Филип Загер

Черная смерть

Как эпидемия чумы изменила средневековую Европу

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2023

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2023

Предисловие

Несмотря на то что возможны различные точки зрения в отношении точного определения того, какую роль сыграла Черная смерть в экономической и социальной жизни Европы, никто в наши дни не станет отрицать, что она была исключительно важна, а процесс распространения эпидемии чрезвычайно драматичен. Тем удивительней, что с тех пор, как в 1893 году кардинал Гаске[1] написал свою «Великую чуму», не появилось ни одного исследования на эту тему, если не считать весьма своеобразной монографии доктора Коултона[2]. Между тем за это время открылось много новой информации, и многие догмы, принятые в XIX веке, были опровергнуты или смягчены.

Я хорошо понимаю соображения, удерживающие академических историков заняться подобной работой. Любое общее исследование обречено стать либо поверхностным, либо громоздким. Первое не понравилось бы автору, второе – издателю и публике. Кроме того, ни один человек не может быть экспертом во всех аспектах этой огромной панорамы, а мысль о коллегах-конкурентах, каждый из которых, засев в крепости своего узкоспециального знания, только и ждет, чтобы разгромить неосторожного нарушителя спокойствия, способна смутить даже самого бесстрашного.

Согласно доброжелательной, но вместе с тем пренебрежительной оценке профессора Элтона[3], я дилетант, приступающий к своей задаче «с легким сердцем неподготовленного смельчака». Я много читал, но не претендую на звание специалиста по Средневековью. Надеюсь, это извинит мое вторжение туда, куда боится ступить даже ангел или профессор истории Средних веков. (Снова цитируя профессора Элтона, «возможно, ангелам простительно, если они вместо того, чтобы ступать на этот неверный путь, предпочитают ждать своего часа и попирать глупцов».) В действительности эта книга не является оригинальным исследованием. Это попытка соединить в одном относительно всеобъемлющем, но удобочитаемом тексте свидетельства средневековых хронистов и труд более поздних историков, в частности огромный поток кандидатских диссертаций, каждая из которых посвящена крохотному аспекту этой необъятной темы. И если эта книга даст шанс спровоцировать какого-нибудь академического историка (возмущенного ее неадекватностью) взяться за большое исследование, значит, она послужит благой цели.

Итак, эта книга не для профессионального историка. Однако, надеюсь, она может быть ему полезна исключительно как единственное исследование, где сделана попытка в ссылках охватить все работы, которые внесли серьезный вклад в изучение Черной смерти.

Несмотря на то что я более тщательно занимался Черной смертью в Англии, чем в других местах, я попытался дать некоторое представление о ее источниках и вкратце описать процесс ее распространения по территории Европы. Результат получился несколько сумбурный, но ограничиться одной Англией, или Британскими островами, означало бы пожертвовать общей перспективой в угоду более гладкому, но и более узкому изложению.

При написании книги такого рода возникает множество проблем по ее компоновке. В определенном смысле было бы логичней рассматривать отдельно такие вопросы, как преследование евреев или состояние медицинских знаний. Однако после некоторых размышлений и колебаний я пришел к заключению, что книга не сильно потеряет в стройности изложения, но станет значительно легче читаться, если эти темы будут освещены по мере того, как они появляются по ходу повествования.

Господа Ричард Оллард[4], Хандасайд Бьюкенен и мой брат Оливер Зиглер мужественно прочли мой манускрипт и внесли очень ценные предложения. Доктор Киили из «Уэллком института истории медицины» был так любезен, что прочитал и сделал ряд критических замечаний в отношении разделов, касавшихся природы и истории бубонной чумы. Мисс Барбара Додуэлл, корректор из Университета Рединга, исправила мои многочисленные ошибки и указала несколько способов улучшить книгу.

Любой писатель, так же сильно, как я, опиравшийся на работы других людей, должен содрогнуться под почти невыносимым бременем благодарности. Я с удовольствием и восхищением признаю свой долг перед всеми публикациями, которые использовал в этой книге. Но два имени выделю особо: это – покойный профессор Гамильтон Томпсон[5], чей пионерский труд в этой области стал огромным вкладом, используемым во всех последующих работах историков, и доктор Элизабет Карпентер из парижской «Ecole des Hautes Etudes», чье остроумие и ученость освещают эту тему.

Глава 1

Истоки и природа

Должно быть, где-то около 1346 года до Европы впервые дошли вести о странных и трагических событиях на далеком Востоке. Позже, уже во время не таких, как прежде, тяжелых путешествий и быстрого распространения новостей, бедствия в Китае воспринимались на Западе с вежливым, но отстраненным сожалением, с которым относятся к чему-то бесконечно далекому. В XIV веке Катай[6] был несуществующей страной, о которой могли слышать лишь самые искушенные. Но даже для них это была загадочная страна, где побывали лишь немногие купцы и о которой почти никто ничего не знал. Никакие рассказы – пусть даже самые жуткие – не казались неправдоподобными, если они исходили из такого источника. Но точно так же ни один средневековый ученый или купец не стал бы считать, что события, происходящие так далеко, могут иметь какое-то отношение к его собственному существованию. Рассказы путешественников воспринимались с благоговейной доверчивостью, но не вызывали тревоги.

Между тем дела там шли определенно плохо. В предшествующие годы Восток сотрясала череда сокрушительных бедствий. В 1333 году безжалостная засуха и последовавший за ней голод опустошили равнины, питавшиеся водами рек Кианг[7] и Хоай[8]. Затем пришел черед наводнений, погубивших, по рассказам, 400 000 человек и «обрушивших» гору Чинчоу, из-за чего в земле появилось много расщелин. В 1334 году Хукуань и Хонан охватила засуха, за которой последовали нашествие саранчи, голод и мор. В горах произошло землетрясение, и возникло озеро Ки-Минь-Чан более ста лиг в окружности. Говорили, что где-то в Че умерло более 5 000 000 человек. Землетрясения и наводнения не прекращались с 1337 по 1345 год; саранча никогда не приносила столько вреда; в Кантоне случилась «подземная гроза».

Но все это было лишь преддверием настоящего бедствия. Существует несколько рассказов современников о самых первых днях эпидемии Черной смерти. Но они настолько схожи во всех подробностях, что позволяют предположить происхождение из одного источника. Едва ли не единственный человек, о котором известно, что он побывал на месте событий или близко к нему, это Ибн Баттута, Путешественник, но и тот, как ни печально, оказался на удивление молчалив. С другой стороны, неизвестный фламандский священник, к счастью, не был скован ограничениями, наложенными на тех, кто действительно видел то, что описывал. Основываясь на письме друга из Папской курии в Авиньоне, он пересказал, как «на Востоке, недалеко от великой Индии, в некой провинции ужасы и неслыханные бури за три дня овладели всей территорией провинции. В первый день пошел дождь из лягушек и змей, ящериц, скорпионов и множества других ядовитых тварей того же сорта. На второй день послышался гром, сверкнула молния, и на землю стали падать пласты огня, смешанные с градом камней огромного размера, убившие почти всех от самых больших до самых малых. На третий день с небес полился огонь и зловонный дым, который убил всех уцелевших людей и тварей и сжег все города в тех землях. После этих бурь вся провинция оказалась зараженной, и, как предполагалось, порывы тлетворного ветра, пришедшего с юга, разнесли заразу по всему побережью и окрестным землям, а сам он день ото дня становился все более ядовитым…».

Именно на это представление об отравленной атмосфере, принявшей зримый образ дыма, или мглы, опускавшейся на мир и накрывавшей собой все, что попадалось на пути, опирались средневековые врачи в своих усилиях остановить чуму. По мнению одного хрониста, субстанция этого облака была скорее паром, чем дымом. Ее источник следовало искать в войне между морем и солнцем, разгоревшейся в Индийском океане. Океанские воды поднимались вверх в виде пара и заражались от большого количества гниющей мертвой рыбы, а солнце не могло ни высушить этот пар, ни вернуть его назад как чистый дождь. Поэтому он разлетался по сторонам в виде вредоносного дьявольского тумана, отравлявшего все, к чему прикасался. Однако для летописца с Востока это облако смерти не имело никакого отношения к морю:

«Между Катаем и Персией прошел страшный огненный дождь; огонь падал хлопьями, как снег, и выжигал горы, равнины и другие земли, где жили мужчины и женщины. А потом поднялся страшный туман, и каждый, кто видел его, даже с расстояния в полдня пути, умер, так же как и всякий мужчина или женщина, которые посмотрели на тех, кто его видел…»

Так или иначе, но к концу 1346 года по меньшей мере в крупных морских портах Европы было широко известно, что на Востоке бушует мор ни с чем не сравнимой силы. О распространении болезни ходили пугающие слухи: «Индия обезлюдела, Татария, Месопотамия, Сирия и Армения усеяны мертвыми телами; курды бежали в горы, но тщетно. В Карамании и Кесарии в живых не осталось никого…» И все же не похоже, что кому-то могло прийти в голову, что однажды этот мор может ударить по Европе.

Самый подробный рассказ о том, как болезнь совершила этот фатальный прыжок, принадлежит Габриэлю де Мюсси[9]. Одно время даже считалось, что этот автор сам посетил Малую Азию и был пассажиром того корабля, который привез чуму в Европу. Однако впоследствии издатель неохотно, но твердо указал, что в этот критический период де Мюсси ни разу не покидал свой родной город Пьяченца.

Де Мюсси заявлял, что в 1346 году чума обосновалась в татарских землях Малой Азии. Согласно Вернадскому, в одном только Крыму от нее умерло 85 000 человек. То ли по совпадению, то ли из-за общепринятого в Средние века мнения, что причиной страданий татар стал некий человеческий фактор, вероятнее всего, в виде некой непопулярной группы людей, они решили напасть на обитавших по соседству купцов-христиан. Поводом для того, что, скорее всего, являлось спланированной кампанией, стала уличная драка, в результате которой был убит один местный житель. Татары напали на генуэзскую факторию в городе Тана и гнались за торговцами до их крепости в Каффе (ныне Феодосия), что на побережье Крыма, который генуэзцы построили, укрепили и использовали как свою базу для торговли с внутренними районами на востоке полуострова. Татарская армия расположилась под стенами города и приготовилась обстреливать его, пока он не сдастся.

Но вскоре в их планы самым катастрофическим образом вмешалась чума, собравшая среди осаждавших богатую жатву. «Измученные, ошеломленные и потрясенные», они решили прекратить осаду. Однако чувствовали, что было бы справедливо, чтобы христиане тоже ощутили вкус мучений, от которых страдали нападавшие. Используя свои гигантские катапульты, они кидали через стены трупы жертв в надежде таким способом распространить болезнь в городе. Как только разлагающиеся тела падали в крепость, генуэзцы выносили их из города к морю и сбрасывали в воду. Но найдется немного мест, столь же беззащитных перед инфекцией, как осажденный город, и уже очень скоро чума свирепствовала внутри стен не меньше, чем за ними. Те из жителей, которые не заболели сразу, поняли, что, даже если они переживут мор, их останется слишком мало, чтобы отразить новую атаку татар. Они погрузились на свои галеры и поплыли из Черного моря в Средиземное. А с ними поплыла и чума.

Хотя это определенно не мог быть единственный и, возможно, даже самый первый путь, которым чума пришла в Европу, нет причин сомневаться, что в основном рассказ де Мюсси правдив. Одним из основных маршрутов, которым специи и шелка попадали с Востока на европейский рынок, был путь из Багдада вдоль Тигра и дальше через Армению до перевалочных пунктов итальянских купцов в Крыму. Нет ничего более вероятного, чем то, что, совершив путешествие с большими караванами, чума распространилась среди крымских татар – «гиперборейских скифов», которые, по мнению византийского императора Иоанна Кантакузина, стали первыми жертвами эпидемии.

По словам летописца, «чума на этих проклятых галерах была карой Господней, поскольку эти самые галеры помогали туркам и сарацинам взять город Romanais[10], принадлежавший христианам, и, сломав стены, резали христиан, точно скот. И генуэзцы чинили гораздо больше вреда и жестокости, чем даже сарацины». Как и в других случаях божественного возмездия, такое наказание выглядит весьма сомнительным. Потому что, хотя и не обязательно, подобно этому летописцу, верить, будто эти злосчастные галеры с командами, умирающими прямо на веслах, каким-то образом умудрились принести чуму в «Константинополь, Мессину, Сицилию, Сардинию, Геную, Марсель и многие другие места», возможно, что, по меньшей мере, в Геную, Венецию и Мессину инфекция действительно была завезена на галерах, прибывших из портов Востока.

Когда жители осознали, что за груз везут с собой гости, последовала достаточно бурная реакция. Они постарались отогнать опасность как можно дальше и тем самым лишь поспособствовали более быстрому распространению эпидемии. «В январе 1348 года, – писал фламандский хронист, – в Геную зашли три галеры, прибитые сильнейшим восточным ветром. На этих кораблях, груженных различными специями и другим ценным товаром, свирепствовала страшная зараза. Когда жители Генуи об этом узнали и увидели, как быстро и неизлечимо они заражают других людей, их выгнали из порта горящими стрелами и плавучими военными орудиями, потому что ни один человек не смел к ним прикоснуться; и никто не мог торговать с ними, а если бы он это сделал, то наверняка тотчас умер бы. И так их гоняли из порта в порт…»

Но к тому времени, когда генуэзские власти отреагировали, было слишком поздно. Зараза уже была на берегу, и ничто не могло ее остановить. К весне 1348 года Черная смерть прочно завладела Сицилией и материком.

В этом месте рассказа, когда чума приготовилась нанести удар в сердце Европы, представляется разумным сделать отступление и рассмотреть, что в действительности представляла собой эта эпидемия и насколько новым явлением она была. Сегодня в происхождении и природе Черной смерти нет практически ничего загадочного. Осталось прояснить кое-какие пункты, все же самое существенное уже известно. Но в Средние века чума была не только абсолютно убийственной, но и совершенно непостижимой. Средневековый человек не имел никаких средств защиты – ни социальных, ни медицинских, ни психологических – против грозной эпидемии подобного масштаба. Его недоумение, ужас и беззащитность перед лицом этой катастрофы – главная тема этой книги.

Одной из второстепенных загадок, существующих по сей день, является происхождение названия «Черная смерть». Традиционно считается, что чума получила такое название, поскольку за несколько часов до смерти разлагающаяся плоть жертв чернела. Неубедительность этой версии, которая в противном случае была бы весьма правдоподобной, в том, что ничего похожего не происходило. Действительно, в случаях септической чумы на теле больного появлялись небольшие черные или лиловые пятна, и этот симптом, должно быть, производил сильное впечатление на очевидцев. Но если бы название болезни проистекало непосредственно из внешнего вида жертв, следовало бы ожидать, что его начнут употреблять в то самое время. Однако свидетельств этому нет. На самом деле создается впечатление, что такое название не было общеупотребимым до XVIII века, хотя похожие выражения часто применялись к другим эпидемиям прошлого. Первая запись, использовавшая этот термин в отношении эпидемии 1348 года, сделана в 1555 году в Швеции. Примерно через пятьдесят лет оно появилось в Дании. Кардинал Гаске считал, что, по крайней мере, в Англии это название стали употреблять через некоторое время после 1665 года, чтобы отличать эпидемию XIV века от Великой чумы, опустошившей Лондон.

Тот факт, что название «Черная смерть» не употреблялось современниками, делает весьма сомнительными объяснения, которые относят его к появлению черной кометы, случившемуся до начала эпидемии, к большому числу людей, облаченных в траур в результате высокой смертности, и к популярным изображениям чумы в виде человека в плаще с капюшоном на черной лошади или шагающего по стране черного гиганта.

Наиболее вероятным объяснением представляется, что это название произошло от слишком буквального перевода на скандинавский или английский язык латинского pestis atra[11] или atra mors[12]. Даже в XIV веке слово atra можно было перевести как «страшный», «ужасный», а также «черный». Но как только этот перевод появился, все остальные причины связать слово «черная» со словом «смерть» нужно приписать желанию сделать название общеупотребимым. Во Франции чуму сначала называли morte bleue[13]. В высшей степени пугающее звучание принятого названия очевидно, и сегодня никакой другой вариант был бы неприемлем.

Записи, сделанные современниками, поразительно схожи в описании физических проявлений болезни. Наиболее часто упоминаемый и вместе с тем наиболее впечатляющий симптом – это, конечно, бубоны, или нарывы, которые иногда изображают как шишки, зерна, желчные пузыри, волдыри и т. п., являвшиеся непременными спутниками бубонной чумы. Для всего остального подойдет рассказ Боккаччо:

«В мужчинах или женщинах она, прежде всего, выдает себя мгновенным появлением определенных припухлостей в паху или под мышками, некоторые из них вырастают размером с яблоко, другие – с яйцо, одни больше, другие меньше, и люди называют их gavocciolo[14]. Из двух указанных мест эти смертоносные gavocciolo начинают распространяться и расползаются во все стороны, после чего болезнь начинает меняться. Во многих случаях на предплечьях, бедрах и в других местах появляются черные или багровые пятна, то большие и редкие, то маленькие и многочисленные. И точно так же, как gavocciolo были и остаются верным знаком приближающейся смерти, так и эти пятна возвещают о ней…»

Единственная сомнительная с медицинской точки зрения деталь в этом рассказе – это слова, что бубон является «верным знаком приближающейся смерти». Другие записи того времени, а также свидетельства о более поздних эпидемиях указывают, что случаи, когда бубоны рассасывались и пациент выздоравливал, не были чем-то неслыханным. Но это определенно происходило в очень редких случаях. Для большинства жертв появление бубонов означало неизбежную смерть, и неудивительно, если Боккаччо никогда не слышал о примерах обратного.

Ги де Шолиак, врач, служивший при папском дворе в Авиньоне, был тем человеком, который яснее всего видел, что бубоны отнюдь не являлись неизменным симптомом и что существовал более агрессивный вариант чумы. «Смерти… продолжались семь месяцев, – писал он. – Их было два вида. Первый длился два месяца, сопровождаясь постоянной лихорадкой и кровохарканьем. От него умирали за три дня. Оставшееся время пришлось на второй вид, который тоже сопровождался постоянной лихорадкой, но в этом случае на теле появлялись язвы или карбункулы, в основном под мышками и в паху. От него умирали за пять дней».

Первая форма, описанная Шолиаком, без сомнения, была более смертоносной. Даже те доктора, которые не смогли распознать значение различных симптомов, связывали кровавый кашель с неминуемой смертью: «У людей страдали легкие и дыхание, и те, у которых они разрушались или даже слегка повреждались, никак не могли избежать смерти и прожить дольше двух дней».

Вопрос, как долго мог прожить больной, приводил хронистов того времени в сильное замешательство, которое так и не удалось прояснить из-за их неспособности идентифицировать вторую и, как мы теперь знаем, третью форму чумы. Большая часть свидетелей соглашались с Боккаччо, что в случаях, когда имели место только бубоны, смерть наступала в течение пяти-шести дней, но, когда наблюдалось кровохарканье – или само по себе, или как дополнительный симптом, – болезнь развивалась быстрее, и пациент умирал за два-три дня. Но существовали и другие, далеко не редкие свидетельства о тех случаях, когда болезнь убивала почти сразу или в течение нескольких часов. Джеффри Пекарь[15] писал о людях, которые спокойно отправлялись спать, а на следующее утро были мертвы. В то же время Симон де Ковино[16] описывает священников и докторов, которых «сразила чума, когда они оказывали духовную помощь, и часто одно прикосновение или один вздох зачумленного убивал их даже раньше, чем самого больного, к которому они приехали».

Почти все рассказы дышат отвращением и страхом, который вызывала чума у тех, кто с ней сталкивался. Болезнь не относится с уважением к достоинству и красоте человека, но Черная смерть, похоже, обладала особенно эффективными инструментами для разрушения и уничтожения своих жертв. Все, что с ней связано, было отвратительно настолько, что больной становился скорее объектом омерзения, чем жалости: «Все, что выделяли их тела, испускало невыносимый смрад. Пот, экскременты, слюна, дыхание – все было нестерпимо зловонным, а моча – мутной, густой, черной или красной…»

Все эти проявления регистрировались с ужасающей точностью и были описаны тщательно и объективно. Однако не предпринималось или почти не предпринималось никаких усилий, чтобы объяснить их логически или объединить в целостную картину. Фундаментальные знания, на основании которых можно было бы предпринять такие попытки, были удручающе недостаточными, а желание сделать такую попытку практически отсутствовало. Единственным аспектом, оказавшимся своего рода исключением, стал вопрос: как болезнь передавалась от человека к человеку и из страны в страну? Об этом много размышляли и выдвигали разные эзотерические теории. Основными были две, не являвшиеся, впрочем, взаимоисключающими. Приверженцы первой считали, что инфекция передается от человека к человеку, а сторонники второй верили в существование «миазма», или ядовитого облака.

Средневековые доктора столкнулись с ситуацией, когда на одной территории внезапным и необъяснимым образом умирало множество людей. Эта зона смертности постепенно смещалась, завоевывая новую территорию и оставляя старую. Любые мыслящие существа, столкнувшиеся с подобным феноменом, но при этом совершенно несведущие в области медицины, скорее всего, пришли бы к одному и тому же объяснению. Должно быть, существует что-то вредоносное в самом воздухе, который медленно перемещается из одного места в другое, гонимый ветром или побуждаемый собственным загадочным движением. Существовало множество различных точек зрения на природу этой переносимой по воздуху опасности, ее происхождения и физического облика. Но почти каждый средневековый ученый или доктор считал само собой разумеющимся, что главной причиной Черной смерти является порча атмосферы.

Споры вращались преимущественно вокруг степени вреда, который такая порча может нанести подверженной ей атмосфере. Арабский философ и врач из Гранады Ибн Хатима занял крайнюю позицию, утверждая, что в некоторых случаях порча может быть абсолютной, иными словами – сама природа воздуха может быть безвозвратно изменена разложением. В таком воздухе не родится никакой свет, а тем более облако, в котором может выжить человек. Подобные условия существовали только в самом сердце охваченной чумой области, а вокруг наверняка можно было обнаружить зону частичного заражения воздуха, где существовала угроза смерти, хотя все еще большая, но уже не неизбежная. Изменение в составе воздуха могло быть вызвано движением звезд или гнилостными испарениями разлагающейся материи. Однако в случае Черной смерти Ибн Хатима считал, что причину следует искать в погодных капризах предшествующих лет.

С теорией, что воздух мог быть изменен в своем составе, соглашались немногие. Даже коллега и друг Ибн Хатимы Ибн аль-Хатиб не мог принять существование чего-то большего, чем временное отравление воздуха, вызванного появлением в атмосфере чего-то вредоносного. Что это было и откуда пришло, тоже вызывало жаркие споры. Альфонсо де Кордова, как и большинство ученых того времени, считал, что начало этому злу, вероятно, положило движение планет, но если отравление атмосферы продолжалось в течение какого-то времени, то за этим стоит некий человеческий фактор:

«Поскольку воздух может быть заражен только искусственно, как в случае, когда в стеклянной колбе приготавливается какая-то смесь и она хорошо перебродит, тот, кто желает сотворить это зло, ждет, пока подует сильный медленный ветер с одной стороны света. Тогда он выходит на этот ветер и ставит свою колбу на камни напротив города, который хочет заразить, а сам обходит их и встает сзади камней против ветра, чтобы пары не заразили его. Потом он с силой ударяет свою колбу о камни. И когда она разбивается, пары выходят наружу и рассеиваются в воздухе, и те, кого они коснутся, умрут…»

Анонимный автор другого трактата о чуме отвергает все эти средневековые фантазии о газовой войне и отдает роль мировых злодеев крупным землетрясениям 1347 года. Еще до этого времени под землей нарастало давление, и небольшое количество тлетворных потоков воздуха, сочившихся оттуда, давали начало мелким эпидемиям. Но теперь ядовитые испарения стали выходить через трещины в земле, проникать в атмосферу и перемещаться по территории Европы, убивая все, что попадается им на пути.

Странно, что хотя каждый доктор на словах отдавал должное учениям Галена, но то довольно прозаическое объяснение заражения атмосферы, которое он предложил, почти полностью игнорировалось теми, кто писал о Черной смерти позже. Болезнь, по его мнению, возникает в основном от «вдыхания воздуха, зараженного гнилостными выдохами. Начало этому гниению может дать большое количество незахороненных трупов, возможное во время войны, или испарения прудов и болот летом…». Может, чудовищный масштаб катастрофы, охватившей Европу в XIV веке, вынудил ее жертв искать столь же нелепое объяснение.

Но мысль, что болезнь могла передаваться непосредственно от человека к человеку, не исключала веры в отравленную атмосферу. Немногие, в основном среди арабов, отказывались признавать такую возможность из религиозных соображений, но для большинства людей свидетельства, которые они видели собственными глазами, были слишком сильны. Прилагались определенные усилия, чтобы объединить обе теории, например, теми, кто утверждал, будто жертва чумы может источать инфекцию в ближайшем окружении, порождая свой личный локальный миазм, окружающий ее голову, словно нимб. Но таким логическим изыскам не уделялось большого внимания, и в целом люди довольствовались тем, что принимали к сведению, что болезнь могла с ужасающей скоростью передаваться от одной жертвы к другой, и не слишком интересовались философским и научным обоснованием этого феномена. Доказательств было предостаточно. Заметим, что араб Ибн аль-Хатиб пренебрег своими религиозными верованиями и решительно заявил: «Существование инфекции ясно подтверждено опытом, исследованиями, умственным восприятием, вскрытием трупов и подлинным знанием факта…»

В действительности создается впечатление, что для средневекового сознания самым пугающим свойством Черной смерти была та скорость, с которой она переходила от человека к человеку. «Контактная природа этой болезни, – писал хронист, – разумеется, самая жуткая из ее черт, потому что, когда тот, кто заразился ею, умирает, и все, кто наблюдал его болезнь, или приходил к нему, или имел с ним какое-то дело, или даже нес его до могилы, быстро следуют за ним туда же, и никто не знает способов защиты».

В числе тех, кого поразил страх заражения, был Боккаччо: «Более того, заразность этого мора сильнее от того, что общение ведет к передаче его от больного к здоровому точно так же, как огонь пожирает все сухие или покрытые жиром предметы, поднесенные близко к нему. Нет, этот дьявол пошел даже дальше, потому что не только от разговора или общения с больным болезнь переходит на здорового с опасностью последующей смерти, но все, что прикасалось к одеждам больного, или все, что соприкасалось с ним или использовалось им, похоже, тоже несло на себе болезнь».

Сам Боккаччо утверждал, что видел на улице пару свиней, копавшихся пятачками в лохмотьях мужчины, который только что умер. Свиньи обнюхали их, попробовали на зуб, а потом вдруг начали кружиться на месте и без лишних церемоний упали на землю замертво. Неизбежным результатом этого вполне обоснованного, пусть даже преувеличенного ужаса перед болезнью стало то, что жертвы чумы все чаще и чаще оказывались брошенными на произвол судьбы, и даже от тех, кому довелось пережить легкое соприкосновение с болезнью, начинали шарахаться их товарищи. Безопасность могла дать только полная изоляция. Если это было невозможно, то следовало, по меньшей мере, избегать контактов с зачумленными.

Достаточно быстро стало ясно, что для заражения не обязательно прикасаться к больному. Большинство людей верили, что болезнь передается с дыханием, хотя существовали и другие теории. По мнению врача из Монпелье, убить мог и взгляд. «Немедленная смерть наступает, когда воздушный дух из глаз больного человека попадает в глаза здорового, стоящего рядом и смотрящего на больного, особенно когда последний пребывает в агонии, потому что тогда ядовитая природа этого духа переходит от одного к другому, убивая этого другого». Но какой бы стремительной и ужасной ни была эта инфекция, совершенно очевидно, что ее пугающие проявления менялись с изменением места и времени. В одном случае чума уничтожала всю общину целиком, в другом – жертвами становились один-два человека, а остальные не были затронуты и оставались жить; здесь вся семья умирала в течение двадцати четырех часов, а там отец умирал в один день, ребенок – спустя три недели, другой ребенок – через месяц, и больше жертв не было. Обычно это воспринималось достаточно равнодушно, как очередной необъяснимый феномен, из которых состояла Черная смерть. Лишь немногие доктора отмечали, что инфекция выглядела более заразной там, где наблюдалось кровохарканье. Только Ги де Шолиак додумался о существовании двух форм болезни, что было очевидно, и что одна форма более заразна, чем другая.

Обладая огромным превосходством поколения, которое изобрело более эффективные способы массового уничтожения, чем те, которые природа применяла к нашим предкам, легко и заманчиво посмеяться над их неспособностью понять обрушившееся на них бедствие. Но, может, лучше удивиться мужеству и мудрости людей, подобных Ги де Шолиаку, которые, видя, что страшная необъяснимая болезнь обрекла их цивилизацию на гибель, тем не менее могли с научной объективностью наблюдать за ее развитием, строить рациональные заключения о ее характере и вероятных последствиях и делать все возможное, чтобы обуздать ее. Кроме того, нелишне вспомнить, что только в XIX веке мы узнали достаточно, чтобы определять источники и ход развития подобных эпидемий, и что даже сейчас необходимы быстрые и дорогостоящие меры, чтобы останавливать их до того, как они успеют причинить огромный вред. Искушенный и обладающий огромными знаниями доктор Крейтон[17] пришел к окончательному выводу, что источником Черной смерти являлись груды трупов, оставленных без погребения в ходе катастроф, которые одна за другой случались в Китае. Он назвал отравление трупным ядом причиной высокой смертности среди священников и монахов. Священники имели тенденцию жить вблизи деревенского кладбища, а между тем «в монастырских стенах были захоронены не только поколения монахов, но часто тела принцев, знати из окрестных мест и множества священников».

Теперь мы вежливо улыбаемся ошибкам доктора Крейтона, но было бы разумно спросить: не покажутся ли такими же смешными сегодняшние теории много позже? В целом, это маловероятно. Несомненно, будут сделаны новые открытия, прояснятся темные места, концепции дополнятся или уточнятся. Но техники научных исследований уже достаточно далеко продвинулись, чтобы достоверно определить основные элементы Черной смерти и авторитетно объяснить цикл ее протекания.

Уже многие годы общепринятым фактом является то, что Черная смерть в своей первоначальной форме была бубонной чумой. Бубонная чума эндемична для некоторых отдаленных территорий мира. Среди тех, которые можно назвать с разумной уверенностью, – Уганда, Западная Аравия, Курдистан, Северная Индия и пустыня Гоби. Время от времени она возникает там в виде небольших локальных эпидемий. Гораздо реже преодолевает границы этих районов и вырывается оттуда в виде одной из крупных пандемий. В отличие от гриппа бубонная чума в таких случаях двигается медленно, и проходит десять, а то и больше лет, прежде чем она пройдет по миру. Но когда она приходит, то приходит, чтобы остаться. За первым ударом с высокой смертностью следует длительный период, в течение которого она является эндемичной. В этот период эпизодически возникают эпидемии, которые постепенно затухают как по частоте, так и по силе. В конце концов, возможно, через несколько сот лет после первоначальной вспышки чума исчезнет.

Существуют письменные свидетельства о трех таких эпидемиях. Первая, начавшаяся в Аравии, достигла Египта в 542 году. Она поразила и, возможно даже, фатально ослабила Византийскую империю Юстиниана и через Европу пришла в Англию, где стала известна как Чума времен Кадваладера, и в Ирландию, которую опустошила в 664 году. Второй пандемией была Черная смерть. Одной из ее последующих вспышек явилась Великая лондонская чума 1665 года, после чего она, видимо, затухла в течение XVII века. Последней была пандемия, которая началась в 1892 году в провинции Юньнань и в 1896-м дошла до Бомбея. Считается, только в одной Индии она убила около 6 000 000 человек. В 1910 году она сделала краткую и, к счастью, безуспешную вылазку в Саффолк, поразив лишь горстку людей. Потом она дала о себе знать на Азорских островах и в некоторых частях Южной Америки. Но во многих частях света ей еще предстоит проявить себя.

Несмотря на то что на основании имеющихся уже свидетельств невозможно однозначно назвать источники средневековой пандемии, исследования русского археолога Хвольсона вблизи озера Иссык-Куль в районе Семиреченска в Центральной Азии показали, что в этих местах в 1338 и 1339 годах имел место необычайно высокий уровень смертности. Несторианские мемориальные камни приписывают эти смерти чуме. С учетом более позднего распространения этой болезни и того факта, что эта область расположена в сердце одной из зон, где бубонная чума является эндемичной, доктор Поллитцер[18] – вероятно, ведущий авторитет в этом вопросе – пришел к заключению, что почти наверняка это и есть колыбель Черной смерти. Оттуда она распространилась на восток в Китай, на юг в Индию и на запад, где примерно через восемь лет достигла Крыма.

В этой далекой твердыне с незапамятных времен сохранялись бациллы Pasteurella pestis[19], выживавшие в крови животных или в желудках блох. Но в приоритете оказались Xenopsylla cheopsis[20], обычно называемые X. cheopsis – насекомые, которые в качестве идеального для себя места обитания выбрали шерсть какого-нибудь грызуна. Можно только догадываться, какой грызун чаще всего встречался вблизи озера Иссык-Куль в 1338 году, но более поздние эпидемии указывают на тарбагана или маньчжурского сурка, симпатичного зверька, похожего на белку, на которого охотятся ради его шкурки, а также тушканчик и суслик, как и, безусловно, крыса, хотя последняя играла главную роль, только когда болезнь перемещалась с места на место.

Чтобы потревожить спокойное и по большей части безобидное существование Pasteurella pestis, должно было случиться нечто, заставившее грызунов покинуть свои дома.

Вместе с ними неизбежно пустились в путь и блохи, а внутри блох – груз смертельно опасных паразитов. Мы, скорее всего, никогда не узнаем, что именно стало причиной данной миграции грызунов. Сохранившиеся свидетельства позволяют предположить, что это были наводнения, но в других случаях стимулом являлась длительная засуха или просто чрезмерный рост популяции грызунов, из-за которого возникала нехватка доступного корма. При таких обстоятельствах имела место массовая миграция, и прежде всего в путь пускалась Rattus rattus – крепкая проворная черная крыса, по природе своей склонная к бродяжничеству.

Не отрицая важности крысы как переносчика чумы, профессор Джордж предположил, что ее роль, за исключением первых стадий эпидемии, не была существенной и что небольшое количество упоминаний о ней в рассказах современников о Черной смерти указывает, что заражение в основном определялось другими способами транспортировки. Он считал, что блоха Pulex irritans, нападающая прежде всего на человека, прекрасно могла переносить чуму от одного к другому без участия зараженной крысы. С медицинской точки зрения это сомнительно. Как дополнительный фактор исключать Pulex irritans нельзя, но ее способность выпивать достаточное количество бацилл чумы у одного человека, чтобы перенести смертельную дозу другому, считается весьма сомнительной. Офицер Макартур[21] писал, что в кровяных культурах, полученных из тел умерших от бубонной чумы, он обнаружил «так мало бацилл, что теоретически человек мог накормить 20 000 блох и даже в таком случае никого не заразить».

Определенно нет сомнений, что быстрому распространению бубонной чумы в огромной степени способствовало присутствие зараженных крыс. Вероятно, первоначально крысы были завезены на кораблях, возвращавших домой участников крестовых походов, и к середине XIV века они наводнили Европу. Их роль была малозаметной, и, поскольку у современников не было никакой определенной причины сообщать об их наличии, их отсутствие в хрониках не дает повода сомневаться в их существовании. Мертвые крысы, без сомнения, засоряли улицы и дома, но это едва ли казалось достойным внимания во времена, когда даже тела мертвых людей не считались чем-то особенным.

Но хотя крыса очень способствовала распространению бубонной чумы, профессор Джордж прав, возражая, что это не главное. Комиссия по изучению чумы, созданная в 1910 году, сообщала, что «перемещение зараженных крыс и блох с товарами, или, в случае блох, на теле человека необходимо учитывать». Но выражение «нет крыс на корабле – нет чумы», очевидно, не верно, и доктор Хёрст[22] это доказал. В идеальных условиях X. cheopsis может прожить без своего хозяина в течение месяца. Путешествуя с грузом зерна или в рулоне ткани, она могла с легкостью преодолевать сотни миль. Есть подтвержденный случай, когда блоха прожила в крысиной норе без еды шесть месяцев. Таким образом, отсутствие крыс вовсе не гарантия, что бубонная чума не сможет нанести нападение.

Известные на сегодняшний день симптомы бубонной чумы полностью совпадают с теми, которые описывали средневековые хронисты. «Распухшие и воспаленные лимфатические узлы», известные как бубоны, являются классическим признаком. Иногда они достигают размеров миндаля, иногда апельсина и обычно располагаются в паху, но могут также появляться под мышками, а иногда на шее. Столь же хорошо известными являются округлые пятна или синяки, вызванные подкожными кровоизлияниями, и поражение нервной системы: «В Провансе один человек забрался на крышу и стал бросать куски черепицы на улицу. Другой исполнил на крыше безумный гротескный танец…» Хотя современная медицина предполагает, что если в течение недели бубон лопается, жертва, скорее всего, выживет, немногие средневековые доктора могли предположить, что их пациент выдержит больше четырех-пяти дней страшной боли, сопровождавшей нарыв. Однако иные случаи, которые наблюдал Боккаччо или Симон де Ковино, можно было обнаружить в полдюжине очагов чумы.

Несмотря на то что бубонная чума была первой и самой заметной формой, которую приняла Черная смерть, вариант, известный как первичная легочная чума, оказался более смертоносным. Во время эпидемий XIX века, когда методы лечения на удивление мало превосходили те, которые применялись в Средние века, от 60 до 90 % тех, кто заразился бубонной чумой, могли ожидать, что умрут. Если случалась легочная чума, случаи выздоровления практически неизвестны. Чтобы убить бубонную чуму, как правило, нужно от четырех дней до недели. Во время маньчжурской эпидемии 1921 года срок жизни жертв легочной чумы составлял 1–8 дней. Бубонная чума является одной из наименее заразных форм заболевания во время эпидемии. Дыхание остается незатронутым, и пациент обычно умирает или выздоравливает раньше, чем в его крови успевает скопиться достаточно большое количество бацилл, чтобы она стала источником заразного материала для блохи. Легочная чума, пожалуй, самая заразная; она атакует легкие, так что начинается кровохарканье, и бациллы чумы распыляются в воздухе при каждом вздохе пациента.

Херст заметил, что, если бы не было известно, что они имеют общий источник и связаны между собой промежуточными формами, легочная чума и неосложненная бубонная чума могли бы показаться разными болезнями. Связь между этими двумя формами обнаруживалась в тех случаях, когда у жертв бубонной чумы развивалась еще и пневмония. Этот тандем, хотя и представлял чрезвычайную опасность для жертвы, обычно не был заразен. Тем не менее в определенных случаях он мог становиться таковым. Самый главный вопрос Черной смерти, как и любой другой эпидемии чумы, заключался в том, какие факторы этому способствуют, что провоцирует эпидемию легочного варианта болезни.

«Что отличало чуму XIV века от более поздних случаев, так это то, что во время своего достаточно медленного распространения по Европе она, по-видимому, плавно менялась со сменой времени года с легочной на бубонную». Едва ли можно винить средневекового доктора в том, что он считал этот процесс необъяснимым. Но даже если бы он его понял, то едва ли смог бы разобраться в нем до конца. Потому что по-прежнему оставались необъясненными те случаи, когда человек умирал в течение нескольких часов или, отправившись в постель в полном здравии, утром уже не просыпался.

По-видимому, не приходится сомневаться, что здесь работал третий вариант Черной смерти – септическая чума. Ее носителями, как и бубонной чумы, были насекомые. Разница в том, что основная тяжесть инфекции приходилась на кровь, которая в течение одного-двух часов уже кишела бациллами. Жертва умирала гораздо раньше, чем успевали сформироваться бубоны. Именно в распространении этой формы чумы могла активно участвовать человеческая блоха Pulex irritans. Кровь больного была так сильно насыщена бациллами, что блоха могла с легкостью заразиться сама и передать болезнь новой жертве без непременного участия крысы как свежего источника заразы. Септическая чума, должно быть, являлась самой редкой из трех вариантов болезни, составлявших Черную смерть, но она была определенно такой же смертельной, как ее легочная кузина, и предоставляла еще один способ, которым чума могла обосноваться на новой территории и стремительно распространяться среди ее обитателей.

Глава 2

Ситуация в Европе

В книге такого объема было бы чересчур амбициозным пытаться дать какой-либо серьезный анализ экономического и социального состояния Европы середины XIV века. Однако что-то сказать необходимо, поскольку обстоятельства, сложившиеся на континенте, и ментальное состояние его обитателей являются одним из наиболее важных факторов при рассмотрении воздействия на него Черной смерти. «Чума XIV века, – писал Мишон[23], – не отличалась от тех, которые ей предшествовали или следовали за ней. Она убила больше людей, не по своей природе, а из-за тех условий, в которых болели ее жертвы, и того рабского состояния, в котором она их застала». Ни один из тех, кто изучал сокрушительные удары, нанесенные Черной смертью богатым и бедным, молодым и старым, сильным и слабым, не мог принять то, что это была просто еще одна эпидемия, такая же, как и все прочие. Однако это не повод отвергать суждения Мишона как досужие разглагольствования.

На протяжении XI, XII и первой половины XIII века Европа переживала период сильного и почти непрерывного экономического роста. Позже некоторые историки задавались вопросом, действительно ли, по меньшей мере, в Англии «золотой век» высокого средневековья был таким впечатляюще благополучным, как это принято считать. Конечно, можно назвать секторы экономики, которые отставали от остальных, и определенные территории, преуспевавшие меньше других. Но в целом то, что профессор Набхольц описывает как «удивительное единообразие условий во всем регионе», подтверждает, что рост был всеобщим и ни одна из частей Европы не осталась в стороне.

В течение двух столетий, предшествовавших середине XIII века, лицо Европы значительно изменилось, и это изменение было к лучшему. Крестовые походы дали выход воинственным стремлениям ее обитателей, и это время было относительно спокойным. В условиях непривычной безопасности процветало крестьянство. Фруассар[24] с удовлетворением писал: «Le pays gras et plentureux de toutes choses… les maisons pleines de toutes richesses…»[25] Земля в долинах Рейна и Мозеля в конце XIII века стоила в 17 раз дороже, чем в начале X века, в то время как старая привычная арендная плата оставалась почти без изменения. Быстрыми темпами шла колонизация, иными словами – захват неиспользуемых земель на холмах, в низинных торфяниках и лесах. К 1300 году площади обрабатываемых земель в Центральной и Западной Европе достигли значений, с которыми они не могли даже сравниться в течение следующих 500 лет.

Главной движущей силой этой колонизации было, конечно, давление увеличившегося населения на существовавшие ресурсы. К середине XIII века Европа начала становиться ощутимо перенаселенной. Плотность населения в районе Пистойи, составлявшая 38 человек на квадратный километр, была высокой по стандартам любой сельской местности, но вовсе не считалась чем-то необычным для средневековой Тосканы. Население этой провинции, вероятно, доходило до 1–1,8 миллиона человек – значение, которого оно впоследствии снова достигло только в XIX веке. Быстрый рост населения начался с середины XI века. Производство продовольствия тоже росло, но этот рост даже не приближался к росту населения. Средневековые технологии в сельском хозяйстве, видимо, были недостаточно развитыми, потому и разрыв между спросом и предложением увеличивался. Тосканский крестьянин, уровень жизни которого никогда не превышал необходимый для выживания, теперь обнаружил, что близок к тому, чтобы опуститься еще ниже.

Тоскана была далеко не единственной. Во Франции «многие районы снабжали такое же большое или близкое к нему количество жителей, как в начале XX века». В регионе Уазан, к юго-востоку от Гренобля, в 1339 году проживало около 13 000 человек, а к 1911-му общая численность населения выросла всего до 13 805. В окрестностях Нёфбура население, составлявшее около 3000 человек в 1310 году, в конце 1954-го достигло 3347. В окрестностях Эллоу в Фенденде плотность населения в 1260 году была такой же, как в 1951-м. В некоторых местах, в частности в Артуа, во Фландрии, в Шампани и в областях Западной Германии решение проблемы роста населения искали в развитии промышленности. В целом в Западной Европе больше не было диковинной редкостью разрастание деревень и их превращение в поселки и города с количеством жителей 10 000—20 000 человек. Но поток, перетекавший в города, был лишь малой частью растущего населения сельской местности.

До тех пор, пока для растущего населения имелась неиспользуемая земля, которую можно было с легкостью взять и ввести в оборот, чтобы произвести больше продовольствия, неразрешимых проблем не существовало. На определенных территориях – Нижний Прованс, Каталония, Швеция и Шотландия – такая ситуация сохранялась даже в XIV веке. В Европе, если рассматривать ее целиком, даже в 1350 году имелось довольно большое количество недостаточно развитых малонаселенных территорий. Но в местах с большим количеством населения, откуда крестьяне не могли или не хотели уходить, конец XIII века стал периодом острого кризиса. Оставшиеся леса ревностно охранялись, горы не сулили потенциальному фермеру надежд на богатый урожай. Производительность падала по мере того, как эрозия почвы, нехватка удобрений, невозможность оставить землю под паром или производить ротацию культур на основе научных знаний лишали усталую землю плодородия.

Население стремительно росло, нужно было кормить все больше и больше ртов, и разрыв между доступным количеством продовольствия и спросом на него становился все шире.

Афоризм Тэна[26] о старом режиме «Народ похож на людей, идущих через пруд, где вода доходит им до ртов; если грунт на дне немного осядет или повысится уровень воды, они потеряют опору и утонут» можно применить и к средневековым крестьянам. При этом осадка грунта в Европе XIV века была скорее правилом, чем исключением. Самую главную роль в бедствиях, обрушившихся на Европу в течение 70–80 лет, предшествовавших эпидемии Черной смерти, сыграл климат. Сильное похолодание привело к резкому наступлению ледников, как полярных, так и альпийских. Из-за проливных дождей поднялся уровень Каспийского моря. Пострадало и практически прекратилось производство зерновых в Исландии и вина в Англии; в Дании и Провансе сократились площади выращивания пшеницы.

Но самыми тяжелыми последствиями стала целая серия катастрофических неурожаев. В Англии голодными были 1272, 1277, 1283, 1292 и 1311 годы. Между 1315 и 1319 годами бедствия нарастали. Почти каждая страна Европы полностью лишилась одного урожая, а часто двух или трех. Нехватка солнца препятствовала производству соли из-за испарения и, таким образом, еще больше усложняла хранение мяса. Даже если еды было достаточно, чтобы сделать запасы, возможности для этого отсутствовали. В Англии цена на пшеницу выросла больше чем вдвое. Каннибализм стал обычным делом. Как писал один хронист, бедняки ели собак, кошек, голубиный помет и даже собственных детей. В Ипре от голода умерло 10 % населения. Но это был не конец. 1332 год стал очередным катастрофическим годом для зерновых, а положение периода с 1345 по 1348 год, похоже, было несчастливым в любом веке.

Таким образом, до прихода Черной смерти большая часть Европы переживала упадок или, по меньшей мере, остановку развития. Колонизация прекратилась даже там, где имелись пустующие поля, доступные для освоения. «Drang nach Osten» выдохся на границах Латвии и Литвы. В торговле тканями во Фландрии и Брабанте наступил застой. Крупные ярмарки в Шампани, как показатель экономического здоровья большого процветающего региона, переживали заметный упадок. Цены на сельскохозяйственную продукцию падали, земледелие перестало быть легкой дорогой к благополучию, которой оно было двести лет перед этим. Иными словами, Европа переросла свои силы и теперь страдала от физического и ментального нездоровья, которое неизбежно следует за резким рывком прогресса.

Насколько этот упадок отразился на падении численности населения, можно только гадать. Голод такого масштаба, который пережила Европа, должен был как минимум остановить лихорадочный рост предыдущих двух веков. Возвращение из окраинных земель, начавшееся уже к 1320–1330 годам в верхнем Провансе, центральном массиве Франции, в Германии к западу от Вислы и в некоторых областях Англии, позволяет предположить, что в этих областях упадок должен был начаться задолго до прихода Черной смерти. И хотя есть очень мало или совсем никаких свидетельств о серьезной депопуляции, нет причин сомневаться, что голодных месяцев почти во всех густонаселенных местах Европы было достаточно много, чтобы исчерпать возможности снабжения продовольствием. Эта нехватка усугублялась смятением, вызванным войнами и гражданскими беспорядками, поразившими крупные области Франции, Испании и Италии. Непосредственное количество жертв среди населения могло быть не очень большим, но разорение полей, разрушение домов и нарушение течения сельской жизни серьезно снижало производство в то время, когда увеличение поставок продовольствия было необходимо, как никогда. Таким образом, в середине XIV века хроническая перенаселенность сделала невыносимым существование многих, если не большинства, европейцев. Весьма заманчиво сделать еще шаг вперед и увидеть в Черной смерти ответ природы на проблему перенаселенности, мальтузианское решение чрезмерной плодовитости предшествующих веков. Рассматривая книгу Жоржа Дюби[27], профессор Постан[28] отметил, что в этой книге его «особенно порадовали пассажи, где депрессия XIV века представлена как следствие, возможно, даже возмездие за непомерную экспансию предшествующей эпохи». С его точки зрения, Черная смерть – это возмездие, поджидавшее население, которое слишком долго и слишком быстро плодилось, не обеспечив себя ресурсами, необходимыми для подобного расточительства. Слихер Ван Бат[29] приписывал высокий процент смертей от Черной смерти во многом длительному недоеданию, которое стало следствием слишком быстрого роста населения. Если бы не было чумы, утверждал он, население, согласно законам природы, должно было бы уменьшиться какими-то другими способами.

Но, рассуждая таким образом, не следует заходить слишком далеко. Потому что общепризнанным в любом случае является тот факт, что средневековое сельское хозяйство было не способно обеспечить существовавшее на тот период население. Впрочем, некоторые авторитеты утверждают, что оно могло без особого труда накормить гораздо больше людей. Но если у природы не было необходимости уменьшать численность населения, то мальтузианские аргументы отпадают. И даже если согласиться с тем, что к середине XIV века население Европы превысило свою обеспеченность продовольствием, по-прежнему трудно объяснить, почему оно продолжило уменьшаться еще пятьдесят лет или даже больше. Контроль сработал, голодные месяцы остались позади, и даже самые фанатичные мальтузианцы едва ли могли бы настаивать, что процесс должен продолжаться.

Элизабет Карпентер с присущим ей блеском подытожила эти противоречия: «Была ли Черная смерть злом, ставшим необходимостью в ходе неизбежной эволюции, или это была трагическая случайность, вмешавшаяся в нормальный ход событий?» Но правильная постановка вопроса вовсе не гарантирует получение ответа. На самом деле в истории Средних веков иногда кажется, что чем точнее поставлен вопрос, тем вероятнее, что ответ не последует. Так и в данном случае определенно однозначного ответа нет и не будет. С уверенностью можно сказать лишь, что во многих частях Европы в XII и XIII веках население росло с необычной скоростью; что этот рост явился важным, хотя ни в коем случае не единственным фактором, который привел к массовому недоеданию; что недоедание стало дополнительной причиной высокой смертности во время эпидемии чумы и что в результате этой эпидемии население сократилось до более приемлемого количества. Это незатейливое заключение оставляет открытыми многие волнующие вопросы в отношении того, что было причиной, а что – следствием; что было слепым случаем, а что – неумолимым ходом природы. Для будущих поколений историков было бы спокойней знать, что эти проблемы существуют, а нас могло бы отрезвить, что, даже если бы мы смогли триумфально закрыть это досье, дав окончательный ответ, наши дети и внуки вскоре открыли бы его снова.

Каким бы ни был чей-либо тезис относительно неизбежности Черной смерти, невозможно отрицать, что в Европе чума столкнулась с населением, которое было чрезвычайно плохо подготовлено к тому, чтобы противостоять ей. Вовлеченный в войны, ослабленный плохим питанием, измученный борьбой за то, чтобы обеспечить себя за счет слишком малого количества неуклонно терявшей плодородие земли, средневековый крестьянин был готов сдаться еще до того удара, который на него обрушился. Но он представлял собой легкую добычу не только физически, но и был готов к катастрофе интеллектуально и эмоционально, готов был принять, если не сказать – приветствовать ее.

Несмотря на то что европейцы XIV века ясно сознавали, что почти ничего не понимают в болезни, которая их уничтожала, они как минимум были уверены, что знают главную причину своих страданий. Немногие тогдашние хронисты опускали тот факт, что чума была карой, ниспосланной Всевышним, возмездием за порочность тогдашнего поколения. Конрад де Мегенберг[30] в своей забавно еретической работе «Buch der Natur»[31] был практически единственным, кто отвергал теорию божественной кары на том основании, что ни одно действие, столь неразборчивое по своим последствиям, не могло быть задумано Господом.

Было бы странно, если бы его мнение нашло много сторонников. Даже в материалистические и до определенной степени умудренные 1960-е годы апокалипсический образ мира, обреченного на уничтожение из-за своей глупости и порочности, никуда не исчез. Возможно, в Средние века творения рук человеческих заменил молот чумы, но оба способа можно интерпретировать как проявление непостижимых Божьих деяний.

И конечно, это было куда очевидней для доверчивых суеверных жителей Европы XIV века, не способных найти никакого естественного объяснения этому внезапному ужасному истреблению, слепо верящих в пламя ада и прямое вмешательство Бога в земную жизнь, которое так хорошо показано в Ветхом завете, когда города и целые народы были уничтожены внезапными вспышками божественного гнева. Им казалось само собой разумеющимся, что теперь они стали жертвами этого гнева. Подобно жителям Содома и Гоморры, им предстояло умереть, расплачиваясь за свои грехи. «Расскажи, о Сицилия и многие другие острова в море, о Божьем суде! Признайся, о Генуя, что ты сделала, раз мы, живущие в Генуе и Венеции, обречены принять кару Господню!»

Европейцев обуяла уверенность в собственной вине. Они не знали, в чем именно заключалась эта вина, но выбор вариантов был достаточно широк. Разврат, алчность, упадок церкви, непочтительность рыцарского сословия, жадность королей, пьянство крестьян. Каждый порок мог быть проклят согласно предубеждению проповедника и назван последней каплей, переполнившей чашу Господнего терпения.

Английский хронист Найтон[32] писал:

«В те дни было много разговоров и возмущения среди людей, когда почти в каждое место, где проводился турнир, приезжал отряд женщин – словно они хотели присоединиться к состязанию, – одетых в самые роскошные мужские костюмы. Обычно на них были туники, окрашенные в несколько цветов, один цвет или рисунок на правой стороне, другой на левой, с капюшоном и завязками, похожими на веревку вокруг шеи, и поясами, богато украшенными золотом и серебром. Известно, что они даже носили такие ножи, которые по-простому называют „кинжалами”, в футлярах, висевших наискосок через плечо. Они приезжали на место состязаний на отборных боевых лошадях или других прекрасных конях. Там они тратили или скорее транжирили свое достояние и утомляли свои тела дурачествами и бессмысленной буффонадой… Но Бог для такого случая, как и для всех других, прислал чудодейственное лекарство…»

Найтон был своего рода консерватор. Хотя многие другие могли проклинать тогдашнюю моду, лишь некоторые назвали бы Черную смерть «чудодейственным лекарством», поскольку верили, что Бог слишком умерен в своем возмездии, чтобы убивать большинство, желая наказать немногих за их экстравагантность. Но убеждение Найтона в аморальности той эпохи было широко распространенным. «Эта чума была из-за одного только греха», – просто и грустно заключил Ленгленд[33]. Никто из тех, кто верил, что чума – это наказание Господне, не считал, что оно не соответствует преступлению. Воля Господа должна быть исполнена, его месть должна найти исход, а человек должен покорно принять это. Сомневаться в Его справедливости было бы очередным и еще более страшным грехом, за которым последовало бы очередное наказание свыше.

Оглядываясь назад, жертвы Черной смерти видели множество предзнаменований, которые должны были предупредить их о намерениях Бога. Симон де Ковино отмечал густые туманы и тучи, падающие звезды и порывы горячего ветра с юга. Над папским дворцом в Авиньоне стоял столб огня, а в небе над Парижем видели огненные шары. В Венеции от сильного дрожания земли без прикосновения рук человека зазвонили колокола собора Святого Марка. Все, что казалось хоть немного необычным, в ретроспективе объявлялось глашатаем чумы: выбросившийся на берег кит, особенно хороший урожай зерна или лесных орехов. Из хлеба, только что вынутого из печи, капала кровь. Иллюстрация того, как могла создаваться легенда, появилась во время более поздней эпидемии, когда на одеждах людей стали находить загадочные пятна крови. Последующие проверки показали, что пятна были вызваны экскрементами бабочек.

Небеса не только обеспечивали знамения того, что должно было произойти, они были инструментом, с помощью которого воля Бога превращалась в грозную реальность. В XIV веке астрономия, несомненно, являлась самой передовой ветвью систематизированного научного знания. Для тех, кто изучал звезды, при абсолютной невозможности объяснить, что происходит вокруг, было совершенно естественно экстраполировать то, что они знали, и на основании движения планет создать некий свод правил, позволяющий интерпретировать это движение, чтобы предсказывать события на земле. «Средневековый космический прогноз, – писал Сингер[34], – невозможно понять без осознания того, что аналогия, доведенная до крайности и не подтвержденная опытами и наблюдениями, была важнейшим интеллектуальным оружием того времени».

В XIV веке престиж астрологии, этого таинственного соединения астрономических исследований и полумагического созерцания кристаллов, был близок к своей наивысшей точке. Арабские астрономы создали теорию, согласно которой движения планет и их расположение в пространстве относительно друг друга определяют будущее человечества.

Поскольку Черная смерть, очевидно, была явлением далеким от нормальности, чтобы объяснить ее, требовалось найти что-то ненормальное в поведении планет.

Время от времени предлагались различные теории, но классическим стало описание, изложенное медицинским факультетом Парижского университета в докладе, подготовленном в 1348 году по приказу короля Филиппа VI. 20 марта 1345 года в час дня произошло соединение Юпитера, Сатурна и Марса в доме Водолея. Соединение Сатурна и Юпитера, по уверениям астрологов, является причиной катастрофы и смерти, тогда как из-за соединения Марса и Юпитера чума распространилась в воздухе (Юпитер, будучи теплым и влажным, поднял ядовитые испарения с земли и воды, которые сухой и горячий Марс превратил в тлетворный огонь). Очевидно, соединение этих трех планет могло означать не что иное, как эпидемию всемирного масштаба.

Теория о том, что движение планет было той силой, которая привела в действие Черную смерть, никогда не оспаривалась открыто, если не считать Конрада Мегенбергского, утверждавшего, что ни одно соединение планет не длится больше двух лет, и, следовательно, поскольку эпидемия чумы продлилась дольше, для этого наверняка имелась другая причина. Кроме того, он указывал, что все движения небесных тел подчинены строгому порядку, в то время как чума явно действовала случайным образом. Однако у небольшого числа других пишущих можно заметить определенный скепсис или, выражаясь более точно, безразличие к отдаленным причинам, не поддающимся доказательству и находящимся за пределами способности человека повлиять на них. Джентиле да Фолиньо[35] упоминает планеты в общих чертах, а затем продолжает: «Нужно верить, что, чем бы ни были вызваны вышеуказанные случаи в целом, частной и непосредственной причиной является заразный материал, образующийся в сердце и легких». Работа врача, заключает он, не в том, чтобы беспокоиться о небесах, а в том, чтобы сконцентрироваться на симптомах больных и делать все возможное, чтобы вылечить их.

Такое замечательное здравомыслие было исключением. Перед лицом Черной смерти европейца, как правило, охватывало чувство неминуемой гибели. Если чума являлась делом рук Господа или следствием неотвратимого движения планет, как мог слабый человек противиться ей? Проповедник мог давать надежду, но только при условии, что сначала человек должен смыть свои грехи безмерным страданием. Доктор мог прописать лекарство, но без особого энтузиазма, как специалист по гражданской обороне, советующий тем, кому неотвратимо угрожает ядерное нападение, сесть на корточки и сцепить руки на шее. Черная смерть сошла на людей, которых теологическое и научное знание подготовило к тому, чтобы отреагировать на эпидемию апатией и покорностью фаталиста. Трудно было бы обеспечить чуме более перспективный материал для уничтожения.

Глава 3

Италия

Черная смерть пришла на Сицилию в начале октября 1347 года, за три месяца до того, как она достигла континента. Согласно францисканскому монаху Микелю ди Пьяцца, писавшему свою историю лет через десять после этого, болезнь привезли в Мессину двенадцать генуэзских галер. Откуда они пришли, неизвестно. Возможно, тоже из Крыма, хотя должны были покинуть его за несколько месяцев до тех галер, которые привезли Черную смерть из Каффы в Геную и Венецию. Неизвестно также, кто был переносчиком болезни: крысы и блохи или она уже распространилась среди членов команды. Описание хроникера – «болезнь, въевшаяся в самую их плоть» – предполагает последнее.

За несколько дней чума основательно захватила город. Горожане набросились на моряков, которые привезли им страшный груз, и выгнали их из порта, но сделали это слишком поздно, чтобы спастись самим. После ухода моряков чума расползлась по Средиземноморью, но от этого страдания жителей Мессины не стали легче. Каждый день умирали сотни жертв, и малейший контакт с больным казался гарантией быстрого заражения. Население охватила паника. Немногочисленные чиновники, которые могли бы предпринять хоть какие-то меры для снижения опасности, сами оказались в числе первых жертв. В поисках изоляции и безопасности жители Мессины бежали из своего обреченного города в поля и виноградники Южной Сицилии и только разносили чуму по сельской местности.

