желал ничего изменить, а просто оказывался один и набирался спокойствия и силы, гуляя по лесу. Он не понимал, откуда что берется, почему здесь приходят к нему эти токи – буквально из воздуха, – но плечи распрямлялись, он вдохновлялся, чувствовал себя спокойным и свободным; и именно такой он хотел бы видеть рядом с собой свою женщину – спокойной и свободной.

Пару раз он попробовал привести сюда жену, но она фотографировала и радовалась лесу, как каникулам, пикнику, их совместному выходному, – не понимала.

Олег загуливался дотемна, не зная, как объясниться, да и стоит ли объяснять – жена не слышала в нем эти ноты, у нее, вероятно, были свои, которые он не слышал, и поэтому случалось, что она плакала, а он терпеливым, убаюкивающим голосом повторял ей песенку: «Кто у нас хорошая? Кто у нас пригожая?» – и она улыбалась, не размыкая губ, с заплаканными щечками, и какое-то время все шло хорошо, но он снова уходил и не спешил возвращаться. Лес для него стал заколдованным кругом.

Как бы он хотел подарить ей этот лес, быть там с ней вдвоем, – это было бы счастье, от которого он запел бы полной грудью на заре, но этого не было. Олег пытался отмахнуться – пусть какие-то вещи она в нем не понимает, он тоже согласен в ней что-то не понимать, – но выдержать такую прозрачность позиции оказалось труднее, чем ожидалось. Все-таки прекраснодушие – обманчивое понятие, оно нас дурит в отличие от совести, которая грызет. Только совесть ли это? Тоска, одиночество, не с кем говорить – откуда бы взяться таким настроениям, – беспричинно, беспочвенно; кто их подсказывает? Карась задумался: сны – это морок, пусть их разгадывает кто-то другой.

На горизонте нарисовалась коллега – эффектная блондинка-кадровичка с ногами римской скульптуры, прямой осанкой и обманчиво суховатыми (от скрытого тщеславия?) интеллигентными манерами – и с каким-то шелестящим, чопорным голоском, вдруг ставшая интересной, спустя два года знакомства, пока только здоровались, ну болтали ни о чем, и вдруг завязалось. Разговор их прорастал изо дня в день тонкими жилками, тайными веточками, словно сшивая, потом закустился, разросся до того, что все смутное и нечеткое, витающее между ними, вдруг сделалось резким, остро пахнущим и желанным.

Олег забеспокоился – неужели у него не будет этих ног и он не услышит, как этот голос шелестит ему на ухо нежные и неприличные слова, – ведь и она неравнодушна, и обедали уже вместе: у них появилось уже общее кафе с их столиком, нагулянные маршруты, слова, словечки, островки тем, мыслей и эмоций, а может быть, даже чувств (куда же без них?), которые приятно было затронуть, приглядывая друг дружку и как будто отшелушивая что-то лишнее из глаз, мешающее видеть: подходит, не подходит, – и по всем было признакам, что они переспят.

Но Олег сомневался – жене он ни разу не изменял. И в мыслях не было.

От своей двухголовости – туда или сюда – он стал нервничать и замыкаться в себе, забирая в лес все дальше и дальше: заходил от реки, а назад возвращался совсем другой дорогой – опушкой, вдоль ЛЭП.

У него на пути была Лосиная поляна. Никто отродясь на ней лосей не встречал, и все-таки почему-то она так называлась – еще с тех времен, когда Олег был маленький и видел сон с отрубаемой ломтями рукой и зловещими трамваями, бегущими во тьме, как адские катафалки.

Мир изменился. Ульи-многоэтажки, отечески выращенные заботами и корыстями чиновников-управленцев и щедро политые хваткой риторикой (детский сад, парковки, «инфраструктура», «все предусмотрено»), заняли территорию, где раньше вдоль оврага безо всякой инфраструктуры лепилась деревенька – кособокая, безымянная (Олег туда бегал посмотреть на коз, поскрипеть настоящим колодезным воротом с громыхающей цепью; коровы мычали, притягательно долго: МУ-У-У, МУ-У-У-У! – и в конце концов Олежку там уже и собаки признавали, и петух признавал; какой он был… не тот, не такой, как сейчас!).

Сомнения обессиливали. Олег с каждым днем охладевал к жене, как будто это она ему изменяла, он стал нетерпелив и не в дело раздражителен. Повышал голос. И чтоб не повышать, чтоб не втравливать себя в глупые разборки, Олег в очередной раз – в ближайший выходной, прямо с раннего утра, которое не задалось, было мрачным и натянутым, – удрал «на зеленую».

Осенний рассвет был отчаянно-розов и все еще колюч остатками заморозков. Улица Свердлова, круглосуточная аптека. Еще два прогона, и город позади.

Олег зашел в парк и побрел по аллее, окруженной аттракционами. На траве лежал иней. «Как мелкие рыбешки», – подумал Олег, ступая по нападавшим на потрескавшийся асфальт ивовым листьям. Потянуло к реке.

Он вышел на берег и проводил долгим взглядом дрейфующую утку. Над водой его мысли стали гулкие и прозрачные, практически невесомые.

День наступает…

С листьев скатывается неудержимая жемчужная капель, а там, докуда уже достали солнечные лучи, она сверкает и переливается.

Парк украдкой переходит в лес.

Олег чувствует все точно, без лишней остроты, печали или мечтательности, и, вырвавшись из тенет, слышит, как звук падающих листьев витает в ветвях: шуршит и падает, ударяется и падает, переворачивается и падает, – плавно планирует…

Наблюдать за природой всегда содержательно, и в такие минуты Олег словно приоткрывает крышку ящика Пандоры, проникает глубже, снимает кору.

– Бог есть, – приходит он к мысли, вернее ощущению, высказанному случайно, как выдохнутому из тела облачку пара, дымковатому теплу, но уже не обойдешь, хотя тупик не ощущается.

– Бог есть, – повторяет Олег уже гораздо основательней, потому что, возникая и повторяясь все в новых и новых случайных обстоятельствах, убеждение крепнет.

– Бог есть. – Он уже готов произнести это громко, вещая березам, воронам и пустякам, что вокруг него, но тут же оговаривается, чтоб окончательно не завраться: А дьявола придумали люди. Потому что не могут без него обходиться.

В этой полурассеянности, точнее сосредоточенности на чем-то другом, он похож на поэта с той только разницей, что ничего не сочиняет, а лишь трогает материал для возможной поэзии.

Тропинка уводит.

Он и сам не заметил, как пересек Лосиную поляну с рядами молодых елей, которые он помнил ростом ниже себя – зелеными карлицами, и с облетевшим малинником, обогнул бывший пруд (ныне – стиснутое болотце, прячущееся в елках) и вышел к ЛЭП.

В стороне стучал дятел, но, наверное, не звук, а скорее инстинкт или неясное колебание в насыщенном лесном воздухе заставило его повернуть назад голову и увидеть, как огромное рогатое животное перебегает просеку как раз в том месте, где он сам находился минуту назад, – под натянутыми проводами, на фоне вышки, похожей на недоросшую Эйфелеву башню.

Лося уже не было, но Олег до сих пор находился в шлейфе, продолжая испытывать не радость, не удивление, а какое-то яркое интимное переживание, никак не связанное ни с чем в его жизни, но при этом прекрасное само по себе.

Словно ему встретился снежный человек или Серафим Саровский!

Он пытался переварить, как будто по слогам: «Ни-кто – ни-когда – не видел – лосей на Лосиной поляне», – и, забыв, что утро и, может быть, некстати, он набрал кадровичке.

– Лось, неужели? Я еще сплю… – запротестовала она с ходу, но слабо, разнеженно, таким голосом, что Олег легко перешагнул ее протест и запел, забубнил, распространяясь про лося – и какие были у него рога, и как он пробежал, и какое это было значительное событие.

– Ну прямо не лось, а комета Галлея! – сказала она с иронией, как ему показалось, вовсе неуместной. – Мы сегодня увидимся?

Олег скрипнул зубами:

– Наверное, нет, – и сам почувствовал – ну зачем ему это малодушное «наверное», нет – значит нет!

– Мы на этой неделе виделись всего дважды, – напомнила кадровичка (свела дебет с кредитом), и Олег чуть не взвыл – да что ж это такое! слов не хватает! И откуда берется в ней это занудство – наверняка от тупости! Все женщины собственницы (на определенном этапе), а ты отпусти поводок подлиньше: глядишь и не уйдет, – думал он мыслями, которые приходили к нему уже не раз и стали чеканными, выученными наизусть.

– Мы с тобой видимся каждый день на работе, – сказал он твердо.

– Это не встречи. – Голос блондинки оставлял многоточие, но Олег, кривясь правой стороной лица, как будто делал сам себе что-то неприятное, изо всех сил смял и закончил разговор в кратчайшее время.

Посмотрел вокруг – лес не аукался, деревья стали чужие, отдалились от него, словно голос сослуживицы приплел его к себе, усадил рядом с собой, подвязал под рот салфетку…

Нагнала эсэмэска: «А где мой поцелуй?»

Ну что за тупица! Или это просто мелочность, отсутствие фантазии? – Олег недоумевал. Ведь она интереснее своего вопроса, умнее, талантливее, – он знал это точно, как знал и то, что без этого вопроса она немыслима и именно из‐за него они разойдутся.

– Значит, хочешь знать, «где твой поцелуй»? – «Витает в воздухе!» – давил он на кнопки, как будто набирал: «У черта на куличках».

Осточертело!

«Все они одинаковые, на кой хрен менять одну на другую! – Он плевался сквозь зубы и со злом повторял: – Неужели не могу разобраться с бабами?»

Телефон молчал.

Над ответом она думала, видимо долго подыскивая слова, тщательно выбирая – как лимоны в супермаркете: чтоб без единого пятнышка, – выдумывая стратегию.

Наконец в кармане пискнуло:

«Ты анархист. Ты по мне не скучаешь, и тебе даже все равно, что мы сегодня не встретимся. Я от тебя отвыкаю».

Ё-кэ-лэ-мэ-нэ!

Сказать, что Олег был в эту минуту не на шутку рассержен, – не сказать ничего. В ушах звенело: да что же это я… как не казак! неужели не могу разобраться с бабами?!

В нем вскипало бешенство.

Весь обратный путь Олег словно проламывал.

Лифт не работал.

Он поднялся по лестнице и прямо с порога, не успев отдышаться, вывалил перед женой, словно груз из тачки, оттянувшей руки:

– Я тебя люблю. У нас все наладится.

– Я всегда это знала, – сказала она, и тут Олег заплакал, бессильный и беспомощный, как малое дитя.

Лес звал.

Во весь опор

(сочинил Витя Хлебников, ученик школы № 35; записал его папа)

Давно мы с Петькой не были в цирке.

Я даже забыл, чем жонглер отличается от акробата.

Но в октябре у Петьки день рождения, и по случаю праздника папа взял нас в цирк. Сказал, что будут выступать джигиты.

И леопорт.

В фойе на лотках все жужжало и свистело – там было столько цветного и интересного, что глаз не отвести. Одни надувные оранжевые уши чего стоили!

Но папа сказал, что все это «цацки». Он и маме так иногда говорит. Поэтому мы не спорили.

Тем более что сахарную вату и попкорн он нам купил.

Над ареной пустили дым, и представление началось!

На шести лошадях выехали гусары и их прекрасные дамы. Потом верхом на пони скакали собаки. Потом в роли наездницы выступала обезьяна.

Мы спросили у папы: а где же леопорт? Он тоже будет скакать верхом?

Папа сказал, что вряд ли. Леопорт – хищный зверь. Ни одна лошадь его к себе не подпустит.

В это время на манеже начался футбол, но вместо людей играли бульдоги. Команда в синих шортах – на команду в красных. Я болел за «синих». Судья объявил, что «победила Дружба».

Потом вышел мишка – косолапый великан. А с ним две медведицы – Юля и Яна.

Петька сказал, что если медведям дают человеческие имена, то людям надо давать медвежьи.

Папе понравилась эта мысль.

Мишки прыгали на батутах, ездили на велосипеде, плясали «цыганочку», танцевали вальс. Все-таки не зря их называют косолапыми.

Потом всех поразил Гор Исаджанян – он жонглировал светящимися кубиками.

Потом всех поразила Алена Цветкова – воздушная гимнастка.

А леопорта так и не было. Мы с Петькой надеялись, что его уже не будет. Мало ли какую штуку он выкинет! А мы сидели в первом ряду…

Справа от нас поблескивал лысиной Александр Розенбаум с внучкой на коленях. Конечно, это был не настоящий Розенбаум. Но очень похож. Особенно лысина.

Гвоздем программы стали джигиты и лошади. Ух, как они скакали – девять вороных, а впереди был самый вороной.

Петька шепнул, что «это самый борзый». И пояснил:

– Чем черней, тем страшней.

Я с ним согласен.

И тут наконец мы увидели леопорта. Не буду рассказывать, что мы пережили. Лучше сходите и взгляните сами – не пожалеете!

Потом, правда, выяснилось, что этот зверь на самом деле называется леопард. Живет в Африке и в Азии. Отлично умеет лазить по деревьям. Его можно встретить и в джунглях, и в саваннах, и даже в горах. А черный леопард называется пантера.

Эти сведения нам рассказала мама. Мама очень любит, когда все правильно и по делу.

Поэтому папа ее и любит.

Я спросил у него:

– Почему ты все-таки говоришь «леопорт», а не «леопард»?

– Потому что жизнь с ответом не сходится, – сказал папа.

Продолжение следует.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ГОРОД ВСЕГО НА СВЕТЕ

ОДИН И ДРУГОЙ

1

Искусство держится на противоречиях. Если их нет – и говорить не о чем. Когда я читал биографию Мунка: о его метаниях, пьянках, неврозах, житейской распущенности и навязчивых идеях, – то невольно сравнивал его со своими друзьями-художниками и удивлялся: а они-то чем хуже? Не буянят, не сквернословят, посуды не бьют. Даже манией преследования и то не страдают! А смотришь картины, и предмет разговора возникает сам собой. Один к нам приехал из Вышнего Волочка (после Строгановки в Москве), другой из Киргизии (после Репинки в Питере). Казалось бы, что им у нас тут делать, но Уводь исподволь заякорила обоих и сделала ивановскими, не сравняв, не загладив, возможно, потому, что сама течет, как цыганки пляшут: «туда, сюда и на все четыре стороны».

2

– Великий художник просто должен быть аморальным. Это его святая обязанность, – распаляется Бахарев. – Если бы я пил, курил, вел себя отчаянно, я был бы по-настоящему великим художником!

Ершов парирует:

– А как же этика? Я не согласен. Нет, я согласен, что поступок лучше, чем моральные принципы… А вот этика – другое… Должно быть благоговение перед предметом, перед тем, что рисуешь… вот это благоговение и есть момент этики, а не то, что так можно, а так нельзя.

Спорить с Бахаревым – все равно что попасть в пургу: взовьется, загудит, налетит со всех сторон, перемешает все доводы и выводы, не считаясь с тем, что говорил минуту назад.

Но его развесистая болтовня маскирует глубину. Бахарев сам же ее остерегается и, страхуясь, «забалтывает», оттеняет, подмасливает роковой и неподвижный взгляд из бездны. Чутье художника, непосредственность и опыт, веселая непоследовательность и трудолюбивое упрямство позволяют Бахареву утереть ей нос.

Его эгоизм становится спасительным. Пишет ли он «Венецию», «Китай» или очередную «Музу» или «Русалку», у Бахарева всегда получается страна под названием «Бахарев», где заезжему туристу можно не спрашивать: «А как пройти к Бахареву? Где у вас тут Бахарев?» – ответ очевиден: «Бахарев везде». Его темперамент, его жажда дела (вопреки обломовской привязанности к житейскому комфорту и бытовой стабильности) сказываются во всем, что его зажгло, заинтересовало – пусть даже сиюминутно. Жизнь коротка!

Бахарев – противник всякого застоя. Неудивительно, что он в свое время расплевался с ивановским отделением Союза художников; тридцать лет назад пообещал: «Ноги моей на вашем пороге не будет», – и так ни разу и не перешагнул. Даже когда помогал Ершову перевезти картины для выставки в помещение Союза, на порог не ступил – ждал товарища на крыльце. Артистизм? Шарлатанство? Нежелание липнуть в удобный чиновникам накопитель заурядности? Или планида такая?

Ершов, конечно, не такой импульсивный. Он склонен к пространным монологам-импровизациям, в которых с удовольствием распутывает запутанное и запутывает распутанное. Подобно индийским суфиям, Ершов не рассказывает – он изрекает, предоставляя словам, их внутренней логике, как стечению обстоятельств, объяснять самих себя. Делез и Спиноза – его давние приятели. С ними он, как водится, запанибрата и любит на досуге посидеть, покалякать, например, с Экклезиастом о всяком непонятном, подцепить рыбку-мысль на крючок философии – а вдруг достанется «чудесный улов»[13]?

Оттого и цвет на картинах Ершова – словно дергающийся поплавок: сигналит, что клюнуло, а кто – поди его разбери: золотая рыбка? премудрый пескарь?

«Мудрость мучительна, потому что она мычит, не знает, как себя выразить, – рассуждает художник. – Пророки мычали».

Уже много лет он служит дьяконом в ивановском храме, а вместе с этим (параллельно этому?) пишет картины, которые являются продолжением его внутреннего беспокойства и богоискательства (его «рыболовства»), а может быть, его отправным моментом.

Однажды Ершов признался: «У себя в мастерской я больше служу». Свои картины он слагает, как гимны. Давид-псалмопевец – предшественник Ершова не в меньшей степени, чем Артур Шопенгауэр. Пусть краски ощущают себя как краски, а не подмастерье в избе передвижника или фигуры в шахматной партии. Пусть саврасовские грачи разлетаются кто куда! Ершов мечтает подарить цветам первый день творения, когда желтый еще не знал, что он «желтый», а синий, что он «синий».

К чему тут философия? А к тому, что для Ершова – это своего рода предохранительный барьер, спасательный круг (точно такой же, как для Бахарева – эстетика) от той же гидры, медузы, пифии, которая есть и Начало, и Конец.

И не только барьер.

Но и подводящие к ней ступени.

Среди коллег по церковному цеху ершовское своемыслие поддержки не находит. Бахарев подначивает:

– Ты еретик! Полдня в храме изменяешь живописи с кадилом, а потом полдня изменяешь храму с кисточкой!

Я тоже сначала думал, что Ершов двухголовый и сидит на двух стульях, а потом убедился, что это не так. В лучших работах он сводит воедино современное искусство и исконное православие, стирая границу, проведенную между ними, и тем самым доказывая, что никакой черты нет. Параллели-то сходятся.

3

Дом архитектора Голосова, более известный как «Четырехсотквартирный дом», стоит на рубеже Рабочего поселка, словно избушка на курьих ножках – на окраине леса. Иногда, возвращаясь из центра домой, я прохожу мимо этого здания и вижу, что во втором корпусе на пятом этаже горят крайние окна, – это значит, что там, за закрытыми дверьми, сейчас творится какое-нибудь действо: либо архангел надевает разбитые самоцветные крылья, либо солнце восходит над утесами Поднебесной.

Бахарев пишет маслом, а Ершов – гуашью и акрилом. Один может с лету, засучив рукава, сделать до десятка картин в неделю. Другой месяцами готов корпеть, блукать вокруг да около, вынашивать, выжидать, чего хотят краски. А Бахарев сразу задает им тон! В решающий миг он не стесняется, и краски бегут за ним, как солдаты, образуя на картинах то дома или скалы, то каналы Венеции или заросли бамбука («Не знал, куда девать избыток зеленой краски, – пришлось учиться писать бамбук!»). Наитие торит Бахареву дорогу, и он должен быстро поспеть за ним – вот он и гонит: чтобы удержать, чтобы не проворонить, поймать волну и пройти накатом.

Ершов наблюдает бездну иначе. Не с бухты-барахты влетает он в нее, не вихрем проскакивает, не десантирует, а учится терпеливому, медитативному погружению (постижению, рассматриванию, выпытыванию, лицезрению), вдоху и выдоху. Долгому вдоху и долгому выдоху.

Бахарев все наполняет собой, Ершов себя наполняет всем. Для него деяние – это растворение. Оно лежит в основе События, как со-бытиЯ, причастности Вселенной. Прийти к стихии он хочет не через распаливание страстей, ищущих выхода, а через их обуздание. Как йог, умеющий максимально долго задерживать дыхание, Ершов отпускается от всего мирского, чтобы вновь ощутить творящий голос пучины, ее пульс и масштаб, чтобы снова воскликнуть: «Слава Тебе – подарившему нам свет!»[14]

4

«В картине нужен удар, – считает Бахарев. – Нет удара – нет высказывания, нет откровения».

«Любой пейзаж, натюрморт – для меня абстракция; в первую очередь – цвет, чистая живопись».

«В Китае мне подарили альбом каллиграфии с первобытными иероглифами, и я открыл, что иероглиф – тоже картина. Не потому, что он что-то означает (мне все равно, что он означает: лягушку, стрекозу или собрание сочинений Канта!), – он сам по себе невероятно красив».

«Когда меня пригласили преподавать в южнокитайский город Чун-Цзынь, я на всякий пожарный упаковал в рюкзак перочинный ножик, консервы, бечевку. Просматривал карты – думал, если что-то случится, сделаю плот и буду сплавляться по Янцзы. В окрестностях Чун-Цзыня обитают племена мяо, которые лишь недавно закончили с людоедством. Я с ними встретился – они немного цивилизовались и начали подрабатывать, как бродячие артисты. У них до сих пор сохранился матриархат, и все имущество принадлежит женщинам. У мужчины свое – только ружье и свирель, а больше ничего ему иметь не полагается: ни дома, ни самовара, ни даже собственных сапог!»

Правда это или неправда – вопрос второстепенный.

Бахарев – фантазер, барон Мюнхгаузен, артист-импровизатор, писатель-фокусник, автор гигантских эпических романов, изданных тиражом в один экземпляр.

«Сакральная вещь!» – потрясает он увесистым фолиантом, который раздавил бы Гете, как муху, если бы Гете его прочел.

5

Помню, как впервые увидел картину Бахарева. Его фамилия мне в то время ничего не говорила, а картина сказала. На ней были какие-то бугры, от которых шло ощущение силы, наглости, праздника, медвежьего угла. Брякнуто было чуть ли не малярной кистью – в чем-то настырно и даже безалаберно, но цвет подобран со звериным чутьем, и все сведено тютелька в тютельку, как будто этот «зверь» учился в Европе у Матисса или Нольде.

«Он всегда был неуемный, – рассказывает искусствовед Елена Толстопятова. – Венецию рисовал, а сам в Венеции не был никогда. Кто бы его выпустил в Советском Союзе? Бахаревское нутро перевешивало любую натуру. В портрете или пейзаже он всегда давал образ, а не кальку, не копию».

Не будучи диссидентом, Бахарев по-своему пробивал «железный занавес» – СССР его не устраивал эстетически. Политика тут была ни при чем.

А творчество Ершова я воспринял не сразу. Сначала мне очень мешали «бородатые головы»: что ни картина – пророк или апостол, евангелист или праведник. Библейские старцы сменялись на полотнах один за другим, и, глядя на них, я невольно сомневался: «А не слишком ли они все прозорливые и авторитетные? Вдруг дернешь за бороду, а борода – на резинке?»

Тогда я просто не умел смотреть картины, не понимал живописного языка, на котором со мной говорит художник, оценивал картину глазами литератора, а это принципиально неверный подход.

Но я ведь и есть литератор!

Прошло три года, и когда Ершов показал мне свою Деву Марию, похожую на шахидку в парандже, или пророка Йеноха в образе тевтонского рыцаря-крестоносца, или львиноголового Илию, бредущего по пустыне на цыплячьих ножках, – всю мою недоверчивость к персонажам Ершова сдуло напрочь. Он их всех видел. Они безрассудны.

6

Хотя Бахарев и Ершов – оба фанатики своего ремесла, бесконечно ему преданные, между собой они ни в чем не схожи.

Ершов – бессребреник, незадачливый аналитик, «классический чудак с ветерком в голове». Пытаясь выразить иррациональное, он хочет разложить его, как вещи по полочкам, решить, словно уравнение, но оно всегда выскальзывает, и эта неуловимость сохраняется на картинах, делая их умнее ершовских теорий.

Бахарев же никакой особенной философией себя не обременяет. Он считает, что она проговаривается так – уже оттого, что человек родился в такой-то час и под такой-то звездой. Его привлекают парадоксы и фанаберии, переливы смысла, застольное остроумие, дух шумной пирушки (хотя Бахарев не пьет).

Был даже случай: художника Кима Бритова как-то пригласили на общую выставку, и он там увидел картину Бахарева. Спрашивает: «Кто это?» – «А это Бахарев». – «Пьет, поди?» – «Вообще не прикладывается». – «Вот это-то и видно!» – грозит пальцем Бритов.

Но ведь заметил, не пропустил!

Бахарев любит быть в центре внимания, и его картины бросаются в глаза. Не горы, а дыни! Не рифы, а баклажаны! Свекольный прибой раскачивает лодку, сифонит ультрамарин в иерихонские трубы.

«Твоей живописи не хватает тишины», – справедливо замечает ему Ершов, но Бахарев, похоже, ее и не ищет.

Лимонные крыши и малахитовое небо, мост над фиолетово-оранжевой речкой, розовые джунгли и заснеженные перевалы с угольками яков.

«Внутри себя я соревновался с Рерихом: Азия, горы, вот эта вся экзотика… Но в лирике я его переплюнул!» – объявляет Бахарев.

Он задал жару. Китай, открывшийся его глазам, известен китайцам не более, чем русским. Это пылкие заросли в оранжерее воображения, рог изобилия, пиршество цвета, которое при всей спонтанности и всплесках задумано строго – оседлавший Пегаса всадник направляет скакуна железной рукой.

Охра карабкается по краю ущелья, молочные реки, кисельные берега…

«Зрителя надо и потрепать, и польстить, и вдохновить, и сбить его с толку», – улыбается Бахарев, сверкая колючим, как лазер, зрачком. Его ум, азарт, любопытство, общительность увлекают за собой. Он сам не способен удержаться на месте – если начнет что-то рассказывать: байку, историю, трагедию, – не утерпит и разгуляется, станет ораторствовать, стоя как на трибуне, опираясь руками о спинку стула.

Но Ершов неумолим:

– Пора тебе выбираться из своего «Китая»! Ты в нем застрял, зациклился на нем!

– А твой «Христос»! – парирует Бахарев, говоря про «паспортное» (голова анфас) изображение Христа, над которым Ершов бьется и бьется уже много лет. – Это же… обыденность! Никакой выразительности. Он ничего не внушает. Ты его сразу запер в рамки и не хочешь из них вывести. Вот в триптихе у тебя Христос – там конфликт, дерзание, все на месте. А обыденного Христа в природе не существует!

На одной из творческих встреч Бахарева спросили о его религиозных воззрениях. Он, как всегда, сболтнул первое, что пришло на ум, и получилось умнее любой философии:

– Когда я с вами разговариваю, я православный, выйду на улицу – уже язычник, за угол свернул – я буддист. Зачем мне определяться? Искусство – это свобода.

Ершов ту же энергию «переваривает» по-ершовски. Его сложноструктурная, многоцветная живопись, равно восходящая как к русскому авангарду начала двадцатого века, так и к искусству византийских мозаик, сочетает в себе утонченность и пышность, торжественность и нерв, абстракцию и икону. «Верой двигается, – комментирует художник. – Библия – это человек».

Пытаясь уйти от заданности мышления, от культурной памяти и академической техники, Ершов то и дело совершает в живописи заячьи петли с намерением вырваться из замкнутого круга собственных представлений и усвоенных навыков. Его интересует не готовый мир, а само творение, непосредственное сияние, и мечта Ершова – не уйти от предмета, а обогнать его и оказаться на воле.

«Беритесь за сюжет – форма все съест, задавит, забьет», – неожиданно серьезно роняет Бахарев.

Мне странно слышать такое высказывание из уст закоренелого формалиста и западника, но взвешенность интонации говорит о том, что это не очередная громкая фраза. Труд многих лет, сама драма труда обусловила эту фразу, вырвала ее, как занозу из пальца.

Видимо, у каждого художника свои Сцилла и Харибда, между которыми суждено пройти.

7

«Стань Ловцом в собственном Бегстве, отрекись от Знания – от маленьких поэтических светляков в пользу Большого», – заклинает Ершов.

Это кажется мудреным, умозрительным, книжным, но на самом деле совершенно не книжное.

«Я как-то в молодости ехал в трамвае и смотрел на ухо сидящей напротив девушки. Я тогда подумал, что если я смогу нарисовать одно ее ухо, то я смогу нарисовать все, вообще все».

«В горах ты встречаешься со смертью, с пустотой. Но подниматься, взглянуть всегда интересно. Ты с ней там соприкасаешься, и это становится тобой. Как человек ты должен умереть, чтобы видеть это».

Высказывания Ершова не трафаретны – они всегда очень личные, даже если художник теоретизирует или рассуждает о материях самого отвлеченного порядка. Ему интересно находиться в поиске, «браконьерить в живом потоке» (выражение Ершова), где нет статичных, штампованных форм. Поэтому вера его путешествует по окраинам ереси.

«Вот Дева Мария, – говорит он между прочим. – Ведь это ее воля, ее свобода выбора была в том, чтоб понести непорочно».

Я-то всегда считал фигуру Богородицы за что-то пассивное (в том смысле, что на нее просто снизошло), а Ершов бросил мысль, что это ОНА принимала решение, она САМА вызвалась и в буквальном смысле родила христианство.

– Рисунок – мужское начало, живопись – женское. Она не вторична. Ее, конечно, можно подавлять и использовать, но тогда она не дышит, не даст цветов. Я предоставляю живописи равные права – даже где-то пропускаю ее вперед. Образ дремлет в безобразном.

Если бы Ершова подслушал кто-то из православных церковников, его бы, наверно, отправили на «отчитку»!

Он показывает одну из новых работ на сюжет о жертвоприношении Исааком Авраама. Картина – во всю стену, до потолка (три метра на четыре), причем я уверен: была бы у Ершова мастерская просторней, тогда и картина была бы больше. Окидывая взглядом фигуру связанного мальчика на алтаре над вязанкой дров, художник изумляется, как в первый раз видит:

– А ведь он левитирует. Он там не лежит.

8

– Моя картина стоит столько же, сколько в нашей стране получает в месяц лейтенант милиции! – заявляет Бахарев. – Я не привязываю курс ни к евро, ни к доллару. Моя точка отсчета – средняя зарплата лейтенанта милиции.

– Ты все равно за ним не угонишься, – издевается Ершов.

– Не угонюсь, ну и что? Я за миф, за легенду. Все мои картины – это легенды. Я с первого шага, как приехал в Иваново, думал, что поймаю тут Синюю птицу, а попал как кур во щи. Меня же тянуло, грубо говоря, на некое современное, западноевропейское искусство. Я о нем хотел рассказать, осуществить, собрать круг товарищей. А оказалось, что в реальности люди, мыслящие философски, в такой среде, как Иваново, почти не выживают, крайне редко. Все чаще адаптируются и затухают, или они не видят больше смысла брыкаться и идут по накатанному обывательскому пути: делают деньги, приспосабливаются к начальству, лавируют: «быть как все», «быть как все», – и ничего от их замыслов не остается. В Иванове невозможен Большой театр. У нас в городе пассионарная впадина. Люди не знают, для чего живут, зачем родились. Вот ты читаешь постоянно Евангелие, – обращается Бахарев к Ершову, – думаешь о божественном… Скажи: зачем человек приходит на землю? Чего он тут забыл? Чего ему нужно?

– Погоди, погоди, – Ершов искренне взволнован, как будто торопится высказать что-то, что он чувствует, как тлеющий на языке уголек. – Я абсолютно уверен, что человек рождается, потому что он хочет родиться. Он рождается, потому что не высказал чего-то, не договорил чего-то. Я говорю о предыдущих жизнях. Человек рождается по собственному желанию. Душа его где-то там, она очень ждет, когда придет ее черед, чтобы родиться снова. Родиться для правды. Господь нас теснит в жизни. Мы все, как ужи, ускользаем. Лишь бы не знать о себе или мире полную правду.

– Да что такое «правда»! Какая «правда» тебе нужна? Мир настолько подвижен и настолько переливается ежесекундно. Завтра у нас уже такого разговора не состоится. Даже оценить правду невозможно. Это скользящий процесс, переливающийся процесс, – восклицает Бахарев. – Мы все очень завязаны на времени. В какую эпоху родились, в такую и живем. Были бы живы сейчас Лев Толстой или Репин, разве кто-то бы их заметил? Книг не читают, картины не смотрят. Ни у кого нет большой мысли.

– Да, мы тут в Иванове зарылись, как в ил, чтобы нас не съели или чтобы мы никого не трогали, – соглашается Ершов. – Это вообще странно: 2018 год, а в искусстве двадцать первый век так и не начался, или мы с тобой не знаем. Никто нового «Черного квадрата» так и не пишет.

Тут вмешиваюсь я:

– А что означает «Черный квадрат»?