Когда первые жертвы добрались до соседнего города, Катаньи, с ними обошлись по-доброму и поместили в госпиталь. Но как только жители Катаньи осознали природу и масштаб катастрофы, то решили, что, принимая беженцев, обрекают себя на ту же участь. Был введен строгий контроль на въезде в город и принят указ, что любые жертвы чумы из тех, которые уже прибыли, а затем умерли, должны быть похоронены в ямах за пределами городских стен. «Жители Катаньи были такими безнравственными и трусливыми, – писал Микель ди Пьяцца, – что отказывались даже говорить с людьми из Мессины или иметь с ними какое-либо дело и при их приближении сразу убегали». То, что было безнравственным в глазах обреченных людей из Мессины, наверняка казалось элементарной предусмотрительностью подвергавшимся опасности горожанам Катаньи. Такое же поведение повторялось повсеместно в других местах Европы, но оно редко помогало тем, кто хотел спасти себя, отгородившись от соседей. Черная смерть уже пробила брешь в стенах Катаньи, и ничто не могло остановить ее вспышки среди горожан.

Тогда жители Мессины воззвали к архиепископу Катаньи, чтобы он позволил им взять мощи святой Агаты и отвезти их в Мессину. Патриарх не возражал, но горожане, не без основания полагая, что своя рубашка ближе к телу и что святой Агате следует остаться на своем посту в их собственном кафедральном соборе, стали протестовать. «Они выкрали ключи из реликвария и стали сурово выговаривать патриарху, что скорее умрут, чем допустят, чтобы мощи забрали в Мессину». Патриарх, который, по-видимому, был человеком исключительного мужества, согласился с решением толпы, но настоял, чтобы некоторую часть мощей опустили в воду, после чего он сам отвезет эту воду в Мессину.

В рассказе Микеля ди Пьяцца читаем:

«Вышеупомянутый патриарх ступил на землю Мессины, неся при себе эту святую воду… а в том городе появились демоны в облике собак, наносившие тяжелый вред телам горожан, так что людей охватил ужас и они не смели выходить из своих домов. И все же по общему соглашению и по желанию патриарха они решились совершить благочестивый обход города с пением литаний. Когда все население таким образом проходило по улицам, среди людей появился черный пес, державший в лапах обнаженный меч. Скрежеща зубами, он бросился на них, ломая все серебряные сосуды, и светильники, и подсвечники в алтарях, и разбрасывая туда-сюда… И люди из Мессины, испуганные этим чудовищным видением, все были охвачены страхом…»

Это описание представляет собой любопытную смесь трезвого свидетельства и сверхъестественной фантазии, характерную для многих подобных хроник. Насколько ему можно верить? Насколько ему верил сам Микель ди Пьяцца? Бешенство было эндемичным заболеванием на Сицилии, и, поскольку ни у кого не было времени или сил, чтобы заниматься бешеными собаками, неудивительно, что они в большом количестве могли бегать по улицам. В ситуации панического страха сицилийцев нельзя винить, что в повышенной активности бешеных животных они видели некое сверхъестественное влияние. Но правда ли хронист или какие-то другие надежные свидетели верили, что действительно видели черного пса с обнаженным мечом в лапах? Или это заявление не более чем символическое выражение веры хрониста в демоническую одержимость собаки? Скорее всего, сам Микель ди Пьяцца не знал ответа. Средневековый человек скользил по тонкому льду подтвержденных знаний, а под ним лежали неизведанные и пугающие глубины невежества и суеверий. Стоило льду треснуть, и вместе с ним терялись всякое понимание реальности и всякая способность к объективному логическому анализу.

Разочаровавшись в мощах святой Агаты, жители Мессины разулись и, организовав процессию, двинулись босиком к святому месту, находившемуся в шести милях от города, где было найдено изображение Пресвятой Девы, наделенное, по слухам, исключительной силой. Но их снова ждало разочарование, и в этом разочаровании Микель ди Пьяцца видел доказательство, что чума – это Божье возмездие его заблудшему народу.

«Эта вышеупомянутая Богоматерь, когда приблизилась к городу и увидела его, посчитала его таким отвратительным, так сильно запятнанным кровью и грехом, что повернулась к нему спиной, не только не желая войти внутрь, но гнушаясь даже самим видом его. По коей причине земля разверзлась, и лошадь, на которой везли изображение Богоматери, замерла, как вкопанная».

В конце концов животное уговорами и угрозами заставили войти в город, и Богоматерь поместили в церкви Санта Мария ла Нуова – самой большой церкви в городе. Но это никак не помогло несчастным мессинцам. «То, что привезли образ, ничего не дало; напротив, чума достигла такой силы, что один человек не мог даже помочь другому, и большая часть горожан ушла из города, и они рассеялись по другим местам».

После возвращения из Мессины доблестный патриарх пал жертвой болезни, с которой так мужественно сражался. Его похоронили в кафедральном соборе Катаньи. Своим поведением и своей смертью он стал примером для подражания, с которым, однако, могли сравняться лишь немногие из его коллег.

Чума быстро распространилась по Сицилии, с особой яростью опустошая города и деревни в западной части острова. Но в этих тесных границах она задержалась ненадолго. Как заметил профессор Ренуар[36], «Сицилия выполнила свою природную миссию центра средиземноморского мира». Оттуда Черная смерть, вероятно, распространилась через Тунис на Северную Африку и определенно на Корсику и Сардинию, на Балеарские острова, Альмерию, Валенсию и Барселону на Иберийском полуострове и на Южную Италию. Самое удивительное в том, насколько близко во время этой, как и всех других эпидемий, бубонной чумы она следовала основным торговым путям. В основном это, конечно, является знаком той роли, которую в распространении чумы играла крыса. Но независимо от того, кто был переносчиком Черной смерти – крыса, блоха или зараженный моряк, самым надежным и быстрым средством транспортировки являлся корабль. В то же время Черная смерть выделяется среди других эпидемий чумы особенно большим числом случаев легочной формы, и это означает, что удар, нанесенный ею внутри континента, был необычайно сильным. Но хотя она смогла добраться во внутренние районы, ее первой целью стали города на побережье. Она пришла из Крыма в Москву не по суше, а через Италию, Францию, Англию и ганзейские порты.

Тремя главными центрами распространения чумы в Южной Европе стали Сицилия, Генуя и Венеция. Похоже, в последние два порта она пришла более или менее одновременно где-то в январе 1348 года. А на несколько недель позже нападению подверглась Пиза, которая стала главной точкой ее проникновения в Центральную и Северную Италию. Оттуда она быстро двинулась вглубь, в Рим и Тоскану. Так она начала свой поход, который закончила не раньше, чем вся Европа была окутана смертью.

Для Италии годы, предшествовавшие эпидемии, были временем катастроф менее драматичных и нанесших куда меньший урон, чем те, которые захлестнули несчастных китайцев. Наивысшей точки бедствия достигли незадолго до прихода чумы. Землетрясения вызвали серьезные разрушения в Неаполе, Риме, Пизе, Болонье, Падуе и Венеции. Вино в бочках сделалось мутным – заявление, которое, как с надеждой заметил немецкий историк XIX века Хекер, «можно рассматривать как доказательство, что изменения, вызвавшие разложение атмосферы, действительно имели место». Начавшиеся с июля 1345 года дожди, которые шли почти непрерывно в течение шести месяцев, сделали сев во многих местах невозможным. Следующей весной ситуация практически не улучшилась. Урожай кукурузы составил менее четверти от обычного, и почти вся домашняя птица пошла под нож из-за нехватки кормов. Даже самые богатые государства и города с трудом могли восполнить эти потери за счет импорта. «В 1346 и 1347 годах ощущалась острая нехватка основных продуктов питания… до такой степени, что многие люди ели траву и сорняки, будто это пшеница». Около Орвието наводнения разрушили мосты, а ущерб, причиненный коммуникациям по всей Италии, еще больше усложнил попытки накормить голодающих.

Цены неизбежно росли. За шесть месяцев, к маю 1347 года, цена пшеницы удвоилась, и для бедных даже отруби стали слишком дороги. В апреле 1347 года 94 000 жителям Флоренции выдавалась ежедневная порция хлеба; власти приостановили взимание мелких долгов и распахнули ворота тюрем для всех, кроме самых опасных преступников. Считается, во Флоренции 4000 человек умерли либо от недоедания, либо от болезней, которые, если бы не плохое питание, определенно не были бы смертельными. И это притом, что из всех городов Италии Флоренция, с ее богатством, сильной и передовой системой управления и сравнительно высоким уровнем образования и гигиены, была лучше всего подготовлена справляться с проблемами голода и болезней.

Финансовые трудности во Флоренции и Сиене, которые усугубила – но не создала – проблема в сельском хозяйстве, ухудшили ситуацию еще больше. В 1343 году крупный финансовый дом Перуцци был объявлен банкротом, в 1345-м за ним последовали Аццайоли и Барди. К 1346 году только одни флорентийские банкирские дома потеряли 1,7 миллиона флоринов и практически каждый банк и купеческая компания испытывали трудности. Это была беспрецедентная экономическая катастрофа. Даже если бы зерно имелось в достатке, города Тосканы едва ли смогли бы найти деньги, чтобы купить его.

Последним и, возможно, самым опасным элементом этой мрачной картины был политический разброд, почти непременный спутник Италии XIV века. Как сказал профессор Каггесе[37], там не было «событий всемирной важности», только многочисленные «локальные драмы». Эти драмы превратили Италию в кровоточащий клубок яростных и, как казалось, бесконечных распрей. Гвельфы боролись с гибеллинами, Орсини – с Колонна, Генуя – с Венецией, Висконти со всеми, а немецкие мародеры охотились за тем, что осталось. Рим был деморализован после исчезновения папы, плененного в Авиньоне, и потрясен восстанием Риенцо. Флоренция только что пережила восстание Брандини.

Неаполь пребывал в смятении из-за похода Людовика Венгерского, явившегося мстить королеве Иоанне за смерть своего брата.

Для знати и вояк это было, по меньшей мере, развлечением с ореолом романтики и шансом захватить добычу. Для простых людей в этом не было ничего, кроме отчаянного страха и катастрофической неуверенности, что может принести будущее. То, что было спорным для Европы в целом, для Италии стало истинной правдой. Физически люди были не в состоянии противиться внезапной свирепой эпидемии, а психологически приготовились безропотно и смиренно ждать катастрофы. У них не осталось воли, чтобы бороться. Кто-то мог даже подумать, что они рады, что всем их проблемам пришел конец. Однако говорить о коллективной жажде смерти означало бы перейти в мир метафизики. Хотя если где-то и были люди, имевшие право отчаяться, то это были итальянские крестьяне середины XIV века.

«О, счастливые потомки, – писал Петрарка о Черной смерти во Флоренции, – которым не придется пережить такое ужасное бедствие и которые будут смотреть на наше свидетельство как на предание». С Флоренцией Черная смерть ассоциируется больше, чем с любым другим городом. Эта связь настолько сильна, что в рассказах современников и даже в более поздних историях ее иногда называли «Флорентийская чума». Отчасти это происходило потому, что в тот период Флоренция была одним из крупнейших городов Европы и определенно первым из них, в полную силу ощутившим на себе эпидемию, отчасти потому, что там чума бушевала с исключительной силой, гораздо сильнее, чем в Риме, Париже или Милане, и, как минимум, с такой же силой, как в Лондоне или Вене. Но больше всего Флоренция заслужила свою известность тем, в какой форме были описаны ее страдания. В своем введении к «Декамерону» Боккаччо написал то, что, несомненно и заслуженно, стало самым известным рассказом о Черной смерти и, вероятно, самым знаменитым рассказом очевидца о чуме, независимо от эпохи. В этой книге уже появлялись несколько предложений из этого рассказа, но никакой рассказ о Черной смерти не был полным, если не процитировать его более объемно.

Боккаччо писал, что во Флоренции «не помогали против нее ни мудрость, ни предусмотрительность человека, в силу которых город был очищен от нечистот людьми, нарочно для того назначенными, запрещено ввозить больных, издано множество наставлений о сохранении здоровья. Не помогали и умиленные моления, не однажды повторявшиеся, устроенные благочестивыми людьми, в процессиях или другим способом. Приблизительно к началу весны означенного года болезнь начала проявлять свое плачевное действие страшным и чудным образом. <…> Казалось, против этих болезней не помогали и не приносили пользы ни совет врача, ни сила какого бы то ни было лекарства: таково ли было свойство болезни, или невежество врачующих (которых, за вычетом ученых медиков, явилось множество, мужчин и женщин, не имевших никакого понятия о медицине) не открыло ее причин, а потому не находило подобающих средств… почти все умирали… большинство без лихорадочных или других явлений…

Такие происшествия и многие другие, подобные им и более ужасные, порождали разные страхи и фантазии в тех, которые, оставшись в живых, почти все стремились к одной, жестокой цели: избегать больных и удаляться от общения с ними и их вещами; так поступая, воображали сохранить себе здоровье. Некоторые полагали, что умеренная жизнь и воздержание от всех излишеств сильно помогают борьбе со злом; собравшись кружками, они жили, отделившись от других, укрываясь и запираясь в домах, где не было больных и им самим было удобнее; употребляя с большой умеренностью изысканнейшую пищу и лучшие вина, избегая всякого излишества, не дозволяя кому бы то ни было говорить с собой и не желая знать вестей извне – о смерти или больных, – они проводили время среди музыки и удовольствий, какие только могли себе доставить. Другие, увлеченные противоположным мнением, утверждали, что много пить и наслаждаться, бродить с песнями и шутками, удовлетворять, по возможности, всякому желанию, смеяться и издеваться над всем, что приключается, – вот вернейшее лекарство против недуга. И как говорили, так, по мере сил, приводили и в исполнение, днем и ночью странствуя из одной таверны в другую, выпивая без удержу и меры, чаще всего устраивая это в чужих домах, лишь бы прослышали, что там есть нечто им по вкусу и в удовольствие. Делать это было им легко, ибо все предоставили и себя, и свое имущество на произвол, точно им больше не жить; оттого большая часть домов стала общим достоянием, и посторонний человек, если вступал в них, пользовался ими так же, как пользовался бы хозяин. И эти люди, при их скотских стремлениях, всегда, по возможности, избегали больных. При таком удрученном и бедственном состоянии нашего города почтенный авторитет как божеских, так и человеческих законов почти упал и исчез, потому что их служители и исполнители, как и другие, либо умерли, либо хворали, либо у них осталось так мало служилого люда, что они не могли отправлять никакой обязанности; почему всякому позволено было делать все, что заблагорассудится.

Многие иные держались среднего пути между двумя, указанными выше: не ограничивая себя в пище, как первые, не выходя из границ в питье и других излишествах, как вторые, они пользовались всем этим в меру и согласно потребностям, не запирались, а гуляли, держа в руках кто цветы, кто пахучие травы, кто какое другое душистое вещество, которое часто обоняли, полагая полезным освежать мозг такими ароматами, – ибо воздух казался зараженным и зловонным от запаха трупов, больных и лекарств. Иные были более сурового, хотя, быть может, более верного мнения, говоря, что против зараз нет лучшего средства, как бегство перед ними. Руководясь этим убеждением, не заботясь ни о чем, кроме себя, множество мужчин и женщин покинули родной город, свои дома и жилья, родственников и имущества и направились за город, в чужие или свои поместья, как будто гнев Божий, каравший неправедных людей этой чумой, не взыщет их, где бы они ни были, а намеренно обрушится на оставшихся в стенах города, точно они полагали, что никому не остаться там в живых и настал его последний час. Не станем говорить о том, что один горожанин избегал другого, что сосед почти не заботился о соседе, родственники посещали друг друга редко, или никогда, или виделись издали: бедствие воспитало в сердцах мужчин и женщин такой ужас, что брат покидал брата, дядя племянника, сестра брата и нередко жена мужа; более того и невероятнее: отцы и матери избегали навещать своих детей и ходить за ними, как будто то были не их дети. По этой причине мужчинам и женщинам, которые заболевали, а их количества не исчислить, не оставалось другой помощи, кроме милосердия друзей (таковых было немного), или корыстолюбия слуг, привлеченных большим, не по мере жалованьем; да и тех становилось не много, и были то мужчины и женщины грубого нрава, не привычные к такого рода уходу, ничего другого не умевшие делать, как подавать больным, что требовалось, да присмотреть, когда они кончались; отбывая такую службу, они часто вместе с заработком теряли и жизнь. Из того, что больные бывали покинуты соседями, родными и друзьями, а слуг было мало, развилась привычка, дотоле неслыханная, что дамы красивые, родовитые, заболевая, не стеснялись услугами мужчины, каков бы он ни был, молодой или нет, без стыда обнажая перед ним всякую часть тела, как бы то сделали при женщине, лишь бы того потребовала болезнь, – что, быть может, стало впоследствии причиной меньшего целомудрия в тех из них, которые исцелялись от недуга. <…> Было в обычае (как то видим и теперь), что родственницы и соседки собирались в дому покойника и здесь плакали вместе с теми, которые были ему особенно близки; с другой стороны, у дома покойника сходились его родственники, соседи и многие другие горожане и духовенство, смотря по состоянию усопшего, и сверстники несли его тело на своих плечах, в погребальном шествии со свечами и пением, в церковь, избранную им еще при жизни. Когда сила чумы стала расти, все это было заброшено совсем или по большей части, а на место прежних явились новые порядки. Не только умирали без сходбища многих жен, но много было и таких, которые кончались без свидетелей, и лишь очень немногим доставались в удел умильные сетования и горькие слезы родных; вместо того, наоборот, в ходу были смех и шутки и общее веселье: обычай, отлично усвоенный, в видах здоровья, женщинами, отложившими большею частью свойственное им чувство сострадания. Мало было таких, тело которых провожали бы до церкви более десяти или двенадцати соседей; и то не почтенные, уважаемые граждане, а род могильщиков из простонародья, называвших себя „беккинами“ и получавших плату за свои услуги: они являлись при гробе и несли его торопливо и не в ту церковь, которую усопший выбрал до смерти, а чаще в ближайшую, несли при немногих свечах или и вовсе без них, за четырьмя или шестью клириками, которые, не беспокоя себя слишком долгой или торжественной службой, с помощью указанных беккинов клали тело в первую попавшуюся незанятую могилу. <…> Многие кончались днем или ночью на улице; иные, хотя и умирали в домах, давали о том знать соседям не иначе как запахом своих разлагавшихся тел.

И теми и другими умиравшими повсюду все было полно.

Соседи, движимые столько же боязнью заражения от трупов, сколько и состраданием к умершим, поступали большею частью на один лад: сами либо с помощью носильщиков, когда их можно было достать, вытаскивали из домов тела умерших и клали у дверей, где всякий, кто прошелся бы, особливо утром, увидел бы их без числа; затем распоряжались доставлением носилок, но были и такие, которые за недостатком в них клали тела на доски. Часто на одних и тех же носилках их было два или три, но случалось не однажды, а таких случаев можно бы насчитать множество, что на одних носилках лежали жена и муж, два или три брата либо отец и сын и т. д. Бывало также не раз, что за двумя священниками, шествовавшими с крестом перед покойником, увяжутся двое или трое носилок с их носильщиками следом за первыми, так что священникам, думавшим хоронить одного, приходилось хоронить шесть или восемь покойников, а иногда и более. При этом им не оказывали почета ни слезами, ни свечой, ни сопутствием, наоборот, дело дошло до того, что об умерших людях думали столько же, сколько теперь об околевшей козе. <…> Так как для большого количества тел, которые, как сказано, каждый день и почти каждый час свозились к каждой церкви, не хватало освященной для погребения земли, особливо если бы по старому обычаю всякому захотели отводить особое место, то на кладбищах при церквах, где все было переполнено, вырывали громадные ямы, куда сотнями клали приносимые трупы, нагромождая их рядами, как товар на корабле, и слегка засыпая землей, пока не доходили до краев могилы.

Не передавая далее во всех подробностях бедствия, приключившиеся в городе, скажу, что, если для него година была тяжелая, она ни в чем не пощадила и пригородной области. Если оставить в стороне замки (тот же город в уменьшенном виде), то в разбросанных поместьях и на полях жалкие и бедные крестьяне и их семьи умирали без помощи медика и ухода прислуги по дорогам, на пашне и в домах, днем и ночью безразлично, не как люди, а как животные. Вследствие этого и у них, как у горожан, нравы разнуздались, и они перестали заботиться о своем достоянии и делах; наоборот, будто каждый наступивший день они чаяли смерти, они старались не уготовлять себе будущие плоды от скота и земель и своих собственных трудов, а уничтожать всяким способом то, что уже было добыто. Оттого ослы, овцы и козы, свиньи и куры, даже преданнейшие человеку собаки, изгнанные из жилья, плутали без запрета по полям, на которых хлеб был заброшен, не только что не убран, но и не сжат. <…>

Но оставляя пригородную область и снова обращаясь к городу, можно ли сказать что-либо больше того, что по суровости неба, а быть может, и по людскому жестокосердию между мартом и июлем – частью от силы чумного недуга, частью потому, что вследствие страха, обуявшего здоровых, уход за больными был дурной и их нужды не удовлетворялись, – в стенах города Флоренции умерло, как полагают, около ста тысяч человек, тогда как до этой смертности, вероятно, и не предполагали, что в городе было столько жителей. Сколько больших дворцов, прекрасных домов и роскошных помещений, когда-то полных челяди, господ и дам, опустели до последнего служителя включительно! Сколько именитых родов, богатых наследий и славных состояний осталось без законного наследника! Сколько крепких мужчин, красивых женщин, прекрасных юношей, которых, не то что кто-либо другой, но Гален, Гиппократ и Эскулап признали бы вполне здоровыми, утром обедали с родными, товарищами и друзьями, а на следующий вечер ужинали со своими предками на том свете!»[38]

Боккаччо использовал это описание как преамбулу к своему «Декамерону», как суровый фон, на котором ему предстояло создать чудо света и живой фантазии. Будет весьма разумно подумать, не представил ли он картину Черной смерти в более мрачных тонах, чем на самом деле, с целью сделать этот контраст более драматичным. Он, безусловно, не беспокоился, чтобы показать более светлую сторону происходящего: бескорыстную самоотверженность некоторых монахинь и докторов, старания городских властей поддерживать определенный порядок и управляемость. Верно и то, что немногие города пострадали так, как Флоренция. Но в описании Боккаччо настолько много подробностей, которые можно найти у современных ему хронистов Франции и Германии, что в целом невозможно сомневаться в его правдивости.

Стремительное бегство из городов, брошенные владения, покинутые по всему свету дома, которые даже не потрудились запереть, безжалостное отношение к больным, оставленным встречать свой смертный час в одиночестве, отвратительные торопливые похороны в огромных общих ямах, урожай, пропадающий на полях, и скот, бродящий без присмотра по сельской местности, – подобные детали характерны для всех хронистов. В некоторых вопросах даже кажется, что Боккаччо недооценивает ужас происходящего. Так другие свидетельства уделяют больше внимания зловещей роли becchini[39] – озверевших монстров, чья жизнь висела на волоске; они врывались в дома живых и вытаскивали их на улицу, угрожая отправить на тот свет, если мужчины не выкупят свою безопасность кругленькой суммой, а женщины – своим целомудрием.

Следовательно, рассказ Боккаччо с его красочными подробностями следует считать точным и правдивым. Однако нельзя сказать того же о приведенной им статистике. По его оценке, в городе умерло около 100 000 человек, и это явное преувеличение. К 1345 году население Флоренции уже перевалило за свой пик, которого достигло пятьдесят лет тому назад, и начало снижаться. Количество хлебных карточек, выпущенных в апреле 1347 года, позволяет предположить, что население составляло более 90 000 человек, а по самым авторитетным современным оценкам, его численность находилась в диапазоне 85 000—95 000 с некоторым уклоном в большую сторону. Даже с учетом, что Флоренция была уникальна, совершенно невозможно, чтобы за шесть месяцев эпидемии умерло больше двух третей ее населения, и маловероятно, чтобы эта цифра была существенно больше половины. В городах со значительно меньшим числом жителей, но во многом сравнимых с Флоренцией, таких как Сан-Джиминьяно, Сиена и Орвието, анализ имеющихся данных дает процент умерших, равный 58 % в первом и 50 % (или чуть более) в двух других. Мы не сильно ошибемся, если предположим, что от Черной смерти умерло от 45 000 до 60 000 флорентинцев.

Оценка Боккаччо, хотя и преувеличена, не является совсем уж фантастической. Стоит также заметить, что он с некоторым удивлением констатирует, что, оказывается, население в городе гораздо больше, чем считалось обычно. В этом он более осторожен, чем многие из его современников, которые манипулировали статистическими данными или выдумывали их с почти непостижимой легкостью. Доктор Коултон указывал на «хроническую и намеренную нечеткость» средневекового сознания, когда он столкнулся с цифрами и цитатами, приведенными в качестве примеров деятельности английского парламента, который в 1371 году установил уровень налогов на том основании, что в королевстве около 40 000 приходов, когда на самом деле даже самое беглое изучение имевшихся в наличии записей показало бы, что их меньше 9000.

Отчасти это могло происходить из-за того, что римские цифры плохо приспособлены для выполнения сложных операций умножения и деления, но помимо этого, похоже, имело место искреннее равнодушие к самой возможности точных оценок. Большая цифра была выразительным дополнением к аргументу, но не частью исходных данных, на основании которых делалось заключение. Оно могло быть выражено так, словно было точно просчитано, но делалось это всего лишь для усиления драматического эффекта. Когда советники убедили папу, что Черная смерть унесла по всему миру 42 836 486 жизней и что потери Германии оцениваются в 1 244 434, это означало лишь то, что умерло огромное количество людей.

Оценки хронистов не всегда настолько несостоятельны. Когда хронист из Эсте пишет, что в Неаполе и вокруг него чума за два месяца убила 63 000 человек, эта цифра велика, но не невозможна. В то же время маловероятно, что хронист из Болоньи прав, говоря, что умерли трое из каждых пяти. Однако есть современные историки, которые поддерживают точку зрения, что в некоторых городах Италии смертность составляла около 60 %. Но правы они или нет, никто из этих авторов не был убежден в буквальной точности этих цифр и даже не особенно беспокоился о ней. Эти оценки были способом в живой и легко запоминающейся форме продемонстрировать свой огромный опыт и знание. Материала для сколь-нибудь точного учета численности населения не существовало, и современный ученый, используя экстраполяцию на основании немногочисленных подтвержденных фактов, скорее придет к разумному выводу, чем средневековый хронист, зависевший от зоркости собственных глаз и живости воображения и в любом случае убежденный, что это дело тривиальное.

Несмотря на то что флорентинцы подверглись почти невыносимым испытаниям, похоже, механизм управления никогда не ломался. То же самое справедливо и для других итальянских городов. Венеция пострадала одной из первых, и неудивительно, поскольку ее положение главных входных ворот Европы, куда доставлялись товары с Востока, было куплено ценой 70 крупных эпидемий за 700 лет.

Говорили, в Венеции в худшие дни от Черной смерти умирало ежедневно по 600 человек. Такая смертность едва ли могла продолжаться долгое время, но в любом случае это возможно. 20 марта 1348 года назначили комиссию из трех знатных венецианцев для выработки мер по ограничению распространения чумы. Через несколько дней комиссия сообщила свои рекомендации. В отдалении были выбраны места для захоронения трупов: одно на острове Сан-Эразмо, где теперь находится Лидо, другое – на острове Сан-Марко Боккакалме, который с тех пор, похоже, исчез в лагуне. Для перевозки трупов к новым местам захоронения были выделены специальные баржи. Согласно принятому решению, всех мертвых полагалось хоронить, по меньшей мере, на глубине 5 футов под землей. В самом городе нищим запретили выбрасывать трупы на улицу, что они делали по своему мрачному обычаю. Кроме того, власти принимали различные меры для облегчения жизни горожан, включая освобождение из тюрьмы всех должников. Хирургам в порядке исключения разрешили заниматься медицинской практикой. Был введен строгий контроль на въезде в город, и любому кораблю, который пытался избежать проверки, угрожало быть сожженным. Во время этой или следующей эпидемии на Назаретуме[40] была создана карантинная станция, куда помещали путешественников, вернувшихся с Востока, на 40 дней – срок, который явно был выбран по аналогии с сорокадневным постом Христа в пустыне.

Но все эти предосторожности, даже несмотря на то, что Большой совет сделал все, что мог, для их реализации, слишком запоздали, чтобы спасти город. Как и во Флоренции, где умерших насчитывалось около 100 000. На основании фактов эта оценка даже несколько занижена. Особенно пострадали доктора, и за несколько недель почти все они умерли или сбежали из города. Некто Франческо ди Рома, семнадцати лет, работал в венецианской службе здравоохранения. Выйдя в отставку, он получил пенсию в размере 25 золотых дукатов в год за то, что оставался в Венеции во время эпидемии Черной смерти, «когда почти все доктора оставили службу от страха и ужаса». Когда его спросили, почему он не сбежал с другими, он гордо ответил: «Я скорее умер бы здесь, чем стал жить где-то еще».

В других городах пытались ввести еще более жесткий контроль. В Милане, когда обнаружились первые случаи чумы, все жители трех домов, где это произошло, мертвые и живые, больные и здоровые, были замурованы внутри и оставлены там умирать. Трудно поверить, что такая радикальная мера действительно принесла какую-то пользу, но по той или иной причине вспышка болезни оказалась отложена на несколько недель, и из всех больших городов Италии Милан пострадал меньше всего. Способ захоронения в гробнице использовался как самими домовладельцами, так и властями. Ибн аль-Хатиб сообщал, что в Сале некто Ибн абу-Мадьян замуровал сам себя, своих домочадцев и большой запас еды и питья и отказывался покидать дом, пока чума не пройдет. Принятые им меры полностью оправдались – факт, тревожный для тех, кто верил, что атмосфера отравлена и что кирпич и цемент не являются препятствием для болезни.

Боккаччо в действительности не вполне справедливо оценил старания отцов города обуздать чуму во Флоренции. Был учрежден комитет восьми, куда вошли самые мудрые и уважаемые горожане. Комитет получил полномочия, близкие к диктаторским. Но когда они приступили к делу, даже самый наимудрейший комитет мало чего мог бы добиться. Их предписания касались в основном уборки разлагающихся остатков с рынков, а также мертвых и умирающих с улиц, что само по себе было достаточно важно, но едва ли могло спасти город. А когда настали самые тяжелые дни, у них уже не осталось людей, чтобы выполнять даже такие ограниченные предписания.

Пистойя, где гражданские постановления, принятые во время эпидемии Черной смерти, выполнялись, являет собой необычайно ясную картину как усилий, предпринимаемых властями, чтобы сберечь горожан, так и их ограниченности по причине их же невежества и слабости механизмов управления. 2 мая 1348 года, когда в окрестностях стали появляться первые случаи Черной смерти, совет выпустил 9-страничные предписания, направленные, чтобы защитить город от инфекции. Никто не должен был посещать Лукканское или Пизанское государства, где уже хозяйничала чума. Если же такая поездка имела место – даже если горожанин отправился в путь до появления предписания, – ему было запрещено возвращаться в Пистойю. В город запрещалось ввозить любые льняные и шерстяные изделия или (что неудивительно) трупы, каково бы ни было их происхождение. На продуктовых рынках установили строгий контроль. Присутствие на похоронах ограничили членами семьи, а место и глубина захоронения должны были соответствовать определенным правилам. Чтобы не беспокоить больных и не подрывать моральный дух здоровых, во время похорон отменялся колокольный звон, а также объявление о них при помощи глашатаев и труб. Вторым пакетом предписаний, принятым 23 мая, отменялся запрет на поездки, несомненно, потому, что теперь чума так прочно обосновалась повсюду, что эта предосторожность была бы тщетной. Однако контроль над рынками стал еще более жестким. 4 июня были внесены изменения в правила, касавшиеся похорон. От каждой части города были отобраны по 16 человек для рытья могил, и больше никто не мог быть допущен к этой работе. Из-за нехватки воска над мертвым больше не зажигали свечей. Наконец, 13 июня были изменены предписания по защите города. Чтобы сберечь кавалерию, которая традиционно набиралась из богатых слоев города, и поскольку «усталость ума и тела, как было доказано, вызывает чуму», постановили, чтобы каждый кавалерист предоставил человека на замену, который мог бы выполнять его обязанности.

Это условие интересно тем, что стало одним из очень немногих законодательных и любых других официально объявленных пунктов, дискриминировавших всех остальных в пользу богатых и знатных. Очевидно, богатые были лучше подготовлены, чтобы защитить себя от чумы, но соблазн со стороны церкви и государства еще больше склонить чашу весов в свою пользу обычно встречал сопротивление. Действительно, в целом гражданские власти и национальные правительства, видимо, приняли на себя ответственность в отношении более бедных слоев своего населения и делали все, что в их силах, чтобы защитить их от катастрофы.

С ответственным поведением властей Пистойи резко контрастирует очевидная апатия правящих кругов Орвието. В своем блестящем и глубоком исследовании Орвието во время эпидемии Черной смерти доктор Элизабет Карпентер проанализировала влияние болезни и реакцию ее жертв в условиях, которые mutatis mutandis[41] применимы к любому городу Италии среднего размера.

В середине XIV века Орвието был маленьким, но преуспевающим городком, где проживало около 12 000 жителей. Во время войны между гвельфами и гибеллинами он потерял даже больше, чем его соседи, и его виноградники и пшеничные поля постоянно разоряли пришлые мародеры и недовольные горожане. Незащищенность, от которой страдал весь регион, нанесла серьезный урон его роли как торгового центра и свела практически к нулю прибыль, которую он получал от транзитной торговли. Голод 1346 и 1347 годов нанес Орвието сильный удар, хотя тяготы его обитателей были небольшими по сравнению с другими, не так хорошо обеспеченными регионами. К осени 1347 года казалось, что худшее позади. Крестьяне собрали хороший урожай, политическая ситуация обещала достаточно стабильный мир. Однако она все еще оставалась ненадежной, а жизненные силы среднего жителя Орвието были заметно истощены.

Затем весной 1348 года пришла Черная смерть. Предыдущие несколько месяцев совет наверняка знал, что грядет катастрофа, но никаких официальных обсуждений не проводилось, и никакие превентивные меры не были согласованы. Когда совет собрался 12 марта 1348 года, чума уже достигла Флоренции, расположенной в 80 милях от Орвието. Но власти по-прежнему хранили молчание. Возможно, советники считали – и не без основания, – что они не в силах отвести катастрофу, и потому, чем меньше они будут говорить, тем лучше. Но было в этом что-то от молчания ребенка, видящего, что на него движется грозовая туча, которая испортит его игру, и ничего не говорящего в надежде, что, если он притворится, будто не замечает ее, она каким-то чудесным образом уйдет сама.

На самом деле у совета была весомая причина думать, что сделать можно мало или совсем ничего. В Орвието был один доктор и один хирург, которым платил город, чтобы они лечили бедных и учили студентов. Были еще семь частных докторов, значившихся в списках землевладельцев, и еще два или три помимо них. Для городка среднего размера это было не так уж и плохо. Но с больницами дело обстояло не столь впечатляюще. Только одна из них финансировалась сравнительно хорошо, в других было мало места и мало возможностей. Вместе с тем состояние общественной гигиены оставляло желать лучшего. Постоянно принимаемые законы против выпаса свиней и коз на улицах, против дубления шкур посреди города и выбрасывания помоев из окон говорят о том, что совет был озабочен ситуацией, но что он был бессилен ее исправить. Грязь и недоедание, как во многих других городах, стали в Орвието двумя главными союзниками чумы.

Вероятно, Черную смерть завезла в Орвието свита посла, приехавшего из Перуджи в конце апреля 1348 года. Она свирепствовала в течение четырех месяцев и достигла пика в июле. По-видимому, наиболее распространенной была септическая форма болезни, поскольку существует множество свидетельств о людях, умиравших в течение 24 часов после появления первых симптомов. Согласно тогдашнему хронисту, в самый страшный период эпидемии ежедневно умирало более 100 человек, а в общем списке жертв значилось более 90 % населения. Обе цифры нереально большие. Особенно это касается первой, поскольку если смертность действительно была бы такой, то за одну неделю умерло бы более четверти населения. Доктор Карпентер, работая с очень скудным, по общему признанию, материалом, склонна считать, что смертность составила около 50 %.

По сравнению с 90 % такая цифра может показаться терпимой, но все же трудно представить себе катастрофу, которая за 4–5 месяцев унесла каждого второго члена маленького сплоченного сообщества. Согласно этой статистике в среднем в каждой семье Орвието из четырех человек умер один из родителей и один ребенок. Удивительно не то, что город охватили паника и отчаяние, а то, что ткань социальной жизни города сохранилась более-менее неповрежденной.

До конца июня в официальных городских записях нет упоминаний о чуме. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что. Затем напряжение стало слишком велико. Из Совета семерых, избранного в конце июня, двое были мертвы уже к 23 июля, а еще трое – к 7 августа. К 10-му заболел еще один член совета, и, хотя он, похоже, в конце концов выздоровел, к 21 августа появилась запись еще об одной смерти. С начала июля все регулярные заседания совета прекратились, и в городском регистре появились белые страницы. В середине августа самое главное в Орвието церковное событие – процессия по случаю Успения Богородицы – была отменена по приказу властей. Тем не менее к концу месяца совет возобновил свои регулярные встречи, лавки были открыты, назначение получили три новых нотариуса и два привратника, и множество проблем, возникающих из-за завещаний или их отсутствия, были решены. Что же касается докторов, то по меньшей мере для них блеснул луч надежды. До прихода Черной смерти врач, нанятый городом, получал жалованье 25 фунтов в год (это, если ему удавалось его получить). После чумы Маттео фу Анжело было предложено 200 фунтов в год и освобождение от всех гражданских налогов.

Орвието выжил. Во всяком случае, для стороннего взгляда самое важное в нем сохранилось. Сиена сохранила на будущее видимое напоминание о чуме, достойное удивления. В 1347 году шла работа над сооружением, которому предстояло стать самой большой церковью христианского мира. Был возведен трансепт кафедрального собора, заложен фундамент хоров и нефа. Потом пришла Черная смерть. Рабочие умерли, деньги были потрачены на более неотложные цели. Когда эпидемия закончилась, потрясенный город не смог найти ни денег, ни сил, чтобы завершить проект. Недостроенный собор залатали, и постепенно он стал такой привычной частью ландшафта, что сегодня трудно поверить, что когда-то он должен был принять другой вид.

«Отец бросал ребенка, – писал Аньоло ди Тура[42] о чуме в Сиене, – жена – мужа, брат – брата, потому что эта болезнь, кажется, могла поразить через дыхание и через взгляд. И так они умирали. И невозможно было найти того, кто похоронил бы умерших по дружбе или за деньги… И во многих местах Сиены были вырыты огромные ямы, на большую глубину заполненные мертвыми… И я, Аньоло ди Тура, прозванный Дородным, собственными руками похоронил своих пятерых детей, и так же поступали многие другие. И еще по всему городу лежало много мертвых, едва присыпанных землей, так что собаки таскали их туда-сюда и пожирали их тела».

Согласно Аньоло ди Тура, если его запутанные вычисления интерпретировать корректно, в городе умерло 50 000 человек, включая 36 000 стариков. Намного больше бежало из города, и, когда Черная смерть ушла, там осталось только 10 000 жителей. Поскольку население Сиены к 1348 году в лучшем случае достигло 50 000 человек, оценка, данная современником, снова не только маловероятна, но и совершенно нереальна. Однако есть множество свидетельств, что этому городу был нанесен необычайно тяжелый удар. Производство шерсти прекратилось, импорт масла был приостановлен. 2 июня 1348 года городской совет закрыл все гражданские суды, и открылись они только через три месяца. На чрезвычайной сессии совета легальные азартные игры были запрещены «навсегда», однако оказалось, что это ведет к существенному сокращению доходов, и еще до конца года все вернулось на круги своя. Численность городского совета сократилась на треть, а обязательный кворум уменьшился вдвое. Церковь так хорошо нагуляла жирок за счет наследств и подарков от перепуганных горожан, что в октябре все ежегодные ассигнования в пользу религиозных институтов и их служителей были приостановлены на два года.

Сиена – это пример города, который внешне быстро оправился от Черной смерти, но в действительности так сильно пострадал экономически и политически, что жизнь там уже никогда не могла бы стать прежней. Активная кампания по привлечению иммигрантов за счет предоставления им налоговых и других льгот заполнила многие пустоты, оставленные чумой. Чрезвычайно высокий процент смертей среди духовенства до определенной степени преодолели, позволив мирянам занимать посты, на которые раньше назначались только монахи или священники. Многие земельные владения, оставшиеся без наследников, были переданы городскому совету. К 1353 году удалось получить почти сбалансированный бюджет. Те из старой олигархии, кто остался в живых, невероятно разбогатели за счет наследств от своих умерших родственников и сосредоточения власти в руках немногих. Казалось, статус-кво восстановлен и даже стал еще прочнее, чем до чумы.

Но этот лоск нормальности быстро померк. Уцелевшие представители старой олигархии были не единственной группой, получившей финансовый выигрыш от эпидемии. Возникший класс новых богатых тоже хотел играть роль в управлении городом, считая, что толщина кошелька дает им на это право. Однако их претензии встретили холодом. Они не получили никаких привилегий, а жесткие законы о роскоши были призваны держать в узде амбиции тех, кто хотел занять более высокое положение, чем ему полагалось на основании происхождения и образования. Тем временем бедные, среди которых болезнь свирепствовала сильнее всего, часто обнаруживали, что лишились даже того малого, чем владели. Разрыв, отделявший их от более удачливых соседей, сделался еще больше.

До начала эпидемии Сиеной около 70 лет без серьезных проблем управлял Совет девяти. Спустя несколько лет после нее он, казалось, благополучно пережив грозу, направлял Сиену к новой эпохе процветания. Однако в 1354 году он пал. Можно говорить, это не было прямым следствием чумы, но не менее справедливо, что она определенно, выражаясь словами доктора Боуски[43], «сыграла важную роль в создании демографических, социальных и экономических условий, которые существенно усилили оппозицию правящей олигархии». Без появления подобных обстоятельств трудно понять, откуда могла взяться необходимая сила и воля, чтобы свергнуть олигархию. На данном этапе повествования не хотелось бы уделять слишком много внимания долговременному влиянию Черной смерти на разоренное ею общество. Но важно иметь в виду урок Сиены, заключающийся в том, что заживление самых заметных ран пациента еще не означает его выздоровления.

К зиме 1348 года, почти через год после появления Черной смерти на Сицилии, в Италии настали самые тяжелые дни. Следующие год-два охарактеризовались небольшими вспышками, но было еще далеко до того, чтобы человек, выйдя на улицу, чувствовал себя в полной безопасности. В действительности он едва успел начать это делать, когда в 1360-х оказался перед лицом следующей эпидемии. Но период острого кризиса закончился. Папа Клемент VI угрожал, что опасность может вернуться, когда под давлением со стороны многих стран объявил 1350-й Святым годом. Первый Святой год отмечали в 1300-м, и поначалу предполагалось, что его будут праздновать не раньше чем через 100 лет, но в сложившихся обстоятельствах папа согласился приблизить дату и даровать специальные индульгенции всем, кто совершит паломничество в Рим. Наводнить дороги Европы странствующими пилигримами и собрать их в сердце одной из областей, сильнее всего затронутых чумой, было наивернейшим способом возобновить эпидемию в полную силу. Маттео Виллани[44], один из наиболее здравомыслящих хронистов, когда дело касается статистики, писал, что на Пасху – хотя паломников было слишком много, чтобы их можно было сосчитать, – Рим, должно быть, посетили около миллиона человек. Цифра наверняка слишком большая, но наплыв паломников со всей Европы определенно был огромен.

Одной из посетительниц была святая Бригитта Шведская, прибывшая в начале 1349 года, когда Черная смерть представляла еще вполне реальную угрозу. У нее был свой четкий взгляд на то, как справиться с эпидемией: «Отказаться от мирской суеты в виде экстравагантных одежд, раздавать милостыню нуждающимся и приказать всем приходским священникам раз в месяц служить мессу в честь Святой Троицы». Эти довольно банальные меры, по-видимому, не произвели большого впечатления на римлян, тем не менее сама Бригитта добилась определенного успеха. Есть записи, что некий Орсини заразился чумой и совсем отчаялся получить помощь от врачей. «Если бы только госпожа Бригитта была здесь! – вздыхала его мать. – Ее прикосновение вылечило бы моего сына». В этот момент святая вошла в их дом. Она помолилась у постели больного, положила руку ему на лоб и ушла. Через несколько часов мужчина полностью выздоровел.

В заботе святой Бригитты не было особой нужды. Вопреки необдуманному решению папы Святой год не принес большого числа новых вспышек. Но урон и без того был достаточно большим. Италия обезлюдела. Но стоит попытаться описать эту драматическую ситуацию несколько более точно математически, начинаются трудности. На основании современных знаний совершенно невозможно привести даже самую приблизительную цифру и с уверенностью заявить, что такая-то часть людей в Италии должна умереть. Даже в Англии, с ее богатством церковных и гражданских записей и с целой армией усердных ученых, можно строить лишь более-менее обоснованные догадки. Что уж говорить об Италии, где во многих регионах не проводилось почти никаких исследований, и даже если материалы для таких исследований действительно существуют, то общая оценка не имеет большой ценности. Иногда можно зафиксировать перемещение населения в течение какого-то длительного периода. Например, достаточно достоверно установлено, что в 1404 году население в окрестностях Пистойи составляло всего 30 % от населения на 1244 год. Но не существует данных, которые позволили бы установить, какая часть этой убыли приходится на 1348 год.

Однако то, что общая оценка по всей Италии непременно будет умозрительной, не мешает строить догадки. Дорен[45] в своей «Economic History» оценил количество умерших среди жителей городов в 40–60 %. В сельской местности этот процент должен быть значительно ниже. Цифры, подобные этим, можно квалифицировать по-разному. Например, в Тоскане, где чума бушевала с особой свирепостью, крестьян умерло больше, чем в некоторых городах, которые, как Милан или Парма, отделались достаточно легко. Для некоторых других территорий, где не велась никакая статистика, единственный выход – это применять пропорции, установленные для схожих с ними частей страны, и надеяться на удачу. Выстрел в темноте или как минимум в сумерках хотя и рискован, но все же лучше, чем ничего. Если кто-то считает, что в целом в Италии умерла треть населения или немного больше, маловероятно, что он сильно ошибается, и в любом случае доказать это никто не сможет.

Глава 4

Франция: уровень медицинских знаний

Во Францию Черная смерть, по-видимому, пришла всего через месяц или два после первой вспышки на континентальной части Италии, и, по словам анонимного фламандского священнослужителя, привезли ее все те же злополучные галеры, изгнанные из Италии в конце января 1348 года. Сначала одна галера появилась в Марселе, откуда ее быстро, но все же недостаточно быстро, прогнали перепуганные власти. Из Марселя она продолжила свое смертоносное плавание, распространив чуму в Испании и оставив шлейф инфекции вдоль побережья Лангедока.

Франция в то время, безусловно, была одной из самых густонаселенных и процветающих стран Европы. По утверждению профессора Лота[46], ее население в 1348 году составляло 23 000 000—24 000 000 человек. Спустя двадцать лет оно, по оценке профессора Ренуара, составляло где-то около 20 000 000. Плотность населения в сельской местности была примерно такой же, как в наши дни – бремя, которое земля с трудом могла выдержать, поскольку урожайность на один акр едва дотягивала до одной трети от сегодняшних цифр. Новейшие исследования в целом, как правило, оценивают численность населения несколько ниже, чем предшествующие работы, но никто не стал бы отрицать, что плотность сельского населения по средневековым стандартам была высокой (достаточно сравнить ее с Тосканой) и соотношение его потребностей и ресурсов быстро приближалось к критическому.

Сама по себе французская деревня была способна прокормить такую толпу, вероятно, в большей степени, чем любой другой регион Европы. Но если у Италии были свои гвельфы и гибеллины, то у Франции были англичане. Король Эдуард III не собирался оставлять Францию в покое и, если смотреть на дело в более шовинистическом ключе, испытывал вполне оправданное бешенство по поводу вмешательства французов в дела герцогства Гиень и их поддержки Дэвида Брюса в Шотландии. Джон Бридлингтон[47] действительно считал чуму во Франции прежде всего следствием упрямой политики ее короля. Он отмечал, что этот француз виновен в алчности, излишествах, зависти, обжорстве, злобности, лени и очевидном непочтении к святым, но его главным преступлением, которое и вызвало наказание свыше, стало то, что Филипп VI не позволил Эдуарду III мирно и свободно распоряжаться своим наследством. Однако Джон Бридлингтон не пошел дальше и не стал объяснять то странное обстоятельство, что впоследствии Бог распространил свою кару и на обиженных добродетельных англичан.

Может, политика Филиппа VI и спровоцировала эпидемию чумы, но определенно она привела к Столетней войне между Францией и Англией, которая в отдаленной перспективе нанесла ущерб обеим странам, а в ближайшей имела катастрофические последствия для его собственной страны. Начиная с 1337 года, когда Филипп VI объявил, что английская корона утратила права на Гиень, и разгневанный Эдуард III заявил свои права на французский трон, французский крестьянин во многих областях страны больше не знал слова «безопасность». Короткое перемирие после морского сражения при Слейсе быстро закончилось возобновлением военных действий. В 1346 году Эдуард III с армией, насчитывавшей около 15 000 человек, высадился в Нормандии. 25 августа он одержал сокрушительную победу при Креси. Последовавшая за этим осада Кале продлилась год. Военные потери в этой кампании, по современным стандартам, или по сравнению с численностью населения Франции, были незначительны, но урон, нанесенный моральному духу общества и состоянию сельского хозяйства, оказался неизмеримо больше. Несчастным селянам, чьи владения были разграблены французскими или английскими солдатами, появление чумы казалось всего лишь кульминацией процесса, задуманного Господом, чтобы окончательно уничтожить их.

В течение месяца, писал один из авторитетных источников, в Марселе встретили свой конец 56 000 человек. Цифра выглядит невероятно высокой, но, как и во многих морских портах, где бубонная и легочная формы чумы шли бок о бок, смертность была выше, чем во внутренних районах страны. С побережья Средиземного моря эпидемия распространилась в двух основных направлениях. Двигаясь на запад, она быстро достигла Монпелье и Нарбонны. С февраля по май поразила Каркассон, пришла в Тулузу и Монтобан и в августе достигла Бордо. В северном направлении чума в марте, апреле и мае поразила Авиньон, в начале лета – Лион, в июне – Париж, а в июле и августе – Бургундию. Фландрия оставалась незатронутой до 1349 года.

В Перпиньяне эпидемия вела себя почти так же, как в Авиньоне, хотя, как обычно в таких случаях, в городе меньшего размера она сошла на нет быстрее, чем в большом. Разрушение ежедневной коммерческой жизни на удивление ярко демонстрирует статистика займов, которые евреи Перпиньяна выдавали своим христианским согражданам. В январе 1348 года было выдано 16 таких займов, в феврале – 25, в марте – 32, за первые 11 дней апреля – 8, за оставшуюся часть месяца – 3, далее, до 12 августа, – ни одного. Из 125 писцов и правоведов, которые вели свою деятельность до прихода Черной смерти, выжили, по-видимому, 45, что даже с учетом естественной убыли дает вероятный уровень смертности 50–60 %. У врачей дело обстояло еще хуже: выжить удалось только одному из восьми, в то время как из 18 цирюльников и хирургов по меньшей мере 16 умерли или пропали.

Петрарка на полях рукописи Вергилия написал:

«Лаура, славная собственными добродетелями и долго воспеваемая моими стихами, впервые предстала моим глазам в раннюю пору моей юности, в лето Господне 1327-е, в день 6-й месяца апреля, в церкви Святой Клары в Авиньоне, в час утренний; и в том же городе, в том же апреле, в тот же 6-й день, в тот же первый час, лето же в 1348-е у сего света свет оный был отнят, когда я случайно был в Вероне…

Тело ее, непорочное и прекрасное, было погребено в усыпальнице братьев Миноритов в самый день смерти к вечеру; а душа ее, я уверен, возвратилась на небо, откуда была.

Сие же, на скорбную память о событии, с некоей горькой отрадою положил я написать именно в этом месте, которое часто у меня пред глазами, да ведаю, что в сей жизни ничто не должно мне более нравиться, и дабы частое созерцание сего и помышление о скоротечности жизни напоминали мне, что после того, как порваны крепчайшие сети, пора бежать из Вавилона, что помощью Божией благодати легко станет, если строго и мужественно буду памятовать суетные заботы, пустые надежды и печальные исходы минувшего времени».

К 1348 году Авиньон уже почти полвека как являлся местом пребывания римских пап. По этой причине он из довольно значительного города разросся до одного из крупнейших городов Европы. Его роль как папской столицы гарантировала, что он, будучи одним из самых посещаемых центров христианского мира, станет легкой добычей чумы, буйно разраставшейся от любых социальных контактов. Неизвестный каноник в письме к другу из Брюгге пишет, что половина населения Авиньона умерла, 7000 домов заперты и покинуты и за шесть недель в одной могиле захоронено 11 000 тел жертв первых трех месяцев эпидемии. Другая запись приводит общее число умерших, равное 120 000, в то время как один немецкий историк на основании еще менее авторитетного источника отважился назвать цифру 150 000. Так или иначе, не трудно поверить, что умерла половина населения, однако один из немногих подтвержденных фактов можно считать указанием на меньшую цифру. Записи Апостольской палаты показывают, что из членов Папской курии во время эпидемии Черной смерти умерли всего 94 из 450 членов, то есть 21 %. Впрочем, это не самый лучший показатель общей смертности в городе. Никто не стал бы ждать, что хорошо питавшиеся и обеспеченные хорошим жильем старшие чины папского окружения будут умирать в той же пропорции, что и простые смертные.

В целом, похоже, что во время эпидемии служители церкви в Авиньоне вели себя достойно. Имеются в виду служители церкви в широком смысле слова, то есть от папского советника до нищего странствующего монаха. «Из кармелитских монахов в Авиньоне, – безжалостно писал Найтон, – 66 умерли еще до того, как горожане узнали о причине этого несчастья. Они полагали, что эти монахи поубивали друг друга. Из английских монахов-августинцев в Авиньоне не осталось никого, но людей это не волновало». Найтон с глубоким презрением уставного каноника относился к своим буйным и часто приводившим в смущение коллегам. «В Марселе из 150 францисканцев не выжил ни один, чтобы рассказать об этом; и поделом!» – таков был еще один из его комментариев. И все же на самом деле нет оснований сомневаться, что нищенствующие ордена в Авиньоне, как и в других местах, проявляли большое мужество и благочестие, что способствовало существенному росту их престижа.

Сам папа Климент VI повел себя несколько менее решительно. Нет сомнений, что его взволновали ужасы чумы и он искренне беспокоился о людях. Несмотря на то что он ни в коей мере не мог похвастаться аскетизмом, он был добросердечен, благороден и старался делать все, что мог, для своей паствы. Он старался облегчить участь страдающих, смягчая необходимые формальности при получении отпущения грехов, санкционируя еженедельное проведение «благочестивых процессий» с пением литаний. К несчастью, каждая такая процессия имела тенденцию выйти из-под контроля. На некоторых собиралось по 2000 человек, «среди которых многие люди обоего пола шли босиком; одни были одеты в мешковину, другие посыпали себя пеплом и шли с плачем, рвали на себе волосы и бичевали себя до крови». Поначалу папа взял за правило присутствовать на этих процессиях каждый раз, когда они проходили на территории, окружавшей его дворец, но эксцессы подобного рода возмутили его утонченный светский разум. Кроме того, он сознавал, что многолюдные сборища, на которых присутствовали набожные люди со всех уголков региона, – это верный способ распространить чуму еще больше, а также питательная среда для любых вспышек истеричной толпы. С процессиями резко покончили, и в дальнейшем папа старался не допускать никаких публичных демонстраций.

Папа Климент VI не без основания рассудил, что его смерть не принесет никакой пользы и что на самом деле его долг перед людьми заключается в том, чтобы заботиться о них как можно дольше. Поэтому он сделал своей задачей оставаться в живых. По совету папского врача Ги де Шолиака Климент удалился в свои покои, ни с кем не встречался и проводил дни и ночи между двух огромных каминов. На какое-то время он переехал в свой замок на Роне вблизи Валансе, но к осени снова вернулся на свое место в Авиньоне. Впрочем, похоже, Черная смерть оставила папскую столицу ненамного раньше конца 1348 года.

«Рыбу, даже морскую, как правило, не едят, – узнал перепуганный священник из Брюгге от своего земляка, жившего в Авиньоне, – поэтому, как люди говорят, они заразились от дурного воздуха. Более того, люди не используют и даже не прикасаются к специям, которые закуплены менее чем за год, поскольку боятся, что эти специи приехали на тех самых кораблях. И правда, много раз было замечено, что те, кто употреблял эти новые специи и даже некоторые виды морской рыбы, внезапно заболевали».

Когда Черная смерть пошла по Европе, появилось множество теорий, какой наилучший способ избежать, предотвратить и вылечить болезнь. Во Франции растущая угроза заставила короля Филиппа VI обратиться к медицинскому факультету Парижа, чтобы он подготовил взвешенный доклад на эту тему. Ответ содержал самое престижное, однако не самое информированное и не самое умное из многочисленных исследований протекания Черной смерти. Литература, посвященная чуме, которую собрали с полдюжины стран, была обширной, скучной и содержала мало полезного для злосчастных жертв эпидемии. Но прежде чем рассмотреть ее, стоит бросить беглый взгляд на развитие медицинских знаний в Средние века, чтобы лучше понимать их недостатки и ограниченность, в условиях которых работали средневековые врачи.

Медицинская наука, если такое чрезмерное обобщение считать простительным, началась с Гиппократа. Именно он первым увидел в нарушении здоровья не ряд не связанных между собой и по существу необъяснимых несчастий, а упорядоченный процесс, требующий в каждом случае обнаружения симптомов, определение диагноза и предписание по лечению. При изучении Черной смерти его вклад имеет первостепенную важность, поскольку он был первым исследователем эпидемиологии и первым заметил разницу между эпидемией и эндемичными заболеваниями. В своей первой и третьей книге об эпидемиях и в четырех томах записок, собранных самим Гиппократом и его сыном, он анализирует факторы, которые приводят к тому, что заболевание закрепляется на данной территории и становится эндемичным. Следующим этапом было определить и объяснить климатические, метеорологические или латентные причины в организме самого человека, которые провоцируют последующую вспышку эпидемии. Его особенно волновало определение связи между каждым типом эпидемии и особенностями окружающей среды, которые ей способствуют. Этот «катастазис», как его называл Гиппократ, лучше всего определяется, как ему казалось, на основании астрономических данных – ложная гипотеза, которую сам Гиппократ вовремя преодолел, но которой суждено было многие века вносить путаницу в медицинские исследования.

Основная проблема грандиозной работы Гиппократа состояла в том, что у него было недостаточно данных сделать верные выводы. Например, он пришел к заключению, что периоды теплой влажной погоды сами по себе ведут к заболеваниям, – тезис достаточно разумный, когда речь идет о малярийных регионах, но неуместный, если не сказать совершенно ошибочный, применительно к Англии. Его великим достижением было задать план исследований, по которому должны работать следующие поколения ученых. Трагедия заключалась в том, что его преемники не создали того огромного собрания историй болезни, на котором могло бы основываться серьезное исследование по эпидемиологии. После смерти Гиппократа (в 377 году до н. э.) медицинская наука уснула на 500 лет. И проснулась, только чтобы обнаружить, что закостенела из-за достойного лучшего применения гения формализации Галена Пергамского.

Гален являлся одним из выдающихся умов своего времени и крупным физиологом-экспериментатором. Но когда дело дошло до эпидемиологии, вместо того чтобы взять за основу работы Гиппократа, аккумулировать свежие данные и на них эмпирически строить новые конструктивные тезисы, он стал разрабатывать жесткую теоретическую картину, не оставлявшую места для дальнейших исследований и оригинальных мыслей. Гален пережил крупную эпидемию бубонной чумы, но этот факт никак не отразился в его работах. Пытаться кратко изложить сложную и в рамках его модели логически безупречную теорию означало бы свести ее до уровня пародии. Достаточно сказать, что Гален считал, что плохое здоровье зависит от взаимодействия темперамента, состава атмосферы и некоторых других факторов, таких как чрезмерная или неправильная еда или питье. Темперамент и состав атмосферы, в свою очередь, зависят от сочетания элементарных свойств, и любое отклонение от идеального баланса ведет к целому ряду возможных нарушений. Различные комбинации этих факторов были описаны с помощью запутанных математических моделей.

К несчастью, хотя логика могла быть безупречной, ее применимость к такому мирскому делу, как предотвращение и лечение чумы, оказалась крайне слабой. Но еще хуже, что средневековый врач считал Галена последним словом науки об эпидемиях, и потому любое дальнейшее исследование считалось ненужным, если не сказать прямым неуважением к учению мастера. И все же само учение мастера вызывало сомнения, поскольку значительная часть оригинальных текстов была утрачена, и западные доктора в течение нескольких веков работали почти исключительно с неадекватными латинскими версиями арабских переводов Гиппократа и Галена. Результатом стало произведение арабо-латинской литературы, о котором доктор Сингер сказал, что оно «в целом характеризуется качествами, чаще всего обозначаемыми словами „средневековое“ и „схоластическое“. Оно чрезвычайно многословно и почти совсем лишено литературного изящества. Невероятно много внимания уделено просто организации материала, что часто занимает автора больше, чем мысли, которые нужно передать. Особый акцент сделан на аргументацию, особенно в форме силлогизма, тогда как наблюдения за природой остаются полностью на заднем плане… Часто говорятся красивые слова о Гиппократе, но его дух в этих легковесных рассуждениях отсутствует».