– «Черный квадрат» ничего не означает, – толкует Ершов. – Вернее, он означает «ничто»: старое искусство дошло до точки, до квадрата, уперлось в него, и, чтобы идти дальше, оно должно очиститься через квадрат, через эту идею…

За чашкой чая оба художника всегда о чем-то спорят, обсуждают, разглагольствуют, учат не учиться, а понимать самому, открывать в себе – тогда суждение перестает быть выдумкой.

И что бы в порыве ни плел Бахарев о тщетности усилий художника в провинциальной среде, существование одной этой мастерской само по себе опровергает все тезисы о тщетности делаемого, и в глубине души Бахарев в этом уверен не меньше, чем в пульсе собственного сердца:

– Мы странники, все бредем, ни на что не глядя, в нашу вечную всеобъемлющую Мекку-Красоту, а как она называется: модернизм, экспрессионизм, черный квадрат, красный квадрат, – пусть голова болит у искусствоведов.

9

– Ты болтун! – Ершов разглядывает свежие работы Бахарева. – Сколько всего натрепал, нагородил! Разве это море? Шампуня налил! И опять повсюду сплошной Китай! Мы знаем, что камни ты умеешь рисовать, – ты другое покажи.

– Ишь ты! Как будто можно так прийти и показать. Это надо дождаться… А чего дождешься у нас в Иванове? Это не город, а крысиная дыра! – агитирует Бахарев с решительным видом, хотя отлично устроился в «крысиной дыре» и в ус не дует.

«Пассионарная впадина» стала для него родимым домом. И дача есть, и филистерские помидорчики растут на подоконнике зеленым рядком, приготовившись к высадке в майскую пору.

Узнав, что я пишу этот очерк, Бахарев тут же ухватился за меня, втюхивая мне на выбор гроздья метафор:

– Сравните нас с кем-нибудь из античных персонажей. С греческими богами или титанами, которые борются с пигмеями, – мэтр не мелочится. – Я, например, Зевс, а Ершов – Гермес. Видите, уже рифма!

Я говорю, что Ершов предпочел бы, чтобы сравнение относилось к христианской культуре.

– Пожалуйста! Великолепно! – соглашается моментально Бахарев. – Я могу быть святым Петром, потому что у меня дедушку звали Петр. Он был сапожник и многогранная личность. А Ершов – внук Иуды. Так и напиши!

По-видимому, он просто не может не придумывать. Если Бахарева лишить этой счастливой возможности, он лопнет, как пушка, которую зарядили слишком мощным зарядом.

Бах! – кисточка поддевает красный.

Бах! – красный обжимает берег.

Бах! – поднимается красная волна.

10

Интересно, что Ершов начинал с классических психологических портретов а‐ля Крамской. Его первые модели – настороженные детдомовцы, лобастый мальчишка-олигофрен из школы-интерната, отставной полковник в сером плаще.

– Этого натурщика никто не хотел писать, – вспоминает Ершов. – Я учился на третьем курсе Академии. Он ходил, ко всем просился: возьмите меня. А его никто не брал. Жалкий, забитый, почему-то мне казалось, что он бывший военный. Я его не то что пожалел или проявил к нему сострадание, но он меня искренно заинтересовал. Я говорю: «Давайте ко мне». И вот как он сел – мне сразу понравилось. Никакого освещения дополнительного или драпировки подбирать не потребовалось. Сразу стало понятно, чего я хочу, что это будет большой размер – не этюд, не эскиз. Я сшил два холста. И до сих пор мне нравится, чтобы головы в работе были размером с реальные головы. Мелкие головки я писать не люблю.

– Орлы на мух не охотятся? – поддакиваю я, однако Ершов неожиданно возражает:

– Орел – урод. Мне не нравятся хищные птицы. Я люблю уток.

Он оценивающе смотрит на своего «полковника»:

– Да, психолог во мне погиб, любовь к цвету поборола.

А Бахарев доволен:

– Это я тебя испортил!

Именно Бахарев первым в Иванове (еще в семидесятых годах) начал делать масштабные религиозные полотна:

– Я написал «Тайную вечерю» – картина получилась метров шесть в длину. Один пришел, подсчитал: одного апостола не хватает. «А где Иуда?» – он меня спрашивает. «Откуда я знаю? За пивом убежал». Художник сам ничего не понимает: ему в голову ударяет какая-то мысль – как молния, – и он воспроизводит. Потом в мастерской наводнение случилось – трубу прорвало. Я захожу, и моя «Тайная вечеря» ко мне подплывает. Она теперь находится в Художественном музее. До этого живописи на библейские темы в Иванове не существовало, и все, что здесь зарождалось в плане новизны: модернизм, авангардизм, Союз дизайнеров, любая чепуха, – это только я, мой порыв обновить, проветрить от тухлятины, от советской вонючки. Когда я приехал в Иваново по распределению – преподавать в худучилище, я первым делом вывел студентов на этюды, а сам все нарисовал в красном цвете: дороги, дома, – все было красное. Студенты ошалели: как такое может быть! А я считаю – может, раз художник так сделал. Акт творчества – во главе всего. Ведь живет и остается только художественность – все остальное исчезает. Только художественность создает цепочку, которая соединяет эпохи, времена. Творчество – это Бог, тот Отец, о котором Ершов все время говорит. Вот я пишу Гималаи. Какая разница, похоже или не похоже, бывает так или не бывает. Само стремление вверх: пролететь, как орел над этими горами, охватить их взором, – вот это главное. Они теперь на тысячелетия вперед будут такими Гималаями, какими я их ощутил, сочинил, придумал – называйте как хотите!

11

Искусство учит плавать дедовскими методами – бросило тебя в воду и выгребай как знаешь.

У Ершова одно время и мастерской-то не было. Он вынужден был рисовать работы величиной с ладонь, которые умещались в фотоальбоме 10 на 15. Когда я их просматривал, мое внимание привлек человек-гора – одутловатый и грузный ветеран старых свар, превратившийся в груду отяжелевших мышц. Подпись гласила: «Пророк Симеон». Зажившийся представитель ветхозаветной эпохи с ее звероватыми обычаями и страстями, он подминал под себя пространство, никого не подпуская на заветное место, словно должен был хранить его, пока не явится подлинный Спаситель, а ему наконец-то будет позволено уйти с земли, из ставшей невыносимой жабообразной плоти, – с чистою совестью. Образ был гротескный, но от него исходило реальное, зримое свидетельство того, что этот человек когда-то жил, дышал, толкался по харчевням и святым местам, препирался, благодушествовал, сбивал сандалии на пыльных дорогах Сирии, пил воду и вино, страдал от зубной боли, был плотью и кровью, а не нравоучительной притчей. Размер рисунка не превышал открытку, но все равно это была картина.

– Я всегда поражаюсь, как получилось, как удалось, – недоумевает Ершов.

Удивительно и то, что на несколько лет, в очередной раз усомнившись в себе, он прекратил занятия живописью, с головой погрузившись в церковные службы, однако не вытерпел – заело, заворочалось; талант потребовал…

– Христос не запрещает идти нам к Нему этой дорогой. Более того – Он на нее всячески наставляет. Христос говорит – будь чудиком, агафоном, если это твое… Если это плохое, пусть оно и сбудется в тебе как плохое, и ты тогда сможешь это увидеть и осознать. А если ты вечно убегаешь от этого, значит, всю жизнь будешь барахтаться в лягушатнике, щипать травку, смотреть на мир чужими глазами, как Левитан или как Серов, если мы говорим о ремесле художника, но Господь дал тебе собственные глаза. Пока ты ими не смотришь, ты не сможешь стать собой, не сможешь стать Им, потому что Он и есть ты. Ты настоящий – это Христос.

– А не опасно ли вы мудрствуете? – провоцирую я Ершова.

– Проклятый свободен, – отвечает художник.

Муза выталкивает из наезженной колеи и рубит все страховочные канаты.

Человек, который пошел за ней, непременно должен во что-нибудь вляпаться, наломать дров, раствориться в закате, выплыть ЗА Геркулесовы столпы, иначе его подвиг теряет смысл и превращается в ремесло, самолюбивый изыск, форму досуга.

Малых дел в искусстве не бывает в принципе.

Искусство – всегда «гора» (недаром говорят: «умный в гору не пойдет»). Оно разоблачает любую мишуру и опрокидывает приземленные, традиционно-обывательские представления о красоте – будь то интеллигентские, богемно-артистические, рабоче-крестьянские или любые прочие.

Однажды летом, будучи на Алтае, я придумал для себя нехитрую метафору: вот человек поднимается в горы, сначала его окружает тайга с кедрами и лиственницами, потом лес мельчает, начинается стланик, чуть выше – зона альпийского разнотравья, а ярусом выше – только камни и снег, морены и ветер, ничего не растет, сюда опускаются края ледников. Так и искусство начинается там, где мысль человеческая, воспаряя к вершине, получает определенный градус бесчеловечности, приобщается к неприступной высоте горных пиков, куда человеку ходить заказано.

12

На газовой плите греется кирпич с черными подпалинами. Готов и чай, но веселым разговором согреться вернее. В тысячный раз художники возвращаются на рельсы своего давнего спора об искусстве.

Бахарев, как водится, вещает стоя – в излюбленной позе оратора и трибуна, отстаивающего священный произвол живописца.

– Что такое «модернизм»? – возглашает он. – Это значит: все можно, все во власти автора. В Китае был знаменитый мудрец Ши-Тао, сочинитель трактата «Беседы о живописи». Он в нем так и написал: «Человек совершенный – без правил». Это не означает, что он не имеет правил, а лишь то, что его правило – в отсутствии правил.

– Нет, брат, – сопротивляется Ершов. – Акт художественности – это только костыли, инструменты, позволяющие достигнуть сути, а вовсе не суть. Любовь к реальности, а не к себе, не упоение собственным талантом направляют творчество. Само по себе оно ничего не значит.

– Ерунда! Первая в мире писательская организация, состоящая из четырех человек, которые оставили нам Евангелие, создала христианство. Их бы не было – все пропало. Если я не буду отображать образ, его не будет. Только благодаря мне, тебе, Ивану Ивановичу Пупкину, Гогену, Леже, четырем евангелистам, – все это существует, обсуждается, проговаривается. Пусть я рисую, добываю этот образ в виде Гималаев, а ты в виде своего отставного полковника, – тут нет абсолютно никакого противоречия!

И опять они спорят, и этот спор двух художников длится не десять и не двадцать лет их знакомства, а двадцать веков – всю историю человечества люди под разными именами и фамилиями бьются над ним, как над неразрешимой дилеммой, но справиться с ней не могут, и из столетия в столетие, из эпохи в эпоху вопрос остается умнее ответа.

ПЛАВАЛИ, ЗНАЕМ

«Это все равно что спуститься в Дантов ад, – вспоминает Летков о своем пешем походе в кратер вулкана Бурлящий на Камчатке. – Ничего похожего я в жизни не видел. Фумаролы так шумят, что речи человеческой рядом не слышно – приходится между собой общаться знаками».

Фумаролы – это скопления газа, которые с шипом, свистом и бульканьем вырываются из трещин в вулканическом грунте, а Евгений Летков – турист и путешественник, участник многократных походов и сплавов по таежным рекам и северным морям, Ладоге и Байкалу.

В 2003 году он в группе других ивановцев на парусном тримаране ходил к острову Беннетта, который долгое время отождествлялся с легендарной Землей Санникова.

Что заставляет человека регулярно отказываться от городских благ и валить с рюкзаком и палаткой за кудыкины горы? Чем они манят? Ведь путешествие – не калач, не всякому в радость.

– Возьмешь, к примеру, в поход человека, который ни разу в подобных мероприятиях не был, – могут возникнуть проблемы, если он не готов, если он не понимает главное правило туризма.

– А какое оно?

– Правило номер один – руководитель всегда прав. Если не прав, смотри правило номер один. В походе, как в армии, – единоначалие. Руководитель взял людей в поход – он за них отвечает. Многие этого не понимают, и случаются аварии. В восемьдесят седьмом году погиб наш парень в Саянах. Я в ту экспедицию не ходил. Была водная «пятерка» – шли на катамаранах по реке Китой, но на Китое есть каньон Моткины Щеки, прохождение которого уже шестая категория сложности. Туристы были заявлены на «пятерку», и в маршрутных документах у них значился обнос. В группе шел директор «Кумира» – человек богатый и известный. И вот они обносят верхнюю часть Моткиных Щек, а тяжело обносить – катамараны, вещи. Половину прошли, смотрят – о, тут потише! Директор «Кумира» заявляет: «Я не в горы пошел – не по скалам лазить! Я на сплав иду, начинаем отсюда». А все устали, и руководитель согласился. В группе было два ребенка, их не взяли – они остались на берегу. Взрослые говорят: «Мы сейчас сплавимся и за вами вернемся». У детей на глазах все катамараны перевернулись, руководитель погиб – его так и не нашли. Стемнело. Кто-то выплыл, кто-то нет. Одну из участниц полумертвой вытащила московская группа. Повезло, что у них оказался врач, а при нем – длинная игла и адреналин. Он колет прямо в сердце, и ту женщину откачали. Потеряли только одного человека.

– А если в группе начинаются разлады, как лучше отрегулировать?

– Я стараюсь чужих и незнакомых в поход не брать – хотя бы по маршруту выходного дня сначала вместе сходить. В 2015 году – и походик-то был не ахти, слабенькая «двоечка» в Псковской области. Я взял знакомого москвича, он взял дочь, а дочь взяла подругу, которая никогда в походах не была. На третью неделю ей уже невмоготу – мамы нет, командовать некем, «я не хочу есть кашу, я буду макароны». А котлов всего три! Пошли разногласия, потому что человек устал с непривычки от жизни на природе.

– Как вы стали путешественником?

– Кроме книг о путешествиях, я ничего не читал – только две или три книги про войну прочел. Мои любимые писатели – Виктор Астафьев, Григорий Федосеев. Хотя Федосеев – простой геодезист, а какие прекрасные у него романы: «Мы идем по Восточному Саяну», «В тисках Джугдыра», «Смерть меня подождет».

– Я про путешествия больше читал западных авторов – Джека Лондона, Томаса Майна Рида, Фенимора Купера.

– К Джеку Лондону я претензий не имею, но то, как Купер изображал американский север, – это вранье! Он никогда там не был, я голову даю на отсечение. У Купера нет описаний природы. У него там только диалоги и выдумка, сюжет. А если бы он там был, то и сюжеты бы выдумывать не пришлось. Я знал писателя Валерия Янковского, у которого жизнь была настолько интересной сама по себе, что бери и пиши, сочинять не надо. Он мне случай рассказывал, как Чингиз Айтматов в одной детской повести написал: «Вышла оленуха с огромными рогами». Валерий Юрьевич ему в письме ответил: «Дорогой мой, я преклоняюсь перед вашим талантом, но нет оленух с рогами – с рогами только олень».

– Такое у писателей бывает. У меня в одном рассказе чаги на елке выросли.

– На ольхе и рябине – видел, на березе – само собой. А вот в минувшем марте, в Чехии встретил неясно на чем, листа еще не было – то ли платан, то ли бук.

– Какая таежная экспедиция запомнилась больше других?

– Восьмидесятый год. Мы начинали с Нижней Тунгуски, забрасывались с Туруханска. Потом подъем вверх по Бахте. Очень длинный был поход. На реке Тынеп мы поймали самого большого ленка – 8 килограммов, хотя в справочнике у Сабанеева черным по белому сказано, что ленок бывает только до 8 килограммов.

– Но это, наверное, медвежьи края? Не приходилось встречаться?

– Я больше двух десятков медведей видел. Первого медведя встретил в восемьдесят первом на Сихотэ-Алине – выше зоны леса, он на ягоднике кормился: идет, как комбайн, вот так головой крутит – собирает ягоды. А мы с другом в разведку пошли. Он охотник, говорит: «Давай стрельнем его, продуктов у нас мало, каждый грамм ценен, а тут целый зверь». – «Давай», – говорю. «Ну, беги за ружьем, я погляжу пока». Бинокль у нас был. Сначала Славка медведя рассматривал, потом дал мне посмотреть. Я, когда взглянул, как-то уже нехотя за ружьем поплелся – в бинокль это страшная была рожа… А с ружьем вернулся – медведь ушел, видно, запах нанесло на него, ну и слава богу, что так обошлось.

А после, в девяностом году на Камчатке – медведи каждый день попадались, да по два! Случай был – идем сухим руслом реки, далеко видно, там деревьев почти нет, и медведь навстречу. Мы сначала посмеялись, а рюкзаки полные, катамараны несем, тяга неимоверная. Чего делать? Он, гад, не сворачивает. Я говорю: я пойду, свернет. Кто-то должен свернуть. Тем более, говорят, медведи в гору хорошо бегают, это с горки не очень… Свернул, конечно. Но это наглость была с моей стороны. А близко медведя я видел на Белом море. Около полуночи мы пересекли море на тримаране. Пока я в кусты сумку с кухней носил, чтоб готовить не на ветру, Саша Зайцев, с Коврова парень, мне говорит: слушай, медведь идет. А полярный день-то – и в полночь светло.

– Белый медведь?

– Нет, бурый. У меня родилась бредовая идея – дай-ка я его на задние лапы постараюсь поднять, услышу, как рычит. Он идет, ветер четко от него. Я спокойно стою, жду, а зверь приближается, морду опустил. Я потом померил – пятнадцать метров до него оставалось. Тут уж он почуял или увидел, но без рыка убежал… Здоро-овый! Я вернулся в Иваново, пошел с дочерью в зоопарк, отмерил от клетки пятнадцать метров: в зоопарке медведи маленькие, много меньше, чем тот был.

– Я не раз слышал об экспедиции ивановцев на тримаране на остров Беннетта, в которой вы принимали участие. Говорят, что моржи представляли опасность.

– Говорят и пишут не всегда всю правду. Моржей мы видели, но никакой опасности они не представляли. Наш руководитель в них стрелял сдуру. Моржи – мирные животные. Бивни им служат, чтоб на лед вылезать, чтоб донных моллюсков копать, самцы между собой на бивнях дерутся. До нашего катамарана им дела не было.

– А шторм видели на Ледовитом океане?

– Мы в шторм попали в Баренцевом море в сентябре 2002 года. Шли из Белого моря в Мурманск, далеко от берега старались не отходить – никаких приборов у нас не было, и мы ориентировались по береговым огням. А шторм разыгрался – волна на полмачты, три с половиной метра – как раз ночью, в мою вахту. Нас трое было. Волна настолько высокая, что я береговой огонь не увидел – мне его волной закрыло, а все время надо подруливать. Нас в темноте повернуло и сломало рею. Тут я кричу: «Аврал!» Основной парус опустили, ветер был северный – нам к берегу попутный, и мы на стакселе пришли в бухту. После сутки рею ремонтировали.

– Были действительно страшные случаи в походах?

– Были, наверное. О, вспомнил! В дальневосточном походе у меня заболел бок, медсестра с нами шла, говорит: «Аппендицит». Мы с руководителем переглянулись: «Вот ты его и вырежешь». – «Как?! – Она в слезы. – Нельзя в таких условиях!» – «Чего? Ножик-то мы тебе наточим – будешь резать». Но мы один день постояли, лишнюю дневку сделали, после меня поразгрузили, и ничего – прошло. Вот это был страшный случай.

– Как вы оказались в составе конной кругосветки?

– Дело в том, что самый лучший мой поход – это поход на Камчатку в девяностом году. После него какие бы маршруты я ни придумывал: в Приморье или по Северному Уралу, – уже не так интересно было, и я понял, что надо идти за границу. Я за границей ни разу не был и тут узнаю, что Петя Плонин собирается в конную кругосветку. Я с работы отпросился, и четвертого мая мы вышли из Иванова.

– По какому маршруту?

– Из Иванова в Суздаль, потом во Владимир. Первую сотню километров шли очень медленно – лошади снашивали подковы за неделю или за четыре дня, а подкову приколачивать не к чему, потому что копыто не успевало отрасти – оно отрастает за четыре недели, и мы постоянно ждали, когда копыто отрастет, чтобы перековать. Лошади у нас две полукровки, а две – владимирские тяжеловозы, по восемьсот килограмм; такая сточит что угодно. Мы бились с подковами, думали, чего бы покрепче наварить. Пробовали ролики от подшипников – эти крепче стояли, но вопрос решился только в Германии.

– Там подковы лучше?

– Твердый сплав. В них предусмотрены специальные стальные головки, в которые вставляется победитовый шестигранник, и он не снашивается.

– Вернемся во Владимир.

– Из Владимира мы поехали в Москву. В Москве еще полмесяца простояли, ждали разрешения въезда на Красную площадь. У нас был информационный спонсор – передача «Пилигрим». Ведущий поставил условие: мы должны стартовать с Красной площади. Он выбивал это разрешение две недели! Все остальные столицы прошли безо всякого разрешения. Перед Белым домом лошади стояли! Только в России такое! Как была у нас закрытая страна, так и осталась. Одно вранье по телевизору, что свобода…

– Чем Европа удивила?

– Удивила тем, что там с любым вопросом, даже самым простым: где помыться, постирать, где поставить лошадей, – нужно обратиться к полицейскому, и он найдет вам место, подскажет, как лучше поступить.

– То есть там полиция для людей?

– Да, у нас пусть «полицией в квадрате» назовут, пусть «полицией в кубе», но как они были менты, так менты и остались. А в Европе полицейский – первый человек, который поможет тебе решить проблемы.

– Как кибитка ваша выглядела?

– Метр восемьдесят шириной, три с половиной метра длиной. Спальное отделение как купе поезда: два рундука и две откидные верхние полки. Так вот и ехали – продукты у нас были, а денег не было. Мы в Польшу вошли, несколько злотых подсчитали. Петя Плонин говорит: мы можем или хлеба купить, или купить марки, чтоб отправить домой письма, что мы за границей. Никто же не верил, что нас туда пустят! Это девяносто четвертый год – телефонов не было не только мобильников, но и домашних телефонов ни у кого из нас не стояло. Собирались все на квартире у знакомой, у которой был телефон, чтобы мы в четверг могли созвониться, но это было начиная с Германии.

– А готовили как?

– Сначала на примусах, а после перебивались кое-как. До Берлина еще на кострах шли, а в Западном Берлине нас в полицию сдали. Берлин пересечь – проблема, настолько он велик. Едем-едем – он никак не кончается, все город и город, нашли какой-то парк, лес настоящий. Свернули на боковую дорожку – там раскопки, прокладывают, видимо, что-то. Мы тут и встали. Я с утра был дежурный – накормил лошадей, пора кашу готовить. Ведро было сделано: из ведра – печка… И вдруг немец подъехал – как он нас учуял? Говорит мне чего-то, а иностранный язык у нас знал только один человек, остальные – ни бельмеса. Я ему – нихт ферштейн. Он мне: «Сейчас полицейские приедут – будет тебе ферштейн». Он по-немецки сказал, но я его понял. Ребят разбудил, сказал им, в чем дело. Подъехали две машины – полицейские-женщины. Мы им объясняем, пресс-релизы показываем – у нас с собой были, а ведро наше, «печку», я уже убрал. Они – уезжайте! Мы им показываем, что нам сначала надо лошадей запрячь, прежде чем запрячь, надо их вычистить. Они час ждали, пока мы уедем.

– Выходит, вы почти как цыгане кочевали. Встречали их по дороге?

– В России встречали. Цыгане – сволочной народ.

– А мне он нравится. Замечательные люди!

– Может быть, но я таких не видел. Цыгане появлялись – они нас к обочине прижимали и сразу к лошадям: ай, хорошие, ой вы мои милые… Я говорю: «Ладно с лошадью целоваться – дай на корм ей немножко». Я еще в Москве из канистры сделал ящичек типа почтового и написал: «Лошадям на овес». Действовало во всей Европе – мы только надписи меняли на разных языках, и люди помогали: французы, немцы. Ни копейки ни один цыган не дал, хотя на иномарках нас останавливали. Потому что они сами побираются, а вор вору никогда не даст. В Германии запомнилось – едем мы, едем, все нас видят, а как будто не видят! Кибитка снизу доверху исписана рекламой, кириллица бросается в глаза – все мимо едут, никакой реакции. Вечером собираем корреспондентов, показывают нас по телевидению, и утром выезжаем – как будто подменили народ: куда он ни спешит – все равно притормозит и либо поинтересуется, либо денежку даст, десять марок. Вот насколько немцы уже были ориентированы только на СМИ! Меня не удивляет, что сейчас происходит: вот, мол, про Алеппо говорили, а про Мосул не говорят… Да весь мир ориентируется только по СМИ! Была в марте демонстрация недовольных в Иванове, и в стране тоже были, а нигде не показали. Двадцать каналов, а везде молчат, потому что нельзя об этом говорить.

– Какая страна из европейских больше всех понравилась?

– Мне французы очень понравились – это народ, близкий нам по характеру. В Германии познакомились с одной русской женщиной, Еленой, она там замужем и нам рассказывает: «В Германии очень строго, народ дисциплинированный, наверно, вас это коробит». Ну конечно! Городок – две улицы, перекресток со светофором, время – двенадцать ночи, машину услышишь за три километра, а немец подойдет и ждет зеленый свет. Он никогда на красный не ступит. «А въедете во Францию, – Елена говорит, – там будет настоящая Россия. Вы на первых километрах заметите – дороги испортятся». Точно! Это Франция. Совсем другие люди – любители выпить, попеть…

– Долго длилось ваше путешествие?

– Я на работе брал год за свой счет.

– А где вы работали?

– Я работал тридцать лет на авдотьинской водостанции.

– Не тяготила такая служба?

– Да нет. Я в свое время в подвале жил – в клубе на столе спал, потому что с завода уволился, из общежития выгнали. Устроился завотделом на станцию юных туристов и по сравнению с бывшей своей должностью старшего инженера не потерял в деньгах. В Советском Союзе преподавателям платили хорошо. Сейчас это в десять раз меньше было бы, и сколько б ни трепали, что учителям прибавляют, учителя – нищие. Просто они привыкли уже нищими жить. А тогда мне говорит приятель: если хочешь, через полгода у тебя будет квартира, но ты должен работать на водостанции. Я подал документы – и, действительно, через восемь месяцев получил служебную квартиру, потом десять лет за нее отрабатывал. Думал, кончится этот срок, и дня не буду тут работать. Ну чего? Я механик, у меня десять пьяных слесарей…

– Почему слесаря все время пьяные – даже в советских фильмах?

– Потому что в слесаря раньше шли самые необразованные люди. Сейчас вообще никто не идет.

– Вы прочитали много книг о путешествиях. Случалось ли встречаться с такими людьми, которые могли бы стать героями рассказов того же Джека Лондона или Майн Рида?

– На Западном склоне Сихотэ-Алиня промышлял один охотник. Мне про него рассказывал знакомый из поселка Малая Кема, тоже в тех местах. Что такое тайга? Там нет связи, дорог, но семьсот километров ничего не значат – люди друг дружку знают за тысячу верст, и вести разносятся моментально. Как? Говорят, «сорока на хвосте принесла», – не знаю, кедровка туда не полетит, но сколько раз сталкивался! В книжках, наверное, читали, что в тайге не было воровства, дома не запирались? Не оттого, что люди хорошие, тем более местные, полудикие племена; просто там знали: ты украл – тебя завтра убьют. У каждого ружье, никто искать не будет. Возвращаясь к охотнику. Это был восемьдесят первый год. Забрасываться далеко. Переваливали Сихотэ-Алинь – третьи по счету в обозримой истории. Местные сказали – один ходил, потом еще, а вы пройдете или нет – не знаем. Охотник тот жил в самом глухом месте, почти на хребте – начитанный, интересный парень, лет тридцать с небольшим. Кончил мореходку, сходил в море – не дело: кому-то подчиняться, порядки, дисциплина… Вот бы в тайгу! А как туда? Кончил лесотехнический техникум. Выпросил самый отдаленный участок и живет: зимой охотится, летом следит за пожарами. Мы его в тайге повстречали, а накануне у поселка Таежного собака одна местная сильно лаяла в лес, а идти боялась, как будто там медведь. Мы охотнику об этом рассказали, и он говорит: «Я ту собаку знаю – ей медведь нипочем, она к ним привыкшая. Это был тигр». Потом мы переписывались с общим знакомым из Малой Кемы, и он сообщил, что этот парень погиб – и погиб загадочно. Нашли его где-то в полусотне метров от зимовья совершенно голого, мышами объеденного. Похоже, что он помешался.

– Природа его свела с ума? Почему?

– Неизвестно. Все-таки человек такое животное, которое не может жить без коллектива и не может жить, когда людей слишком много. Что с охотниками случается? В советские времена их вдвоем заставляли охотиться. В восьмидесятом, между Бахтой и Тынепом, мы встретили двоих. Места безлюдные. Вышли на озеро, собираем катамараны, чтоб идти на другой берег, а вечером – моторка! Мы не ожидали! Откуда? Кто? Подъезжает молодой парень, рыбак. Он нас и перевез. По пути говорит: «Вы нас напугали». – «А чего напугали?» – «Да я утром вышел – смотрю: народ на том берегу… Не может быть! Откуда тут люди? Думаю – блазнится… Да нет – ходят, дым пустили. А напарник у меня пожилой, тертый. Ему сказать – он подумает: с ума сошел… Убьет еще. Молчу. Потом смотрю – напарник тоже на меня косится: „Ты чего?“ – „А ты чего?“ – „Ты чего-нибудь видел?“ – „Видел“. – „Ну поди узнай“». Мы с теми рыбаками познакомились, заночевали по соседству. Я палатку стал ставить, а под поваленной елкой, гляжу, винтовка спрятана – не зря: боятся чего-то. По договору они в этом месте ловят щук, солят в бочках и вертолетом отправляют. Но это для отмазки. Молодой проговорился, что старший прикармливает и добывает соболей – у него квартира шикарная в Красноярске, жена в шубах ходит, денег немерено. На кого нарвешься в тайге, там народ всякий.

– Дичает человек в лесу? Как природа воспитывает человека?

– Все равно человек к человеку тянется, каким бы одиночкой он ни был, – у костра посидеть, сказать друг другу хорошие слова.

– Вы городской житель. Не было желания насовсем перебраться в тайгу?

– У меня друг из Владимира, охотник. Он первые годы меня все звал – пойдем промысловиками. Я не женат был, меня вообще ничего не держало. Я ему говорю: «Нет, Славка, аванс-то дадут, а вдруг ничего не добудешь?» Я не такой, не тот характер. В лесу могу прожить долго – без проблем и неудобств, а в Иванове мне нравится жить в городской квартире.

– Вам не кажется, что молодое поколение от природы потихоньку все больше отдаляется? Дети не знают, как картошку в костре испечь, слово «котелок» никогда не слышали – это открытие меня поразило.

– А меня не дети поразили! Я еще подводной охотой занимаюсь, и вот зимой дайверы накупили нового снаряжения, им нужно костюмы проверить – поехали на Волгу, где есть открытая вода. Я взял с собой чум и самовар.

– Чум – это вы палатку имеете в виду?

– Нет, палатка – это палатка, а я сшил настоящий чум. Думаю – вот удивятся чуму. Нет! Они удивились самовару! Ребятам за сорок с лишним лет, а они самовар только на картинке видели или дома, электрический. А молодежь, конечно, другая. Тут и удивляться нечему. Трудно людей вытащить в серьезный поход.

«МНЕ НУЖЕН МЕДНЫЙ ЧЕРЕП И КРИСТАЛЛ»

(тайная вечеря Дмитрия Бушуева)

Иваново не знает своих героев.

Станислав Кузнецов, Николай Максимычев, Валерий Бахарев, Вячеслав Ершов – кому известны эти фамилии?

Город должен гордиться такими людьми, а они почему-то остаются в тени, хотя не делают из своего существования никакой тайны.

Ради интереса я поспрашивал знакомых, что они думают о Дмитрии Бушуеве.

– Это что за гусь? – отвечали мне.

А один спросил:

– Он из какого района?

1

«Началось все на филологическом факультете, – пишет поэт и преподаватель ИвГУ Дмитрий Лакербай, – во второй половине восьмидесятых, с „широкой известности в узких кругах“ нескольких студентов, имеющих небольшой опыт самостоятельного стихотворчества, у кого-то еще школьного (Д. Бушуев), у кого-то постармейского (И. Жуков).

В стране уже началась перестройка, и свобода, внешняя и внутренняя, самая большая ценность и проблема для предыдущих поколений, почти не осознавалась как предмет выбора и борьбы – кто внутренне „дозрел“, мог на закате советской эры взять ее практически даром, и даже политический пафос имел другую цену. Когда в 1986‐м мы печатали в многометровой стенгазете филологического факультета ИвГУ расстрелянного Гумилева на фоне окровавленной кирпичной стены (а рядом – рецензия на „Покаяние“ Абуладзе, собственные „дерзкие“ вирши), вполне социальное „мы ждем перемен“ базировалось на непреодолимом желании отделиться от самóй нетворческой позднесоветской реальности, давно обветшалой и эстетически неубедительной даже для школьников. Эпоха репрессий миновала, вокруг был филфак университета и сочувственное отношение многих преподавателей…

В силу либеральности времени и собственной доброты „старички“ (заслуженные члены Ивановского отделения СП СССР), не сомневаясь в праве литнаставничества, откровенно благодушествовали, снисходительно прощая нам поэтические вольности… Они могли даже быть лучшими версификаторами или знать больше, но при этом являлись продуктом системы и ее разложения, а мы еще были никем, но – кто сознательно, кто инстинктивно – брезговали ими и их духовной пищей. Молодежь брала свое там, где находила».