Нет ничего удивительного, что основанная на таком материале средневековая медицинская наука не процветала. «Темные века для медицины, – писал Сингер, – начались со смертью Беде в 753 году». Они закончились спустя много времени после того, как Черная смерть исчерпала свою силу. Но не следует преувеличивать ошибки докторов XIV века и представлять их ограниченность в гротескном свете.

Ситуацию в медицине не улучшала твердая решимость средневекового духовенства заставить врачей знать свое место. То, что профессор Гурльт[48] описал как «фатальное преувеличение, которое возвело теологию в ранг не только матери, но и королевы всех наук», гарантировало, что доктора будут играть роль второго плана. В комнате больного главным действующим лицом стал священник, а доктор лишь скромно предлагал свои услуги, когда заканчивалось чтение молитв. Прежде чем приступить к лечению пациента, доктору полагалось удостовериться, причастился ли он. Если нет, то медицине приходилось ждать своей очереди. Иногда доктору удавалось проявить себя, но обычно, чем более знатным был больной, тем скорее доктор обнаруживал, что его оттеснила назад стайка церковников и придворных. Когда болезнь протекала быстро, доктор мог даже не успеть подойти к постели пациента раньше, чем смерть становилась неотвратима или уже случилась.

Но церковь, благодаря своему влиянию во всех сферах образования, гарантировала, что больной не особенно выиграл бы, даже если бы докторам предоставили свободу действий. Все обучение медицине в университетах велось в русле, предписанном церковью, и в основном состояло в чтении устаревших текстов с краткой и обычно неверной «интерпретацией» профессора. Хирургия имела слабую связь с этой жалкой наукой. В 1300 году Бонифаций VIII обнародовал буллу, запрещавшую повреждение трупов. Его цель заключалась в том, чтобы прекратить эксцессы, вызванные действиями охотников за реликвиями, но одновременно с этим он нанес страшный удар по тем, кого мы называем анатомами. Вскоре после этого медицинский факультет университета Парижа официально объявил себя противником хирургии. В Монпелье, считавшейся одной из самых передовых медицинских школ, давали один урок практической анатомии каждые два года. Эта долго и страстно ожидаемая операция состояла всего лишь во вскрытии живота и беглом показе его содержимого. Только в конце XV века папа Сикст IV разрешил проводить вскрытие, но даже тогда на каждый случай требовалось получение специального разрешения.

С учетом таких препятствий было бы настоящим чудом, если бы профессиональные медики встретили Черную смерть чем-то более полезным, чем благоговейный ужас и отчаяние. Их усилия были тщетны, а подход – отношением фаталистов. Они не только прекрасно сознавали, что могут сделать очень мало или совсем ничего, чтобы помочь больным, но считали самоочевидным, что немилосердный Бог не хочет, чтобы было иначе. «Чума, – писал Ги де Шолиак, один из самых выдающихся и, кстати, самых успешных практиков, – была позором для врачей, которые ничем не могли помочь, особенно когда из страха заразиться они уклонялись от визита к больному. Но даже если они это делали, то ничего не добивались и ничего не зарабатывали, поскольку все, кто заразился чумой, умирали, за исключением тех немногих ближе к концу эпидемии, которые избежали смерти после вскрытия бубонов». Не подготовленный к посещению больного доктор, конечно, должен был работать в исключительно неблагоприятных условиях, но Шолиак определенно прав, заявляя, что, с точки зрения заболевшего, это мало что меняло. Ничто в медицинской литературе, дошедшей до наших дней, не позволяет предположить, что лечение, хотя иногда оно облегчало страдания пациента, могло стать непосредственной причиной единичных случаев выздоровления.

Взгляды и действия докторов достаточно хорошо известны благодаря трактатам о чуме, которые они оставили после себя. В «Архивах» Зюдоффа уже воспроизведено более 180 таких текстов. Многие из них относятся к другим фазам великой пандемии, но 77 были написаны до 1400 года и, по меньшей мере, 20 – до 1353-го. Большая часть наиболее значимых исследований, относящихся к Черной смерти, были проанализированы в бесценной работе доктора Анны Кэмпбелл «Черная смерть и люди науки». Преамбула к докладу медицинского факультета Парижа блестяще демонстрирует туманный и безнадежный поиск загадочных решений, который вновь и вновь появляется в этих трактатах: «Видя последствия, причина которых скрыта даже от самых подготовленных умов, смертный разум должен спросить себя, особенно если в нем присутствует врожденное стремление ценить добро и истину, по причине чего все стремится к добру и знанию…»

Однако велеречивая пустота этой бесполезной спекуляции далеко не типична. Были и гораздо более проницательные наблюдения, и определенная доля здравого смысла и здравого суждения в рекомендованных мерах, которые, хотя и являлись всего лишь паллиативными, все же приносили скорее пользу, чем вред. Конечно, существовала печальная готовность подчеркнуть, что единственная защита от чумы – это бегство, или утверждать, что, если бегство невозможно, лучше сразу же обратиться к молитве. Но кроме этого, пациенту давались некоторые наставления, как ему следует себя вести. Представляется маловероятным, что они внушали уверенность тем, кому угрожала чума, или тем, кто уже заразился, но некоторым людям они как минимум давали лучик надежды и ощущение, что они не совсем беспомощны перед лицом судьбы.

Часто между специалистами возникали разногласия. Симон де Ковино считал, что беременные женщины и даже «все слабые от природы» заболеют и никакой доктор им не поможет. Первым умрет недоедающий бедняк – разумное заключение, которое, однако, было отвергнуто медицинским факультетом, заявлявшим, что самые уязвимые те, «чьи тела изобилуют влагой». Ибн Хатима соглашался с факультетом. Люди «горячего, влажного темперамента» подвержены болезни больше других, тогда как меньше всех опасность угрожает крепким молодым женщинам, склонным к разврату.

Существовало также согласие по поводу того, где лучше жить, чтобы избежать чумы. Первым приоритетом, очевидно, являлось уединение. Второй по важности была задача не оказаться на пути ужасной миазмы – зараженного воздуха, порожденного в основном южным ветром, переносящим смерть из страны в страну. Естественно, желательно было найти какое-то низкое место, укрытое от ветров. Побережья следовало остерегаться по весьма веской причине – опасности завезенных на кораблях крыс, хотя толкователи трактатов видели опасность в зловредных туманах, ползущих над поверхностью моря. Болотистые земли были не рекомендованы, потому что оттуда тоже поднимаются смертоносные туманы. Дома должны смотреть на север, окна желательно застеклить или затянуть вощеной тканью.

Даже в случае наиболее состоятельных пациентов – а там, где не было достатка, не было и докторов – доктор сознавал, что многие из его клиентов не в состоянии убежать в отдаленные места, где они могли бы надеяться избежать чумы. Требовалось выработать правила жизни в регионах, охваченных чумой. Если инфекция распространялась через зараженную атмосферу, то нужно было создать какой-то заслон в самом воздухе. Следовало жечь сухое или сильно пахнущее дерево: можжевельник, ясень, виноградную лозу или розмарин. Ценилось все ароматное: древесина алоэ, янтарь, мускус, а для менее состоятельных – кипарис, лавр и мастиковое дерево. Типичный рецепт порошка, который бросали в огонь, содержал на выбор одну унцию стиракса, каламита или древесины алоэ, смешанную с водой дамасской розы, слепленную в виде продолговатого брикета. Дом следовало, по возможности, наполнить растениями и цветами с приятным запахом, а полы сбрызнуть уксусом и розовой водой. Если какому-то несчастному требовалось выйти из дома, то разумной предосторожностью считалось иметь при себе янтарь или душистое яблоко. Если янтарь был слишком дорог, то более дешевую, но эффективную замену можно было получить, смешав в равных долях черный перец с красным и с белым сандалом, добавив две порции роз и полпорции камфоры. Полученную смесь помещали на неделю в розовую воду, а затем, смешав с пастой гуммиарабика, лепили из нее шарики.

Сомнительно, чтобы эти предосторожности помогали снизить риск заражения. Исключение составлял рецепт Дионисия Колле, предлагавшего готовить порошок, который затем бросали в огонь. Он содержал серу, мышьяк и сурьму. Первый компонент, как теперь известно, убивает бактерий, а также крыс и блох. Другие компоненты в большинстве случаев приносили мало пользы, делая жизнь в и без того достаточно вонючем средневековом доме еще менее приятной.

Идеальным состоянием при встрече с чумой считалось унылое бездействие. Если приходилось двигаться, то нужно было как минимум двигаться медленно, поскольку при движении в организм попадало больше воздуха, а вместе с ним больше ядов. По той же причине следовало отказаться от горячей бани, открывавшей поры на коже, хотя считалось полезным время от времени мыть лицо и руки уксусом или неизменной розовой водой.

Существовало всеобщее согласие относительно наилучшего превентивного лекарства. Один или два инжира с небольшим количеством руты и фундука, съеденные до завтрака, считались полезным началом дня. Популярностью пользовались пилюли из алоэ, мирта и шафрана. Один из авторитетов уповал на десятилетнюю патоку, смешанную примерно с шестьюдесятью элементами, включая рубленых змей, смешанных с хорошим вином. Проще в приготовлении были ревень и нард, к тому же их было легче глотать. Колдовство в сочетании с траволечением можно найти в работах Джентиле Фолиньо, который рекомендовал использовать толченый изумруд – средство настолько сильное, что, если жаба посмотрит на него, ее глаза лопнут. Джентиле также предлагал вытравить на поверхности аметиста склоненного человека, опоясанного змеей, чью голову он держит в правой руке, а хвост – в левой. Чтобы камень заработал в полную силу, его надо было предварительно вставить в золотое кольцо.

Повсеместно применялось кровопускание, тоже считавшееся полезной превентивной мерой. Например, Ибн Хатима считал, что оно может принести пользу, если только пациент теряет до восьми фунтов. Важна была диета. Следовало избегать всего, что быстро портится при жаркой погоде. Это касалось рыбы, выловленной в зараженных морских водах. Мясо следовало жарить, а не варить. Разрешалось есть яйца, если они приправлены уксусом, но их ни в коем случае не следовало варить вкрутую. Все, кто пытался следовать советам нескольких специалистов, были сильно озадачены. Ибн Хатима одобрял свежие фрукты и овощи, но с ним никто не соглашался. Джентиле де Фолиньо рекомендовал латук, медицинский факультет университета запрещал его. Ибн Хатима верил в баклажаны, другие эксперты порицали их употребление.

Считалось, плохо спать днем или сразу после еды. Джентиле верил, что для поддержания постоянного тепла в печени лучше всего спать сначала на правом боку, а затем на левом. А спать на спине – просто ужасно, поскольку это вызывает чрезмерный прилив жидкости к нёбу и ноздрям. Оттуда она потечет в мозг и затопит память.

Плохое вытесняет плохое. Наука поддерживала мнение, что вдыхание неприятных запахов – это полезная, если не сказать надежная защита. Согласно Колле, «слуги, которые чистят уборные, и те, кто работает в госпиталях и других дурно пахнущих местах, почти все могут считаться неуязвимыми». Понятливые жители охваченных чумой городов ежедневно проводили часы, склонившись над уборной и вдыхая зловоние.

Спокойствие ума признавалось одной из надежных защит против инфекции. В идеале следовало удалиться на заколдованную поляну Боккаччо, жить красиво, проводить время в развлечениях и практиковаться в искусстве беседы. Но развлечения не должны были заходить слишком далеко: секс, как и гнев, чрезмерно горячил участников, нарушая равновесие. Следовало решительно ограждать свое сознание от страданий своих собратьев, поскольку печаль охлаждает организм, притупляет ум и умерщвляет дух.

Не похоже, чтобы умные и просвещенные люди, разработавшие эти превентивные меры, очень верили в их эффективность. В основном они занимались укреплением морального состояния: состояния врачей, давая им ощущение по меньшей мере отдаленного контроля над ситуацией и пациентом, даря им некоторую надежду избежать смерти. Но если докторам не хватало уверенности в их способности держать чуму на расстоянии, то еще больше они сомневались, что способны излечить ее, если она уже нанесла удар. Они слишком хорошо знали, как мало больных выздоравливает. Но понимание собственной беспомощности не останавливало их предлагать множество средств лечения.

Кровопускание считалось еще более важным способом лечения, чем как превентивная мера. Обычно кровь, вытекавшая из тела зараженного, была густой и темной, но еще худшим признаком для жертвы считалось появление на ее поверхности тонкой зеленой пенки. Если пациент терял сознание, Ибн Хатима довольно бессердечно рекомендовал облить его холодной водой и продолжать лечение дальше. Большинство хирургов делали кровопускание ради кровопускания, не особенно беспокоясь, где делался надрез. Подход Жана Бургундского был более научным. Он верил в существование эмункториев, из которых с помощью кровопускания можно изгнать яд. Зловредные пары, проникнув через кожные поры, переносились кровью либо в сердце, либо в печень, либо в мозг. «Таким образом, когда атаковано сердце, мы можем быть уверены, что яд попадет в эмункторий сердца, находящийся под мышкой. Но если он не находит туда выхода, то начинает искать печень, которая отправляет его в свой эмункторий, находящийся в паху. Если ему мешают проникнуть туда, он движется в мозг, откуда его отправляют в эмункторий, находящийся либо под ухом, либо в горле». У каждого эмунктория на поверхности тела есть соответствующая ему вена, и опытный хирург мог перехватить яд на его дьявольском пути по телу и вывести его, прежде чем он успеет навредить еще сильнее. Распространенная и трагическая ошибка заключалась в том, что надрез делался с неправильной стороны тела. При этом не только хорошая кровь лилась зря, но здоровые органы повреждались отравленной кровью, приливавшей к органу, чтобы восполнить потерю.

Помимо кровопускания полезным считалось прижигать чумные бубоны. Чтобы извлечь яд из бубонов, применялись самые диковинные субстанции. Джентиле использовал пластырь, сделанный из камеде-смолы, корня белой лилии и сушеных человеческих экскрементов, тогда как мастер Альберт отдавал предпочтение старому петуху, разрезанному со спины. Ибн Хатима считал, что операция с бубоном возможна с четвертого по седьмой день болезни, когда яд течет от сердца к бубонам. Но даже малейшая ошибка по времени может привести к ускользанию из сердца жизненного начала и немедленной смерти пациента.

Для облегчения состояния прописывали различные снадобья, в частности смесь яблочного сиропа, лимона, розовой воды и перечной мяты. По крайней мере, этот напиток приятно было пить. Но даже это утешение исчезало, когда к смеси добавляли дробленные в порошок минералы. Существовала определенная вера в полезные свойства изумруда и жемчуга, а медицинская польза золота большинством авторитетов считалась чем-то само собой разумеющимся. Возьмите одну унцию золота, гласил рецепт Джентиле, добавьте 11 унций ртути, расплавьте на медленном огне, дайте ртути испариться, добавьте 47 унций сока огуречника, держите над огнем три дня без доступа воздуха и пейте, пока не излечитесь или, что было более вероятно, пока не наступит смерть. Высокая цена золота как минимум гарантировала, что не многие больные могли позволить себе отравиться таким лекарством.

Как мало доктора научились у Черной смерти, видно из трактата Жана Бургундского, или Жана Бородатого, вышедшего в 1365 году. Автор действительно имел большой опыт и, без сомнения, разработал свой метод лечения в 1348 и 1349 годах, но пережил вторую великую эпидемию 1361 года, и в то время, когда он писал, выбирал то, чему научился за всю свою жизнь. И что мы видим? Все тот же бесплодный анализ причин, тот же список бесполезных превентивных мер и еще более бесполезных методов лечения. С учетом состояния медицинского знания большой скачок вперед был невозможен, но, если был бы жив Гиппократ, он хотя бы отбросил уйму мертвого груза с доказанной бесполезностью и сделал бы некоторые разумные и ценные выводы относительно условий, способствовавших распространению эпидемии, и лучших способов их устранения. Ничего из этого не было сделано, только повторение давно дискредитировавших себя догм и кое-где добавление некоторых новых минеральных или овощных диковин, придающих автору налет современности.

Да благословит тебя Господь, доктор, не забывай

Своих горшков для мочи и ночных горшков,

Бутылок с лекарствами и сердечных капель,

И коробочек, набитых всяческими панацеями.

Похоже, люди XIV века относились к своим докторам, как люди XX-го к своим священникам. Они терпели их, как тех, кто делает все, что может, и уважали, как людей науки, но вместе с тем считали их надоедливыми и пребывали в убеждении, что они не имеют никакого отношения к насущным проблемам реальной жизни. Конечно, они были готовы верить почти всему, что говорилось им с авторитетным видом, но их веру подрывало отсутствие уверенности у самих докторов. Иногда под действием невыносимого стресса скепсис уступал место чему-то более примитивному и агрессивному, терпение лопалось, и докторов начинали проклинать, будто это они были причиной болезни, с которой так явно не могли справиться. Но моменты такого возмущения случались редко, и в целом докторам удавалось сохранять свое привилегированное положение. Издевательства Чосера и случайные нападки какого-нибудь обиженного пациента были худшим из того, что им приходилось терпеть.

Однако, каким бы малым ни было количество обращений к докторам, средний парижанин, по меньшей мере, мог успокаивать себя тем, что значительно лучше обеспечен медицинской помощью, чем другие его современники. В Париже было больше докторов – преимущественно евреев, – чем в любом другом городе Европы, и все хирурги сдавали экзамен и получали лицензию от коллегии мастеров хирургии, прошедших подготовку в Шатле. Модный курс обучения базировался на работах арабского хирурга Рази, а мазь под названием «Blanc de Razиs» продавалась в аптеках как средство, рекомендованное практически от любого недуга. Но ни большое количество мази, ни мудрость величественного медицинского факультета не смогли оказать парижанам заметную помощь, когда на них обрушилась Черная смерть.

По-видимому, первые подтвержденные случаи чумы в столице были замечены в мае или в июне 1348 года, хотя в полную силу эпидемия дала о себе знать спустя несколько месяцев. Эпидемия не стихала до зимы 1349 года. Хронист из Сен-Дени занес в список умерших около 50 000 человек – на удивление скромная оценка для города, в котором проживало свыше 200 000 жителей. Безусловно, нет оснований считать, что эта цифра преувеличена. Анализ, основанный на записях церковного смотрителя прихода Сен-Жермен л’Оссеруа, показал, что с Пасхи 1340 года по 11 июня 1348 года в пользу церкви было передано 78 наследств. В течение следующих девяти месяцев их число выросло до 490, что в 40 раз выше. «Похоже, чума отправляла людей к их душеприказчикам так же часто, как к их духовникам», – отметил Моллат. На этой несколько шаткой основе он подсчитал, что самый разгар эпидемии пришелся на сентябрь-октябрь 1349 года и что она отличалась необычайно затяжным течением. Епископ Фульк де Шанак умер в июле 1349 года, герцогиня Нормандская, Бонне де Люксембург, – в октябре, а ее свекровь, Жанна де Боргонь, – 12 декабря, когда казалось, что опасность уже миновала.

Самый известный хронист Черной смерти в Париже писал: «Смертность среди людей обоего пола и скорее молодых, чем старых, была так высока, что их едва успевали хоронить». Это не единственное свидетельство, что чума косила молодых быстрее, чем старых, и сильных раньше, чем слабых. Статистически, как это более ясно видно на примере Англии, по-видимому, нет оснований доверять этой теории. Ситуация, конечно, усложнялась из-за того, что старики имели тенденцию умирать от других причин, и эпидемия ускорила этот процесс, но даже несмотря на это, молодые и крепкие, как и следовало ожидать, с большей вероятностью могли сопротивляться болезни. Смерть молодого сильного мужчины, естественно, вызывала большее потрясение и лучше запоминалась. Возможно, поэтому некоторые хронисты были убеждены, что его шансы умереть были несправедливо высоки.

«В Отель-Дьё де Пари, – продолжает хронист, – смертность была так высока, что долгое время на кладбище Сент-Иносент ежедневно привозили более 500 тел умерших, которых нужно было похоронить». Кардинал Гаске предположил, что это опечатка, и имелось в виду 50. Конечно, последняя цифра, вероятно, ближе к реальности, но, по-видимому, нет оснований сомневаться, что Гийом де Нанжи[49] отдавал предпочтение большей и более впечатляющей цифре. «И те святые сестры, – продолжает он, – не зная страха смерти, ухаживали за больными со всей добротой и скромностью, оставляя позади все страхи. Значительное число этих сестер, состав которых много раз обновлялся из-за смертей, теперь покоится с миром во Христе, как мы смиренно должны верить». Примеры подобного самопожертвования были достаточно редки, чтобы заслуживать специального упоминания, потому что в Париже, как и в любом другом большом городе, законом дня стало sauve-qui-peut[50]. Милосердие, если оно вообще имело место, начиналось дома и заканчивалось там же. Даже священники «со страха удалялись от дел», оставляя больных бороться в одиночку или, если повезет, обратить на себя внимание какого-нибудь монаха-медика.

Когда пастыри подавали такой пример, едва ли можно удивляться, что их паства вела себя так же. В «погруженных во тьму» городах, где казалось, смерть бродит по улицам, только слуги смерти – могильщики – чувствовали себя свободно и могли ходить, где им вздумается. Богатые и привилегированные бежали, бедные оставались, топили свой страх в краденом вине и умирали в своих лачугах. Но даже в атмосфере страха и беспорядков обычные порядочные люди продолжали вести себя обычным порядочным образом, и судорожная жизнь в городе продолжалась. Хотя случайному визитеру должно было казаться, что общество разобщено и что чума будет свирепствовать, пока не останется ни одного незатронутого дома, ни одного живого парижанина. Если это был не конец света, то определенно конец установленного порядка.

Из Парижа чума двинулась на север, в сторону побережья, которого она достигла незадолго до августа 1348 года. В этом регионе зима прекратила бесчинства эпидемии, но с весной она вернулась и, судя по всему, приняла еще более заразную легочную форму. Король бежал из Парижа в Нормандию, но чума быстро проследовала за ним. В Руане, где потрясенный до глубины души современник насчитал 100 000 умерших, герцог Нормандский пожертвовал землю для нового кладбища. В Байё умер епископ и многие каноники. В Ла-Гравери, в 40 милях от Вире, «тела мертвых разлагались и гнили прямо на соломенных тюфяках, где сделали свой последний вздох». Над церквями в деревнях Нормандии вывесили черные флаги, как делали всегда, когда в деревне случалось самое худшее.

Деревня Ла-Левери относилась к приходу Ла-Гравери. Хозяйка поместья умерла, и ее родственники хотели похоронить ее на церковном кладбище. Но к тому времени в Ла-Гравери не осталось священника, чтобы совершить службу, и не было никаких признаков, что ему назначен преемник. Родственники обратились к священнику из соседнего прихода Кулонс, который был бы рад совершить службу по покойной, но отказался ехать в Ла-Гравери из страха заразиться и в то же время не хотел принимать тело в Кулонс из опасений заразить свою доселе нетронутую деревню. В результате даму похоронили в парке ее собственного поместья, а благодарные родственники переехали из Ла-Левери в приходе Ла-Гравери в приход Кулонс.

Сен-Мари-Ломон в той же области потеряла 400 человек, то есть половину своего населения. Там эпидемия бушевала три месяца и закончилась в сентябре 1348 года. Амьен, по-видимому, пережил две атаки или, возможно, как иногда случалось в более крупных городах, страдал около года, но не так интенсивно, как те места, которые пережили короткий, но сокрушительный удар эпидемии. В конце 1349 года король дал мэру разрешение открыть второе кладбище на том основании, что «смертность… так необычайно высока, что люди умирают внезапно, так быстро, что не успевает пройти время с вечера до следующего утра, а часто еще быстрее». Тем временем Черная смерть просочилась во все уголки Франции. В Бордо она пришла в августе 1348 года и там настигла и убила принцессу Джоан, дочь короля Эдуарда III Английского, ехавшую, чтобы выйти замуж за сына короля Кастилии. Весть о ее смерти достигла Англии почти одновременно с самой чумой.

На северо-восток в сторону Фландрии и Нидерландов Черная смерть двигалась медленно. «Почти невозможно, – писал Жиль Ле Мюизи[51], – поверить в такую смертность по всей стране. Путешественники, купцы, пилигримы и другие, кто прошел через нее, заявляют, что находили стада, бродившие без пастухов по полям, городам и пустующим землям, видели амбары и винные погреба, стоявшие открытыми настежь, пустые дома, и почти нигде не было людей… И во многих местах земли и поля стояли необработанными».

Профессор Ренуар говорит, что, хотя смертность во французских городах была ужасающе высокой, сельская местность отделалась сравнительно легко. Во многих областях это определенно так и есть, но, хотя рассказ Ле Мюизи мог быть приукрашен для большей яркости, существует слишком много похожих на него описаний, чтобы считать утверждение Ренуара однозначно справедливым. В большой бургундской деревне Гиври, расположенной вблизи Шалон-сюр-Сон, где жило от 12 000 до 15 000 человек, среднее количество смертей в годы, предшествовавшие чуме, составляло 30 человек в год. С 5 августа до 19 ноября 1348 года умерло 615 человек. В семи соседних приходах, в каждом из которых обитало мало людей, разбросанных на достаточно большой территории, число домохозяйств упало с 303 до 142. В таких областях, как эти, скончалось по меньшей мере около половины населения.

Летом 1349 года Черная смерть добралась до родного города Ле Мюизи Турне. Одним из первых умер епископ Жан де Прати. Затем наступило затишье, во время которого горожане говорили себе, что они легко отделались. Но к августу чума разбушевалась с новой силой:

«Каждый день в церкви привозили тела умерших: сегодня 5, завтра 10, потом 15, а в приходе Сен-Брайс иногда 20 или 30. Во всех приходских церквях младшие священники, приходские писари и пономари, чтобы заработать, устраивали погребальный звон утром, вечером и ночью, и от него жителей города, и мужчин, и женщин, охватывал страх».

Чтобы восстановить уверенность населения и предотвратить падение моральных устоев, городской совет действовал жестко, поскольку он, видимо, опасался, что это навлечет на город еще более страшную кару Господню. Мужчинам и женщинам, которые, не будучи женаты, жили вместе, как муж и жена, приказали либо немедленно жениться, либо порвать отношения. Было запрещено браниться, играть в кости и работать по субботам. Никаких погребальных колоколов, никакого траура и никаких собраний в доме умершего.

Меры, по-видимому, оказались успешными и если не остановили Черную смерть, то по меньшей мере укрепили моральные устои общины. Ле Мюизи сообщал, что количество людей, живших во грехе, бранившихся и работавших по субботам, приблизилось к нулю, а продажи игральных костей так сильно упали, что производители превращали свои изделия «в круглые предметы, над которыми жители читали „Отче наш“». Но, несмотря на все эти благотворные результаты, список умерших по-прежнему пополнялся с большой скоростью. «Странно, – писал хронист, – что смертность была особенно высока среди богатых и могущественных». Это действительно странно, особенно учитывая, что дальше он писал: «Смерти были более многочисленными вблизи рыночных площадей и на узких бедняцких улочках, чем на более широких улицах и в более просторных местах». Похоже, нет причин сомневаться, что в Турне, как в любом другом крупном городе, богатые, предусмотрительно сидевшие взаперти у себя дома, имели больше шансов выжить, чем бедняки, которые – хотели они этого или нет – вынуждены были жить бок о бок с соседями. Но и для них шанс умереть необязательно был высок: «Никто не был в безопасности, будь он богач, человек среднего достатка или бедняк. Все они день за днем ждали, какова будет воля Господа».

Великий историк науки Койре[52] описывал Средние века как период a peu pres[53]. Все виделось смутно, как через темное стекло. И хотя то тут, то там можно с полной определенностью уловить какую-то деталь, в целом лучшее, что можно надеяться увидеть, – это впечатляющее импрессионистическое полотно. Во Франции, так же как и в Италии, трудно сказать, какую часть от общей численности населения составляли умершие. Ги де Шолиак говорит о трех четвертях, другие хронисты называют половину, профессор Ренуар, который знаком с этой темой, как никто другой, не смог дать более точной оценки, чем та, что смертность составляла от одной восьмой до двух третей населения страны.

Но даже если бы нам стали известны такие подробности, мы по-прежнему были бы очень далеки от того, чтобы понимать, что значила Черная смерть для средневекового человека. Некоторые смутные очертания реакции французов всплывают в записях хронистов. Мужчины, похоже, находили убежище в неистовом веселье. Игра в кости и разврат стали ежедневной практикой не только в Турне. «Странно, но факт, – заметил Папон[54], – что ни молот войны, ни чума не могли изменить нашу нацию. Танцы, празднества, игры и турниры практически не прекращались. Французы танцевали, можно сказать, на могилах своих соотечественников…» Общественные нормы были весьма свободными: сожительство без брака стало обычным делом, о бережливости и воздержании забыли, священное право собственности игнорировалось, узы семьи и дружбы отрицались. Будем есть и пить, потому что завтра мы умрем.

Достаточно легко позволить тенденциозным записям горстки консервативных набожных хронистов обмануть вас зрелищем Европы, усеянной Содомами и Гоморрами, над которыми стоял звук ударяющихся друг о друга игральных костей и смех подвыпивших куртизанок. Но это было бы так же глупо, как, отвергая подобные фантазии, закрывать глаза на совершенно реальный упадок нравов во время чумы. Представители высшей знати и духовенства и самые богатые купцы бежали из городов, а те, кто остался, пили, прелюбодействовали или прятались в подвалах в соответствии со своими наклонностями. Никто из них не верил, что сможет продлить свое существование более нескольких мучительных недель. Не имея никакого будущего, кроме нависшей над ним опасности исчезновения всего, чем он дорожил, как мог средневековый человек вести себя ответственно? Честь, достоинство и трезвость вовсе не умерли, но временами найти их было необычайно трудно. Париж как минимум оказался близок к полному коллапсу общественной и личной морали. И это было не последнее из наказаний, которым Черная смерть подвергала свои жертвы.

Глава 5

Германия: флагелланты и преследование евреев

К 1350 году чума в Париже закончилась или по меньшей мере настолько стихла, чтобы сделать возможным возобновление заседаний Совета Парижа, ужесточившего некоторые законы против ереси. Но тем временем чума двигалась на восток, в Германию. Таким образом, Центральная Европа почти одновременно подверглась ее нападению с двух, а если (что кажется весьма вероятным) Черная смерть наступала еще и через Балканы, то с трех сторон. К июню 1348 года она уже пробилась через Тирольские Альпы и делала свою работу в Баварии, а к концу года просочилась в долину Мозеля и подбиралась к северу Германии.

В Стрии, куда чума добралась в ноябре 1348 года, она, по-видимому, свирепствовала особенно сильно. Согласно Нойбургской хронике, даже дикие звери были напуганы ее разрушительными действиями. «Мужчины и женщины, охваченные отчаянием, бродили по округе, как безумные… скот был брошен скитаться без присмотра по полям, поскольку никто не думал о будущем. Волки, спускавшиеся с гор, чтобы напасть на овец, вели себя так, как никогда прежде. Словно испуганные чем-то невидимым, они повернули назад и убежали». Во Франкфурте-на-Майне, где летом 1349 года умер Гюнтер фон Шварцбург, за 72 дня скончалось 2000 человек. В декабре 1349 года появилась первая запись о случае заражения чумой в Кёльне. В Майнце умерло 6000 человек, в Мюнстере —11 000, в Эрфурте – 12 000. В Бремене только в четырех приходах умерло 7000.

В Вене Черная смерть гостила с весны до осени 1349 года. Стикер писал, что каждый день умирало 500–600 человек, а однажды умерло сразу 960. Одна из записей гласит, что умерла треть населения, другая утверждает, что только треть смогла выжить. Жители прозвали эту чуму Pest Jungfrau[55], которой стоило лишь поднять руку, чтобы заразить жертву. Она летала по воздуху в виде голубого огня, и в таком обличье ее часто видели вылетающей изо рта мертвого. Согласно литовской легенде, та же самая чумная дева, чтобы заразить обитателей дома, махала красным шарфом в окно или дверь. Один галантный господин намеренно открыл окно своего дома и, обнажив меч, стал ждать, когда появится дева. Когда она взмахнула своим шарфом, он отсек ей руку. Он умер, но остальные жители деревни уцелели, а шарф долго хранился в местной церкви как реликвия. В некоторых областях считали, что чумной яд спускается с неба в виде огненного шара. Один из таких шаров был замечен в небе над Веной, но, к счастью, в это время мимо проходил епископ, который заговорил его. Шар упал на землю, не причинив никакого вреда, и впоследствии на этом месте воздвигли каменное изображение Мадонны в память единственного случая победы оборонительной системы города.

Подробности ежедневного кошмара были очень похожи на то, что происходило в городах Италии и Франции, поэтому нет смысла приводить их еще раз. Единственным отличием является необычайно большое число умерших во время эпидемии служителей церкви. На самом деле, создается впечатление, что чума с особой силой разила немецкое духовенство, и в отсутствие других объяснений остается предполагать, что это произошло благодаря тому, что оно исполняло свои обязанности с особым рвением. Конрад Юбель[56], основывая свои расчеты почти полностью на германских источниках, показывает, что в этот период умерло по меньшей мере 35 % высшего духовенства. Эта цифра не кажется особенно большой, если относить ее к приходским священникам, но она кажется чрезвычайно большой, когда ее относят к обычно весьма осторожным и хорошо защищенным высшим пастырям. Однако если дело касается монахов, то причина поредения их рядов, по-видимому, не сводится к их благочестию и преданности. Феликс Фабри[57] пишет, что в Швабии многие религиозные сооружения опустели, «потому что те, кто выжил, находились не в монастырях, а в городах и, будучи привыкшими к мирскому образу жизни, быстро перешли от плохого к худшему…». Говорили, монахи из Аувы массово перебрались в Ульм, где растратили монастырскую казну на разгульную жизнь.

По разным причинам в 1349 и 1350 годах в немецкой церкви обнаружилась нехватка духовенства. Одним из результатов стал резкий рост многочисленных бенефициев[58]. В одной из областей с 1345 по 1347 год на 13 человек приходилось 39 бенефициев. С 1350-го по 1352-й в руках 12 человек оказалось 57 бенефициев. Другим стало закрытие многих монастырей и приходских церквей; третьим – массовое рукоположение молодых и часто плохо образованных и неподготовленных священников. Суммарно все эти факторы означали, что после эпидемии Черной смерти германская церковь стала численно меньше, слабее по составу и руководилась хуже, чем за несколько лет до нее. Таковы были последствия потерь, которые она понесла, мужественно исполняя свои обязанности. Многие выгоды, которые церковь получила за время этого кошмара, гарантировали, что ее духовная и организационная слабость вместе с возросшим финансовым благополучием сложатся в катастрофическую комбинацию, которая в отношении общества к церкви способствовала возникновению презрения и ненависти там, где раньше была любовь или как минимум принятие. К 1350 году престиж германской церкви упал настолько, что любое решительное реформистское движение находило множество союзников при весьма слабом сопротивлении.

Черная смерть захватывала города Германии один за другим. Как всегда, надежных статистических данных мало, а там, где эти данные существуют, они часто не соответствуют друг другу. Рейнке[59] оценивал количество умерших в Гамбурге как среднее между половиной и двумя третями населения, а в Бремене – в 70 %. Вместе с тем в Любеке в списках умерших значилась всего четверть домовладельцев.

Большая часть областей страны пострадала серьезно, однако Богемия осталась практически нетронутой. Граус[60] предположил, что причина этого в отдаленности Богемии от традиционных торговых маршрутов. Вместе с тем во время гораздо более мягкой эпидемии 1380 года эта область была разорена чумой. Создается впечатление, что Германия в самом широком смысле слова, то есть включая Пруссию, Богемию и Австрию, пострадала не так сильно, как Франция или Италия, но это впечатление едва ли может считаться обоснованным. Однако Черная смерть в Германии представляет специальный интерес, поскольку эта страна дала основу для двух самых поразительных и неприятных побочных продуктов: паломничества флагеллантов и преследования евреев.

Движение флагеллантов, даже несмотря на то, что оно охватило огромную часть Европы и одно время угрожало безопасности правительств, в долговременной перспективе достигло немногого. Возможно, разумно возражение, что в книге, посвященной такой огромной теме, как Черная смерть, не стоит уделять внимание этому движению. С учетом статистики это верно. Но флагелланты, с их взглядами и суевериями, с их разгулом и дисциплиной, с их идеализмом и грубостью, дают уникальную возможность заглянуть в сознание средневекового человека, столкнувшегося с всеобъемлющей и необъяснимой катастрофой. Лишь малая часть европейцев реагировала на чуму с агрессивностью флагеллантов, но импульсы, двигавшие этим меньшинством, действовали повсеместно. Более утонченным умам крайности в движении флагеллантов могли показаться отвратительными, более консервативным – опасными. Но они никому не казались бессмысленными и неуместными, и их безумие воспринималось как нечто само собой разумеющееся. В том-то и дело, что некоторые элементы этого движения проникли в сознание каждого средневекового человека, и именно это, а не его причудливые проявления оправдывает рассмотрение некоторых его особенностей.

Как практика, флагеллантство, по-видимому, почти так же старо, как сам человек. Джозеф Маккейб[61] годами изучал эту тему во всех подробностях – от индейцев Бразилии, которые в новолуние хлестали себя по гениталиям, до спартанцев, старавшихся кровью умилостивить богиню плодородия, – пока не добрался до XII и XIV веков – «Золотого века благочестивого флагеллантства». Большая часть этих действ имела, даже если и подсознательно, эротическую природу, и как таковые они были далеки от шествий Братства Креста. Было бы опрометчиво утверждать, что флагелланты 1348 года с их самим себе причиняемыми мучениями не соответствовали некоторым извращенным устремлениям их натуры, но применять к их действиям слово «эротический», то есть в его обычном смысле пробуждающий сексуальные аппетиты, было бы неверно.

Вероятно, практика самобичевания как способ умерщвления плоти впервые упоминается в письменных источниках Европы в некоторых итальянских монашеских общинах в начале XI века. Как коллективное действие она оставалась неизвестной еще две сотни лет. В это время, в середине XIII века, серия катастроф убедила итальянцев, что это Бог обрушил на человека свой гнев в наказание за его грехи. Похоже, впервые мысль о том, что его можно умилостивить, если группа благочестивых людей соберется вместе и делами докажет свое раскаяние, пришла в голову перуджийскому отшельнику по имени Раниеро. Очевидно, идею признали успешной, во всяком случае, настолько, что эксперимент повторили в 1334 году и снова через несколько лет, когда шествие возглавила некая «добродетельная и прекрасная дева». Эта инициатива столкнулась с противодействием властей.

Деву арестовали и приговорили к сожжению у столба. Однако то ли ее добродетель, то ли ее красота так растопила сердца тюремщиков, что казнь отложили и в конце концов деву отпустили.

В 1260 году шествие было санкционировано «небесным письмом», принесенным на землю ангелом. В письме утверждалось, что Бог, разгневанный тем, что человек перестал соблюдать день субботний, покарал христиан и уничтожил бы мир целиком, если бы не ангелы, Пречистая Дева и действия флагеллантов. Божественная милость прольется на всех, кто станет членом братства, а всем остальным, очевидно, будет вечно грозить опасность оказаться в адском пламени. Второе издание этого письма как раз перед Черной смертью было передано ангелом, которому в 1343 году велели отнести его в церковь Святого Петра в Иерусалиме. Текст остался прежним за исключением дополнительного параграфа, специально указывавшего, что чума – это кара Господня и что задача флагеллантов – побудить Бога смягчиться.

Традиционно считается, что Братство флагеллантов, или Братство Креста, как назвали это движение в 1348 году, возникло в Восточной Европе, и его возглавляли, согласно Нохлю[62], который, к сожалению, не приводит ссылок на какие-либо авторитетные источники, некие «гигантские женщины из Венгрии». Следует заметить, что эти героические фигуры быстро сошли со сцены. Реальные корни движение флагеллантов пустило именно в Германии. Трудно сказать, было ли это результатом обстоятельств или характера ее обитателей. Доктор Леа[63] предполагает, что религиозные чувства немецкого населения были встревожены папским интердиктом в отношении Людвига Баварского и недавними землетрясениями. Но если причины в этом, то с таким же успехом можно было ожидать вспышки в Италии, изначальном доме коллективных самобичеваний, где флагелланты, отвергнутые папой, пребывали в состоянии меланхолии.

Реальный механизм привлечения членов в братство по-прежнему неясен, но то, как выглядели шествия флагеллантов, хорошо описано. Они двигались парами, растянувшись в длинную процессию. Чаще всего она составляла 200–300 человек, но иногда их набиралось даже больше 1000. Мужчины и женщины шли отдельно, и женщины обычно занимали место в конце процессии. Впереди шел Мастер и два его помощника, которые несли знамена из пурпурного бархата и золотой ткани. За исключением тех случаев, когда исполнялись гимны, участники процессии шли молча, их головы и лица были скрыты капюшонами, глаза устремлены в землю. Они были облачены в темные одежды с красными крестами спереди, на спине и на голове.

Молва о шествии Братства Креста шла впереди них, церковные колокола звонили, и жители городков высыпали на улицу, чтобы поприветствовать их. Первым делом флагелланты шли в церковь, где пели свою особую литанию. Из приходских священников лишь немногие присоединялись к ним и пытались разделить с ними всеобщее внимание, но большая часть скромно держалась в стороне, выжидая, пока флагелланты двинутся дальше. И только горстка особенно принципиальных или просто глуповатых открыто отказывала в использовании своей церкви для проведения их службы, что обычно приводило к короткой потасовке с братьями или с собственными прихожанами.

Иногда флагелланты использовали церковь для своих ритуалов, а также для пения литании, но, если в городе была рыночная площадь или другое подходящее место, они предпочитали отправлять их на свежем воздухе. Там проходили самые главные события дня. Флагелланты становились в большой круг, раздевались до пояса, оставляя лишь нижнюю рубаху, доходившую до колен. Всю верхнюю одежду складывали внутри круга, и больные жители городка или деревни собирались там, в надежде хоть немного приобщиться к их благодати. Известен по меньшей мере один случай, когда внутрь магического круга положили мертвого ребенка, вероятно надеясь, что он оживет. Флагелланты шли по кругу, затем по сигналу Мастера бросались на землю. Обычно они лежали в позе человека, распятого на кресте, но те, кто, по их мнению, совершил особенно тяжкий грех, занимали особое положение: прелюбодей ложился лицом на землю, лжесвидетель поворачивался на бок и поднимал вверх три пальца. Мастер двигался среди лежащих тел и хлестал тех, кто совершил подобные грехи, и тех, кто каким-то образом нарушил дисциплину братства.

Затем начиналось коллективное самобичевание. Каждый брат нес с собой тяжелый кнут из трех-четырех кожаных плетей с металлическими наконечниками. Этими кнутами они начинали ритмично хлестать себя по спине и груди. Трое братьев, действуя как черлидеры, стояли в центре и вели церемонию, а Мастер шел среди своего стада, призывая его молить у Бога прощения для всех грешников. Тем временем молящиеся поддерживали ритм и свой дух пением гимна флагеллантов. Темп постепенно увеличивался. Братья бросались на землю, потом снова вставали и продолжали наказание, потом снова падали на землю и вставали для финальной оргии самоистязания. Каждый из них старался превзойти соседа в благочестивом страдании, буквально доходя до неистовства, когда уже не чувствовал боли. Собравшиеся вокруг них местные жители вздрагивали, всхлипывали и стонали от жалости, вдохновляя братьев на еще большие неистовства.

Такие сцены повторялись дважды в день и один раз ночью, иногда с бенефисом, когда один из братьев умирал. Если подробности этих церемоний были именно такими, как они описаны, то подобные бенефисы имели место далеко не редко. Публика желала крови и, по-видимому, получала ее. Генри Херфорд[64] пишет: «Каждый бич – это своего рода палка с тремя хвостами с большими узлами на концах. В эти узлы воткнуты железные шипы, острые, как иглы, длиной с пшеничное зерно, иногда чуть больше. Этими бичами они хлещут себя по голым телам, так что тела опухают и синеют, а кровь стекает на землю и брызжет на стены церквей, в которых он себя бичуют. Иногда они загоняют шипы так глубоко в плоть, что вынуть их можно, только если снова сильно дернуть».

Но хотя несложно поверить, что охваченные коллективной истерией флагелланты могли подвергать свои тела подобным мучениям, невозможно согласиться с тем, что они были в состоянии повторять это дважды или трижды в день в течение 33 дней. Правила братства препятствовали принятию ванн, мытью и смене одежды. В условиях такой чудовищной антисанитарии, без антисептиков, грубые раны, оставленные шипами, быстро привели бы к заражению. Страдания братьев стали бы невыносимыми, и представляется крайне маловероятным, чтобы они физически смогли участвовать в шествии. Современный читатель невольно приходит к выводу, что где-то должен быть подвох. Возможно, серьезные кровопускания оставлялись для особого случая, свидетелем которого и стал Генри Херфорд. Возможно, для каждого случая выбирались две-три жертвы, которым предстояло привлечь всеобщее внимание к своим страданиям. Флагелланты – это не вымысел, но у них должны были существовать какие-то ограничения.

В их песнопениях совсем мало того, что могло бы довести до полного самозабвения. Знаменитый «Древний гимн» флагеллантов и на латыни, и на разговорном немецком представлял собой жалкую маленькую панихиду, настолько же далекую от экстатического восторга, как «Пребудь со мной» в исполнении хора женского института.

Движение флагеллантов, по крайней мере поначалу, хорошо управлялось и подчинялось строгой дисциплине. Любые желающие стать его членами должны были получить разрешение своего мужа или жены и исповедаться во всех грехах, совершенных с 7-летнего возраста. Они должны были дать обещание бичевать себя трижды в день в течение 33 дней и 8 часов, по одному дню за каждый год земной жизни Христа. Им требовалось также показать, что они располагают средствами, чтобы предоставить определенную сумму, достаточную для оплаты еды за каждый день шествия. Они обещали беспрекословно подчиняться Мастеру и, как и все остальные братья, не бриться, не мыться, не спать в постели, не менять одежду, не разговаривать и никак иначе не общаться с членами братства противоположного пола.

Вступительный взнос гарантировал, что в братство не попадут представители беднейших слоев общества; строгие правила, поначалу неукоснительно соблюдавшиеся, ограждали его от любителей сенсаций, желавших просто привлечь к себе внимание или дать волю своим необузданным страстям. При таких условиях публика обычно с радостью принимала флагеллантов и за небольшие деньги удовлетворяла их простые нужды. Их появление становилось событием в однообразной жизни среднего немецкого крестьянина, возможностью устроить себе праздник и выплеснуть лишние эмоции. Если чума уже успевала распространиться, их визит давал некоторую надежду, что Бог смягчится, если она еще не пришла, то епитимья флагеллантов казалась дешевым и, возможно, полезным способом застраховаться от нее. Пока это движение не стало откровенно антиклерикальным, деревенскому жителю доставляло удовольствие видеть своего приходского священника отодвинутым на второй план, а то и откровенно униженным. Священнослужители не имели в этом движении никаких преимуществ, более того, в теории им запрещалось становиться Мастерами и принимать участие в тайных советах, и лидеры движения гордились своей независимостью от церковных учреждений.

Поначалу движение выглядело таким буржуазным и респектабельным, что к шествиям флагеллантов присоединялись даже некоторые богатые купцы и представители знати. Но вскоре у них появилась причина сомневаться в разумности такого решения. По мере того как рос их пыл, все более явными становились мессианские претензии флагеллантов. Они начали заявлять, что движение должно продолжаться 33 года и закончиться только после того, как христианский мир искупит свои грехи и случится второе пришествие. При таких хилиастических убеждениях флагелланты все больше и больше видели себя не простыми смертными, страдающими ради искупления собственных грехов и грехов всего человечества, а праведной армией святых. Некоторые братья начали претендовать на обладание сверхъестественной силой. Обычно утверждалось, что флагелланты способны изгонять демонов, лечить больных и даже оживлять мертвых. Некоторые члены братства заявляли, что ели и пили с Христом или говорили с Пресвятой Девой. Один утверждал, что сам восстал из мертвых. Окровавленные лохмотья, которые они сбрасывали с себя, почитались как священные реликвии. Единственное, чего не хватало этому движению для обретения всей силы мессианского крестового похода, – это предполагаемого Мессии. Потребность в такой фигуре появилась в XIII веке, но хотя, возможно, были один-два локальных претендента, никакой крупной фигуры, способной повести Братство Креста к Миллениуму, так и не нашлось.

Когда эта сторона движения начала привлекать к себе все больше внимания, столкновение с церковью стало неизбежно. Уже одно заявление Мастеров, что они могут даровать отпущение грехов, посягало на одну из самых сакральных и в то же время доходных прерогатив церкви. Ряд опальных священнослужителей и вероотступников начали занимать в братстве высокие посты. Они с особым наслаждением ополчились на своих бывших хозяев. Немецкие флагелланты взяли на себя ведущую роль в осуждении иерархии католической церкви, осмеивая таинство евхаристии и отказываясь почитать облатку как тело Христово. Говорили о случаях, когда флагелланты прерывали религиозные службы, выгоняли священников из их церквей и захватывали церковную собственность. В оспаривании авторитета католической церкви с ними объединялись и другие еретики: лолларды, бегарды и целлиты.

Параллель между шествиями флагеллантов и прошлыми «народными крестовыми походами» становилась все более очевидной. По словам Иоганна из Винтертура[65], люди с нетерпением ожидали воскрешения императора Фридриха, который должен был перебить все духовенство и сломать барьеры между богатыми и бедными. Это притягательное видение срослось в народном сознании с апокалипсическими устремлениями братства. Движение приняло революционный характер и начало устремлять враждебность своих зрителей не только против духовенства, но и против богатых мирян. Теперь все купцы и знатные люди с отвращением покинули движение, оставив экстремистов свободно направлять свои страсти, куда они пожелают.

Сама по себе потеря членов из буржуазной среды, вероятно, мало что значила для крестового похода флагеллантов. Но поскольку они переходили от одного очага чумы к другому и часто несли с собой заразу тем, кому хотели помочь, многие старые члены, которые устанавливали правила для остальных, умирали. Чтобы восполнить потери, пилигримам приходилось набирать людей не столько благочестивых и приверженных суровому аскетизму, сколько не способных вписаться в рамки нормальной жизни. Бандиты тоже обнаружили, что очень удобный способ войти в охраняемый город – это пристроиться в хвосте процессии флагеллантов. Мало-помалу более респектабельные жители европейских городов начали смотреть на этих беспокойных гостей с все меньшей благосклонностью.

До середины 1349 года флагелланты в значительной степени делали все, что хотели. Их излюбленным охотничьим угодьем была Центральная и Южная Германия, но они так же свободно ходили по Венгрии, Польше, Фландрии и Нидерландам. В марте они были в Богемии, в апреле – в Магдебурге и Любеке, в мае – в Вуйсбурге и Аугсбурге, в июне – в Страсбурге и Констанце, в июле – во Фландрии. Их число стало огромно, а потребности часто сильно напрягали ресурсы принимающей стороны. Одному монастырю в Нидерландах пришлось содержать 2500 пилигримов в течение шести месяцев; 2,5 месяца 5300 флагеллантов гостили в Турне; а когда этот крестовый поход прибыл в Констанцу, утверждалось, что их было 42 000 человек. Если кто-то начинал им перечить, они отвечали яростной агрессией. В Турне отказавшие им в приеме нищенствующие монахи были изгнаны, словно скорпионы и антихристы. Возле Мейсена двух доминиканцев, попытавшихся прервать их ритуал, забросали камнями. Один из них не успел убежать и был убит.

Однако с самого начала находились немногие отважные люди, которые не давали себя запугать. Так, магистрат Эрфурта отказался впустить флагеллантов в город, и ни один из братьев и горожан не попытался нарушить этот запрет. Архиепископ Отто из Магдебурга с самого начала запрещал их шествия. В Италии они не имели большого успеха, возможно, потому, что там не забыли Умберто Паллавичино из Милана, который в 1260 году, услышав о приближении процессии флагеллантов, приказал установить в окрестностях города 300 виселиц. Намек был понят, и больше эти пилигримы там не появлялись. Во Франции они начали завоевывать поддержку жителей, но король Филипп VI с необычной для него решимостью не дал им пройти дальше Труа. Согласно Роберту из Эйвсбери[66], в Лондон они прибыли в мае (или, возможно, в сентябре) 1349 года, но Уолсингем[67], который тоже описал это посещение, странным образом называет 1350-й, хотя к тому времени движение уже давно шло на убыль. Последний пишет: «Пришли в Англию некие кающиеся, благородные люди и иностранцы, которые били по своим обнаженным телам, били так жестоко, что текла кровь, а они хлестали себя и пели. Однако, как было сказано, они делали это слишком безрассудно, и у них не было разрешения от Апостольского престола». Роберт из Эйвсбери указывает, что их было 120, «потому что большая часть шла из Зеландии и Голландии». Известно, что они провели только одну церемонию в Лондоне на открытом месте перед собором Святого Павла. Похоже, их встретили равнодушно или даже враждебно и быстро выдворили как нежеланных гостей.

Но поворотный момент настал, когда церковь объявила им войну. В мае 1348 года папа Климент VI лично покровительствовал церемониям публичного самобичевания на территории, примыкавшей к его дворцу в Авиньоне. Однако, когда он увидел, что не в состоянии контролировать движение, которое сам же поощрял, его охватил испуг. Если бы папа был предоставлен сам себе, то, вероятно, быстрее повернул бы против них, но его удержали члены Священной коллегии. В середине 1348 года свое мнение попросили высказать Сорбонну, и в Авиньон был послан фламандский монах Жан де Фей, изучавший этот предмет у себя на родине. По-видимому, его совет стал решающим. Вскоре после его приезда, 20 октября 1349 года, в свет вышла папская булла, которую разослали всем архиепископам. За этим последовали письма, направленные лично королям Франции и Англии. Булла осуждала флагеллантов за оскорбление церковной дисциплины, которое они продемонстрировали, формируя несанкционированные объединения, создавая собственные статуты, придумывая собственное облачение и совершая многочисленные действа, противоречащие общепринятым обрядам. Всем священникам было приказано препятствовать их шествиям и при необходимости обращаться за помощью к светским властям.

То, что папа был настроен серьезно, стало понятно, когда группа из 100 флагеллантов прибыла в Авиньон из Базеля. Климент быстро запретил публичное покаяние и проведение шествий флагеллантов под угрозой отлучения от церкви. Воодушевленные его примером правители Европы ополчились на братство. Манфред Сицилийский угрожал казнить любого флагелланта, который явится на его земли, епископ Прецлав из Бреслау воплотил угрозы в жизнь и заживо сжег одного из Мастеров. Немецкие прелаты бросились в атаку с особым наслаждением. С церковных кафедр флагеллантов клеймили как секту нечестивцев, а тем, кто не желал смиренно вернуться в лоно церкви, грозили суровой карой. Даже те, кто подчинился, могли оказаться в трудном положении, если играли в движении заметную роль. Сотни флагеллантов оказались в тюрьме, подверглись пыткам и были казнены.

Братство Креста «исчезло так же внезапно, как появилось, словно ночные фантомы или глумливые призраки». Однако движение не умерло. Его действительно можно обнаружить в XV веке, но как угроза обществу или лишняя головная боль для тех, кто боролся с Черной смертью, оно практически перестало существовать.

Подшучивать над этими заблуждавшимися фанатиками легко. Их суеверия были смешны, их практики – грубы, их мотивация – временами зловеща. Но прежде чем проклинать их, нужно вспомнить об отчаянном страхе, который заставлял флагеллантов идти на такие крайности. Это были люди, которые причиняли себе страшную боль и неудобства отчасти, конечно, ради спасения своей души и ради собственной славы, но отчасти в надежде, что их жертва может склонить Бога снять с людей уничтожавшее их проклятие. Среди них едва ли нашлось бы много святых, но в целом они не были плохими людьми. Невозможно не испытывать определенной симпатии к человеку, который под угрозой смерти пытается, пусть и тщетно, сделать что-то, чтобы противостоять ей, вместо того чтобы в малодушном отчаянии ждать, когда смерть сразит его.

И они действительно кое-чего добивались. В некоторые города, куда они приходили, флагелланты принесли духовное возрождение, без сомнения эфемерное и недолгое, но все же реальное. Прелюбодеи каялись в своих грехах, воры возвращали похищенные ценности. В тех местах, которые они встречали на своем пути, флагелланты позволяли людям немного отвлечься и оставляли после себя мимолетную надежду, что их страдания положат конец куда большим страданиям больных чумой. Но когда флагелланты уходили, часто порождая новые очаги инфекции, когда чуда не случалось, больные не выздоравливали и чума не уходила, тогда тем, кого они оставили, становилось еще хуже, чем до их прихода. И в целом они, вероятно, принесли больше вреда, чем пользы.

По меньшей мере одну вещь им трудно простить. Проклиная их в своей булле, папа Клемент VI сетовал, что «большинство из них… под личиной благочестия приложили руки к жестокому и неправедному делу, проливая кровь евреев, которых христианское благочестие принимает и поддерживает». Преследование евреев во время эпидемии Черной смерти заслуживает отдельного внимания. Роль, которую флагелланты сыграли в этой отвратительной главе, была всего лишь случайной, но от того не менее варварской.

Когда невежественных людей сокрушают силы, находящиеся полностью за пределами их контроля и понимания, люди неизбежно ищут каких-нибудь объяснений в пределах досягаемости. Когда они испуганы и сильно страдают, то ищут кого-нибудь, кому могут отплатить за это. Мало кто сомневался, что Черная смерть была послана волей Господа, но странный ход мысли привел средневекового человека к заключению, что Его инструменты следует искать на земле и если их удастся найти, то будет законно уничтожить их. Таким образом, все, что требовалось, – это подходящая мишень, на которую можно направить возмущение людей. Желательно, чтобы это было легко определяемое меньшинство, уже непопулярное, рассеянное по большой территории и не имеющее могущественного защитника.

Евреи были не единственными кандидатами на роль жертв. Во многих областях Испании в распространении чумы обвиняли арабов. На всех европейских пилигримов смотрели с большим подозрением. В июне 1348 года группу португальских пилигримов обвинили в том, что они отравляют колодцы в Арагоне, и властям пришлось дать им охранные грамоты, чтобы они смогли вернуться домой. В Нарбонне одно время обвиняли англичан. Но самым близким соперником еврея на роль козла отпущения был прокаженный. Более удачливые сограждане давно подозревали прокаженных в дурных намерениях. В 1346 году Эдуард III объявил, что прокаженные больше не должны заходить в лондонский Сити, поскольку «некоторые из них пытаются заразить других своим отвратительным недугом (чтобы к своему жалкому удовлетворению иметь больше товарищей по несчастью) при взаимном общении, при контакте с их заразным дыханием и плотском сношении с женщинами в публичных домах и в других тайных и отвратительных местах, посещаемых столь же часто; и, делая это, они заражают тех, кто здоров, как мужчин, так и женщин, нанося огромный вред людям, проживающим в городе…».

Но одно дело – пытаться заразить других своей собственной болезнью ради удовольствия иметь компанию, а другое – распространять чуму из чистого коварства. Когда в 1321 году в Лангедоке сожгли всех прокаженных по подозрению в отравлении колодцев, было заявлено, что их подкупили евреи, которым, в свою очередь, заплатил эмир Гранады. В Испании известны один или два случая, когда прокаженные пострадали во время эпидемии Черной смерти из-за подозрений в соучастии, но, похоже, во всех случаях ведущую роль играли евреи, а прокаженные считались всего лишь инструментом в их злодеяниях.

Одна из причин заключалась в том, что не было никого, кто завидовал бы прокаженным или имел экономические мотивы убрать их с дороги. Совершенно иначе дело обстояло с евреями, чей образ в народном сознании описан в «Рассказе настоятельницы»[68]:

Имевшие поддержку короны

ради грязной выгоды от их ростовщичества,

ненавистники Христа и всех, кто с ним.

В Германии и до некоторой степени во Франции и Испании евреи практически в любом городе составляли класс ростовщиков не столько по своей воле, сколько потому, что их постепенно отстраняли от выполнения всех гражданских и военных функций, от владения землей и от ремесленной работы. Ростовщичество оставалось для них единственным доступным видом экономической деятельности – пустующим полем, по меньшей мере в теории, поскольку было запрещено каноническим христианским правом. В таких городах, как Страсбург, оно расцвело пышным цветом, и за время экономической экспансии XIII века евреи обогатились больше других. Но в XIV веке в ходе рецессии их благосостояние уменьшилось, и европейские финансисты, в особенности итальянцы, роль которых заметно возросла, отобрали у них сливки финансового рынка. Во многих частях Европы евреи превратились в мелких процентщиков и залогодержателей. Они обзавелись большой клиентурой из мелких должников, поэтому с каждым днем все большее число людей хотели от них избавиться. «Нельзя считать само собой разумеющимся, – писал доктор Кон[69], – что евреи-ростовщики часто в ответ на свою незащищенность и преследования начинали сами вести себя безжалостно». Можно справедливо критиковать средневековых евреев за взыскание со своих жертв запредельных процентов, но при этом не следует забывать о крайней уязвимости их бизнеса, зависевшего от ненадежной протекции местных правителей, и о фактическом отсутствии в их распоряжении каких-либо законных способов, позволявших получить свои деньги у должника, не желавшего их возвращать. Чтобы обеспечить свою безопасность, злосчастным евреям приходилось давать властям постоянно растущие взятки, и, чтобы окупить эти расходы, они должны были еще больше повышать проценты и еще жестче давить на клиентов. Неприязнь росла, и к середине XIV века появился Шейлок. Еврей стал фигурой настолько ненавидимой европейским обществом, что почти любая мелочь могла спровоцировать катастрофу.