2

Более стремительный и яркий дебют, чем у Дмитрия Бушуева, в ивановской поэзии припомнить сложно. Он начал как стайер, нацеленный на то, чтобы выложиться сразу, не заботясь о будущем, мелькнуть, как падающая осенняя звезда. Не случайно его юношеская повесть имеет название «Осенний яд» – он с самого начала ощущал пронзительную неодолимость происходящего с ним, закатное мерцание, жуткое и захватывающее, как драконьи пляски. Слишком большое поэт принял наследство: Серебряный век, декадентское кружево. Взять оказалось легче, чем вынести.

На первых порах Бушуеву везет. Технику он освоил, практически не учась, созрел мгновенно. В девяносто втором – автору только двадцать два года – в государственном издательстве выходит сборник его стихов «Усадьба» (название – характерное). При всем авторском максимализме и неумении вовремя остановиться и удержаться от вычурного многословия, исполненного, впрочем, с заразительной грацией, это оригинальная и зрелая работа. Содержание книги – тягучее, как мед, сползающий с ложки на дачной веранде. А вокруг меда – осы, шмели, букашки… Все как положено!

Сборник Бушуева поразительным образом не столько описывает, сколько угадывает или предсказывает. Будущие призраки, тревожные тати пока озоруют и прячутся по углам, перебегают, как мыши в подполье, лишь пробуя себя, и присутствуют осторожно, однако уже с некоторой маниакальной настойчивостью:

Четвертая эскадрилья смуглая, как Севилья,

А пролетит над садом – вишенки обожгет…

Эти самые «вишенки» (укромное и домашнее) попадают в воинственный, инфернальный контекст. Собственно, тут поэзия и рождается – Бушуев выпадает из круга общих слов и творит свой (собственную усадьбу) с такой поспешной и фонтанирующей расточительностью, как будто для него это благо и облегчение:

Как плодоносит сад усталый,

Как глухо падают плоды.

Наполнились водою каллы.

Мой сад – до утренней звезды.

Пахнуло ветошью осенней,

Беседок с высохшим плющом,

Но Иоанна откровенье…

Но Иоанн здесь ни при чем.

А вот и при чем! Апокалипсис неизбежен (и драгоценен – по крайней мере, для Бушуева). Пограничный момент, в котором сливаются концы и начала, поэту дорог как ощущение, как состояние, если не дающее собой управлять, то хотя бы позволяющее себя переносить.

В виноградных гроздьях строк, обворожительно длинных, возникают странные, неоднозначные персонажи. Сексопатолог Ястребов, восседающий «на осеннем престоле», и коварный доктор Редлих (не то злой гений, не то мистический наставник поэта) струят тайное, искусное колдовство, готовое джинном вырваться из бутылки. Как говорил у Достоевского Свидригайлов: «Здоровый человек привидения не увидит, но это не значит, что их нет».

На таких виражах впечатлительному юноше из Иванова легко было потеряться, но Бушуев по-рыцарски остался верен выбранной музыке, гипнозу замирания, очарованию листопада.

Пошел до конца.

Героика, ностальгия, сексуальная революция, карнавал скептиков с пресыщенными ухмылками и сластолюбивое причащение к вере («здесь ходили монахи, облитые солнцем и медом»), мелодраматическая чувственность и обрядовая торжественность, боевой нонконформизм и простодушие эстета – все было перемешано, как волшебной палочкой, в единый коктейль, ингредиенты которого изучать небезопасно:

Погуляли на даче – рояль утопили в пруду.

Чернолаковый «Беккер», прощай мой дружок однокрылый.

Выпьем лишний глоток – биополем загасим звезду,

Я уже не боюсь, если в спальне кричат гамадрилы.

Поэт ставит опыты – над кем? Над собой. Его истребитель уходит в штопор, приборы зашкаливают, но в последний момент, вжав педаль до упора, Бушуев выкручивается. Молодость выручает, перспективы на горизонте – лучезарные и радостные: свобода, слава. Жизнь кружит голову…

В те анархические годы Бушуев был модный и потрясающе современный, выражая тотальное обновление страны и вместе с этим – абсолютное ретро. Иваново подарило ему свою двойственность, как родимое пятно.

Культурная жизнь в начале девяностых в городе протекала активнее, чем сейчас. В вестибюль Ивановского художественного музея художники «вплывали» на настоящей лодке, которую несли на руках бурлаки-волонтеры. Один из участников нашумевшей акции вспоминает: «Художники были бородаты, а задумчивое чело Е. Куваева украшал венец из пластмассовых крокодилов. Д. Бушуев читал тексты, постоянно поправляя сиявшую на его голове пожарную каску. И. Жуков вместо стихов сознался, что мечтает работать в зоопарке обезьяной. Строки Шукурова вообще воспроизвести трудно, потому что пишет он негритянскими наречиями».

Таким был фон, окружающий ландшафт, из которого Бушуев, следуя внутренней логике дара и пришпоривающей его, окрыляющей жажде («Гони коней моих, Ястребов, черных коней гони…»), нырнул в столицу, в Литературный институт, но только и в Москве он не нашел своего предела, не почувствовал его.

«Мой Амстердам – от Солнца до Китая», – напишет Бушуев позже, когда «блуждающая жуть» уже окончательно пригрелась в его сердце.

«Сирены напели», – про многие его стихи лучше и не скажешь.

3

Виктор Ломосков:

– Бушуев был таким «звездным мальчиком», и его талант никто не подвергал сомнению – ни простые слушатели, ни Союз писателей. Он очень народный, душевный и в то же время фантастический, элитарный. У него в молодости (когда он читал все скопом, подряд) все, видимо, сложилось в один красивый пазл, и что удивительно: Бушуев одинаково нравился и девчонкам-школьницам, которые читали его стихи наизусть, и профессорам-филологам. В Москве и в Иванове ему аплодировали. Он в двадцать лет получил премию журнала «Юность», лично от Дементьева, – это было невероятно.

– У тебя не было ревности к его успеху?

– Да полно, бухали целыми днями вместе. Он был очень добродушный, приятный в общении. При этом Димка был авантюрист. Его в свое время как молодого таланта включили в делегацию ивановских активистов для поездки в Лондон. Это тоже было невероятно – не Болгария, не город Лодзь в Польше, куда еще можно было попасть, примазавшись к какой-нибудь гуманитарной делегации, чтобы в итоге продать там подвесной мотор «Малыш», купить на вырученные деньги восемь пар джинсов «мальвины», а потом толкнуть их в Иванове и жить после этого полгода припеваючи… А тут Англия, Лондон! – это ж, вообще, караул. И что ты думаешь? Единственный, кто не вернулся из этой поездки, был Дима Бушуев. Он просто бежал – отбился, как Нуриев. Четыре года прожил в Англии, потом в Швецию уехал. Про него даже в газете писали, что «поэтом можешь ты не быть, но соблюдать закон обязан», – какой-то дурак написал в заметке. Тогда всем крупно досталось на орехи – кто его вписал, как отпустили… Времена-то были еще партийные.

4

За границей осенний яд не выветрился, а продолжал действовать с удвоенной силой. Радуга легко превращалась в плеть.

Возмужавший, но отнюдь не помудревший ученик доктора Редлиха, явно запретивший себе сомневаться в целесообразности результата и затраченных на него внутренних усилий и душевных резервов («Потом меня в акациях тошнило, / и обжигал любой нательный крестик»), рискованно пропускает все остановки, где можно высадиться и сойти в колею нормальной жизни.

«Вези, нелегкая», – погоняет Бушуев уже на родине Уайльда и Блейка. Чудесное и чудовищное у него нерасторжимы. Литературная игра превращается в миф, а тот в свою очередь перетекает в реальность. Отдавшись течению огненной речки, уже не спрашивают, что там к чему. В стихах звучит нечто падшее и апостольское. Они говорят о спасении и смерти, нежности и пороке. Исчезает вязкость, и баррикады метафор остаются в прошлом. Бушуев учится говорить открыто:

Осыпется елка сухою иглой,

растает звезда,

ты скажешь: – А можно я буду с тобой,

с тобой навсегда?

Из страны уехать можно, а от собственной родинки уехать нельзя – все равно она будет надрываться и аукаться.

В Лондоне Бушуев устроился на телевидение спортивным комментатором, но поэзия остается его главным делом, решительной ставкой. Избавляясь от филологической накипи и маскирующих подоплеку метафизических шифров, она за границей приобретает прозрачность, словно выдержанное вино из монастырского погреба, и балансирует на грани Есенина и Набокова, Иванова и Северянина, Вертинского и Лермонтова, – гремучая смесь.

А темп нарастает (змея лениво сбрасывает кожу):

Когда я вернусь в Китай,

Зажгут бумажные лампы,

Сядут на свой трамвай

Старые эмигранты.

Тихо уйдут во тьму

Юноши в белых шортах,

Может быть, на войну:

Ласточки на погонах.

Крашеный попугай

Заговорит по-русски.

Будет немало музыки,

Когда я вернусь в Китай.

И лирично, и остро.

Бушуев умеет изобразить мир одной строкой, заключить мир в слова (так, чтобы он сохранил в них свободу), разделить полюса, дать емкое, запоминающееся определение: «танцор без танца», «русской зимы православье», «и это будут не дурные вести, / но это будут стаи вещих птиц».

Или вот еще:

Химеры, маги, чародеи

Омрачены тяжелым знаньем,

И в сквере мраморная леди

Сто лет сидит за вышиваньем.

Четыре строчки, а готова целая картина – трактовки не требуется, так написалось, и сколько ни расшифровывай, получится галиматья и литературная критика.

Постоянные образы: осень, листопад, золото и снег, антикварные редкости, звезды и ягоды, а в конце пути – как маяк – ночная спасительная аптека, за прилавком которой стоит не то Фауст, не то Мефистофель.

В изысканных ритмах творится душистая алхимия. Бушуев провоцирует мир на бесконечные метаморфозы и варит зелье, как чернокнижник Средневековья. Его поиски в поэзии – это и эстетический опыт, и обаятельное позерство, и магическая практика, и лирическая исповедь.

Герой пребывает в непрерывном броске-перемещении (в поезде, самолете, «у черта на спине») – от русской Калуги до Нью-Йорка и Атлантиды. Заснешь на Волге, а проснешься на Темзе. Подмосковная электричка прибывает в Брайтон. Из английского кабака открывается вид на осенний Липецк. География – обширная: Лондон, Таруса, Брянск, Париж, Вена, Ярославль, Прага, Торонто, Гватемала, Филиппины, Голландия, Кипр. Поэт одинаково открывает для себя сокровища ацтеков и гавайский ром, древний Египет и косметику «Эвелина». Возникает ощущение, что все это рядом. Бушуев легко переходит границы существующих государств и литературных стилей. Его влечет экзотика, все яркое, неожиданное, распахнутое настежь и кулуарное, скрытое. Рука вивисектора с игривостью вдохновения направляет рифму, изощряет тональность, а поэзия вдруг становится вызывающе-простой и патриархально-ясной:

Бабушка, тебе из смертной сени

Огненные перья в ветерке.

Только петушки и карамели

В носовом завернуты платке.

Пахнет лодкой, осенью и дымом,

Дождик еле-еле моросит.

С иеромонахом Никодимом

Все она о чем-то говорит.

Вопреки обостренно-политизированной атмосфере (развал СССР, последовавшая свистопляска), Бушуев чужд гражданских высказываний, как, впрочем, и вообще социальных нот, привязанных к конкретному историческому моменту. Его интересует нечто иное – щель между мирами, наважденческая, навья, заманчивая и скользкая, горизонт-мышеловка.

В герое угадывается пылкая натура – отрывистая, отзывчивая, самоотверженная и уязвимая, устремленная ввысь, в легендарное Эльдорадо, в «великий сингапур твоей любви».

Мелодии узнаваемы, очаровательны и певучи (трель соловья, а когти-то ястреба!). Их подчеркнутая старомодность выглядит артистично, актуально и стильно:

Приходят в белом, черном, красном,

Уходят только в золотом,

И дни мои, мой месяц ясный,

Твоим изрублены винтом.

Бушуев – менестрель, идеалист и растлитель. Светский кутила. Пассажир «Титаника».

В лучших традициях русской поэзии более всего он любит прощаться – отчасти кокетливо и сентиментально, но в то же время безнадежно и навсегда.

Обвинения в эстрадности, нарочитой красивости и эффектах ради эффектов его не смущают. У него все гораздо тоньше и естественней, а значит, оправданно. Чем легче он заимствует, тем четче проступает его собственный голос:

На рижский поезд опоздавший

потусторонний пассажир

ушел, ни с кем не попрощавшись,

и я его не пережил.

Я ночью все молитвы вспомню

в пустом вагоне с синевой,

зачем ты вырвался на волю

в огнях над Западной Двиной?

Мы много недоговорили,

недолюбили, недо… не

в Стокгольме, Амстердаме, Риме,

в закат на розовом коне.

Я знаю: мальчику, сбежавшему

с последней пары, – повезет.

Огни над Полоцком погашены,

но лишь один не спит и пьет

шампанское.

5

Литературный критик Александр Агеев скажет про Бушуева: «счастливый наследник завораживающего мелодизма русской лирики двадцатого века, но наследник легкомысленный и своевольный».

Интернет пестрит благодарными отзывами, в разной степени удачными, наблюдательными и компетентными, но самое главное – люди читают.

«Ваш стиль притягивает, как рисунки Дали».

«Стихи с необъяснимым обаянием, с особенной небесной легкостью, когда слова и камни – невесомые, а естественные чувства – непредсказуемые… Боюсь предсказывать, но эта легкость восхождения… Стихи – без потолка…»

«О Дмитрии Бушуеве что сказать? Вы сами знаете его патетику – русские пассионарные тропы, смерть под маской любви…»

6

Знакомство с поэтом лучше начать со сборника «Блуждающие звезды», который есть в Сети. Это отчасти хроника пикирующего бомбардировщика, отчасти инструкция по выживанию, отчасти гимн пылающей красоте.

В годы, когда в русской поэзии практически поголовно восторжествовали ироничный, буржуазно-интеллектуальный постмодернизм и верлибр, Бушуев – один из немногих, кто осмелился на прямое лирическое высказывание, виртуозно сочетая декоративность и искренность. При этом он вовсе не казался смешным или нелепым. Из его современников один Борис Рыжий мог себе позволить подобную роскошь. В постприговскую эпоху оба умудрились остаться незапятнанными и во взбаламученных девяностых выдержать роль поэта-романтика – каждый на свой лад, со всеми вытекающими отсюда последствиями: Рыжий повесился, Бушуев замолчал.

Но Рыжему было легче. Он, как Высоцкий или Шукшин, изначально играл козырными картами. Его лирический герой народу знаком, колорит легитимен в национальной традиции: братва, разборки, выпивка по подъездам с друзьями детства, окраины крупного промышленного города, в котором останавливаются заводы и процветает криминал, пустые карманы, неустроенный быт, поезда с дембелями, боксерский сломанный нос и неизбежная любовная история с оттенком ностальгии, печаль о высоком и задетое честолюбие:

Нас всех уложат в голубой альбом,

Где наши лица будущим согреты,

И живы мы в альбоме голубом —

Земная шваль: бандиты и поэты.

Такие стихи обязательно понравятся. Смешав блатную лирику с Пастернаком, Рыжий не мог не стать популярным – он словно нажал на любимую мозоль. Такому герою всегда у нас карт-бланш.

Бушуев же действовал на запретной территории, и ему приходилось выходить за буйки в сторону совершеннейшей terra incognita. Тем он и интереснее – не потому, что наш (в смысле – ивановский), а потому, что он больше аргонавт, дальше – первопроходец. Его открытия непредсказумей, резче.

В стихах Бушуева русский рубаха-парень поэт впервые оказывается не непутевым рваниной и выпивохой, а обеспеченным надломанным геем, который цедит гордон-джин в ирландской таверне и ждет, когда к нему кто-то подсядет. Горе его сложнее, мир – футуристичнее.

Ночные притоны и фешенебельные гей-клубы, продавцы кокаина, казино и пип-шоу, отели Savoy и сорокаградусная «Старка», соборный Скарборо и мертвый Джим Моррисон, выцветшие поляроиды и бронксовские ботинки, субкультурные татуировки и монреальские соловьи, Климент, Денис…

Под зонтом, под кайфом…

Кажется, обшивка фюзеляжа уже трещит, но экипаж виртуозно закладывает «мертвую петлю» – огненная речка шутить не любит.

Потом…

Поздно.

Я городом рождественским бродил

среди витрин и черных манекенов

(плющом увиты стены сновиденно,

и на моих ботинках – свежий ил),

за мною шел оркестрик духовой,

все музыканты вымокли до нитки,

еврейский мальчик раздавал бутылки

с аптечною подкрашенной водой

(прислушайтесь – и пенье райских птиц

откроется в шипенье граммофона,

я ночь зажег… И капли метадона —

на лучиках подкрашенных ресниц).

7

Вдоволь наколесивши по миру и, видимо, сильно разочаровавшись и в себе, и в людях, и в арлекинах, Бушуев осел в продвинутой, толерантной Швеции, где «принято жить не спеша и долго» и откуда уже год ни гугу.

Стихи четырехлетней давности, размещенные Бушуевым в Живом Журнале, помечены им как «последние» и сопровождаются ремаркой: «Если это вообще стихи». Сам интернет-блог заброшен в ноябре 2012 года.

Одна из записей из него гласит:

«Шведский профессор литературы Bo Lundin прислал свою монографию о Маяковском, сегодня вечером коллеги по диагнозу обсуждать будут в „Минерве“. Я Маяковского ОЧЕНЬ люблю, и даже не за стихи, а вообще ВСЕГО как явление, как комету, как МАЯК.

Они все были счастливыми, настоящие БУДЕТЛЯНЕ, какой энтузиазм! какая эстетика! а КАК они любили – спросите их женщин и мужчин! не то что наше мелкое серое время, похожее на непрекращающуюся простуду и насморк…

Увы и ах, как я надеялся на XXI век, а оказалось – опять стойло, но мы хоть поколбасились в восьмидесятых и в девяностых. Догадал же черт родиться в таком болоте!»

8

Сложно сказать, что случилось с Бушуевым – сломанные крылья? накопившаяся усталость, которую уже невозможно избыть?

Нешуточным алле-гопом поэта занесло под самые эмпиреи, но нервы не выдержали – нельзя жить в таком стремительном кураже: однажды придут и спросят за проезд.

В «Блуждающих звездах» Бушуев все меньше напоминает того своевольного нетерпеливого эстета и энциклопедически начитанного мечтателя, которым был раньше. Стихи озаряют маргинальная лихость и демонический блеск, изначально им присущий, а теперь вырвавшийся на первый план:

С химерами бы мне сидеть

во тьме собора,

плести бы огненную сеть,

творить раздоры…

Предсказания сбываются. Бушуев всю жизнь витал в облаках, и земля наконец-то выскальзывает из-под ног, как бы полностью уступая ему в желаниях.

Жизнь дала крен – брешь! пробоина! Бушуев всерьез не справляется с ситуацией.

Странно, что поэзия от этого хорошеет.

Герой переходит точку невозврата, и на этом рубеже его голос крепнет, как заклинание ведьмы, поклявшейся выжить любой ценой.

Декорации отпали, иллюзии – в прошлом. От передозировки умирает «друг»…

«Наш сюжет называется: „В ожиданьи Антихриста“», – такими фразами уже не почванишься.

Теперь все сделалось страшнее и проще – чужие праздники, отказавшие тормоза.

Содержание галопом догоняет форму, но стихи остаются по-прежнему музыкальными, и в них все та же пленительная любовь к приключениям, та же искорка стиля, теплота ума и непосредственность эмоции: «И спит во мне любовь с улыбкой Сфинкса», «В саду гуляет сон-орангутан»…

Наверно, потому что и это – Победа.

Как всегда импульсивный и щедрый на краски, Бушуев в заключительном цикле живописен особенно – пронзительнее, чище. Подобно европейским визионерам и мифотворцам, он вытаскивает на поверхность сновиденный, параллельный, «подводный Лондон», в который провалился и не знает, как выбраться. Злые духи, вырвавшиеся из-под контроля, начинают верховодить, «тускло вспыхивает ад», нарастают знакомые, апокалиптические мотивы, выраженные отрешенно – почти как элегия:

Клоуны и привиденья

Флаги белые несут.

Вызови мне лифт последний

И такси на Страшный суд.

Поэт – за бортом! Наркотики, алкоголь, легковерные арлекины, постоянно сбрасывающие собственный облик («Мы свое тело сдали в гардероб, / а после поменялись номерками»), душевные мистерии, взрывоопасные книги – вечные спутники этого добродушного светского бродяги и путешественника, который торопился осушить мир залпом, а в итоге все равно остался один на один со своей неутоленной поэтической жаждой, «этой гидрой без глотки», как писал Рембо.

Сон разума рождает чудовищ, и бушуевские грезы и кошмары сливаются воедино под яшмовыми звездами.

А ведь он еще в юности вполне определенно просил у того же доктора Редлиха:

Мне нужен медный череп и кристалл.

Надо полагать, он не знал, чего просит.

Но догадывался-то наверняка!

Игры с солнечным зайчиком даром не проходят. Музыка сфер – разрушительная и сладкозвучная – вела его за руку, как сказочного принца (или изумленного ребенка) по краю пропасти, на грани реальности и злого очарования, дьявольских соблазнов и голубиной чистоты, сверкающих смут и страдающей нежности.

Вот уж и вправду – сирены напели.

Но стоило?

Стоило!

Тайная вечеря состоялась.

Вопросов нет.

Я достану из ящика

Два письма и ферзя —

Следом выскользнет ящерка,

Золотистая вся…

9

Дмитрий Бушуев, из интернет-дневника:

«Странно, что я всегда искал в жизни какой-то тихой пристани, секретной лагуны.

Да, кораблю спокойно в гавани, но он не для этого строился, блин!»

СЕМЕЙНЫЙ АЛЬБОМ

Часть первая

Что меня подтолкнуло к написанию статьи

Я думаю – почему человек скучает?

Или поставим вопрос иначе: почему он скучнеет – для других и для себя?

Все обобщения – в той или иной степени иллюзия, но какие-то могут быть похожи на правду в том плане, что задают мысли некоторый вектор – если и не истинный, то хотя бы направленный в ее сторону.

В современных условиях в человеке вымывается способность к творчеству, теряется творческое осознание мира, его постижение, созерцание и усвоение, без которого не то что книгу не написать – в конце концов, это чисто литературные дела, – но и семью не создать, не построить дом, не посадить дерево.

Чтобы не ошибиться, будем банальны. Без творческого инстинкта у человека нет будущего. Внутри всевозможных благ и фантазий, которые ему со всех сторон предлагает, а точнее, навязывает современная цивилизация, человека ожидают одиночество и безумие, кромешный эгоизм и тотальная разуверенность в себе и во всем. Не экономических кризисов, не политических передряг, не социальной напряженности надо бояться, потому что это всего лишь следствие внутренних процессов духовной творческой деградации личности, о которой я говорю.

Наше общество зашло в тупик. Не только Россия, но и Америка, и Европа. Путин, Меркель, Обама и прочие всего лишь заложники сложившейся ситуации, а не активные самостоятельные игроки, как думают многие сторонники (или противники) вышеназванных персон.

Думаю, впереди нас ожидает новое варварство, но варварами, которые придут на наши земли, будут в этот раз не гунны и Аттила, а наши дети, в наследство которым мы оставляем лицемерный, холодный мир, клубок, который сами не только не смогли распутать, но еще и усугубили. Вряд ли они будут нам за это признательны. Они будут мстительны, злы и жестоки. Это впереди. Но возможно, что из варваров какой-нибудь новый Ричард Львиное Сердце, подученный трубадурами, выбросит флаг нового Третьего Крестового похода, а потом Возрождение нарисует картины, равные «Джоконде», и создаст скульптуры, равные Давиду, и новый Ньютон откроет свои законы, и Колумб поплывет в космическую Америку, но нас, а вернее наши могилы и нашу память, от этого момента будут отделять века невежества и скотства, которое Герман показал в «Трудно быть богом», – фильм скучный, дурацкий, и как бы хотелось всего этого избежать.

Вера, любовь, человеческая близость – наши верные спасители, но это тот турник, на котором подтянуться все сложнее и сложнее: чтоб подтягиваться, в руках нужна сила, а наша цивилизация уже выдыхается, у нее сил нет – движение закончилось, порыв растерялся, и наши дома превратятся в руины.

Современный писатель поневоле выступает в роли Кассандры на стенах Трои. Кто этого не чувствует – не слышит шум времени. Мы еще не видим таинственных зверей, ступающих по Земле, как у себя дома, не слышим звуки труб и играющих на них крылатых герольдов, но апокалипсис уже наступил. Культура постепенно превращается в «культурку». Можно долго говорить о неглубокости и пассивности современной веры. Или о мелкотравчатости современного искусства (поэты пылинки с себя сдувают!). Гораздо хуже, что распадается представление о семье.

Ведь именно с семьи начинается человек. То, что было воспитано, что заложено в нем генетически, то и прорастает. Род, клан, племя, семья – именно они создают фундамент, опираясь на который – и отталкиваясь от которого! – самому легче стать строителем жизни.

Но связь поколений стремительно утрачивается. Дети, которые растут в пустоте, не знают ориентиров. Они не имеют почвы под ногами и поэтому беспомощны и несамостоятельны. А несвобода рождает уродство.

Я никогда не испытывал ностальгии и редко задумывался о том, что меня ждет в завтрашнем дне, но чувство прошлого и будущего всегда во мне присутствовало – оно во мне воспитано: семьей и книгами. Я начался не с нуля и закончу не нулем.

Кровь моя бежала через сто столетий, через тысячу домов – от отца к сыну, от сына к внуку, – а как говорят цыгане (в роду нашем есть и цыганская кровь): «Даже капля крови тяжелее ведра воды».

1

Самые давние известные нам родичи были бедными крестьянами села Тейково Владимирской губернии. В конце девятнадцатого века нужда заставила идти на завод, и дед моего прадеда, Василий Гаврилович Захаров, всю жизнь проработал на ситцевой фабрике фабрикантов Каретниковых рабочим красковарки. По воспоминаниям, он был смирным, работящим мужиком некрепкого здоровья, который находился в подчинении жены – Анны Никифоровны.

Она была маленького роста, сутулая, с волевыми чертами лица, подчеркивающими твердость ее характера и цельность натуры; память имела богатую и умела занятно рассказывать истории – как правдивые, так и не очень. Неграмотная женщина верила в домовых, русалок, заговоры, приметы, дурной глаз и наваждение.

Один из ее рассказов повествовал о том, как леший в Балагурцевском лесу «завел, заплутал» пошедшую по грибы женщину, которая так и не смогла найти выход из чащи. Спустя несколько дней ее обнаружили мертвой, сидящей спиной к сосне, рядом пустая корзинка.

Балагурцевский вековой, глухой сосновый бор, тянувшийся на десятки верст, хранил в себе много неразгаданных тайн. Анна Никифоровна говорила, что где-то возле омута у речки Вязьмы живет лесной морок. Люди не только слышали его странный крик, но и видели, как по утрам или на закате страшный омут вспучивался, а в застоявшейся воде, разгоняя ряску и пуская от себя тяжелые волны, ворочался кто-то огромный и черный. В эти истории она верила как в реальность, и вера ее передавалась и внукам. После ее рассказов они представляли себе лешего как живое существо вроде бурого медведя – редкое и необычное, но такое же взаправдашнее, как самовар или пень.

По другой ветви род наш восходит к крестьянам деревни Рязанка Румянцевской волости Суздальского уезда. Прадед моего прадеда Прохор Полежаев служил у тамошнего помещика бурмистром и нажил большое состояние. После его смерти его сын Иван Полежаев, получивший в наследство крупный надел земли и леса, владеть им не сумел, пристрастился к вину, сделался запойным и, спустив все наследство, ушел в босяки на Волгу. Жена его Марья – тихая, кроткая женщина – с горя заболела и умерла, оставив шестерых детей сиротами.

Судьбой осиротевших ребят распорядились ее двоюродные сестры, тетки Дуня и Саша, обе – старые девы. Старшую из девочек, по имени Маша, определили в Берендеевский женский монастырь, среднюю – Веру – отдали в няньки, младшая вскоре умерла. Через некоторое время тетки вместе с Верой и тремя ее братьями перебрались в Тейково – тут они занялись крестьянским хозяйством, приторговывая на площади бумажным лоскутом, а также состояли просвирнями при церкви.

Когда дети выросли, нежданно-негаданно с Волги воротился пропащий Иван Полежаев собственной персоной. Он разыскал детей в Тейкове, продолжал пьянствовать, скитался по людям, а под конец жизни стал жить в доме старшего сына Василия – занимался извозом: доставлял грузы от железнодорожной станции в лавки тейковских торговцев, зимой возил торф с болота на фабрику.

В рукописных мемуарах мой прадед пишет о нем так: «Я не помню деда трезвым, – он всегда находился в состоянии опьянения. Он мне казался очень добрым, как-то по-особому ласковым, шутил с внуками и мою кузину Машу – в минуты наивысшего вдохновения – величал графиней Полежаевой».

Ветви Захаровых и Полежаевых сходятся через дочь Ивана Прохоровича – Веру (ту самую, которая сначала была в няньках, а потом всю жизнь проработала ткачихой на фабрике Каретниковых) – и Ивана Захарова, сына Анны Никифоровны и Василия Гавриловича.

Иван Васильевич Захаров известен тем, что он первым из простого люда вырастил в Тейкове помидоры – летом 1919 года. Все окрестное население приходило к нему на огород полюбоваться диковиной. Он первым на улице в 1922 году смонтировал детекторный радиоприемник, и опять все соседи приходили к нему в дом слушать через наушники звуки станции Коминтерна.

У Ивана Васильевича были золотые руки. Он уже с детства проявлял тягу к знаниям и способность учиться. Начальную школу, открытую при фабрике, окончил с отличием, получив похвальный лист, который потом висел у него в доме в черной багетовой рамке как дорогая память. По окончании четвертого класса его оставили при школе помощником учителя, однако эта карьера у него не задалась. В один из зимних вечеров, катаясь на санках с Ленивой горы, он сбил с ног сына своего начальника, расшиб ему нос и – по этой ли или по иной причине – после этого эпизода больше в школу не пошел, а поступил на фабрику Каретниковых учеником слесаря.

Свою профессию он полюбил и освоил в совершенстве. Когда в начале девятисотых годов в цеху поставили первую динамо-машину, его как наиболее грамотного сотрудника назначили машинистом по освещению. Судя по должности и окладу, Иван Васильевич мог принадлежать к официально служащим и законно входить в ряды фабричной мастеровой элиты, но он так и оставался простым рабочим. В семнадцатом году он первым на улице вывесил на коньке своего дома красный флаг, хотя в партии не состоял и вообще политикой интересовался мало, предпочитая рыбалку (летом ходил удить на Сахтышское и Рубское озера, а зимой плел ковши из прутьев ивняка и ставил их на запрудах по речке Вязьме в районе Рунцевской дачи).

Для своего времени Иван Захаров был человек разносторонне развитый, быстрого ума, все понимавший и схватывавший на лету, с одного намека. Он соединял душевную сокровенность с внутренней сложностью характера, но был робок и как-то по-особенному «труслив» – не мог зарубить курицы.

От старшего сына Алексея Иван Васильевич требовал, чтобы тот хорошо учился, решал трудные арифметические задачи, много читал, при этом он никогда ему не подсказывал и добивался того, чтобы сын сам до всего дошел, догадался, сообразил. Когда тот по юности затосковал, запереживал в духе любимых им стихов Сергея Есенина, отец ему сказал: «Полно, Леня, все в жизни проходит и не стоит слез».

Алексей Захаров, мой прадед, которого я немного помню и застал, был натурой одаренной и противоречивой – в нем сочетались волевой, строгий и принципиальный характер и душевная тревожность, разумная настойчивость и смелый лиризм, тяга к назиданию и нравоучению, но вместе с тем вечный поиск нового, открытость миру и его впечатлениям. Он рвался в жизнь и желал ее строить, как ему казалось правильным, ставил цели и задачи, ошибался и радовался испытанному успеху. Это был убежденный коммунист, человек слова и дела.

Пока он был жив, весь клан Захаровых собирался вокруг него. Алексей Захаров был тем крепким, объединяющим центром, без которого родственные узы распались и ослабли. Именно он оставил рукописные мемуары, которые я процитировал выше.

В сорок первом году, будучи уже немолодым человеком, тридцати шести лет, с семьей, с положением (директор школы № 43 в Нежданове), он, имея бронь, от нее отказался и уехал на фронт. Кормил вшей в землянках под Старой Руссой. В бою под деревней Рамушево, будучи политруком, поднял из окопов бойцов истребительного отряда и повел в наступление. Там же был тяжело ранен в легкие и вывезен с поля боя санитарной командой. Награжден орденом Красной Звезды. Восстановившись в эвакогоспитале, вернулся в строй. Воевал в Латвии и Литве. У него был тост: «Выпьем за тех, кто командовал ротой».

До последних дней этот человек боролся и не сдавался. Врагами его были обычная человеческая подлость и лицемерие, преступное равнодушие, безынициативность и вялость, собственные недуги и болезни старости, уныние, лень, узость кругозора.

Человек он был отзывчивый, хозяйственный, обстоятельный, но горячий и вспыльчивый, с природным чувством юмора, но твердый и упрямый, крутой на расправу. Думаю, многим от него влетело. Брата Василия – за какую-то неуместную хохму за столом на даче – он гнал с топором в руках через все садовые участки, на мост и через реку.

В его записных книжках несколько раз повторяется выражение Блока: «И вечный бой – покой нам только снится».

Земля ему пухом.

2

Другой мой прадед – Иван Иванович Дьяков, крестьянин из деревни Третьяково Тейковского района, – так же воевал, но не в Великую Отечественную, а в Первую мировую. Именно через род Дьяковых в нашу семью и закралась примесь цыганской крови: кто-то там был, если верить рассказам, в череде поколений цыганом-лошадником, который для чего-то завязал с кочевьем и остался в деревне. В этом роду все почему-то были сплошь Иваны Иванычи. И отец у деда – Иван Иваныч. И дед – Иван Иваныч. И прадед, и так далее. Надо полагать, что и тот легендарный наш предок-цыган тоже был Иван Иваныч, кто его знает.

В Первую мировую Россия воевала на стороне Франции против Германии. В обмен на снаряды царское правительство в помощь стране-союзнику направило пять кораблей с новобранцами, в число которых угодил и мой прадед. Путь напрямик был закрыт действующим фронтом, и поэтому солдат по железной дороге отправили на Дальний Восток, а оттуда – из японского порта Дайрен на пароходах через Индийский океан, Суэцкий канал и Средиземное море – доставили во Францию. Путь в 30 тысяч верст (около 33 тысяч километров) проделали за 80 дней.

Возглавлял Русский корпус генерал Лохвицкий. Президент Пуанкаре наградил его орденом Почетного легиона, но тут из России до солдат дошли вести, что Николай Второй отрекся от престола и поэтому можно возвращаться по домам. Проливать кровь за низложенного «царя-батюшку» им не хотелось. Офицеры же настаивали на продолжении военных действий согласно присяге. Расквартированные в провинциальном городе Ля-Куртин, солдаты взбунтовались, их объявили мятежниками, и «бунт» был подавлен силами регулярной французской армии. Более тысячи русских солдат оказались осужденными и были направлены в тогда еще колониальный Алжир, где на строительных работах требовалась бесплатная рабочая сила. На монвильском невольничьем рынке их распределили, как живой товар.

Белые рабы. Трудно представить, но мой прадед мостил щебенкой дороги в пустынях Северной Африки. Однако ему повезло. По отцу он был сапожник и сумел угодить какому-то генералу, справив тому обувь. Советское правительство к тому времени озаботилось судьбой военнопленных, частично их выкупило (или обменяло). В порт за ними пришел корабль. Генерал в качестве ответной услуги протолкнул Дьякова в первых списках. Пароход доставил того в Одессу, а оттуда мой прадед – уже сам по себе – добрался до родной деревни Третьяково. У него там оставалась невеста, которая дождалась любимого, несмотря на несколько лет разлуки и полное отсутствие каких-либо известий с его стороны, – значит, так был хорош. Они поженились и завели хозяйство. Поскольку много работали, то и хозяйство было справное. Росло пятеро детей (а двое умерло). В заводе была лошадь по имени Орка.

В коллективизацию местная голытьба Дьяковых раскулачила. Иван не стерпел и, чтобы в запале не пристукнуть никого из обидчиков, от греха подальше увез семью в Тейково, однако городская жизнь не пошла ему на пользу. Он то сапожничал, то работал грузчиком, а больше закладывал за воротник. Душило его что-то – обида, злость. Семью он держал в ежовых рукавицах. Вся улица его боялась. Одной из злых забав, которыми он развлекался, была такая: прадед клал поперек дороги жердь, а сам садился рядом и наблюдал. Если прохожий мужик через жердь переступал, то Иван провожал его с миром, а если кого-то угораздило наступить, то Иван вскакивал, хватал жердь и бил того по спине ни за что ни про что. Вероятно, он погуливал, и поэтому, когда его жена собралась помирать, она детям наказала, чтобы ее рядом с отцом на кладбище не клали – «это зверь, а не человек». А ждала его три года из‐за тридевяти земель.

Удивительно, а может, закономерно (потому что насмотрелись), но у такого отца дети выросли мирные, без бессмысленной свирепости и лишней суровости.

Игошка-Картошка, пожалуй единственный унаследовавший отцовскую жестокость характера, самый умный из братьев, сгорел в танке под Тарту, канул в огненную пропасть.

Еще в детстве, от деда, я слышал про него такую историю: однажды накануне войны три брата шли по дороге, и им встретилась женщина с мешком в руках. В мешке были котята, которых она несла топить, но духу бросить мешок в воду у нее не хватало. Поэтому она попросила ей помочь случайно встреченных на дороге парней. Братья стали отказываться, и только Игошка играючи взял мешок и хватил его об столб – животные вдребезги. Моему детскому воображению почему-то казалось, что этот случай как-то связан с тем, что оба других брата дожили до старости, а Игорь погиб в пылу яростной атаки, запертый в клетку горящей танковой башни. По-моему, и дед, рассказывая эту историю, имел в виду нечто подобное, но словами не формулировал.

Младший из братьев – Васька-Сороконожка, получивший свое мальчишеское деревенское прозвище за то, что бегал шустрее прочих, – в войне не участвовал: он родился в 1928 году и по возрасту был непризывной. В 1945 году он наобум поехал в Москву и поступил в Институт цветных металлов, потому что «здание было красивое – крыльцо, колонны…». Жили в общежитии послевоенной Москвы – тоскливо, тесно, попросту голодно. На всю комнату из четырех парней был только один выходной костюм, на который они занимали очередь, чтобы сдавать экзамены и ходить на свидания. Чтобы съездить домой, денег на билет не было. Поэтому Васька катался на крышах, вместе со шпаной и малолетними беспризорниками, бегал по вагонам от кондукторов и железнодорожной милиции. Один раз их подловили в тамбуре, но парни исхитрились запереться изнутри, заклинив дверь железной свайкой, а пока их вскрывали, все успели убежать и благополучно рассеяться. Много было трудностей, но такова была у этого Васьки-Сороконожки тяга к знаниям, таким сильным было желание выбиться в люди из городской бедноты и чего-то важного в жизни достичь и сделать.

Закончил он трудовую карьеру в должности профессора энергоуниверситета, кандидатом наук, автором книги «Типовые расчеты по электрооборудованию», выдержавшей порядка десяти переизданий и ценнейшей для молодых студентов-электриков, – настолько там емко и доходчиво все изложено.

Уважаемого профессора Васькой-Сороконожкой я именую на правах внука. С детства мы с ним были неразлучные друзья. Дед рассказывал мне сказки (или целые истории) про деревню Третьяково – придуманные и не очень. О том, как дрались с вихиревскими мальчишками, как пускали голубей, как, отправившись в лес за орехами, обнаружили в самой глуши схрон-землянку Юшки-Разбойника: пенек, а из-под него железная труба, и дымок сверху вьется. «А на дереве, на коре, бандиты ножиком вырезали череп, и под ним две скрещенные кости», – рассказывал дед. Я слушал с восторгом, и если я что-то сейчас пишу и сочиняю, то это оттуда, заложено дедом.

Кстати, в московском институте математику у деда преподавал старичок Волков – автор популярной детской сказки «Волшебник Изумрудного города». Когда я спросил у деда, каким он был, чем выделялся и чем больше всего запомнился, дед ответил, что Волков был очень добрый.

И дед был добрый, внимательный, ласковый, ловкий, интересный, неординарной фантазии, замечательного юмора, сам такой же сказочный, как и все его рассказы. Практичный и смекалистый, но совсем не приземленный, человек без всякой тени, веселый, солнечный. Даже в восемьдесят лет глаза у него блестели, как у молодого человека.

Удивительно, что у деда не было друзей. Лучшее в себе он отдал работе и семье – любимой жене и любимым дочкам, внуку и внучке, которых он баловал и души не чаял. Всегда он был зачинщиком всего самого хорошего, радостного, праздничного, нетривиального. Дарил уют и веселье. Всем был помощник и надежная защита.

Дети его обожали. Меня и моих ровесников, всей нашей ватагой, он водил купаться на карьер у силикатного завода и в парк Степанова, научил нас правилам игры в «чижа» и сам выстрогал для нас первого «чижика» и первую лапту, учил пускать змея.

До последних лет жизни от него исходила какая-то лучистая, исцеляющая энергия, заставляющая забыть о дурном настроении или мелких напастях, окружающих нас.

Когда в погожий зимний день я смотрю на залитое солнцем голубое небо с белыми облачками, на сверкающие сугробы, я думаю, это дед, его душа так сияет и переливается, пробуждая в нас светлые, незамутненные чувства.

Многим своим знакомым он помог избавиться от бородавок – сводил их при помощи обыкновенной луковицы по секрету, привезенному из деревни Третьяково, от которой сейчас не осталось ничего: пруд заплыл, дома растащили и раскатали на бревна, огороды заросли борщевиком, речка Койка обмелела.

Таков был мой дед.

Его зять, а мой отец, Михаил Владимирович Фалеев, тоже работал в энергоуниверситете. Коллеги про него говорили, что это был «универсальный ученый – как универсальный солдат»: он оперировал обширнейшими познаниями и в физике, и в математике, и в теории, и на практике. Ему сам бог велел быть изобретателем. Папа умел к самым сложным техническим задачам подобрать такое ключик-решение, которое все расставляло на места. Он любил выражение «ноу проблем». Занимался проектированием, сборкой и отладкой электроприводов высокой точности. Ум у него был гибкий и подвижный и быстро умел нащупать обходные пути устранения проблемы или выхода из тупика.

Как и любой настоящий ученый, к своим «открытиям» папа часто шел наобум – даже и не знанием, а наитием мысли, ее озарением, импровизацией. Помню рассказ его коллег о том, как один испытуемый электропривод никак не хотел работать в нужном режиме, бились, бились вокруг него, а он ни в какую – хоть в помойку выбрасывай. Тогда мой папа предложил такой неожиданный вариант настройки, что все на него лишь рукой махнули – это точно не сработает, сам рассуди: это же против всех наших расчетов. «А давайте попробуем? Все равно терять нечего». Попробовали – работает! Поперек всех расчетов. Решение, как водится, лежало на поверхности, было самое простое и непредсказуемое – мозгами не додумаешься. Тут действительно требуется внутреннее чутье, нечто более значительное, чем просто эрудиция или развитый интеллект.

Папа много времени проводил у компьютера. Паял микросхемы. Ездил в командировки. В восьмидесятых годах, во времена дефицита, когда я был маленьким, мне очень нравились игрушечные львы. У меня уже была небольшая коллекция из «Детского мира», но звери все были пластмассовые и жесткие. И вот возвращается папа из очередной поездки, я бегу ему навстречу, а у него на спине – небольшой рюкзак, из которого свешивается – почти как настоящая! – плюшевая лапа и желтый хвост с кисточкой. Я подпрыгнул от радости. Этот лев, уже выцветший и потрепанный, заштопанный по швам, до сих пор охраняет меня не хуже, чем каменные сфинксы на Университетской набережной охраняют Петербург.

Отцовскую линию я знаю хуже. Мой прадед и полный тезка, Дмитрий Фалеев, сам был родом из-под Воронежа, а в Гражданскую войну в составе конного отряда Красной армии воевал с контрреволюцией в степях Средней Азии, рубил басмачей. В Воронеже его дожидалась жена с двумя детьми. После войны прадед осел в Алма-Ате (работал мясником) и вызвал к себе жену.

В Алма-Ате же в 1927 году родился мой второй дед – Владимир Дмитриевич Фалеев. Его матери тогда было сорок восемь лет. Оба родителя скоро умерли, и младший сын остался на попечении старшего брата, который был относительно взрослым (сестра к тому времени вышла замуж и уехала, кажется, как раз в Иваново). Времена были голодные, и старший брат пообещал, что женится и начнет устраивать собственную жизнь не раньше, чем поставит на ноги Володю. Но случилось так, что и он тоже умер, очевидно надорвавшись. Дед голодал, подружился с беспризорниками, пустил по доброте душевной одного из них к себе жить, а тот его обокрал. Дед бы попросту умер с голоду, но его призвали в армию.

Шла Великая Отечественная война, и фронт нуждался в пополнении сил, но дед был до того физически истощен, что с диагнозом «дистрофия» его отправили в тыловую часть под Муромом, где он выучился на шофера и познакомился со своей будущей женой, а моей второй бабушкой – Галиной Бодровой. Несмотря на свои четырнадцать лет, она работала на танковом заводе, изготовляла детали для Т-34.

Бабушка на всю жизнь сохранила о Муроме какие-то совершенно особые воспоминания, овеянные сказочным теплом ностальгии, и с большой охотой читала мне, маленькому, истории и былины про Илью Муромца.

Когда я стал этнографом-самоучкой и начал интересоваться цыганским бытом и культурой, она вспомнила следующий любопытный эпизод:

«Это было еще до войны, годах в тридцатых. Цыгане приехали и встали табором рядом с нашей деревней, недалеко от Мурома. Однажды, когда все взрослые ушли на сенокос, а в домах остались только дети и старики, цыганки пошли на промысел. Одна из них заглянула к нашему соседу дяде Яше, который тяжело болел и лежал на кровати возле окна. Пожелав самого хорошего, отчитав молитву, наговорив кучу ласковых и хитрых слов, цыганка попросила ее отблагодарить, на что Яша ей ответил: „Я третий год не встаю – слазь в подпол сама и возьми, чего тебе надо“. Цыганка залезла, а дядя Яша встал с кровати и захлопнул крышку. Вызволять ее явились таборные старики с богатым выкупом, но дядя Яша ответил: „Мне выкуп не нужен, цыганку забирайте, но чтоб завтра утром вашего табора здесь не стояло“. Старики поклялись, цыганку забрали, и на следующий день их табор уехал».

Дед был молчун, а бабушка – болтушка. Когда она рассказывала, то невольно превращалась немного в актрису («не приврать – не рассказать»), а дед был собранный, внимательный, немногословный. Ему было важно передать суть истории, а не энергию вдохновения. В нем чувствовалась оригинальная природная интеллигентность, неброская, но убедительная, располагающая к себе. Вопреки происхождению, внешность у него была тонкая, аристократическая, как у восточного принца. В непокорной проволоке волос застревала расческа.

И дедушка, и бабушка были мирные, честные, трудолюбивые люди, до старости трогательно заботившиеся друг о друге.

Уже седые и старенькие, по вечерам они резались в карты, в подкидного дурака, и дед, по-моему, бабке поддавался, украдкой ей подыгрывал, а бабушка охала и тоже, по-видимому, случалось, мухлевала, но в свою пользу. Особенно неприличным считалось остаться с шестерками на руках. «Это, – говорилось, – тебе на погоны».

Дед умел починить все на свете – и телефон, и автомобиль, и телевизор, и радиоприемник, хотя никакого специального образования не получил.

В пятидесятых – начале шестидесятых годов они жили во Франции, при советском посольстве (дед работал шофером, а бабушка уборщицей), перевидали много советских знаменитостей. Недолюбливали певицу Людмилу Зыкину и хвалили Юрия Гагарина за их отношение к простому персоналу: Зыкина была барыня и вела себя с «челядью» высокомерно, а Гагарин был по-русски приветлив и человечен. В детстве я очень гордился фотографией, где мой дед в элегантном строгом костюме стоит рядом с первым космонавтом мира.

Однажды он вез посла по деловой необходимости на юг Франции, вдруг – что такое? Посты, жандармы, дорога перекрыта. А дела были срочные, в объезд не успеешь. Тогда дед свернул за кустами на безвестный проселок – по стерне, по целине, задами-передами выбрался снова на нужную трассу, минуя посты. Едут по ней как ни в чем не бывало. Тут с шумом и грохотом их обгоняет не то метеорит, не то пушечное ядро, поставленное на колеса, – дед едва успел посторониться и прижаться к обочине. Его удивление не успело пройти, а мимо снова промчалась ультрасовременная гоночная машина. Так дед стал неожиданным участником престижной серии французских гонок, название которой я позабыл.

В другой раз ему дали задание поехать на некий железнодорожный переезд, нарочно разбить там автомобиль, инсценировав аварию, вызвать местных жандармов, а когда в строго определенное время по путям пойдет состав, незаметно пересчитать число вагонов. Зачем? Для чего? – разъяснений не было.

Благодаря опыту своей французской жизни дедушка и бабушка имели о тамошних порядках не вымышленное, а реальное представление, и поэтому в перестройку, когда все резко стали за демократию, свободу слова и прочие фетиши западной жизни, дед скептически относился к подобному энтузиазму и в своей немногословной манере пояснял так: «Вы не знаете, что это такое».

Женщины в нашем роду отличались домовитостью, заботливостью и рассудительностью и умели так «подобрать» себе мужей, что им не на что было жаловаться.

Моя младшая сестра Янка в тринадцать лет научилась отгадывать игральные карты. Проведя над картой ладонью, не касаясь ее и не подсматривая, она могла назвать масть и достоинство этой карты с безошибочной точностью. Никто ее этому не учил. Она сама открыла в себе эту странную способность, не объяснимую наукой, – такую же, как у деда сводить луковицей бородавки.

Параллельно сестра увлеклась гаданием и вскоре почувствовала, что если она долго просидит над колодой, у нее начинает сильно болеть голова. Где-то я читал, что «все ворожки – несчастные». И сестра затоптала в себе этот дар как что-то недоброе, ушла от него. И теперь не жалеет.

А я стал писателем и пишу свои рассказы обо всем на свете.

СЕМЕЙНЫЙ АЛЬБОМ

Часть вторая

В очередную годовщину Великой Победы [15] хочется напомнить не только о геройстве и мужестве русских солдат, но и о разрушительности и губительности самой войны, ее необратимых и катастрофических последствиях ДЛЯ ВСЕХ.

Я бы не стал об этом говорить, если бы ситуация на Украине, политика американского правительства и патриотический ажиотаж наших СМИ не спровоцировали в нашем обществе рост агрессии, отчасти справедливой, направленной против того или иного внешнего врага.

Недобрый лозунговый ажиотаж глуповат. Война неромантична и противоречит здравому духу человеческой природы.

Это, поймите, не интеллигентский пацифизм (гадов и свиней надо бить нещадно), но война даже для победителей всегда оборачивается болью, разрухой и трагическими потерями.

Моя бабушка, которая в войну четырнадцатилетней девочкой уже работала на заводе в Муроме (точила на станке детали для танков и оставила в цеху свое здоровье), рассказывала мне, как у них на заводе в мае 1945 года получили весть об окончании войны. Один из охранников на радостях выпалил в воздух и случайно попал в голову мастера, который высунулся в окно верхнего этажа, чтобы всех поприветствовать и разделить общие чувства. В результате в День Победы один мужик лег в гроб, а другой поехал под суд. Мне кажется, это показательная история.

Здесь я привожу воспоминания своего прадеда Алексея Захарова, который служил почти всю войну, а свои мемуары о ней оформил в одну из глав рукописной книги «О жизни и о себе». Я уже немного рассказывал о нем в предыдущей статье: он родился и вырос в селе Тейково, потом работал учителем в деревенской школе в Больших Вязовицах. В тридцатых годах окончил Ярославский педагогический институт, а оттуда был направлен в Иваново. Далее – слово ему.

***

Я пошел учителем математики в неждановскую школу № 43 и, отработав в ней год, стал завучем школы. В ноябре 1940 года у нас произошел дикий и глупый, но трагический случай: директор школы Павел Алексеевич – неглупый, рассудительный человек, тридцати пяти лет, по специальности историк, окончил педагогический институт… «Но вот поди ты… С кем грех да беда не бывает» – так говорила моя мать. Перед праздником Октября в школе проходил ученический вечер, и вот из раздевалки во время вечера украли шесть новых зимних пальто учениц старших классов. Директор был расстроен, так как не смогли поймать и найти. Кроме того, со школьного двора воровали дрова, что, очевидно, было также поводом для дикого случая.

8 ноября – во второй день праздника Октябрьской революции – вечером в огромную поленницу дров высотой два метра, сложенную в форме буквы «П» в центре школьного двора, забрел пьяный человек и заплутал в этой дровяной клади. Трое мужиков: директор, дворник и истопник с собакой – побоялись пойти в дровяную кладь к сидящему там опьяневшему человеку с гармонью. Директор влез на поленницу, взял оттуда кругляк – чурбак метровой величины – и бросил его вниз. Полено торцом ударило по голове сидящего человека, который застонал, зашевелился. И только после этого истопник и дворник подошли к стонавшему человеку, взяли его и поволокли в вестибюль школы. Не позвонив по телефону и не вызвав скорую помощь, директор ушел на квартиру (он жил при школе), истопник, мордвин по национальности, сообразив, что дело плохо, сказал: «Мой пойдет в топку – не потек бы где вода» – и ушел. Человек с проломленным черепом остался лежать на полу в вестибюле, охраняемый сторожем. Сторож тоже не позвонил ни в скорую, ни в милицию, не принял никаких мер. Через некоторое время в школу случайно зашел дежуривший по участку милиционер. Увидев лежащего на полу человека, у которого пузырилась изо рта кровь, он немедленно вызвал скорую и отправил пострадавшего в поликлинику. Через неделю пострадавший скончался. Это был бухгалтер одного крупного предприятия, которому коллектив справлял юбилей и чествование в связи с награждением его орденом. Оказалось так: юбиляр, опьяневший после вечера, сел в трамвай № 2, идущий на Рабочий поселок, – в противоположный от своей квартиры конец города, – и от кольца трамвая пошел, играя на гармони, потом, видимо, случайно забрел в дровяную кладь на школьном дворе и оказался убитым. Директора осудили на семь лет и отправили в лагерь – в Карелию, на лесозаготовки. На место директора назначили меня.

***

Воскресенье, 22 июня 1941 года. Солнечный, теплый и как-то по-особенному радостный летний день. Моя квартира находилась на улице Дзержинского. У нас собрались родные, все сидели за столом, настроение у всех было приподнятое, веселое. Шло угощение перед походом в парк Степанова и на стадион «Текстильщик». Время подходило к двенадцати часам дня, вдруг неожиданное правительственное сообщение по радио о начавшейся уже войне с Германией всех приглушило, ошеломило. Обменявшись мнениями, каждая семья поняла необходимость пойти домой, и все поспешили разойтись к себе, прогулка на стадион и в парк не состоялась.

***

Школу, в которой я работал, в июле сорок первого уже начали готовить под военный госпиталь. Имущество школы (учебное оборудование и наглядные пособия по предметам) никто не принимал, так как госпиталю это было не нужно, плана эвакуации в гороно не было, а поэтому куда-либо сдать на сохранность я не мог. Все оборудование пришлось временно сложить в кабинет физики. Прочие помещения уже подготовили для приема раненых. Я с вверенным мне школьным имуществом стал никому из госпитального начальства не нужным, а лишь мешающим человеком.

В августе месяце, когда в госпиталь стали поступать раненые солдаты, я забеспокоился значительно больше. В одно из очередных посещений школы, когда я увидел кабинет физики, моему взору представилась следующая картина: дверь поломана, покороблена, на полу валялись лягушки, змеи, ящерицы, крабы, – все это было выброшено из заспиртованных стеклянных цилиндров, а спирт выпит ранеными солдатами. В сентябре месяце 1941 года школа № 43 получила пристанище в зданиях служебных помещений медицинского института по улице Рабфаковской, и оставшиеся после разгрома вещи были наконец-то перенесены туда. В Иванове началась вторая партийная мобилизация для подготовки коммунистов на фронт.

***

После кратких курсов в Ивановском военно-политическом училище я был направлен в военный лагерь на Валдайское озеро. В роте политбойцов в продолжение двух с половиной месяцев я проходил элементарную военную подготовку по программе «Одиночный боец». Наш военный лагерь размещался в землянках. Мне запомнился следующий интересный случай, который показывает, как мне – тридцатишестилетнему мужику, «необученно-годному» к военной службе, приходилось приобщаться к жизни в армейских условиях. В один из дней глубокой осени, закончив полевые занятия – перебежки при наступлении, переползание по-пластунски и другие «премудрости» солдатского обучения, рота отправилась на обед, после которого я пошел к себе в землянку, чтобы подготовиться к теоретическим занятиям.

Расположившись на нижних нарах, я стал штудировать БУП, ч. 1 (Боевой устав пехоты). В это время в землянку вошел командир роты. Все встали, и один из бывалых солдат, не дожидаясь дневального, отдал команду «Смирно!» и доложил капитану: «Бойцы первого взвода на отдыхе после обеда». Комроты, приняв рапорт, подошел к оружейной пирамиде и начал проверять оружие – винтовки. Взяв винтовку из пирамиды и ловко перекинув ее из одной руки в другую, он назвал ее номер и спросил: «Чья винтовка?» – «Моя винтовка», – ответил я, встав по стойке «смирно». «Почему шомпола нет?» – «Как нет? – удивленно ответил я. – Сейчас только чистил винтовку перед обедом – шомпол был!» – «Я спрашиваю, почему шомпола нет?» – спокойно, но твердо спросил капитан. Я стоял оробевший и не знал, что ответить. «Найти шомпол», – строго, по-военному потребовал от меня командир роты. В моей еще гражданской душе возбудилось противоречие, и я ему ответил: «Где я его найду? Я его не терял, что у меня, шомпольные заводы, что ли?» Это было сугубо по-граждански и дерзко перед военным начальником. Он опять поставил меня по стойке «смирно» и отдал приказание: «Найти шомпол и через двадцать минут доложить мне». Капитан заставил меня повторить приказание и вышел из землянки. Пришел в землянку командир отделения – сержант. Я рассказал ему о приказании командира роты. Он выслушал меня и спокойно сказал: «Через десять минут третий взвод будет строиться на политзанятия и уйдет в красный уголок. Мы с тобой пойдем к ним в землянку и „найдем“ у них твой шомпол. Слушай внимательно. В землянке третьего взвода нас встретит дневальный и отрапортует мне. Я прохожу с ним как проверяющий порядок во взводе в дальний угол от оружейной пирамиды, а ты в это время незаметно вывинчивай шомпол из любой винтовки и прячь его в сапог, под шинель. Понял?» – спросил меня сержант. Так, по разработанной несложной методе, я с сержантом «нашел» свой шомпол и пошел докладывать командиру роты. Он выслушал меня и тихо сказал: «Ну вот, а говорили, где я его найду». И вдруг резко, отрывисто подал команду: «Смирно. Кругом. Шагом марш» – и выпроводил меня из каморки ротного. И я потом повторял себе: вот и нашелся шомпол, а ведь и смешно, и грустно, и так и надо.

***

31 декабря 1941 года погрузились мы в теплушки воинского эшелона на станции Иваново. В этот морозный, лютый вечер провожали нас родные. Моя жена Тася была в темно-синем зимнем пальто с черным воротником, в меховой шапочке коричневого цвета. Мне до сих пор помнится беспокойное выражение ее лица – блестящие от напряженности глаза и белые от инея ресницы. Но вот свисток паровоза, команда старшего по эшелону: «По… ва… го… нам», – и поезд тронулся. Куда мы едем, нам не сказали. Сначала думали, что едем на Москву. Где-то стояли. Утром выглянули из окна – Ярославль. Здесь я впервые увидел пленных немцев, которых отправляли куда-то в тыл. В товарных вагонах-теплушках, на подстеленной соломе лежали, очевидно, немецкие сержанты и офицеры. Многие из них, как я заметил, были с золотыми зубами и гордо и заносчиво смотрели на нас, русских солдат, с любопытством обступивших их вагоны.

***

Итак, наш 595 с/п занял оборону под Старой Руссой, а немец находился и держал позиции на окраине города, занимал отнятый у нас военный аэродром. Сначала мы жили в шалашах в лесу, а потом начали строить землянки. Фронт не двигался. Морозы зимы сорок второго года нам «дали жизни». С допа получали настолько промерзлый хлеб, что топором рубить-делить нельзя, так как он разлетался на мелкие осколки. Солдаты приспособились распиливать буханки хлеба пилой, а потом уже в землянке на железных печках отогревали его или оттаивали на костре. В первое время на войне я как-то по особому воспринимал различные случаи, факты воинской жизни. Вот рота пришла получать обед к походной кухне, расположенной в сосновом лесу. Взводы столпились около кухни, глубокий снег, все лезут, чтобы получить ополовник супа в свой котелок, одного солдатика сшибли, он упал в сугроб, и винтовка, не поставленная на предохранитель, дала выстрел прямо в горло другому нашему солдату, он упал, и никто не обращает внимания, все лезут за супом. Когда прибежал санинструктор, солдат был мертв. На меня этот случай произвел гораздо более жуткое, тревожное впечатление, чем мое первое боевое крещение, которое произошло при следующих обстоятельствах. Старшина проводил помывку солдат 1‐й роты. От расположения обороны, огневых точек и землянок до хозяйственного взвода, где была баня, следовало пройти километра четыре. Дорога шла лесом, по большаку. Хотя на большаке наша группа рассредоточилась, но все же угодила под артиллерийский обстрел, и одним снарядом убило пятерых солдат и нескольких ранило осколками. Меня не задело. Я остался жив и невредим. А сколько было потом всяких подобных случаев, их не перечтешь и не запомнишь, потому что уже привыкаешь и совсем иначе относишься, чем в первый раз.

Весной наши землянки затопило. Вода в болотах поднялась, и мы оказались отрезанными от тылов. Солдаты на своем горбу пешком носили пищу и боеприпасы с тыла, километров восемь-десять, преодолевая это расстояние ежедневно. Паек был урезан, тяжело, голодно. Даже махорки не подвозили – соскребывали с елок шелуху коры и курили ее. В этот же период напала вошь. Но уже пригревало солнце, и утром солдаты скидывали обмундирование и, греясь на солнце, вытряхивали из белья вшей и просыпали белье дустом. Землянки наши по-прежнему затопляло, уровень воды поднялся до уровня земли, поэтому систематически приходилось в течение круглых суток отчерпывать воду железной каской.

В длительной обороне, когда опасность грозит не слишком, когда недостаточно заняты солдаты и офицеры, неизбежно начинают придумываться стихийные «увеселения». В пулеметной роте собрались офицеры и начали незапланированную стрельбу на меткость по импровизированной мишени из пистолетов. Стреляли в карманные часы, подвешенные на дерево. Без охраны, без всяких предосторожностей. В результате этой «забавы» одному офицеру пуля угодила в живот, и он умер. Виновных наказали, но человека не стало по сути из‐за баловства серьезных, ответственных людей.

Наши бои были местного значения и проходили главным образом за деревней Липовцы. Мне их не хочется описывать, потому что в этих ненужных боях мы только губили людской состав и ни от одной операции никакого толку не получалось. Наступление велось без необходимой артиллерийской подготовки, лишь силами пехотных войск, поэтому хорошо укрепленные позиции немцев оставались за ними. В один из боев бросили роту, где я был политруком. У немцев были хорошие НП (наблюдательные пункты), и, как только мы подползли, они нас накрыли минометным огнем, и большинство солдат осталось под Липовцами на черном от разрывов мин снегу, как тогда говорили, «сушить портянки». Командование стремилось действовать малыми силами, и поэтому, не дойдя даже до рубежа атаки, подразделение было разбито. Я и несколько солдат из роты уже к вечеру выползли с поля боя, а потом уже к ночи снова пошли вытаскивать наших раненых, вывозить-выволакивать их на плащ-накидках под минометным огнем противника.

***

Наступил 1943 год. Нашу дивизию перебросили в район Демьянска. Наш полк получил задачу овладеть деревней Рамушево. Мы начали готовиться к наступлению. На участке Рамушево, по всей линии обороны немцев, проходил ледяной вал, нарощенный немцами в течение зимы, а в глубь обороны шли окопы и ходы сообщения. Нам предстояло преодолеть этот ледяной вал, выбить противника из окопов, занять оккупированную деревню и закрепиться. В шесть часов утра, в предутреннем рассвете начала подготовку наша артиллерия. Обстреляв передний край обороны немцев, артиллеристы перенесли огонь в глубину расположения немецких войск. Моя рота сразу же вслед за артиллерийским шквалом огня пошла в наступление. Преодолев ледяной вал, солдаты с левого фланга ворвались в траншеи противника, начали продвигаться к населенному пункту. В этот момент вражеская пуля хлестким ударом пробила мне грудную клетку, и я упал, раненный. Впечатление было такое, как будто по боку мне хлестнули гибкой березовой палкой. Сам идти я не мог. Ко мне через некоторое время подполз санинструктор Шумилов, разрезал гимнастерку, положил на рану пакет, сделал перевязку, взвалил меня на легкую лодочку и вывез с поля боя. Немцы отступили – наш батальон ворвался в Рамушево и закрепился. За этот бой я был награжден орденом Красной Звезды. На санитарном пункте меня сняли с лодочки, перенесли на повозку, запряженную лошадью, и вместе с еще одним солдатом, раненным в позвоночник, который то стонал, то кричал от невыносимой боли, отправили в полевой госпиталь. Когда мы туда прибыли, случился сильный налет немецкой артиллерии. Нас, раненных, оставили на носилках, а санитары разбежались по укрытиям. Когда опасность миновала, меня снова подхватили и доставили в помещение полевого госпиталя – огромную землянку, ярко освещенную электрическим светом. Рана у меня оказалась серьезная. В санитарном эшелоне меня довезли до станции Торжок, а из Торжка доставили в Ярославль – в военный эвакогоспиталь, размещенный в новом здании большой средней школы.