Но, несмотря на то что экономические основания преследования евреев определенно были серьезными, было бы неверно представлять их единственной или же главной причиной того, что произошло. Роль еврея как ростовщика располагала многих людей к тому, чтобы верить всему плохому, что можно было о них услышать, и сама эта вера была искренней и имела гораздо более глубокие корни. В Средние века общим являлся образ еврея как Антихриста. Вероятно, он обрел силу во времена Первого крестового похода, и основную ответственность за его распространение должна нести католическая церковь. Смутная чудовищность такого подхода быстро приняла более понятные для масс формы. В частности, наиболее безответственные священники распространяли слухи, что евреи похищают и мучают христианских детей и оскверняют гостию[70]. Их считали демонами, служителями Сатаны, а в театральных представлениях и на картинах изображали в виде дьяволов с козлиными рогами и бородами, якшающихся со свиньями, жабами, червями, змеями, скорпионами и дикими рогатыми тварями. Даже светские власти, похоже, стремились, чтобы укрепить веру людей в злую волю евреев. Например, в 1267 году Совет Вены запретил покупать у евреев мясо на том основании, что оно может быть отравленным.

Сегодня подобные фантазии кажутся смехотворными. Трудно поверить, что люди в здравом уме могли в это верить. И все же доктор Норман Кон проводит параллель между антисемитизмом в XIV веке и в Третьем рейхе. 1 мая 1934 года весь номер газеты «Der Sturmer» был посвящен предполагаемым убийствам евреями христианских детей. Текст был снабжен иллюстрациями, изображавшими раввинов, пьющих кровь арийского ребенка. Большая часть немцев, несомненно, была возмущена этой злобной пропагандой, но Бухенвальд, Аушвиц и Бельзен еще достаточно живы в их памяти, чтобы уберечь нынешнее поколение от агрессивного ощущения превосходства над своими предшественниками. Не позволяет это сделать и обвинение Китая в адрес американских летчиков, которые в 1952 году разбрасывали в сельской местности вокруг Кан-Нан Сяня мышей, зараженных Pasteurella Pestis – бациллами бубонной чумы, которое позволяет считать, что способность человека плохо думать о другом человеке отнюдь не угасла.

Черная смерть сконцентрировала этот постоянный страх и ненависть к евреям в жгучую обиду, которая не только требовала отмщения, но и предлагала соблазнительные дивиденды, а именно, если устранить евреев, чума, за которую ответственны именно они, тоже может отступить. В действительности против евреев было выдвинуто только одно обвинение – в том, что, отравляя колодцы христианских общин, они заразили их обитателей чумой. Польский историк Длугош[71] заявлял, что они отравили еще и воздух, но этот взгляд, по-видимому, не был широко распространенным. Некоторые из современников с наиболее живым воображением предполагали, что все евреи действовали по приказам, передаваемым по сети заговорщиков со штаб-квартирой в Толедо; что яд в виде порошка в большом количестве был завезен с Востока и что та же организация занималась подделкой валют и убийством христианских детей. Но все это были некие декоративные дополнения к основному обвинению в отравлении источников питьевой воды.

Результат этого обвинения удивителен. Если не считать медицинский факультет Парижа, который предположил, что загрязнение колодцев как результат землетрясений могло в незначительной степени способствовать развитию эпидемии, никто из экспертов того времени не пытался связать инфекцию с употреблением загрязненной питьевой воды. Существовали другие способы распространения чумы, казавшиеся правдоподобными средневековому человеку. Представление Альфонсо де Кордовы о заражении воздуха за счет инфицирования «сильного медленного ветра» «определенными компонентами» уже упоминалось, а во времена следующих эпидемий евреев обвиняли в том, что они передавали людям одежду, снятую с мертвых, или мазали стены и окна содержимым чумных бубонов.

Частичное объяснение может заключаться в том, что многие колодцы на застроенных территориях были загрязнены просочившимся туда содержимым соседних выгребных ям. Евреи с их более продвинутым представлением о гигиене предпочитали использовать проточную воду из открытых источников, даже если они располагались дальше от их дома. Эта привычка, на которую в обычное время почти не обращали внимания, во время эпидемии чумы стала казаться очень подозрительной. Что заставляет евреев чураться колодцев, если не знание, что они отравлены? И откуда они могли узнать об этом, если не сами их отравили? Эту теорию поддерживал Чуди[72], который в своей «Гельветской хронике» писал, что евреи знали не только об отравлении колодцев «плохой, вредной влагой и парами», но еще и о том, что во многих местах «они предупреждали об этом людей». Если это так, то их предупреждения, по-видимому, остались без внимания, и те, кто их получил, были мало расположены испытывать за это благодарность к евреям.

Едва ли можно сомневаться, что вставшие против евреев буквально верили в справедливость всех обвинений против них. Хотя резонно предположить, что эту уверенность мог пошатнуть тот факт, что евреи умирали от чумы в таком же количестве, как и христиане, вероятно, даже больше с учетом нездоровых условий в их густонаселенных гетто. Но христиане, похоже, просто закрывали глаза на реальность. Поскольку это евреи вызвали Черную смерть, смешно было думать, что они сами могут от нее страдать. Любую видимость противоположного сочли бы всего лишь доказательством их непревзойденной хитрости.

Но хотя толпа могла разделять подобные необоснованные подозрения, их едва ли могли принимать всерьез более умные и образованные. Доктор Гершберг проанализировал мнения ведущих авторов трактатов о чуме. Самая примечательная их особенность заключалась в том, как мало в них содержится упоминаний о виновности или невиновности евреев. Конрад де Мегенберг резко отвергает обвинения: «Говорят, это было принесено еврейским народом, но такая точка зрения несостоятельна». В своей «Buch der Natur» он в качестве доказательства приводит сведения о смертности среди евреев Вены, которая была такой высокой, что пришлось открыть новое кладбище. Ги де Шолиак столь же категоричен. Альфонсо де Кордова считал, что, согласно всем правилам действия планет, Черная смерть должна была продлиться только год и что любое ее дальнейшее существование наверняка является результатом какого-то дьявольского заговора. Но он не обвинял в этом именно евреев. «Пять страсбургских врачей» предупреждали об отравлении воды и пищи, но сомневались, было ли это отравление делом рук человека. Никакие другие авторы трактатов не уделяли внимания возможности того, что в распространении чумы участвовало какое-то человеческое объединение и что этими злодеями следует считать евреев.

В целом подобную сдержанность истолкователей нужно считать показателем, что они не верили в эти обвинения. Невозможно, чтобы они ничего не знали о таких предположениях, и если они действительно считали главной причиной чумы отравление колодцев евреями, то едва ли умолчали бы об этом в своих трудах об эпидемии. Их молчание могло подразумевать, что эта мысль казалась им слишком нелепой, чтобы о ней говорить, но более вероятно, что они избегали публично выражать непопулярную точку зрения на вопрос, который опасным образом будоражил людей.

В 1348 и 1349 годах для того, чтобы встать на защиту евреев, требовалось проявить изрядную силу духа, и не многие были готовы идти на такой риск. Первые случаи преследования, по-видимому, имели место на юге Франции весной 1348 года, а в мае произошла резня в Провансе. Нарбонн и Каркассон уничтожили свои еврейские общины с особой тщательностью. Но, возможно, это безумие не распространилось бы по Европе, если бы не суд в Шильоне в сентябре 1348 года, где евреев обвинили в отравлении нескольких колодцев в Нойштадте, и под пытками от обвиняемых было получено признание этой страшной вины. Первым, кого подвергли мучениям, стал врач-еврей Балавигнус. «После долгих колебаний» он сознался, что раввин Яков из Толедо прислал ему с еврейским мальчиком кожаный кисет, наполненный красным и черным порошком, прикрытым яичной массой. Он приказал под страхом отлучения от церкви высыпать порошок в самые большие колодцы Тонона, что Балавигнус и сделал, предупредив своих друзей и родственников не пить оттуда воды. «Он также заявил, что из его общины никого нельзя считать невиновным, поскольку все знали об этом заговоре, и, значит, виновны все». В качестве «улики» была предъявлена найденная в колодце тряпка, в которой якобы был спрятан порошок, состоявший в основном из измельченного василиска. Десять аналогичных признаний были получены от других несчастных, и готовое дело отправили в соседние города для ознакомления и принятия соответствующих мер.

Так сфабрикованное признание разрешило сомнения или, возможно, успокоило совесть тех, кто в противном случае чувствовал бы себя обязанным защитить евреев. 21 сентября 1348 года муниципалитет Цюриха проголосовал, чтобы больше никогда не пускать евреев в город. В Базеле всех евреев загнали в деревянные строения и сожгли заживо. «В ноябре начались преследования евреев», – писал немецкий хронист. Генрих из Диссенхофена[73] записал, что в стране началось лихорадочное движение. В ноябре 1348 года были сожжены евреи в Солотурне, Оффингене и Штутгарте; в декабре – в Ландсберге, Бюрене, Меммингене и Линдау; в январе [1349-го] – во Фрейбурге, Ульме и Шпайере. В Шпайере тела убитых сложили в огромные винные бочки и отправили плыть по Рейну. В феврале настала очередь евреев Готы, Эйзенаха и Дрездена; в марте – Вормса, Бадена и Эрфурта.

В большинстве городов массовые убийства происходили, когда уже свирепствовала Черная смерть, но в некоторых местах одних только известий о приближении чумы оказалось достаточно, чтобы разжечь пожар. 14 февраля 1349 года, за несколько недель до появления сообщений о первых случаях заражения, в Страсбурге были убиты 2000 евреев. По пути на казнь толпа срывала одежду со спин жертв в надежде найти спрятанное под ней золото. Отчасти из-за антисемитизма епископа евреи Страсбурга, по-видимому, пострадали особенно жестоко. Современник-хронист называет общее число убитых – 16 000 человек. Вдвое меньшая цифра выглядит более вероятной, но с учетом того, что еврейская община Страсбурга была одной из самых больших в Европе, даже большая цифра не является абсолютно недостижимой.

С марта по июль в преследованиях наступило затишье. Потом истребление возобновилось во Франкфурте-на-Майне, а в августе распространилось на Майнц и Кёльн. В Майнце, согласно записям одного хрониста, евреи перехватили инициативу, напали на христиан и перерезали 200 человек. Месть христиан была ужасна. Погибли не менее 12 000 евреев «или около того». На севере Германии еврейские колонии были сравнительно маленькими, но малочисленность не защитила их, когда Черная смерть разожгла ненависть христиан. Весной 1350 года те евреи из ганзейских городов, которые избежали сожжения, были заживо замурованы в своих домах и брошены умирать от удушья или голода. В некоторых случаях им предлагался шанс спасти себя, отрекшись от своей веры, но им воспользовались немногие. Напротив, во многих случаях евреи сами поджигали свои дома и убивали себя и свои семьи, чтобы лишить христиан добычи.

Почему преследования временно прекратились в марте 1349 года, не ясно. Возможно, тяжелые потери, которые принесла Черная смерть евреям, начали убеждать всех, кто еще был способен проявлять объективность, что необходимо искать другие объяснения распространению инфекции. Если так, то это просветление продлилось недолго. Но вина за возобновление насилия определенно лежала преимущественно на флагеллантах. Трудно с уверенностью сказать, было ли это делом немногочисленных фанатиков среди лидеров или явилось просто очередной иллюстрацией того факта, что массовая истерия, чем бы она ни была вызвана, всегда склонна порождать самые отвратительные формы насилия. В июле 1349 года, когда процессия флагеллантов прибыла во Франкфурт, они ринулись прямо в еврейский квартал и начали массовую резню его обитателей. В Брюсселе уже одного известия о приближении флагеллантов хватило, чтобы началась бойня, в которой, несмотря на усилия герцога Брабантского, было убито около 600 евреев. Папа осудил флагеллантов за их действия, и евреи с полным основанием стали считать их своими самыми опасными врагами.

Правители Европы в целом старались – хотя часто неэффективно – защитить своих еврейских подданных. Папа Климент VI, в частности, вел себя решительно и ответственно. И до, и после судов в Шильоне он выпустил буллы, осуждавшие массовые убийства и призывавшие христиан проявлять терпимость и сдержанность. Тем, кто присоединился к преследованию евреев, грозило отлучение от церкви. Члены городского совета Кёльна тоже повели себя достаточно гуманно, но все, чего они добились, когда написали своим коллегам в Страсбург, призывая проявить умеренность по отношению к евреям, это пренебрежение. Император Карл IV и герцог Альберт Австрийский делали все, что могли, но несколько неадекватно, а Рупрехт фон дер Пфальц взял евреев под свое личное покровительство, правда, сделал это только после получения внушительной взятки. В награду он получил от своего народа прозвище «господин евреев» и спровоцировал нечто близкое к революции.

Не все магнаты были настолько просвещенными. В мае 1349 года ландграф Фридрих Тюрингский написал совету города Нордхаузен, рассказывая, как он сжег евреев во славу Божию, и советуя им сделать то же самое. Похоже, он был единственным, кто от всего сердца поддержал убийства, но другие крупные правители, благоразумно сожалея о крайностях, творимых их подданными, не смогли удержаться от соблазна воспользоваться происходящим. Карл IV предложил архиепископу Триера ценности тех евреев из Эльзаса, «которые уже были убиты или еще могут быть убиты», и предоставил маркграфу Бранденбурга на выбор три лучших еврейских дома в Нюрнберге, «когда произойдет следующий еврейский погром». Трудно представить себе более безответственное подстрекательство к насилию.

Вместе с тем правители, стремившиеся защитить евреев, часто были не в состоянии добиться многого. Так, аристократические правители Страсбурга, которые попытались вмешаться, были свергнуты совместными усилиями толпы и подстрекавшего ее епископа. Городской совет Эрфурта преуспел не многим больше, отцы города Триер, давая евреям шанс вернуться в город, честно предупредили, что в случае очередного бунта не смогут гарантировать им сохранение жизни и собственности. Только Казимир Польский, по слухам, находившийся под влиянием своей любовницы еврейки Эстер, похоже, успешно предотвратил преследования евреев.

Иллюстрацию доброй воли правителей и ограниченность их реальной власти мы видим в Испании. Педро IV Арагонский был очень высокого мнения о своих еврейских подданных. Поэтому он пришел в ярость, когда жители Барселоны, деморализованные Черной смертью и переживавшие падение моральных устоев после бегства из города знатных, богатых и практически всех представителей гражданской власти, напали на евреев и разграбили гетто. 22 мая 1348 года он отправил в город нового губернатора с приказом наказать виновных и не допускать дальнейших эксцессов. Неделю спустя он разослал всем властям королевства циркуляры, требуя от них защищать евреев и предотвращать беспорядки. К февралю 1349 года новый губернатор Барселоны нисколько не продвинулся в поисках ответственных за погром. Короля Педро охватило нетерпение, и он потребовал немедленных действий. В приступе рвения были произведены немногочисленные аресты, включая арест палача Берналя Феррера. Однако расследование велось крайне медленно. Через шесть месяцев суд так и не закончился, и в итоге Феррера и других арестованных, видимо, просто отпустили.

Тем временем, невзирая на предписания короля, антиеврейские бунты прошли в других городах Арагона. Особенно страшный инцидент произошел в Таррагоне, где было убито более 300 евреев. Педро снова потребовал возмездия и послал комиссию для расследования инцидента. В результате поток обвинений и контробвинений вызвал такое ожесточение, что в городе фактически началась гражданская война. В конце концов и это расследование было спущено на тормозах. Но, по крайней мере, король добился строительства нового гетто и лично поддержал нескольких ведущих представителей еврейской общины, которые оказались в ужасном положении, лишившись своих домов и документов. Когда в 1361 году началась следующая эпидемия, евреи обратились к королю за защитой, и у ворот гетто была выставлена вооруженная стража.

Фландрию эта напасть охватила почти одновременно с городами Баварии. «Anno domini 1349 sloeg men de Joden dood»[74], – с грубой лаконичностью написал хронист о бойнях, которые по своему масштабу, похоже, были сопоставимы с теми, которые происходили в Германии. В Англии, как мы уже отметили, имели место отдельные случаи судебного преследования евреев по обвинению в распространении чумы, но серьезных гонений не случилось. Было бы приятно отнести это на счет большей гуманности и здравого смысла. Однако наиболее существенная причина куда менее благородна. В 1290 году король Эдуард I изгнал евреев из Англии. Те немногие, кто остался, были слишком небогаты и малозаметны, чтобы стать подходящей мишенью. Небольшой взятки хватило, чтобы их оставили в покое, но это определенно не может рассматриваться как блестящий пример расовой терпимости.

Преследование евреев пошло на убыль вместе с самой Черной смертью, и к 1351 году все закончилось. Если бы не страшные обстоятельства эпидемии, ставшие стимулом и фоном травли, в массовых бойнях не было ничего необычного. Евреи уже научились ждать ненависти и подозрений, но этот урок был не из тех, которые можно было забыть. Эта бойня стала исключительной по своему масштабу и ожесточенности. И в том и в другом она, вероятно, не имела себе равных, пока XX век не установил новые критерии негуманного отношения человека к человеку. Вкупе с потерями от самой Черной смерти она фактически смела с лица земли целые еврейские общины в отдельных регионах Европы. Считается, что в общей сложности в ходе 350 разных по масштабу эпизодов массовых убийств было уничтожено 60 крупных и 150 мелких еврейских общин. Это привело к перемещению населения, и такие последствия, как, например, концентрация еврейского населения в Польше и Литве, сохранились. Странно и, пожалуй, даже унизительно для человеческой природы, что реакцией европейцев, потрясенных тем, что, вероятно, явилось величайшим бедствием, когда-либо постигшим их континент, стали зверства, совершенные их собственными руками.

Глава 6

Остальная часть континентальной Европы

Было бы утомительно да и не слишком нужно детально отслеживать путь Черной смерти по всем остальным странам Европы. Дело в том, что большая часть наиболее известных хронистов того времени жили в Италии, Франции, Германии или Англии и наиболее значимые исследования проводились именно в этих странах. Другая причина в том, что удивительное сходство протекания эпидемии в разных странах, где побывала Черная смерть, делает дальнейшее расширение поля исследований необязательным. Одна из самых поразительных черт чумы – это постоянное воспроизводство ее основных проявлений. Так, используются одинаковые фразы при описании внешнего вида болезни, появляются одинаково преувеличенные оценки смертности, начинают бушевать одни и те же страсти, да и экономические и социальные последствия тоже одинаковы.

До определенной степени эта схожесть иллюзорна. Отчасти это впечатление создает повсеместное употребление хронистами латинских выражений, отчасти оно связано с властью католической церкви, которая придавала видимость единообразия сильно отличавшимся социальным формациям. Конечно, под этой личиной схожести существовали значительные различия в достатке, культуре и национальном характере, но общая схема, в рамках которой могли существовать эти различия – хотя впоследствии благодаря технологическому прогрессу она снова быстро сужалась, – была в Средние века более ограниченной, чем в любой другой последующий период. Любые обобщения, касающиеся Европы как единого целого, довольно сомнительны, но в применении к Европе XIV века это гораздо менее рискованно, чем к Европе XVIII и XIX веков. Влияние Черной смерти было в широком смысле одинаково для всех стран, где она прошла, и каждый, кто наблюдал ее воздействие на Италию и Францию, мог с большим успехом предсказать, что произойдет, когда она будет бушевать в Германии и Англии.

В записях хронистов и историков выделяются странные подробности, часто выходящие за рамки простого анекдота. «На второй год, – пишет греческий историк Ницеферос Грегорас, который был свидетелем чумы в Константинополе, – она проникла на Эгейские острова. Потом атаковала жителей Родоса, киприотов и тех, кто обитал на других островах… Это бедствие уничтожало не только людей, но и многих животных, одомашненных человеком или живших вместе с ним. Я говорю о собаках и лошадях, о всех видах птиц и даже о крысах, которые жили в домах…»

«Второй год», как следует из контекста, должен означать 1348-й. Другое свидетельство гласит, что, по меньшей мере, Кипр подвергся атаке чумы в конце лета 1347 года и, судя по всему, с ним судьба обошлась чрезвычайно жестоко. Эпидемия едва успела начаться, как произошло особенно сильное землетрясение, довершившее ее разрушительную работу. Огромная волна, обрушившись на значительную часть острова, полностью уничтожила рыболовецкие суда и оливковые рощи, от которых в наибольшей степени зависело благосостояние киприотов. Островитяне перерезали своих рабов-арабов из опасения, что они могут воспользоваться разрушениями и восстать, и бежали вглубь острова. Но, похоже, это бегство не очень-то им помогло. «Тлетворный ветер разнес по острову такой ядовитый смрад, что многие, не выдержав его, падали и испускали дух в страшной агонии». «Этот феномен – один из редчайших среди когда-либо наблюдавшихся!» – с оправданным удивлением восклицал немецкий историк Хекер.

Далмация, по-видимому, получила чуму по морю из Северной Италии. Дубровник был заражен в январе 1348 года, а Сплит – примерно два месяца спустя. В Сплите волки, в отличие от своих сородичей в Штрие, увидели в Черной смерти не более чем счастливый случай, дающий неизмеримо лучшие перспективы для сезонной охоты. Они «спустились с гор в охваченный чумой город и стали дерзко нападать на живых». Уровень смертности был так высок, что на какое-то время власти, отбросив всякие старания справиться с захоронением мертвых, оставляли их неделями лежать на улицах.

В Скандинавию эпидемия пришла из Англии. Согласно Лагербрингу[75], ее завез корабль с шерстью, вышедший из Лондона в мае 1349 года. Должно быть, один из членов команды заразился чумой прямо перед отплытием. Симптомы появились, когда корабль находился в море, и болезнь распространилась так быстро, что через несколько дней вся команда была мертва. Судно бесцельно дрейфовало по волнам, пока в конце концов не прибилось где-то вблизи Бергена. Изумленные норвежцы поднялись на борт и слишком поздно обнаружили, что за груз оно им доставило. История выглядит красочно и вполне может быть правдой, хотя совершенно ясно, что Норвегия рано или поздно подверглась бы заражению каким-нибудь другим, пусть и не столь мрачным способом.

В 1350 году король Швеции Магнус II поднял несколько запоздалую тревогу. Он обратился к своему народу с письмом, в котором говорилось: «Бог за грехи человеческие обрушил на мир страшную кару в виде внезапной смерти. Из-за нее большинство людей в землях, лежащих к западу от нашей страны, умерли. Сейчас она свирепствует в Норвегии и Голландии и приближается к Шведскому королевству». Он приказал шведам по пятницам отказаться от любой пищи, кроме хлеба и воды, идти босыми к своим приходским церквям и, взяв святые реликвии, обходить крестным ходом кладбища. Для смягчения божественного гнева эти меры принесли так же мало пользы, как и в других местах. Швеция пострадала, как и вся остальная Европа, и среди жертв эпидемии были два брата короля – Хакон и Кнут.

Когда Черная смерть еще только достигла Бергена, несколько ведущих семейств и обитатели дома капитула бежали в Туседедал, расположенный в горах, где начали строить для себя город, в котором надеялись безопасно отсидеться. Нет нужды говорить, что чума последовала за ними. Она унесла всю общину за исключением одной девочки. Спустя годы девочку нашли. Она была жива, но одичала и сторонилась людей. При крещении ей дали имя Рипе, что значит «дикая птица», хотя, похоже, она одомашнилась без малейших трудностей, вернулась в общество и счастливо вышла замуж. Вся земля, которая была обозначена как собственность новой общины, перешла к ней и ее потомкам, и «семья Рипе» в течение нескольких веков числилась в списке крупных местных землевладельцев.

Черная смерть или, как минимум, ее влияние распространилась на север. Долгие годы датчане и норвежцы имели небольшие охотничьи и рыболовецкие поселения в Гренландии. Во время эпидемии, занятые своими проблемами, они перестали отправлять туда экспедиции и бросили на произвол судьбы тех несчастных, которые еще могли оставаться там. Хекер в 1832 году писал: «Одновременно с этим вследствие общего сотрясения земного организма на восточном побережье Гренландии сформировались огромные айсберги. И ни один смертный с тех пор не видел того берега и его обитателей».

Испания заслуживает несколько большего внимания. Из работы доктора А. Лопес де Менсеса можно в первом приближении увидеть картину того, что там происходило.

Прежде всего нужно сказать, что Испания в середине XIV века была так же плохо физически и психологически подготовлена к встрече с Черной смертью, как Франция и Италия. Раздираемая противоречиями мавританская Гранада на юге пребывала в упадке после поражений, нанесенных ей королем Кастилии Альфонсо XI. Но и в самой Кастилии дела обстояли не многим лучше. Альфонсо благодаря своему триумфальному завоеванию Альхесираса пользовался славой победителя, укрепившей его позиции. Подготовка, которую он вел, чтобы начать осаду Гибралтара, обещала еще большую славу. Но цена, которую заплатила его страна, была усталость и обнищание. Достаточно высокая, если вспомнить о шрамах, оставшихся на теле страны, как напоминание о гражданских войнах того периода, на который пришлось детство ее тогдашнего короля. Наконец, в Арагоне Педро IV боролся с вооруженным восстанием, и победа была одержана только в 1348 году. Отсутствие стабильности и безопасности, постоянный страх разорения во время кампаний, затеянных безответственными правителями, не заботившимися ни о чем, кроме своей личной славы и величия, – таковы отличительные признаки средневековой Испании.

Согласно записям дворцового архивиста Педро Карбонеля, Черная смерть в Арагоне началась с города Теруэль, откуда она распространилась по всему Арагону и в сентябре 1348 года дошла до Сарагосы. Но это представляется крайне маловероятным. Теруэль находится далеко от моря, и, судя по всем свидетельствам, первоначально инфекция проникла в Испанию через порты. Время тоже указано неверно, поскольку упоминания о первых случаях чумы в Испании относятся к апрелю и маю 1348 года, то есть почти за шесть месяцев до того, как она пришла в Сарагосу.

Карбонель должен был знать, что гораздо раньше Черная смерть добралась до владений его господина на Майорке. В апреле 1348 года Педро IV велел правительству Майорки принять меры для предотвращения дальнейшего распространения болезни. Это распоряжение, по-видимому, не имело никакого успеха. Некий хронист указывает, что только за один месяц число умерших составило 15 000 человек. Другие авторы предполагают, что общее число утрат было по меньшей мере в два раза больше этой цифры и составляло до 80 % от общей численности населения. 3 мая правительство Майорки пожаловалось, что остров настолько ослаблен болезнью, что больше не в состоянии защищать себя от нападений пиратов и бея Туниса. Оно взывало о помощи с континента. Педро IV согласился послать несколько галер, но с лукавством, характерным для центральной власти, настаивал, чтобы Майорка оплатила половину их стоимости. К июню 1349 года губернатор Майорки, в свою очередь, обнаружил, что ему предписано отправить войска для защиты от возможного нападения врага еще сильнее обезлюдевшей Минорки.

Чума быстро завладела средиземноморским побережьем Испании. В Барселону и Валенсию эпидемия пришла в мае 1348 года, в Альмерию – в июне. Арабский врач Ибн Хатима, в то время живший в Альмерии, говорит, что первый случай возник в бедном квартале города, в доме, принадлежавшем семье по фамилии Бени Данна. Эпидемия протекала необычайно длительно, продолжаясь всю осень и зиму, и была еще активна в феврале 1349 года, когда Ибн Хатима сделал свою запись. Даже на пике она убивала не более 70 человек в день в городе, население которого составляло примерно 20 000.

Затем Черная смерть распространилась на арабскую часть Испании, так что армии, противостоявшие Альфонсо XI, оказались поражены болезнью раньше, чем их христианские противники. Говорят, арабов очень обеспокоил этот феномен, и многие всерьез думали о принятии христианства как о способе профилактики. Однако, к счастью для их веры, вскоре чума с не меньшей силой разбушевалась и в войсках Кастилии. «Когда они узнали, что теперь чума добралась и до христиан, их добрые намерения исчезли, и они вернулись к своей блевотине»[76]. Стоявшая напротив Гибралтара кастильская армия на протяжении 1349 года оставалась не затронутой заразой. Но в марте 1350 года чума внезапно атаковала и ее. Старшие офицеры умоляли короля Альфонсо оставить войска и удалиться в какое-то безопасное изолированное место, но он отказался. В результате король заболел и умер в страстную пятницу 26 марта 1350 года. Альфонсо XI стал единственным правящим европейским монархом, которого погубила Черная смерть.

Но королевский дом Арагона тоже не остался невредимым. В мае король Педро потерял свою младшую дочь и племянницу, в октябре – жену. А к осени порядок в его владениях, похоже, начал трещать по швам. Банды вооруженных разбойников бродили по сельской местности, и пришлось выпустить декрет, предписывавший сурово наказывать любого, кто грабит дома жертв чумы. Ле Мюизи описывает случай с пилигримом, совершившим паломничество в Сантьяго-де-Компостела, который на обратном пути проходил через Сальватьерру. Этот городок так сильно пострадал от чумы, что из каждых 10 жителей в живых не осталось даже одного (характерная неопределенная оценка, которая, помимо всего прочего, не учитывает тех людей, которые бежали из города, чтобы вернуться, когда эпидемия закончится). Пилигрим остановился на постоялом дворе, «поужинал с хозяином (который с двумя дочерями и слугой оставался в живых из всей семьи и не чувствовал, что сам уже болен) и, заплатив за ночь вперед, поскольку на следующий день собирался с рассветом двинуться в путь, пошел спать». Когда он встал на следующее утро, то решил, что все-таки должен увидеться с владельцем постоялого двора. Сделав несколько попыток, но так и не дождавшись ответа, он в конце концов набрел на старуху, спавшую в другой части дома. Тогда-то и узнал, что ночью хозяин, его дочери и слуга умерли. «Услышав это, – пишет Ле Мюизи, – пилигрим как можно скорее покинул это место». Ибн Хатима в своем рассказе о Черной смерти указывает, что она очень заразна и что жертвы кашляют кровью. Рассказы такого рода подтверждают, что в Испании были распространены легочная и септическая формы чумы.

Традиционно считалось, что эпидемия едва затронула Кастилию, Галисию и Португалию. Но очевидно, что это не так, хотя в целом Атлантическое побережье Испании пострадало не так сильно, как средиземноморское. Богатых жителей Кастилии, по-видимому, охватил своеобразный позыв передавать свои земли и имущество церкви в надежде, что этим они смогут откупиться от чумы или, в худшем случае, гарантировать себе комфортабельное местечко в раю. И этот процесс зашел так далеко, что, когда паника утихла, выяснилось, что экономическая структура страны нарушена, и слишком большое количество богатств сосредоточено в руках церкви. Чтобы восстановить равновесие, король Педро I приказал, что в случае, если можно установить жертвователей или их наследников, церковь должна отказаться от своих приобретений.

Несмотря на то что Португалия в целом, видимо, пострадала не сильно, город Коимбра был разорен. Говорилось, что умерло 90 % жителей, – оценка, которую не стоит принимать на веру. Однако представляется верным поверие, что приор и все пребендарии[77] большого коллегиального монастыря Святого Петра в Коимбре умерли в течение нескольких дней. Это яркий пример, что народное предание может быть далеко не лишенным смысла.

Доктор Карпентер составила карту Европы времен Черной смерти, показывающую движение и охват эпидемии. Практически ни одна страна не осталась незатронутой. Однако определенные области отделались достаточно легко: Богемия, значительная часть Польши, «загадочный» карман между Францией, Германией и Нидерландами, участки в Пиренеях. В то же время некоторые другие пострадали особенно сильно: прежде всего это города Флоренция, Вена, Авиньон, а также целые области, как, например, Тоскана. В определении того, больше или меньше пострадает определенная область, свою роль играла совокупность факторов. Наиболее важным из них, должно быть, является поведение крыс. Так, нехватка пищи в одном месте вынуждала их уходить, в другом – приток мигрантов поддерживало сопротивление местных крыс. Определенно важную роль играл климат. Так, бациллы легочной чумы с трудом выживали при холодной погоде. Случайные перемещения зараженного человека могли стать спасением или, наоборот, проклятием для какой-нибудь деревни. Действительно ли некоторые люди обладают врожденным иммунитетом к бубонной чуме? Научная эпидемиология не может дать исчерпывающего ответа.

Но тогда эти градации в любом случае имели минимальное значение. Несмотря на то что количество трупов на единицу площади могло различаться, запах смерти стоял по всей Европе. Едва ли нашлась бы деревня, не тронутая чумой, едва ли нашлась бы семья, где не оплакивали утрату хотя бы одного ее члена. И даже когда тень Черной смерти ушла прочь, выжившим наверняка казалось, что возвращение к прежней жизни уже никогда не будет возможным.

Глава 7

Приход чумы в Англию: западная часть страны

К 1348 году Англия политически и экономически подошла не такой ослабленной, как некоторые страны континентальной Европы. Глядя из Франции, она должна была казаться удручающе процветающей и стабильной. С тех пор как в конце 1330 года Эдуард III разгромил королеву Изабеллу и Мортимеров, он уверенно возвышался над Англией, если не как колосс, то, по меньшей мере, как фигура более крупная, чем просто человек. Ему удавалось совмещать харизматичную притягательность beau chevalier sans peur et sans reproche[78] с безжалостностью и отсутствием щепетильности, необходимыми каждому средневековому монарху, если он хотел оставаться на троне. Его главным пороком, который не сразу заметили подданные, была глупость, вторым – амбициозность, приправленная тщеславием, порождавшим в нем желание снискать славу на международной арене. Он обеспечил Англии целостность и ощущение безопасности, которого она не знала со времени его деда. Но благодаря его решимости поступать по-своему не только в собственной стране, но также в Шотландии и Франции, Эдуард сделал так, что вся выгода, которую Англия должна была получить от своей стабильности, оказалась легкомысленно растрачена на чужой земле.

Убежденный шовинист мог бы в качестве достаточно разумного аргумента в пользу Эдуарда сказать, что его войны в Шотландии и Франции явились результатом провокации, которую невозможно было стерпеть, и велись строго для защиты национальных интересов. Студент-политолог мог бы сказать, что только благодаря своим зарубежным победам Эдуард III мог надеяться завоевать уважение знати и объединить страну. В рамках тех целей, которые преследует эта книга, достаточно заметить, что, хотя французов и шотландцев можно было победить в войне, Англия никогда не имела достаточно сил полностью воспользоваться этими победами в условиях минимальной решимости со стороны врага. В периоды последовавших за ними временных перемирий у Эдуарда не нашлось ни воли, ни мудрости завершить эти кампании в наиболее выгодный момент и согласиться на что-то меньшее, чем полная победа.

При Дапплин-Муре, Халидон-Хилле и Невиллс-Кроссе англичане одержали впечатляющие победы над шотландцами; при Слейсе, Креси и Кале – над французами. К 1348 году репутация английского оружия едва ли могла быть лучше, а престиж короля достиг зенита. Но этот блеск был внешним, а его цена в деньгах и живой силе неуклонно росла. Корона Эдуарда была в залоге у архиепископа Триера, его долги Барди и Перуцци достигли огромных размеров, богатых торговцев лондонского Сити снова и снова обирали под видом штрафов, налоги выросли так, что, вероятно, превысили все границы разумного. Англия по-прежнему оставалась богатой страной, но ее финансы испытывали сильное напряжение, и оно уже начинало громко заявлять о себе.

Важно не преувеличивать нарастание экономического спада. По большому счету Англия была процветающей страной. Экспорт шерсти – однозначно наиболее важного продукта – активно продолжался, а экспорт тканей – нового и быстро растущего товара – к 1347 году достиг достаточно высокого уровня, что позволило королю ввести на него экспортный налог. Крупные земельные магнаты или как минимум герцоги и графы владели внушительными богатствами. Герцог Ланкастер только со своих английских земель получал доход 12 000 фунтов в год. Богуны – 3000 в год. Граф Арендел оставил 100 000 марок в наличных деньгах. Ведущие купцы, такие как Вильям де ла Поль, могли чуть больше чем за год ссудить королю более 11 000 фунтов. Не из своих личных средств, конечно, а из фондов, которыми свободно распоряжались.

В Восточной Англии и южной части срединных земель, занимавшихся производством зерна и выращиванием овец, состояния были намного меньше, но достаточно солидными. Кроме того, общенациональное процветание позволяло хорошо жить не только купцам и аристократам. Вилланы[79] иногда тоже могли быть довольно богатыми и нанимать по нескольку работников, чтобы те помогали им на фермах. Теоретически они могли не иметь своей земли и быть на посылках у хозяина, но на практике их услуги часто оплачивались деньгами. Каждому городу фактически была дарована хартия свобод для его жителей, и только в небольшом количестве случаев, обычно там, где господином был какой-нибудь упорный консерватор из числа служителей церкви, традиционные взаимоотношения между господином и его городскими арендаторами оставались без изменений.

В городах проживало, вероятно, чуть меньше 12 % населения страны. Самым большим и преуспевающим городом был Лондон. В пределах городских стен Вестминстера, Саутворка и других близлежащих деревень, тесно связанных с их повседневной жизнью, имелось 85 приходов. В Лондоне насчитывалось от 14 000 до 18 000 домохозяйств, от чего численность его населения приближалась к 60 000—70 000 человек. Вторым городом в королевстве, безусловно, был Норвич с 13 000 жителей, да и в Йорке могло проживать более 10 000 горожан. Дальше шла целая вереница более мелких городов, из которых среди самых крупных можно назвать Винчестер, Бристоль, Плимут и Ковентри.

Однако главным средоточием английской жизни была деревня. Действительно, поскольку обособленные хутора за пределами кельтских окраин почти не встречаются, можно с уверенностью сказать, что практически всех, кто не жил в городе, а это почти 90 % населения, можно было обнаружить в деревнях, варьировавшихся по размеру от больших с 400 жителей до маленьких, где могло обитать не более 12 семей. Несмотря на то что всевозможные истории и впечатляющая статистика обычно происходят из городов и больших монастырей, история Черной смерти в Англии – это прежде всего история ее влияния на сельскую общину. Именно в деревенском обществе она оставила самый долгий и заметный след.

«В том 1348 году в Мелкомб в графство Дорсет незадолго до праздника Святого Иоанна Крестителя прибыли два корабля, один из них из Бристоля. Один из моряков привез с собой из Гаскони семена страшной чумы, и через него люди в городе Мелкомб стали первыми в Англии, кто заразился».

Назывались и другие порты, удостоенные сомнительной чести стать первыми рассадниками чумы в Англии. Один хронист из аббатства Мо в Йоркшире считал, что первым был заражен Бристоль. Генри Найтон – что Саутгемптон, а Джон Капгрейв[80] спустя 80 лет написал: «Она началась в северной части раньше, чем в южной, и оттуда пошла дальше». Последнее утверждение как минимум можно опровергнуть. Черная смерть могла независимо проникнуть на север Англии, но определенно только через несколько месяцев после того, как появилась на юге. На самом деле нет ни одного свидетельства, что чума всерьез утвердилась в северных графствах до начала 1349 года.

Многие порты Южной Англии постоянно, практически ежедневно контактировали с континентом или островами в проливе Ла-Манш. Было бы удивительно, если бы ни на каком из торговых кораблей не завезли чуму. Но консенсус, похоже, состоит в том, что Мелкомб-Реджис, который теперь является частью Веймута, заслужил свое сомнительное притязание на первенство. Так же как и в «Хронике серых монахов», процитированной выше, некий монах из Мальмсбери тоже ссылается на «порт под названием Мелкомб в Дорсетшире», а другие хронисты, без сомнения, в некоторых случаях повторяют мнения своих современников, либо указывая то же название, либо говоря, что чума пришла в некий «порт в Девоншире», детали в описании которого тоже соответствуют Мелкомбу.

Намного большее несоответствие возникает, когда речь заходит об определении точной даты, когда чума впервые была замечена в Англии. Один из «серых монахов» утверждает, что она появилась «незадолго до праздника Святого Иоанна Крестителя», иными словами, до 24 июня 1348 года. Хигден[81] в своем «Полихрониконе» [ «Всемирной хронике»] тоже соглашается, что эта дата была критической. Но больше никто не готов признать, что это произошло так рано. Роберт из Эйвсбери пишет, что чума началась «около дня Святого Петра», что предположительно означает 29 июня. Монах из Мальмсбери называет 7 июля. Генри Найтон из Лестера – «осень» 1348 года, что весьма неопределенно, но, очевидно, после августа. Епископ Бата и Уэльса 17 августа приказал «проводить процессии каждую пятницу… умолять Бога защитить людей от чумы, которая пришла с Востока в соседнее королевство». Ссылка на чуму в «соседнем королевстве», которая могла означать только Францию, по-видимому, подразумевала, что епископ еще не знал, что болезнь уже нужно искать в Англии. Кажется невероятным, чтобы он не знал об эпидемии, которая, по другим сведениям, уже два месяца бушевала в его собственной епархии. Наконец, Бирчингтон[82] утверждает, что вспышка эпидемии произошла сразу же после Рождества 1348 года. Однако, поскольку он сообщает, что она закончилась в мае 1349-го, резонно отметить несоответствие между продолжительностью эпидемии в Кентербери и в Англии в целом.

Этим свидетельствам уделено так много внимания не потому, что так важно, пришла чума через Мелкомб-Реджис или через Саутгемптон и случилось ли это на две недели раньше или позже, а чтобы проиллюстрировать необычайную сложность установления любой точной детали относительно произошедшего. Если хроники расходятся на три-четыре месяца в отношении даты, когда произошел первый случай заболевания чумой, то можно представить, насколько велика вероятность полной путаницы, когда дело доходит до таких вопросов, как количество умерших от эпидемии. Если объединить различные рассказы, то вырисовывается следующая картина, что произошло на самом деле. Корабль с грузом бубонной чумы действительно прибыл в Мелкомб-Реджис в конце июня 1348 года. Первый случай заражения местного жителя произошел в начале июля, но болезнь не стала активно распространяться или принимать ужасную легочную и септическую форму до начала или середины августа. Однако такой ход событий, как во многом и то, что последовало дальше, представляет собой загадку, разгадку которой мы, вероятно, так до конца и не узнаем.

Если Мелкомб-Реджис действительно был первым портом, принявшим Черную смерть, она могла быть завезена из Кале. Мелкомб-Реджис в то время играл достаточно важную роль, поскольку оттуда на осаду Кале выходило почти столько же кораблей, как из Бристоля или даже из Лондона. Возможно, один из тех кораблей, которые возвращались из Франции, и привез домой чуму. На первый взгляд, предположение, записанное в «Хронике серых монахов», что чуму привезли из Гаскони, менее вероятно, поскольку нигде не сказано, что в Мелкомб приходило много судов из этого региона. Но в любом случае такая вероятность существует. Один из кораблей, по свидетельству «Хроники», направлявшийся домой в Бристоль, мог возвращаться из какого-нибудь порта Гаскони. Другим источником инфекции, возможно, более вероятным, являются так называемые Нормандские острова, расположенные в Канале[83]. Самые большие из них, Джерси и Гернси, в то время очень страдали от Черной смерти, так сильно, что Эдуард III написал губернатору Джерси:

«По причине смертности жителей и рыбаков на этих островах, которая здесь, как и везде, очень велика, рента за лов рыбы, ежегодно выплачиваемая нам, теперь не может быть получена без обеднения и чрезмерного угнетения тех рыбаков, которые еще остались».

На этом письме нет даты, и неизвестно, действительно ли эпидемия Черной смерти на этих островах началась раньше, чем на основной территории Англии, и если да, то насколько. Но если острова были заражены первыми, что представляется весьма вероятным, то именно на Мелкомб-Реджис Черная смерть могла перекинуться с большей вероятностью, чем на другие английские порты.

Но независимо от того, попала она в Англию через Мелкомб-Реджис или Саутгемптон и произошло это в июне, июле или августе, Черная смерть рано или поздно неизбежно должна была распространиться на Британских островах. Заманчиво считать, что Британия, далекая от Европы и защищенная морскими преградами, при небольшом везении может быть не подвержена невзгодам своих континентальных соседей. Но на самом деле как тогда, так и сейчас Англия является частью европейского континента, и Канал соединяет ее с Францией в той же степени, как и разделяет. Действительно, людям и товарам гораздо легче прибыть по морю в Англию, чем преодолевать рискованный переход через Альпы или другие наземные маршруты континентальной Европы. «Юго-восток Англии, – пишет профессор Косминский[84], – лежит на великом перекрестке, где встречаются торговые пути из Скандинавии, Балтики, Северного моря и атлантического и средиземноморского побережий, а также большие речные пути по Рейну, Маасу, Шельде и Сене». По этим торговым путям незримо двигалась и Черная смерть.

Из Мелкомб-Реджис через западную часть страны чума пробиралась вглубь острова. Нетрудно получить примерное представление о ее маршруте. Англия не может похвастаться яркими свидетельствами таких хроникеров, как Микель ди Пьяцца или Аньоло ди Тура. Еще меньше здесь бесстрастных медицинских записей. Английские врачи не внесли практически никакого вклада в обширную, хотя отчасти бесполезную литературу в жанре трактатов о чуме. Но богатство национальных архивов – архивов нации, приверженной законности и ценности прецедента, но что еще более важно, нации, которой в дальнейшем посчастливилось не пострадать от иноземного вторжения, – дают более полную картину протекания эпидемии Черной смерти, чем может предоставить любая другая страна.

Бельгийский историк профессор Стенгерс [1922–2002] с тоской говорит о богатстве наших архивов как о предмете зависти для любого континентального медиевиста. Тем не менее было бы странно, если бы континентальный историк временами не чувствовал определенного облегчения, когда обнаруживал в этой сокровищнице свидетельства, достойные его национальной гордости и славы. Знание, что существует этот неисчерпаемый кладезь информации, готовый смутить самоуверенного и поймать в ловушку неосмотрительного, отрезвляюще действует даже на эксперта и откровенно пугает дилетанта.

Это представляется особенно справедливым, когда речь идет о материалах, относящихся к последствиям Черной смерти. Самый полный, хотя ни в коем случае не самый понятный источник – это церковные записи. Кардинал Гаске в своем исследовании Черной смерти полагается почти исключительно на них. Главным собранием, которое он использовал, были «Книги назначений», содержащие даты назначений на различные церковные должности, а также Patent Rolls[85], где среди прочего перечислены «королевские гранты, лицензии и представления, сделанные сувереном на те церковные вакансии, которые в то время были в ведении короля». Ценность этих записей бесспорна, но, как будет видно дальше, очевидна и их ограниченность. Пока достаточно сказать, что в качестве приблизительного путеводителя по датам, когда Черная смерть бушевала в каких-то конкретных областях, и ущербу, который она нанесла в том или ином месте, лучшего свидетельства не найти.

Среди светских документов, которые имеют непосредственную актуальность для исследования Черной смерти, можно назвать судебные списки поместий[86]. Из них в идеале можно установить, сколько домовладельцев умерло за какой-то определенный период и остались ли у них родственники для принятия наследства, или оно было передано местному лорду как выморочное имущество. Несмотря на то что при использовании подобных списков тоже возникают проблемы, когда речь заходит о том, как вывести из них удобоваримые цифры общей численности жертв чумы, они имеют несомненную ценность, поскольку показывают уровень заболеваемости по каждому поместью. Рассмотренные совместно с Account Rolls[87], они дают удивительно подробную картину жизни средневекового поместья. Но по сравнению с церковными записями их осталось значительно меньше, и они, как правило, имеют не такую хорошую сохранность и доступность. Чтобы делать существенные выводы, необходимо иметь всю серию этих документов, но, к сожалению, часто от серии остаются только отдельные части.

С помощью церковных записей можно установить, что к октябрю 1348 года чума распространилась во многих портах Дорсета и достигла пика в декабре и январе уже 1349-го, а к концу февраля пошла на спад. В Шафтсбери новых викариев пришлось назначать 29 ноября, 10 декабря 1348-го, 6 января и 12 мая 1349-го, а Уорхем в октябре 1348-го лишился главы своего монастыря и получил двух новых викариев: одного в мае, другого в июне 1349 года.

За семь месяцев, с октября 1348 по апрель 1349 года, в Дорсете появилось ровно 100 новых бенефициев по причине смерти их предыдущих держателей. Цифры вернулись к норме только осенью 1349 года. Из других источников можно узнать, что Пул пострадал особенно сильно и что коса, вдававшаяся в море и известная как Бейтер, была выкуплена городскими советниками, которые отвели ее под кладбище для жертв чумы. В Бридпорте, хотя чума свирепствовала там не настолько сильно, чтобы повлиять на снабжение снастями королевского флота, чтобы справиться с возросшим объемом работы, пришлось назначить двух дополнительных судебных приставов.

В январе 1349 года епископ Бата и Уэльса Ральф из Шрусбери разослал всем священникам своей епархии письмо, которое наглядно показывает уровень смятения в зараженных областях:

«Нынешняя заразная чума, которая распространяется вглубь и вширь, оставила многие приходские церкви и другие бенефиции без священников и пастырей, которые заботились о прихожанах. Поскольку невозможно найти священников, желающих – от усердия, набожности или в обмен на стипендию – взять на себя пасторскую заботу о вышеозначенных местах, навещать больных и совершать для них таинства церкви (возможно, из страха перед инфекцией), мы понимаем, что многие люди умирают без таинства покаяния. Эти люди не понимают, какие у них есть возможности в подобных затруднительных обстоятельствах, и считают, что никакое покаяние в грехах не будет действенным и заслуживающим прощения, если при этом не присутствует должным образом рукоположенный священник. А потому мы желаем, поскольку это наш долг, обеспечить спасение душам и вернуть с пути ошибок тех, кто заблуждается; строго предписывать и приказывать согласно клятве послушания, которую вы дали нам, вы – ректоры, викарии и приходские священники в своих церквях, и вы – деканы во всех своих деканатах, где людям отказано в утешении священника, вы – либо сами, либо через других людей – должны сразу же публично внушать и убеждать людей, особенно тех, кто болен сейчас или заболеет в будущем, что если они стоят на пороге смерти и не могут обеспечить себе служение священника, то должны, как это разрешено наставлениями апостолов, покаяться друг другу, мирянину или, если рядом нет ни одного мужчины, даже женщине. Мы призываем вас этими письмами из сострадания Христова, делайте это… А в случае, если кто-нибудь опасается, что исповедник из мирян может придать огласке признания, которые он услышал на исповеди, и по этой причине может сомневаться, стоит ли исповедоваться такому лицу даже в момент нужды, вы должны объявить всем и каждому, что те, кто может услышать такие признания, связаны законами церкви умалчивать и хранить тайну таких исповедей и что им запрещено святыми каноническими декретами выдавать такие признания словами, знаками и любыми другими средствами, кроме тех случаев, когда это делается по желанию самого кающегося. Если же они нарушат этот закон, то должны понимать, что совершают самый тяжкий грех и, сделав это, навлекают на себя гнев Всевышнего и всей церкви».

В заключении епископ пишет:

«Таинство евхаристии, когда для этого нет ни одного священника, может проводить декан. Однако если нет ни одного священника для отправления таинства соборования, то, как и в других случаях, будет достаточно одной веры».

Даже с учетом этого исключения ясно, что епископ санкционирует существенное отступление от обычных правил.

Власть выслушивать исповедь во все периоды церковной истории была ограничена кругом священства. Предоставить ее мирянам и даже женщинам, хотя и не в знак неповиновения канонической власти, было шагом, предпринимаемым только в случае крайней необходимости. Со стороны церкви это стало признанием, что кризис вышел из-под контроля и что обычные механизмы уже не в состоянии с ним справиться.

Самой откровенной фразой в письме епископа являются слова об отсутствии священников, желающих принимать назначение в новые приходы или посещать больных, «возможно, из страха перед инфекцией». Упрек, подразумеваемый этими словами, имел бы больший успех, если бы сам Ральф из Шрусбери рискнул чуть более активно поучаствовать в этом сражении. С ноября 1348 года по 13 мая 1349-го, то есть в период наибольшей активности Черной смерти во всех частях его епархии, епископ оставался в своем доме в Вивелискомбе – деревне, расположенной в дальнем конце его владений. Правда, проводить зиму в Вивелискомбе было его обычной практикой, и будет справедливым сказать, что он, по-видимому, никоим образом не пренебрегал своими обязанностями и не чурался непосредственного контакта с визитерами из пораженных чумой областей. Действительно, в место его уединения шел непрерывный поток священников, приезжавших, чтобы получить новое назначение. Нет сомнения, что у него, как и у папы Климента, имелись весомые причины утверждать, что наилучший способ, которым он может послужить своей пастве, – это оставаться живым и не проявлять фальшивого или как минимум бесполезного героизма. Но в конечном счете несколько большее уважение к этому епископу и сочувствие к его сетованиям в адрес нерадивого духовенства могло бы возникнуть, если бы он хотя бы один раз съездил в Бристоль, Бат или любой другой заметный город своей епархии, когда тот мучительно страдал от чумы.

Как бы ни сопротивлялись некоторые священники, не желая рисковать собой, духовенство другого графства той же епархии, Сомерсета, действительно очень пострадало от Черной смерти. Количество новых назначений на церковные должности выросло от более-менее нормальной цифры – 9 в ноябре 1348 года до 32 в декабре, 47 в январе 1349-го, 43 в феврале, 36 в марте и 40 в апреле, а потом упало до 21 в мае и до 7 в июне, когда епископ счел возможным возобновить свои поездки. Вокруг царила такая страшная неразбериха, что епископ почувствовал необходимость вставить во все свои назначения исключающую оговорку, чтобы защитить свое положение на случай, если в момент простительного заблуждения назначил священника на должность, которая на самом деле вовсе не являлась вакантной. Было бы очень неумно делать обобщения на примере одного графства, но справедливости ради стоит заметить, что случай Сомерсета показывает со стороны части приходских священников отсутствие тенденции сузить свои крайне рискованные обязанности.

Подобные данные нуждаются в более подробном анализе, прежде чем их можно будет считать указанием на общий тренд, однако часто материала для этого анализа не существует. Хотя сам Гаске не упоминает этот факт, похоже, в случае Сомерсета около четверти новых назначений стали скорее результатом добровольной отставки предыдущего держателя должности, чем его смерти. Но в отношении этих священнослужителей не плохо было бы понять, что побудило их отказаться от должности. Было ли это нежелание столкнуться с опасностью, подстерегавшей любого приходского священника в период смертоносной эпидемии, или материальная невозможность продолжать служение в и без того бедном приходе, который теперь лишился большей части наиболее состоятельных прихожан, или, что, возможно, наиболее вероятно, его перевод в другой, более важный приход, лишившийся своего священника. Даже в отношении тех, кто умер, статистика далеко не показательна, поскольку тот или иной священник мог умереть просто от старости, несчастного случая или какой-то другой болезни, а не от Черной смерти. Такие факты никогда не будут установлены. Историку очень повезет, если он найдет доказательство, что причиной появления вакансии была смерть, не говоря уже о ее причине.

Профессор Гамильтон Томпсон высказал другие соображения, которые позволяют усомниться в статистике подобного рода. Дело в том, что место смерти редко указывается точно. Если какой-нибудь йоркширский приходской священник умер от Черной смерти, когда служил в Кентербери, или священник из сельского гемпширского прихода предпочитал заботиться о своей пастве из своего комфортного жилища в Винчестере, то было бы ошибкой причислить его кончину к смертности в его собственном графстве или в его деканате. Другой минус заключается в том, что некоторые назначения не записывались в реестр, вероятно, по причине стресса и неразберихи, вызванной поспешным назначением необычно большого числа новых священников в то время, когда ответственные за это люди тоже с пугающей скоростью выбывали со своих мест. На некоторых важных территориях этих записей просто нет. И наконец, оказалось практически невозможно составить список церковных должностей, о которых можно с уверенностью сказать, что они не остались вакантными. Расчеты, сделанные на такой основе, по-прежнему сохраняют свою ценность, но их почти всегда нужно использовать с осторожностью и определенной долей скепсиса.

Это тем более справедливо, когда цифры смертности среди духовенства распространяются на определение смертности среди мирян. Было бы крайне опрометчиво слепо принимать твердое заявление кардинала Гаске: «Нельзя не верить в то, что обычные люди страдали так же страшно, как духовенство, и что пропорционально они пали жертвами этого наказания в таком же количестве». Можно спорить, что держатели церковных должностей с их образованием, высоким уровнем жизни и не столь стесненными жизненными обстоятельствами имели гораздо больше возможностей для выживания, чем их несчастная паства. Но в целом аргументы, доказывающие, что смертность среди духовенства была выше, чем среди мирян, более убедительны. Один аргумент заключается в том, что сама природа их работы при добросовестном исполнении приводила их к постоянным контактам с зараженными. В частности, в тех областях, где свирепствовала легочная форма чумы, это было близко к смертному приговору для любого приходского священника. Второй аргумент, как отметил профессор Рассел[88], сводится к тому, что средний возраст священников был выше, чем у остальных жителей, и в целом это означает, что в любой заданный год доля священников, которые, вероятно, умрут, была выше. И наконец, хотя небольшой размер домохозяйства священника снижал шансы заражения, похоже, это тот случай, когда, если в это домохозяйство проникала зараза, шансы выжить у его обитателей были пропорционально меньше. Представляется, что одно крысиное семейство на семью и по три блохи на одну крысу – это тогдашняя норма. Чем больше количество инфицированных блох относительно количества потенциальных жертв среди людей, тем меньше их шансы уцелеть.

Окончательный ответ на эту головоломку никогда не будет найден. Но было бы разумно установить в качестве общего правила, что в каждой заданной епархии доля умерших держателей церковных должностей не может быть намного ниже, чем соответствующая доля мирян, но маловероятно, чтобы она была значительно выше. Средние ограничения – не ниже чем на 10 % и не выше чем на 25 % – задают разумный коридор, внутри которого должны находиться правильные цифры.

Доктор Ланн рассчитал, что в епархии епископа Бата и Уэльса от Черной смерти умерло 47,6 % держателей церковных должностей. Таким образом, достаточно уверенно можно сказать, что маловероятно, чтобы аналогичная судьба постигла более 52 % и менее 35 % всего населения епархии. Еще надежней будет говорить, что, если придерживаться консервативного взгляда, умереть должно было от одной трети до половины населения.

С гораздо большей уверенностью цифрами смертности среди держателей церковных должностей можно пользоваться, когда речь заходит о соотношении между различными областями. Если в Йоркшире умерло вдвое больше духовенства, чем в Нортгемптоншире, то резонно считать, что и мирян там умерло примерно вдвое больше. Было бы заманчиво применить такие же расчеты к крупным и мелким городам, но очевидно, что чем статистичнее база, тем выше риск внести серьезные погрешности. На этой основе допустимо сравнивать епархии и, возможно, даже архидиаконов, но там, где речь идет о деканатах или более мелких единицах, сравнительные показатели являются не более чем ценным, но неточным указателем на сравнительную смертность.

В декабре 1349 года, когда все почти вернулось к норме, епископ Ральф рискнул выбраться в Йовил. В ходе своего визита он провел специальную благодарственную службу. К его жуткому испугу, некоторые «сыны погибели», вооруженные «луками, стрелами, железными прутами и другим оружием», напали на церковь, ранили многих присутствовавших и продержали епископа и его паству взаперти до ночи. Затем осаду перенесли на дом священника, где она длилась до следующего дня. Затем то ли «сыны погибели» заскучали и разошлись по домам, то ли, согласно официальной версии, явился отряд «благочестивых сынов церкви» и освободил осажденных. Позднее 60 человек из числа нападавших были подвергнуты публичному наказанию.

Заманчиво прочитать в этом рассказе больше, чем допустимо. В конечном счете он показывает исключительную дерзость со стороны обитателей Йовила, напавших на такого могущественного магната, как епископ Бата и Уэльса. Хотя мягкое наказание, которое он применил, предполагает, что нападение было не слишком серьезным, должна была существовать веская причина, по крайней мере в умах бунтовщиков, чтобы ввязаться в такую эскападу. Ее могла вызвать какая-то особенная обида, но действия толпы определенно отражали серьезное недовольство епископом и всем правящим классом, явившееся побочным продуктом сильного мистического страха, в атмосфере которого эти люди прожили предшествующие 12 месяцев. Напряжение подобного рода должно было породить бурные эмоции, и такие эмоции требовали выхода.

Чтобы предвидеть всю полноту воздействия, оказанного таким страшным бедствием на доверчивых, невежественных людей, нужно напрячь все свое воображение. Некоторые проблески того, как это выглядело, просматриваются в реакции жителей Лондона и Ковентри и еще ярче – людей из Дрездена и Берлина, оказавшихся перед лицом затяжных разрушительных бомбардировок с воздуха. В таких случаях паттерн поведения толпы известен. Первоначальной реакцией является злость, направленная на врага, выражающаяся почти эйфорически с клятвами отомстить, гордостью собственной храбростью и солидарностью с жертвами нападения. Потом возможна паника, быстрое падение морали и способности давать дисциплинированный и разумный ответ на внешние воздействия. И наконец, апатия и безразличие, сквозь которое нехотя пробивается часто достаточно успешное приспособление жизни к нуждам новой ситуации.