***

Благополучно залечив рану, я был направлен в 10‐й офицерский резервный полк, расположенный в лесу под городом Торопец Калининской области. Явившись в штаб, я сдал документы, получил жилье в палатке и кантовался в этом полку до отправки на фронт еще две недели. Жизнь здесь заполнялась самым пустым времяпрепровождением, выпивкой, игрой в карты. Поддавшись общему настроению, я однажды ввязался играть в карты – в «очко». Я даже потом, после игры, не отдавал сам себе отчета, как я «дошел до жизни такой». Саму игру я знал, так как в двадцать одно играл в детстве и юности в Тейкове на своей улице, но никогда не был азартным игроком и часто проигрывал. Состав был хоть и офицерский, но народ подобрался всякий – чуть ли не «с бору да с сосенки». А потом, в условиях военной жизни временщиков-резервистов, на неблаговидные поступки смотрели проще и снисходительнее – и легко, и поверхностно, и безалаберно, и беспардонно. И вот я проиграл в «очко» все деньги, проиграл пистолет, шерстяную гимнастерку, темно-синее диагоналевое галифе, хромовые сапоги и оказался обмундированным в БУ и разбитую кирзовую обувь. После этого случая я нигде и никогда так безумно не играл.

Из резервного полка меня отправили на Прибалтийский фронт – сначала курсантом, а потом командиром стрелковой роты. Весной сорок четвертого, после ряда боев местного значения, моя рота получила приказ оборонять одну сопку под Идрицей. Эту высоту брали штурмом несколько дивизий, но сумели добраться и занять лишь передний край немецкой обороны – несколько окопов и блиндажи на гребне сопки – и здесь закрепились. Нести оборону на вершине сопки сначала назначили штрафную роту, в апреле месяце сменить ее поручили мне с моей ротой. На подступах к вершине сопки и в траншеях бывшей немецкой обороны, довольно глубоких, лежали наши убитые русские солдаты и офицеры. Подступы к сопке днем просматривались и простреливались немцами, поэтому сообщение с нашим пятачком на вершине сопки было возможно только ночью. Мне и моим солдатам приходилось по ходам сообщений передвигаться ползком по мертвым телам наших солдат, пригреваемых апрельским солнцем и теплым воздухом, оттаявших после зимы, ставших мягкими, но еще не разлагающимися. По ночам же доставлялось нам питание в термосах и боеприпасы. А когда утром шел систематический артиллерийский и минометный обстрел нашей высоты, начинался ад кромешный. Нам приходилось быть настороже день и ночь, так как немцы могли атаковать сопку и в любой момент выбить нас из траншей. И так – в немецком доте: амбразурой к нашим войскам, а входной дверью к немцам – мы держали оборону под непрекращающимся методическим огнем противника более месяца. Роту сменили лишь 4 мая. После смены командир полка дал мне трое суток отдыха.

Летом сорок четвертого наш полк и дивизия начали вести наступательные бои в Литве и Латвии, но здесь я пробыл недолго, так как в августе месяце был отозван с фронта в резерв кадров Красной армии в город Солнечногорск – под Москву, а оттуда направлен в Тульское суворовское военное училище. Моя фронтовая жизнь кончилась.

***

Прадеда я помню смутно – когда он умер, мне было пять лет. Жили мы не вместе, а в разных квартирах и в разных частях города, встречались чаще всего летом на даче.

Запомнилось, как однажды мы очень долго и очень тщательно клеили с ним бумажного змея «по всем правилам науки», с нетерпением готовились к первому запуску, а он у нас никак не хотел взлетать и падал на землю.

Когда в хозяйстве пришла в негодность старая приставная деревянная лестница, прадед заказал новую. Меня он спросил: «Какого ты хочешь цвета, чтобы была эта лестница?» Я сказал: ярко-желтая (это был мой любимый цвет). «Ну, решено, – пообещал прадед, – это будет мой тебе подарок». И выкрасил лестницу ярко-желтой краской, хотя никому этот цвет не нравился.

В другой раз он подарил мне настоящий, по-взрослому опасный, хоть и маленький топорик, похожий на индейский томагавк, – им запросто можно было оттяпать палец или серьезно повредить руку.

Я очень гордился такими «взрослыми» подарками, как топорик и лестница.

Сейчас понимаю, что прадед наверняка со смыслом дарил мне эти вещи, брезгуя игрушками, чтобы я не только развлекался, получив гостинец, но и приучался, имея его, что-нибудь делать.

Для прадеда было важно, чтобы человек – даже маленький и несмышленый – проявлял не потребительский, а деятельный, созидающий интерес к жизни. Свою рукописную книгу он предварил эпиграфом: «Река начинается с истока, город – с первого камня, человек – с первого доброго дела».

ЖИЛ-БЫЛ СОКОЛОВ

Ивановцы – это не только автокраны с обанкротившегося завода, но это еще и жители нашего города, о чем иногда очень хочется напомнить.

Алексей Соколов – один из них, вернее один из нас, по-своему обычный и по-своему неожиданный.

Поэт и бизнесмен, рок-музыкант и глава строительной фирмы, православный христианин, у которого на плече наколота языческая Праматерь – Макошь, консерватор и хозяйственник с самыми анархическими и подчас авантюрными взглядами на жизнь. На странице «ВКонтакте» в графе «войсковая часть» у Соколова поставлено: «засадный полк воеводы Боброка (Россия)».

Мы едем к нему через окраины города смотреть производство – недавно запущенный цех по производству резиновой крошки из бэушных покрышек.

Приезжаем – никого, смена не вышла.

Рабочий – между прочим, один из знаковых персонажей ивановского литературно-художественного андеграунда девяностых Сергей Постнов – говорит, что «чипсы», нарезанные из кировских покрышек, при нагревании стали сплавляться и забили конвейер: работать невозможно. Машина, которая должна выдавать по полторы тонны резиновой крошки в сутки, не выдает ни одну.

– Русский бизнес – бессмысленный и беспощадный, – разводит руками Соколов.

Местность вокруг – самая угрюмая: склады, заборы, редкий кустарник. Ни одного даже деревца. Над ангаром проносятся безмолвные птицы. Серое, ветреное небо.

– Расскажи о себе в двух словах – где родился, где учился, кто родители?

– Папа мой – с того берега Волги, почти с Костромы. Мама – с другой стороны Ивановской области. Оба русские. Папа работал технологом в прекрасном городе Тейково на закрытом военном заводе, который выпускал очень важные детали, называемые «бобышки», – для вертолетов МИ-8. Сейчас завод есть – «бобышек» нет. Папа не работает, мама умерла.

– А учился ты на филфаке?

– Не только на филфаке. Я после школы год нигде не учился, потому что работал натурщиком в художественном училище. На филфак меня с первого раза не взяли, а в «энерго», в который был зачислен, я не ходил, потому что разочаровался в физике и математике. Филфак – не знаю, как сейчас, а тогда он представлял собой нечто крайне интересное: там были все на свете. Все, кто в последнее десятилетие были связаны с телевидением, с радио, с органами управления, с коммерцией серьезной, с рекламой, с депутатством каким-нибудь, так или иначе отметились в университете, и в основном на гуманитарных факультетах. В том числе на филфаке. Но я перед поступлением чудесным образом женился – мне нужно было зарабатывать: я пошел в журналистику, писал везде, где только можно, устроился на ИГТРК.

– До журналистики ты где-нибудь работал?

– Так сложилось, что с четырнадцати лет я живу сам по себе. Сначала у меня была ивановская школа-интернат для одаренных детей с углубленным изучением каких угодно предметов – я плохо их помню, потому что мы все время куда-то перемещались: сигаретами торговали, пластинками, еще чем-то. Из Киева возили с Крещатика конфеты, колбасу.

– Тогда ее здесь не было?

– Во-первых, не было, а во вторых, тогда ввели купоны. Купон – это первая украинская валюта, и за один рубль давали три купона. А цены были следующие: там колбаса шахтерская, конская стоила пятнадцать купонов, и ее было крайне много, а здесь она стоила пятнадцать рублей, и ее не было вообще. Мне было тринадцать лет. Первый раз я поехал туда таскать рюкзаки с некими чеченцами, про которых лучше не рассказывать, потому что один сейчас оказался в МВД, а другой в федеральном розыске. Они платили двадцать пять рублей за то, что я вместе с ними ездил на Крещатик: мне вешали рюкзак, в котором было пятьдесят килограмм колбасы, сгущенки, водки, и с этим рюкзаком я бежал на поезд Киев – Москва. Тогда уже начинала работать таможня, которая выдергивала людей с большими сумками и могла устроить нам неприятности. Мы покупали билеты в поезд в разные места, в разные вагоны, потом сходились в Москве и получали свои двадцать пять рублей. Я эту схему подсмотрел и в следующий раз уже сам занял денег, позвал мальчишек, и мы поехали в Киев.

– Фильм «Русский заповедник» режиссера Валерия Тимощенко получил кучу российских и международных призов. Как ты познакомился с его главным героем отцом Виктором и как ты вообще оказался в Жарках?

– Все было просто. Я попал в храм – в двенадцать-тринадцать лет. Был крещен – сам принял это решение. Помню разборки в школе и каких-то надзорных органах, в которых меня ругали как заблудшего пионера. В Тейкове не было своего храма – его восстанавливали в восемьдесят девятом году, и я пришел помогать. Что-то меня позвало, какие-то мистические вещи тогда произошли, и все – мне открылся новый мир священничества, православия.

– Что побудило в тринадцать лет пойти и креститься?

– С одной стороны, это личное, а с другой стороны – не тайна. Если человек принимает крещение с полным пониманием того, что он делает, значит, были какие-то необъяснимые события, связанные с обретением Бога. Я не могу даже описать конкретно, что произошло со мной, но было некое прикосновение, видимо, которое все расставило по местам, и с тех вор вопрос: «Есть Бог? нет Бога?» – я себе никогда не задавал. Почему, собственно, меня и потеряли физика и математика, которыми я плотно занимался в школе, а после крещения они стали неинтересны. Все произошло автоматически, потому что наука, которая только описывает процесс, по сути безвыходна. Наука не обладает возможностью творения.

– А в Жарки-то ты как приехал?

– Церковь возрождалась. Тогда была живая церковная жизнь – не такая, как сейчас, а бурление, общение, встречи между людьми, переписка с какими-то батюшками из Австралии. Одна матушка, очень старая, однажды на открытии храма чудесным образом научила меня, что называется, одним днем звонить в колокола. С тех пор я стал посещать разные храмы и звонить. Колокола были далеко не везде – звонили на газовых баллонах. Мы ездили в Москву, заказывали била – это доколокольная вещь: листы металла, настроенные в разные тона. Их покупали приходы, которые не могли позволить себе купить колокола. Я почти все звонницы в нашей округе объехал, в том числе и Жарки. Мир церковный был мне близок. И многие мои друзья связали с ним свою жизнь. Один товарищ сделал выбор уже тогда – он стал священником в девяносто третьем году. А я вот до сих пор… – ищет слово, – маюсь.

– Прочел у тебя «ВКонтакте»: «Поля продают, Дома продают. Пьют вино беспробудно. Так гибнут люди в деревне моей. Что ж сердце тянется к ним?» Это откуда вообще?

– Это Исикава Такубоку. Японский поэт девятнадцатого века. Но это не значит, что я знаток танка, эстет. Вообще я это у отца Виктора стибрил.

– Если так тянет в деревню, почему не уезжаешь?

– У меня еще все впереди. До сих пор я уверен, что жить человеку в городе неправильно, вредно и бесперспективно. Я уже уезжал один раз в деревню и прожил там год.

– Почему не остался?

– Тогда было не время.

– В смысле?

– Вот так – по-японски. Ты пытаешься вовлекать размеренную деревенскую жизнь в бурю своих эмоций, страстей, энергии, а там все происходит в своем ритме – последовательном, неторопливом. Для такого ритма нужно либо изначально деревенским человеком родиться, либо созреть для него. Я пока, наверное, не созрел, но мне он очень нравится. Есть духовно прекрасные места – Жарки, Елнать. Центры мироздания. Действительно, дышится и живется по-настоящему только там. Я чувствую себя родом оттуда не только потому, что мой отец почти из тех костромских дебрей, с той стороны Волги, где окают, где в одном селе Соколовы, а в другом Семеновы, и все – ни одного Фельдмана, даже Иванова нет; только Соколовы и Семеновы.

– У тебя на плече наколота Макошь. Как она оказалась у православного христианина? О чем это говорит?

– Это говорит о том, что не особенно-то я и умен. С другой стороны, я родился в день летнего солнцестояния, когда славяне чествовали Макошь как одну из богинь своего Пантеона. Православие – вещь, которая, к счастью, изумлению и празднику нашему, не уничижает язычество, а оставляет место для уважения наших прошлых богов. Ни один вменяемый православный священник не устроит сжигания идолов, не запретит праздновать Масленицу. Был ли у меня мистический опыт, связанный с Макошью или другими языческими проявлениями божества, – нет. Ведуны, колдовство и прочее – это все бред воспаленного воображения.

– Древние славяне делили мир на навь и явь. Навь существует?

– Это ты мне лучше объясни про навь и явь – что это такое?

– Явь – это мир очевидный, а навь – потусторонний. Грубо говоря, лешие, кикиморы, русалки. Они существуют, по-твоему?

– Конечно, существуют.

– А как это с христианством объединяется?

– Христианство же признает существование ангелов.

– Потому что про ангелов написано в Библии, а про домовых и леших в Библии не написано.

– Библия слишком важный документ, чтобы там было написано конкретно про домовых, леших, русалок и так далее. Там сказано о существовании бесплотных духов, и, конечно, этот мир существует. Я вообще не понимаю, как можно жить, не видя, не осязая вокруг себя этих бесплотных божественных движений. Не понимаю, как можно не видеть в человеке божью искру, как можно поступать, не соприкасаясь с этим миром и не спрашивая у него совета. Я бы не смог. Мне кажется, человек, который отлучен от этого, – ущербный и сухой, как деревяшка.

– Как пришла мысль заниматься резными иконами?

– Мне это показалось неким компромиссом между бизнесом и православием. Чем интересна резная икона? Эта вещь была нами практически утрачена – слишком ретивые священники эпохи раскола считали почитание резной иконы за идолопоклонство и уничтожали ее. У нас же все делается с перехлестом – это такая черта нашей нашести, русскости. Образцов сохранилось до обидного мало, и многие сюжеты мы создавали заново, а резного образа Матроны Московской до нас вообще не существовало.

– Были протесты от официальных представителей церкви?

– Нашими иконами первой стала торговать лавка Троице-Сергиевой лавры. Механизм такой – сначала мы отсылаем программистам старые фотографии, документы, образцы, жития святых. Они, исходя из этого, составляют программу, которая закладывается в станок, поскольку это не ручная резьба, которая стоила бы невероятно дорого и многим пришлась бы не по карману. Станок выполняет. Дальше образ предъявляется на рассмотрение компетентным церковным лицам, священникам, которые имеют богословский вес и могут оценить, насколько каноничным получился результат. Если они одобряют, икона идет в производство.

– Мне всегда было интересно – ты был гитарист, рок-музыкант, богемный персонаж, а сейчас бизнесмен. Как докатился до жизни такой?

– Я, наверно, жадный. Я хожу в те магазины и покупаю детское питание там, где есть скидка. Я могу по памяти назвать, сколько какая банка детского питания стоит в какой торговой сети. Деньги – странная штука: кому-то она дается, кому-то нет. Бог очень щедро раздает авансы, но приходит время, когда он начинает спрашивать. На мой взгляд, важно не пропустить этот момент. Не залежаться в ожидании следующего аванса. Когда я понял, что на Ивтелерадио заработать можно только геморрой, а денег там не заработаешь в принципе; когда я увидел, что вся моя энергия, данная мне творцом, кипучая, мощная, направлена на ерунду: на выкруживание мелких, сиюминутных радостей, на пьянство, сладострастие, самолюбование – все, чем пропитана журналистская тусовка, – я просто взял и плюнул одним днем на это все хозяйство. Более того, я в запой ушел серьезный и смог избавиться от этой тяги только потому, что сдался врачам. Я пришел и сказал: «Спасите, я пью каждый день».

– Это-то как раз в русле богемного образа жизни. А как ты стал бизнесменом?

– Я вышел из наркологии и поехал в Москву. Тогда не было узбеков. Тогда были молдаване, хохлы и я.

– У меня знакомая говорит, что Москва научила ее работать.

– Правильно говорит. Мы поехали на стройку и стали работать. Мы ничего не умели – к сожалению, на филфаке не учат, как мешать раствор и делать кладку. Зато это прекрасно умеют молдаване и хохлы. Сначала мы мешали им раствор. Через месяц я работал штукатуром, через два – каменщиком, потом бригадиром. Через полгода я стал прорабом.

– Целая карьера!

– Я был молод, мне это нравилось. Шел 1996 год. У меня остались самые теплые воспоминания о том периоде – я бросал на стену штукатурку, писал стихи, думал о высоком и получал пятьсот долларов в месяц: триста-четыреста отправлял жене (купил ей шубу из шерсти китайской козы – они были в моде). Перестал выпивать. Это вообще любопытная история: когда в пятницу – после окончания рабочей недели – здоровым мужчинам хочется выпить, я как ивановский всех агитировал: «Мужики, пойдем бухнем». Они мне отвечали: «Хорошо. Мы пойдем и выпьем с тобой водки, если у нас есть деньги на мясо». Я не понял вопроса: «А зачем нам мясо? У нас есть деньги на водку!» Они: «Нет, мы воспитаны по-другому. Если у нас есть деньги на мясо, мы купим мясо, поджарим его, возьмем водки и посидим – спокойно выпьем». Я тогда впервые узнал, что можно выпивать с закуской, общаться, разговаривать, ходить в выходные в кино, а не глушить, как у нас, дешевый самогон на димедроле и закусывать одной конфеткой на пятерых. Когда я возвращался назад в Иваново, я с огорчением наблюдал картину, что многие мои ровесники находятся по отношению к алкоголю в нижайшей позиции, когда им ничего не нужно – ни деньги, ни работа. Мне это было отвратительно. Москва научила меня работать. И Москва объяснила мне, что я для нее никто. Больше я никогда в Москву не поеду, потому что я стал прорабом, а директором я там не буду никогда. Мне в Москве сказали, что на высшую планку я у них никогда не поднимусь, пока у меня нет прописки, машины, всего остального. Я развернулся, приехал в Иваново и открыл свое дело.

– А что было за дело?

– Я ничего не мог, кроме как штукатурить. Поэтому я решил, что буду директором строительной компании.

– Сейчас, когда вспоминают про бизнес девяностых, обычно говорят о рэкете, стрелках, бандитских разборках…

– А сейчас все в арбитражный суд ходят, да? Это сложная тема – насчет девяностых. Ее часто обсуждают: хорошие они были или плохие? Я считаю, это было неизбежное зло – ни лучше, ни хуже. Были одни пороки – они заменились другими теперь.

– Почему ты открыл цех по переработке покрышек? Зачем он тебе?

– У меня есть уверенность, что собственное производство всегда обеспечит куском хлеба меня и мою семью, но производство – вещь сложная, очень затратная. Поскольку все ниши, в той или иной степени высокоприбыльные, у нас давным-давно заняты, значит, нужно упрямо подбираться к тому, что кажется невыгодным; к тому, что требует приложения больших усилий.

– Какие у тебя политические взгляды?

– Говорят, что я консерватор. В интернете меня недавно назвали «православная вата».

– Как «консерватора» и «православную вату» занесло на баррикады?

– Так я ж не за регресс, хотя и консерватор. Я за «разумное, доброе, вечное». В тот момент «разумное, доброе, вечное» было на стороне народа. В августе девяносто первого большинство было на стороне защитников Белого дома, как и сейчас большинство на стороне действующего президента. На баррикадах я оказался мистическим образом. Сначала мы поехали компанией в Питер, на годину Цоя, который погиб 15 августа, а возвращались мы почему-то через Москву, которая удивила своей пустотой – в подземных переходах не было людей, везде стояли люди в штатском. Мы ничего не поняли, приехали на переполненном составе из Москвы в Иваново, включили телевизор – там «Лебединое озеро». Что-то нас подвинуло, и через час после приезда мы снова бросились на вокзал, взяли билеты на обратный поезд в столицу – ехали в пустом вагоне.

После всех перемещений мы попали на баррикаду, принадлежащую Конфедерации анархо-синдикалистов. Лично я отвечал за отступление. Наш старший по баррикаде подошел ко мне, дал в руки железный рельс и сказал: «Алексей, я вижу, ты ответственный товарищ – вот тебе рельс. Рядом – здание СЭВ, в нем стеклянные двери. Если нас будут атаковать, ты должен идти впереди и этим рельсом разбить все стеклянные двери – мы пройдем здание СЭВ насквозь и выйдем к американскому посольству. Если что, там мы будем просить политического убежища. А сейчас, поскольку ты кашляешь и сильно замерз, выпей водки».

К нам приезжали какие-то сумасшедшие типы, которые привозили водку ящиками, колбасу коробками, сигареты импортные. Другие приносили и предлагали оружие, хотя оружия никто не брал. Для армии разметать нашу баррикаду было бы несложно.

– Но отступать-то пришлось? Чем история закончилась?

– Мы победили. Думаю, здравый смысл тогда восторжествовал и выбрал то зло, которое наименьшее. На самом деле, кроме всей пестрой молодежной массовки, мне очень запомнились старые москвичи – молчаливые, спокойные, которые приходили со своим термосом с чаем, с бутербродами, которые жены им приготовили. Они сидели немножко поодаль от всех анархически настроенных толп и, наверное, являли собой Москву, которая пришла на баррикады защищать себя. Все остальные – это шушера: волосатые, панки, неформалы, девушки в плащ-палатках с розами и гвоздиками в петлицах – все это было интересно, прикольно, но если бы началась серьезная заваруха, то дело бы делали, наверно, те тихие люди с домашними термосами.

– Какую музыку ты сейчас слушаешь?

– После того как поработал на радио ночным оператором, когда по пять-шесть ночей в неделю сидишь по одиннадцать часов с наушниками на голове, я музыку не слушаю, я люблю слушать только радио – чтоб ничто не выделялось в общем потоке. И Ротару люблю, и Зыкину, и Modern Talking.

– Странный набор для рок-музыканта. Как ты к Летову относишься?

– Талант. Гений. Гения же чувствуешь. Даже священники про Цоя говорят: «А чувак-то божьи слова глаголет». Вот и Летов из той же оперы. Из близкой Богу породы людей, которым не нужны правила, которым не нужно учиться на филфаке или в музыкальной школе, чтобы творить гениальные вещи – напрямую, без посредников.

– А в нашем городе были такие?

– Постнов. Чего ж? Он короткозамкнутый… на облака, на мой взгляд.

– Из молодых ивановских музыкантов ты кого-нибудь знаешь? Есть интересные?

– Наверно, есть интересные, но не для меня.

– А сам гитару в руки берешь?

– Очень редко. Неинтересно играть как мастеровой. На мой взгляд, в современной музыке больше мастеровых, чем гениев и пророков. Какое-то время этот баланс был другим. Таких короткозамкнутых, как Постнов, было больше. Сейчас гитары дорогие, инструменты дорогие, музыканты с образованием, а искры нет. Все стало определяться по стандартам качества – по записи звука, по его плотности, «хайди», не «хайди». Валера Тимощенко снимал «Русский заповедник» на разбитую и обшарпанную видеокамеру – в болоте, в лесу. Он же не думал, что надо обязательно хайди-камеру выставлять, свет регулировать. Наверно, у него ничего бы не получилось, если бы он на этих моментах зацикливался.

– Человечество развивается или деградирует? Мы идем к более цивилизованным формам общества или от них?

– Я оптимист, и этот оптимизм только подтверждается, когда у тебя рождается маленькая дочка, у которой потом тоже будут дочки. Все мысли о Кали-юге в такой момент отпадают, причем не под воздействием мозга или каких-нибудь усиленных размышлений, а просто приходит пора им отпадать. Люди должны работать на созидание, на творение, – в конце концов, это же разумно.

ДЫННЫЙ ЖАКЕТ

Зимой 2017 года на открытии выставки Бориса Павлова, приуроченной к его восьмидесятилетнему юбилею, было не протолкнуться. В гардеробе Художественного музея не хватило номерков.

И это неудивительно – Павлов к зрителю относится дружески. Для него естественно «оставаться в рамках», не гнаться за открытием, а подойти и открыть. Живопись у него нормальная, устойчивая, уравновешенная. В сущности, он везде выбирает средний путь, избегая крайностей и стереотипов.

Один посмотрит и скажет, что «этот художник – завзятый формалист», а другой увидит, что «натура его сковывает». Отчасти все верно – Павлову не нравится выходить за буйки. Чего он там забыл? Отправная точка, за которую держится его дарование, – «золотая середина», и она не мешает ему быть разным, в том числе находчивым и смелым. С какой экстравагантностью он поместил на одной из своих работ ренуаровскую купальщицу в советскую ванну!

Герои Павлова (чаще это все-таки героини, в частности жена, портретов которой художник сделал более полусотни) лишены той традиционной, психологической, литературной по происхождению харáктерности, которую любили подчеркнуть Малютин или Буров, однако и Павлову удается выразить индивидуальность своих моделей – более условно и, прямо скажем, легкомысленно. Но такое «легкомыслие» им очень идет!

Художник приветливо смотрит на жизнь. Он не грузит публику своими проблемами, не назидает, не проповедует, и хотя его живопись вроде бы ориентирована на «приятный просмотр», Павлов не впадает ни в ширпотребную открыточность, ни в запечную «обломовщину».

У него есть картина под названием «Приезд Ольги Генкиной в Иваново-Вознесенск». Советские выставкомы ее отфутболивали. Картина похожа на иллюстрацию к остросюжетной шпионской книге. Даже не зная, кто такая Генкина, зачем она приехала и что с ней случилось, после знакомства с картиной хочется узнать о ней побольше.

Но картина самодостаточна.

Дамский жакет дынного цвета, неожиданного в советском идеологическом контексте, смотрится на Генкиной, как рыцарская кираса. Ее лицо под кокетливой вуалью настороженно оглянуто в сторону, обратную шагам торопливых ног. На заднем плане, словно карточный домик, распадается изломанный на кубофутуристические плоскости «град обреченный», город-катастрофа, а женщина идет сквозь него неуязвимая, хотя именно она обречена на погибель.

Воин революции, таинственная незнакомка, – Павлову удался интересный образ. Многие мэтры ивановской живописи брались за него, но только Борис Сергеевич сумел решить его нетривиально.

Так что мой упрек в «нормальности» и «устойчивости» – отнюдь не упрек. Было бы хуже, если б Павлов «гениальничал» и вносил в свое творчество придуманный вывих. Этим бы он точно себя загубил, а он трудолюбиво писал и писал, работал, думал, сомневался, пробовал.

На вкус и цвет товарища нет. Не каждому дорог его «апокалипсис», не у каждого в чемодане должно быть оружие.

Павлов честно двигался в обойме своего времени, кого-то опередив, а за кем-то не успевая. Это закономерно, что цепочка рвущихся к олимпийскому золоту растягивается широко, и начать изучение, развивать свое любопытство к такому непредсказуемому и разнообразному процессу, как русская живопись, можно фактически с любого звена.

Мне в нее дорогу открыл Максимычев, хоть он и не самый даровитый из наших художников. Кому-то, возможно, откроет Павлов. Спасибо ему за его труды.

НЕМНОЖКО ЛОШАДИ

Новичком был я, а лошадку звали Барби.

В отличие от Пегаса, о котором судачили эллины, она была покладистая и мирная кобылка, серая в яблоках.

Мы с ней познакомились в манеже, и насколько оказалась она умнее и интереснее машины – все-таки с сердцем, с душой существо, а не грубая железка.

Нагнешься с седла – по гривке ее погладишь, потреплешь: «Хорошо, Барби, бегаешь – какая ты умница! Будет тебе сахар».

А в другой раз едешь и думаешь: «Что-то ты сегодня ленишься – давай шевелись», а когда «зашевелится» – чуть за луку не хватаешься, Христом Богом просишь: «Барби, милая, давай остановимся, не надо меня из седла выбрасывать!»

Своего наездника она проверяет – чего он может? Да и может ли чего? Стоит ли его слушаться?

Возьмешь в руки хлыстик, шенкелем чвакнешь лошадь понахальней – и как-то уверенней и сам себя в седле чувствуешь, и Барби охотнее выполняет команды, настраивается на работу.

Рысь у нее спокойная, мягкая, поэтому на Барби «объезжают» новичков. С другой стороны, когда она расседлана или предоставлена самой себе, то может закатить настоящее родео.

Я «послал» Барби ударом левой ноги – она не послушалась, повторил приказание – опять безрезультатно, еще раз попробовал – тут она «услышала» и сразу ускорилась, замотала головой, собираясь в галоп, – затрясло…

Эге-гей!..

Вернул лошадь к шагу.

В Таиланде меня катали верхом на слоне, но ощущения от этого были поверхностные и бестолковые. Все-таки то, что дается даром (точнее, за деньги), даром и проходит. Во все надо вкладываться, если ты хочешь, чтоб оно что-то стоило, а не осталось пустым развлечением или скучной работой по производству бессмыслицы, в которые сейчас постепенно превращаются наш труд и отдых.

После каждой встречи с Барби у меня было чувство счастливой эйфории, легкое головокружение, как будто я посмотрел замечательный фильм или сходил на концерт «Аукцыона».

И в тебе есть музыка, моя лошадка.

Хорошо, что ты – не машина и не слон.

***

– Это Вега. – Анна Груздева, жокей и тренер Ивановской конноспортивной школы, проводит мне экскурсию среди обитателей денника. – Английская чистокровная. Перспективная кобыла, но со своими особенностями. Она в детстве была шебутная и несколько раз порвала сама себя в деннике об засов, когда выходила – мы ее зашивали всем манежем, и теперь она из денника выходит и заходит пулей, в прямом смысле – летит.

– Как у вас появляются лошади?

– В основном лошади тут и рождаются. Иногда покупаем, когда есть возможность, но это редко. Пульсара купили – он «миллионник», миллион рублей стоит.

– А есть у вас любимый жеребец?

– Он не жеребец – он мерин уже, к сожалению. Я на нем начинала.

– Как его зовут?

– Артист, буденновской породы. Его сюда привезли из кохомского манежа – он еще был молоденький. Сейчас ему одиннадцать лет. У лошади год считается как четыре человеческих.

– Чем он вам понравился?

– Характер интересный – вредный такой, не знаю. Просто полюбила, и все, это не объяснить.

– А вредность у Артиста в чем выражается?

– Заходишь в денник – он может отвернуться, подходишь с другой стороны – он опять отворачивается, уши закладывает, вроде говорит: «Отстань от меня, не хочу ничего делать». Как только морковь достанешь – сразу он тебя любит. Был такой случай – он однажды на ногу мне наступил. Испугался чего-то. Там цепочка болталась. Он мне ей по глазу заехал – синяк в пол-лица, но ничего, обошлось. Вообще лошади – пугливые создания.

– Многие их боятся.

– Боятся по незнанию. Их очень легко напугать на самом деле. Они впечатлительны, и это всегда надо учитывать. Артист, когда был жеребцом, за счет своего нрава прыгал гораздо лучше – на соревнованиях с серией барьеров брал сто двадцать, а одиночные барьеры мог прыгнуть еще выше: сто тридцать, сто сорок. Потом, когда его кастрировали, у него жизнь началась другая. С прыжками он стал лениться, темперамент потерял, но для спорта, особенно для детской спортивной школы, как у нас, мерины считаются продуктивнее – они спокойнее, флегматичнее, с ними проще ладить. А жеребца периодически может переклинить. Он реагирует на всех кобыл, отвлекается. Кобыла тоже время от времени приходит в охоту. Кобылы – все-таки женщины, и как она себя поведет – загадка для всех. Мерины предсказуемее.

– Вы Артиста сами объезжали?

– Нет, Артист к нам попал уже объезженный. Мой тренер, Александр Алексеевич, садился на него, работал его, прыгал.

– В чем заключается техника объездки?

– Для лошади устанавливается начальный тренинг – гоняют по манежу, чтобы она бегала, качала мышцы. Потом постепенно переходят на корду – гоняют на привязи, потом на спину лошади надевают вальтрап и седелку. Седелка – это подобие седла, кожаная штучка, снизу ее подпруга – как на седле. Важен момент, чтобы лошадь привыкла к тому, что подпруга слегка сжимает ей грудную клетку. С седелкой погоняют – лошадь с ней освоится. Потом кто-нибудь смелый подходит и пытается на нее запрыгнуть – не в плане сесть, а лечь на живот, поперек спины, посмотреть, как лошадь будет реагировать. Потом пробуют уже надеть седло. Надели седло – стремена опускаются, лошадь бежит, они бьют ее по бокам, – ей надо дать время привыкнуть к этому. Потом человек уже начинает садиться, налаживает с ней контакт, учит командам, чтобы лошадь слушалась приказов ноги. За понимание ее всячески награждают – сахар, морковь, сухари сразу в зубы.

– Почему они сейчас так храпят, рычат?

– Время обеда. Те, кого еще не накормили, нервничают, напоминают конюху: «Мы здесь, нас надо покормить».

– Существует ли некий «лошадиный язык»?

– Когда одна наша сотрудница заходила в денник, никто из лошадей ее еще не видел, а один жеребец уже кричал на всю конюшню – не так, как они сейчас кричат: овса просят, – а ласково угугукал. Они по нюху узнают, по шагу. Если человек долго за лошадью ухаживает, она сразу слышит – идет мой человек, он сейчас мне что-то принесет, дай-ка я ему издалека крикну: «Ау! привет!» Очень приятно, когда лошадь тебя так зовет.

– А Артист вас узнавал?

– Нет, он недоверчивый. Потом, спорт есть спорт – одного жокея сняли, другого посадили. Артист с опаской в итоге ко всему относился – кому верить? Он думает: «Сегодня ты придешь, завтра другая. Чего я буду тебе угугукать?» В чем-то он прав.

– Чего они слушаются – силы? ласки?

– Все вместе. Женщины больше лаской с ними пробуют, мужчины силой – кто на что горазд.

– А кто самый строптивый у вас в конюшне?

– У нас был жеребчик Феномен – вот он был разбойник! С Честером, с Артистом можно договориться, а с этим – попробуй! Появился он так – нам привезли кобылу Нику, она была жеребая – у нее родился этот самый Феномен. Он был такой хорошенький, лапушка, все его любили. Он здесь рос – они с мамой гуляли летом во дворе, на вольных хлебах. Потом он рос-рос, рос-рос и стал такой злой – ничего не боялся, даже не смелый, а отчаянный: мог на мужика пойти. Мы не знали, чего от него ожидать. Все к нему ходили с вилами – реально боялись. Он не воспринимал, кто на него идет: конюх-мужик с вилами или девочка с недоуздком – ему было без разницы.

– Он остался необъезженным?

– Нет, заездили, но к работе с детьми мы его не допустили, потому что это было бы рискованно. Потом его отдали другим владельцам. Интересный момент – как-то поехали на соревнования в Кострому, идем по конюшне, смотрим – наш Феномен! Узнали его сразу, но его кастрировали, и он стоял просто тюфяк тюфяком. Можно было свободно зайти к нему и погладить – характер изменился до неузнаваемости. Мы расспросили тамошних конюхов – они сказали, что на нем сейчас ездят учебные группы, дети, все его очень любят, никаких проблем.

– А как вы оказались жокеем и тренером?

– Я, собственно, мимо проходила и не смогла не зайти. Я всегда знала, что тут есть манеж, жила недалеко. Мне было семнадцать лет – я была уже взрослая, меня не хотели брать. Тренер сказал: «Ты чего пришла? Ты уже старая, иди отсюда». Но я очень хотела. Я говорю: «Ладно, я ездить не буду – дайте мне денники почистить, дайте мне лошадей почистить», – и вот постепенно втянулась. Потом выполнила первый разряд – меня позвали работать тренером. Я первый год не согласилась, потому что испугалась ответственности за работу с детьми, а потом думаю – была не была, все равно надо: если продолжать заниматься, надо здесь работать. Так и осталась. Но мы как работаем: у нас тренер – не тренер, конюх – не конюх, сторож – не сторож… Никто никакой работы не чурается.

– Один за всех и все за одного? Я иногда думаю, что сам решил попробовать заниматься верховой ездой только потому, что в школе кино смотрел с Боярским про трех мушкетеров.

– Нет, я больше душой выбрала. У нас была лошадь Виктория, я шла мимо и увидела, как она гуляет в леваде. Я раз прошла, два, смотрю на нее – она стоит, и мне так стало интересно, о чем же она думает. Она не бегала, не резвилась, не гарцевала, не играла, – просто стояла с такими огромными глазами, добрыми-добрыми… Белая красивая лошадь – высоченная, статная. Я смотрела на нее и стала размышлять: о чем же она думает? Ведь о чем-то она должна думать! И мне захотелось подойти и погладить ее, побыть с ней рядом, понять ее, проникнуть в ее жизнь и мысли. Потом пришла к тренеру и долго просилась, чтоб меня взяли.

– И как – разгадали, о чем думают лошади? Среди них есть кто поумнее, кто поглупее?

– Нет. Они все хитрые, продуманные, я бы сказала. Считается, что собачий мозг развит больше, чем лошадиный, но я не согласна – они такие умные создания. Лошадь никогда плохо человеку первой не сделает, если не чувствует опасности.

– Есть выражение «лошадь понесла». Отчего так бывает?

– От испуга, от неправильной работы. Много разных факторов. У меня был случай – я села на спортивного коня, он строптивый был, понесся. Я не могла понять, что с ним случилось, почему он так себя вдруг повел, но он в итоге побегал, побегал и успокоился – моя задача была просто усидеть в седле, не упасть: скорость-то бешеная, едешь – свист в ушах, из глаз слезы от ветра.

– Вы часто говорите о лошадях как о людях.

– Ну да – они могут обижаться, упрямиться, как люди. Если кто-то, допустим, ходит за лошадью с детства и вдруг подойдет к другой кобыле, а эта увидит, – она взревнует.

– Между собой они ладят?

– У нас лошади пересекаются в основном только на манеже и спокойно контактируют, но есть, допустим, Ника, которая почему-то очень не любит Орлика и всегда готова его злить, задними ногами отбить. А он на нее нормально реагирует. С лошадьми не соскучишься. Мне с ними хорошо, все огорчения с ними забываешь.

– У вас Пульсар – конь за миллион. Почему он такой дорогой?

– Честно говоря, я сама не знаю. Для меня цена лошади не имеет значения. Лежит душа к лошади – значит, я ее люблю, она мне дорога.

ЗВУЧАЩИЕ ГОЛОСА

Когда я в свое время переехал жить в Питер, меня часто спрашивали: «Что за город – Иваново?» – и я выучился отвечать так:

– Москва – это Америка, Питер – Европа, а Иваново – это Мексика, причем специфическая – из фильмов Родригеса.

И естественно, за такое вранье люди смотрели на меня уважительно – как на чудом спасшегося живым-невредимым из варварской страны.

Вернувшись через три года на родину и узнав, что краеведение становится модным, я тоже решил стать немножко краеведом и поспрашивать у ивановцев, что они думают о наших чепыжах.

Андрей, таксист

– Положенческий город. Тут все из девяностых, только фасадами замаскировано новыми. В Иванове жить – по-волчьи выть.

Валерий Бахарев, художник

– Если бы какой-нибудь человек, который ни разу не был в Иванове, попросил вас рассказать о нашем городе, что бы вы ему рассказали?

– Одни ужасы. Здесь изначально была неплодородная земля, и крестьяне потеряли почву и культуру быстрее, чем где-либо еще в России. Голытьба стекалась в Иваново, как в яму, и на этой голытьбе, на этой дешевой рабочей силе (как сейчас приезжают узбеки, таджики) создали дикий фабричный город. А коли здесь был самый дешевый народ, то он умножал дешевую культуру, порождал ее, и этот процесс еще столетие не выветрится. Участь Иванова на карте России – быть самым гнилым и болезненным местом. Один Фрунзе чего стоит – сколько народу он в Крыму перестрелял? Тысяч тридцать-сорок. Если мне говорят, что он герой революции и что это было сто лет назад, все равно ужасно, что он там творил! И еще более ужасно, что ему в нашем городе стоит такой замечательный памятник, великолепно сделанный, отлично поставленный. Я мимо прохожу – и мне уже неважно: Фрунзе там стоит, или Сталин, или безымянный кавалерист из воинской части, – скульптура великолепная!

– Вы прожили в Иванове порядка сорока лет. Почему не уехали, если город так ужасен, как вы говорите?

– А в этом вся история. Художник не может развиваться в хорошем городе. Рай ему противопоказан. Ему надо обязательно отталкиваться от гадости. Достоевский не был бы Достоевским, если бы не жил в мрачном, туманном, страшном Петербурге. Он состоялся только потому, что жил там, где жить невозможно. Так и здесь. Каждый день я вижу вялотекущий городской ужас, и это толкает меня на философский подвиг, художественный подвиг, на поэтическое звучание.

– А ивановцы какие?

– Все, кто родился в Иванове, – патриоты. Они свой город защищают, находят какие-то аргументы, оправдания, и в этом они правы, а я не прав, но по-другому я не могу себя здесь чувствовать. Я приехал в Иваново из Москвы в семьдесят третьем году по распределению. У меня была с собой пьеса Ионеско «Носороги», и, как только я вылез с поезда на вокзале и огляделся, я себе сказал – я попал в город носорогов. С этой секунды – все сорок с лишним лет, что я тут живу, – я хожу по Иванову и с тревогой ожидаю, что вот-вот нагрянут те самые носороги и все растопчут. Тяжелый город. У меня была мастерская – ее сожгли. Картины погибли, не восстановишь. Но я не унываю. Новых картин уже сколько написано! Красота неистребима.

Ольга Филатова, филолог

– Вы приехали в Иваново учиться из поселка Наволоки. Помните первые впечатления от нашего города?

– Очень жарко, пыльно, транспорт душный, обрезанные тополя, которые были для меня шоком, потому что в Наволоках ничего не обрезали. Я до сих пор с грустью смотрю на эти кастрированные по самые пеньки деревья, особенно вокруг значимых административных зданий: ну если не нужны высокие растения – посадите иву, сирень.

– Чего вам не хватает в ландшафте города?

– Закрытых пейзажных пространств, скверов, аллей, где можно было бы посидеть, отдохнуть, поговорить, подумать. У нас в России вроде так много земли, а таких уголков страшно не хватает. Все стремятся застроить наглухо. Был запущенный парк братьев Знаменских. Что там сейчас – вы знаете. Сначала уголок оттяпала бензозаправка, потом – автомойка, теперь там два высотных здания одно к другому, которые нависают над зоопарком. Я поздравляю будущих покупателей элитного жилья – в зоопарке по ночам так ревет медведь и стонет тигр, что даже до моих окон доносится, хотя я живу не так-то и близко.

– Есть ли какие-то специфические словечки, которые делают ивановскую речь особенной? Когда я приехал в Питер, то очень удивился, что там никто не знает слова «филатик». Он у них, оказывается, называется «камыш».

– Хотя он на самом деле не камыш и не филатик – это рогоз. Когда мы в детстве играли в мячик – говорили «чикать». Ведь «чикать» – это не бросать, тут сложно подобрать подходящий синоним. Но вообще это беда, что народный язык стремительно исчезает. Мы в школе и университете все-таки обучаем языку книжному, а народный язык и услышать скоро будет негде. Раньше, когда студенты выезжали на картошку, на практику, они с ним сталкивались. Для них эти встречи были юмористически-шокирующие – одна женщина в бане говорит: «Отдайсь – ошпарю», то есть «отодвинься», «подвинься». Иногда мы просто не понимали, о чем речь. Например, говорят: «Я нани испугалась». «Нани» означает «даже». Буквально в этом году, летом мы в Наволоках обменивались семенами помидоров, и одна женщина рассказывает: «Ой, это такой сорт – помидоры оденные». Я не поняла, попросила объяснить. «А когда их много». Я потом догадалась, что «оденные» – это когда помидоры густо-густо осыпают, одевают весь куст. Питерцы до сих пор удивляются, когда я говорю «Поди возьми там-то». «Поди»… Я даже не задумывалась, что это слово – ивановское. У нас еще сохранились прилагательные с суффиксом «л», которые когда-то были сродни причастиям, – вот в саду после дождя малина, она не мокрая, она моклая. В гостиницу приходишь, там белье лежит холодное, и оно как будто влажное. А оно не влажное – у нас всегда говорили «волглое» или «белье отволгло». Студенты у меня уже не знают этого слова.

– Я тоже не знаю. Я знаю «тенято» – по-ивановски «паутина».

– А еще есть значение: «Ты как тенято» – значит «медлишь, путаешься, долго собираешься», детям так раньше часто пеняли. Я много могу назвать подобных слов, но не могу сказать, что это сейчас все ивановское, потому что они почти ушли. Даже общепринятые слова забываются. У меня в группе всего один студент вспомнил слово «оторопь», а другие вообще этого слова не знали. Даже из средне интеллигентного круга уходит знание языка. А в простом народе оно вытесняется лексикой из телевизора. Сейчас все знают слово «вкусняшка», потому что оно из какого-то сериала. Все знают слово «тренд», хотя толком не сумеют объяснить его значения.

– Лучше бы знали «тенято» и «оторопь»!

Алексей Машкевич, журналист

– Я бы не стал никому рассказывать про особые красоты нашего города. Я бы сказал о том, что это город, где я родился, и город, из которого по большому счету мне ни разу не захотелось уехать, хотя он такой, может, и убогенький, и нелепый, из двух частей созданный и в этом дуализме вечно сам себя закапывающий. Это город, в котором я состоялся таким, какой я есть. Мне здесь интересно. Для меня главная достопримечательность Иванова – это люди, которых я знаю, которых я люблю или которых не люблю, но главное – я их знаю. Мое главное богатство – моя телефонная книжка, то, что я в любой момент могу позвонить кому-то, прийти к кому-то, пообщаться или, наоборот, помолчать, что иногда еще более ценно. Всегда найдется нужный человек.

– Как ты относишься к мифу о том, что Иваново – это «чертово болото»? У него есть реальная подоплека?

– Нас и «сучьим краем» называли, и чем угодно. Я думаю, каждый человек живет со своим чертовым болотом внутри, и у кого-то оно меньше, у кого-то больше. Кто-то его холит и лелеет, кто-то прячет, кто-то сам превратился в чертово болото, но эти люди для меня здесь не доминанты.

– Ты занимаешься политической журналистикой. Как бы ты охарактеризовал ивановскую политику и журналистику?

– Б… про б… А если в другую сторону – б… для б…

– Это и в девяностых годах так было?

– Всегда так было.

– Как ты из молодого художника сделался политическим обозревателем?

– Длинен был путь – через менеджмент и так далее. У меня в жизни есть два принципа – не врать и не делать того, что не приносит удовольствия. Я не приходил в журналистику специально. Как дети говорят – так получилось. Мне безумно интересно этим заниматься. У меня в жизни прослеживаются пятнадцатилетние этапы – первые пятнадцать лет я был ребенком, следующие пятнадцать лет я развивался как художник, следующие пятнадцать я развивался как медийный менеджер: создавал СМИ, руководил СМИ, занимался рекламой. А потом я ни с того ни с сего сел и стал писать. Сначала жена-журналист меня мучительно правила, теперь правит меньше.

– Нет впечатления, что журналистика и политика в Иванове становятся все более безликими?

– Это и на федеральном уровне прослеживается. Раньше был интерес людей. Люди были готовы покупать газеты. Когда ты последний раз покупал что-то информационное? Ты не готов платить за информацию, а на чем тогда вырастить журналистику? В журналистике остались только старые кони – Рахманьков, Мокрецов, Машкевич. Нам всем уже около пятидесяти, а новые откуда возникнут? Площадок-то нет. Сейчас время блогеров – сделал бесплатный сайт, написал туда чего хочешь, не задумываясь ни о чем…

– И ни для кого. И ни за чем.

– Вот ты всю картину и обрисовал.

Станислав Кузнецов, поэт

– Вам нравится Иваново?

– Еще бы не нравилось – я больше нигде и не был.

– Но к вам, наверное, друзья приезжали – вы их водили, показывали наш город: что тут есть интересного…

– Откуда друзья? Никто ко мне не приезжал. Разве я кому-то нужен? Мне бы в монастырь уйти, но туда нужно, чтобы кто-то пропихнул.

– А вы верующий человек?

– Не в этом дело… Я в церковь хожу, мне нравится, как поют. Умереть боюсь… Не смерть страшна, а неизвестность – что там будет.

– Пишете что-нибудь новое?

– Вот, – показывает на исчерканный карандашными каракулями перекидной настенный календарь за прошлый год. – Тут какие-то мгновения, мысли.

– У вас книжка стихов скоро выходит, а вы как будто и не очень рады.

– Рад. Не знаю, как выразить. Хочется быстрее в руках подержать.

– А раньше бы больше обрадовались, если бы книжка вышла?

– Для меня никогда это было не главное. Перед кем гордиться-то?

Павел Гусев, разнорабочий

– Ты бы что рассказал про Иваново – неивановскому?

– Первым делом, что не стоит сюда приезжать. Если ты тут не родился, тебе тут сложно будет разобраться. Город не старинный, все у нас закручено на истории Первого Совета, революции, фабриках. Народ своеобразный, может человеку из другого города показаться странным, немножко злобным, но на самом деле он добрый, нормальный. Просто это открывается не сразу. Наши люди закрыты, как правило. Может, это менталитет такой, отчасти последствия девяностых годов – люди опасаются. Но вообще под этой первой коркой у нас народ гибкий и отзывчивый. В Подмосковье я был – там люди по-другому заточены. А здесь они человечнее и гораздо быстрее придут на помощь. И поймут. И войдут в ситуацию. Я недавно наблюдал картину – идет пьяный человек с разбитым лицом, подходит к женщинам с коляской, спрашивает, как пройти. Они его не сторонятся. Спрашивают: может, чем помочь? Может, тебе такси вызвать? Скорую? Мимо беды у нас люди не пройдут.

– Почему тогда так много талантливых людей из Иванова уезжает?

– Если человек хоть немножко талантлив, ему здесь не дадут прохода. У нас все завязано на определенном круге людей, который давно в этой сфере крутится и занял все ниши. Им нужны только свои да наши. Я не буду грешить на Курицыну Свету[16], которая рванула отсюда, выпендрилась – и слава богу, что рванула! Здесь бы ей дороги не дали все равно. Здесь все закручено на определенной касте людей – либо тех, кто в деле давно, нормальной ориентации, либо… сам понимаешь. Здесь можно заниматься текстилем. Но и он прогорает. Фирмы закрываются. А «город невест» – это просто клише. Что еще сказать? Люди очень скрытные. Даже если что-то происходит, они пытаются провести это под землей, а не показать. Если в Москве все видно, все себя афишируют, то у нас все будет происходить под первым слоем земли, не на поверхности. Даже хорошие качества иногда скрывают.

– Что сделало ивановцев такими скрытными?

– То, что мы всегда были провинцией, считали ею себя, в Москву ездили как на праздник. В девяностых годах наш регион был одним из самых упадочных – жизнь тяжелая, людям ничего не светило, и они так и жили, что ничего им не светит и надо с этим жить. Эта обреченность отложилась на их характере, замкнула наших как бы. Что они видели? Безысходность, бесперспективность. Куда бы пробился Фурманов, если б не поехал с Чапаевым на Урал? Где бы был тот же Зайцев[17], если бы не уехал? А в этом городе только родиться и умереть. Если ты хочешь что-то заметное сделать, надо уезжать.

Наталья Гусева, продавец обуви

– Мне вообще в этом городе неинтересно. Хотя я привыкла здесь, потому что всю жизнь прожила, но я всегда хотела жить в Москве. У меня не получилось – обстоятельства так складывались, моя инертность помешала. Когда была молодая и послушная, бабушка запрещала: «Не поедешь, не поедешь». Вот и не поехала, и мне тут неинтересно. Я люблю, чтобы было движение, чтобы все бурлило, чтобы было куда сходить, – пусть я не пойду, но я бы знала, что могу туда сходить, что у меня есть выбор. А здесь выбора нет, сходить некуда. Если бы сейчас вернуть время назад, прямо с копейками в кармане села и уехала бы. И вообще не вернулась. Я не ненавижу этот город. Но мне это не дом. Вот есть дом, ощущение дома. А здесь у меня нет дома, хотя я всю жизнь тут прожила.

– Существует миф, что Иваново – «чертово болото». В нем живут мороки, которые засасывают людей в себя.

– Я считаю, у нас есть энергетические пустоты, другая, тонкая структура, которая не дает, чтобы мы нормально жили, лярва какая-то, – я не могу объяснить. У меня подружка из Москвы, когда в Иваново приезжает, говорит: «Я на вокзале выхожу из вагона и начинаю задыхаться». Здесь для деятельного человека удушливая атмосфера. Но у нас большой плюс – много разных национальностей. С Кавказа полно приезжих, афганцев, цыган, а национализма противного у нас по минимуму. Не знаю, какую тут подноготину найти. Мы со всеми уживаемся, и нормально.

Наталья Мизонова, профессор ИГПУ

– Вам когда-нибудь хотелось уехать из Иванова?

– Никогда. Я его люблю.

– За что?

– За ностальгию. Нашему поколению повезло – наше детство пришлось на оттепель. За веру в будущее, которая у нас была. В Иванове протекала спокойная и какая-то родная всем культурная жизнь. Мы все знали своих героев. Знали конферансье Александра Когана, хор текстильщиков, композитора Сергея Охомуша, написавшего прекрасную песню об Иванове, которая сейчас почему-то не исполняется. Люди переезжали из каморок в хрущевки, вносили туда фикусы, зеркала, кошек. У них появилась собственная территория, все наконец-то людьми себя почувствовали, перестали ходить в бани с огромными очередями, где хочешь помыться – ну так посиди сначала в очереди и жди, ты везде никто, ты везде этот самый маленький человек… И вдруг это кончилось. Выросли. И думали, что теперь постоянно будем расти. Было время таких надежд, такой поэзии! Дети в школе читали Евтушенко, прекрасно знали, кто он такой, а сейчас дети ничего не хотят читать – уж какой Евтушенко, они и Некрасова-то не знают, который по программе им положен. А тогда мы все ждали чего-то хорошего. Ждали, ждали – и дождались: Гагарин полетел! Ждали-ждали – и вот поехали в эти хрущевки. Когда мы писали сочинения о будущем, то легко наделяли его самыми лучшими и прекрасными чертами, верили, что дальше будет хорошо. И город наш будет хорошеть. А сейчас какое-то подобие из того будущего наступило – изобилие в магазинах, стиральные машины есть у всех, времени свободного стало больше, летают все куда захотят. А радости нет. Безвременье. И наш город от нас почему-то отдалился.

– А каково ваше сегодняшнее ощущение от Иванова? Оно чем-то отличается от соседних городов?

– Да все как везде: дома новые строятся, дороги улучшаются… У нас, мне кажется, внутренняя жизнь поинтересней. Вот Ярославль или Владимир, они побогаче, и в магазины там народ приходит с другими деньгами, а наши женщины одеваются все равно лучше. Текстильно-модельная культура у нас действительно есть, потому что Иваново – это город текстильщиков и художников. А с другой стороны – идет по улице стайка девчонок, они одеты хорошо, такие все красивые, а рот откроют – страшно становится, о чем и как они говорят.

– Ивановцы изменились за последние годы?

– Ивановцы менялись вместе с остальным российским населением – раньше были подобрей, поответственней. И представить нельзя было, как это можно столько не работать или как это женщина столько лет сидит с ребенком и ничего больше не делает. Привычка к работе, она нравственная, благородная. А только гулять, ездить, заниматься туризмом… Я, наверное, ужасно говорю, но такой туризм, который сейчас в моде, – это завуалированная форма безделья. И ездят-то без толку, не ту информацию они черпают из поездок, и впечатления больше глупые, мелкие, детские какие-то… Народ облегчился, жить ему стало легче, а внутренней нагрузки на себя берут все меньше. Бабушки перестали вязать носки – они тоже теперь летают отдыхать, меньше с внуками сидят, а если сидят – то по расписанию. Как-то все размельчало и всего стало много, все устают как собаки, а делать при этом ничего не делают. Как наша вся российская экономика: ее американцы пытаются развалить – не выходит; ее мы пытаемся улучшить – опять она стоит, как стояла. Ничего с ней не сделаешь. Это константа.

А у нас константа, что ивановские женщины все же посовестливее, чем, например, москвички, – они меньше выделываются, меньше говорят чужих слов и мыслей, меньше выдают себя за нечто другое. Но вот зато мужчины в Иванове – самые плохие! Разумеется, не все. Мои-то знакомые очень хорошие, но как только выходишь из этого круга хорошести – господи, какие ж они все грубияны, бездельники, грязнули, ленивые до некуда, хвастливые до некуда, только и знают друг перед другом в саунах сидеть и выпендриваться. Так и хочется сказать: «Ты хоть сделай что-нибудь. Хватит болтать-то». И смех у них не смех – гоготание какое-то. А по лесу как они ходят? Каждый раз думаешь, что это лось ломится – даже в мыслях нет ветку отогнуть, идут напролом и кусты ломают. И матом ругаются прямо при женах, детях и прохожих. От грубости и озлобленности шоферов в маршрутках можно всякую веру в человека потерять.

А город Иваново – хороший. Здесь в центре до сих пор еще хранится запах фабрик. Это красиво и уникально. Это соединение искусства и ремесла. Он пока еще рабочий город, и в этом есть особый шик и историческое достоинство. Надо бы нам беречь этот город, повежливее и повнимательнее на него смотреть.

Вместо послесловия

Наверное, у мифа об Иванове как о «чертовом болоте» есть свои основания. Но вот Пришвин написал, что болото – это «кладовая солнца». Думаю, это очень точное определение: Иваново – чертова кладовая солнца.

ХОРОШО ЖИТЬ В ИВАНОВЕ!

Весна была ранняя.

19 марта парк 1905 года выглядел так же контрастно, как летом альпийское высокогорье, когда над корками обледенелых снежников порхают пестрые бабочки, а рядом на лугах цветут анютины глазки.

В лесу, под соснами, где воздух сохранялся еще по-зимнему холодный, лежали черствые, пористые сугробы, а на оттаявшем солнечном косогоре среди серых пучков прошлогодней травы желтела первая в этом году мать-и-мачеха, кружилась первая бабочка-лимонница.

В направлении плотины параллельно друг другу – один по правому берегу реки Талки, другой по левому – прогуливались два неторопливых мужичка, судя по внешности – типичные работяги. Поскольку их разделяла вода, они переговаривались громко, но не шумно.

Один, по-видимому, был старожил и рассказывал другому, что раньше «река здесь была глубже, а теперь, смотри, – всю илом занесло».

– Я тут с пятьдесят шестого года, – сказал первый мужичок. – Мы тут раков ловили, – добавил он, поразмыслив. – А тебя как зовут? – обратился он через речку к своему усатому собеседнику.

– Колян, – почему-то так по-детски, по-школьному представился второй.

– А я Равиль, я татарин, – сказал первый мужичок.

Когда спустя полчаса я возвращался той же дорогой на остановку, они уже приятельски соображали в березках, разложив на бревне нехитрую закуску и пластмассовые стаканчики.

Город людей.

Где-то в этом же районе, на Сортировке, когда-то обитала ведьма Наталья. Гадала на картах, убирала сглаз. Потом кто-то из «благодарных» клиентов поджег ей дверь, и она переехала – наверное, куда-нибудь на Лысую гору, поближе к своим.

На другом конце города практиковала бабка Варвара – цыганка древняя, как лесной пенек, а на лице – ни единой морщинки, кожа вся гладенькая, и голос – мягкий, мелодичный, как у молодой женщины.

Я к ней поехал в качестве телохранителя одной своей знакомой, которая переживала трудный жизненный момент и никак не могла разобраться с собой. Ну и самому тоже было интересно съездить к гадалке.

По телефону бабушка Варвара у меня спросила:

– А чего она сама не может мне позвонить?

– Боится, наверное. Или стесняется.

– Ты ей передай – я по старому обряду делаю. Пусть возьмет мыло, хозяйственное мыло: не простое – хозяйственное, знаешь, такое мыло бывает? Положишь его в шкаф и завернешь в полотенце, чистое, новое полотенце в шкаф. И так пройдет день, а потом мне позвонишь – я по старому обряду делаю, только мыло обязательно, я так лучше видеть и делать буду. Пусть не беспокоится, все будет хорошо, тоска у нее, ненавидит она саму себя…

Собрались и поехали.

По указанному адресу возвышался двухэтажный кирпичный коттедж с грозно рычащей московской сторожевой.

Встретила нас широколицая, большеглазая цыганка с курчавыми волосами, дородная, как кустодиевская купчиха, одетая в просторное домашнее платье в черно-белую крапинку. Она, вероятно, только что проснулась, сладко потягивалась, раздвигая сильные, толстые, смуглые руки, и глядела на нас лениво и сонно, несмотря на то что время приближалось к полудню. Женщина провела нас во внутренний дворик, где в деревянном приделке без окон («к лесу задом, к Ивану передом») принимала гостей та самая Варвара.

Мне велели не входить.

Знакомая решительно зашла в приделок и прикрыла за собой дверь. Я ее дожидался, сидя на лавочке за желтым от лака столом на кованых ажурных ножках – такие столы раньше часто выставлялись в открытых летних кафе, пока не пришла очередь их пластмассовых заменителей.

Солнце пригревало. Дворик был небольшой, без единой грядки. У забора стояло жестяное корыто, в котором плавали детские игрушки. Распевали птицы. На соседнем участке русский мужичонка в белой майке на лямках сволакивал пленку с запотевшего парника. Все было мирно, светло и буднично. Никакой мистикой тут и не пахло.

На крыльцо выбежала маленькая цыганская девочка, тоже, вероятно, едва проснувшаяся. Она подхватила на руки котенка и настойчиво и ласково протянула его мне – я не смог отказаться. Он был такой же взъерошенно-лохматый, как и сама цыганочка, и такой же чернявый – только лапка в белом тапочке.

Я попробовал заговорить с девочкой по-русски, а она ворковала в ответ что-то по-цыгански, явно не понимая ни одного моего слова.

Знакомая моя между тем отгадалась и вышла от Варвары примиренная и довольная, немного осоловевшая, какими бывают люди, которые выходят из зала кинотеатра в толкотню городских улиц.

– Ну и что там было? – спросил я в маршрутке.

– Эта Варвара на картах не гадает, – поделилась знакомая, – но у нее книга: буквы старославянские, но она на них не смотрит и страницы не листает, а просто водит рукою по строчкам, словно слепая читает книгу для слепых, а сама куда-то в пустоту смотрит. Все что-то бормотала, руку ко лбу моему прикладывала, а потом вынула вроде календарика пустую картинку и по ней гадать стала. А дальше не скажу! Я и так тебе много всего разболтала, а Варвара велела никому не рассказывать. Говорит – никому не говори, что ты ко мне ходила.

– Но съездили-то не зря?

– Съездили не зря.

– А врет?

– Врет, – охотно согласилась моя знакомая. – Но денег не взяла.

Хорошо жить в Иванове!

Культурная жизнь у нас настолько насыщенная, что приходится ходить то к цыганским знахаркам, то на турниры по боксу.

Вот был кубок Климова – интереснейшее событие. Половина зрителей – и молодых, и старых – с характерно сбитыми, «боксерскими» носами. Рефери – в белых наглаженных рубашках и черных бабочках.

В красном углу ринга…

В синем углу ринга…

Все – началось!

Первый раунд – разведка, обычно спортсмены в нем только пристреливаются, присматриваются друг к другу и вообще осторожничают, а тут словно шилом одного кольнули!

На своего соперника, куда более рослого, он налетел, как маленький орк. Красную форму эффектно дополняли солнечно-рыжие короткие волосы. Он кружил и наседал, постоянно атакуя, не сбавляя силы натиска.

Противник растерялся, а красный без устали продолжал его «жалить» двоечками, троечками, не давая опомниться, а в середине раунда бросил на канаты. Его энтузиазм вызвал гудящее одобрение зала. С трибун кричали:

– Рыжий, давай.

– Он не рыжий – он золотой!

– Золотой, давай! Премию не получишь!

– Долби!

– Взорвись!

Во втором раунде противник собрался и провел несколько мощных ударов. Бил он технично, скупо, но страшно, как кузнечный молот. В его поведении было что-то однообразное, как будто в действиях заведенного робота.

Спортсмены сцепились. Оператор с видеокамерой подсунулся так близко, что я опасался, как бы ему не разбили объектив.

Напряжение нарастало.

Я болел за «золотого», то есть за красного, – тот хорошо уходил, ловко увертывался, но против лома нет приема.

Синий знал свое дело и свои преимущества. Он предпочитал находиться в обороне, контролируя себя, но время от времени его пудовые кулаки вырывались, как из засады, и тогда пиши пропало.

– Двоечку!

– Работай, обрабатывай его!

– Красный плывет!

Тут синий поскользнулся и пропустил удар, однако победу во втором раунде отдали ему.

С трибун кто-то выкрикнул: «А судьи кто?», вероятно не зная, что цитирует Грибоедова.

А в третьем круге наш «красный» спекся – выносливости не хватило, хотя его и подбадривали:

– Рыжий, концовку!

– В печень!

– Молодец!

Но ничего не получилось.

Очевидно сознавая, что противник ему достался объективно сильнее, красный рассчитывал взять его напором, подавить, ошеломить, но уже ко второму раунду синий понял, в чем дело, и блестяще провел бой, выйдя в следующий тур.