Но вместе с апатией приходят озлобление и подозрительность, сомнения в отношении других слоев общества, с которыми они еще недавно чувствовали себя едиными в общем страдании. Подозрения в отношении богатых: бедные говорят, что более преуспевающие части городов каким-то мистическим способом избежали самого страшного, и это доказывает, что существовало некое зловещее взаимопонимание между ними и врагом. Подозрения в отношении властей: они намеренно затягивали эту войну, чтобы жиреть на продаже оружия или какой-то другой эгоистической цели. Подозрения в отношении докторов: они придерживали свои лекарства для себя и своих привилегированных друзей. Подозрения в отношении владельцев лавок: они копят свои драгоценные товары, чтобы подороже продать их тем недостойным, которые могут себе позволить их купить. Теперь доверять можно только улице, потом только семье и, наконец, только самому себе.

Очевидно, аналогия между воздушным налетом в XX веке и нашествием чумы в Средние века несостоятельна по многим пунктам. Баэрель[89] считал, что революционный террор во Франции вызывал такую же защитную реакцию, которую можно обнаружить у пораженных чумой европейцев в 1348 году или у жертв эпидемии холеры 1884 года. Выводы, которые он приводит, поразительно похожи на те, которые получены при исследовании бомбардировок. Вера в заговоры, убежденность в том, что кого-то надо сделать козлом отпущения, чтобы он за все ответил, почти повсеместно выбраны в качестве способа дать выход лишним эмоциям. Был ли им аристократ-эмигрант, еврей-отравитель, буржуазный представитель реакционной клики или некомпетентный доктор, «на первый план выходил подозреваемый, подозреваемый, который не был один и тот же у всех. У сытых подозреваемым был бедняк, потому что он хорошо подходил на роль жертвы чумы; у низших классов подозреваемым были богатые, в ком они с легкостью видели распространителей болезни. Для одних главным подозреваемым был хирург… для других – нищий…».

И все же ни бомбежки, ни революционный террор не дают адекватного представления о психологическом шоке, который перенес средневековый человек. Потому что там, где есть общий понятный враг, должно возникать чувство товарищества. И не важно, кем может быть этот враг, ненависть к нему дает облегчение куда большее, чем мелочная зависть, отделяющая человека от его соседа. Первые цветы гнева против эмигранта-аристократа или кровожадного бомбардировщика могут со временем терять свою способность возбуждать или вдохновлять, но они остаются, как элемент, порождающий сплоченность тех, кто подвергся нападению. У средневековых людей не было того, кого они могли бы ненавидеть. Они могли выразить свое возмущение в кампаниях против прокаженных или евреев, но немногие из тех, кто грабил гетто, верили, что своими действиями делают нечто большее для уничтожения опасности, чем лудильщик своими инструментами, в то время как корень зла оставался нетронутым. Черная смерть была делом рук Бога, а против Бога они бороться не могли.

Единственной защитой от чумы, в которую хоть немного верили доктора, было бегство с зараженной территории. Бедняки это знали, но еще они слишком хорошо знали, что у них нет возможности воспользоваться этой защитой. Когда бедняки из Генуи, Флоренции, Парижа или Лондона видели, как богатые и привилегированные, подхватив самое ценное, бегут из городов, было бы странно, если бы они не чувствовали возмущения, не испытывали ощущения, что их предали и бросили. При таком настроении процессии флагеллантов неизбежно и быстро приобретали революционный оттенок, дома магнатов подвергались разграблению, а служителей церкви оскорбляли, осмеивали и даже нападали на них.

У нас мало информации, иллюстрирующей всплеск классовой ненависти, возникший во время эпидемии чумы. «До 1789 года, – писал Баэрель, объясняя, как это было во Франции, – это чувство ненависти почти не оставило следов, поскольку бедняки редко использовали перо». Но в ходе последующих эпидемий стало ясно, как быстро среди тех, кто был лишен привилегий, возникало ожесточение. Во время эпидемии холеры 1832 года, когда можно было ожидать несколько большей мудрости, если не терпимости, парижская толпа взбунтовалась против «чистых» кварталов, обвиняя знать и буржуа не только в том, что они меньше страдают от болезни, но и в том, что в придачу они отравили своих обедневших сограждан. Кто может сомневаться, что гораздо более легковерные и еще хуже обеспеченные бедняки XIV века должны были испытывать ту же злость и подозрения? Если они не шли грабить дома богатых, то лишь потому, что апатия, вызванная голодом и нищетой, сломила их дух еще до того, как чума начала совершать свою страшную работу с их телами. Но в последнем анализе самая приметная черта Черной смерти заключалась не в том, что некоторые избежали ее, а в том, что каждый был в определенной степени вовлечен в эпидемию и платил свою цену за эту вовлеченность. Пока длилась эпидемия, тем, кто страдал, наверняка казалось, что опорочено все от начала и до самого конца. Доктора никого не могли вылечить и из-за своих усилий только превратились в объект насмешек. Церковь была не в силах защитить себя и свою паству и не нашла ничего лучше, как бормотать упреки о греховности рода людского. Правители бросили свои дворцы и обязанности и оставили своих подданных умирать в нищете. А Черная смерть не щадила никого.

Скипетр и корона

Должны упасть

И, лежа в грязи, сравняться

С бедной кривой косой и лопатой.

Мысль о смерти всегда заботила средневекового человека, теперь она превратилась в навязчивую идею. Он всегда знал, что в свое время она придет к каждому, но никогда прежде этот факт с такой силой не приковывал к себе его внимания. Никогда прежде те, кто имел власть над ним, не показывали так ярко, что они не храбрее, не лучше, не мудрее и не менее беззащитны. И хотя, как любой другой урок, этому предстояло быть забытым, но в тот момент наверняка казалось, что память об этом никогда не померкнет.

Невозможно, чтобы Англия была избавлена от этой проблемы, но даже несколько скудные свидетельства ее существования, которые можно найти в странах континентальной Европы, на этой стороне Канала отсутствуют. Нападение на епископа Бата и Уэльса, упомянутое в начале данного отступления, возможно, могло иметь подобное происхождение, но с тем же успехом могло быть вызвано другими факторами, о которых мы сейчас ничего не знаем. В Винчестере избили монаха, однако, как мы увидим, у этого инцидента была другая, вполне рациональная причина. В Хилле произошла ожесточенная стычка между монахами и горожанами, но такие драки в Хилле были практически местным видом спорта и не нуждались в каких-то специальных объяснениях. Эксцессы флагеллантов не пользовались успехом у жителей Лондона, и тех немногочисленных евреев, которые по-прежнему жили в Англии, оставили в покое. Епископы постоянно пытались поддерживать потенциальный религиозный пыл, не дать ему угаснуть. В хрониках можно отыскать немногочисленные случаи паники и насилия, но там нет ничего даже отдаленно похожего на массовую истерию.

Можно ли из этого сделать вывод, что англичане перед лицом такой страшной опасности показали себя более флегматичными или дисциплинированными, чем их континентальные современники? Было бы рискованно заходить в своих утверждениях так далеко. Говорить, что какой-то аргумент верен на основании отсутствия свидетельств противоположного, всегда сомнительно. А когда любые свидетельства отрывочны, как в случае Англии XIV века, это было бы глупо. Но о чем можно говорить с уверенностью, так это что любые движения такого масштаба, как в Испании, Франции и Германии, не могли бы укрыться от внимания хронистов. По той или иной причине англичане не позволяли себе массовых беспорядков, в которых другие народы давали выход своим эмоциям.

Если не пытаться построить слишком тенденциозную или запутанную гипотезу на хлипкой основе немногочисленных установленных фактов, то нет причин исключать из комплекса факторов, способных объяснить такое бездействие, особенности национального характера. Даже в XIV веке, когда плохие коммуникации и слабость центральной власти гарантировали лояльность прежде всего местному лорду, общине и региону, уже давали о себе знать состояние и особенности английской жизни, которые абсурдно было бы игнорировать.

«Их невозможно побудить или вынудить делать то, необходимость чего они понимают смутно». Эти слова Дрю Миддлтона относились к поведению лондонцев во время бомбежек во Вторую мировую войну, но они так же хорошо подходят и к XIV веку. Одной из самых удивительных особенностей эпидемии Черной смерти в Англии, подтвержденной судебными записями бесчисленных поместий и сохранившимися свидетельствами, относящимися к отдельным районам, является то, как поддерживалась общественная жизнь. Когда вокруг толпами умирали друзья и родственники, когда не хватало рук, чтобы обработать поля и позаботиться о скотине, когда все виды связей между людьми сделались рискованными из-за опасности заражения, средневековый англичанин упрямо продолжал идти своим путем. Дела шли далеко не так, как обычно, но и лендлорд, и крестьянин делали все, чтобы они шли именно как прежде.

Конечно, в период напряжения простую жизнь более-менее самодостаточной средневековой деревни было гораздо проще поддерживать, чем запутанную социальную инфраструктуру современной цивилизации. Что касается типичного крестьянина, то экономика Англии представляла собой натуральное хозяйство, и разрушить ее означало прекратить ее существование как социума, то есть фактически прекратить существование этого социума как такового. Но англичане делали нечто большее, чем просто выживали. Несмотря на то что Черная смерть грубо нарушила ход деревенской жизни, везде, где это было возможно, люди продолжали платить налоги и выполнять работы в поместье. Они не только быстро хоронили своих мертвых, но и добросовестно платили за наследование деньги, причитавшиеся лендлорду. За несколько месяцев всего одна обитель в приорате Брутон получила в качестве платы за умерших арендаторов 50 голов быков и коров, по одной за каждого. Кое-где бремя было слишком тяжелым, и организованное сообщество переставало существовать на несколько недель или месяцев, возможно, даже навсегда. Но такие случаи были исключением. В целом и, по-видимому, в гораздо большей степени, чем в континентальной Европе, структура общества сохранилась.

Было ли это проклятие робкого консерватизма англичанина, заставлявшего его цепляться за свои семейные узы, когда благодаря такому сильному удару судьбы он мог бы навсегда освободиться от них? Или это триумф его стойкости и решимости, его твердый отказ позволить какому-то скоротечному вредному ветру сбить себя с курса. Интерпретация – это вопрос вкуса, и никакая формула не может не быть ошибкой и чрезмерным упрощением. Но, по меньшей мере, можно сказать, что реакция англичанина – или, вернее, отсутствие реакции – означала победу системы, в которой он жил. Можно возразить, что в долгосрочной перспективе Черная смерть нанесла смертельный удар манориальной системе и возвестила конец Средних веков. Но в краткосрочной видимости Черная смерть внесла впечатляющий вклад в укрепление системы и готовности англичанина принять защиту, которую она предлагала, и ограничения, которые налагала.

Судя по быстрому продвижению чумы вдоль побережья Северного Девона и Сомерсета, инфекция перемещалась на лодках по Бристольскому каналу, а также по более медленным наземным маршрутам. Как она прибыла в Бристоль, по суше или по воде, неизвестно. Последнее вероятней, хотя любой порт, являвшийся центром такого оживленного трафика, мог в любом случае стать одной из ранних жертв. Бристоль, являвшийся главными морскими воротами в Западную Англию и насчитывавший почти 10 000 жителей, был первым важным английским городом, затронутым эпидемией. Найтон писал: «Умер сраженный внезапной смертью почти весь цвет города, потому что немногие болели дольше трех дней, или двух дней, или даже половины дня».

Слова «почти весь цвет города» не стоит воспринимать слишком буквально, но создается впечатление, что чума особенно свирепствовала в Сити и его окрестностях. Статистику, как обычно, нужно получать, экстраполируя данные отрывочных свидетельств. Там было сделано 10 новых назначений на 18 церковных должностей – цифра, предполагающая, что смертность среди духовенства была выше средней для этой части Англии. В бристольской «Малой красной книге» перечислены имена членов городского совета «сорока восьми» в 1349 году. Из 52 членов, странным образом входивших в эти «сорок восемь», имена 15 были вычеркнуты, чтобы показать, что они умерли. Если все они умерли от чумы, то процент смертности немного не доходил до 30 – необычно высокая цифра для тех, кто должен был составлять сливки городского чиновничества. Не вызывает сомнений, что гораздо хуже обстояли дела в переполненных вонючих муравейниках, в которых приходилось ютиться бедноте. Городской историк Баучер дает оценку общей доли умерших в Бристоле от 35 до 40 %, и нет причин считать, что эта цифра завышена. Согласно старому календарю, «чума разбушевалась до такой степени, что живые едва успевали хоронить мертвых… В этот период трава на Хай-стрит и на Брод-стрит выросла в несколько раз выше обычного. Поначалу чума свирепствовала в основном в центре Сити». Кардинал Гаске упоминает трудности, возникшие у священника храма Святого Креста, которому так срочно понадобилось расширить свое кладбище, что он взял дополнительных пол-акра, не дожидаясь королевской лицензии. Успокаивает то, что впоследствии он получил королевское прощение.

Тем временем Эксетер тоже оказался заражен. Согласно одному из местных историков XIX века, «это страшное бедствие продолжалось до 1357 года, когда оно, к счастью, прекратилось». Действительно, к счастью, но на самом деле нет доказательств предположения, что в Эксетере эпидемия продлилась дольше обычного или что в течение следующих нескольких лет там имела место новая вспышка. Другой историк из Эксетера более прозаично заявляет, что Черная смерть «оккупировала здание кафедрального собора… парализовала нашу торговлю шерстью и все коммерческие предприятия и остановила сельское хозяйство». Несомненно, на два-три месяца перевозки в этой области должны были снизиться, а может, в значительной степени и приостановиться, но Эксетер, как любой другой английский город XIV века, возможно, за исключением Лондона, мог спокойно жить за счет ферм, расположенных в его окрестностях. И хотя иногда пищу трудно было купить за неимением посредников, осуществлявших ее перевозку, подготовку и продажу, нет никаких причин считать, что к другим городским проблемам добавилась угроза голода.

Чума неумолимо двигалась на запад. Казалось, для завершения этого марша ей понадобится три-четыре месяца, но к середине 1349 года с трудом можно было отыскать какую-нибудь деревню в Девоне и Корнуолле, где она еще не побывала. В глухой деревне Темплтон, расположенной среди вересковых пустошей к западу от Тайвертона, не нашлось церковного кладбища, где можно было бы хоронить умерших, и их приходилось ночью на возах отправлять в церковь в Витеридже. Считается, больше всех в Англии пострадал деканат Кенн, расположенный к югу и юго-западу от Эксетера. В деканате, где имелось всего 17 приходских церквей, скончались 86 священнослужителей.

Одной из жертв, однако более удачливой, чем другие, поскольку оно выжило, хотя одно время казалось, что оно близко к гибели, было производство олова. К началу эпидемии чумы «вольные рудокопы» из Девона и Корнуолла являлись преуспевающей и влиятельной группой, пользовавшейся на удивление широкой местной автономией. Годовая добыча олова составляла около 700 тонн. Смерть многих рудокопов и практически полное исчезновение рынка оказались катастрофическими. В годы, непосредственно следовавшие за эпидемией, производство упало почти до нуля. В конце 1355 года в Девоне вообще не было добычи олова. Но на более крупных шахтах Корнуолла восстановление пошло быстрее, и к концу века добыча достигла максимума, который до прихода Черной смерти удалось превысить всего один раз.

Глава 8

Распространение чумы на юге

«О двадцать втором и следующих за ним годах царствования короля мало что можно написать. За границей ничего существенного не было сделано из-за огромной смертности от чумы, бушевавшей по всей стране, которая, как говорят историографы того времени, поглотила девять десятых всех людей в Англии, оставив в живых не более одной десятой части»[90].

Для историографа, занимающегося Черной смертью в Англии, 1349-й – это год, о котором много что можно написать, поскольку именно в течение него заражению подвергся почти каждый город и каждая деревня. Вначале распространение чумы можно было представить, как если бы это была военная операция. Захват портов Дорсета, потом дерзкий бросок вглубь страны до северного побережья, разорвавший все связи между западными графствами и основной частью острова. Затем последовали морские вылазки с высадкой в пунктах, расположенных вдоль побережья, чтобы обойти оборону с флангов. Потом медленная зачистка оставшихся очагов сопротивления в Девоне и Корнуолле и главный удар в направлении долины Темзы и Лондона. Но после марта 1349 года аналогия с хорошо организованной военной кампанией больше не работала. Теперь годится другая метафора: дамбы прорваны, все залито водой. Эпидемия больше не ведет постепенного наступления из одного пункта в другой, а возникает одновременно в сотнях мест, достигая своего пика по причине, которую невозможно установить, в Норфолке и Саффолке раньше, чем в Кембриджшире; в Гемпшире раньше, чем в Суррее; в Ворвикшире раньше, чем Ворсетершире. К июлю она распространяется по северным графствам, к концу года уже охвачены все земли. Невзирая, что перед ней – зима или лето, наводнение или засуха, молодые или старые, слабые или сильные, чума идет своим путем. Проследить с какой-либо точностью за ее продвижением – безнадежная задача. Максимум, что можно сделать, – это зафиксировать ее воздействие на различные регионы и осветить ее «работу» в нескольких местах, где подробности доступны с наибольшей полнотой.

Когда, дойдя до Бристольского канала, чума повернула на восток, первым городом, подвергшимся заражению, стал Глостер. Городской совет, напуганный трагедией, случившейся у соседей в Бристоле, решил искать выход в изоляции. Был введен запрет на любые сношения между двумя городами, и городские ворота закрылись для всех беженцев, которые могли принести с собой бациллы чумы. Но даже если было бы возможно не пускать в город ни одного зараженного человека, – а нет никаких сомнений, что в Бристоле распространилась самая опасная и заразная форма чумы, – жители Глостера ничего не могли бы сделать, чтобы защититься от переносивших чуму крыс, пролагавших свои тропы вдоль каналов или приплывавших на лодках, сновавших вверх-вниз по Северну.

Епископ Вулстан Брансфорд, остававшийся в своем загородном поместье, занимался бесконечным поиском новых священников, которые могли бы занять места умерших. Только с марта по сентябрь появилось 80 вакансий, и почти во всех случаях причиной, согласно истории графства, была смерть предыдущего духовного лица. Сам епископ умер 6 августа 1349 года. В Хеме, расположенном неподалеку от Челтенхема, поместье, которое принадлежало семье Беркли, так много земли перешло лорду после смерти арендаторов, не имевших наследников, или было покинуто и осталось без присмотра, что управляющему для сбора урожая пришлось нанять столько людей, сколько требовалось бы для выполнения обычной работы в течение 1144 дней. Цифра впечатляет, как и тот факт, что свободные рабочие руки удалось найти, хотя, несомненно, за большую цену.

Насколько можно определить некий паттерн в продвижении чумы с запада на восток Англии, то из Бристоля она перекинулась в Оксфордшир, Беркшир и Бэкингемшир, а из Саутгемптона и Уэста двинулась в Гемпшир, Уайлдшир и Суррей в сторону Лондона. Первое направление наступления привело к одному из самых страшных опустошений за всю эпидемию.

Худшими месяцами для Оксфордшира стали март, апрель и май, хотя наверняка можно найти много случаев чумы до этого страшного времени и после него. В то время графство представляло собой архидиаконство в составе огромной епархии епископа Гинвелла из Линкольна. Чрезвычайно ценный анализ регистров епархии, проведенный профессором Гамильтоном Томпсоном, показывает, что если рассматривать смертность среди духовенства, то юг графства отделался сравнительно легко. Так, в деканате Хенли умерла только четверть держателей церковных должностей, а в Астоне – всего 19 %. Но в самом городе Оксфорде не выжили 43 %, в деканате Вудстока – 42 %, в Бичестере – 40 %, а в Чиппинг-Нортоне чуть более 34 % духовных лиц, что заметно ниже, чем средняя смертность в деканате Гинвелла, равная 40,7 %.

Используя допустимый предел погрешности, приходим к несколько рискованному заключению: общая смертность в архидиаконстве должна была находиться в пределах 25–37 %. Картулярий аббатства Эйншем свидетельствует, что по меньшей мере в этой части графства нижняя из этих оценок существенно меньше указанной. Само аббатство, расположенное между Уитни и Оксфордом, пострадало достаточно сильно. Аббат Николас был снят епископом со своей должности за какое-то ныне забытое преступление. Чтобы следить за аббатством, епископ Гинвелл назначил двух администраторов, отложив назначение нового аббата, но 13 мая прибыли два старших брата, чтобы сообщить, что первый из его назначенцев умер, а жизнь второго висит на волоске.

Епископ назначил на их место тех двух монахов, которые принесли эти известия, и отправил их назад. Его назначения не имели большого успеха, поскольку оба монаха умерли прежде, чем добрались до аббатства. В отчаянии епископ простил Николаса и снова назначил его аббатом.

Но еще сильнее пострадали принадлежавшие аббатству поместья. Общепринятая английская традиция обвиняет Черную смерть в исчезновении с карты многих деревень, от которых как памятник прошлого осталась лишь церковь, обычно единственное основательно построенное здание. Черная смерть определенно способствовала процессу депопуляции и ослаблению многих сообществ настолько, что они оказались не в состоянии пережить экономические и социальные превратности следующих двух веков. Однако лишь в немногих случаях можно доказать, что деревня окончательно обезлюдела непосредственно в результате Черной смерти. Одним из таких исключений было принадлежавшее аббатству Эйншем поместье Тилгерсли, о котором сборщики субсидий в 1359 году сообщили, что собрать налог невозможно, поскольку с 1350 года в деревне никто не живет. У нас нет оснований думать, что до начала эпидемии Черной смерти Тилгерсли была богатой или густонаселенной деревней, однако установленный размер налога предполагает, что община была вполне процветающей и как минимум голод ей не угрожал.

Другое поместье Эйншема, Вудитон, едва не разделило участь Тилгерсли. «В то время, когда люди умирали от чумы, что случилось в году 1349-м от Рождества Господа нашего, – читаем в картулярии, – всего два арендатора остались в поместье, и они ушли бы, если бы брат Николас из Аптона, тогда бывший аббатом… не заключил соглашение с ними и с другими арендаторами, которые пришли позднее». Сделка, которую заключил аббат, назначая арендаторам несколько более высокую арендную плату, но менее утомительные феодальные повинности, является интересным примером методов, к которым приходилось прибегать лендлордам в годы, последовавшие за эпидемией Черной смерти. Сделка оказалась успешной лишь отчасти. К 1366 году в поместье было 27 арендаторов, но шесть коттеджей в деревне так и остались пустыми.

В 7 милях от Тейма, в Куксхэме, за весь период с 1288 по 1349 год для управления поместьем было назначено всего два смотрителя. Старый смотритель умер в марте 1349 года. Тот, что его сменил, умер в апреле. Его преемник-управляющий умер в июне. Следующий – в июле, а пятый умер или, по крайней мере, исчез со сцены в июле 1350-го. К 1360 году лорд оставил попытки заниматься в поместье сельским хозяйством и стал стремиться сдавать всю землю в аренду.

Когда Черная смерть добралась до города Оксфорда, пишет Вуд, «те, у кого были дома и участки в сельской местности, уехали (хотя и там она их настигла), а те, кто остался, почти все исчезли с лица земли. Двери школ были закрыты, колледжи и университетские общежития опустели, и никого не осталось, чтобы следить за собственностью, и невозможно было собрать достаточно людей, чтобы хоронить мертвых».

Вопрос, что случилось с университетом во время эпидемии Черной смерти, особенно запутан из-за ненадежной статистики. Ричард Фицральф, который был ректором незадолго до этого, писал, что «в его время» там училось 30 000 студентов, но к 1357 году их общее число сократилось до 6000. Однако Фицральф винил в этом не столько Черную смерть, сколько махинации монахов, которые неблагородными методами переманили студентов. Томас Гасконь, писавший в середине XV века, подтвердил цифру Фицральфа, говоря, что видел в записях, написанных ректорами более ранних периодов, цифру 30 000, обозначавшую число студентов университета. У Уиклифа первая цифра еще больше – он утверждает, что общее число студентов до эпидемии было 60 000, а последняя еще меньше и равняется 3000 человек. Неудивительно, что он приписывает это бедствие раздутым мирским благам церкви.

Даже в сильно разросшемся Оксфорде 1960-х годов общее число студентов насчитывало немногим больше 10 000. Теперь никто не стал бы считать разумной оценкой числа студентов в 1348 году и половину или даже одну десятую от цифры, приведенной Фицральфом, не говоря уже о 60-тысячной армии Уиклифа. Даже в период пика, достигнутого в 1300 году, маловероятно, чтобы университет держал более 1500 студентов, и 3000 явно было запредельной цифрой.

С учетом количества потенциальных хронистов, которые могли работать в университете, удивляет, как мало сохранилось свидетельств того, что происходило с его численностью во время эпидемии чумы. Если считать, что опыт больших монастырей может служить определенным руководством, то те студенты, которые решили наблюдать за чумой в стенах своих колледжей, дорого заплатили за свою опрометчивость. Маловероятно, что им повезло больше, чем горожанам, а возможно, и намного меньше.

Беркшир пребывал в плачевном состоянии и до прихода чумы. Последовавшая за необычно суровой зимой эпидемия среди овец отбросила экономику графства на несколько лет назад, и хотя в 1349 году дела пошли лучше, полного восстановления не случилось. Влияние чумы было разрушительным, хотя на определенных территориях преходящим. В Вулстоуне, расположенном почти на границе с Уилтширом, лендлорду в 1352 году пришлось нанимать женщин-поденщиц, чтобы они доили коров, занимались прополкой и косьбой. Тем не менее к 1361 году там снова появились обычные арендаторы, и потребность в наемном труде значительно уменьшилась. Из всех беркширских деревень записи имеются только о Виндзоре, которому, как королевскому поместью, вероятно, уделялось особое внимание. Там изменения, внесенные чумой, стали постоянными, и к 1369 году все работы, ранее выполнявшиеся вилланами, теперь выполнялись наемными работниками за деньги. Иными словами, потери принесли пользу, и система напряглась, но не разрушилась. Устойчивые и традиционные общины в английских поместьях быстро вернулись к состоянию равновесия и продолжали жить так – по крайней мере, на взгляд случайного наблюдателя, – словно никакой бури не было.

Бакингемшир, где разгул Черной смерти пришелся на время с мая по сентябрь, представлял собой весьма похожую картину. В Уикомбе умерло 60 % духовенства, и представляется невероятным, чтобы из всех обитателей в живых осталось больше половины. Тем не менее к 1353 году город восстановился до такой степени, что потенциальным домовладельцам приходилось искать свободные участки для строительства. Однако это касалось только самого города, но не окружавшей его сельской местности. Также восстановленное благосостояние Уикомба не коснулось расположенного на окраине города поместья Бассетбери, где даже спустя 50 лет водяная мельница лежала в руинах, сукновальную машину и красильню так никто и не взял в аренду, амбары нуждались в ремонте, а арендаторы имели более крупные участки земли и платили более низкую арендную плату. А в поместье Слейден, расположенном вблизи Берхемстеда, в деканате, который пострадал сравнительно легко, жюри в августе 1349 года объявило, что мельник умер, а его мельница в любом случае не представляет никакой ценности, поскольку арендаторов, нуждавшихся в ее услугах, не осталось. Арендная плата в размере 12 фунтов больше не подлежала оплате, поскольку все обитатели коттеджей умерли. Однако был один коттедж, где по-прежнему теплилась жизнь, и обитавший там некто Джон Робинс добросовестно платил свои 7 шиллингов в год. Этот коттедж считался единственной частью поместья, имеющей ценность.

Возникает странная ситуация, когда город в центре деканата, потерявшего большой процент держателей церковных должностей, за три-четыре года в значительной степени восстановился, а одно из соседних поместий даже через 50 лет по-прежнему переживало трудности. В то же время другое поместье, расположенное в той части графства, которая, видимо, пострадала не так сильно, было практически стерто с лица земли. Из этого следует сделать вывод об опасности обобщений в отношении небольших областей. Одна деревня могла пострадать катастрофически, другая, находившаяся всего в одной-двух милях от нее, остаться практически нетронутой заразой. Другой вывод, еще более пораженческий, состоит в том, что статистику, относящуюся к Средним векам, особенно ту, которая использует по аналогии с экстраполяцией дедукцию, следует воспринимать с большой долей скепсиса.

Частичное и в каком-то смысле более рациональное объяснение лежит в природе разных общин. Такой город, как Уикомб, при хорошо налаженной активной жизни способен увести рабочие руки из своих сельских окрестностей. Многие из выживших вилланов ближайших поместий не имели желания воссоединять разрозненные части местной экономики. Других возмущали попытки лендлордов взыскивать исполнение феодальных повинностей, которые в предшествующие годы, когда рабочая сила была в изобилии и стоила дешево, позволялось не исполнять или исполнять добровольно за скромную плату. В торговом городе, стремившемся поощрять иммиграцию, чтобы способствовать процветанию торговли и коммерции, такие недовольные могли встретить радушный прием и, если повезет, найти защиту от любых попыток своих прежних хозяев вернуть заблудших овец в свое поместное стадо. Stadtluft macht Frei[91], гласит пословица. И действительно, многие вилланы XIV века, искавшие возможности восстановиться после разрушительных последствий Черной смерти, впитывали в каком-нибудь местном городке свой первый глоток свободы. Уикомб вернул свою силу за счет окрестных поместий, таких как Бассетбери. Наверняка по меньшей мере некоторых из пропавших арендаторов Слейдена можно было обнаружить работающими в Сент-Олбансе или Уиндовере. Теперь то, что вторая половина XIV века ознаменовала нарастающую депопуляцию сельской местности, является практически трюизмом.

Но доказать, что многие города демонстрировали соответствующий рост, было бы чрезвычайно трудно. Хотя, по крайней мере, несомненно, что многие из них смогли успешно удержать свое собственное население по отношению к населению страны в целом.

Тем временем южный зубец наступления чумы двигался по Уилтширу и Гемпширу. Как и в других областях, среди общего облака импрессионистского тумана проступают маленькие островки определенности. Вблизи Эймсбери в Даррингтоне к концу 1349 года из 41 арендатора исчезли 18. В Тидворте арендная плата совсем перестала выплачиваться. В поместьях Ист Дин и Гримстед все семеро свободных арендаторов были мертвы, и в 1350 году их земли по-прежнему пустовали.

Можно без устали перечислять мириады подобных местных деталей, каждая из которых что-то добавляет в общую картину, но мало что значит для читателя. Перегружать повествование постоянным выражением ужаса было бы утомительно. Но никакое исследование Черной смерти не будет иметь смысла без постоянного напоминания, что прежде всего это был не вопрос статистики и общественных тенденций, а шок, боль и чудовищный страх, охвативший многие миллионы людей по всей Европе. Легко говорить, что средневековый человек жил ближе к порогу смерти, чем современный, и что влияние подобного массового уничтожения было не так страшно, как в наши дни. Но ничто не готовило его к ужасам 1348 и 1349 годов. За строчками сухих цифр, за короткой фразой «потому что все арендаторы умерли» стоят бесчисленные личные трагедии, которые не становились менее болезненными от того, что такова была участь всего человечества.

Когда чума крепко взяла за горло Уилтшир, в соседнем Гемпшире было всего несколько случаев заболевания. Список назначений в приходы Гемпшира с учетом обычного перерыва от месяца до шести недель между смертью предыдущего и назначением следующего священника предполагает, что первые смерти случились в самом конце 1348 года и худшими месяцами были февраль и март 1349-го, а к концу того года все более-менее вернулось к норме.

Но за три месяца до того, как чума нанесла удар, 24 октября 1348 года Вильям Эдендон, иначе называемый Эдиндон или Эдингтон, епископ Винчестера и бывший королевский казначей, разослал всем священникам своей епархии предупреждающие приказы.

«В Риме был слышан голос, – сетовал он, – многие стоны и рыдания разносятся по разным странам земного шара. Нации, потерявшие своих детей в бездне неслыханной чумы, отказались от утешения, поскольку, как ни страшно это слышать, большие и малые города, замки и деревни, украшенные прекрасными и благородными зданиями, привыкшие радоваться выдающимся людям, их мудрости и советам, их силе и красоте их матрон и дев, в которых была всякая радость и куда люди стекались издалека за помощью, – все они уже лишились своего населения из-за бедствий той самой чумы, более жестокой, чем любой обоюдоострый меч. И в те места никто не смеет войти, но все бегут оттуда, как из логова диких зверей. Всякая радость в них исчезла, приятные звуки замолкли, и всякие знаки счастья были изгнаны. Они превратились в обиталище ужаса и всякой дикости, плодородные места без земледельцев, такие же, как пустыни, обреченные на бесплодие».

Насколько обитатели этих территорий земного рая могли узнать себя в описании Эдендона, сомнительно, но картина постигшей их судьбы определенно должна была вызвать смятение в умах читателей этих писем. Потому что дальше епископ писал:

«Как мы слышали, эта жестокая чума уже начала причинять несчастья некоторым приморским областям Англии. Нас охватывает сильнейший страх, как бы, не дай Бог, не напала эта чудовищная болезнь на какую-нибудь часть или город нашей епархии. И хотя Господь, чтобы проверить наше смирение и справедливо покарать за наши грехи, часто заставляет нас страдать, у человека нет власти судить о Божьем промысле. До сих пор нужно опасаться, что человеческое сладострастие, которое, распространившись как следствие древнего греха Адама, с молодых лет влечет ко всякому злу, теперь впало в более глубокую порочность и многочисленностью грехов справедливо вызвало Божественный гнев и наказание».

Чтобы избежать этой судьбы, епископ предписывал своему клиру увещевать паству участвовать в таинстве покаяния. По субботам, средам и пятницам следовало собираться и исполнять 7 покаянных псалмов и 15 псалмов «Песни восхождения», а также босиком с опущенной головой обходить процессией рыночную площадь или церковное кладбище с пением литании. Через три недели во время его пребывания в Эшере епископ продолжил свои поучения очередными письмами, напоминая людям, «что болезнь и преждевременная смерть часто приходит от греха и что известно, что, излечив душу, можно остановить болезнь».

Но запоздалое покаяние ничего не дало. Чума охватила Винчестерскую епархию с особой силой. 48,8 % церковных служителей умерли, хотя эта цифра была не выше, чем в любой другой епархии Англии. Одним из объяснений такой высокой смертности могло быть то, что береговая линия Гемпшира особенно уязвима для инфекций, которые переносятся морскими судами. Двумя другими наиболее пострадавшими епархиями были Эксетер и Норвич, столь же незащищенные из-за своей географии. Однако трудно сделать какой-то разумный, применимый ко всей Англии вывод, какие же факторы делали ту или иную область удобной мишенью для чумы. В одном регионе сильнее страдала холмистая местность, в другом – равнина. Низинные болота Восточной Англии отделались легко, в то время как долины Северна и Темзы были опустошены. Сильно пострадало побережье Гемпшира, а с Кентом Черная смерть обошлась сравнительно мягко. Безопасных мест не существовало, но, казалось, определить, насколько то или иное графство подвержено этой напасти, можно было только после того, как чума приходила и уходила.

В Кроули население сократилось с 400 человек в 1307 году до 180 в 1673-м. До 400 человек оно смогло вырасти только к 1851 году. Конечно, не одна лишь Черная смерть была причиной того, что наверняка представляло собой длительный процесс депопуляции. Но быстрые изменения в способах, используемых для обработки земли в дворянских поместьях (особенно в том, что касается количества еженедельных рабочих), последовавшие сразу за эпидемией, показывают, насколько сильно она повлияла на наличие свободной рабочей силы. До 1349 года управляющий Кроули от имени его лендлорда епископа Винчестерского счастливо получал «плату за ежегодное признание», иными словами, плату, вносимую вилланами за привилегию находиться за пределами поместья, к которому они принадлежали. В последующие годы такая плата больше не собиралась. В условиях нехватки рабочих рук ни один лендлорд не позволил бы своим вилланам лишить его своих услуг. Конечно, вилланы уходили и делали это даже чаще и с большим успехом, чем до эпидемии, но это было вопреки желанию лендлорда и закону о земле.

Прибрежные острова Гемпшира пострадали не меньше, чем основная территория. Население острова Уайт уменьшилось настолько, что в 1350 году король простил королевским арендаторам неуплаченные налоги. За время эпидемии почти все церковные должности на острове стали вакантными. Остров Хейлинг у берегов Портсмута пострадал почти так же сильно. «Более того, – гласила королевская декларация 1352 года, – поскольку большая часть указанного населения умерла, пока свирепствовала чума, теперь из-за нехватки слуг и работников его обитатели подавлены и с каждым днем впадают во все большую бедность. По причине этих несчастий решено согласиться на уменьшение налоговых ставок».

Древняя столица Англии Винчестер пострадал так же жестоко, как любой другой большой город страны. Опять же, трудно определить, насколько велико было его население до чумы и какой процент жителей стали ее жертвами. Профессор Рассел подсчитал, что в 1148 году население составляло около 7200 человек, а к 1377-му, году уплаты подушного налога, оно упало до 2160. Почти наверняка с 1148 по 1300 год население росло, а с 1300 по 1348-й если и уменьшилось, то незначительно, и к 1348 году население не могло быть меньше 8000, а возможно, было все 9000 или 10 000. Если предположить, что в этом городе Черная смерть убила 4000 человек, оценка, вероятно, будет достаточно осторожной.

К январю 1349 года смертность достигла такого уровня, что существующие кладбища оказались переполнены. Церковь настаивала, что все захоронения должны находиться на освященной земле; население, более озабоченное гигиеной, чем теологией, с равной силой требовало, чтобы тела жертв чумы должны вывозиться за городские стены и хорониться в общей яме. Когда некий монах из монастыря Святого Свитуна приората кафедрального собора служил погребальную службу на центральном церковном кладбище, туда ворвалась разъяренная толпа и покалечила его. Епископ, разгневанный такой агрессией «представителей низших классов и недостойных сынов церкви» в отношении человека, «в котором по его рясе и тонзуре они должны были распознать монаха», приказал отлучить виновных от церкви. Одновременно он дал возмущенным горожанам то, чего они так хотели, приказав быстро расширить существующие кладбища и открыть новые в стороне от центра города. Для недостаточно просвещенных членов своей паствы он пояснил, что, поскольку католическая церковь верит в воскрешение мертвых, важно, чтобы их тела упокоились не в «неосвященных местах, а на специально огороженных и освященных кладбищах или в церквях, где они с должным почтением будут содержаться, как реликвии святых, до дня воскрешения».

В Средние века люди редко вступали в спор с монахами. Епископ Винчестерский «смеялся последним», когда пришлось расширить церковное кладбище кафедрального собора. С выражением вежливого сожаления было дано разъяснение, что это можно сделать, только истребовав полосу земли между собором и Хай-стрит, которая была дарована приорату Генрихом I, но впоследствии «захвачена» мэром, бейлифами[92] и горожанами как место для рынка и проводимых раз в два года ярмарок. Очевидно, что в Винчестере должны были пострадать либо живые, либо мертвые, и поскольку это касалось церкви, то пострадавшими были не мертвые.

Как и в Сиене, чума в Винчестере оставила зримую память о себе. Эдендон разработал грандиозные планы по переделке западной части кафедрального собора и реконструкции нефа в стиле английской декоративной готики. Работы по сносу старых конструкций были закончены в 1348 году, когда были снесены две массивные башни, обрамлявшие северный фасад. Но когда дело дошло до строительства, Черная смерть лишила город рабочих рук, да и денег стало не хватать. В спешке был возведен западный фасад, как временная мера, пока не найдутся время и деньги для строительства того, что с должным блеском восстановит славу епископа Эдендона. В результате это временное строение просуществовало больше 600 лет, да и после выглядело полным жизни.

Другой половины епархии Эдендона, Суррея, чума достигла на несколько недель позже Гемпшира. Самыми тяжелыми месяцами, похоже, были март и апрель. Типичным примером множества жертв является поместье Банстед, расположенное в четырех милях к востоку от Эпсома.

Это поместье Эдуард III даровал королеве Филиппе как часть ее приданого. Бейлифом был назначен некто Джон Уортинг, но он, очевидно, не смог завоевать доверие поверенного королевы. Через несколько лет после того, как по поместью прошла Черная смерть, он потребовал, чтобы ему выплатили 6 фунтов 9 шиллингов в счет невыплаченной арендной платы за пустующие участки арендаторов. Эта запись была вычеркнута из его отчета, а вместо нее добавлено: «Отменить до тех пор, пока не будет выяснено, сколько участков находится в руках королевы и сколько он мог бы получить с каждого участка». В данном случае это решение, видимо, было оправдано. Жюри, заседавшее в 1355 году, обнаружило, что 27 из 105 участков вилланов так и остались незанятыми после окончания эпидемии. Разумно сделать вывод, что за это время по меньшей мере на несколько других участков нашлись новые арендаторы и что в первоначальном списке умерших должны были значиться как минимум треть вилланов Банстеда.

Черная смерть в Фарнхеме стала предметом специального исследования. Округ Фарнхем был одним из самых богатых и густонаселенных среди крупных земельных владений епископа Винчестерского. Судя по записям управляющего, первый приход чумы в конце 1348 года был очень странным, поскольку в начале 1349 года она исчезла так же загадочно, как и появилась, а через несколько месяцев произошла основная вспышка эпидемии в остальной части Суррея. За 12 месяцев, с сентября 1348 до сентября 1349 года умерли 185 домовладельцев. Соотношение между количеством домовладельцев и иждивенцев является предметом споров, но можно считать, что оно не меньше, чем один к трем. Общая численность населения округа составляла от 3000 до 4000 человек, и, если взять среднее между этими двумя цифрами, получится, что умерло около 20 % жителей.

Парадоксальным результатом такой смертности стало то, что в материальном отношении епископ Винчестерский не чувствовал затруднений. В обычный год штрафы, уплаченные за участки умерших, составляли от 8 до 20 фунтов; за 12 месяцев эпидемии Черной смерти этот показатель взлетел до 101 фунта 14 шиллингов 4 пенсов. В качестве штрафа за каждого умершего арендатора его наследники передавали лендлорду одну голову крупного скота, и, согласно записям, управляющий в итоге получил 26 лошадей и жеребенка, 57 буйволов, 1 быка, 54 коровы, 26 волов, 9 валухов и 26 овец. Эта сверхприбыль имела и обратную сторону. Из-за Черной смерти цены упали, и управляющий даже после того, как забил и засолил несколько буйволов и коров, был вынужден превратить часть владения в пастбище для новых стад.

Одним из отрицательных моментов было существенное снижение арендной платы либо из-за смерти арендаторов, либо из-за того, что условия стали настолько тяжелыми, что ее уменьшили сами лендлорды. Но, как и в большинстве поместий епископа, трудовые повинности считались важнее денежной ренты. В Фарнхеме непосредственно перед началом эпидемии наблюдался такой большой избыток рабочих рук, что оказалось сравнительно просто заполнить вакансии и собрать урожай, не привлекая большого числа специально нанятых для этого работников. Для 24 работников были даны три традиционных «урожайных обеда» общей стоимостью 9 шиллингов – цифра очень близкая к той, что была раньше. В год, когда Черная смерть свирепствовала сильнее всего, общие поступления в Фарнхеме составили 305 фунтов, а общие расходы всего – 43 фунта 5 шиллингов и 1^1/4 пенса.

Если бы на этом история заканчивалась, Фарнхем мог бы поздравить себя. Но хотя вирулентность чумы снизилась, болезнь была по-прежнему активна. С сентября 1349 по сентябрь 1350 года умер еще 101 арендатор. К этому времени сокращение населения должно было означать, что соотношение между домовладельцами и иждивенцами тоже уменьшилось и по меньшей мере 300 жителей деревни умерли. К концу 1350 года, особенно с учетом того, что редкие случаи заражения чумой происходили даже в последние месяцы того года, были мертвы наверняка более трети обитателей Фарнхема. В тот год 40 раз прозвучало, что никакого штрафа за умершего уплачено не будет, потому что наследовать некому.

Это означало, что дом и земля отходили лорду, – ситуация достаточно прибыльная для лендлорда в обычное время, когда множество других вилланов могли взять освободившуюся землю, но катастрофическая, когда предполагаемые арендаторы лежали в могилах. Доход от штрафов упал до 36 фунтов 15 шиллингов 10 пенсов, и только четыре головы крупного скота были получены им в качестве дани, которую лендлорд или предположительно снизил из милости, или потому, что у него уже было слишком много скота. К концу 1349 года 52 участка стояли заброшенными. 36 из них довольно быстро нашли новых арендаторов, но с оставшимися все оказалось сложнее. Все больше работы в поместье, особенно во время сбора урожая, приходилось выполнять наемным работникам, а плата за их труд в 1349 и 1350 годах резко выросла. В окрестностях практически закрылось гончарное и кирпичное производство, продажи глины и торфа упали почти до нуля. Но даже в этот год распорядитель снова продемонстрировал разумное управление, получив прибыль.

Чтобы вернуть все в норму, потребовалось несколько лет. Пришлось оказать существенное давление на арендаторов, чтобы они брали свободные участки, и в конце концов все вакансии удалось заполнить. Зарплаты больше никогда не вернулись к цифрам 1348 года, но они довольно быстро упали ниже раздутых цифр 1350-го. Рынок глины и торфа постепенно ожил. Хорошее управление, поддержка богатого и могущественного лендлорда и природная щедрость земли гарантировали, что округ Фарнхем, как и большая часть владений епископа, никогда не будет обузой. Несмотря на смерть каждого третьего обитателя, жизнь и бизнес во многом пошли как раньше. В этом Фарнхем в целом не более типичен для Англии, чем многие упомянутые выше поместья, где экономика встала, а доход сошел почти на нет. Но его стойкость была далеко не уникальной и даже не слишком редкой. Поэтому, когда хочется получить картину Англии в период эпидемии Черной смерти, важно помнить, что существовали поместья обоих типов.

Глава 9

Лондон: гигиена и средневековый город

Итак, Черная смерть добралась до ворот Лондона. По сравнению с Парижем, Веной, Брюгге или Константинополем Лондон, возможно, не казался каким-то огромным метрополисом. Действительно, с точки зрения архитектуры, живописи, общего изящества и в целом качества жизни Венеция и Флоренция были далеко впереди. Однако он являлся самым важным коммерческим и промышленным центром Англии, по меньшей мере в три раза большим, чем его ближайший соперник. А Вестминстер, расположенный сразу за его стенами, был резиденцией короля и правительства.

Лондон, по-видимому, рос быстрее и более стабильно, чем любой из его соперников. Несмотря на то что город не был включен в «Книгу судного дня», в то время в нем проживало около 15 000 или 16 000 жителей. Профессор Рассел подсчитал, что к началу XIII века эта цифра должна была удвоиться, а к 1348 году удвоиться еще раз и составить около 60 000 человек, обитавших внутри городских стен. Близлежащие деревни, теснейшим образом связанные с городом, определенно и с точки зрения распространения чумы составляли с ним части одного целого, поэтому к его населению нужно добавить еще 10 000—15 000.

В книге такого объема было бы неправильно пытаться дать глубокий, подробный анализ повседневной жизни средневекового города. Тем не менее в состоянии Лондона, как и в состоянии Парижа или Флоренции, есть то, что имеет непосредственное отношение к любому исследованию эпидемии чумы, поскольку существовали определенные черты, встроенные в паттерн лондонской жизни, которые прямо способствовали ее успешному распространению. Вероятно, наиболее существенной из них была перенаселенность. Хокклив[93] пишет об одном графе и графине, их дочери и ее наставнице, которые все спали в одной комнате. Было бы отнюдь не удивительно, что они спали еще и в одной кровати, если там вообще имелась кровать. А в домах бедных людей, где кровати являлись предметом роскоши, легко можно было найти дюжину жильцов, спавших на полу в одной комнате. В деревнях, как, впрочем, и во многих городских домах, свиньи, куры, а иногда даже лошади, коровы и овцы делили с людьми одно общее помещение. Даже если люди сознавали, что было бы желательно изолировать больного, они физически не имели такой возможности. Удивляет не то, сколько домохозяйств полностью исчезло с лица земли, а то, как много случаев, когда по меньшей мере некоторые из их обитателей выжили.

Грязь и антисанитария в этих лачугах играли, строго говоря, не столь важную роль в распространении Черной смерти. Никто не мог заразиться бубонной чумой, выпив грязную воду или вдохнув зловонный воздух. Но в то же время верно, что чуме было проще делать свое дело в организмах, ослабленных дизентерией, диареей и тысячей других природных факторов, которым особенно подвержены нечистые тела. Еще важнее, что тепло и грязь создавали идеальные условия для крыс. Причиной окончательной победы серой крысы над носителем чумы, черной крысой, стало отчасти физическое превосходство первой, но, как минимум, столь же важный вклад внесло повышение уровня жизни и замена глины и дерева кирпичом, лишившая черную крысу ее пищи и излюбленного образа жизни. Средневековый дом, похоже, был построен в соответствии с техническими условиями, одобренными советом грызунов, как особенно хорошо приспособленный для приятной и беззаботной жизни крыс.

То, что можно назвать кинематографическим образом средневекового города, хорошо известно. Улицы, ширины которых едва хватает, чтобы могли разойтись две лошади, петляют между высоких стен домов, смыкавшихся наверху, так что они почти закрывают дневной свет. Сами улицы больше походили на канализационные трубы, чем на улицы, и были покрыты грязью и отбросами – несомненно, это заслуга мириада полногрудых девушек-служанок, с верхних этажей опорожнявших горшки с экскрементами на голову прохожих. Нет ни одного угла на улицах, где не лежало бы тело мертвого осла или нищего, демонстрирующее свои ужасные язвы и уродства милосердным горожанам. Ясно, что находишься в обществе, где гигиену ни во что не ставили, и ни один городской совет не станет тратить время, надзирая за уборкой улиц и очисткой выгребных ям.

Картина хотя, конечно, преувеличенная, но не совсем ложная. По современным стандартам, средневековый город показался бы очень грязным и вонючим местом. Но было бы несправедливо считать, что горожан и правителей не беспокоили все эти неудобства и они ничего не предпринимали, чтобы исправить положение. Благодаря исследованиям британца Эрнеста Сабина и других ученых мы много знаем об условиях жизни в Лондоне и деятельности мэра, олдермена и городского совета. Хотя у Лондона, как у самого крупного города Англии, были и самые серьезные проблемы, но он обладал и самыми большими ресурсами, чтобы с ними справляться. Общая картина лондонской грязи, или чистоты, более-менее характерна для большинства английских городов.

Нет нужды говорить, что санитарное оснащение было скудным и примитивным. В монастырях и замках довольно часто имелись уборные. С 1307 года Вестминстерский дворец мог похвастаться трубопроводом между королевской уборной и общей сливной трубой, которую установили, чтобы смывать отходы из королевской кухни. Но она, вероятно, была единственной в Лондоне. Обычно отхожие места аристократов выступали над Темзой, чтобы экскременты падали прямо в реку или стекали по поверхности стены замка. Хуже было, когда уборные располагали не над свободно текущей рекой, а над мелким потоком или рвом. Например, обследование состояния рва Флитской тюрьмы в 1355 году выявило, что, хотя ему полагалось иметь ширину 10 футов и достаточно большую глубину, чтобы по нему могла пройти лодка, груженная вином, он был забит отходами 11 уборных и трех сливных труб. Слой осадка был таким толстым, что течение воды из Флит-стрит по тюремному рву прекратилось.

Некоторые горожане пытались избавиться от своих отходов, смыв их в общую канализацию, проходившую в середине улицы. Более изобретательный способ был продемонстрирован судом присяжных в 1347 году, где выяснилось, что два человека сливали свои нечистоты в колодец соседа. Эта хитрость обнаружилась, только когда колодец начал переполняться.

Обычно тем, кому посчастливилось иметь собственную уборную, полагалось иметь и собственную выгребную яму. В теории она должна была соответствовать определенным минимальным стандартам: располагаться на расстоянии по меньшей мере полфута от земли соседей, если она была облицована камнем, и три с половиной фута, если нет. Но часто случалось, что стоки просачивались на прилегающие владения и отравляли частные или общественные колодцы. Но это была не единственная опасность, связанная с выгребными ямами, как выяснил злосчастный Ричард Грабитель, когда провалился сквозь прогнившие доски своей уборной и утонул в собственных экскрементах. Большинство кварталов многоквартирных домов имели свои отхожие места, хотя их наличие не являлось обязательным. Но даже если такие удобства отсутствовали, был шанс, что неподалеку есть общественная уборная.

Несмотря на то что канализационные трубы и выгребные ямы были, вероятно, самой важной сферой ответственности городского совета, они были не единственной сферой его деятельности, куда власти считали нужным вмешиваться. Объектом соблюдения строгих правил являлись три городские скотобойни: Сент-Николас вблизи монастыря миноритов в Ньюгейте, Сток-Маркет около Уодбука и Ист-Чип. В годы, предшествовавшие Черной смерти, распространившаяся на юге Англии эпидемия среди крупного рогатого скота, вызвала многочисленные судебные преследования за продажу мяса, признанного «гнилым, испорченным, вонючим и гадким для рода человеческого». Нарушители рисковали оказаться у позорного столба, под которым сжигали протухшее мясо. Серьезную проблему представляла утилизация отходов. Во время эпидемии Черной смерти мясникам бойни Сент-Николас выделили место на Сикоул-Лейн вблизи Флитской тюрьмы, где они могли разделывать туши и выбрасывать внутренности. Но под давлением приора церкви Святого Иоанна Иерусалимского их потеснили, предложив на выбор Стратфорд или Найтбридж – оба места достаточно отдаленных, находившихся за пределами городских стен. «Потому, – гласил королевский указ, – что из-за убиения крупных животных, из которых по улицам стекала гнилая кровь, а кишки попадали в Темзу, воздух в городе стал очень сильно испорчен и заражен, отчего происходила отвратительная и самая мерзкая вонь; болезни и много другого зла случалось с теми, кто проживал в этом городе или приезжал в него; и большая опасность грозит им, если сейчас не принять мер против нее…»

Окончательное решение состояло в строительстве дома на пирсе над Темзой, где потроха мыли прямо в реке во время отлива.

Но даже с такими предосторожностями состояние улиц было далеко не удовлетворительным. Многоквартирные дома, где каждый этаж проектировался на два-три фута выше нижнего, видимо, были рассчитаны на опорожнение горшков, выбрасывание отходов и мусора прямо на улицу. Сточные канавы, проходившие посередине узких улиц и по обеим сторонам широких, обычно не годились для слива мусора, к которому добавлялся навоз от бесчисленных домашних животных, живших в центре города. Открытые сточные канавы, сбегавшие к реке, лучше справлялись со своей задачей, но даже они часто засорялись и особенно во время засухи не могли смыть все, что в них попадало.

Чтобы справиться с этими проблемами, городской совет назначил нескольких «мусорщиков», дав им указание «убирать мусор и брать по четыре пенса с тех, кто вылил на улицу помои, или, иными словами, убирать мусор за их счет». К 1345 году наказание за загрязнение улиц выросло до двух шиллингов, и каждого домовладельца признали ответственным за грязь перед его домом, кроме тех случаев, когда он мог доказать свою невиновность. В каждом административном районе города назначался по меньшей мере один уборщик мусора, и на него, похоже, приходилось 40–50 повозок и лошадей. Домовладельцы, понимавшие, что если позволить, чтобы улица зарастала грязью, то пострадают они сами, как правило, выступали надежной опорой действий властей. Иногда, правда, их помощь оказывалась чересчур активной, как в том случае, когда один разносчик выбросил кожу угря на землю перед церковью Сент-Мэри-ле-Боу и был убит в завязавшейся из-за этого драке.

Но хотя в центре города мусор мог быть убран достаточно эффективно, впоследствии система слишком часто давала сбои. По берегам Темзы и на прилегающих улицах выросли большие свалки. В 1344 году ситуация, особенно вокруг Уолбрука, Флит-стрит и городского рва, ухудшилась настолько, что был дан приказ провести комплексный осмотр всех улиц. Но хотя положение исправили, этого, видимо, хватило ненадолго. Тринадцать лет спустя король с горечью жаловался, что его проезду вдоль Темзы мешает «навоз, свалки и другая грязь», скопившаяся вдоль берега.

Таким образом, создается общая картина города, достаточно сильно страдавшего от грязи и антисанитарных условий, но сознававшего эти недостатки и делавшего все возможное, чтобы исправить положение, пусть и с негодными средствами. В городских записях можно найти много описаний случаев несоблюдения правил гигиены, но сам факт, что такое поведение обсуждалось и иногда преследовалось, показывает, что колоритным эксцессам, столь близким сердцу любителей древности, не позволяли расцветать свободно. Ответственный городской совет и население, в целом сознававшие свои гражданские обязанности, много делали для того, чтобы содержать Лондон в чистоте.

Тем не менее Черная смерть оказалась слишком суровым испытанием для общественного здравоохранения. В 1349 году король написал мэру, выражая свое возмущение тем, что из домов выбрасывается мусор и «на улицах и в переулках, по которым приходится ходить людям, полно человеческих фекалий, а воздух в городе настолько отравлен, что создает большую опасность для прохожих, особенно во время этой заразной болезни». Мэр ничего не мог сделать. Мало того что многие из тех, кто убирал мусор, умерли или дезертировали со своего поста, а механизмы, обеспечивавшие соблюдение закона, были напряжены сверх своих возможностей, на плечи тех, кто остался, нежданным дополнительным бременем легла проблема транспортировки свыше 20 000 тел к местам захоронения. Даже через десять лет эта служба была далека от нормы, а в год эпидемии самые зловещие фантазии писателей-романтиков едва ли могли сравниться с реальностью.

Существует так много маршрутов, по которым Черная смерть могла добраться до Лондона, что было бы бессмысленно рассуждать о том, откуда она пришла. К концу сентября 1348 года приор Кентерберийского собора направил тревожное письмо епископу Лондона по поводу вторжения чумы в епархию последнего, но из этого не следует, что инфекция уже проникла на территорию города. Тем не менее представляется несомненным, что это произошло раньше, чем чума распространилась на большей части окружавшей его сельской местности, и что отдельные случаи имели место уже в ноябре 1348 года, а возможно, и раньше. Но в полную силу эпидемия дала о себе знать не раньше начала следующего года.

Весна – хотя любое обобщение в отношении чумы имеет множество исключений – обычно была менее опасным сезоном с точки зрения вспышки бубонной чумы. Из рассказов о последующих эпидемиях в Лондоне и из свидетельств тех, кто выжил во время эпидемии самой Черной смерти, представляется вероятным, что с января по март доминировал штамм легочной чумы, а бубонная чума вступила в свои права с приходом теплой погоды в конце весны и в начале лета. Как всегда в большом сообществе, болезнь пожирала людей постепенно и длилась дольше, чем в маленьком городе или в деревне. Смерть продолжала быть обычным делом и в 1350 году, и хотя самый разгар эпидемии длился всего три-четыре месяца, прошло почти два года между приходом чумы и последними случаями смерти от нее.

В январе 1349 года незадолго до того, как должен был собраться парламент, король отложил сессию на том основании, что «эпидемия смертельной чумы, внезапно вспыхнувшая в оговоренном месте и его окрестностях, с каждым днем усиливается настолько, что возникают большие опасения насчет безопасности тех, кто приедет сюда в это время». Беспокойство короля о своих законодателях было реальным и в данных обстоятельствах совершенно оправданным, но представляется несколько преждевременным. Возможно, это был не более чем предлог. В январе 1348 года парламент оказался непокорным и когда он в конце концов, нехотя, но согласился дать субсидию на три года, то ясно дал понять, что считает налоговое бремя неоправданно тяжелым. Имея субсидию у себя в кармане, король ухватился за этот предлог, чтобы избавиться от ворчания законодателей. Эпидемия пришла как раз вовремя, чтобы обеспечить ему такую возможность.

Существовавшие кладбища вскоре оказались слишком маленькими, не соответствовавшими возросшим потребностям, поэтому в Смитфилде открыли новое кладбище, в спешке освященное епископом Лондонским Ральфом Страт-фордом. Однако второе новое кладбище, основанное выдающимся воином и придворным сэром Уолтером Мэнни, привело историков в сильное замешательство. В начале 1349 года сэр Уолтер сначала арендовал за 12 марок в год, а затем выкупил 13 акров пустующей земли к северо-западу от городских стен в месте под названием Спиттл-Крофт. Там он построил часовню, посвященную Благовещению, и открыл участок для жертв чумы, переполнявших городские кладбища. В конце концов часть этой земли занял выстроенный там Чартерхаус[94]. Путаница возникла по поводу количества умерших, похороненных на новом кладбище. Роберт из Эйвсбери говорит, что со 2 февраля по 2 апреля там ежедневно хоронили по 200 человек. Если под этим понимать, что в таком количестве похороны происходили в течение самых страшных месяцев эпидемии, и предположить, что в меньшем количестве они продолжались следующие несколько месяцев, то получается, на этом кладбище нашли свое последнее пристанище как минимум 17 000 жертв. Цифра огромная, но кажется пустяковой по сравнению с той, которую называл лондонский историк Стоу[95], утверждавший, что на церковном кладбище видел надпись, гласившую: «Великий мор царил в тот 1349 год от Рождества Господа нашего, когда освятили этот церковный двор, и в границах данного монастыря было погребено более 50 000 тел, помимо многих других с тех пор до настоящего времени, да помилует Господь их души. Аминь».

Он заявлял, что эта цифра была подтверждена его исследованием документов короля Эдуарда III.