По итогам состязания всем спортсменам, занявшим в той или иной весовой категории первые места, автоматически присваивалось звание мастера спорта. Из ивановцев его удостоились трое.

Кто-то из публики с гордостью резюмировал:

– На трех мастеров спорта теперь в городе больше стало!

– Втрое опаснее по улицам ходить будет, – откликнулся другой.

«Да, были люди в наше время».

Подвижные, дерзкие. С невинными и наглыми глазами. С умными, злыми лицами. Бесшабашные и расчетливые. Азартные, хищные и вместе с тем беспомощные, как будто щепки, захваченные водоворотом.

Они подмигивают друг другу:

– Ну что, братух, горит земля под копытами?

– А мы ее бензином будем тушить!

Так и погорели, сокрушили себя, не вписавшись в захолустье.

До сих пор мне мерещится в их изломанных судьбах что-то правильное и гордое, как в героях рок-н-ролла, – они не приспособились, пошли вопреки, остались лесными кусачими тварями.

Никто их не хвалит и не думает хвалить, потому что упыри из них сделались еще те, и однажды их жизнь превратилась в агонию, но на месте да при деле – у Фернандо Кортеса или графа Суворова – они бы были славные ребята, «лихие урядники».

– Ювелирный двинем – жизнь увидим! – геройствовал дядя Саша, пропустив стаканчик (а может быть, и больше!), хотя по жизни он ничего не крал, потому что был трус и боялся, что посадят. Если где и стибрил, что плохо лежало, то по мелочи – чтобы выпить.

Когда я был маленький, дядя Саша так грозно ставил «рыбу» во дворе, так решительно стучал по столу домино, что казалось, с первого этажа должны вылететь стекла. В эту минуту он напоминал Наполеона, раздавившего ничтожное королевство Люксембург, как муху, – чтоб не жужжала!

Потом он учил нас азам шахматной игры – летом, на пыльной дворовой скамейке. Обыграть дядю Сашу считалось таким же невозможным делом, как собрать всю коллекцию вкладышей «Terminator». Любимая фигура у него была конь – он им гулял от края до края, делая коварные и неожиданные вылазки. «Видишь шах – делай шах», – наставлял дядя Саша, прыгал вороным в самую гущу противника и ставил вилку на короля и ферзя. Это был бог E2-на-E4! Мы все завидовали его способностям.

В девяностых годах он прославился тем, что пропил ванну, и после этого регулярно заливал соседей снизу.

Мы жили с ним в одном подъезде, в панельной пятиэтажке, он на четвертом, а мы на втором, но и до нас дотекало. Во время одного из таких потопов мы с папой прибежали к дяде Саше в квартиру, и я запомнил, что у него на стене висела выцветшая карта Ивановской области, снизу подписанная «Карта капитана Флинта».

– А я-то ведь заснул – что, думаю, журчит? А никак не проснуться, – извинялся дядя Саша и задумчиво чесал репу, потому что в этот момент у него на плечах была именно репа, а не голова.

Еще он частенько дежурил у подъезда, карауля удачу и стреляя то прикурить, то монетку «до недельки». А что за «неделька» – никто не знает.

При моем появлении он почему-то вдохновлялся, как старый капрал при появлении главнокомандующего, и спрашивал с благоговением:

– Пошел?

– Пошел.

Больше он ничем у меня не интересовался и вряд ли помнил, как меня зовут.

Работы у него определенной не было. В конце девяностых он совсем опустился: поединки в шахматы и домино во дворах прекратились, и наш герой увял вместе с ними, тоскуя по радостным, беззаботным денечкам, когда «государство обо всех заботилось».

Из двадцать первого века уже надувало холодком бесчеловечности, к которому, впрочем, все скоро привыкли, как свиньи к комбикорму.

Прошло десять лет, мы виделись редко, потому что я то наезжал, то уезжал, молодость у меня получилась кочевая, и теперь, когда по «Нейшнел джиографик» показывают фильмы про вулканы Камчатки, я узнаю знакомые кратеры, кальдеры и фумаролы.

В 2013‐м у дяди Саши за неуплату долгов отрубили электричество, а вскоре и газ. Свет он восстановил, подключившись самовольно – цыганским ходом, – и жрать готовил на поцарапанной электроплитке, держать которую в квартире было так же небезопасно, как огнедышащего дракона. «Спалит весь дом!» – заверяли друг друга соседи по этажу и по русской традиции ничего не предпринимали.

А потом у дяди Саши умер брат в Петербурге. «Профессор! Историк!» – сипел дядя Саша прокуренным голосом, путешествуя по квартирам и собирая оброк себе на дорогу.

– Я понимаю, что мертвое тело, но надо уважить. Не уважить нельзя! – заявлял он категорично и покорно просил «выручить».

Далее история напоминает скорее старинный рождественский рассказ в духе Диккенса, английского писателя девятнадцатого века (поясняю на случай, если эта статья попадется на глаза читающей молодежи).

По дороге в Петербург нетрезвому дяде Саше проводница навязала лотерейный билет, который он чудом не потерял, а впоследствии выиграл по нему шестьдесят тысяч рублей.

Он рассчитался с долгами, ему вернули газ и законное электричество, к нему опять повадились старые друзья, успевшие забыть дорогу к нему в дом, пока он был в безденежье, но странное дело – дядя Саша не больно-то радовался повороту ситуации. Стоя на привычном дежурстве у подъезда, он тоскливо замечал: «Повезло дворняжке», – и эта фраза в его устах приобретала характер грустного, растерянного, незадачливого упрека в адрес тех сил, которые в старинных диккенсовских романах принято именовать не иначе как Провидение.

Однажды я гулял по берегу Уводи от Зубковского моста в сторону Авдотьина. Было солнечно, но ветрено. Кроны деревьев ходили ходуном.

Навстречу мне шла девушка, похожая на Марию Шнайдер из фильма Антониони «Профессия: репортер». У нее были те же черты лица и взгляд, выражающий непонятно что: то ли девушка не в себе, то ли что-то в этом мире происходит не так.

– Молодой человек, – спросила она, – вы осла не видели?

– Какого осла?

В нашей компании был Вадик Шереметьев, которого мы дружно величали Ослом за его добродетели, и я в первую очередь подумал про него.

– Нет, не видел. А что произошло?

– Лошадь взбесилась, – пояснила девушка, откидывая прядку темно-русых волос, – и убежала. А осел – за ней.

– Что ж вы лошадь не ищете?

– Лошадь нашлась – мне из конюшни позвонили.

– А можно я вам помогу осла искать? – предложил я, понимая, что сам окажусь ослом, если не воспользуюсь таким поводом для знакомства. – Вместе веселее.

Сбежавший ослик оказался симпатичным прожорливым флегматиком, который откликался на кличку Феня.

Ладить с ним оказалось куда как проще, чем с его хозяйкой.

А было это пронзительной и счастливой осенью 2006 года, когда у меня были волосы до плеч, а в записную книжку я выписывал примерно следующие цитаты:

И нам остается, лишь пальцы разжав, удивиться,

Как нехотя падает на пол стакан, и смотреть,

Как долго, как медленно падает, чтобы разбиться,

И вдребезги бьется, еще не успев долететь.

Книжная поэзия наверняка преходяща, но это не мешает ей говорить о непреходящих вещах. В основе своей она двулика – одним лицом к богу, другим к человеку. Это – разные лица. Тут скрывается повод для великих размышлений, но мы лучше будем, ни во что не зарываясь, констатировать вышесказанное – одним лицом к богу, а другим к человеку, и если одно из этих лиц ослепло, то никакой гуманизм, никакая изобретательность, ни совершенство формы, ни высота идей, ни нравственная доблесть, ни чувство юмора, ни сила или искренность поэзию не спасут. Она может черпать свое равновесие и право на существование только в этой двуликости.

Моя подруга Мила и ее дочь Василиса по дороге в детский сад всегда считали кошек. И черных, и рыжих, и белых, и всяких. Какие попадутся.

Согласно древнему заклятию, все кошки обязательно должны были быть сосчитаны, иначе могло случиться что-нибудь страшное, а что именно страшное – мама с дочкой не знали.

И вот однажды они зазевались, и один котяра остался в тени.

Приходят к садику, а там толпа – и взрослые, и дети в разноцветных шапочках, но с одинаковым выражением на озадаченных лицах.

Садик находился за решетчатым забором, в котором каждое утро отпирали калитку, но теперь калитка куда-то исчезла – ее как кошка языком слизала!

Была и сплыла – теперь не зайдешь. Даже директор детского сада Анастасия Пеликановна и дворник Рафаэль не могут зайти.

Чей-то отважный папа попробовал сверху перелезть через ограду, но порвал брюки и спрыгнул обратно.

Хотели уже вызывать МЧС.

Мила с Василисой пошли вдоль забора, решив, что калитка, вероятно, съехала немножко в сторону, как пряжка на поясе.

Когда они трижды обошли вокруг садика, а калитки не нашлось, Василиса догадалась:

– Мама, я знаю! Мы, наверно, кошку какую-нибудь не сосчитали!

– Может быть и так, – сказала мама строго.

Они вернулись назад и стали по дороге проверять всех кошек: двух серых – у помойки, одну – на козырьке у третьего подъезда в тети-Нинином доме, Барсика – в песочнице.

– Мама! Смотри! – Васька показывала пальцем вверх.

На канадском клене, в развилке ветвей, полеживал серый пятнистый кот. Он нарочно забрался так высоко, чтоб его не заметили, и, сладко зажмурившись, наблюдал происходящее с благодушным терпением, которое ему ничего не стоило.

– Пятый? – спросила дочка.

– Пятый, – кивнула мама.

В тот же момент со стороны детского сада послышались радостные возгласы – это в заборе появилась калитка! Дворник Рафаэль отодвинул засов, и родители наконец-то смогли отвести детей в сад и отправиться на работу.

А пятнистый котяра спрыгнул на землю и, помахивая пепельно-пушистым хвостом, побрел по своим кошачьим делам.

Васька от мамы получила за догадливость мороженое крем-брюле и пачку орехов.

Хорошо жить в Иванове!

Приезжайте к нам!

ГОРОД-ЗАГАДКА, ИЛИ 1000 ИСТОРИЙ. БЛОК 4

Проклятие фараона

Настоящее искусство всегда футуристично.

Педро Альмадовар

Жители пирамиды давно мертвы, но сама пирамида еще жива – она прислушивается к шороху ящериц, переползающих по стене – от трещины к трещине, к вою шакалов.

Шакалы говорят: это мы, шакалы.

Ящерицы говорят: это мы, ящерицы.

Коршуны в небе высматривают добычу: это мы, коршуны.

Пирамида молчит. Посреди пустыни она возвышается безмолвнее песков, и застывшая азбука, выбитые в камне цепочки иероглифов никуда не ведут, бесполы и беспомощны оттого, что некому их прочитать.

Пирамида ждет, ее слова всемогущи – куда сильнее, чем ядерное оружие, сильнее времени, – они были способны превратить планету в Сад, цветущий Эдем, – но жители пирамиды мертвы заслуженно.

Аробаговарх!

Хравогабора

Я люблю непознанный, упрямый мир.

Опасные связи

Это дерево кашляет – чахоточно-надсадным, коротким кашлем. Может, показалось? Но через минуту звук повторяется.

Я оглянулся. Дерево как дерево. Пошел себе дальше, но снова почувствовал то же напряжение, мне нужно оглянуться, иначе – не знаю… – как будто за мной бежала собака и могла укусить.

Обычное дерево! Но стоит отвернуться, и оттуда что-то тянется.

Ни за что не поверю!

Я замер на месте, делая вид, как будто рассматриваю с берега воду, а дерево – сзади. Бытие обострилось. Я мигом проветрился от всего наносного, что тиной засело у меня в мозгах, забило мне голову, а тут я оказался один на один с текущим моментом, прикованный к нему всеми органами чувств, – тело встрепенулось: ведь только что ему, в сущности, не на что было смотреть, нечего слушать, да и шел я, в общем, без какой-либо четко намеченной цели, и вдруг так вляпался… как в паутину!

А вокруг – никого. Воздух напрягся. У меня неприятно засосало под ложечкой – а вдруг все серьезно?

Ни за что не поверю!

Дело было в парке, в нескольких шагах от лодочной станции, но людей рядом не оказалось, даже рыбаков – плохая погода, затяжной дождь только-только прекратился.

Глядя на реку, но думая, конечно, исключительно о том, что происходит позади, я считаю секунды, время тянется медленно, а сам как рыбак: клюнет, не клюнет? И что я ловлю? А вдруг слишком рано?

Но я его выманил!

И когда повернулся, дерево стало ко мне чуть ближе, на несколько метров, чем находилось. Словно перепрыгнуло! Или переплыло, рассекая сушу, подобно лодке поверхность реки, то есть также бесследно, потому что, возможно, дерево землю под собой ощущает именно как воду.

Во мне что-то топкое – и ходит, как кочка: провалится, вернется – ее кто-то пробует. Тот мир сквозь этот: если хочешь, то вот я… Гипноз оплетает – мне даже приятно; как женские руки…

Но я их смахнул!

И уже удаляюсь – поспешными шагами, набираясь храбрости.

Разум потешается – ну ты даешь! ну развеселил! неужели ты думаешь, что дерево способно на тебя наброситься, как убийца или оборотень?! – Хм, погоди-ка… ты сказал: «оборотень»? – Неужели ты думаешь?.. – Ничего я не думаю, но лучше нам держаться от этого подальше. Вот и все, что я думаю!

Хроники города

Однажды в Иваново прилетел Змей Горыныч – ну дракон как дракон, разумеется огнедышащий, нарядный, как арбуз, и с малиновыми крыльями.

Приземлился он за городом, и сначала решили, что это случилась авария на ТЭЦ-3, но потом дракон слопал пожарную бригаду и наряд МЧС, и в области поняли, что дело серьезно.

Воякам и милиции наладить отношения с Горынычем не удалось. Генерал из Тейкова предложил садануть по нему ракетой, но дракон был в Красной книге, и за его убийство полагались штраф, отстранение от должности и срок до трех лет.

Выслали делегацию под белым флагом.

– Отдайте мне самую красивую девушку, и я от вас отстану! – сказал Горыныч, пуская клубы дыма, как гигантская котельная.

Нашли ему девушку, и ею оказалась совсем не финалистка «Ивановской красавицы» и даже не участница этого конкурса, а простая корреспондентка местной газеты.

Дракон ее слопал и говорит:

– Отдайте мне самого достойного священника, и я улечу.

Привели ему священника, и им оказался совсем не прошаренный глава епархии, а скромный батюшка из поселкового прихода.

Дракон его слопал и говорит:

– Приведите мне самого талантливого художника и самого талантливого писателя.

Нашли ему таких, и оказалось, что первый не имеет ничего общего с городским Домом художника, а другой – с Ивановской писательской организацией.

– Приведите мне самого добропорядочного труженика! – разохотился дракон.

Привели ему и труженика – агронома, уволенного из совхоза «Тепличный» за личное мнение и пререкания с начальством. Потом последовала очередь ученого-изобретателя, затурканного женой, не понимаемого на работе и влачащего лямку чудаковатого профессора сквозь не всегда добродушные насмешки друзей и коллег и высокомерную снисходительность подросших детей.

Бандитов и чиновников Змей почему-то не трогал.

На следующий день он потребовал выдать ему лучшего врача, специалиста в области онкологии, и пару молодоженов, только что расписавшихся и безоблачно счастливых, и несколько корифеев науки, и труппу актеров кукольного театра, и одну замечательную многодетную семью, ютящуюся в коммуналке (хотя и в двух комнатах), в обстановке вечных хлопот-забот и денежного недостатка, но дружную, крепкую, так что соседи-пьяницы им едко завидовали и пустили слушок, что «Валерка-то изменяет».

На очередную встречу мэр явился к дракону в бронежилете и каске.

– Доволен ли ты теперь? – спросил он Горыныча.

А сам про себя думал: «Чтоб тебе лопнуть!»

– Еще бы не доволен! – ответил дракон. – Вы теперь сами и без меня загнетесь, нечего мне на вас свое топливо тратить.

Он прямо так и выразился: «Сами загнетесь», произнес, как Цезарь – крылатую фразу, и, взмахнув крылами, улетел в направлении канала «Волга – Уводь».

На момент написания этой заметки о его дальнейших перемещениях ничего известно не было – с радаров ПВО дракон испарился.

Мало кто понял, что всех, кого он съел, – он забрал с собой.

Про твердую почву

Перелистываю свою записную книжку: «Часто мягкость принимают за доброту, а твердость за зло, и от этого в людях возникает путаница – ждут от кого-то добрых поступков, а помощь приходит совсем не оттуда». Об этом можно написать рассказ.

«Сегодня туман превратил Уводь в Темзу». И об этом можно написать рассказ.

«Острые золотистые звездочки в карих глазах…» – о них-то тем более!

А о чем НЕЛЬЗЯ написать рассказ?

Наверное, о том, что зло торжествует над добром ОКОНЧАТЕЛЬНО. Ведь даже если предположить подобное, то окажется, что произведение искусства – в данном случае рассказ, хотя может быть и картина, и скульптура, и песня – начнет противоречить самой сути искусства и себя обессмыслит.

Я – не за «хеппи-энд». В шекспировском «Гамлете» в конце все порублены и заколоты без разбора, а текст все равно вдохновляет на жизнь, на любовь и борьбу, на раздумья и подвиг, на сомнение и страх.

На труд, конечно, никакой «Гамлет» не вдохновляет – все-таки принц: ему шпагой махать, да гоняться за призраками, да сумасшедшим прикидываться, да морочить голову очередной Офелии; на худой конец – философствовать с черепами.

Но сам Шекспир трудился.

И натрудил «Макбета», «Короля Лира», «Генриха Четвертого», «Ромео и Джульетту» – вещи, которые, как и вся литература, славны сами по себе: вне наших оценок, хороших или плохих, – все равно они вершина, твердая почва, на которую можно поставить ноги, чтобы действовать самому и в трудной ситуации поступить как нужно, а не как удобнее, спокойнее, легче.

Беда в том, что «как нужно» – такое понятие, которое нельзя ни вырастить в себе, подобно магическому кристаллу, ни просчитать интеллектом, ни приручить добрым сердцем или человеческой порядочностью, ни увести, как цыган вороного из помещичьей конюшни, ни снять, как хлеб с полей, ни добыть, как шкуру матерого волка, ни найти на дне бутылки, ни выглядеть в красоте любимой женщины или детской улыбке, ни вычитать в книгах, ни отыскать в путешествии, ни вынести из церкви, ни снять с последним вздохом с уст умирающего.

Бог – это ветер.

Тайская грамота

Я шел по джунглям и, словно грибы, собирал загадки. Здесь их было великое множество.

Вот муравейник висит на ветке. Где ж это видано? У нас (на Руси! – бью себя в грудь под майкой с надписью New York) так не положено, чтобы муравейники висели на ветках, а здесь – пожалуйста!

Или норка в земле – внутри небольшой глиняной пирамидки. Там норка живет?

Сам конус – от силы вершок, а отверстие – как монетка: круглое, ровное, словно кем-то сделанное. Я воткнул в него прутик. Он ушел в глубину больше чем на метр, но до дна не достал.

Такие пирамидки встречались часто, и было понятно, что это чье-то гнездо, но вот только чье?

А вдруг это улей?!

Я резко вытащил прутик назад.

…Сколько неведомого таится в джунглях, но это диковина только для нас, чужаков, европейцев, а здесь это существует уже много тысяч лет, успели смениться миллионы поколений; все растет и множится, охотится и умирает, сбрасывает лепестки и одевается лепестками – обычная жизнь тропического леса…

И зачем природе такое разнообразие? Чтобы человек бесконечно удивлялся? Чтобы каждодневно смотрел на жизнь и испытывал любовь-недоумение к ней? Неослабевающее, мистическое притяжение?

А как же самоубийцы?

На берегу реки я спугнул животное – звук был такой, как по камню копытами (вероятно, олень или дикая коза). Куст затрещал, ходуном заходили его сабельные побеги, однако я не струсил и пошел вперед.

На песчаном пятачке отпечатался крупный трехпалый след – не копыто и не когти. Опять загадка!

Варан? Муравьед?

Разве пальмы ответят…

Я уже привык, что наши вопросы остаются без ответа.

Смотришь в Книгу Джунглей, как неграмотный в букварь, понимаешь, что тут прячется живая речь и конкретное содержание, но его не разобрать, как будто цепочки позабытых иероглифов.

Мои прекрасные спутницы более всего были очарованы, конечно, пиявками. Они аж визжали от восторга и ужаса: «Спасите-помогите!» – когда те на них напали и присосались к девчоночьим пяткам и икрам.

Лицо у одной обескураженно покраснело, а бровки – домиком.

Кай – проводник, бывалый растаман в алых шароварах и тростниковой шляпе, худой как жердь, – от души рассмеялся, показав беззубый рот, и афористично утешил:

– Crying lady is beautiful and sexy.

Он же объяснил, что глиняные пирамидки – колонии цикад.

Вернувшись в Россию, я поехал поздравлять знакомую журналистку с прошедшим днем рождения, но ее накануне бросил молодой человек, и она расплакалась, рассказывая об этом. Мы с ней стояли в заснеженном дворике. Ее хотелось обнять и ободрить.

Вот угадайте – что я сказал?

На нее подействовало: она улыбнулась и вытерла слезы на смугловатом лице. Тайская грамота пригодилась и в России!

Все надо знать, уметь и не сдаваться.

Трехпалый след ноги, оставленный в песке на берегу реки Сок, принадлежал тапиру.

Великие мангры

Мангры – это древнее, воинственное племя.

Подобно другим воинственным племенам, они боролись за господство над миром в те времена, когда об Александре Македонском не слышали даже в самой Македонии.

И вот ушли гунны, свирепые галлы спрятали мечи, степные скифы сломали луки.

Ацтеки и майя растворились в истории.

Гай Юлий Цезарь перечисляет триумфы, загибая пальцы: понтийский, галльский, африканский, испанский, александрийский, – но эта музыка существует лишь в книгах.

Исчезли мушкетеры, конкистадоры и викинги.

Египетские пирамиды стали фетишем для туристов.

Нет ни художников, ни писателей, ни поэтов.

Нет и влюбленных.

А мангры остались, и из маленького тритона – полурыбы, полуамфибии, пригревшейся на скользком корне в часы отлива, – глядят неподвижные глаза Бонапарта.

На Сиамском заливе

Никогда не устанут человеческие ноги ходить, руки делать, а сердце биться.

Вот во что воистину хочется верить.

В поезде с нами ехал молодой, наголо бритый, загорелый поляк с имиджем одинокого волка, из тех, которые снимают «baby на одну ночь», – у него был хмурый, твердый взгляд и открытая улыбка, а ноги в какой-то буроватой сыпи.

Железнодорожная станция Пранбури утопала в цветах. Мы даже подумали, что ее начальник раньше был садовником или цветоводом. А может быть, просто это была его неосуществленная мечта, и когда нужда заставила занять унылую, казенную должность, он и здесь от нее не отказался, превратив вверенное ему рабочее место в райский уголок.

К побережью залива в целях экономии добирались автостопом. Вислоухие коровы, тощие, как лошади, паслись вдоль дороги. Рыбацкие деревни жили размеренной, тихой жизнью.

Над болотистыми равнинами с плантациями креветок, обнесенными сетчатыми изгородями, возвышались утесы. Стаи белых голенастых птиц бродили по болотине в поисках пищи.

Дорога была ровная, с отличным асфальтом.

Вдоль пляжа тянулась цепочка казуарин – высоких деревьев, похожих на наши лиственницы. В полосе прибоя, как блины из слизи, валялись дохлые медузы.

Мы стали лагерем у подножия скалы с укромной пещерой, в которой верхом на огромном валуне сидел крошечный Будда и как будто погонял под собой валун, но тот не двигался.

Не успели оглядеться, а к нашей палатке уже спустились лангуры – темно-серые обезьяны с белыми «очками» вокруг глаз. Они перебирались по верхушкам кактусов, не боясь уколоться.

На стволе казуарины вниз головой отдыхал варан длиною с локоть. Рябая окраска помогала ему слиться по цвету с корой.

Пляж занимал левую часть бухты, на правом краю зеленели мангры. Я пошел туда. Листья мангров – плотные, не шумят и не трепещут. Бог знает, о чем можно задуматься, гуляя по мангровой роще! То ли дело в приветливых русских березках! А мангры говорят молча. В их зарослях водятся мангровые змеи. К счастью, я ни одной не встретил.

Когда стемнело, вода начала потихоньку отступать и вскоре ушла до того далеко, что мы перестали слышать прибой. Луна освещала широкую, плоскую, местами черную от ила поверхность, открывшуюся нам после отлива. Обмелела вся бухта!

Лунная дорожка осталась лишь в длинных неглубоких впадинах, занимаемых лужами, которые темнели, будто вытянутые языки.

Утром лангуры грелись на коньке крыши ресторана, усевшись там в рядок, как бабушки на скамейке.

Док – один из участников нашего похода – шел по пляжу, собирая в пакет обрывки целлофана, куски бечевы, пластиковые бутылки и прочий мусор.

Глупо пытаться в одиночку очистить побережье целой бухты, и к тому же бесполезно, потому что море завтра же нанесет еще больше хлама и спишет результат твоей деятельности в ноль.

Но и эти заметки писать не умнее, нисколько не умнее, чем собирать мусор на пляже, которому никогда не вернуть былую чистоту.

Оптимистическая эпитафия

В яркий январский день, в сосновом бору…

…Какое ясное слово «бор» – выразительное и точное; так и пахнет смолой – в отличие от менее определенного «лес»…

…я почему-то подумал, что литература (именно как выражение мира через письменный язык, подбор точных слов) стала занятием весьма старомодным.

И еще я подумал, что русский писатель девятнадцатого века или первой половины двадцатого не мог бы сказать о себе такое. Он мог бы признать себя несовершенным, непризнанным, не приспособленным к обществу, притесняемым цензурой, но старомодным – вряд ли.

Значит, это, по-видимому, черта именно современности, а не литературного процесса как такового.

Толстой, Хлебников, Платонов, Лесков, Северянин (независимо от степени их успеха и популярности) все-таки верили, что за литературой – будущее, что она авангард; а сейчас стоит только взяться за рассказ или стихи – сразу откуда-то попахивает нафталином, как будто литература – это тот язык, на котором не проговариваются актуальные смыслы.

Вот и писатель Илья Одегов из Казахстана считает, что «художественная проза в наши дни – это такое романтическое ретро, как бальные танцы или фехтование».

А где же водятся актуальные смыслы? Какой порох нюхать, чтобы их раздобыть?

Так вопрошал я, стоя на опушке. Небо походило на голубой поднос, а по белым сугробам стелилась лыжня. Шаги моих умозаключений грозили истоптать ее, как грубые валенки.

В кустах ивняка сметливый косой (по-народному – «косой», в Википедии – «заяц») с трясущимся сердцем и на прытких ногах успел накатать целую «Повесть временных лет» о своих похождениях.

«Лиса прочитает, – подумал я, вдохновившись. – На сытый желудок мода не проходит».

Жизнь коротка.

Голубая змейка

У Бажова есть рассказ про голубую змейку, которая не ползает, а «колесом ходит». С одной стороны она черную пыль сыплет, с другой золотую – это у нее все равно что мертвая и живая вода.

Кого-то она губит, а кого-то выручает. Действие рассказа происходит на Урале, возле горных рудников и рабочих поселков.

А есть ли такая у нас в Иванове?

Я решил это выяснить во что бы то ни стало и, делая зарядку, весело напевал, как герои Бажова:

Эй-ка, эй-ка, голубая змейка…

Проблема была в том, что за всю свою жизнь я не видел в Иванове ни одной змеи – только ужей на речке в парке Степанова.

Мне стало казаться, что ее уже и нет – мираж, выдумка, гремучая фантазия, опасная тем, что в нее легко поверить, а потом всю жизнь обнимать пустоту.

Город наш неказистый, развернуться негде, и если, скажем, приезжают гости, решительно не знаешь, что им показать – разве только ярмарки с дешевым текстилем да памятник Фрунзе: одна рука на отлете, другая на кобуре с заряженным револьвером.

Несколько лет назад я в качестве журналиста участвовал в одной предвыборной кампании, и мы обходили квартиры избирателей с опросом, за кого они собираются голосовать.

Один дядька ответил:

– Я за Фрунзе-два. Лучше вторую гражданскую бойню устроить, чем кормить дармоедов.

Мало кто признается, что ему в Иванове сладко живется, – все как один грозятся уехать, но даже те, у кого есть возможность, не уезжают. Странная верность городу его жителей похожа на безалаберность, инертность и лень.

Где уж тут встретится голубая змейка?

Уныло, скучно.

Что ей тут делать?

Но я все махал и махал гантелями, продолжая припевать свою песенку про «эй-ка», вдыхая движение в поникший парус.

Однако резервы подходили к концу – уже не хотелось срывать сосульки, очищать кожуру с нарядного мандарина, целовать девушек, даже полный стакан казался пустым.

У меня был друг – костер, который я разводил в пригородном лесу, мне подмигивали багряные, кусачие угольки. Елки под снегом, дятлы, снегири – все это пело вместе со мной, призывая явиться волшебную гостью, но я не знал, куда ей написать, на какой имейл отправить сообщение.

Костер прогорал, угольки затухали, елки погружались в дремучий зимний сон, глухой и оцепенелый.

Накануне Нового года я испытывал чувство, что Дед Мороз не придет.

И я тогда сам решил приехать к нему – забрался в сани, укрылся дерюгой и скомандовал курчавому, бородатому цыгану, усевшемуся на козлах: «Давай, брат, поживей».

Мы ехали долго и, как часто случается после бурной метели, сбились с пути. Равнины и перелески были на одно лицо, мобильная связь отсутствовала, и у темных опушек мне стали мерещиться силуэты волков, о которых у нас сто лет не слыхали. Низкое солнце бросало слабый розовеющий отблеск на край горизонта.

Ямщик повернулся – у него из тулупа торчала ощеренная волчья пасть!

Я схватился за пистолет и выстрелил в нее с решимостью Фрунзе.

Ямщик завалился, лошадь брыкнула и вырвалась из постромок.

– Стой! Куда!

Некоторое время я бежал за ней, проваливаясь в сугроб, но разве догонишь?

Потихоньку стало смеркаться. Продолжал падать сухой тихий снег. Лохматые облака выпустили большую, как оладья, луну.

Все еще надеясь найти сбежавшую лошадь, я набрел на бревенчатую охотничью избушку, осторожно постучал – никто не ответил.

Я отворил и зашел в помещение, озираясь по сторонам. Старинная русская печка хранила остывающее тепло. Кровать была застелена медвежьей шубой. Вместо вешалок – гвозди. В углу – рассохшаяся бочка и ржавый капкан.

На всякий случай я поздоровался:

– Хозяева?

Никого.

Я оперся на стол, и тот пошатнулся на неровных половицах. Покрытый сажей печной горшок был накрыт булыжником. Я снял булыжник, и в ту же секунду горшок подпрыгнул, напугав меня до смерти.

Чигидоп-чигидоп!

Я его чуть не кончил ударом булыжника, но горшок продолжал безобидно резвиться по краешку стола, сам рискуя упасть и разбиться вдребезги.

– Съешь меня, съешь меня, – раздавалось оттуда. – Неужели не хочешь змеиного супчику?

– Дура ты, шельма, – сказал я горшку, но тот не унимался, продолжая приплясывать.

Внутри бултыхалось мутно-зеленое варево. Зачерпнув ложкой, я выудил со дна кусочек мяса. Была ни была! От отчаяния смелеешь.

– Кушай-кушай, – поощрял горшок.

Я выхлебал все, и горшок успокоился – у него пропала способность двигаться и охота говорить. Он, видимо, оживал, лишь наполненный зельем, но что за повариха варит суп из змеи?

Размышлять было некогда – за дверью избушки послышался грозный глухой удар: то ли поленом, то ли обухом топора.

Что за нелегкая?

Я замер на месте, прислушиваясь к тревожной упругой тишине, и вдруг догадался – так брякают копытом по дощатой загородке в деннике лошади.

Барби вернулась (так звали лошадку) – изрядно присмиревшая, она выжидающе стояла у крыльца, поводя большими выразительными глазами, полными обманчивой звериной печали.

Я отвел ее на двор и задал сена.

Где же хозяин? Что он за человек? И человек ли это? – с такими мыслями я лег в кровать и накрылся шубой.

Первое время лежал со свечкой, припоминая старинные духовные стихи. Потом заснул.

Очнулся я оттого, что шуба крепко меня сграбастала. Ее рукава превратились в медвежьи лапы. Грубая шерсть лезла в лицо.

Я стал сопротивляться, но не тут-то было – шуба навалилась, и некоторое время между нами происходила упорная борьба. То я ее подбрасывал, то она меня подбрасывала.

Из последних сил я сбросил шубу, которая, зарычав, поползла обратно, словно ей было мало. Я пнул ее ногой, и шуба угомонилась, воротник ее обмяк.

Второй свечи не было.

У меня возникло чувство, что я избежал – не опасности, нет, а чего-то преждевременного, того, что однажды превратит мир в руины. Или в Эдем. Трудно сказать.