Кемден[96] заявил, что видел ту же самую надпись, но в его памяти эта цифра, будучи почти такой же поразительной, составляет 40 000. Нет никаких доказательств, что эти новые кладбища должны были заменить, а не просто дополнить существовавшие церковные кладбища, и, возможно, пару вновь открытых. Таким образом, кладбище Мэнни не могло принять более половины жертв чумы и, вероятно, приняло намного меньше. Если цифра Стоу верна, это означает, что во время эпидемии Черной смерти в Лондоне умерло как минимум 100 000 человек. Даже если согласиться с оценкой Роберта из Эйвсбери, общее число умерших едва ли будет меньше 40 000. Цифры свыше 50 000 тоже часто обсуждались. Однако все эти общие цифры кажутся необоснованно большими, если рассматривать их в сравнении с численностью населения в 60 000 или 70 000. Церковные регистры, которые могли бы дать более точную оценку, не сохранились. Но существующая отрывочная информация, например, то, что три из семи бенефиций, выделенных Вестминстерскому аббатству, оказались вакантны весной и летом 1349 года, как и оба из дарованных аббатству Сент-Олбанс, предполагает, что количество смертей в Лондоне было более-менее таким же, как в других городах. Определенно нет причин думать, что он пострадал меньше. Общее число в диапазоне от 20 000 до 30 000 умерших – вероятно, ближе к верхней границе – было бы достаточно точной оценкой, если не будет обнаружен какой-то новый источник статистических данных.

Несмотря на то что, как и везде, бедные страдали больше, было достаточно много смертей и среди богатых и влиятельных, демонстрировавших, что от чумы не защищен никто. Джон Стратфорд, архиепископ Кентерберийский, умер в своем поместье в Мейфилде в августе 1348 года. Весьма вероятно, он не был жертвой чумы, но таких сомнений нет относительно его преемника, канцлера Джона Оффорда, который умер в мае 1349-го в Вестминстере, не успев пройти обряд интронизации. Затем Климент VI назначил крупного ученого Томаса Бредвардина, но тот, в свою очередь, умер в лондонском дворце епископа Рочестера 26 августа 1349 года. Бывший канцлер Роберт Буршье умер от чумы в Лондоне, а один из его преемников, Роберт Сэдингтон, умер в 1350 году по неизвестной причине. Королевская семья, по-видимому, избежала проблем, единственной утратой стала дочь короля Джоан, которая умерла в Бордо на пути в Португалию. Однако королевский хирург Роджер де Хейтон умер 13 мая 1349 года. Тяжелые утраты понесли видные деятели Сити. Все восемь смотрителей «Компании ножовщиков» умерли до конца 1349 года. Точно так же шесть смотрителей «Компании шляпников» скончались до 7 июля 1350 года, а четверо смотрителей «Компании ювелиров» – в 1349-м.

Великое Вестминстерское аббатство не стало исключением. Его воинственный аббат Симон де Бирчестон, которого за двадцать лет до этого обвиняли в нападении на королевского каменщика, нашел убежище в своем сельском доме в Хемпстеде, но, несмотря на все предосторожности, стал одной из первых жертв. За ним в могилу последовали 27 монахов. Большая черная плита в южной галерее аббатства, вероятно, установлена в память их смерти, и, возможно даже, под ней покоятся их останки. К маю Симон Лэнгем, назначенный приором всего за месяц до этого, остался единственным монахом, способным управлять монастырем.

Многочисленные смерти в сельской местности и естественное нежелание перевозчиков рисковать поездкой в лондонский ад означали, что регулярные поставки еды часто срывались. Черная смерть не допустила голода за счет стремительного и существенного снижения спроса, но у обитателей Лондона часто возникали трудности с тем, куда пойти за очередным куском хлеба. Многие лондонцы в поисках еды отправлялись в соседние деревни и таким образом распространяли чуму среди тех, кто в надежде избежать ее жертвовал прибыльным городским рынком.

Лондон выжил. Впрочем, он, вероятно, восстановился за то же время, что и любой другой город Англии. В 1377 году население самого города составляло всего около 35 000 человек, но это было после новых наплывов чумы, к тому же эта цифра не учитывает роста населения ближайших окрестностей. А в Лондоне продолжала вестись вся канцелярская и казначейская работа, и он был мощным магнитом – не существовало ни одного города, где виллан, стремившийся скрыться от глаз мстительного лорда, мог бы спрятаться надежнее, чем в столице. Доктор Крейтон, вероятно, заходит слишком далеко, когда говорит, что мы можем быть уверены «из всего последующего опыта, что пустоты, оставленные эпидемией, в течение двух-трех лет были заполнены притоком людей из провинций и из-за границы», но вполне возможно, что даже в такой короткий срок многое из того, что было потеряно, удалось восстановить.

И все же отметина, оставленная Черной смертью, перестала быть заметна только в новых столетиях. Резкое падение моральных норм, которое в годы, последовавшие за эпидемией Черной смерти, стало заметно во многих местах Европы, нигде не было таким вопиющим, как в Лондоне. Обвинения в деградации повторялись раз за разом в течение многих веков, но на этот раз для них, возможно, имелось больше оснований, чем обычно. Найтон сообщал, что город наводнили преступники, Джон Ридинг говорил об огромном росте количества преступлений, особенно это касалось преступлений, связанных со святотатством. С этого времени в глазах остальных англичан город начал пользоваться сомнительной репутацией вместилища богатства и вместе с тем порока, города возможностей, но возможностей заработать как состояние, так и проклятие. Уолсингем решительно осуждал лондонцев: «Из всех людей они самые гордые, высокомерные и жадные, не верующие в Бога, не верующие в древний обычай». Те, кто жил в больших городах, традиционно считались более жесткими, более изощренными и более хищными, чем их сельские братья, но лондонцы определенно приобрели свою репутацию трудным путем, и, вероятно, им потребовался долгий путь, чтобы удостоиться ее. Любому городу, который страдает, как страдал Лондон, и быстро восстанавливается до еще большего процветания, можно простить определенное грехопадение в годы восстановления.

Глава 10

Сассекс, Кент и восточная Англия

Сассекс и Кент подверглись осаде со всех сторон: Черная смерть надвигалась на них с запада, распространялась на юг со стороны Лондона и, помимо этого, проникала через полдюжины портов Канала. В Сассексе отсутствие епископальных регистров делает любое обобщение затруднительным. Некоторые детали, выбранные более-менее случайным образом, показывают, что в этом графстве эпидемия прошла не легче, чем в соседних. В приорате Мичерхем из 13 монашеских братств выжили только 5. Всего за десять лет до этого аббат из Баттла добился разрешения укрепить свое аббатство, но ни ров, ни стены не смогли спасти его от чумы, которая унесла и самого аббата, и более половины монахов. В Эплдреме, расположенном на самой границе с Гемпширом, количество местных жнецов сократилось с 234 до 168, то есть на 28 %; в Уортлинге, расположенном на прямо противоположной окраине графства, в марте 1349 года скончались 12 фрименов и вилланов, а в октябре умерли еще 60, 25 из которых не оставили наследников.

В Кенте, к счастью, сохранился рассказ монаха из Рочестера Вильяма из Дина, одного из немногих английских хронистов, оставивших описание событий тех дней, отличавшееся живостью, характерной для его континентальных коллег. Он писал:

«В этом году на земле Англии бушевал мор невиданной доселе силы. Епископ Рочестера, державший совсем небольшое хозяйство, потерял 4 священников, 5 эсквайров, 10 слуг, 7 молодых клерков и 6 пажей, так что у него не осталось никого, кто мог бы ему прислуживать. В Маллинге он рукоположил двух аббатис, но обе почти сразу умерли, остались только 4 постриженных монахини и 4 послушницы. На одну из них епископ возложил заботу о мирянах, а на другую вопросы религии, поскольку оказалось, что невозможно найти ни одной, пригодной на роль аббатисы. <…> К нашему великому прискорбию, – продолжает монах, – чума унесла такое множество людей обоего пола, что не удавалось найти никого, кто мог бы хоронить тела. Мужчины и женщины на плечах несли собственных детей к церкви и бросали их в общую яму. От этих ям шел настолько отвратительный смрад, что никто не смел даже ходить мимо кладбищ.

В это время стала так заметна нехватка поденщиков и работников любого сорта, что более трети земель во всей области стояли заброшенными. Всех работников и квалифицированных, и нет охватил мятежный дух, с которым не мог справиться ни король, ни закон, ни правосудие…

В течение всей зимы и следующей весны старый и слабый епископ Рочестерский оставался в Троттисклиффе [его загородном поместье, расположенном между Севеноакс и Рочестером], оплакивая чудовищные изменения, которые происходили в мире. В каждом поместье его епархии разрушались строения, и едва ли можно было найти поместье, приносившее хотя бы 100 фунтов. В монастыре Рочестер истощились запасы, и братья испытывали большие трудности с получением достаточного количества еды. Дошло до того, что монахам приходилось либо самим молоть себе зерно, либо сидеть голодными. В то же время приор съедал все самое лучшее».

Хронист, вероятно, располагал многими фактами в отношении хозяйства епископа, но что касается положения дел в сельском хозяйстве Кента, а тем более «всей области», его описания далеко не такие впечатляющие. Так, ссылка на то, что «более трети земель» стояли заброшенными, лишена большой статистической значимости, как и утверждение о смерти половины или трех четвертей населения. Это, безусловно, преувеличение. Но также, безусловно, верно, что чума поспособствовала перемещению населения, которое затронуло сельскохозяйственные земли Кента, породив заброшенность и неухоженность, которые, должно быть, часто бросались в глаза.

Приорат и монастырь церкви Христа в Кентербери не сильно пострадали от эпидемии, потеряв всего четверых обитателей. Торолд Роджерс[97] приписывает это снабжению хорошей водой и эффективной дренажной системе, которая была установлена предыдущим приором. Хотя трудно согласиться с наличием непосредственной связи между бубонной чумой и чистотой питьевой воды, но тот факт, что система содержалась в чистоте и была избавлена от крыс, определенно помогал сдерживать проникновение инфекции. Удивительно, но поток паломников в Кентербери не уменьшался даже в самые худшие дни эпидемии. Можно было бы предположить, что смертности среди пилигримов и очевидной опасности путешествия во время чумы будет достаточно, чтобы отпугнуть даже самых набожных. Но, возможно, те, кто уже пережил вспышку эпидемии, хотели выразить благодарность за эту дарованную им свыше милость, а те, кому это еще предстояло, надеялись заранее накопить духовных заслуг. В любом случае маловероятно, что они добились удовлетворительного результата. Без сомнения, их решимость приветствовалась в Кентербери, поскольку каждый визитер был источником дохода, но и каждая волна вновь прибывших несла с собой свежую порцию инфекции, и даже самые корыстные горожане наверняка задавались вопросом, действительно ли эти люди одно чистое благословение?

Каким-то образом старому дряхлому епископу Рочестера Хеймо удалось выжить, в то время как все его окружение вымерло. Выше уже упоминалась давно устоявшаяся вера в то, что Черная смерть поражала сильных в самом расцвете их жизни, обходя стороной детей и стариков. Случай епископа, как все другие подобные, мог показаться подтверждением этой традиции. Но такое подтверждение не соответствует реальной статистике. Анализируя 505 посмертных инквизиций[98], профессор Расселл обнаружил, что самая высокая смертность (46 %) имела место в возрастной группе, где средний возраст колебался от 56 до 60 лет. Самые старые, то есть те, кому перевалило за 60, пострадали не так сильно, но были на втором месте по смертности, составившей 40 %. Конечно, справедливо, что процент умерших в этой группе остался бы более высоким в данный период, даже если бы Черная смерть не помогала им отправиться в мир иной. Но тем не менее смертность среди них намного выше, чем среди тех, кто находился в расцвете сил: 20 % тех, кому было от 21 до 25, 19 % тех, кому было от 26 до 30, и 28 % среди тех, кому было от 30 до 35. Однако, похоже, традиционное представление верно относительно детей. Среди детей от 6 до 10 лет умерли только 7 %, а среди тех, кому было от 11 до 15–15 %.

Согласно этим правилам, епископу повезло, что он пережил своих священников, и невероятно повезло, что пережил и своих пажей. Пережив такие опасности, епископ мог подумать, что заслужил спокойную старость. Но его ожидали новые проблемы. Даже когда самый страшный период эпидемии миновал, он обнаружил, что его священнослужители не готовы выполнять свои обязанности во вверенных им приходах, предпочитая либо предусмотрительно оставаться дома, либо бросить свою паству на произвол судьбы и удалиться туда, где им казалось безопаснее. Это явление вовсе не было чем-то характерным именно для Кента, но именно же там оно удостоилось особого внимания. Стивен Бирчингтон из Кентербери указывал на тот факт, что «в целом службы в приходских церквях прекратились и приходские священники перестали заботиться о своих приходах из страха смерти…».

Дин Рочестер в свою очередь тоже отметил упадок, охвативший страну под влиянием Черной смерти. Мы уже приводили его осуждающие слова в адрес работников, охваченных мятежным духом, но дальше было больше: «Все население или большая его часть сделалось более развращенным, более склонным ко всякому пороку, более готовым потворствовать злу и греховности, не думая ни о смерти, ни о чуме, которая только что закончилась, ни даже о собственном спасении… И так день за днем угроза, которой подвергались и души священнослужителей, и души людей, становилась все опаснее…»

Кто-то видит в Дине Рочестере ворчливого реакционера, которого обошли продвижением в церковной иерархии, разочарованного и обуреваемого темными сомнениями насчет молодого поколения. Но существует слишком много подобных сообщений, чтобы сомневаться в том, что у него имелись все основания для недовольства.

Другие графства юга не заставили себя долго ждать. В Хертфордшире самыми худшими месяцами были март и апрель. Но даже когда закончилось лето, имело место много случаев заболевания, а в 1350 году, по-видимому, произошла вторая вспышка эпидемии, но более слабая. В некоторых поместьях, где чума свирепствовала с особенной силой, вошло в обычай предварять планы будущих расходов «перечислением утраченных жизней и участков, ставших вакантными, после великого мора 1348 года». Архидиаконарий, территория которого существенно превышала территорию графства, вероятно, пострадал не особенно сильно. В низинном болотистом районе Сент-Ивс потери составили всего 23 %, в Холленде – 24 %, а в Питерборо – 27 % от числа держателей церковных должностей. Болота и низины из-за обилия москитов, как правило, ассоциируются в народном сознании с лихорадкой и болезнями. Но в случае Черной смерти они опровергли эту славу. Одно из возможных объяснений заключается в том, что они часто находились далеко от моря и основных коммуникационных артерий и, таким образом, оказались до некоторой степени защищены от инфекции. Другое – что такие сырые места, где жило мало людей, не слишком привлекали крыс. Но Черная смерть наносила удары слишком резко и неравномерно, чтобы исключения из общего правила можно было назвать с большой определенностью, и некоторые болотистые области пострадали так же сильно, как и любые другие части страны.

Привести статистику, которая демонстрирует, что Хертфордшир пострадал меньше, чем другие графства, не означает попытки преуменьшить муки, выпавшие на долю его обитателей. Для жертв чумы крайне мало значило, составляла смертность 37 % или только 34 %, риск и смертельная боль были такими же. Каракули, оставленные на стене церкви Святой Марии в Эшвелле, отобразили черный ужас чумы. «Злосчастный жуткий разрушительный год, – нацарапал на камне неизвестный в один из дней 1350 года, – от людей остались только останки…» В графстве есть множество примеров почти полной гибели. В Стендоне, расположенном в шести милях к северу от Уэра, 32 арендаторов заподозрили, что они косили траву лорда. В 1349 году на покос не вышел ни один человек, и луговые травы так и остались гнить на корню.

Но там, где проводился анализ достаточно большого количества поместий, позволявший получить обоснованные результаты, в очередной раз поражает скорость возрождения сельской местности. Доктор Леветт[99], чей личный вклад в изучение истории Черной смерти – хотя некоторые ее выводы представляются в наши дни слишком экстремальными, – привнес здравый смысл и холодный научный подход в сферу поразительно богатую необоснованными фантазиями, помимо всего прочего изучила поместья крупного аббатства Сент-Олбанс. Как выяснилось, самыми страшными для этих поместий были апрель и май, оказавшиеся наименее опасными месяцами с точки зрения местной экономики. Посевы пшеницы можно было спокойно предоставить самим себе, пока у оставшегося населения не найдется времени позаботиться о них, а прополку и вспашку без серьезных последствий отложить на год. Но даже с учетом этой удачи следовало ожидать серьезного отката назад экономики поместий. Так и случилось, но, как отмечает доктор Леветт, «обычный историк, изучающий период эпидемии, работает в двух предположениях: 1) что каждый сельский фермер до прихода чумы был занят до предела своих возможностей; 2) что после нее все оставшееся население, ленивое и безразличное к собственным владениям, вскочило и побежало по стране в поисках высоких заработков. Ни одно из этих предположений не выдерживает критики».

Как только самый страшный шок остался позади, энергичное, дисциплинированное и умное управление быстро заставило колеса сельского хозяйства крутиться снова. Поместья Сент-Олбанс были хорошо налаженными процветающими хозяйствами, располагавшимися на плодородных сельскохозяйственных землях и имевшими за спиной богатство и могущество аббатства. Им не составило большого труда переманить работников из других, не столь успешных поместий. Было бы большой ошибкой считать, что все, что справедливо для них, справедливо и для большинства английских поместий, но так же верно, что они вовсе не были уникальны.

Само аббатство пострадало несколько больше, чем его поместья. Один из его самых известных аббатов, Майкл из Ментмора, был сражен чумой 2 апреля 1349 года после 13 лет служения, «будучи первым, кто пострадал от той страшной болезни, которая позднее унесла его монахов. Первые симптомы он начал чувствовать в Чистый четверг, но из почтения к празднику и памятуя о смирение Господа нашего, он отслужил праздничную мессу, а затем, прежде чем приступить к обеду, кротко и набожно омыл ноги бедняку. После обеда он продолжил мыть и целовать ноги всех братьев и без чьей-либо помощи, в одиночку совершил все свои дневные дела. На следующий день, когда болезнь усугубилась, он лег в постель и, как истинный католик, исповедался и, покаявшись всем сердцем, соборовался. В атмосфере печали тех, кто его окружал, он продержался до полудня Пасхи… И в тот же период там умерли 47 монахов…».

Соседнее архидиаконство Бедфорд потеряло 38,6 % всех держателей церковных должностей. В Милбруке, расположенном к югу от города Бедфорд, среди тех, кто умер, был хозяин поместья лорд Питер де Сент-Круа. В посмертной инквизиции было сказано, что все вилланы и батраки умерли, а через несколько месяцев за отцом последовал его сын и наследник Роберт. С учетом того, что подобные ситуации были обычным делом, неудивительно, что Бедфорд, бывший центром окружающих сельскохозяйственных земель, резко лишился своего благосостояния. Общий упадок английской сельской экономики определенно начался задолго до 1350 года и, вероятно, продолжился бы даже без эпидемии, но, по крайней мере, в случае Бедфорда в истории графства принято считать, что решающим фактором стала чума. Чтобы вернуть себе прежнюю силу, городу понадобилось 150 лет.

В Восточную Англию, обычно определяемую как несколько изменчивая конструкция, включающая Кембриджшир, а также Норфолк, Саффолк и север Эссекса, Черная смерть пришла, по-видимому, в марте 1349 года, достигала пика в мае, июне, июле и осенью сошла на нет. Типичный случай представляло собой поместье Корнард-Парва, где судебное заседание, состоявшееся 31 марта, сделало записи о девяти смертях. К 1 мая умерли еще 15 человек, из которых семеро не оставили наследников, и можно предположить – хотя это, конечно, не означает уверенности, – что в таких случаях речь шла о смерти всей семьи. К 3 ноября после долгого перерыва, в течение которого, вероятно, из-за чумы никаких заседаний судов не проводилось, умер священник и еще 36 арендаторов, и на этот раз наследников не оставили 20 человек. Продолжительное разрушение экономики, как следствие эпидемии Черной смерти, хорошо видно на примере торгового города Садбери в графстве Саффолк. В 1340 году там имелось 107 старинных прилавков, где была разрешена торговля в еженедельный базарный день. К 1361 году их число упало до 62.

В этот период Ярмут был одним из самых процветающих городов и определенно самым главным морским портом Восточной Англии. Сибом[100] считал, что его население в 1348 году составляло более 10 000 человек, а кардинал Гаске, указывая, что Ярмут снарядил 220 кораблей и в три раза больше моряков для нападения на Кале, чем Лондон, утверждал, что эта оценка наверняка сильно занижена. Современные исследования, которые почти всегда приводят к уменьшению более ранних оценок, напротив, считают ее определенно слишком завышенной. Но чума, безусловно, принесла с собой страшное опустошение, и восстановление было медленным. В начале XVI века в прошении, направленном буржуазией Генриху VIII, о великой чуме было сказано: «По причине которой большая часть жилищ в указанном городе обезлюдела, приходила в упадок и подвергалась разрушению, и в наши дни превратилась в сады и пустыри…» Недостроенная башня Святого Николая, начатая в годы процветания и заброшенная, когда и денег, и рабочих рук одновременно стало не хватать, является данью той деятельности, которую совершала Черная смерть.

Округ Клер, куда входило около 15 поместий, принадлежавших графам, дает интересную иллюстрацию того, как крупный лендлорд может пережить трудные времена. В целом округ пострадал не слишком серьезно и определенно гораздо меньше, чем группа поместий Мортимеров, располагавшихся вокруг замка Бриджвотер в графстве Сомерсет. Сильнее всего досталось деревне Стендон, находившейся вовсе не в Восточной Англии, а в Хертфордшире. Количество трудовых повинностей уменьшилось вдвое, а некоторые участки оставались незанятыми более двадцати лет. Но даже в этом несчастном поместье, как только прошел период первоначального шока, общая сумма полученной арендной платы оказалась ниже всего на какие-то 15 %. Немедленным следствием Черной смерти стало резкое повышение стоимости рабочей силы, но к 1360-м годам она снова упала, оставшись немного выше того уровня, на котором держалась до эпидемии. В течение года или двух значительная часть владений лендлорда не обрабатывалась, но вскоре это тоже было исправлено.

Мортимеры пострадали существенно меньше, чем большинство их соседей. Обобщая, можно сказать, что это справедливо для всего класса крупных земельных магнатов, которым удалось пережить кризис XIV–XV веков. Доктор Холмс[101] в своем анализе поместий высшей знати указал, что благодаря сохранению привычных доходов они успешно забирали большую долю сокращавшегося объема продукта. Нанесенный таким образом ущерб в середине XIV века был скомпенсирован за счет уменьшения спроса, вызванного огромной смертностью во время эпидемии. Но в долговременной перспективе это было движение противоположное экономическому тренду, которое ослабляло устойчивость системы, делавшей его возможным.

Норфолк особенно богат теми ямами и насыпями, в которых местные историки старательно распознают исчезнувшие деревни былых времен. Мы уже упоминали тенденцию приписывать подобные исчезновения губительному воздействию Черной смерти. В Норфолке это выглядит еще менее оправданным, чем где бы то ни было. Более сотни норфолкских деревень, существовавших во времена создания «Книги судного дня», впоследствии исчезли. Тридцать четыре из них не существовали уже к 1316 году, а другие почти наверняка обезлюдели между этой датой и 1348 годом. Только одна из оставшихся деревень, Рингстед-Парва, перестала существовать как община между 1348 и 1351 годом. Остальные просуществовали до второй половины XV века, а то и дольше.

«Нет больших сомнений, – пришел к заключению мистер Эллисон, – что Черная смерть сыграла не более чем вспомогательную роль в произошедшей депопуляции деревень Норфолка». Но хотя преувеличить разрушительную силу чумы очень легко, было бы еще большей ошибкой преуменьшать ее. О больших участках территории графства, в частности о пустоши вокруг Брендона, можно сказать точно, что они так никогда и не возродились. Слабые экономически и переживавшие упадок еще до 1348 года, когда Черная смерть нанесла свой удар, эти территории уже были обречены, а из-за эпидемии их жители были вынуждены искать другие земли в более благоприятных частях страны. Власть, которую цивилизация установила в приграничных землях во время великой экспансии XIII века, была особенно слабой в Восточной Англии. Теперь цивилизация неумолимо отступала назад, и дикая природа снова брала свое.

Епископ Бейтман вел мирные переговоры с французами, когда чума приблизилась к границам его епархии. 10 июня он вернулся морем в Ярмут и, высадившись на берег, узнал, что его брат, сэр Бартоломью Бейтман из Гиллингема, уже в могиле. Поспешно прибыв в Норвич, епископ обнаружил свирепствовавшую там чуму. Его генеральный викарий Томас де Метволд скрывался в Терлинге, графство Эссекс, а в его дворце, расположенном рядом с кладбищем кафедрального собора, было почти невозможно находиться из-за трупного запаха. Он сразу же приказал Метволду вернуться к своим обязанностям, но маловероятно, чтобы генеральный викарий это сделал, когда сам «бесстрашный епископ», как назвал его Джессоп[102], был на пути в свое сельское поместье в Хоксни, расположенное почти в 20 милях к югу от Норвича. В течение следующих нескольких месяцев епископ провел три дня в Ипсвиче, но в столице своей епархии не появлялся до тех пор, пока чума благополучно не закончилась.

В 1349 году Норвич определенно не был тем местом, где было бы приятно провести лето и осень. «В одном только городе умерли, – писал Бломфилд[103], возможно путая цифры, относящиеся к городу и ко всему графству или епархии, – не менее 57 104 (или, как более верно указывали другие, 57 374) человек, не считая духовенства и нищих». Он допускал, что эта цифра может показаться слишком большой, поскольку в 1806 году, когда вышла его работа, население Норвича по-прежнему было намного меньше, чем число смертей в 1349-м, но пояснял, что в середине XIV века город переживал период «небывалого расцвета за всю свою историю». Считая, что в каждом из 60 с лишним приходов проживало около 1000 жителей, и делая соответствующие допущения для пригородов и религиозных учреждений, Бломфилд рассчитал, что в 1348 году все население должно было составлять как минимум 70 000 человек. Сибом соглашается, что смертность в этом районе могла составлять 57 000, но общую численность населения оценивает в 60 000, очевидно считая, что уровень смертности в 95 % не требует никаких особых пояснений. Основываясь на списках должностей, профессор Рассел оценивает численность населения Норвича в 1311 году примерно в 13 000. Гениальная догадка Рассела состояла в том, что цифра пять, стоящая вначале, была добавлена каким-то нерадивым переписчиком и что старинную запись, на которую ссылается Бломфилд, нужно читать как 7000 умерших. Возможно, он прав, но поскольку, как он сам часто указывает, цифры средневековой статистики неизменно сильно завышены, представляется проще считать, что к Норвичу применимо обычное правило. В любом случае представляется верным, что Норвич, второй город в королевстве, потерял более половины своего населения и не только никогда больше не вернул себе эту позицию в масштабах всей Англии, но к концу XVI века едва ли восстановил численность населения в абсолютных цифрах.

Несмотря на то что в целом епархия Бейтмана, похоже, пострадала не так сильно, как столица, нет сомнений, что смертность среди духовенства была необычно высокой. В годы, предшествующие эпидемии Черной смерти, среднегодовая цифра епархиальных назначений составляла 81. За год, с 25 марта 1349 года по 25 марта 1350 года, это число выросло до 831. Что касается населения в целом, Джессоп отмечал: «Если бы кто-нибудь предположил, что умерло намного больше половины, я не стал бы с ним спорить». Маловероятно, что он зашел бы так далеко, если бы писал сегодня, но представляется очевидным как минимум, что процент смертности в Восточной Англии был значительно выше, чем в среднем по стране.

Когда эпидемия подошла к территориям соседней епархии Эли, ее епископ находился в Авиньоне и, видимо, не прилагал усилий, чтобы вернуться. Он уже назначил пятерых генеральных викариев, которые должны были присматривать за епархией в его отсутствие, и 9 апреля назначил еще трех, чтобы они «выполняли свои обязанности до смерти». В своем письме он ссылался на то, что «эпидемия, как ее называют, невиданно разрастается в епархии», – фраза, которая вскоре стала совершенно справедливой, но на тот момент была несколько преждевременной, поскольку чума всерьез охватила Кембриджшир не раньше апреля. Епископ распорядился, кто из генеральных викариев должен распределять бенефиции в его отсутствие, и скрупулезно перечислил порядок преемственности этой привлекательной прерогативы.

В целом количество новых назначений в епархии оказалось в 18 раз выше, чем в обычный год, и гораздо выше, чем даже в Норфолке и Саффолке. И только одно из этих назначений было сделано по случаю добровольной отставки, а не смерти предыдущего держателя должности, хотя было еще несколько случаев, относительно которых подробности отсутствуют. Однако заболеваемость чумой, похоже, была еще более неравномерной, чем в других частях Англии. В радиусе 10 миль от Кембриджа в поместьях Кроуландов в Оакингтоне умерло 35 из 50 арендаторов, в Драй-Дрейтоне – 20 из 42, в Коттенхеме – 33 из 58. В то же время в поместьях Грейт-Шелфорд и Элсворт – хотя там могли быть смерти, не внесенные в судебные списки, – нет никаких доказательств, что Черная смерть вообще каким-то образом отразилась на них. Все эти сообщества были во многом схожими деревнями с населением от 200 до 400 человек. Их обитатели жили при одинаковой погоде, обрабатывали одинаковую землю, ели одинаковую пищу. Ни один эпидемиолог или историк до сих пор не смог предложить правдоподобные причины, почему одно поместье потеряло половину своих арендаторов, а другое пострадало мало, если вообще пострадало.

Осталось на удивление мало свидетельств, показывающих, насколько сильно чума затронула Кембриджский университет. Единственный колледж, где имеются кое-какие полезные материалы, – это Кингс-Холл, где с апреля по август умерли 16 из проживавших там студентов. Однако можно прийти к выводу, что потери среди студентов были такими тяжелыми из-за событий в самом городе Кембридже. Хотя некоторый урон был нанесен ему второй эпидемией, случившейся в 1361 году, представление о разорении, причиненном Черной смертью, можно почерпнуть из написанного в 1366 году письма епископа Эли, где говорится о слиянии двух городских приходов на том основании, что там не набралось народа, чтобы заполнить даже одну из двух церквей. Часть города, которая располагалась на той стороне реки, где стоит замок, по-видимому, исчезла. В Олл-Сайнтс-ин-Кастро большая часть людей тоже умерли, а те немногие из прихожан, которые остались в живых, уехали. Неф церкви обрушился, оставив «неприкрытые кости умерших зверям».

Если в Восточной Англии умерли 800 приходских священников, то общее число умерших служителей церкви было больше чем в два раза. Если добавить тех, кто оставил свои места, должно было образоваться по меньшей мере 2000 вакансий, а включая Кембридж – 2500. Учитывая, что проблема была не локальной, а общенациональной, что все другие епархии конкурировали между собой за ограниченный приток новых священников, и не забывая, что привлекательность места священника заметно уменьшилась, поскольку теперь оно не могло гарантировать даже прожиточного минимума, очевидно, задача найти замену умершему становилась архисложной. Причина того, что она все же не стала невыполнимой, заключалась в том, что в 1348 году количество духовных лиц, как и сельских тружеников, заметно превышало потребность в них. Количество младших сыновей землевладельцев, направленных семьей на церковное служение, было намного больше, чем могли принять имевшиеся приходы. Это породило избыток духовных лиц, пребывавших в поисках бенефиций, которых можно было использовать, чтобы заполнить хотя бы самые привлекательные вакансии.

Но, даже сделав это, епископы Норвича и Эли не могли восполнить нужное количество священников без определенного снижения их качества. Джессоп отрицает, что после эпидемии Черной смерти в церквях Восточной Англии наблюдался серьезный упадок, но образовательный уровень новых священников явно был ниже, чем у их предшественников. Даже если они были грамотными, то часто являлись людьми среднего возраста, ставшими священниками не по призванию, а потому, что, овдовев во время эпидемии, просто искали, чем заполнить остаток жизни.

Кроме того, далеко не все из вновь набранных духовных лиц были достойны уважения. Священник из поместья Уолтем, преподобный Вильям, получил назначение в начале 1350 года. За свое поведение в приходе он заслужил прозвище «Священник-однодневка», которое полностью оправдал, когда остановил Матильду, жену Джона Клемента де Годи-честера, и отобрал у нее сумочку. За это нападение он был арестован и в назидание другим повешен. Конечно, преподобный Вильям был исключением, но в середине XIV века такие исключения не являлись чем-то уникальным. Преступные священники попадались в каждом поколении. Но в ситуации 1350 и 1351 годов не так сильно удивляет, когда священники вели себя до такой степени неподобающе. В любом случае после эпидемии чумы репутация духовенства в Восточной Англии стала ниже, чем была до нее.

Глава 11

Срединные земли и север Англии

В центральной части Англии Черная смерть разбрызгала свой яд с той же беспорядочной яростью, что и на юге. В Хантингдоншире она, похоже, следовала тем же курсом, что и в Восточной Англии. Преамбула к городской хартии гласит, что к 1363 году Хантингдон «настолько ослабел от смертоносной чумы и других невзгод», что был совершенно не в состоянии платить налоги. Утверждалось, что четверть города стала необитаемой, а оставшиеся жители с трудом могли найти способы заработать на жизнь. Три церкви стояли заброшенными, поскольку их прихожане либо умерли, либо уехали. Поскольку горожане надеялись получить определенные налоговые льготы, очевидно, что в их интересах было изобразить как можно более черную картину, но даже с учетом этого ясно, что дела в городе шли плохо. Однако стоит еще раз повторить, что причины несчастий Хантингдона, как и многих других сельских областей Англии, заключались не только в Черной смерти и даже не в совокупном влиянии различных эпидемий. Одной из «невзгод», упомянутых в городской хартии, могло стать падение одного из местных графских домов, но более важной и долговременной причиной явился экономический упадок всей этой области и Хантингдона в частности, начавшийся задолго до нежданного удара, нанесенного чумой. Состояние здоровья жителей Хантингдона зависело от проходившей там ежегодной ярмарки, и XIV век уже мог предоставить мрачные свидетельства падения ее популярности и снижения доходов. Чума, конечно, сильно ускорила этот процесс, и в 1353 году Хантингдон обнаружил, что налоги, которые он без особых проблем мог заплатить в начале века, теперь стали слишком обременительными.

Нортхемптоншир, по-видимому, оказался среди тех английских графств, которые чума затронула в меньшей степени. Смертность среди приходских священников архидиаконства была чуть ниже 37 % – цифра, практически постоянная во всех епархиях. Только в Питерборо, еще одной из тех низинных областей, с которыми Черная смерть обошлась на удивление гуманно, этот уровень был заметно ниже среднего и составлял всего 27 %.

В Стэмфорде ситуация складывалась катастрофически. За шесть месяцев, с июля по ноябрь 1349 года, он потерял шесть епископов и больше никогда не смог вернуть себе те стимулы, которые позволили ему добиться статуса важного города. После эпидемии Черной смерти его население оставалось более-менее стабильным или даже продолжало уменьшаться. Многочисленные упоминания «пустых мест» в документах следовавших за ней лет предполагают, что прошло много времени, прежде чем ущерб, причиненный чумой, удалось восстановить.

Каноник аббатства Лестер Генри Найтон, который писал спустя некоторое время после Черной смерти, но видел катастрофу своими глазами, оставил свидетельство ущерба, причиненного чумой сельской Англии. Он писал: «В это время года по всей стране умерло огромное количество овец, так много, что только на одном поле пали более 5000 овец. Под действием чумы их трупы так разложились, что к ним не прикасались ни зверь, ни птица. С тех пор цены всех товаров сильно упали, потому что из-за страха смерти люди, видимо, потеряли интерес к богатству и мирским благам. В то время человек мог за полмарки купить лошадь, которая раньше стоила 40 шиллингов. Большой жирный бык стоил 4 шиллинга, корова – 1 шиллинг, вол – 6 пенсов, жирный валух – 4 пенса, овца – 3 пенса, ягненок – 2 пенса, большая свинья – 5 пенсов. Овцы и коровы бродили по полям без присмотра прямо среди колосящихся хлебов. Из-за нехватки людей, чтобы присматривать за ними, они умирали в неизвестных количествах прямо в живых изгородях и канавах по всей стране. Слуг и работников осталось так мало, что никто не знал, куда обратиться за помощью».

В памяти живущих никакой такой повсеместной ужасающей смертности не сохранилось, хотя Беда[104] в своем «De gestis Anglorum»[105] пишет, что во времена короля бриттов Вортигерна в живых осталось так мало людей, что некому было относить мертвых к их могилам.

«На следующую осень невозможно было собрать урожай, если не платить [работникам] по 8 пенсов в день плюс еда. Из-за этого много зерна осталось и сгнило на полях. Однако в год чумы этого зерна было так много, что никого не волновало, пропадет оно или нет».

В целом сельская местность быстро вернулась к тому, что можно считать почти нормой. Конечно, некоторые более бедные деревни не так хорошо справлялись с разорением, причиненным чумой, и с соблазнами, предлагаемыми другими, более богатыми соседями. В Уивилле, расположенном между Мелтон-Моубрей и Грэнтэм, посмертная инквизиция обнаружила «три запашки, которые мало стоят, потому что земля бедная, каменистая и после чумы из-за отсутствия арендаторов стоит необработанная». Эта деревня так никогда и не восстановилась до конца. Но, как бы там ни было, в срединных землях такие случаи были редки, и даже Найтон, известный своей мрачностью, не смог найти много такого, что неприятно поразило бы его во внешнем аспекте Лестершира с 1354 по 1355 год.

Каноник из Лестера писал: «Пугающая смертность, следуя за ходом солнца, прокатилась по всем частям королевства. В Лестере в маленьком приходе церкви Святого Леонарда умерли больше 380 человек; в приходе церкви Святого Креста умерло больше 400 прихожан; в приходе церкви Святой Маргарет – более 700. И так в каждом приходе».

Как обычно, невозможно согласовать такие цифры с тем немногим, что известно об общей численности населения.

Нет сомнения, что умерло много людей. Но самое близкое к тому, что можно назвать твердо обоснованной оценкой, предполагает, что до эпидемии Черной смерти город мог вместить не больше 3500 жителей. Трудно поверить, что цифры Найтона являются чем-то большим, чем красочным отражением арифметической бессмыслицы.

Странная особенность состоит в удивительно маленьком снижении числа налогоплательщиков в Лестере и суммы налога, уплаченного ими с 1336 по 1354 год. На первый взгляд это трудно примирить со списком умерших, который не мог быть меньше чем четверть и, вполне вероятно, составлял треть от общей численности. В связи с этим можно сделать несколько выводов. Первый и самый очевидный заключается в том, что это еще одно доказательство ошибочности оценок Найтона. Второй несколько более ценный, хотя и является всего лишь подтверждением уже отмеченного повсеместно факта, что основное бремя чумы несли бедные. Налогоплательщики, естественно, были наиболее богатой частью сообщества, и нет ничего удивительного, что среди них оказалось значительно больше выживших, чем среди их менее удачливых сограждан.

Но одного этого не достаточно, чтобы обеспечить такое невероятно быстрое восстановление. Самый интересный вывод, который можно сделать, заключается в том, что такие бумтауны, как Лестер, являвшийся центром процветающей сельскохозяйственной области и обладавший быстро растущей торговлей и промышленностью, могли стремительно восстановить свою силу, привлекая к себе не только крестьян, но и свободных людей с определенным достатком и положением. Подобный вывод уже был сделан в отношении некоторых других городов, но только в Лестере местные историки проанализировали списки новых обитателей, чтобы как можно точнее установить, откуда они приехали.

Налоговые списки Лестера в годы, следовавшие непосредственно за эпидемией Черной смерти, демонстрируют исчезновение на удивление большого числа имен давно живущих в городе людей, и еще более удивительный всплеск появления новых имен. Из 247 вновь прибывших, которые к 1354 году были достаточно состоятельными, чтобы платить налоги, 65 приехали из деревень Ратланда и Лестершира, а другие – либо не известно откуда, либо издалека. Иммигранты прибывали из Нортамберленда, Лондона, Дублина и даже из Лилля. Последние, вероятно, занимались торговлей тканями. Приведенные выше цифры подчеркивают, что в средневековой Англии наблюдалась поразительно высокая мобильность населения и что в основном большие города восстанавливались и росли за счет прилегающей сельской местности. Маловероятно, чтобы такая обедневшая деревня, как Уивилл, пополнила Лестер настолько богатыми людьми, что в течение нескольких лет по приезде они смогли платить налоги. Но было бы совсем неудивительно, если бы кто-то из немногих выживших вилланов решил, что с него хватит беспросветной бедности, и отправился попытать счастья в большом городе.

В Дербишире в епархии Личфилд в 108 приходах умерли 77 приходских священников. Местный историк писал, что семья Уейкбридж жила на широкую ногу «в таком же здоровом и малолюдном месте, как и любая другая из тех, кого можно встретить на красивых склонах холмов Дербишира». Но их богатство и уединенность ничем не помогли им. За три месяца Вильям де Уейкбридж потерял своего отца, жену, трех братьев, двух сестер и свояченицу. «Этот великий мор, – писал доктор Кокс[106], – сильно ослабил сдерживающие струны совести многих выживших, и результатом стала прискорбная вспышка распутства». По крайней мере, этой вторичной инфекции сэр Вильям де Уейкбридж не был подвержен. Он ушел в отставку и передал значительную часть своего с трудом нажитого наследства церкви.

Ноттингемшир замечателен в основном большой неравномерностью заболеваемости чумой на его территории. Смертность среди приходских священников в архидиаконстве в целом составила 36,5 %, что существенно ниже средней по стране. Однако за этой цифрой скрываются чудовищные 48 % умерших в Ньюарке и Ретфорде, включая Шервудский лес и равнины в долине Трента, где смертность едва доходила до 32 %. В целом это графство еще ярче демонстрирует удивительный феномен, о котором уже упоминалось при рассмотрении других частей Англии: в графствах, расположенных выше и имевших предположительно более здоровые условия, уровень смертности оказался гораздо выше, чем в низинных и болотистых местах.

Цифры для священнослужителей в Ноттингемшире хорошо иллюстрируют опасность категорических заявлений в отношении того, что на самом деле является лишь допущением. На имевшиеся в графстве 126 приходов пришлось сделать 65 новых назначений. Сидом полагает, что все они были вызваны смертью предыдущих священников, и Гаске соглашается с этим предположением, делая вывод: «Обнаружилось, что количество смертей среди приходских священников, как и в других случаях, составляло половину от общего числа». И только исследования, проведенные Гамильтоном Томпсоном, цифры которых приводились выше, показали, что в случае Ноттингемшира в почти 28 % случаев место приходского священника оказывалось вакантным по другим причинам, в связи с чем стало ясно, насколько преувеличенными были более ранние цифры.

Соседний Линкольншир пострадал сильнее, чем любое другое графство. Он был поделен на два архидиаконства: Стоу на северо-западе и Линкольн, куда входила вся остальная территория графства. В Стоу умерли 57 % приходских священников, а в Линкольне – 45 %, включая 57 % в Стэмфорде, 60 % в самом городе Линкольн и 56 % в покрытом пустошью деканате Гартри. Логичным объяснением таких высоких показателей в Линкольншире могла стать длинная, как и в южных графствах, береговая линия графства, открытая для нападения корабельных крыс. Но здесь логика снова дает сбой. Одним из двух наименее пострадавших деканатов в графстве был Гримсби с долей смертей всего 35 %, хотя, являясь оживленным процветающим портом, он должен был бы находиться в другом конце шкалы.

«В 1349 году, – писал обычный городской клерк из Бликинг-Хомилиз, – начиная с Вербного воскресенья того года, в Линкольн пришла та великая чума, которая распространилась по всему миру и продлилась до дня рождения святого Иоанна Крестителя [24 июня] следующего года, когда она прекратилась, хвала Господу, да пребудет вечно его царствие. Аминь».

К 1349 году Линкольн уже начал терять экономические позиции, и его последующий упадок по меньшей мере до некоторой степени имел другие более ранние причины. Но доказательством того, как сильно он пострадал, была не только высокая смертность среди приходских священников. В «Книге бурвармота»[107] показано, что из 295 завещаний, содержащих распоряжения относительно арендной платы за жилье в многоквартирных домах, собранных за 54 года, непосредственно предшествовавших и следовавших за эпидемией чумы, 105 можно приписать к 1349 году. Это примерно соответствует количеству завещаний за 30 обычных лет, и почти все они были зарегистрированы в июне и июле.

Хронист из Лоут-Парк, большого цистерцианского аббатства, расположенного в 25 милях к северо-востоку от Линкольна, описал вспышку эпидемии кратко, но емко. «Эта чума, – писал он, – убивала иудеев, христиан и сарацинов без разбору. Она уносила исповедника вместе с кающимся. Во многих местах в живых не осталось даже одной пятой от [живших там] людей. Она наполнила весь мир ужасом. До этого времени никто никогда не видел и не слышал о такой огромной эпидемии, потому что считается, что даже воды Всемирного потопа в дни Ноя не унесли такого множества народа. В тот год многие монахи из Лоут-Парк умерли, и среди них 12 июля – аббат Дом Уолтер де Луда. Его похоронили перед высоким алтарем рядом с рыцарем сэром Генри Вавасуром».

Никакая сельская экономика не смогла бы быстро восстановиться после такого опустошения. Любые обобщения опасны, но по меньшей мере можно с уверенностью сказать, что самые южные округа линкольнширской пустоши – «классический район разрушенных церквей и утраченных деревень», обезлюдевший полностью. Прошли века, прежде чем произошло настоящее повторное заселение этих земель. Действительно, было убедительно показано, что население многих болотистых местностей в конце XIII века было таким же, если не больше, чем согласно переписям XIX века. Пятнадцать деревень в Линкольншире исчезли непосредственно в эпидемию Черной смерти или через одно-два десятилетия после нее. Возможно, все они были малонаселенными и экономически слабыми еще до середины XIV века, но в большинстве случаев последний удар нанесла именно чума.

28 июля 1348 года архиепископ Йорка Зуше, получив известия с континента, поднял тревогу и отправил своему стаду предупредительный наказ. «Поскольку жизнь людей на земле – это война, – писал он, – неудивительно, что тех, кто бьется со злом мира, временами тревожат непонятные события – иногда благоприятные, иногда наоборот. Потому что всемогущий Бог иногда позволяет, чтобы те, кого он любит, были наказаны, чтобы в минуту их слабости укрепить их, пролив на них свою духовную благодать. Поскольку новости теперь распространяются широко, каждый знает о великой чуме, смертности и заражении воздуха в разных частях мира, которое в настоящий момент особенно угрожает земле Англии. Это определенно вызвано грехами людей, которые, исполнившись самодовольством от своего благосостояния, забыли о щедрости самого высокого Дарителя». Чтобы отвратить приход ужасной чумы, архиепископ предписывал молиться, как положено, участвовать в процессиях и петь литании.

Когда архиепископ обращался с этими словами к своей пастве, Черная смерть еще не пришла в Англию. Должны были пройти еще десять месяцев, прежде чем в Йоркшире написали о первых случаях болезни. Что же касается англичан, живших на юге, которые с тревогой слушали об ужасной эпидемии в Европе, то ситуация выглядела достаточно рискованной. Но Франция была другой страной, и между ней и Англией лежал Канал. «Здесь такого не может быть» – такой в то время, как и всегда, была реакция англичан, столкнувшихся с непорядками среди низших рас, не ведающих закона. Но подобный комфорт не мог длиться долго. С момента, когда чума прочно утвердилась в Дорсете, каждому хорошо информированному англичанину должно было стать ясно, что в конце концов придет и его очередь. Более благочестивые и оптимистичные, без сомнения, продолжали надеяться, что какое-нибудь чудо не даст им погибнуть, но, когда чума неумолимо двинулась на север, даже самый убежденный должен был потерять веру.

Даже отвергая наиболее дикие слухи, любой северянин, трезво смотрящий на происходящее, весной 1349 года должен был поверить, что его шансы дожить до конца года, по всей вероятности, составляют 50Ч50 %. Следовало ждать, что его родные и окружавшие его друзья будут умирать, и те, кто властвовал над ним, скорее всего, лягут рядом с ним на церковном кладбище. Казалось, жизнь, как он ее знал, вот-вот рухнет. Оказавшись перед лицом такой угрозы, человек наверняка испытывал огромный соблазн есть, пить, веселиться и ничего не делать. Примечательно, что благодаря то ли апатии, то ли самодисциплине, то ли бесконечной вере, но реакция, по-видимому, была не такой. До момента, когда эпидемия приходила в его деревню – за редким исключением, как в Дареме, о котором мы еще скажем, – и даже когда она уже бушевала там, средний северянин продолжал возделывать свои поля, ухаживать за скотом и выполнять манориальные повинности. Одной угрозы заражения было недостаточно. Казалось, только смерть могла отвлечь его от своих повседневных обязанностей.

Несмотря на то что смертность в Йоркшире была не такой массовой, как в других графствах, и определенно меньшей, чем в соседнем Линкольншире, Черная смерть обошлась с ним далеко не милосердно. Из 535 приходов епархии Йорка, из которых большинство находилось в самом Йоркшире, в 223 приходах образовались вакансии из-за смерти священника, в 63 – из-за его добровольной отставки и еще в 14 по неизвестным причинам. Приходского духовенства умерло от 42 до 45 %.

Огромное архидиаконство Йорка демонстрирует обычный разброс уровня смертности от одной области к другой.

В деканате Донкастер потери среди духовенства составили 59 %, однако на болотах между Донкастером и Хамбером не освободилось практически ни одного места. В Понтефракте эта цифра составляла 40 %, но снова без единой смерти на восточных равнинах. А в гористом районе Крейвен, который по аналогии с Дербиширом, казалось, должен был бы сильно пострадать, умерло всего 27 %. Сам Йорк с 32 % отделался сравнительно легко.

Очевидно, в таком обширном графстве Черная смерть не могла прийти всюду в одно и то же время. Маловероятно, что до апреля 1349 года там имело место что-то большее, чем считаные случаи заболевания. В булле папы Климента VI, изданной 23 марта в Авиньоне, говорилось, что эпидемия уже начала опустошать епархию, но это заявление почти наверняка было преждевременным. Даже если вспышка случилась в марте или в начале апреля, она ограничивалась Ноттингемширом или, возможно, одной-двумя областями на побережье. В Йорк чума добралась только 21 мая. Июнь, июль и август стали самыми тяжелыми месяцами для всего севера Англии.

Архиепископ Йоркский продолжал жить как обычно, но осмотрительно провел летние месяцы, кочуя из одного своего сельского поместья в другое вблизи маленького городка Рипон. Однако его викарный архиепископ повел себя с необычной для высшего духовного лица решимостью. Он был монахом-августинцем, в свое время изгнанным архиепископом Грандиссоном за возмутительное поведение. Такое необычное прошлое, возможно, и объясняло, почему он зашел так далеко, что, несмотря на свой сан, ездил по епархии, навещал больных, воодушевлял здоровых и освятил множество церковных кладбищ. На этих кладбищах обычно разрешалось хоронить людей только в исключительных случаях, и жители Фулфорда, расположенного в миле к югу от Йорка, столкнулись с проблемой, когда через несколько лет после окончания эпидемии стали настаивать, чтобы хоронить своих умерших на новом кладбище при церкви Святого Освальда. Архиепископ Торсби в своем любопытном комментарии по поводу удовольствий того времени обвинил их в том, что они «находили пустое удовольствие в новизне», и приказал впредь ограничиваться традиционным местом захоронений.

Йорк был одним из самых больших городов Англии, уступая по величине только Лондону и, возможно, Норвичу. Профессор Рассел оценивает его население к 1377 году в 10 872 человека. К этому времени экономический рост уже прекратился, и разрушительное воздействие чумы стало всего лишь очередной контрольной точкой в процессе, который продлился до конца века. Ко времени самой эпидемии Черной смерти город уже испытывал трудности, поскольку 31 декабря 1348 года сильнейшее наводнение затопило его западные приходы. Жансельм[108], который утверждал, что наводнения, голод и землетрясения неизбежно предшествуют эпидемии чумы, приводил наводнение на реке Уз как доказательство своей теории. Трудно сказать, почему в таком случае чума с одинаковым успехом распространилась во всех других городах, которые не заливала река Уз и где не было ни голода, ни землетрясений. Но можно согласиться с тем, что смятение, вызванное внезапным наводнением у йоркских крыс, могло способствовать распространению инфекции в городе и его окрестностях.

В аббатстве Мо, расположенном в шести милях от Халла, монахи уже приготовились к худшему. В пятницу перед Страстным воскресеньем, вспоминали они, сильное землетрясение заставило их покинуть свои кельи. Такое предзнаменование могло означать только грядущую беду. Когда его объединили со случившимся за несколько дней до этого зловещим рождением в Кингстон-он-Халл сиамских близнецов и их смертью, то даже самые большие скептики не могли сомневаться в неизбежности катастрофы. И катастрофа пришла. «В то время провидение Господне повелело, – писал монастырский хронист, – чтобы во многих местах капелланы оставались в живых до самого конца чумы, чтобы хоронить мертвых. Но после того, как они похоронили мирян, чума поглотила самих капелланов, как и всех других до них». Аббат Хью де Левен и пять монахов умерли в один день 12 августа 1349 года. Приор, келарь, казначей и еще 17 монахов тоже умерли, и, как утверждает хронист, из 50 монахов и мирских братьев в живых осталось только 10. Доходы аббатства так сильно упали, что ему пришлось сдать свою усадьбу какому-то сэру Вильяму де Свайну за единовременную плату 80 фунтов. Благодаря то ли Божественному вмешательству, то ли совпадению, то ли монашеской предприимчивости, сэра Вильяма вскоре после этого убили, и усадьба была возвращена аббатству. Но, несмотря на эту неожиданную удачу, восстановление шло медленно, и в 1354 году аббатство было передано королевской комиссии «по причине его плачевного состояния».

Сельская местность вокруг городка Халла, по-видимому, пострадала одновременно и от чумы, и от разлива рек Халла и Хамбер. В одной посмертной инквизиции из Хемингборо указано, что пастбище, обычно стоившее 12 пенсов, было вытоптано и обесценено, а «пастухи лежали на кладбище». Все возницы аббатства Селби умерли, так что торф и сено пришлось возить по воде. Что до самого Халла, то в 1353 году король освободил его от некоторых налогов, «учитывая потери и разрушения, которые наш город Кингстон-он-Халл претерпел от разлива вод реки Хамбер и других причин, и что большая часть людей означенного города умерли от недавней смертоносной чумы, бушевавшей в этих местах, и что оставшиеся в городе безрадостны и погружены в бедность». В приходе Уоррем-Перси вскоре после эпидемии Черной смерти население уменьшилось настолько, что боковые приделы церкви рухнули и больше так никогда и не были восстановлены.

Тем не менее в Йоркшире, как и в других местах, структура управления, испытав сильное напряжение, в основном сохранилась. Забавная иллюстрация этого имела место в самом Йорке. 7 августа 1349 года жюри удостоверило, что Вильям Нидлер скончался «в Коппергейте, Йорк, естественной, ненасильственной смертью по причине чумы». Должно быть, в обстоятельствах его смерти было что-то по-настоящему подозрительное, если в то время, когда умирало столько людей, оказалось необходимым провести расследование. Однако сам факт, что в то время, когда эпидемия в городе близилась к своему пику, удалось собрать жюри и зафиксировать вердикт в соответствии с законной процедурой, является впечатляющей демонстрацией гражданских чувств жителей города, а возможно, и дисциплины, с которой власти исполняли свои обязанности.

Ланкашир в то время был одним из наименее населенных графств в Англии. Одна область, сохранившая на удивление много информации о себе, существовала в епархии Амондернесс, расположенной на западе графства, и включала приходы Престон, Ланкастер и Блэкпул. Архидиакон Ричмонда и его поверенный вступили в спор с деканом Амондернесса относительно платы за оформление завещаний. Для рассмотрения вопроса было созвано жюри. Оно отнеслось к предоставленной статистике с определенной долей скепсиса, но никаких альтернативных данных не было предложено, так что цифры выглядели, по меньшей мере, немного убедительней, чем мутные подсчеты хронистов. Утверждалось, что в десяти приходах Амондернесса с 8 сентября 1349 по 11 января 1350 года умерло 13 180 человек. В приходе Пресон умерло 3000, в Поултон-Филде называлась цифра 800 умерших, в Ланкастере – 3000, в Гарстенге – 2000, в Каркэме – 3000.

Даже допуская огромные размеры приходов и некоторое завышение оценок числа умерших, создается впечатление, что Амондернесс пострадал в среднем сильнее, чем другой регион. Однако свидетельств этого крайне мало. В Рочдейле, где умер священник, прошло восемь месяцев, прежде чем вакансию заполнили, но это можно отнести как на счет высокой смертности, так и на счет бездействия со стороны епархиальных властей. Странную запись обнаружили в реестре выездной сессии суда присяжных. Некто Вильям из Ливерпуля «приказал перевезти треть жителей Эвертона после смерти к себе домой», вероятно, с намерением проводить похороны по сниженным ценам и, таким образом, обмануть хозяина поместья и церковные власти. Поскольку было широко распространено мнение, что чума передается от мертвых, его смелость заслуживает награды, как и его деловая хватка.

О Камберленде известно еще меньше. В этом графстве епархиальные регистры не сохранились по причине не столько Черной смерти, сколько разрушений, причиненных вторжением шотландцев. Но хотя шотландцы подготовили почву, именно чума в конечном счете изменила сельскохозяйственную экономику. Отчеты бывшего заместителя шерифа Ричарда де Дентона, представленные в 1354 году для проверки, ярко показали, какой урон был нанесен. Из-за «смертоносной чумы, свирепствовавшей в этих местах, – писал он, – большая часть земель, приписанных к поместью Кингс-Касл в Карлайле», остались необработанными. Действительно, в течение 18 месяцев после окончания эпидемии все поместье брошено на произвол судьбы «из-за нехватки работников и различных арендаторов. В то время мельницы, ловлю рыбы, пастбища и луговые земли невозможно было сдать в аренду за отсутствием арендаторов, которые хотели бы взять фермы тех, кто умер от означенной чумы». Жюри выяснило, что Ричард де Дентон доказал свои утверждения, и согласилось с большим снижением ценности поместья. В 1352 году город Карлайл освободили от уплаты многих налогов, поскольку «он опустошен больше обычного смертоносной чумой».

Дарем тоже сильно пострадал от вторжения мародерствовавших шотландцев. В 1346 году их вторжение было более многочисленным, чем раньше. Епископ Натфилд вышел на поле боя под священным знаменем святого Катберта и прогнал их. Но хотя его победа стала решающей, она случилась слишком поздно, чтобы спасти палатинат от разорения. На таком фоне было бы неудивительно, если бы мораль его обитателей пошатнулась еще до того, как эпидемия Черной смерти стала неотвратимой. Дарем – почти единственное графство в Англии, где есть свидетельства того, что паника распространилась еще до начала эпидемии, и вполне естественно усматривать связь между этим явлением и недавними бедствиями, выпавшими на долю этой области. И все же даже здесь никаких существенных доказательств падения морали не было обнаружено.

В то лето манориальный суд в поместье Честер-ле-Стрит открылся, как обычно, но когда 15 июля управляющий епископа прибыл в Хоутон-ле-Спринг, то обнаружил, что рассказы о чуме перепугали крестьян. «Из-за страха перед чумой, – гласит запись, – не нашлось никого, кто заплатил бы штраф за землю, которая теперь перешла в руки лорда». В Истингтоне, следующем центре, где должно было состояться заседание суда, дело обстояло еще хуже. Управляющий предложил обусловить выплату арендной платы тем, что арендатор выжил во время эпидемии, но даже это не могло склонить взволнованных арендаторов взять на себя какую-то новую ответственность. В конце концов, ему пришлось сдать три участка на условиях абсурдно низкой арендной платы, потому что даже это принесло бы лорду больше пользы, чем если бы земля осталась необработанной.

В своей истории Дарема Сёртис[109] описал вторжение шотландцев и заключил, что «никакие другие события, кроме описанных, не нарушали мира в понтификате Хетфилд». Трудно понять точку зрения, способную с такой легкостью отметать бедствие, унесшее раз в десять больше жизней, чем битвы с шотландцами. В оправдание Сёртиса нужно признать, что подробности тех событий малоизвестны. Но, как обычно, мелкие детали проливают свет в безбрежном море темноты. Биллингем пострадал сильно: Черная смерть унесла 48 арендаторов приора – вероятно, больше половины населения. Короткая запись в реестре епископа гласит: «Ни один арендатор не приехал из Вест-Тикли, потому что все они умерли». Какой-то обезумевший от горя крестьянин, потерявший всю свою семью, бродил из одной деревни палатината в другую, в тщетной попытке отыскать кого-нибудь из родных. И в течение многих лет его непрекращающиеся поиски будили во всей округе страшные воспоминания.

По-видимому, в Дареме отношения между лендлордом и арендаторами особенно сильно пострадали из-за последствий чумы. Здесь урон, нанесенный нападением шотландцев, тоже внес свою лепту в общее беспокойство. Когда Черная смерть пошла на убыль, в нескольких деревнях округа Честер возникло что-то похожее на забастовку, и пришлось применять жесткие репрессивные методы. До нас дошло слишком мало информации, чтобы можно было получить реальное представление, был ли это просто всплеск возмущения непопулярным бейлифом или более широкое и серьезное движение, направленное против власти. В любом случае странно, что графство, куда чума пришла позже всех в Англии, стало первым, кто представил свидетельства беспорядков в сельской местности.

Глава 12

Границы Уэльса, Уэльс, Ирландия и Шотландия

Несмотря на то что Черная смерть двигалась на север к шотландской границе, она не пощадила Уэльс и прилегающие к нему британские графства. Из Бристоля чума распространилась на Вустершир, достигнув пика в июне 1349 года, а затем к августу стихла, но вернулась поздней осенью. Уже в апреле оказалось необходимым запретить дальнейшие погребения на церковном кладбище Вустера, поскольку скопление мертвых начинало угрожать выживанию оставшихся.

Епископ писал: «Увы, количество погребений в эти дни, как ни прискорбно, выросло… (потому что огромное число умерших в наши дни не знает себе равных); и потому ради братьев наших в упомянутой церкви, благочестиво служащих Богу и его Пресвятой Матери, ради горожан упомянутого города и других, там проживающих, и ради всех других, приезжающих в это место, по причине опасностей, которые могут поджидать их из-за разложения мертвых тел, мы желаем, насколько Бог вразумил нас, предоставить лучшее средство».

Лучшим средством епископа было открытие нового кладбища рядом с больницей Святого Освальда и перенос туда погребений не только всех, кто в противном случае оказался бы на церковном кладбище кафедрального собора, но и умерших из нескольких других приходов Вустера. «Отсюда, – как сказано в короткой фразе местного историка, – проистекает невероятное волнение, на которое не может равнодушно смотреть даже самый поверхностный наблюдатель».

Сам епископ Вулстан Бранфорд сидел взаперти в своем поместье Хартлбери в четырех милях от Киддерминстера.

Несмотря на эту предосторожность, 6 августа 1349 года он умер. Королевский представитель после его смерти сообщал о состоянии его поместий до конца ноября, когда был назначен его преемник. Его отчет показывает, что случай Хартлбери был не единственным. Он писал, что арендаторов невозможно найти ни на какие цены. Мельницы стояли без хозяев, кузницы опустели, голубятни развалились, и все птицы улетели. Из 140 фунтов, которые должен был получить епископ в наличных деньгах или в виде различных феодальных повинностей, 84 фунта так никогда и не были получены «по причине нехватки свободных арендаторов, которые платили арендную плату, и крепостных арендаторов, которые обычно исполняли упомянутые повинности, но которые все умерли от смертоносной чумы». Даже в 1354 году облегчение еще не наступило, поскольку епископ не мог добиться выполнения манориальных повинностей, которые ему причитались раньше; «оставшиеся из упомянутых арендаторов после эпидемии изменились и больше не обязаны были выполнять подобные повинности».

В 1349 году в какой-то момент вспыхнуло серьезное столкновение между горожанами и монахами приората Святой Марии. Горожане сломали ворота приората, погнались за приором «с луком, стрелами и другим опасным оружием» и попытались поджечь строения. Здесь, как и во время похожего инцидента в Йовиле, заманчиво усмотреть некую связь с Черной смертью. Конечно, такую возможность нельзя исключать. Но преследование приора с луком, стрелами и другим опасным оружием вовсе не было в Вустере чем-то неслыханным. В средневековой Англии отношения между городом и кафедральным монастырем часто бывали натянутыми, и, хотя Черная смерть могла усилить напряженность, нет оснований считать, что в Вустере или где-то еще она действительно создала ее.

В соседней епархии епископа Триллека дела шли не лучше. В Херефорде епископ запретил исполнять «театральные пьесы и интерлюдии» в городских церквях – запоздалая попытка отвести гнев Всемогущего, которая, очевидно, не имела успеха. В конце концов было заявлено, что эпидемию остановила «процессия, которая несла раку святого Фомы Кантилупского». В 1352 году была подана совместная петиция патронов двух церквей из Большого Колингтона и Малого Колингтона: «Недавно закончившееся тяжелое бедствие чумы человека, которое разорило мир во всех его частях, так сильно уменьшило количество людей в упомянутых церквях, и по упомянутой причине за этим последовало и до сих пор существует такая нехватка работников и других обитателей, такое явное бесплодие земель и такая отъявленная бедность в упомянутых приходах, что прихожане и доходы обеих церквей с трудом могут прокормить одного священника».

Епископ посчитал жалобу справедливой, и два прихода были должным образом объединены.

Историки этого графства иллюстрируют воздействие чумы, цитируя посмертную инквизицию семьи Джона ле Стренджа из Уитчерча. Джон умер 20 августа, когда эпидемия уже прошла свой максимум на большей части графства. Он оставил трех сыновей: Фалька, Хемфри и Джона-младшего, из которых старший, Фальк, естественно, был наследником. К тому времени, когда была проведена инквизиция, а именно 30 августа, Фальк уже два дня как был мертв. До того как была проведена инквизиция владений Фалька, Хемфри тоже умер. Третий брат, Джон, выжил, но унаследовал разрушенные владения. Еще до того, как умер его отец, три водяные мельницы, «которые обычно оценивались в 20 марок», были переоценены вполовину ниже «по причине отсутствия желающих молоть зерно из-за чумы». В другом его поместье «две запашки земли, которые обычно стоили в год 60 шиллингов», теперь считались не стоящими ничего, «потому что домашние слуги и работники умерли, и нет ни одного желающего арендовать эту землю».

Расположенный севернее Чешир в XIV веке являлся малонаселенной территорией, но есть множество свидетельств, показывающих, что и он понес тяжелые потери. Главы трех самых больших религиозных учреждений – аббат из аббатства Святого Вербурга, приоресса из обители Святой Марии Честерской и приор из монастыря Нортон – все умерли с разницей в несколько недель. Невозможно было найти никого, кто мог бы и хотел провести выездную сессию суда.

Мост через реку Ди стоял без ремонта в течение нескольких месяцев. Доход от пошлин за Лоутонский проход упал до суммы, едва превышавшей половину прежней. Преимущества при заключении договора, которое Черная смерть дала выжившим арендаторам, хорошо демонстрирует случай в поместье Рудхит, расположенном между Нортвичем и Макклесфилдом. Запись в судебном протоколе гласит: «В деньгах… судьями Честера и другими, и по совету лорда по причине бушевавшей чумы была прощена арендаторам третья часть их арендной платы, поскольку арендаторы желали уйти и передать свое имущество в руки лорда, если они не будут получать эту скидку, пока дела снова не улучшатся, и это имущество не будет стоить больше… 10 фунтов 13 шиллингов 11^3/4 пенсов».

Было бы интересно узнать больше насчет статуса этих арендаторов. Уже в скором времени правительство приняло закон, препятствовавший миграции свободных арендаторов, но было бы неудивительно, если бы арендаторы из Рудхита на самом деле не имели законного права бросать свои участки и просто шантажировали лендлорда, угрожая совершить незаконные действия. Такой случай определенно не стал бы чем-то исключительным. Знание, что закон на его стороне, являлось слабым утешением для лорда, чьи арендаторы сбежали и теперь работали в каком-нибудь соседнем поместье, имея более благоприятные условия и находясь под защитой своего нового господина, который хотя, может, и сожалел о нарушении феодальных законов, но прежде всего был заинтересован, чтобы его дома были заселены, а его земли обработаны.

Мистер Рииз, ведущий авторитет в изучении Черной смерти в Уэльсе, записал горькие жалобы уэльского поэта того времени Иеуана Гетина, который, должно быть, заболел и описал чуму в марте или апреле 1349 года: «Мы видели, как смерть проникла к ним, словно черный дым. Смерть, которая отсекала молодых, бесплотный фантом, не знающий ни пощады, ни сочувствия. Будь проклят этот нарыв под мышкой, ужасный, жгучий, откуда бы он ни исходил, шар, который причиняет боль и заставляет громко кричать, тяжесть под руками, болезненная шишка, белый ком. Он имеет форму яблока, головки лука, небольшого нарыва, который не щадит никого. Он страшно жжет, как горящая зола, ужасная штука серого цвета. Эти отвратительные высыпания, которые появляются с невероятной поспешностью. Они похожи на семена черного гороха, хрупкие частички морского угля, и их обилие предвещает конец. Это ужасный узор сыпи, который покрывает все тело. Она как дождь из гороха, ранний орнамент Черной смерти, сгоревшая россыпь осколков ракушечника, Черная смерть похожа на полпенса, на ягоды. Ужасно, когда они рассыпаны на белой коже».

«Черный дым», «бесплотный фантом» – такие фразы описывают нечто загадочное и ужасное, что было в чуме для тех, кто страдал от нее. Но более всего в описании Гетина трогает то, что он не позволяет ужасу завладеть им, а языком поэта и глазом ученого-наблюдателя старается схватить физический облик этого феномена и найти что-то похожее, чтобы передать читателю в точности, что он видел. Это была дерзкая самоотверженность врача, который на смертном одре записывает свои симптомы, меняющиеся от момента к моменту, чтобы в будущем это помогло обучить его коллег. Мужество таких людей, как Иеуан Гетин, вело человечество к победе над невзгодами.

Джеффри Пекарь проследил движение эпидемии чумы по территории Англии. «На следующий год, – писал он, – она разорила Уэльс так же, как Англию…» Выражение хрониста туманно, но из контекста похоже, что слова «следующий год» должны относиться к 1350-му. Это может быть неверно. Чума затронула Уэльс в основном в то же время, что и его английских соседей. На юге это произошло несколько раньше, поскольку инфекция, очевидно, прошла по долине Северна в Монмаутшир до того, как проделала путь через Глостершир и Вустершир.

К марту 1349 года чума прочно захватила все владения Абергавенни. Хозяин восточной части умер в начале месяца, и к середине апреля разорение было практически полным. В поместье Пенрос смогли собрать только 4 фунта арендной платы из причитающихся 12 фунтов, «потому что многие участки стояли пустыми и заброшенными из-за отсутствия арендаторов». Опекун наследника обратился с прошением о снижении ренты, составлявшей 340 фунтов, на 140 фунтов. Расследование позволило не платить долги на сумму не более 60 фунтов, но что более важно, согласилось с постоянным снижением ренты на 40 фунтов. Должно быть, ущерб действительно был большим, если скептически настроенные королевские чиновники оказались готовы согласиться, что в ближайшем будущем нет никакой надежды на полное восстановление.

Насколько можно проследить движение эпидемии, она, похоже, прошла на север через приграничные графства Херефорд, Шропшир и Чешир и повторно вошла на территорию Уэльса на северо-востоке. Добытчики свинца в Холивелле, расположенном в нескольких милях западнее Флинта, пострадали так сильно, что выжившие отказались от продолжения работ. Судебные протоколы из Рутина дают необычайно полную картину разгула чумы в этой части Уэльса. До конца мая ничего необычного, по-видимому, не происходило. Потом, на второй неделе июня, в юрисдикции суда Абергвиллера произошло семь смертей – ненормально большое количество для этих мест. Эпидемия быстро распространялась. В течение следующих двух недель умерли 77 обитателей Рутина: 10 в Лланголлене, 13 в Лланерхе, 25 в Догфилинге. Смертность держалась на таком же или даже более высоком уровне до середины июля, затем на несколько недель уменьшилась, а в последние три недели вернулась в своем самом свирепом обличье. Наконец, худшее осталось позади, и зима не принесла существенных потерь.

Рииз считает, что Черная смерть, вероятно, добралась до Кармартена по морю. Среди первых жертв двое определенно были чиновниками с рынка, где заключались сделки на оптовую продажу и экспорт, и, если зараженные суда заходили в гавань, занятие этих людей представляло особую опасность. Лорд Кармартен, а фактически принц Уэльса, пострадал не меньше других крупных землевладельцев, поскольку поступления от мельниц и рыбной ловли резко упали, а от ярмарок, являвшихся одним из самых прибыльных источников дохода, тоже пришлось отказаться.

В Кардигане смертность была такой высокой, а страх заразиться таким сильным, что оказалось почти невозможно найти кого-нибудь на место церковного сторожа, смотрителя или пристава. Из 104 арендаторов до середины лета 97 умерли или сбежали.

В XIV веке Уэльс делился на нижние земли – Инглишри, контролируемые в основном колонизаторами с той стороны границы и использовавшие манориальные принципы хозяйствования, сходные с английскими, и верхние – Уэлшри, то, что осталось от страны несчастным представителям коренного населения. На этих землях английские приказы не выполнялись, и записи, дожившие до наших дней, не дают представления об участи, постигшей их обитателей. То, что они пострадали, представляется очевидным, и, если аналогия с английскими холмами уместна, они пострадали сильнее, чем пришельцы, захватившие их равнины. Но влажный туман, который с таким постоянством окутывает горы Уэльса, способен сбить с толку историка с таким же успехом, как туриста. И даже крупицы фактов, на которых можно было бы строить догадки, здесь полностью отсутствуют.

Болезненная перестройка, деморализация, беззаконие – таковы знакомые симптомы общества, восстанавливающегося после разрушений, причиненных чумой. Мадог Ап Ририд[110] и его брат Кенврик «пришли в чумную ночь в дом Айлмара после смерти жены Айлмара и забрали из этого дома один кувшин воды и чашу, стоившую один шиллинг, и старое железо, стоившее четыре пенса. И еще сообщают, что Мадог и Кенврик пришли к ночи в дом в долине Реу во время чумы и из того дома украли трех волов у Джона ле Паркера и трех коров, стоимостью шесть шиллингов».

Как много других людей, должно быть, «приходили в ночь чумы», чтобы воспользоваться сопутствующим хаосом и обокрасть выживших или поживиться в домах мертвых.

Но в Уэльсе, как и в Англии, хотя закон и порядок сильно пошатнулись, в самой своей сущности они выжили. В любом случае воровство и бандитизм были далеко не редкостью в средневековой Англии, и единственным ответом предполагаемому агрессору оставалась самозащита. Во времена эпидемии Черной чумы ситуация ухудшилась, но не очень сильно. Главные дороги стали немного менее безопасными, чем в прошлом, улицы больших городов, по которым в любом случае никогда не рекомендовалось ходить в темное время суток, не стали заметно более опасными. В некоторых случаях, когда власти теряли бразды правления, наиболее обеспеченные горожане организовывали комитеты бдительности и брали вопросы безопасности в свои руки. Огромному множеству Айлмаров суждено было потерять не только свою жену, но и свой кувшин, и старое железо, стоимостью четыре пенса. Но ситуация никогда не становилась невыносимой. Усиление беззакония, безусловно, не было каким-то существенным бременем по сравнению с непреодолимыми тяготами самой чумы.

Мистер Рииз пишет, что влияние Черной смерти на жизнь Уэльса, по крайней мере, что касается территорий Инглишри, по-видимому, было сходно с ее воздействием на саму Англию. Непосредственным и продолжительным следствием эпидемии стал упадок поместий и всей манориальной системы. Огороды и парки поместий, за которыми больше некому было ухаживать, все больше и больше превращались в пастбища. Голубятни и рыбные пруды переставали использоваться, разрушались и часто больше никогда не восстанавливались. Владельцы поместий отказывались от занятия сельским хозяйством и начинали сдавать землю в аренду любому, кто заплатит больше ренты. Начиная с того времени принцип личной зависимости стал играть все менее значимую роль в социальной структуре поместья. Короче, система рухнула из-за нехватки рабочих рук, которая заметно улучшила договорные позиции вилланов.

Все эти черты были описаны и в Англии. Но там требовалось сделать так много оговорок, учесть историю предыдущих десятилетий, региональные особенности и странные необъяснимые отклонения от общего тренда, что любое обобщение оказалось бы не защищенным от убийственной критики. В Уэльсе оснований для обобщений значительно больше. Причина этого отчасти географическая: территория меньше и более однородна, следовательно, разнообразия меньше. Но природа манориальной системы в Уэльсе обеспечивала и тот факт, что на нее лег куда более четкий отпечаток эпидемии, чем на ее английский аналог. С одной стороны, семена распада, которые начали разъедать английскую систему еще задолго до того, как на нее повлияла Pasteurella pestis, к 1349 году еще не затронули Уэльса. Поэтому любые изменения, которые действительно имели место в этот период, можно с большей уверенностью отнести на счет Черной смерти. С другой стороны, поскольку манориальная система Уэльса была более молодой и хрупкой, она быстрее поддалась ударам, полученным в 1349 году. В Уэльсе Черная смерть за год или два произвела переворот, результаты которого в Англии растянулись на весь XIV век.

Достоверность этого заявления отчасти зависит от удобной основы в виде незнания. О Черной смерти в Уэльсе известно очень мало, а работ об эволюции местной манориальной системы значительно меньше, чем о ее английском прародителе. Несомненно, знание большего количества фактов предполагает необходимость серьезных уточнений. Однако маловероятно, чтобы это поколебало главные предположения. Часто делалось обобщение – в случае Англии оно так же часто оспаривалось, – что именно Черная смерть повлияла на окончательное разрушение манориальной системы. К Уэльсу это можно применить с большей уверенностью.

Но даже здесь мы ступаем на скользкий путь. Потому что еще до того, как воздействие Черной смерти полностью исчерпало себя, на Уэльс обрушилось бедствие в каком-то смысле еще более жестокое. Войны Оуэна Глендовера за независимость, какими бы благородными и оправданными они ни были, отбросили экономическое и социальное развитие Уэльса на две сотни лет назад. Сквозь плотные тучи ненависти и пролитой крови, сквозь чудовищное разрушение жизни трудно разглядеть, что было прежде, и невозможно делать выводы, как развивались события, которые привели к катастрофе. То, что Черная смерть изменила Уэльс, бесспорно, но масштабы этих изменений можно только предполагать.

«И я, брат Джон Клин из ордена монахов-миноритов из монастыря Килкенни, написал в этой книге о тех важных вещах, которые случились в мое время, которые я видел своими глазами или о которых я узнал от людей, заслуживающих доверия. А на случай, если вещи, о которых следует помнить, со временем исчезнут из памяти тех, кто придет после нас, я, видя так много зла и весь мир, как он есть, оказавшимся в руках злых людей, должен правдиво записать все, что я слышал. И чтобы эти записки не пропали вместе с пишущим, а вся работа – вместе с работником, я оставляю эти пергаменты для продолжения работы, если вдруг какой-то человек выживет, и какая-то раса, идущая от Адама, избегнет этой чумы и продолжит работу, которую я начал».

Джон Клин добавил к своему заключению два слова: magna karistia – «великий голод», а затем присоединился к своим товарищам. Когда-то позднее другая рука добавила: «На этом месте автор, видимо, умер».

Даже если бы никакие другие свидетельства из Ирландии не сохранились, вопль Джона Клина показал бы, насколько сильно должна была пострадать эта страна. Он был одиноким испуганным человеком, который уже видел смертельные агонии почти всех других членов братства и теперь стремился написать об их конце для будущего, до того, как забвение смерти унесет весь монастырь Килкенни и всю эту страну, а может, и весь мир. Останется ли кто-нибудь в живых, чтобы прочитать его слова, он не знал и едва ли мог даже думать об этом. Но тот инстинкт, который заставляет людей искать связь со своими неизвестными потомками, кем бы они ни были и что бы они ни делали, велел ему писать свою хронику в память об ужасе и горе тех, кто еще оставался в живых.

Многое из того, каким был путь Черной смерти в Ирландии, по-прежнему остается неясным. Мы даже не знаем, откуда она пришла. Наиболее вероятным источником является Бристоль, который в то время являлся главным центром англо-ирландской торговли, но она с таким же успехом могла прийти из Гаскони или из какого-нибудь порта Бретани. Но более важным и намного более загадочным являлось время прихода эпидемии. Джон Клин был категоричен. Имея в виду 1348 год, он написал: «В месяцы сентябрь и октябрь епископы, прелаты, священники, монахи, знать и другие, женщины, как и мужчины, в огромном множестве из всех концов Ирландии пришли к месту поклонения Молингу [Тич Молинг на реке Барроу]. Их было так много, что многие дни можно было видеть тысячи людей, скопившихся там: одни, благодаря своему благочестию, другие (конечно, большинство) из страха перед чумой, которая в то время сильно распространилась. Она началась в Хоуте вблизи Дублина и в Дрогеде. Эти города были почти полностью уничтожены и обезлюдели: так, в одном Дублине с начала августа до Рождества умерли 14 000 человек».

У нас нет причин более серьезно относиться к цифрам, приводимым Клином, чем к статистике других хронистов, но точно так же нет причин полагать, что он серьезно ошибается в датах. На этой основе можно считать, что Ирландия могла быть заражена в течение одного-двух месяцев после Англии. В целом следовало ожидать несколько большей задержки, но и в таком заключении нет ничего невероятного.

Тем не менее в августе 1349 года архиепископ Армаха Ричард Фицральф во время своего визита в Авиньон говорил папе, что чума уничтожила две трети английской нации, но еще не причинила заметного вреда ирландцам и шотландцам.

В этих странах имели место небольшие вспышки, которые ограничивались областями на побережье. Возможно, информация Фицральфа на несколько недель отставала от времени, но он приехал в Авиньон прямо из Ирландии и в любом случае был хорошо знаком с делами в своей епархии. Чтобы доехать из Лондона в Авиньон, понадобилось бы как минимум 15–16 дней, и допущение в четыре недели не считалось бы слишком щедрым. Путешествие из Дублина заняло бы на несколько дней больше. Но в любом случае архиепископ должен был знать о любом крупном бедствии в Ирландии, случившемся до конца июня. Даже допуская преувеличение со стороны Джона Клина, невероятно, чтобы архиепископ, как от какой-то мелочи, отмахнулся от эпидемии, о которой написали, что из-за нее были «почти полностью уничтожены и обезлюдели» Хоут, Дрогеда и Дублин.

Другая информация подтверждает слова Ричарда Фицральфа. 14 июля 1349 года умер архиепископ Дублина, и в том же месяце скончался епископ Мита. Если Фицральф покинул Ирландию примерно в середине июля, то совсем не удивительно, что к моменту его аудиенции у папы он не знал этих новостей. Более странно, что обе смерти случились почти через год после того, как чума, согласно Джону Клину, опустошила Ирландию. Свидетельство из Анналов Коннахта[111], касающееся 1349 года, приводит к аналогичному заключению. «Великая чума была в этом году в Мойлурге, – гласит запись, – и во всей Ирландии. Мата, сын Кахала О’Руайрка, умер от чумы. Внук графа умер. Король Восточного Брейфне Ричард Рагаллайг умер». Возможно, Клин неправильно выразился и имел в виду, что, хотя первые случаи чумы были описаны в 1348 году, эпидемия не достигла серьезных масштабов до 1349-го. За неимением более удачного объяснения, придется довольствоваться этим. С учетом обстоятельств, о которых писал Джон Клин, ему можно простить определенные стилистические погрешности.

Какими бы ни были даты начала эпидемии, существуют обширные свидетельства ее катастрофического воздействия. Уже в то время, когда Фицральф был на пути в Авиньон, она расползалась из расположенного на восточном побережье Паейла на срединные земли и на запад. Джон Клин пишет, что из его собственного францисканского ордена умерли 25 человек в Дрогеде и 23 в Дублине. В июле 1350 года мэр и бейлифы из Корка подали петицию, умоляя пересмотреть некоторые налоги. Клонмелу и Нью-Россу тоже удалось добиться снижения налогов. Жители Дублина просили предоставить им помощь в размере тысячи четвертей зерна. Уже в конце 1354 года арендаторы некоторых королевских ферм, расположенных вокруг столицы, заявляли, что доведены до нищеты «чумой, которая недавно имела место в упомянутых землях» и «слишком высокими ценами на продовольствие», установленными некоторыми королевскими представителями. Джеффри Пекарь утверждает, что в горах, остававшихся нетронутыми до 1357 года, англо-ирландцев практически полностью сменили чистокровные ирландцы. С этим нельзя не согласиться, но, возможно, урон, нанесенный коренным ирландцам, оказался сравнительно небольшим, и, что более серьезно, они пострадали восемь лет спустя во время следующей эпидемии, а возможно, даже совсем от другого заболевания.

Но, чтобы увидеть реальные масштабы страданий Ирландии, нужно вспомнить, что в просьбах о снижении налогов они обычно ссылались не только на чуму, но и на «многие другие случившиеся там несчастья», «разрушение и захват земель, домов и собственности нашими врагами». Инквизиция земель Роджера де Мортимера обнаружила, что «обширное процветающее поместье с большим количеством свободных арендаторов, фермеров и горожан утрачено». Поместье Гишил, принадлежавшее графу Килдеру, «ничего не стоило». Земли в графстве Лонгфорд «стояли заброшенными за отсутствием арендаторов». Все эти констатации печального факта звучали знакомо и могли бы быть списаны с записей из любого английского графства, восстанавливавшегося после эпидемии чумы. Но в Ирландии они проистекали из 1320-х и 1330-х годов, будучи плодами не чумы, а непрерывной гражданской войны, разорявшей страну как в XIV, так и в любом другом столетии. Черная смерть причинила ирландцам не меньше боли оттого, что они привыкли жить в состоянии еще более кровавого хаоса, чем их соседи по ту сторону Ирландского моря, но нельзя забывать, какая большая часть их несчастий имела бы место, даже если бы не было чумы.

Было бы правильно завершить тур Черной смерти по Британии несколькими словами о ее распространении в Шотландии. К сожалению, об этом известно очень мало. Согласно Найтону, шотландцы обрадовались, когда узнали, какая участь постигла их ненавистных соседей в Англии. Они посчитали это заслуженным воздаянием за прошлые обиды, а когда чума перебралась через Камберленд и Дарем, собрали силы в лесу Серкрик и, «насмехаясь над своими врагами», ждали наилучшего момента для вторжения. Этот смех оказался последним, поскольку, когда они уже были готовы напасть, «шотландцев поразила страшная погибель, и внезапная жуткая смерть проредила их ряды так, что за короткий период умерли около 5000». Солдаты, охваченные паникой, разбежались по всей Шотландии, умирая по обочинам дорог или принося заразу к себе домой.

«Господь, святой Мунго, святой Ниниан и святой Андрю, защитите нас в этот день… от лютой смерти, от которой умирают англичане» – такую молитву привык повторять шотландский солдат, наблюдая страдания англичан по ту сторону границы. Конечно, его молитвы не помогли, но шотландские историки уделяли Черной смерти так мало внимания, что возникает искушение поверить, будто святой Мунго, святой Ниниан и святой Андрю хотя бы в какой-то степени избавили своих почитателей от страданий, выпавших на долю других, не так хорошо защищенных европейцев. Одним из немногих людей, живших во время чумы, чьи рассказы дошли до наших дней, был Джон Фордун[112]. Он писал: «В году 1350-м была в королевстве Шотландия такая страшная чума и эпидемия среди людей… о какой ни с начала времен, ни в новые времена не слыхал никто из людей, и не было о ней сказано в книгах, чтобы просветить тех, кто придет после. Потому что так сильно показала эта чума свою лютую злобу, что почти трети всех людей пришлось заплатить свой долг природе. Но мало того, по воле Господа это зло вело к такой странной и непривычной смерти, что плоть больных вздувалась и пухла, и они едва могли продлить свою земную жизнь на два дня. Теперь она повсюду, нападает особенно на людей низкого сорта и обычных людей и редко на магнатов. Люди так боятся ее, что из страха заразиться сыновья бегут, как от прокаженных или от ядовитых змей, не смея смотреть, как в муках умирают их родители».

Такое слишком хорошо знакомое описание можно было бы применить к любой другой стране.

Наконец, «Книга Пласкардена», несколько более поздняя хроника, но написанная еще достаточно близко к времени эпидемии, чтобы сохранять некоторый ореол аутентичности, тоже говорит о гибели трети населения и о том, что бедные страдали намного сильнее, чем богатые. «Их охватывал приступ воспаления, и они едва могли протянуть от 4 до 24 часов, – писал неизвестный автор, заключавший более обнадеживающе: – Подлинное средство – это возносить молитвы святому Себастьяну, как это явствует из легенды о его жизни».

Самой поразительной особенностью этих рассказов является повторяющееся утверждение о гибели трети населения. Это достаточно умеренная цифра по сравнению с предположениями хронистов из других стран, чьи оценки смертности могут колебаться от 50 до 90 %, а иногда даже доходить до всего населения. Можно предположить, что средневековые шотландские хронисты подошли к своей задаче с большей трезвостью, которой не нашлось в Англии или у еще более беспечных латинян. Но даже если так, кажется маловероятным, чтобы шотландцы могли быть совершенно свободны от преувеличений. Если их оценки не выбиваются полностью из общеевропейской тенденции, то оценка в треть населения наверняка должна быть слишком высокой. И если это так, тогда Шотландия перенесла эпидемию намного легче, чем Англия и Уэльс.

Интересно также ударение, сделанное на фактический иммунитет к болезни со стороны богатых и могущественных. Бедные везде страдали больше и, говоря в общем, чем выше было положение конкретного человека, тем больше он имел шансов выжить. Взять хотя бы такой пример: по сравнению с 40 % умерших английских приходских священников, среди епископов смертность составила всего 18 %. Однако не было ничего необычного в том, что в бесчисленном множестве случаев богатых купцов и представителей знати, живших в просторных домах, ждала та же участь, что и их менее процветающих соседей. Очевидно, что подобные случаи не могли быть не известны в Шотландии, но подчеркнутое утверждение Джона Фордуна, что «люди низкого сорта и обычные люди» больше других становились жертвами чумы, предполагает, что к северу от реки Твид это различие проявлялось более отчетливо.

При общей более низкой смертности и относительно небольших потерях среди знати и высших слоев общества кажется не столь удивительным, что чума оставила на теле Шотландии такой легкий шрам. Она, похоже, не пошатнула баланса сил между Англией и Шотландией. Хотя в неспособности англичан завоевать долговременный успех, который казался возможным после разгрома шотландцев при Невилл-Кроссе и пленения короля Давида, можно отчасти обвинить нехватку живой силы, возникшую в результате эпидемии. Так или иначе, жажда шотландцев к грабежам и мести на время утихла, и понадобилось несколько лет, прежде чем они полностью восстановили свой энтузиазм в отношении вылазок через границу.

Несмотря на то что осенью 1349 года встречались случаи заболевания чумой к северу от границы, в целом шотландская зима, вероятно, остановила эпидемию. До определенной степени это можно объяснить нежеланием крыс в сильный холод менять место жительства, однако не похоже, чтобы зима сильно препятствовала распространению Черной смерти в других странах. Какой бы ни была причина, затишье оказалось недолгим. Весной 1350 года чума снова пришла в движение и быстро накрыла всю страну. К концу того года вся Британия была заражена, как и вся Европа, да и все северные страны примерно в то же время. На всем континенте, за исключением немногочисленных счастливых «карманов», трудно было найти деревню, не затронутую эпидемией, и едва ли нашелся бы человек, избежавший потерь среди друзей и родных. Весь континент погрузился в траур. Миллионы свежих могил стали зримым мемориалом, но эту цену платили не только мертвые. Выжить после Черной смерти не значило выжить без потерь. Безусловно, потрясение, которое она произвела в сознании людей, в определенном смысле было даже более значимым, чем страшный урожай тел, который она собрала среди них.

Глава 13

Чума в средневековой деревне

Голая статистика не в состоянии сформировать адекватную картину Черной смерти. То, что 48,6 % приходских священников какой-то епархии умерли с апреля по сентябрь 1349 года, это впечатляющее, но несколько бесцветное представление, которое само по себе не дает живого впечатления о страданиях людей. Смерть четверти, трети или даже половины населения поражает, но эти цифры не дают верного представления, что означала такая резкая депопуляция для тех, кто выжил. В каждой стране значительное большинство тех, кто выжил, и тех, кто умер, были деревенскими жителями, существование которых зависело от сельского хозяйства.

Академический историк, даже если он относится к ней без презрения, справедливо не доверяет реконструкции истории, проделанной с помощью воображения сочинителями исторических романов. Тем более необходимо в высшей степени обоснованной причины для внесения в книгу, подобной этой, любой детали, не имеющей соответствующего документального подтверждения. Но если нужно действительно понять влияние Черной смерти, необходимо изучить, как она вела себя в маленьком деревенском сообществе, и сделать попытку воссоздать атмосферу, которую создала и оставила после себя. Чтобы это стало возможным, недостаточно знать о какой-то одной деревне. Только сложив вместе отрывочные куски подтвержденного материала, можно выстроить внятную картину, которая будет по сути своей правдоподобной и обоснованной. Только проделав такую работу, можно надеяться облечь плотью сухой скелет статистики, предоставленной записями того периода.

Итак, пусть Блекуотер будет воображаемой деревней. Иными словами, ее нельзя найти ни на одной карте, и она не известна составителям «Книги Судного дня». Но по своей организации и составу она ни в коей мере не является плодом воображения, напротив, совершенно обычна, и все ее черты можно обнаружить в сотнях похожих деревень, разбросанных по просторам Англии. Возможно, она немного богаче и лучше управляется, чем большинство других, и по этой причине мы наделим ее более бедной соседкой Престон-Стаутни, которая определенно хуже, чем средняя деревня страны. Вместе эти две деревни представляют собой более-менее реальную картину сельского сообщества на территории Южной Англии примерно середины XIV века.

Блекуотер – деревня среднего размера, где проживает около 30 семей, и общая численность населения составляет около 150 человек. Четыре из этих семей принадлежат к числу свободных граждан, которые платят лорду (хозяину поместья) арендную плату, но не имеют по отношению к нему никаких феодальных обязанностей. Другие жители деревни все еще зависимы от своего лорда и должны выполнять определенные работы на его земле в обмен на свои коттеджи и земельные участки. Не похоже, чтобы это может быстро измениться, поскольку их лорд Вильям Эдендон, епископ Винчестерский, как и большинство его коллег, настроен в отношении своих арендаторов весьма консервативно. Он согласен, что замена трудовых повинностей деньгами уже прошла в Англии долгий путь и что – и это вызывает у него некоторое неудовольствие – она имеет место даже в его собственных владениях. Но он сожалеет об этом по причинам скорее социальным, чем экономическим, и прекрасно знает, что его вилланы сочли бы за необычайную привилегию, если бы им удалось изменить свой статус.

Деревня расположена примерно в восьми милях к юго-западу от королевской дороги между Лондоном и Винчестером, этой широкой реки грязи зимой и удушающей пыли летом. Движение по этой дороге такое же оживленное, как по любой другой дороге в Англии, то есть по ней передвигаются не только всадники и пешеходы, но и запряженные лошадьми повозки, некоторые из них, принадлежащие семьям крупных магнатов, просторные, причудливо украшенные кареты. Нет нужды говорить, что ни одна из таких карет, как и вообще какой-либо колесный экипаж, никогда не сворачивала на извилистую пешеходную тропу, ведущую от большой дороги в Блекуотер. Возможно, более странно, но очень мало кто из деревенских жителей осмеливался пройти какое-то расстояние в обратном направлении. Ни один обитатель Блекуотера не был в Лондоне, не говоря уже о других странах. Только полдюжины человек добирались до Винчестера: священник, управляющий, смотритель и пара самых отъявленных смельчаков из крестьян. Для остальных людей даже прогулка до шаткого деревянного моста, перекинутого через ручей Блекуотер примерно в миле от края деревни, представлялась настоящей экспедицией.

Они не чувствовали себя обделенными. Деревня была сплоченной, ориентированной внутрь себя и, по большому счету, довольной своей жизнью. Она, конечно, вела небольшую торговлю с внешним миром, поставляя на рынок немного пшеницы, скота и закупая ткани и кое-какие промышленные товары. Но этой торговлей занимались чужаки из Винчестера при посредничестве управляющего и смотрителя, поэтому, что касается других жителей деревни, она имела мало – или совсем никакого – отношения к их повседневной жизни. То, что происходило в соседней деревне, не говоря уже о соседнем графстве, их либо совсем не интересовало, либо представляло чисто академический интерес. Им было интересно послушать рассказы путешественников, примерно так же, как теперь люди слушают астронавтов. Но только романтики или самые бесстрашные действительно хотят полететь на Луну, и точно так же маловероятно, чтобы обитатели Блекуотера хотели бы поехать в Лондон или в Кале.

За Блекуотером дорога становилась еще хуже и, извиваясь вверх по холму, вела в деревню Престон-Стаутни, находящуюся на расстоянии четырех миль. Между двумя общинами неизбежно происходило какое-то общение. Молодые люди встречались в лесах, чтобы поиграть в игры или тайком поохотиться на оленя в господских угодьях. Иногда игры заходили немного дальше, и две-три семьи оказывались связанными узами брака. Но в целом обе деревни жили сами по себе. Между ними не было вражды, но люди из Блекуотера имели склонность считать себя значительно лучше соседей. И все потому, что Престон-Стаутни была маленькой и бедной. Ее земли были далеко не такими плодородными, но не одно это порождало контраст. Действительно, двадцать лет назад он был далеко не так заметен. Но хозяин этого поместья сэр Питер Стаутни отличался своеобразным расточительством. Вместо того чтобы сидеть дома и заниматься своими поместьями, он предпочитал проводить время, воюя на континенте. Нельзя сказать, чтобы его достижения в качестве воина снискали ему заметную славу или принесли какое-то удовлетворение его арендаторам. Однажды он попал в плен к французам, и управляющему поместьем пришлось продать пару деревень и выжать последний пенни из остальных, чтобы собрать необходимую сумму для выкупа. Разочарованный равнодушием своего лорда, бейлиф расслабился и, по мнению жителей, начал набивать себе карманы за счет сэра Питера. Жители деревни пользовались его бездействием, но вместе с тем сердились, считая несправедливыми его поборы.

Короче, Престон-Стаутни была несчастливой деревней. Количество живших там семей снизилось до 15, общая численность обитателей едва превышала 60 человек, и некоторые из оставшихся поговаривали попытать счастья где-нибудь еще. Конечно, такое бегство от своего хозяина противоречило закону о вилланах, но маловероятно, чтобы бейлиф стал предпринимать какие-то серьезные шаги для поимки беглеца, особенно если бы его заранее задобрили парой шиллингов. А к тому времени, когда сэр Питер мог узнать, что случилось, беглец был бы уже слишком далеко. Хотя нельзя сказать, чтобы ему потребовалось бежать особенно далеко, чтобы для сэра Питера считаться потерянным окончательно. Все знали, что один из трех свободных арендаторов Блекуотера – это беглый виллан с другой стороны холма. Он был честным человеком и хорошим работником, и управляющий не имел никакого желания возвращать его назад. Даже если бы сэр Питер обнаружил его и пожаловался епископу, то, скорее всего, не получил бы желаемого удовлетворения.

Потому что Вильям Эдендон, будучи одним из крупных магнатов королевства, не придавал особого значения жалобам сельских рыцарей. Кроме того, он был способным и добросовестным землевладельцем, всегда готовым вложить часть своих огромных богатств в улучшение своих владений. И хотя епископ решительно настаивал на получении причитающейся ему доли, он никогда не проявлял неоправданной суровости. Он знал, что сэр Питер плохой хозяин, и его интересовало только то, что когда-нибудь в будущем неразбериха в финансах соседа позволит дешево купить одно-другое из его поместий. Своего нынешнего управляющего епископ назначил года за три до этого и хорошо ему платил – 50 шиллингов в год плюс одежда, стойло в конюшне и ежедневная порция овса для его лошади и право пользоваться частью хозяйского дома – и в ответ ждал усердной службы. Управляющий отвечал за семь поместий, но Блекуотер был одним из самых больших и располагался в самом центре, поэтому именно его управляющий выбрал в качестве своего дома. Он приехал из мест, располагавшихся с другой стороны от Винчестера, потому что епископ считал, что управляющими нужно ставить чужаков, но был принят жителями деревни если не как свой, то по меньшей мере как наилучший вариант приезжего.

В целом люди из Блекуотера считали, что им повезло. Но, несмотря на то что они были более обеспеченными и защищенными, чем их соседи из Престон-Стаутни, они время от времени с завистью мечтали о большей свободе, которой, благодаря нестабильной ситуации в маленькой соседней деревне, пользовались ее обитатели. Потому что люди из Престон-Стаутни могли не только безнаказанно покидать свои дома, если им того хотелось. Бейлифу постоянно не хватало наличных денег, и очень просто было обменять небольшую сумму на освобождение людей почти от всех повинностей, которые они должны были исполнять во владениях своего лорда. На самом деле большинство бывших вилланов избавились от всех своих повинностей до конца жизни, а то немногое, что осталось, делали только за деньги. Но хотя их соседи могли похвастаться своей свободой, люди из Блекуотера большую часть времени чувствовали себя довольными, потому что полные желудки и добротные дома делали их гораздо счастливее. Только теперь, когда их управляющий стал казаться им более требовательным, чем обычно, они задумались, действительно ли бедность слишком высокая цена за свободу.

Но Блекуотеру повезло не только с управляющим. Викарий, хотя и не отличался деятельным характером, был человеком добрым, искренне любившим свое стадо и видевшим свой долг и удовольствие прилежно служить им. Возможно, именно о нем Чосер писал:

Священник ехал с нами приходской,

Он добр был, беден, изнурен нуждой…

…Он не держал прихода на оброке,

Не мог овец, коснеющих в пороке,

Попу-стяжателю на откуп сдать,

А самому в храм лондонский сбежать:

Там панихиды петь, служить молебны,

Приход добыть себе гильдейский, хлебный.

Он оставался с паствою своей.

Смотритель поместья тоже был справедлив и честен, занимался повседневным управлением деревней и заменял управляющего во время его частых отлучек. Он был одним из жителей деревни, братом кровельщика и являлся смотрителем уже более двадцати лет. К тому моменту, о котором идет речь, он состарился и говорил управляющему, что в конце года хочет отойти от дел. Теоретически его преемника должны были избирать все деревенские арендаторы в поместном суде, но на практике управляющий и викарий сделали так, что их кандидат стал бы единственным. Они уже решили, кто будет новым смотрителем, и об этом знала вся деревня. Им должен был стать Роджер Тейлор. Возможно, он происходил из семьи плиточников, но сам не занимался этим ремеслом. Вместо этого он считался лучшим скотником во всей округе, и его уважали, как разумного, волевого человека, чью власть охотно приняли бы все жители деревни.

Как полагалось одному из самых богатых вилланов, Роджер Тейлор жил в большом трехэтажном доме с половиками на одном из этажей и редкостной роскошью в виде пропитанных маслом полос льняной ткани на одном из четырех окон. С ним жил его старый немощный отец, жена, сестра и четверо детей: три сына, из которых старшему было четырнадцать, и девочка шести лет. Семья жила хорошо и ела мясо чаще других семей в деревне, за исключением семьи управляющего. По уровню жизни Роджер определенно опережал священника. Почти каждый день на стол подвались яйца, рыба, по меньшей мере раз в неделю, а огурцы, лук, горох и бобы в сезон всегда были на столе. На обед почти ежедневно ели овощную кашу, ржаной хлеб, мясо и кусок сыра, запивая это сидром или легким пивом без хмеля. У Роджера в саду росло несколько фруктовых деревьев: яблоня, груша и мушмула, кроме того, он имел свою долю грецких орехов и каштанов из господского сада. Зимой, конечно, было тяжелее, но и тогда в доме всегда имелся кусок соленого бекона. К сожалению, соль стоила так дорого, что даже Роджеру Тейлору приходилось экономить, и бекон частенько портился и задолго до прихода весны делался практически несъедобным.

Совсем иначе шли дела в соседнем доме, где жила одинокая вдовая тетка Роджера. Роджер пытался убедить ее переехать к нему, но она слишком высоко ценила свою независимость. О ней снова скажем словами Чосера:

В лачуге ветхой, вместе со скотиной

Жила вдова; ей было лет немало…

…Гуляли две свиньи у ней и хряк,

Две телки с матерью паслись на воле

И козочка, любимица всех, Молли.

Был продымлен, весь в саже, дом курной,

Но пуст очаг был, и ломоть сухой

Ей запивать водою приходилось —

Ведь разносолов в доме не водилось.

Стаканчика не выпила она

Ни белого, ни красного вина.

А стол вдовы был часто впору нищим,

Лишь черное да белое шло в пищу:

Все грубый хлеб да молоко, а сала

Иль хоть яиц не часто ей хватало.

Коровницей та женщина была…

Если семья Роджера спала на тюках с шерстью, то она обходилась несколькими пучками соломы, брошенными на грязный пол. Такой роскоши, как сидр и пиво, ее дом не ведал, и, в отличие от хорошо организованных хозяйственных построек Роджера и вместительного сарая, где он хранил корм для своей скотины, у нее был только полуразвалившийся хлев, где ее свиньям приходилось толкаться в поисках места, чтобы встать. Но вдова никогда не жаловалась на судьбу и успокаивала себя мыслями, как ей повезло по сравнению с теми несчастными из Престон-Стаутни, у которых зачастую не было ни одной свиньи или даже курицы. Кроме того, родство с Роджером обеспечивало ей место в деревенской элите – группе избранных семей, куда входили такие достойные люди, как клерк из поместья, мельник и смотритель.

Хотя сам Роджер придерживался мнения, что домашних животных нужно держать за пределами дома, это правило вовсе не являлось обязательным. В некоторых домах козы, овцы и даже коровы жили вперемешку с людьми, распространяя в грязной соломе своих блох и добавляя свои запахи к густой смеси, которую средневековый дом выделял и без их помощи. Мытье было роскошью и, вероятно, считалось ослабляющим организм, потому что мыться полагалось с осторожностью и очень редко. О купанье в ванне никто даже не слышал. При таких условиях нет нужды говорить, что почти каждый страдал каким-нибудь кожным заболеванием. Глазные инфекции тоже были обычным делом, а нехватка свежих овощей приводила к достаточно большому количеству случаев цинги. Но, несмотря на все риски, вызванные отсутствием гигиены, включая новорожденных и кормящих матерей, средний деревенский житель был достаточно здоровым, и его жалобы вызывали скорее раздражение, чем опасения. Пожилые обитатели деревни любили временами пересказывать истории, которые слышали от родителей, о страшных эпидемиях чумы, уносивших огромное количество деревенских, но молодежь откровенно скучала от этих утомительных «выдумок».

На первый взгляд может сложиться впечатление о Блекуотере как о маленькой деревушке где-нибудь на зеленых нагорьях Свазиленда или Зулуленда. Каменная церковь с круглой саксонской башней и норманнским нефом удивит своим неподходящим видом, но глинобитные и плетеные домики, крытые тростником или шкурами, и дым, струившийся из каждой щели, были очень похожи на те, которые можно встретить во многих слаборазвитых странах. Господская усадьба с большим деревянным холлом, где проходили судебные заседания, огороженная соломенно-земляной стеной с большой комнатой над воротами, предназначенной на случай приездов лорда или его представителя, однозначно являла собой самую заметную группу строений в деревне. Внутри ограды располагалась голубятня, большой пруд с рыбой и хороший фруктовый сад, прикрытые соломой стога сена, амбары, конюшни и курятники, то есть фактически все атрибуты хорошо налаженного фермерского хозяйства. За стеной же стояла водяная мельница, с добротно сколоченным деревянным каркасом, защищавшим мельничные жернова, привезенные из Северной Франции, – предмет особой гордости мельника. Вся земля вокруг была частью владений лорда.

В другой части поместья располагалась церковь со стоявшим рядом с ней домом священника. Затем шла группа домов, принадлежавших богатым жителям деревни. Среди них выделялся дом Роджера. За ним следовал другой ряд домов похожего размера, но с немного меньшими по размеру садами и хозяйственными постройками, где жили не такие важные люди, и, наконец, шли состоявшие из одной комнаты хижины бедняков. В этой же части деревни стояли дома свободных арендаторов. Вместо того чтобы делать для лорда работу, они платили ему арендную плату и чувствовали себя гораздо выше своих односельчан, которые по-прежнему обязаны были работать на землях лорда в среднем три раза в неделю. Но насколько Блекуотер был богаче, чем Престон-Стаутни, настолько вилланы из Блекуотера были богаче, чем свободные арендаторы, за исключением одного мельника, которому каким-то образом удавалось сочетать независимость с изобилием. Бедность являлась для свободных арендаторов постоянным источником огорчения, однако, поскольку епископ ясно дал понять, что, пока он остается их лордом, лучше не будет, они не особенно надеялись найти выход из этого положения.

Наконец, на самом краю деревни стояла ветхая лачуга, служившая приютом для бедной Безумной Мэг – уродливой с рождения женщины, которую избегали односельчане и которая теперь тронулась рассудком от беспросветного одиночества. Поговаривали, что она была ведьмой, и детям нравилось выкрикивать в ее адрес обидные слова, стоя за порогом ее хижины, но никто всерьез не верил, что она может сделать что-то по-настоящему плохое.

Несмотря на то что деревня располагалась в двух часах ходьбы от большой дороги, Блекуотер вовсе не был отрезан от внешнего мира. По небольшой тропе туда шли всевозможные коробейники и торговцы, свободные работники, подыскивавшие себе новое место жительства, шарлатаны-доктора, продавцы индульгенций и монахи, странствующие башмачники, случайные менестрели, моряки и путешественники, желавшие коротким путем добраться до или с побережья Гемпшира. Должно быть, именно один из них рассказал деревенским, что в континентальной Европе свирепствует страшный мор. Сам он не видел ничего такого и даже не встречал никого из тех, кто видел, но в Бордо, где он недавно побывал, весь порт гудел жуткими историями. На деревенских это не произвело большого впечатления. Так, значит, где он, этот мор? В Италии. И где эта Италия? О Риме они слышали, но моряк не знал, была эта чума в Риме или нет. «Вот бедолаги», – небрежно бросали они и уже в следующий момент забывали об этом.

Несколько недель спустя – должно быть, это было в марте или апреле 1348 года – они снова услышали ту же историю. На этот раз ее принес один серф из Престон-Стаутни, который сопровождал своего господина на войне и теперь возвращался домой. Он тоже сам ничего не видел, но утверждал, что говорил с францисканским монахом, побывавшим в Авиньоне через несколько недель после того, как туда пришла чума. Он рассказывал о семьях, целиком уничтоженных болезнью, о ямах, полных мертвыми телами, о черных клубах смертоносного дыма, уничтожавшего всех, кто вдыхал или даже видел его, о людях, которые только что стояли живые и здоровые, а уже в следующий момент умирали мучительной смертью. Деревенские снова печально кивали. Может, Англия и не рай земной, но, по крайней мере, она безопасней и лучше, чем те неизвестные заморские страны.

И только в начале сентября пришло сообщение, что чума перебралась через Канал и теперь появились жертвы и на английской земле. Как ни странно, эти известия по-прежнему не произвели на обитателей деревни большого впечатления. Казалось, чума в Дорсете имеет к ним почти такое же отношение, как чума во Франции или Италии. Урожай полностью созрел, и единственное, что действительно имело значение, – это побыстрее собрать хозяйское зерно, чтобы осталось время заняться своим, пока не пошли дожди. Все остальное подождет. Но даже когда весь урожай уже благополучно лежал в амбарах и появилось время сосредоточиться на этих новостях, жители Блекуотера по-прежнему не видели причин для беспокойства. По слухам, чума двигалась на запад. Смешно было бы думать, что епископ позволит ей приблизиться к его епархии.

А потом настало то октябрьское воскресенье, когда священник еще медленнее, чем обычно, поднялся на кафедру и голосом, с которым ему трудно было совладать, сообщил своей конгрегации, что получил письмо на латыни от епископа и теперь намерен прочитать перевод. «В Риме был услышан голос…» – начиналось послание, и дальше рассказывалось об ужасах, которые по всему миру навлекла на людей чума. Жители переминались с ноги на ногу и украдкой поглядывали друг на друга. Что они должны с этим делать? «Эта жестокая чума, – читал священник, – как мы слышали, уже начала захватывать различные побережья английского королевства. Нас охватывает величайший страх, как бы, не дай Бог, эта болезнь не захватила какую-нибудь часть нашего города или епархии…»

Роджер Тейлор затаил дыхание и бросил потрясенный, испуганный взгляд на жену и детей, стоявших рядом с ним. Неужели угроза реальна и эта ужасная напасть может случиться здесь, в Блекуотере? Священник продолжал жужжать что-то насчет псалмов и покаяния, но Роджер едва слышал его. Его сознание заполнило ощущение зарождающегося ужаса, страха перед чем-то неведомым и жутким, но вместе с тем странно и болезненно знакомым. Возможно, сам того не сознавая, он уже несколько месяцев готовился к тому, о чем только что услышал. Внезапно Роджеру стало холодно, и он машинально плотнее запахнул рубаху.

Должно быть, то, о чем говорил в церкви священник, было верно, поэтому никто не решился спорить или задавать вопросы, отчего все происходящее стало еще страшнее. Но когда после службы Роджер поговорил обо всем этом на церковном дворе с друзьями, ситуация перестала казаться такой ужасной. Епископ не сказал, что чума уже надвигается на них, а только что это возможно. Очевидно, он верил, что покаяние способно отвратить опасность. Хорошо, жители деревни могут произнести много покаянных слов. В конце концов, эпидемия – это то, что случается в больших городах, а не в мирных сельских деревушках. Кроме того, вероятно, люди говорят массу чепухи насчет ее свирепости. Всем известно, насколько преувеличенными могут быть подобные рассказы.

Так жители деревни успокаивали друг друга, и в целом им удалось справиться со страхом. В течение одной или двух недель вокруг церкви царило необычное оживление, но затем оно улеглось, и дела в основном пошли по-старому. Епископ прислал священнику еще одно письмо, но там не было ничего нового. Конечно, он хотел, чтобы все они молились. Что ж, на то и нужны епископы, и люди сделают, как он говорит, но они не станут паниковать из-за того, что на другом конце страны умирает много чужаков. Они жадно расспрашивали всех, кто приходил в деревню, но чума по-прежнему не доходила ни до одного из известных им мест.

Потом, за неделю до Рождества, в деревне появился разносчик с хмурым видом, который жаждет поделиться плохими новостями и намерен извлечь из этого максимум выгоды. По его словам, он направлялся в Винчестер и, когда дошел до места, где от большой дороги отходила тропа на Блекуотер, увидел группу мужчин и женщин, бешено мчавшихся верхом в противоположном направлении. Двое или трое из них были знатными особами, остальные – слугами. Один из слуг остановился неподалеку, чтобы поправить поклажу на лошади, и разносчик спросил, куда они так спешат. Они бегут от чумы – таков был ответ. В Винчестере каждый день умирают сотни людей, кладбища переполнены, на улицах драки. Он вскочил на лошадь и поскакал за своим хозяином, посоветовав разносчику позаботиться о себе.

Теперь успокоить жителей деревни было непросто. Если сегодня чума бушует в Винчестере, то завтра она может оказаться в Блекуотере. Священник велел всем жителям разуться и организовал процессию, которая с крестами и пением псалмов обошла деревню и завершилась на церковном кладбище. Но как доверительно признался Роджеру, он сделал это больше, чтобы занять людей, чем в надежде, что от этого будет польза. Если Господь решил, что его люди должны понести наказание, он не откажется от своей цели в последний час. «Если ей суждено прийти, она придет», – мрачно заключил он, глядя в сторону тропы, ведущей в Винчестер. Роджер тоже посмотрел туда, сам не зная, что ожидая увидеть: то ли больного человека, то ли призрак Смерти на черной лошади.

Всю неделю обитатели деревни пребывали в странном настроении. Это была какая-то непонятная веселость. Все много шутили и смеялись, избегая говорить о страхе, который всецело завладел их умами. Деревня всегда была дружелюбным местом, но теперь ее охватило необычайно сильное ощущение товарищества. Люди спонтанно помогали друг другу, и даже к Безумной Мэг относились с непривычным уважением. Двенадцать рождественских дней прошли, как всегда, весело. Даже веселее, чем обычно, поскольку все, кроме детей, вели себя так, словно исполняли роли и, как все актеры-любители, отчаянно переигрывали.

Некоторые полагали, что управляющий должен отменить традиционный ужин для арендаторов в рождественскую ночь. «Рождество мы празднуем вместе, и богатые, и бедные», как позднее написал Томас Туссер[113]. Но тут же поднялся крик, и ужин состоялся со всеми обычными непристойными шутками и избранием повелителя Беззакония.

Когда чума в конце концов добралась до Блекуотера, то пришла не из Винчестера, а через заднюю дверь – из Престон-Стаутни. Зима выдалась мягкая и сырая, и перепачканный грязью Бартоломью Томасин был почти неузнаваем, когда он, пошатываясь, брел по дороге, соединявшей две деревни. Юноша женился на девушке из Блекуотера, и потому его там хорошо знали, но, когда он, запинаясь, пробормотал свои известия, дружеские приветствия замерли на губах у крестьян. Он сказал, что его жена умерла, а вместе с ней и их маленькая дочка. Еще по крайней мере шестеро жителей Престон-Стаутни умерли или лежали при смерти. Поняв, что больше ничто не держит его дома, Бартоломью сбежал. И вскоре другие последуют его примеру. Деревня обречена, и все, кто там останется, умрут. Он уже три дня не спал и двадцать четыре часа не ел. Тесть увел Бартоломью, чтобы тот мог отдохнуть, и крестьяне, столпившиеся вокруг, разошлись, не сказав ни слова.

Тем вечером смотритель тихо обошел деревню и попросил самых старших и мудрых жителей собраться в холле хозяйского дома. Управляющий уехал по делам, но священник оставался на месте. Роджер, конечно, тоже был среди приглашенных. В указанное время все собрались, как полагается, но, когда они расселись за столом, никто, похоже, не знал, ни что говорить, ни что делать. Вести собрание полагалось священнику, но он выглядел больным и полусонным и ничего не смог добавить к обсуждению. Смотритель пробурчал заранее подготовленную преамбулу о необходимости срочно что-то предпринять, а затем беспомощно огляделся вокруг.

В конце концов заговорил Роджер. Он сказал, что все, кто что-то знает о чуме, согласны, что общение с жертвами смертельно опасно. Следовательно, деревня должна полностью отгородиться от внешнего мира. Путешественникам нужно запретить пользоваться проходящей через деревню тропой. Если они захотят обойти ее через поля – на здоровье. Но они не должны подходить к деревне. И, самое главное, деревня не должна иметь ничего общего с Престон-Стаутни. Если кто-нибудь из ее жителей попробует войти в Блекуотер, его нужно прогнать, если понадобится, даже силой. В этом не было жестокости, в конце концов, помочь им было невозможно. Теперь милосердие требовалось проявить дома. Прежде всего в отношении своих жен и детей.

Против плана Роджера никто не возражал, но один престарелый житель деревни, сидевший в конце стола, неловко заерзал. А что насчет Бартоломью Томасина, спросил он. Нужно ли позволить ему остаться? «Он должен уйти», – быстро бросил Роджер, прежде чем кто-то открыл рот. Произнося эти слова, он понимал, какими жестокими они должны казаться тестю Бартоломью, который тоже присутствовал на собрании. Но он думал о своей жене и детях и понимал, что прав. Смотритель поддержал бы Роджера, чтобы тот смог переубедить других жителей деревни, но его беспокоило, как бы священник не оказался против, возражая, что их христианский долг – помогать больным. Он бросил взгляд в конец стола, но священник сидел, опустив голову на руки, с таким видом, будто даже не слышал, о чем говорят. Тесть Бартоломью стал возражать, но без особой уверенности. Все понимали, что опасность слишком велика и не оставляет места сантиментам.

Внезапно священник вскочил. Крестьяне умолкли и в ожидании смотрели на него, но вместо того, чтобы заговорить, он повернулся и, шатаясь, пошел к двери. Неужели его так разозлил недостаток милосердия у паствы, нервно подумал Роджер. Они смотрели, как он ковыляет по дорожке в сторону ворот поместья, качаясь из стороны в сторону. Казалось, вот-вот упадет. «Священник слегка переборщил с выпивкой?» – спросил один из присутствовавших. Не успел он это сказать, как священник упал лицом вниз, потом попытался встать, но снова упал и замер. Роджер в секунду оказался рядом с ним. Священник дышал с тяжелым свистом, а его щеки так горели, что, коснувшись их, Роджер в страхе отдернул руку. Люди отнесли его домой и стянули одежду с его дрожащего в лихорадке тела. Под мышками с обеих сторон и в паху они увидели красные нарывы. Нарывы были еще небольшие, но не настолько маленькие, чтобы каждый, кто их видел, мог сомневаться, что это те самые страшные чумные бубоны, о которых они так много слышали.

Не глядя друг на друга, не говоря ни слова, люди выскочили из дома священника и разбежались по домам. Против такой огромной опасности, как чума, у них не было другого средства, кроме молитвы. И все же теперь болезнь священника, казалось, лишила их последней надежды. Если Господь первым делом поразил своего избранного слугу, то каким же должен быть его гнев в отношении остальных! На несколько часов все попрятались по домам, не рискуя даже выглядывать наружу. Чудилось, повсюду их поджидает ядовитое дыхание чумы. Было уже почти темно, когда Роджер взял себя в руки и вышел на безлюдную улицу. Он переходил от дома к дому и расспрашивал их обитателей. Других случаев чумы пока не обнаружилось. Священник у себя дома забылся беспокойным сном. Он ворочался с боку на бок, но лихорадка немного спала. Может, Блекуотер отделается легко? Может, Господь довольствуется этим ужасным предупреждением и смирит свой гнев? Казалось, впереди блеснул луч надежды.

Все это произошло в понедельник. Во вторник новых случаев не было, и жители деревни начали осторожно выскальзывать из своих домов и говорить друг с другом приглушенными голосами. В среду по-прежнему ни одного случая. Бубоны священника надулись и стали воспаленными и болезненными, но сам он пришел в сознание, и его болезнь не проявляла никаких признаков дальнейшего ухудшения. В противовес первоначальному отчаянию деревню охватила своеобразная эйфория. Неужели страшная опасность так быстро миновала? Большинство крестьян вернулись к работе на полях, и жизнь в целом начала возвращаться к норме. Заметив Бартоломью Томасина на пороге дома его тестя, Роджер вспомнил о своем намерении отгородить деревню от внешнего мира. Теперь, когда чума уже пробралась внутрь, в таких предосторожностях не было особого смысла.