Горшок не двигался, но я был готов подозревать врага в любом предмете – ухвате, сапогах, деревянных ложках.

До самого рассвета я так и не лег, ожидая подвоха от странной избушки, но все было нормально. Щербатое зеркало показывало лишь то, что было в действительности, но дьявольские когти его исцарапали с лицевой стороны.

Утром я проверил седло, подтянул подпругу и бодрым галопом выбрался на трассу, ведущую в Иваново. Дорожный указатель сообщал, что до него восемнадцать километров.

Город был опушен вчерашней метелью. Красиво стало в городе!

За время моего отсутствия на площади Пушкина возвели традиционную новогоднюю елку. Вокруг бассейна с неработающим фонтаном катали детей на полусонных пони, наряженных в цветные индейские перья и праздничные султаны. Бассейн был заснежен. На здании Дворца искусств висела растяжка с рекламой подушек и одеял.

Я потянул правый повод.

В рюкзаке за плечами болтался захваченный в плен горшок. В нем я сварил эту самую историю и рассчитывал сварить еще пару таких же, но тем же вечером горшок разбился – голубая змейка, так же как и молния, не бьет в одно место и в одного человека.

Эй-ка, эй-ка!

Я иду тебя искать!

ПРИЛОЖЕНИЯ

ПОРТРЕТ ПОЭТА

Бывают знакомства, которые при всей кратковременности и эпизодичности оказывают на тебя большое влияние. От них остается устойчивое эхо, звучащее внутри, как будто эти встречи дали тебе важный, недостающий ориентир.

Один мой знакомый брякнул однажды про ивановского поэта Станислава Кузнецова:

– Да он же дебил для всего Иванова!

А я ответил:

– Хорошо. Но я – на его стороне.

Кузнецова бесполезно обвинять или оправдывать (он уже умер). Я его помню.

1

Размер суровый – амба.

Я не хочу под стать

Другим избитым ямбом

Поэзию жевать.

И пусть хоть он из «немцев»,

А я к нему привык,

К тому же трудно сердце

Настроить на верлибр.

Люди, как правило, не любят поэзию. Они хотят ее приручить, сделать домашней, надеть намордник, превратить в безобидную овцу или курицу.

Интеллигенция раздувает в ней заумь, напирая на заложенные в ней интеллектуальные смыслы, хотя Хлебников, который один из первых занимался в поэзии «заумью», прежде всего имел в виду то, что находится «за умом», «вне ума», и опять же совсем не в овечьем духе трактовал и делал. Недаром Стратановский его упрекнул за «воспевание резни».

Корни поэзии – в объединении героического и лирического начала, в прямом, беспроигрышном религиозном чувстве, которое раскрывает любые двери (помним, что Орфей, «охваченный песней»[18], спустился в ад).

Из тысячи доступных человеку точек зрения поэту принадлежит вся тысяча, и там, где другому положен шлагбаум, поэту путь открыт. Куда он уходит – другой вопрос. Мне иногда кажется, что уходит человечество, а поэзия стоит как ни в чем не бывало, в чем мать родила, не меняясь ни в слове, ни в оттенке, ни в звуке.

Поэты трогают на ощупь луну. Они это делают не вставая с дивана. Но знания их, добытые в изнурительных странствиях, редко кого на самом деле устраивают, потому что, переворачивая жизнь самого поэта, они способны перевернуть и чужую. Люди инстинктивно защищаются от них, как будто поэзия – бешеная собака, и в таком рассуждении есть своя логика.

Вложенный дар ломает судьбу, как хирург – неправильно сросшиеся кости. Но дар – или «гений», как его называли придумавшие этот термин древние латиняне, – означал у них отнюдь не исключительные способности выдающейся личности. Под «гением» подразумевался дух-покровитель, присущий от рождения каждому человеку. Если отшелушить наносные смыслы, волочащиеся за этим понятием, как облезлый хвост, получится, что в самом естестве «гения» нет ничего экстраординарного и даже удивительного.

Поэт, по сути, предлагает видеть, чувствовать, знать, но после тридцати кому охота обременять себя лишним? Все уже в домике, в насиженном Теремке, а Стас Кузнецов свой теремок спалил, подорвал, махнул, не глядя, через речку Смородину, выбил у себя из-под ног табуретку.

Поэтому он «дебил», маргинал, отшельник, Емеля-на-печи и Георгий Победоносец.

Всю жизнь был никем, а сделал всех. Не выезжая из Иванова (а ведь та еще дыра!), взобрался выше, чем на пятитысячник Эльбруса, – туда, где с дыханием уже проблемы: воздух слишком чистый – непозволительно.

Талант – это градус, а не подслащенная водичка. «Он был добрый и опасный», – вспоминает соседка, знавшая Стаса в его зрелые годы.

В своем одиночестве он жил как в темнице. Вне всякого подобия литературной среды.

И сейчас так живет.

– А друзья куда делись? – спрашиваю я.

– Так ведь дружба, – отвечает Стас, – ко многому обязывает. Вот и весь ответ. Одни собутыльники – какие друзья? Был такой-то, – называет фамилию. – Он в цирке работал – медведей кормил: кусок медведю, а кусок себе домой. Его менты избили, в ЛТП отправили, и он там умер. Другой рвотой захлебнулся – генерал пожарных войск.

– А были мысли поступать в Литературный институт? Отправить стихи в «Юность», «Новый мир»? Вы отправляли?

– Нет.

– Почему?

– Потому что я думал – не пройдут.

Он, видимо, дико стеснялся своего таланта, считал себя из‐за него «гадким утенком», вернее его вынудили, приучили так считать, хотя сами разгуливали отнюдь не с белыми крылышками, а он был эмоциональный, уязвимый, горячий человек, наделенный редчайшей чувствительностью к слову, к языку. Стас и сейчас признается: «Я легковнушаемый. Мне нельзя телевизор смотреть – страшно делается».

Он перечитывает «Евгения Онегина». На второй стороне обложки карандашом написано: «Прости, Пушкин».

– А что в «Онегине» вас привлекает?

– Я искал место «Им овладело беспокойство, / охота к перемене мест…».

– Ну и как Пушкин?

– Все по-новому, в каждой строчке есть мысль, но глагольные рифмы – слишком простые. Возможно, это видимая легкость… Я теряюсь от ваших вопросов, вы меня смущаете. – Стас даже жмурится – настолько ему неловко и непривычно выступать в роли литературного эксперта.

Его же никто как поэта не воспринимал, и это стало травмой на всю жизнь. Все годы он вынужден был прятать свои способности в темном чулане, и только когда был пьяный, когда выходки начинались, в нем эта пружина разворачивалась по полной (вплоть до декламации стихов на улице), но опять же до безобразия искаженная пьянством.

Стихи «Мороз впивался в щеки жалом…» Кузнецов сочинил, когда кормил на ферме телят: вышел из коровника, увидел церковь, розовый закат над снежной равниной, и строчки сами к нему пришли.

– С ивановскими поэтами вы общались?

– Был такой Владимир Марфин – он вел вроде кружка, я туда ходил, и он мне помог опубликоваться в «Рабочем крае». Я не знаю ивановских поэтов. Майоров был, но он помер на войне. «Мы были высоки, русоволосы…» – цитирует Кузнецов самые известные майоровские строчки.

– Нравится Майоров?

– Да ничего мне не нравится. Мне нравится Диоген.

Отверженные, страдающие персонажи вызывают у Стаса гораздо большую симпатию, чем признанные кумиры, сумевшие разобраться с собой и наладить вменяемые отношения с окружающими.

Вы красивы, черт возьми,

Разве это так уж мало.

С вами хоть бы час возни

Провести под одеялом.

Вы прекрасно сложены,

Аппетитны непомерно,

Это счастие, наверно,

Знать вас в качестве жены.

Попытайтесь, милый друг,

Жить, как я, – легко и просто.

Я сменю в постели простынь,

Если вы решитесь вдруг.

Когда я спросил у Кузнецова о любимых поэтах, он без колебаний назвал Есенина и Рубцова. На просьбу процитировать что-то из них вспомнил есенинскую строчку про «сумасшедшую, бешеную, кровавую муть», а из Рубцова:

Мое слово верное прозвенит,

Стану я, наверное, знаменит.

Мне поставят памятник на селе.

Буду я и каменный – навеселе.

Отрицание любой косности, пусть даже благосклонной и прославляющей, – черта высоты, черта поэта.

Есть у Кузнецова и такое стихотворение:

Когда ты станешь знаменит,

Когда оденешься с иголки,

Забудешь свой бродяжий вид

И станешь холить эспаньолку.

Когда удачные холсты

Числом оценят многозначным,

Все ж оставайся холостым,

А не каким-то «новобрачным».

То, что поэт такого уровня прожил в Иванове до шестидесяти лет и никто им не поинтересовался, «спасибо» не сказал, даже не узнал в нем талантливого автора, кажется абсурдом, вопиющей несправедливостью, но на деле это самая обычная практика и так называемая голая правда, которую ежедневно приходится разгребать, если мы не хотим, чтоб она нас засосала.

2

Этим утром, как глаза откроешь,

Голубой рассвет прими с улыбкой,

А вчерашний вечер, он всего лишь

Был твоей очередной ошибкой.

Когда мне сообщили о смерти Кузнецова, одна из первых мыслей была: «Отмучился».

Последние три года – с 2014‐го по 2017-й – ничего связного он уже не писал (за редким исключением). Жилось ему туго.

– У меня все болит – и башка, и руки-ноги, – признавался Стас, понизив голос. – Врачи осматривали. Один говорит: «Как ты, дед, жив-то?»

На столе лежит книга «Инопланетяне над Россией».

– Вы верите в инопланетян? – удивился я.

– Врать не буду – я их не видел, но как-то ночью за окном катился огненный шар. Я орал благим матом – никто не слышал.

Вот и Кузнецова всю жизнь никто не слышал, хотя он «орал» и стихами, и поэмами (ни одной поэмы не сохранилось).

Уходя, я спросил у соседки насчет его здоровья:

– Ну как он вообще?

– Да вы не переживайте! Ничего ему не будет – он заспиртованный.

Поэт и – «народ»? «уважаемые россияне»?

Один из экземпляров своего поэтического сборника Кузнецов вынужден был обменять в аптеке на пузырек дешевого спирта: денег не было, чтобы расплатиться, – продавщица отпустила в обмен на книгу, попросила подписать.

– А у меня руки трясутся. Какая подпись? Ведь мне ни до чего…

Характерный эпизод из более ранних времен: Стас нетвердо идет по двору, а чуть впереди – молодая девушка.

– Красавица! – Он протягивает к ней руки. – «Возьми меня в мужья! Я пить не буду, я курить не буду! / А если что чего, так… я / Исполню твою всякую причуду!» – обещает он строчками собственного стихотворения.

Девушка – оборачиваясь, с хохляцким акцентом:

– Вы все так говорите, а сами потом только водку жрать! – Находчивая попалась.

Стас, вдохновленный, что ему ответили, пытается догнать, но ноги его не слушаются, и он выкрикивает вдогонку:

– «Меня несложно будет прокормить: / Тарелку щей пустых, кусочек хлеба…»

– И пол-литра еще! – добавляет девушка, скрываясь за поворотом. Это с интонацией: «Достали мужики!» – но встреча ее удивила и порадовала.

Ухватившись за дерево, Стас потрясает кулаком в адрес открытых и закрытых окон ближайшей пятиэтажки и начинает греметь грозное, обличительное стихотворение, бичующее культ личности. Оно тоже не сохранилось.

Сейчас Кузнецов похож на припертого к стенке протопопа Аввакума («Куда, куда, бездонный протопоп», – вспоминается Волохонский).

Нацепив на нос сломанные очки, поэт листает тетрадные записи, но, рассердившись на собственную неспособность в них разобраться, теряет терпение:

– Я сам не понимаю своих каракулей! Нужна стенографистка – вот с такой задницей, а я на ней женюсь. Как Достоевский.

– Он вам нравится? – спрашиваю я.

– Я его всего прочитал – и даже дневники.

– А что было первое?

– Не помню. Не из школьной программы. «Идиот», должно быть. Я Достоевского, как с молоком матери, впитал – настолько он мне близок. И круг его героев, которые путешествуют из романа в роман под разными фамилиями. Мы все – и даже лучшие из нас – по-своему монотонны. Вот Прилепин пишет, что я «своими словами говорю». А я ведь все свои слова и даже мысли позаимствовал – не то что украл, а услышал где-то, витали в воздухе. Я просто приметливый.

– Зато голос свой, интонация…

– Наверное, так. Я бы свои стихи узнал от других, – усмехается Кузнецов.

Я спросил у него:

– Как вы стали поэтом?

– Разве это кто-то знает? Так, видимо, на роду написано.

Сколько мы с ним ни виделись (а виделись мы не часто), я никак не мог соединить такой талант и такую бедственную участь. Что-то нескладное – не то что несправедливое, а паскудное, отталкивающее – мерещилось мне в этой странной судьбе. Стас словно оплачивал чужие счета и все никак не мог расплатиться.

Впрочем, как сказал один из читателей его книги:

– Он вроде ноет, ноет, а складно выходит! И хочется возвращаться к этим стихам, перечитывать их.

Сказал с благодарностью.

Не зря же все это…

Художник не выбирает.

В блокноте Кузнецова – среди прочего сора и пьяного бреда, отрывочных пометок («Если бы я написал вторую книгу, она бы называлась „Моя ностальгия“, „Спросила Фекла / у Софокла…“ или „У меня были красивые сны – красивые до тошноты“») – нашлось место и единственному относительно цельному стихотворению, которое Станислав сочинил летом 2016 года на 85-летний юбилей Валентины Михайловны, своей тещи, матери покойной жены Вали.

Пусть эти строчки старого «пирата», который всю жизнь провел «как под обстрелом» (его выражение), предпочитая вольную поэтическую Тортугу казенной обыденщине, заканчивают статью. Несмотря на сбивчивость и отдельные несуразности, они подводят некоторый индивидуальный итог, который хочется рассказать всем:

В моих стихах что проку вам?

Вот – супостаты!

Я сочиняю их, мадам,

Не ради даты.

Хотя и в этом есть резон.

Вы тоже Валя!

Сейчас их даже сэр Керзон

Поймет едва ли.

И все же восемьдесят пять —

Не фига с хреном.

Живите дольше, чище, мать,

Ведь жизнь – мгновенна.

Стихи-то напишутся и без нашего ведома, а человека жаль. Будьте людьми – вот и вся «гениальность».

ВАЛЕРИЙ БАХАРЕВ: «НАМ ОСТАЛОСЬ ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ»

Формалистский поиск и беспечный индивидуализм стали обыденными приметами современной живописи. Принцип «личной оптики» или «я так вижу» успешно воцарился, и бороться за него уже как бы и не надо.

В советском Иванове все было по-другому – здесь исправно писались портреты Героев Социалистического Труда или «Большак на Сахтыш». Весь опыт исканий европейского изобразительного искусства двадцатого века то ли был неизвестен, то ли сознательно игнорировался.

Значит, кому-то пришлось приложить недюжинные усилия, чтоб пробить брешь в стене и добавить в арсенал новые виды художественных стратегий.

Весь груз (и почет) этой миссии в Иванове легли на плечи Валерия Бахарева. Последовавшее за ним поколение живописцев пользовалось «творческим своеволием» уже фактически задарма, словно это их законное право, а дорогу к нему, отстояв и узаконив, торил именно Бахарев – он стал застрельщиком. После него другим было легче.

Неудивительно, что для областного отделения Союза художников, функционировавшего в рамках партийной идеологии, Бахарев с момента появления в Иванове был «красной тряпкой», баламутом и фрондером, неудобной фигурой, которую никак не удавалось приструнить.

Чем бы он ни занимался: литературой, живописью, скульптурой, – он все время жаждал обновить, задать тон, внедрить себя; иногда даже так, что всем остальным становилось тесновато. Обычно подобных людей упрекают в эгоизме, а они просто делают все по-своему. Ни один эгоист не станет тратить время на такую нерентабельную чепуху, как современное искусство.

Бахарев щедро расточал свои силы. Вокруг него все приходило в движение, и сам он тоже не умел остановиться. Ни комсомольский официоз, ни конъюнктурные подделки для рынка, чтобы что-нибудь «всучить» под видом «настенной» или богемной эстетики, его не интересовали.

Он в этом смысле шел напрямую и очень удивлялся, узнавая о том, что его приписывают к «андеграундной культуре». Ведь Бахарев не уходил ни в какое подполье, не диссидентствовал, не опрокидывал традиционных ценностей, не шокировал зрителей оголтелым эпатажем. Его увлекала сама энергия делания. Чего именно – не так важно. Сюжет второстепенен. На картинах Бахарева появлялись то обнаженные магнетизирующие русалки, то эффектные контражурные натюрморты, то сумрачная Венеция, то роскошный Китай – это не суть. Суть заключалась в непосредственном воплощении собственного «я».

Иванова как такового на картинах не существовало. Бахарева всегда тянуло к диковинному. Ему в высшей степени было присуще то, что приблизительно можно охарактеризовать как «любовь к дальнему», словно все то, что лежит под носом, не имеет смысла.

Когда я привел Ваську к нему в мастерскую и показал шестилетнему ребенку деревянные скульптуры, я спросил у нее:

– Кто это? Как ты думаешь?

– Это пугало, – сказала Васька неуверенно, но «пугало» ей понравилось.

Скульптуры Бахарева и правда похожи на ярко раскрашенных языческих идолов. Отягощенные вековой культурой, ум и сознание современного человека ищут подпитки в разгульной древности. Образованные художники, ценители Мунка и Бюффе, Нольде и Дерена, играют в дикарей, и это естественно, потому что в такой непростой игре им видится отдушина и выход из тупика, в котором застряли прежде актуальные и рабочие смыслы.

Бахарев ищет, Бахарев находит, Бахарев теряет, Бахарев ведет…

И в итоге приводит, несмотря на всю отсебятину и нетерпение.

Его якобы безоглядное и импульсивное «самовыражение» далеко не настолько безоглядно и импульсивно. Он на самом деле очень хорошо представляет, когда можно (даже если вроде нельзя) и когда нельзя (даже если с виду можно).

Так что никакой это не андеграунд. Андеграунд еще с начала девяностых лег на прилавки модных галерей, так же как на полках магазинов-супермаркетов появились заморские ананасы и киви – они уже не воспринимаются как что-то экзотическое; люди их просто покупают и едят.

А Бахарев все время писал далекое.

– Ваши ощущения от процесса творчества как-нибудь изменились со времен юности?

– В юности стремишься прыгнуть выше головы, на цыпочки встать, чтобы вырасти хоть немного, дотянуться до Искусства, захапать буквально все. А сейчас мне семьдесят, и моя живопись стала ровно по мне.

– Как относитесь к работам современных молодых авторов?

– Очень хорошо! Великолепно отношусь, даже если пишут они полное барахло. Много есть картин по-своему интересных, занимательных, но лишенных самого художественного акта – его не случилось, и картины тоже нет: только что-то нарисованное. Но история неумолима. Если кому-то где-то что-то удалось, все равно оно вылезет, прорвется наружу. Не один человек, так другой похвалит, подхватит. А сейчас все аморфное – это время такое, над нами что-то. Я могу ошибаться в своих оценках. Как и вы можете ошибаться. Весь мир может ошибаться.

– Как вышло, что вы увлеклись скульптурой?

– Я вытесал несколько женских фигур из дерева и украсил ими свой палисадник в городе Вышнем Волочке. Это были нимфы моего палисадника.

– Перед входом в Художественный музей тоже стоит одна из ваших «нимф».

– Это «Ариадна». В конце восьмидесятых СССР разваливался, но бронза была бросовая по цене. Можно было получить заказ, минуя всякие партийные организации, и я предложил музею сделать для него скульптуру. «Ариадну» отливали на московском заводе. Я приехал получать заказ, а там по двору мотался кран-подъемник – на складах завода скопилось много «Лениных», предназначенных для советской власти, но идеология поменялась, «Ленины» стали не нужны, и их отвозили чуть ли не на свалку или в переплавку. Разгрузка-погрузка шла полным ходом, и так получилось, что кран-подъемник прокатился по ноге моей несчастной Ариадны и отломил ей палец. Я запаниковал – говорю: «Елки-палки, что теперь делать?» Мужики: «Фигня!» Сварочный аппарат притащили – раз-раз, – и приварили ей палец на место. Так что Ленин – под занавес своей политической карьеры – пересек мне дорогу. Его, видимо, возмутил тот факт, что его сдвигают, а какая-то голая баба лезет на пьедестал. Между прочим, моя «Ариадна» стала первой в Иванове скульптурой, не заказанной государством. Ее тема – древнегреческие мифы – не связана ни с политикой, ни с идеологией; это только моя воля.

– А вы изначально хотели сделать именно Ариадну или просто понравилось красивое имя?

– У меня к тому времени было готово штук сорок-пятьдесят всяких «ариадн»! Я сам в них запутался.

– Многие ваши скульптуры напоминают языческих идолов. Вы вкладывали в них какое-то религиозное содержание, помимо эстетического?

– Нет. Я и религию воспринимаю как эстетику. Религия – это часть культуры. Культура определяет все.

– Какие ивановские памятники вам нравятся?

– Безусловно, «Фрунзе». Советский он, не советский, но это действительно скульптура, вызывающая интерес и уважение.

– А памятник «Бурылину»?

– Который в котелке? Я на него и смотреть не хочу!

– Я знаю, что вы сами когда-то вытесали из дерева бурылинский бюст.

– Это было в восемьдесят восьмом году. Я преподавал в худучилище и прямо в классе взял и вырубил его портрет – из любви к Бурылину, к его гражданскому подвигу. Сто лет назад он создал такой грандиозный очаг культуры в Иванове, которым до сих пор у нас все пользуются и без конца эксплуатируют. Напиши: «эксплуатируют»! Иваново – задрипанный город. Сколько «ариадн» в нем ни поставь, все равно это будет черная дыра на карте России. Тут не на что взглянуть, город пустой, ничего в нем нет. Был хороший момент, когда мэром выбрали Троеглазова, а культурой руководил Мельниченко – замечательный дядька; партийный функционер, но жаждущий сделать что-то красивое и ошарашивающее. Они решили с Троеглазовым организовать в Иванове музей андеграунда! Пришли ко мне в мастерскую – Троеглазов матом обложил мои работы от восторга. Я вдохновился: стал чертить, планировать, смету составил, показал Мельниченко. Он посмотрел – говорит: «Мало. Ты смеешься, что ли? Какие шестьсот тысяч? Тут не меньше миллиона надо закладывать!» Ну ладно, думаю, миллион так миллион. А Троеглазова не переизбрали. И нет в Иванове музея андеграунда. И при мне уже не будет. Культура рухнула. Никакая сила ее не восстановит – лет через сто, может, что-то нарастет.

– Наш разговор происходит в окружении ваших картин и скульптур, которые столпились в мастерской. Вы себя ощущаете востребованным автором?

– Никогда! Я полвека живу в Иванове – никогда я не был здесь востребован, никогда я не был нужен. Наоборот – всегда я являлся притчей во языцех, никчемной, ненужной. Идиотом меня считали – ходит человек, что-то вякает, малюет. Зачем? Для чего?

– А для чего? Что заставляет брать в руки топор и вырубать очередную Ариадну?

– Инстинкт художника. Больше ничего. Родился я художником.

– У вас двухметровые деревянные скульптуры. Где брали материал?

– Все на помойке, на свалке. Дома ломали, отпиливаешь от бревна лучшую часть, и она становится в твоих руках драгоценной.

– Как рождается скульптура?

– Тут надо вспомнить сказку про Буратино. Пришел папа Карло к своему другу, увидел у него ненужное полено: взял, посмотрел, увидел сучок в виде длинного носа и подумал: «Сделаю я куклу с длинным носом». Так и тут. Топишь буржуйку, берешь полено и вдруг видишь в нем Ариадну, или злого Зевса, или Одиссея.

– Как коллеги оценивают ваши скульптуры?

– Ершов говорит: «Если бы нашелся человек, который отлил их нормально и поставил в парках Иванова, город стал бы европейским». Но это идея обреченная – денег нужно много. Кто за это возьмется?

– А вам не кажется, что дело не только в деньгах, а просто интерес к искусству у людей рассасывается?

– Какой народ – такое искусство. Не нужно искусство – и народ пропадет.

– Ощущения от того, когда вы пишете картину или делаете скульптуру, чем-нибудь отличаются?

– Нет, художник – единое целое. Романы и рассказы я пишу точно так же, как делаю картины или скульптуры. Все это не разъединяется.

– Почему забросили скульптуру?

– Физически не могу – старый, больной, никчемный.

– Вы уже несколько раз повторили про никчемность и ненужность…

– Так это правда.

– Неужели настолько трагическое ощущение?

– Абсолютно трагическое. Только благодаря тому, что я что-то делаю, ковыряюсь, пишу, – можно держаться. Не было бы этой мастерской, – жить не было бы никакого смысла. Мне повезло, что у меня есть такой друг, как Ершов. Это счастье, что мы с ним скульпторы-поэты-писатели-художники в одном флаконе! Этим мы спасаемся. Нам безразлично: демократы ли, либералы или коммунисты пришли к власти, – нас не касается. Мы не нужны ни тем, ни другим, ни третьим. И будущему мы не нужны. Если наши потомки посмотрят, до чего страна дошла в наше время, они ужаснутся, насколько все стало пронизано бессмыслицей. И подумают – неужели русские были такие дураки?

– Впереди апокалипсис?

– Он уже идет – мы в нем живем.

– Есть ли выход из ситуации?

– Никакого выхода нет, потому что это процесс надземный, что ли. Мы уже ничего не исправим, не сделаем, мы должны это просто прожить. То есть мы-то уже не проживем – нам осталось пятнадцать минут, а следующим поколениям придется выкручиваться.

– Вы верите в судьбу?

– Абсолютно! Человек рождается, и в генной спирали у него уже заложена судьба. Мы жили рядом с Академической дачей в Тверской области. Папа работал садоводом, и, когда я был маленький, он привел меня однажды к художнику Бубнову, который был известен благодаря своим историческим полотнам. Папа говорит: «Сын целыми днями рисует, мечтает, бредит этим делом. Мы ему помогаем, покупаем краски. Он хочет быть художником». А Бубнов: «Ты что! Слышишь, что за стенкой происходит?» А там кричат, ругаются, на гармошке играют. «Хочешь, чтоб это с ним было?» – «Но ему же нравится, он очень хочет…» – «Выпори», – говорит Бубнов. Как это «выпори»? У нас в семье не то что порядка, но и слова такого не было! Я сижу на диване, ножками дрыгаю, и вдруг в мастерскую заходит рыцарь в боевых доспехах: с мечом на поясе, в красном плаще. На самом деле это был переодетый натурщик, но меня так поразило его вторжение – я смотрел во все глаза на шлем, кольчугу, красный плащ. Красный – мой самый любимый цвет.

– Так хорошо быть художником?

– Я каждый день молюсь (Ершов подтвердит!) – это ни с чем не сравнимое счастье! Не может быть лучшей профессии и жизни, чем жизнь художника.

***

На этом заканчивается «Книга про Иваново».

2013 – 12.04.2022

1

Почему-то вспоминается былинное описание богатырского коня: «Под ним добрый конь – будто лютый зверь».

2

Мэ – я (цыганск.).

3

БИМ – Большая ивановская мануфактура; в настоящее время цеха разорены, производство остановлено.

4

Глава ивановского обкома партии в 1980‐х годах.

5

Константин Мокров, из книги «Художники текстильного края».

6

Фалеев Д. Грустный разговор (интервью с Л. Н. Тагановым) // 1000 экз. 2014. № 12.

7

Из разговора.

8

Из разговора.

9

Запись относится к марту 2014 года.

10

Имеется в виду мастерская Максимычева в Ивановском доме художника.

11

Княжпогост – поселок в Коми АССР.

12

Метафора А. Непомнящего.

13

Название одной из его работ.

14

Название одной из работ Ершова.

15

Статья вышла в мае 2015-го.

16

Светлана Курицына – телеведущая.

17

Вячеслав Зайцев – известный модельер.

18

Чеслав Милош в пер. Андрея Нитченко.

Content

Дмитрий Фалеев
Книга про Иваново. (Город incognito)

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ИВАНОВО И ВОКРУГ

ЦЫГАНСКАЯ ПРАВДА

«АХ, ЖАРКИ-ЖАРКИ…»

КРАЕВЕД С САЧКОМ

ВО ВСЮ ИВАНОВСКУЮ

«АМЕРИКАНСКАЯ ТРАВА НЕ ПАХНЕТ»

ИВАН НЕФЕДОВ

ЛЕСНАЯ ВЫУЧКА

О ПРИРОДЕ ТВОРЧЕСТВА (ЛЕСНАЯ ВЫУЧКА – II)

ГОРОД-ЗАГАДКА, ИЛИ 1000 ИСТОРИЙ. БЛОК 1

Вместо предисловия

Ночной охотник

Бывает и такое

Хорошее начало

Город-горгона

Трагедия человека

Торжество победителей

История с совенком

Мыльная опера

Из Иванова – на Алтай

Три бегемота

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ГОРОД ХУДОЖНИКОВ (ПУТЕВОДИТЕЛЬ)

С ЧЕГО НАЧИНАЛОСЬ

УЛИЦА МАЯКОВСКОГО

О нем

Он о себе

Про русский путь и братьев-славян

Про науку и искусство

Философия в мясорубке

Про вертикаль власти

ПРОСПЕКТ БАХАРЕВА

О нем

Он о себе

Почем фунт лиха

Сколько весит талант

Голову на отсечение!

УЛИЦА КОМШИЛОВОЙ

Она о себе

За семью печатями

Не в тетошном тренде

Магия весны

КЛИМОХИНСКИЙ СКВЕР

О нем

Он о себе

А художники где будут?

Сложно выйти на большую картину

УЛИЦА КУВАЕВА

О нем

Он о себе

ПЛОЩАДЬ КОВЕРИНА

О нем

Он о себе

«Совещание в Хельсинки»

Крестьянский сын

Про город и деревню

ПЕРЕУЛОК ЦУКАНОВА

О нем

Он о себе

Докопаться до красоты

«Воображение у меня не очень»

УЛИЦА МУХИНА

О нем

Он о себе

Лукоморье из ниток

«Я приверженец нормального, традиционного искусства»

МЕСТЕЧКО ЕРШОВО

О нем

Он о себе

«Нормальная трава уже не растет»

Настоящее зрение

Уход в глубину

Неисчерпаемый рудник

ГОРОД-ЗАГАДКА, ИЛИ 1000 ИСТОРИЙ. БЛОК 2

Бабка Силантьиха

Ефим Скородумов

История о Шептове

Эврика!

Патриотическая

Неврастеническая

Эротическая

Доказательство Бога

Потому что нельзя

Цыганская школа

Дневник наблюдений

Вопросы и ответы

У матросов нет вопросов

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ГОРОД‐ПОДПОЛЬЕ

ЗА ПОЛНОЧЬ В СНЕГ

СВОЕ «ГУ-ГУ»

Что-то вроде лекции

«ВСЕМ НУЖНА ТОЛЬКО УЗНАВАЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА»

ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА

АННА БАРКОВА

ЭХО БОЛЬШОГО ВЗРЫВА

АНДЕГРАУНД ПО-ИВАНОВСКИ

АНДЕГРАУНД ПО-ИВАНОВСКИ

ГОРОД-ЗАГАДКА, ИЛИ 1000 ИСТОРИЙ. БЛОК 3

Ночь говорит

Жертвоприношение

Русская школа

Откровение августа

Возраст вершины

Умная мысль

Ивановские мороки

Одураченный Борисов

Во весь опор

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ГОРОД ВСЕГО НА СВЕТЕ

ОДИН И ДРУГОЙ

ПЛАВАЛИ, ЗНАЕМ

«МНЕ НУЖЕН МЕДНЫЙ ЧЕРЕП И КРИСТАЛЛ»

СЕМЕЙНЫЙ АЛЬБОМ

Что меня подтолкнуло к написанию статьи

СЕМЕЙНЫЙ АЛЬБОМ

ЖИЛ-БЫЛ СОКОЛОВ

ДЫННЫЙ ЖАКЕТ

НЕМНОЖКО ЛОШАДИ

ЗВУЧАЩИЕ ГОЛОСА

Андрей, таксист

Валерий Бахарев, художник

Ольга Филатова, филолог

Алексей Машкевич, журналист

Станислав Кузнецов, поэт

Павел Гусев, разнорабочий

Наталья Гусева, продавец обуви

Наталья Мизонова, профессор ИГПУ

Вместо послесловия

ХОРОШО ЖИТЬ В ИВАНОВЕ!

ГОРОД-ЗАГАДКА, ИЛИ 1000 ИСТОРИЙ. БЛОК 4

Проклятие фараона

Хравогабора

Опасные связи

Хроники города

Про твердую почву

Тайская грамота

Великие мангры

На Сиамском заливе

Оптимистическая эпитафия

Голубая змейка

ПРИЛОЖЕНИЯ

ПОРТРЕТ ПОЭТА

ВАЛЕРИЙ БАХАРЕВ: «НАМ ОСТАЛОСЬ ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ»

1