Среда выдалась холодной, но ясной. Роджер поднялся в обычное время, с тревогой оглядел своих домашних и с облегчением увидел, что все хорошо. Еще одна ночь прошла спокойно. Он вышел в сад. В доме его тетушки стояла тишина, из трубы никакого дыма. Странно. Обычно она вставала раньше него. Охваченный внезапным предчувствием, Роджер побежал к двери. Приближаясь, он услышал, что изнутри доносится слабый стон. Старушка распростерлась на полу на куче соломы. Очевидно, силы оставили ее, когда она попыталась позвать на помощь. Ее лицо выглядело изможденным, налитые кровью глаза ввалились. Между сухих потрескавшихся губ выглядывал распухший язык. Она была почти без сознания, но, когда Роджер опустился рядом с ней, заметила его. «Воды! – прохрипела она таким тихим шепотом, что племянник едва расслышал ее. – Воды!» Когда он принес кувшин, она с жадностью принялась пить. Старушка не могла контролировать движения своего языка, и, несмотря на старания Роджера, много воды пролилось на пол. Когда кувшин опустел, она в изнеможении откинулась назад. Ее дыхание осталось хриплым, но после питья ей, видимо, стало немного легче.

Роджер направился к двери, намереваясь рассказать новости жене. Когда он вышел из хижины, откуда-то сзади раздался резкий крик. Из дома на улицу выскочила жена одного из жителей деревни. На руках женщина несла своего маленького ребенка, еще вчера здорового, улыбчивого четырехмесячного мальчугана, который теперь за несколько часов превратился в искаженное, корчившееся от боли создание. «Мой ребенок! Мой ребенок! – выкрикнула она. Потом снова: – Мой ребенок! Мой ребенок!» Вслед за ней из дома выбежал муж. С помощью Роджера он с трудом затолкал мать с малышом обратно в хижину. Но когда они вошли, ребенок вытянулся в последнем мучительном спазме и умер.

Скованный ужасом, Роджер вышел на улицу. Может, священнику стало лучше, и он сможет утешить по-прежнему бившуюся в истерике мать? Роджер быстро пошел к его дому, но, войдя внутрь, отшатнулся от жуткой вони. Бубоны у священника лопнули. Его глаза были открыты, руки сжаты в кулаки. Глядя вверх невидящим взглядом, он лежал мертвый в луже черной гнойной жижи, сочившейся из открытых ран. Роджер повернулся и выскочил наружу. Он вбежал в свой сад и рухнул на колени в сильнейшем приступе дурноты.

После смерти священника и в отсутствие управляющего единственным человеком в деревне, умевшим читать и писать, оставался его секретарь. Обычно он сопровождал управляющего в поездках, но на этот раз, к счастью, остался дома. Теперь он от имени судьи написал епископу, рассказывая о страшных событиях, произошедших в деревне, и умоляя как можно скорее прислать им нового священника. Один из вилланов отнес письмо к большой дороге и вверил его первому же проезжему респектабельного вида. Теперь деревне оставалось только ждать и надеяться.

Следующие два месяца стали почти беспрерывным кошмаром. Иногда пара-тройка дней проходила без новых жертв, и у жителей начинала зарождаться надежда, но потом болезнь непременно наносила новый удар. Один за другим люди заболевали и умирали. Живые подсчитывали потери и тайком гадали, кто будет следующим. Казалось, прожорливая чума насытится, только когда последний обитатель деревни проследует в могилу. Одним из первых умер старый смотритель, оставивший деревню без руководства. Все мужчины, которым хватило мужества и силы, собрались в холле поместья и выбрали своим новым смотрителем Роджера. В отсутствие управляющего поместный суд не мог считаться сформированным должным образом, но в данных обстоятельствах формальности никого не волновали. Если не считать этого единственного всплеска коллективных действий, деревня пребывала в полной апатии. Никто не обрабатывал поля, потому что знал, что все равно некому будет собирать урожай. Никто не ухаживал за скотиной. Хлипкие дома понемногу начинали разваливаться, мужчины и женщины потеряли интерес к тому, как они выглядят, и со страхом покидали свои жилища, словно боялись подставить лицо свежему воздуху.

Единственным занятием, вызывавшим хоть какой-то интерес, были похороны умерших. В отсутствие священника службу обычно вел секретарь управляющего. Однако через десять дней к ним завернул странствующий монах, направлявшийся в свой монастырь в Ромси. Он пообещал деревенским, что останется в Блекуотере до приезда нового священника или пока не кончится эпидемия, и сдержал слово. Монах навещал больных и отправлял в последний путь мертвых с бесстрашием, которое быстро снискало ему уважение и любовь жителей. Но потом возникла проблема. За первые три недели умерло больше двадцати человек, и на старом церковном кладбище, заполненном еще до эпидемии, вскоре не осталось места для новых могил. Но даже если бы оно было, у Роджера сложилось убеждение, что опасно хоронить жертв чумы так близко к центру деревни. Он попросил монаха освятить новый участок земли, располагавшийся в нескольких сотнях ярдов на границе земель лорда. Сначала монах отказался. Он не боялся чумы, но совсем другое дело – гнев епископа, если новое кладбище будет открыто без его позволения и соответствующая плата за участок не будет внесена. Однако Роджер пообещал, что все вопросы будут урегулированы должным образом, и в конце концов монах согласился.

Уже на следующий день в деревню прискакал капеллан от епископа. Он сказал Роджеру, что епископ получил письмо и дал ему ход, но не стоило надеяться, что новый священник прибудет в Блекуотер раньше чем через три недели. На данный момент в епархии имелось 80 вакантных мест приходских священников, и, хотя епископ делал все, что мог, чтобы заполнить их, задержка была неизбежна. Капеллан холодно посмотрел на монаха и еще холоднее на новое кладбище, но, поскольку он ничего не мог сделать, чтобы решить вопрос иначе, предпочел промолчать. Вероятно, угрюмая мрачность деревенских жителей подсказала ему, что давить было бы неразумно.

Когда капеллан поехал в Престон-Стаутни, Роджер отправился с ним, чтобы посмотреть, что происходит у соседей.

Только тогда он осознал, что, как бы ни страдали жители Блекуотера, другим приходилось еще хуже. Община перестала существовать. Из 16 или 17 домов жизнь, похоже, теплилась только в четырех. Дверь в церковь была распахнута, лавки порублены – должно быть, на дрова. Никаких следов священника не обнаружилось, если не считать большого холма свежей земли в углу церковного кладбища, под которым упокоились и священник, и его паства. Единственными живыми людьми, которых им удалось обнаружить, были две старухи, сиротливо сидевшие возле своих домов. Они сказали, что все остальные умерли или сбежали. Капеллан попытался расспросить их, чтобы получить более точную информацию, и в конце концов установил, что по меньшей мере дюжина жителей деревни ушли в леса в надежде спастись там от чумы. Но были ли они еще живы, или Черная смерть настигла их, эти старые карги не знали и знать не хотели.

Роджер вернулся домой. За последние недели он видел так много страданий, пережил так много страха и испытал столько жалости, что, казалось, у него не осталось эмоций для новых жертв. Действительно, когда он спускался по холму в Блекуотер, то поймал себя на том, что внутренне поздравляет себя, что легко отделался. Перекрестившись, Роджер отогнал опасные мысли. Потом заставил себя вспомнить свой жест и вызвавшую его минутную тревогу. Придя домой, он обнаружил, что его старший сын стонет от боли. Он весь горел, его почти непрерывно рвало. Через четыре дня невыносимых страданий мальчик умер.

Роджер еще не успел опустить сына в могилу, как слегли его дочь и жена. Последняя оказалась одной из очень немногих, кто заразился чумой, но еще жил. И хотя несколько дней ее жизнь висела на волоске, ее бубоны оказались не такими злокачественными, как у других, и спали сами собой. Жена Роджера боролась за жизнь больше недели, отчаянно цепляясь за нее, даже когда ее тело превратилось в трясущийся, дурно пахнущий остов. Но в конце концов и она сдалась, и Роджер проклял Бога, который мог обречь на такие муки своих беззащитных слуг.

Беспомощные, обиженные, охваченные паникой жители деревни готовы были направить свою месть на любую цель, до которой могли дотянуться. Бедная Безумная Мэг оказалась легкой добычей. Кто-то видел, как ночью она о чем-то подозрительном шепталась со своим котом – очевидным порождением дьявола. Кто-то другой видел ее крадущейся возле колодца – наверняка с ядом в руках. Толпа людей, доведя себя до неистовства при помощи пива, похищенного из дома пивовара, двинулась к ее лачуге. Заслышав их шаги, Безумная Мэг выскользнула из дома и скрылась в лесу. Вероятно, ей удалось бы уйти от своих преследователей, если бы один из них не поймал ее кота и, схватив его за хвост, не ударил головой о камень. В неистовом порыве защитить единственное живое существо, проявлявшее к ней признаки любви, Мэг выбежала из своего лесного укрытия. Люди набросились на нее с камнями и палками и забили до смерти прямо на поляне возле ее жалкой хижины.

Но даже самый долгий кошмар должен иметь конец. К тому времени, когда в начале марта в деревню приехал новый священник, худшее осталось позади. Эпидемия продлилась еще два месяца, но ее буйство немного утихло. Перерыв между очередными случаями заболевания увеличился до четырех дней, потом до пяти, потом до недели. К началу августа новой вспышки не было уже почти два месяца, и деревенские почувствовали себя в безопасности. Тридцать восемь человек из них умерли, еще трое заразились, но выздоровели, бедную Безумную Мэг тоже стали считать жертвой чумы. Мало-помалу выжившие начали приходить в себя. Сознавая, что они живы и, скорее всего, будут жить, люди начали по крупицам заново возрождать свою жизнь.

У них не было недостатка, чем себя занять. Все полевые работы не проводились уже больше шести месяцев, и теперь жители должны были наверстать упущенное значительно меньшими силами. Но были и приобретения. Теперь то же самое количество земли и скота делилось на меньшее количество людей, и это означало, что хотя работа стала тяжелей, но и вознаграждение увеличилось. Роджер считал себя одним из самых перегруженных вилланов в поместье, но управляющий попросил его взять еще половину земли своего соседа за номинальную арендную плату. «Заплатишь хоть что-то, – умолял управляющий, – все лучше, чем ничего». Роджер нехотя согласился и, к своему удивлению, обнаружил, что с помощью нескольких свободных арендаторов Блекуотера может легко справиться с излишками земли. Двое или трое других вилланов тоже взяли дополнительные наделы и увидели, как растет их достаток.

Однако, сколько бы земли ни брали наиболее энергичные вилланы, этого было недостаточно, чтобы заполнить все бреши, оставленные чумой. Правда, потери Престон-Стаутни для Блекуотера обернулись приобретениями. Арендаторы сэра Питера, которым удалось избежать смерти, найдя убежище в лесах, теперь не видели особого смысла возвращаться в свою заброшенную деревню с ее бесплодной землей и бесхозяйственным лендлордом. Некоторые из них бежали, чтобы начать новую жизнь в более отдаленных частях страны. Но четверо мужчин с тем, что осталось от их семей, в один прекрасный день явились в Блекуотер и обратились к управляющему и смотрителю с просьбой разрешить им поселиться там. Они сказали, что готовы даже отказаться от своего статуса свободных людей и оказывать определенные услуги лорду епископу в обмен на дом и участок земли.

Роджеру хотелось принять их, но управляющий был не уверен. Король еще не издал новые законы, запрещавшие перемещение свободных рабочих рук, но было бы по меньшей мере не по-соседски переманивать крестьян из ближайшей деревни. Кроме того, хотя четверо мужчин называли себя свободными, управляющий сомневался, что они смогли бы подтвердить свой статус в суде. С другой стороны, рабочих рук не хватало, и стоили они дорого, а урожай нужно было убирать. В конце концов управляющий согласился, что они могут остаться до следующего приезда представителя епископа, чтобы обратиться с этим вопросом к нему. К тому времени, когда он приехал, эти люди уже так прочно обосновались в общине, что жаль было бы разрушать это хорошо работавшее сообщество. Решили, что они могут остаться, по крайней мере, если сэр Питер не станет сильно возражать. Но поскольку никто не собирался сообщать сэру Питеру, где следует искать его беглых арендаторов, возражения так и не поступили.

Подобными способами управляющий успешно обеспечил приток дешевой рабочей силы, и финансовые потери епископа Винчестерского оказались минимальны. В год, предшествовавший эпидемии, епископ получил от поместья Блекуотер доход около 70 фунтов: 20 фунтов составила прибыль от сельскохозяйственной деятельности и 50 фунтов – арендная плата, штрафы и другие побочные доходы. В год эпидемии цифры сильно поменялись. Прибыль от сельскохозяйственного использования земли практически исчезла, а арендная плата резко упала, во-первых, потому, что арендаторы были слишком бедны, чтобы заплатить, или их и вовсе не осталось в живых. Но это с избытком компенсировали доходы от штрафов, выплаченных за умерших, или от собственности, перешедшей лорду в случаях, когда не нашлось наследников. Епископ закончил год, получив от своего поместья прибыль даже несколько большую, чем в прошлом году. Однако этот экономический всплеск оказался иллюзорным. За следующие двенадцать месяцев более высокие цены на рабочую силу и неопределенность на рынках продолжили снижать доходность владений епископа. Доходы от арендной платы выросли, но далеко не до того уровня, который был до эпидемии. Например, водяная мельница, обычно один из самых прибыльных объектов в списке управляющего, стояла пустой до середины 1350 года. Прибыль от штрафов, выплаченных наследниками за участки умерших, невозможно было повторить на следующий год. Епископ по-прежнему не понес убытков, но только пока. Должно было пройти еще три года, прежде чем доходы от поместья вернулись к прежнему уровню.

Самые суровые возражения против присутствия бывших арендаторов Престон-Стаутни высказал новый священник. Для него все, что хоть немного отличалось от того, как было раньше, вызывало сомнения, если не осуждение, а перемещение рабочей силы, очевидно, противоречило всем установленным принципам правильного управления. Но Роджера, который теперь официально стал смотрителем, возражения священника волновали мало. Что он сделал для деревни, когда все было совсем плохо? Если жители деревни и были кому-то обязаны, так это странствующему монаху, который скромно исчез, когда в деревню приехал новый священник из Винчестера. Деревенские с угрюмым видом выслушали осуждающую речь вновь прибывшего в отношении самодеятельности монаха. В конце концов, какое им дело до церкви, которая так откровенно не справилась с пастырской задачей по защите своего стада. Они, конечно, не потеряли веру в Бога, но их энтузиазм по отношению к его служителям на земле заметно поубавился. Когда одна из тех банд грабителей, которые, казалось, наводнили всю страну в годы, последовавшие за эпидемией, ворвалась в церковь и украла серебряный крест, все были сильно возмущены. Но когда те же или другие бандиты украли у священника свинью, деревенские от души посмеялись и пожелали им удачи.

К концу 1350 года человеку, случайно зашедшему в Блекуотер, вероятно, показалось бы, что все снова идет нормально. Конечно, он заметил бы новые лица, необычно большое количество вдов и вдовцов, пустые места в церкви. Частью повседневной рутины стали короткие печальные походы на новое кладбище за деревней. Но пустым оставался только один дом, не считая, конечно, лачуги Безумной Мэг, которая почти исчезла под ударами дождя, ветра и озорных детей. Поля выглядели почти так же, как прежде, колесо водяной мельницы весело вертелось. Голубятню в поместье восстановили, пруд снова наполнили рыбой. Но стоило чуть задержаться, и быстро становилось понятно, что деревня похожа на человека, которому недавно отрезали гангренозную руку. Чисто физически рана более-менее зажила, но несколько месяцев не могли изгладить шок и ощущение утраты. Отсутствующая рука еще то и дело болела, и жертву охватывал страх, что гангрена вернется и все страдания начнутся снова.

Однажды, когда урожай уже был собран, Роджер поднялся по холму в Престон-Стаутни. Там, где проходила главная улица, росла густая трава, стена вокруг хозяйского дома рухнула, мельница стояла заброшенной. Продолжив свой путь вдоль домов, Роджер увидел, что в нескольких из них еще живут. Уголок на краю поля по-прежнему обрабатывали, а на церковном кладбище виднелись следы жалких попыток очистить его от самых злостных сорняков и колючек. В то же время у большинства домов провалились крыши, а стены накренились под разными углами. Он подошел к церкви. Дверь была сорвана, на крыше резвились птицы, резкий запах говорил, что под обломками кафедры поселилась лиса. Среди могил рылась и хрюкала свинья. Роджер с отвращением выгнал ее вон, потом повернулся и, не оглядываясь, пошел из деревни.

Он не был счастливым человеком. Он потерял двоих детей и любимую жену. Он видел ужасы, которые не оставят его до конца жизни. Но у него оставалось еще трое детей, и значит, он был счастливее многих. Тяжелая работа и знание, что он играет важную роль в общине, помогли ему пережить последние месяцы. По крайней мере, Блекуотер была живой деревней. Престон-Стаутни – деревней умирающей, если не уже мертвой. Роджер смотрел на жизнь с грустью, страхом, но вместе с тем с благодарностью. Кошмар закончился. Боль осталась, но в конце концов то, что он жив, стоило многого.

Глава 14

Количество жертв

В Блекуотере умерли 38 человек из 150, то есть почти четверть населения. В Престон-Стаутни дела, должно быть, обстояли еще хуже: жертвами чумы пала почти половина жителей деревни. Какая из двух деревень была ближе к среднему по стране? И можно ли вообще установить какую-то среднюю величину по стране? Был ли процент умерших жителей в Англии выше, чем, например, во Франции или Италии? И насколько длинным оказался бы реальный список потерь? Сколько англичан умерло? Миллион? Два миллиона? Три?

Ни на один из этих вопросов невозможно дать точный ответ, но теперь, когда наш географический тур по Европе завершен, допустимо как минимум рискнуть выдвинуть кое-какие догадки. Наибольшее количество материала, на основании которого реально делать оценки, безусловно, можно найти в Англии, но даже здесь эта основа будет шаткой, а выводы рискованными. Можно получить широкий диапазон разнообразных заключений, используя различную, но достаточно правомерную аргументацию, и будет чрезвычайно трудно установить, какое из них наилучшее.

Первая и, вероятно, самая запутанная проблема – это определение общей численности населения в середине XIV века. Основная трудность заключается в том, что между годом выхода «Книги судного дня» и возвращением в 1377 году подушного налога не делалось никаких попыток провести что-то похожее на всеобщую перепись населения. Но даже эти попытки не охватывали ни всех графств Англии, ни всех категорий населения. Тем не менее можно рискнуть и сравнительно уверенно предположить, что население Англии в 1086 году составляло около 1 250 000 человек, а к 1377 году выросло примерно до 2 500 000. Если допустимо предполагать, что между этими датами имел место устойчивый рост населения, то, конечно, было бы просто рассчитать приблизительную численность населения на любую заданную дату. Но дело обстоит далеко не так. Напротив, сейчас можно с достаточной степенью уверенности сказать, что к 1300 году население достигло максимума, а затем, в первой половине XIV века, его рост остановился или даже пошел на убыль.

Что именно стало причиной экономического спада между 1300 и 1348 годами, насколько тесно он был связан с уменьшением численности населения и вообще, так ли это, является предметом многочисленных споров. Доктор Титов[114] приводит цитаты из бухгалтерских записей Винчестера, чтобы показать, что поворотным моментом стал большой голод 1315–1317 годов. Несмотря на то что в некоторых областях рецессия, по-видимому, началась на десять лет раньше, в целом это утверждение представляется правдоподобным. Голод сам по себе унес множество жизней, но в более изобильные годы XIII века эти потери были бы быстро восполнены. В XIV веке этого не произошло. Профессор Постан показал, что, хотя заработная плата постепенно росла и налогообложение не снижалось, наблюдалось падение объемов сельскохозяйственного продукта и его экспорта. Это можно объяснить уменьшением числа работников при той же общей сумме оплаты. Есть свидетельства аналогичного эффекта в снижении различий в оплате квалифицированного и неквалифицированного труда, а также ухода крестьян с ранее культивируемых земель.

Таким образом, к 1348 году численность населения определенно несколько выросла, но была, вероятно, меньше, чем в 1310 году. Однако это не говорит, каким оно было. Сибом стал первым историком, попытавшимся решить эту задачу. Он рассматривал 1348 год как пик, приписывая быстрый рост населения в предшествующем столетии в значительной степени иммиграции рыбаков и производителей шерстяных тканей, и пришел к заключению, что непосредственно перед эпидемией Черной смерти численность населения составляла около 5 000 000 человек. На это Торолд Роджерс возразил, что Англия не смогла бы прокормить население в 5 000 000 человек. Он проанализировал фермерские записи 8000 управляющих и по количеству произведенного продукта сделал вывод, что население Англии и Уэльса, вместе взятое, должно было находиться в пределах 2 000 000—2 500 000. После некоторых размышлений Сибом ответил, что сомневается в цифрах Роджерса, относящихся к производству зерна. На этом спор прервался. В течение 75 лет оценки численности населения колебались в этих пределах, обычно склоняясь в большую сторону.

В 1948 году профессор Рассел впервые применил для решения этой задачи очень сложные статистические вычисления. Его выкладки показали, что в 1348 году население Англии было на 40 % больше, чем во время сбора подушного налога, и численно составляло около 3 700 000 человек. Его графики и таблицы впечатляют, но под завесой таинственных статистических манипуляций справедливость его заключений базируется в значительной степени на вполне понятном – что отрадно – предположении, что средневековое домохозяйство в среднем составляло всего 3,5 члена, а не 5, как предполагалось ранее. Эта цифра заметно влияла на соотношение количества держателей земли, чья смерть заносилась в регистры, и всех остальных, смерть которых обычно никак в них не отражалась. Если это соотношение увеличить хотя бы на полчеловека на домохозяйство, общая численность населения увеличится до четырех с лишним миллионов. Таким образом, точное значение этого соотношения имеет фундаментальное обоснование любых расчетов.

Профессор Рассел оправдывал свое весьма серьезное расхождение с общепринятой теорией свидетельствами, взятыми из запросов на огораживание, списков подушного налога и других источников. Нельзя сказать, чтобы это не встречало возражений. Самым простым контраргументом было то, что домохозяйство у Рассела ограничивалось лишь ядром, состоявшим из родителей и детей. Однако существуют достаточно весомые причины включать туда и других членов семей, таких как старик-отец, неженатые братья и сестры, слуги, а иногда даже субарендаторы. Домохозяйство Роджера Тейлора включало 7 человек помимо самого арендатора, что, безусловно, много, но ни в коем случае не невероятно. Утверждается, что расчеты профессора Рассела были основаны на очень ограниченном числе случаев, а его свидетельства относятся в основном к периоду, последовавшему за эпидемией чумы. Если индекс 3,5 применить к цифрам, установленным для 1311 года, то, как указал доктор Титов, это означает «постулировать существование общества, где лица мужского пола старше 12 лет составляют 59 % от общей численности населения». Безусловно, между разными периодами имели место существенные расхождения, но доктор Краузе, который с заведомым отторжением проанализировал расчеты профессора Рассела, не мог согласиться, что в XIV веке этот индекс колебался сильнее, чем от 4,3 в период низкой рождаемости до 5,2 в период высокой.

Столкнувшись с подобного рода статистическим жонглированием, профан склонен ощутить недоумение и беспомощность, часто ведущую к слепому принятию самой последней из предлагаемых теорий. Ему хорошо бы вспомнить краткое и мудрое выражение профессора Элтона: «Тех, кто решил обратить свою веру на „изощренные“ математические методы и применение „общих законов“ к чрезвычайно скудным и крайне неопределенным деталям, которые часто могут предоставить исторические свидетельства, чтобы ответить на такие интересные и важные вопросы, нужно либо пожалеть, поскольку они тонут в зыбучих песках, считая, что стоят на твердой земле, либо дать им отпор, поскольку своими ошибками они замутняют картину».

Профессор Рассел далек от того, чтобы принять эти замечания в отношении своей теории. Но он слишком серьезный ученый, чтобы категорически настаивать на своей абсолютной правоте. Вопрос остается открытым. Насколько можно говорить о достижении какого-либо консенсуса, он, вероятно, состоял бы в том, что общая численность населения могла находиться где-то в пределах, нижней границей которой будет 3 700 000 Рассела, а верхней – 4 600 000 или около того. Цифра 4 200 000 не является более обоснованной, чем любая другая, но она определенно не менее правдоподобна и вполне подходит, чтобы стать точкой отсчета, с которой можно работать.

Сколько человек умерло из этих 4 200 000? «Выжил только один из каждых десяти», – говорит один хронист; «Умерло две трети», – говорит другой; «Четыре пятых», – утверждает третий. Немногочисленные оценки опускаются до половины или даже ниже. Такие зловещие предположения, безусловно, не представляют большого интереса для статистика. Было установлено достаточное количество случаев, когда оценки хроник никак не могли развеять веру, что человек, находившийся на месте, знал лучше всех. Однако прийти к более разумной цифре непросто.

Один из наиболее предпочтительных способов – это строить расчеты на основании церковных записей о количестве умерших приходских священников и, установив процентное соотношение умерших к их общему количеству, затем применить его к остальному населению. На основании применения именно этой техники кардинал Гаске заявлял, что за два года, начиная с июля 1348-го, умерло 50 % населения. Несовершенство этого метода уже обсуждалось выше. Сам кардинал Гаске сильно запутался из-за его изъянов, и даже после более продвинутых работ профессора Гамильтона Томпсона и доктора Ланна оставались некоторые зоны неопределенности.

Тем не менее подобного рода исследования дают интересные и весьма значимые результаты. Томпсон и Ланн определили уровень смертности приходских священников в десяти английских епархиях. Эти цифры на удивление хорошо согласуются между собой и варьируются от чуть менее 39 % в Йорке и 39,6 % в Личфилде до 47,6 % в Бате и Уэльсе, 48,5 % в Эли и 48,8 % в Эксетере, Винчестере и Норвиче. Взяв это за основу, разумно предположить, что всего за время эпидемии чумы умерло около 45 % приходских священников. Аналогичная статистика, базирующаяся на данных из 12 крупнейших монастырей, демонстрирует удивительно близкую цифру среди монахов, равную 44 % умерших.

Но хотя эти цифры, несомненно, связаны с вопросом об общих потерях, вызванных Черной смертью, труднее определить, как именно их следует использовать. С той же определенностью, как в случае всей статистики, относящейся к Средним векам, можно сказать, что в Англии смертность среди населения в целом была ниже 45 %. Применяя то же соотношение между количеством умерших священников и количеством умерших мирян, которое использовалось выше, можно, с одной стороны, сделать вывод, что общая смертность не могла быть ниже 34 % или, иными словами, чтобы избежать ложного впечатления точности – не ниже трети.

Профессор Рассел, который обнаружил, что цифра смертности среди приходских священников плохо согласуется с его собственной очень низкой оценкой смертности среди населения в целом, попытался преодолеть эту трудность не за счет того – как можно было ожидать, – что предположить существование более существенного разрыва между этими двумя категориями, а за счет предположения, что более ранние цифры некорректны. «С некоторыми колебаниями» он пришел к выводу, что профессор Гамильтон Томпсон, будучи «ответственным ученым, который так хорошо знает церковную практику», тем не менее допустил определенные, довольно элементарные промахи. Но поскольку эти промахи, как он подозревал, были именно такими, которые профессор Гамильтон Томпсон не замечал, чтобы опровергнуть более ранние расчеты кардинала Гаске, поскольку Ланн впоследствии подтвердил выводы Гамильтона Томпсона, и поскольку ни Рассел, ни кто-либо еще не представил работы, дающей существенно иные результаты, было бы преждевременно отвергать плоды их исследований. Разумно, что если, кроме церковных регистров, не существует других свидетельств, то можно считать общий уровень смертности среди населения Англии равным по меньшей мере одной трети.

Но другое свидетельство существует, и профессор Рассел добросовестно его приводит. Есть, например, возможность получить ответ при помощи цифр оплаты по обязательствам круговой поруки. Ценность таких расчетов ограничена, поскольку они базируются на скудной статистической базе 84 случаев в Эссексе, но стоит заметить, они дают общую смертность 43 %. Судебные протоколы тоже предоставляют некоторые данные, хотя главный урок, который из них можно извлечь, – это большой разброс между разными территориями. В поместьях Фарнхем потери с 29 сентября 1348 года по сентябрь 1350-го, по-видимому, превышали 28 %, но не доходили до 38 % в зависимости от принятого соотношения между числом арендаторов и числом иждивенцев. Изучение поместья Куксхэм в Оксфордшире указывает на то, что количество умерших составляло свыше двух третей. Аналогичные цифры для трех поместий, принадлежавших аббатству Кроуленд, дают соотношение 56 %. С другой стороны, в своем анализе, основанном на ежегодных казначейских отчетах из Винчестера об 11 разбросанных на большой территории поместьях, принадлежавших епископу Винчестерскому, доктор Леветт – хотя она не рискует давать точной цифры – не смогла найти свидетельств того, что смертность была настолько высокой, чтобы нарушить функционирование поместий, а для случая одного очень большого поместья цифра в одну треть выглядит слишком пессимистичной. «Общее впечатление, полученное при попытке произвести какие-то подобные расчеты, – сухо заключает она, – заключается в том, что они совершенно бесполезны».

В конце концов, существуют данные, полученные из посмертных инквизиций, которым профессор Рассел придает особую значимость. Основываясь примерно на 500 таких инквизициях, он предполагает, что за время эпидемии чумы умерло около 27,3 % населения. Эту цифру следует уменьшить до 23,6 %, если допустить более высокую смертность среди пожилых людей. Соглашаясь с ограниченностью такого подхода, он приходит к выводу, что «он тем не менее дает наиболее обоснованное из всех доступных свидетельств последствий эпидемии чумы». 23,6 % – это гораздо ниже всех показателей, которые можно получить при помощи любых других методов расчета, упомянутых выше. Таким образом, можно ожидать, что это будет самой низкой границей возможного уровня смертности. Но в своем финальном заключении профессор Рассел выдвигает еще меньшую цифру – 20 %. «Уменьшение… потерь до 20 %, – поясняет он, – проистекает из более точного подсчета умерших от чумы, который принимает во внимание специфическую возрастную смертность… вычитая естественную смертность за три года…» Поскольку цифра 23,6 % получена из так высоко ценимых Расселом посмертных инквизиций, она требует учета возрастной смертности, и потому с уменьшением процента общей смертности трудно не согласиться.

Из всего этого с очевидностью следует, что делать какие-либо заключения весьма рискованно. Можно говорить разве что об информированной догадке. Так, можно спокойно предполагать, что цифра 45 %, соответствующая смертности среди служителей церкви, будет верхней границей любого возможного диапазона. Следуя Расселу, представляется невероятным, чтобы эта цифра была меньше 23 %, являющих скорректированным итогом, полученным на основании посмертных инквизиций. Средняя точка между этими двумя полюсами соответствует предположению о смерти трети населения. Эта цифра достаточно хорошо согласуется с данными церковных регистров. Она заметно ниже, чем полученная из платежей по обязательствам круговой поруки или чем для большинства поместий, где оказалась доступна точная статистика, но последняя не корректировалась с учетом естественной смертности. В любом случае вполне разумно ожидать, что особенно плохие новости записывались с большим энтузиазмом, чем скучные данные о более удачливых поместьях.

Таким образом, в качестве грубого приближения утверждение, что Черная смерть унесла треть населения, не приведет к большим заблуждениям. Эта цифра с легкостью могла быть и 40 %, и 30 %, предположительно могла быть и 45 % или 23 %. Но это определенно крайние значения. Следовательно, общее число умерших от чумы в Англии составляло примерно 1 400 000 человек. Никакую другую цифру от 1 000 000 до 1 800 000 нельзя исключать, но чем ближе реальная цифра к средней между ними, тем лучше она согласуется с существующими свидетельствами.

Наконец, остается вопрос, насколько это процентное соотношение подходит для континентальной Европы. Вероятно, самое полезное наблюдение, которое можно сделать на этот счет, состоит в очевидном соображении: а почему бы ему не подходить. Региональные расхождения, так явно продемонстрированные в Англии, конечно, должны быть на континенте во много раз больше из-за больших различий в климате и ландшафте и расовых особенностей. Существуют определенные области, например Тоскана, где совместными усилиями хронистов того времени и более поздних ученых почти точно определено, что уровень смертности был выше, чем в Англии. Существуют другие районы, например Богемия, где заболеваемость чумой была заведомо ниже. Но на большей части континента даже неточные средневековые записи, которые существуют в Англии, просто отсутствуют или вообще не изучены, а значит, нет и материала для сравнений. Тем не менее можно сказать, что имеются некоторые основания для определения различий между Англией и остальной Европой.

Расчеты, подобные тем, которые были сделаны для отдельных стран, не противоречат этим несколько негативным предположениям. В своем обстоятельном исследовании последствий Черной смерти для Франции Ренуар пришел к выводу, что единственная оценка, которую он может высказать с уверенностью, заключается в том, что общий уровень смертности варьировался от 1/8 до 2/3 населения в зависимости от региона. Дорен оценивает уровень смертности среди жителей больших городов Италии от 40 до 60 %, однако в сельской местности смертность была значительно ниже. Ни одну из этих оценок нельзя перенести на уровень смертности в стране в целом, поскольку эти ведущие авторитеты не раскрывают методы своих расчетов. Насколько можно понять, в любом случае они склоняются к цифре более одной трети. Действительно, трудно было бы согласиться с какой-то существенно меньшей оценкой. Однако подобные догадки бесполезны. То, что за время эпидемии Черной смерти в Европе умер каждый третий, никогда нельзя будет доказать, но точно так же ясно, что эта оценка не слишком далека от истины. Больше этого сказать невозможно.

Глава 15

Социальные и экономические последствия

Исчезновение трети населения страны за какие-то два с половиной года не может пройти без существенных нарушений в ее экономике и социальной структуре. Историки не могли не ожидать, что в годы, непосредственно следовавшие за эпидемией Черной смерти, они обнаружат заметные изменения в жизни английского общества. А некоторые следы нанесенных ею бедствий будут заметны еще как минимум несколько десятилетий или даже столетий. Но то, какие именно были эти изменения и насколько велико их влияние, явилось предметом долгих и яростных споров.

Крупные историки XVIII и XIX веков уделяли мало внимания Черной смерти как движущей силе английской истории. Юм[115] в своих восьми томах, охватывающих период от римских завоеваний до великой революции 1688 года, посвятил чуме один параграф из 16 строк. Генри[116] в своих 12 томах смог уделить ей только 14 строк. Грин[117], по крайней мере, уделил ей полторы страницы и согласился, что она имела некоторые социальные последствия, но даже его трактовка была несколько отрывочной, и он, словно пытаясь утаить, упрятал посвященный ей пассаж в главу под названием «Крестьянское восстание». С учетом таких упущений было естественно, что более поздние историки с радостью заново открыли Черную смерть и сделали это даже с некоторым избытком. «Год, когда был зачат современный человек, это 1348-й – год Черной смерти», – писал Фридель[118]. Это был такой же значимый феномен, как промышленная революция, заявлял Дж. М. Тревелиан[119], хотя последняя оказалась не столь впечатляющей по своему влиянию, поскольку, в отличие от чумы, она не была «случайным препятствием, упавшим поперек реки жизни и на время отклонившим ее течение».

Классическое представление о роли Черной смерти в истории Англии как социальной силе первейшей важности исходит от выдающегося медиевиста Торолда Роджерса. Многие из его выводов оспариваются, и оспариваются правомерно, но за счет широты знаний, оригинальности ума и умения находить удачные формулировки он стоит гораздо выше тех, кто его поправлял. «Последствием чумы, – писал он, – стала революция в землепользовании». В сильно упрощенном виде его концепция заключалась в том, что ко времени начала эпидемии Черной смерти замена трудовых повинностей, которые вилланы должны были исполнять для лорда, на арендную плату и работу за деньги уже получила широкое распространение. Резкое исчезновение такого большого количества рабочей силы означало, что те, кто уже работал за деньги, мог требовать повышения, тогда как те, кто еще не получил такого статуса, с нетерпением жаждали замены своих повинностей на привилегии свободных людей. Если лендлорд отказывал, то для виллана складывалась на редкость благоприятная ситуация, чтобы сбежать и поискать себе более сговорчивого хозяина.

Таким образом, позиция лендлорда была слабой. Обнаружив, что он вынужден платить работникам более высокую плату, а за свою продукцию получать более низкие цены, поскольку спрос упал, он все чаще склонялся к тому, чтобы поделить свои земли на участки и сдать их за наличные деньги свободным арендаторам или своим же вилланам. Однако без боя он не сдавался, и на помощь к нему пришел парламент, приняв закон, ограничивающий рост зарплат и свободное передвижение рабочей силы. Лендлорды стремились перевести часы назад и не только сохранить те немногие феодальные повинности, которые еще существовали, но и добиться восстановления других, от которых отказались до прихода Черной смерти, когда рабочая сила имелась в изобилии и стоила дешево. Результатом стало возмущение со стороны серфов, которое бурлило в течение 30 лет и в конце концов прорвалось в 1381 году в виде крестьянского восстания Уота Тайлера.

Такая последовательность событий выглядит правдоподобно и убедительно. На основании информации, доступной Торолду Роджерсу, действительно легко согласиться, что невозможно построить более подходящий образец развития событий, служащих мостом между Черной смертью и восстанием крестьян. Однако, как оказалось, его информация была далеко не полной. Последующие исследования неопровержимо доказали, что ход событий не укладывался в эту красивую схему. Но когда речь заходит, что на самом деле происходило, впечатляющее единодушие историков оказывается вовсе не таким очевидным. И внутри каркаса этой проблемы важность Черной смерти как фактора дезинтеграции системы определена далеко не окончательно.

Прежде чем обозначить контраргументы критиков Торолда Роджерса, было бы полезно повторить три общих соображения, иллюстрации которых уже неоднократно приводились, но которые нужно постоянно иметь в виду, если смотреть на последствия Черной смерти в правильной перспективе. Первое из них – это тот факт, что ущерб, причиненный бубонной чумой XIV века, имел накопительный эффект. Эпидемия 1348 года определенно была самой разрушительной и, будучи первой, запомнилась лучше всего, но затем, в 1361, 1368–1369, 1371, 1375, 1390 и 1405 годах, имели место и другие вспышки чумы.

В целом эти вспышки становились все менее сильными, но вторая эпидемия 1361 года, согласно любым стандартам, не считая разве что Черной смерти, стала по своим масштабам настоящей катастрофой. По мере того как каждое новое поколение получало удар, не успев по-настоящему восполнить прошлые потери, прогрессирующая депопуляция Англии, ставшая результатом этой череды эпидемий, усугубляла экономическую и психологическую депрессию, не менее опасную, чем разрушительные последствия самой Черной смерти. Один из авторитетных авторов даже заявил, что «самым важным последствием Черной смерти был тот факт, что это заболевание прочно поселилось в Англии».

Таким образом, возникает вопрос: виновна ли Черная смерть за какие-то заметные изменения в Англии в виде эволюции неких новых социальных форм или в виде уменьшения ее богатства и населения. Причем если не сравнивать строго период до 1348 года и период с 1351 по 1361 год, то следует учитывать последствия обеих эпидемий. Так, нередко можно обнаружить, что в какой-то определенной деревне из 55 держателей земли в 1377 году осталось только 30, и значит, Черная смерть виновна за потерю почти половины населения. Это вполне возможно. И почти наверняка она явилась самым важным фактором. Но в отсутствие свидетельств, когда именно и почему произошло это падение численности, утверждение останется недоказанным. Подобные оговорки еще более важны, когда вопрос касается не падения численности населения, а перехода от одной формы землепользования к другой или иных социальных проблем.

Вторым соображением, о котором нельзя забывать, является то, что экономический спад начался еще задолго до 1348 года. Невозможно начертить график, показывающий, до какой точки к тому времени дошел этот процесс и как он протекал на той или иной территории. Но по меньшей мере за двадцать пять лет до Черной смерти экспорт сельскохозяйственной продукции, площадь обрабатываемой земли, а возможно, и численность населения уменьшались. Оценивая пагубное влияние Черной смерти, нельзя забывать об этих более ранних трудностях. Непрерывное ухудшение ситуации в Англии – как, впрочем, и в континентальной Европе – скорее всего, продолжилось бы, даже если бы эпидемии не случилось.

И наконец, третье. Экономическое влияние Черной смерти было до определенной степени смягчено за счет того, что Англия, даже несмотря на некоторый возможный упадок, к 1348 году оставалась по-прежнему сильно перенаселенной. Это означает не то, что население было больше, чем могла прокормить земля (хотя с этим можно спорить), а всего лишь то, что численность трудоспособного населения превышала количество имеющейся работы. В экономических условиях XIX века это вело не к безработице, а к хронической неполной занятости. Виноградов[120] указывал, что на каждом виргейте[121] работали и жили с него до пяти вилланов, при этом и их земля была обработана, и их обязанности в отношении лорда исполнены, и у них еще оставался некоторый неизрасходованный запас сил, который можно было задействовать при необходимости. Утверждение Мейтленда[122], что лендлорд взыскивал только половину причитающихся ему трудовых повинностей, в значительной степени подтвержденное мисс Леветт в ее исследовании поместий епископа Винчестера, является еще одной иллюстрацией этого пункта. То, что часть этих повинностей отменялась, было со стороны лендлорда вовсе не великодушием. Скорее, у него под рукой имелось слишком много вилланов для выполнения необходимых работ, и он просто не смог бы полностью загрузить их всех.

Избыток рабочей силы не ограничивался крестьянами. Самая нижняя оценка числа имевшихся тогда священников, которые могли бы служить в 8670 английских приходах, составляла 15 000. Для населения 4 200 000 человек это означало, что один священник приходился на каждые 280 человек, или примерно на каждые 67 семей. Доктор Коултон считает, что даже в январе 1349 года на каждые два вакантных места в приходах приходилось три выживших священника. Если бы не существование такого внушительного резерва, невозможно было бы объяснить, каким образом во время эпидемии удавалось заполнять каждую вакансию в течение нескольких недель.

Имея в виду эти факторы, стоит подумать, действительно ли Черная смерть вызвала такую фундаментальную революцию в землепользовании, как предполагалось. Конечно, во многом эта теория справедлива. Среди явлений, которые Торолд Роджерс отмечал как особенно значимые, были рост уровня зарплат и цен и очень заметно возросшая мобильность рабочей силы. И хотя имелись региональные различия, это были различия скорее в степени, чем в сути изменений. Эти тенденции можно увидеть в любой части Англии, где существуют необходимые свидетельства.

«В среднем под влиянием чумы, – писал Роджерс, – плата за труд удвоилась, а в некоторых районах увеличение было даже больше». По имеющимся данным, в Куксхэме пахарь, до эпидемии зарабатывавший 2 шиллинга в год, стал в 1348–1349 годах получать 7 шиллингов, а в 1350–1351 годах – 10 шиллингов 6 пенсов. (Эти цифры фактически не так сильно отличаются от цифр Роджерса, как это может показаться на первый взгляд, поскольку они игнорируют определенные различия в оплате натурой, которая в денежном выражении определенно прошла бы длинный путь в сторону снижения реальных цифр в 1350–1351 годах примерно вполовину.) В Теддингтоне и Паддангтоне оплата удвоилась в первый же год. Цифры самого Роджерса показывают, что кровельщик, которому платили 2^1/2 пенса в день в 1348 году, зарабатывал 6 пенсов в 1349-м и 4^1/2 пенса в 1350-м, тогда как косарь получал 5 пенсов за акр в 1348-м, а в 1349 и 1350 годах стал получать за ту же работу 9 пенсов.

Все это поддерживает тезис, что плата за труд примерно удвоилась. Однако не все свидетельства указывают на такое резкое увеличение. В своем исследовании поместий епископа Винчестерского профессор Леветт обнаружила, что в некоторых, хотя, безусловно, не во всех случаях, плата увеличилась на некую величину между четвертью и третью. В то же время лорд Беверидж[123] в одной группе поместий епископа смог обнаружить лишь небольшой рост, а в поместье аббата Вестминстерского скачок более чем на 75 %. Но даже притом, что оценка Роджерса может быть выше средней для Англии, в целом ясно, что оплата труда росла быстро и существенно, становясь тяжелым бременем для любого лендлорда, который при ведении сельскохозяйственной деятельности в своем владении зависел от наемной рабочей силы.

Профессор Роджерс и другие сторонники его теории, несомненно, правы, говоря, что во время эпидемии Черной смерти и сразу после нее цены на сельскохозяйственную продукцию резко снизились, что еще больше усложнило жизнь лендлорда. Конечно, главной причиной этого являлось падение спроса. Выше уже упоминались жалобы Найтона на то, что «за полмарки человек мог купить лошадь, которая раньше стоила 40 шиллингов». Роджерс показал, что бык, стоивший 13 шиллингов 7 пенсов в 1347 году и 10 шиллингов 6 пенсов в 1348-м, в 1349-м продавался всего за 6 шиллингов 8 пенсов. Корова упала в цене с 9 шиллингов до 6 шиллингов 6 пенсов, а овца – с 2 шиллингов 2 пенсов в 1347 году до 1 шиллинга 5 пенсов в 1348-м, 1 шиллинга 4 пенсов в 1349-м и 1 шиллинга 3 пенсов в 1350-м. Домашней птице, по-видимому, удалось более-менее сохранить свою цену, а цена зерна осталась достаточно хорошей из-за неурожая 1349 года. В то же время цена шерсти упала, как никогда в XIV веке. Цены на промышленные товары, многие из которых лендлорду приходилось покупать, напротив, заметно выросли из-за проблем с транспортировкой и высокой смертности квалифицированных ремесленников, среди которых, в отличие от сельскохозяйственных рабочих, не было избытка, и значит, заполнить образовавшиеся бреши было некем. Как косить траву, знал каждый, но мало кто мог сделать гвоздь. Цена холста выросла с 2 шиллингов 3^1/2 пенсов в 1347 году до 2 шиллингов 9 пенсов в 1349-м и 4 шиллингов 3 пенсов в 1350-м. Бушель соли, стоивший 4^5/8 пенса в 1347 году, в 1350-м невозможно было купить меньше чем за 1 шиллинг 2 пенса. Железо, стоившее 8 шиллингов 6 пенсов, стало стоить более фунта за 25 кусков.

Лендлорд был до некоторой степени защищен от этих трудностей благодаря дополнительному доходу, который в 1349 и 1350 годах достался ему от штрафов, взимаемых за землю умершего с его наследников при вступлении в права пользования, и скота, полученного в качестве налога на наследство в натуральной форме. Но это была единовременная добавка, и в любом случае от нее часто приходилось отказываться, если выжившего наследника не находилось или он не мог внести требуемую плату. Оплата натурой на деле могла создавать свои проблемы. В Фарнхеме, где размер выплат поднялся с 20 фунтов до 100 с лишним, управляющему пришлось задействовать дополнительные луга и нанять больше работников, потому что он не смог избавиться от вновь полученного скота по разумной цене.

Третий пункт профессора Роджерса не менее важен. Во время эпидемии Черной смерти и сразу после нее мобильность рабочей силы, несомненно, увеличилась, и лендлорд, не готовый к тому, чтобы пойти на уступки своим арендаторам, мог в один прекрасный день обнаружить, что они исчезли, отправившись на поиски более сговорчивого хозяина. Случай с арендаторами из поместья Вудитон, которые «ушли бы, если бы занимавший в то время место аббата брат Николас Аптонский не заключил с ними договор…», уже упоминался. В Форнсетте в период жизни следующего после эпидемии Черной смерти поколения более половины участков вилланов и четверть участков сокменов[124] были возвращены владелице поместья по причине смерти или бегства арендаторов и впоследствии были снова сданы в аренду, но уже за деньги. Позднее некоторые из тех, кто сбежал, объявились в соседних поместьях, другие исчезли навсегда, возможно арендовав землю в более отдаленных местах или начав новую жизнь в быстро растущей торговле тканями. В Линкольншире пахарь соглашался работать только поденно и при условии, что будет получать свежее мясо, вместо соленого. Если ему не удавалось получить того, что он хотел, он уходил и предлагал свои услуги в другом месте.

Было бы излишне приводить другие подобные примеры. Доказательством, что рабочая сила пришла в движение, стали энергичные усилия, которые предпринимало правительство, чтобы ограничить его. Указ о работниках 1349 года и последующее Положение о работниках 1351-го стали inter alia[125] прямой попыткой не дать работникам переходить от одного нанимателя к другому. Помимо применения этого положения к свободным людям наряду с несвободными в нем не было ничего особенно нового. На самом деле самой интересной особенностью стала сама необходимость его издавать и, как следствие, запускать сложный и дорогой административный механизм по его исполнению. «Положение о работниках, – писал доктор Патнэм[126], – нужно воспринимать не как создание новой системы или новых экономических отношений, а как доказательство, что произошли радикальные изменения, открывающие новую эру». Вероятно, самым радикальным из этих изменений было желание и даже решимость средневекового работника иметь право голоса в определении условий найма и, если ему будет отказано в этом праве, возможность попытать счастья в другом месте.

Оспаривать существование этого явления имеет не больше смысла, чем сомневаться в утверждении Роджерса, что лендлорд, не имея возможности нанимать рабочую силу иначе, чем заплатив за нее очень сильно выросшую цену, не имея возможности получить хорошую цену за свои товары или купить то, что ему нужно для ведения сельскохозяйственной деятельности, за разумные деньги, не имея возможности настоять на своих манориальных правах, поскольку иначе его вилланы могли разбежаться, испытывал сильное искушение прекратить борьбу. Выход состоял в том, чтобы поделить свои владения на небольшие участки, способные прокормить арендаторов, и сдать их в аренду за деньги. Приведем лишь один пример. В округе Клэр, по меньшей мере в одном поместье, все участки, сданные в аренду после 1349 года, оплачивались деньгами и не подразумевали выполнения каких-то работ для лорда. С 1360 года это стало относиться и к земле, находившейся во владении самого лорда, и к 1380 году он перестал распоряжаться большей частью принадлежавшей ему земли. Черная смерть породила ситуацию, когда земли много, а рабочих рук мало, и весы склонились не в пользу землевладельца.

Удивительное преимущество английского общества состоит в том, что оно умудряется постоянно находиться в состоянии перехода: не успеет перейти один мост, как, двигаясь дальше, каким-то непостижимым образом оказывается на другом. Правда, иногда пытается перейти одновременно два. Таким образом, было бы рискованно утверждать, что в XIV веке Англия находилась в состоянии перехода в большей степени, чем в какое-то другое время, но определенно трудно найти период, когда изменения были бы более фундаментальными. Паттерн, характерный для нескольких предшествующих веков, распадался, и речь шла не только о паттерне общественной жизни, но и о состоянии умов.

Доктор Мак-Кизак[127] писала, что «по-настоящему существенные различия между свободным и зависимым были меньше, чем между выигравшим и проигравшим, между человеком, чье благосостояние росло, чьи потомки могли в последующие годы пополнить ряды йоменов и джентри, и человеком, которого экономические трудности или отсутствие предприимчивости тянули вниз».

Следовательно, это был момент очень большой нестабильности. В таких обстоятельствах даже незначительные осложнения могли вызвать непропорционально резкую реакцию. А последствия любого более сильного потрясения наверняка были чрезвычайно жесткими. В истории мало потрясений, которые были бы более жесткими, чем те, что вызвала Черная смерть в XIV веке.

Таким образом, мы можем спокойно согласиться с Роджерсом, что Черная смерть должна была привести к важным изменениям в социальной и экономической структуре страны. Мы можем также согласиться с существованием явления, которое Роджерс отметил и которое взял за основу своей теории. Но дальше начинаются оценки. В средневековой истории, похоже, не исключение подтверждает правило, а правило порождает исключение. Можно установить полезный принцип, который, в память о великом иконоборце докторе А.Э. Леветт, назовем законом Леветт: «Провозглашение любого авторитетного утверждения немедленно будет оспорено накоплением противоречащих ему свидетельств». Как только наберется достаточное количество такого материала, естественно, будет выдвинуто новое утверждение, и цель разрушительной работы изменится.

Итак, как только Торолд Роджерс завоевал всеобщее признание за свой тезис, что Черная смерть вызвала глубокие социальные изменения и привела прямиком к восстанию Уота Тайлера, начали собираться свидетельства, доказывающие, что он ошибся. Как мы помним, он утверждал, что замена одного вида оплаты другим к 1348 году уже широко использовалась и все усилия лендлордов повернуть этот процесс вспять вели к росту социального недовольства. На первой стадии опровержения его теории было показано, что на самом деле до начала эпидемии чумы замена форм оплаты прошла совсем небольшой путь.

Мистер Пейдж[128] утверждал, что для выполнения работ по найму в стране было слишком мало свободных людей. Но даже если бы их оказалось много, количество циркулировавших денег было недостаточно, чтобы заплатить им или позволить бывшим вилланам оплачивать свою аренду деньгами. Он проанализировал источники рабочей силы на примере группы из 81 поместья, разбросанных по разным графствам, за период 1325–1350 годов. Более чем в половине из них вилланы делали почти всю работу во владениях лорда, в 22 они делали около половины, в 9 – незначительную часть работы, и только в 6 феодальные повинности были полностью отменены. Похожий анализ, проведенный за 1380 год относительно группы из 126 поместий, из которых 55 участвовали в более раннем исследовании, показал, что только в 22 вилланы по-прежнему делали всю работу, в 25 – около половины, в 39 – незначительное количество, а в оставшихся 40 никаких повинностей не сохранилось. Ясно, что значительные изменения произошли за годы, прошедшие между этими периодами. Подтверждение этому дали Поллок[129] и Мейтленд: «Это была Черная смерть, которая, уничтожив почти половину населения и сохранив, как никогда, большой наличный капитал и средство обмена, ускорила переход от системы бартерного обмена к системе оплаты деньгами». Более того, Пейдж не нашел свидетельств, что после эпидемии Черной смерти был закрепощен хотя бы один виллан, если до этого он не был зависимым.

Исследования такого рода явно противоречат выводам Торолда Роджерса, но при этом скорее увеличивают, чем принижают значимость Черной смерти. Выводы Пейджа недолго оставались неоспоримыми. Сэр Кит Филинг[130] провел тщательный анализ одного из поместий и отметил, что несколько случаев аренды за деньги, на которых Пейдж основал свои выводы, на деле оказались кратковременными и позднее были заменены арендой на традиционных условиях, сочетавших арендную плату и повинности. Причем несколько категорий манориальных повинностей стали к 1362 году определенно более обременительными, чем были до эпидемии Черной смерти. По меньшей мере в этом поместье это был не процесс замены форм оплаты, инициированный Черной смертью и триумфально двигавшийся к завершению в конце XIV века, а скорее фальстарт сразу же после нее, который вскоре был остановлен и победоносно обращен вспять лендлордом.

Следующий залп произвел в 1914 году доктор Х.Л. Грей, чья методика подверглась критике, но чей чрезвычайно полезный – пусть и скромный – вклад состоял в логическом обосновании и систематизации тезиса, что любое обобщение бесполезно, если оно претендует на применение ко всей Англии в целом. Опираясь на изучение посмертных инквизиций, он заявлял, что на севере и западе Англии повинности почти везде были заменены до прихода Черной смерти. На юге и востоке все или по меньшей мере значительная часть повинностей еще сохранялись примерно в половине поместий, в то время как в Кенте крепостная зависимость перестала существовать гораздо раньше. Едва ли нужно говорить, как быстро были представлены примеры, показывающие, что применение обобщений к таким территориям, как север и юг, имеет немногим больше смысла, чем ко всей стране в целом. Но в качестве грубой эмпирической оценки анализ Грея остается достаточно существенным.

Доктор Леветт предоставила самое весомое свидетельство, опровергающее представление о Черной смерти как водоразделе в социальной истории Англии. Она показала, что во многих поместьях епископа Винчестерского до эпидемии Черной смерти замена формы оплаты труда практически не встречалась и в годы, непосредственно следовавшие за ней, на удивление мало что изменилось. Когда Уильям Уикем[131] начал вводить замену трудовых повинностей денежными платежами, он делал это скорее чтобы собрать денег на свой проект создания нового колледжа в Винчестере, чем из-за проблем, созданных Черной смертью. Статистика, представленная доктором Леветт, весьма внушительна, но против нее можно возразить, что опыт поместий, принадлежавших богатому, влиятельному и консервативному служителю церкви, не обязательно применим к другим поместьям, даже расположенным по соседству, не говоря уже обо всей стране в целом.

Впрочем, ее результаты не применимы даже ко всем поместьям епископа. Параллельное исследование поместья Уитни приводит к совершенно другим выводам. В этом поместье умерли две трети жителей, из-за чего большое количество земли перешло лорду и было сдано в аренду на новых условиях, за деньги. Лендлорд постепенно отказался от борьбы за сохранение сельскохозяйственной деятельности на своих землях и перестал использовать трудовые повинности, добровольно заменив их денежными выплатами. Число вилланов, занятых на уборке урожая, сократилось со 121 в 1348 году до 28 в 1350-м. Потом в 1352-м оно снова начало расти, составив 42 человека, но к 1354 году дошло только до 48. Никто из новых арендаторов не работал на землях лорда, и вся система быстро зачахла. Точно так же в поместьях аббатства Рамсей Черная смерть способствовала введению новой формы арендной платы, подразумевавшей в основном оплату деньгами и исчезновение всех или почти всех вилланских повинностей.

Приведем другой пример, когда лендлорд тоже обладал достаточным богатством и влиянием, чтобы выдержать почти любой экономический шторм. В расположенном в Куксхэме поместье, принадлежавшем Мертон-колледжу, до прихода Черной смерти намного больше половины работ на землях лорда делала челядь, то есть люди, занятые в домашнем хозяйстве лорда и проживавшие на его землях. Две трети оставшейся работы совершали обычные вилланы, и только треть – наемные работники. За 70 лет, с 1276 по 1347 год, – период, во время которого, согласно Торолду Роджерсу, замена натуральной формы оплаты денежной быстро завоевывала Англию, – объем работы, выполнявшейся за деньги, пропорционально упал. После эпидемии Черной смерти трудовые повинности практически исчезли, а работы, выполняемой челядью, стало вдвое меньше. Уменьшилось все количество работы на землях лорда, но тем не менее затраты на наемный труд утроились. В 1361 году Мертон-колледж решил сдать поместье в аренду вместо того, чтобы вести сельскохозяйственную деятельность в убыток.

Таким образом, в одних частях Англии Черная смерть стала действенным стимулом к быстрой и устойчивой замене манориальных повинностей денежными выплатами, в других она положила начало такой замене, но лендлордам удалось остановить этот процесс и более-менее восстановить прежний статус-кво, в-третьих, ее влияние на манориальную структуру было незначительным, и, наконец, в-четвертых, она побудила лендлордов к активным действиям по возвращению даже тех повинностей, которые давно перестали существовать. Наиболее процветающие и стабильные поместья оказались затронуты меньше всего. Но там, где земля была бедной, а лендлорд – плохим хозяином или чума свирепствовала с особой силой, последствием, скорее всего, стала быстрая смена форм оплаты. Оценить, в скольких случаях такое развитие событий было чем-то совершенно новым, а в скольких этот процесс уже шел, не представляется возможным. Профессор Постан склонялся в пользу того, что быстрое движение в сторону изменения форм оплаты наблюдалось в XII веке, но в XIII веке оно затормозилось или даже пошло вспять. Однако можно вполне резонно утверждать, что до 1348 года замена форм оплаты была хорошо известна в большей части Англии и что Черная смерть всего лишь ускорила – причем часто насильственно – прогресс, который в долговременной перспективе был неизбежен.

Что можно сказать о других экономических последствиях Черной смерти, которые, по мнению Торолда Роджерса, так радикально изменили манориальную систему и привели к восстанию Уота Тайлера? После эпидемии оплата труда и цены на промышленные товары определенно резко выросли, но этот рост не сохранился. Как и падение цен на сельскохозяйственную продукцию. Все приведенные выше примеры, иллюстрирующие драматические последствия чумы, можно также использовать для демонстрации того, как быстро эти последствия сошли на нет. Но в большинстве случаев они исчезли не полностью. Особенно это касается оплаты труда. Работникам удалось добиться и сохранить реальное ее повышение практически во всех частях Англии. Пахарь из Куксхэма, зарплата которого выросла с 2 шиллингов до 10 шиллингов 6 пенсов, в 1351–1352 годах все еще получал 6 шиллингов 3 пенса, а в период с 1353 года по 1359-й – 7 шиллингов 6 пенсов. В Теддингтоне и Паддингтоне в 1351–1352 годах зарплаты резко упали, но остались значительно выше, чем были до эпидемии. Согласно Торолду Роджерсу, молотильщик, средний заработок которого в первой половине века составлял 3^1/8 пенса, во второй зарабатывал 4^1/8 пенса. В то же время заработок плотника вырос с 3^1/8 пенсов до 4^5/8. Конечно, рост стоимости жизни забирал у работника часть этой прибавки, но арендная плата, составлявшая самую важную часть его бюджета, если и выросла, то далеко не так сильно, как его доходы, и чистая прибыль почти всегда оставалась существенной. После этого не обязательно значит вследствие этого, но было бы проявлением чрезмерной осторожности не согласиться, что Черная смерть стала важным фактором в этом процессе.

Цены на сельскохозяйственную продукцию в целом не просто вернулись к прежнему уровню, но и превзошли его в течение 1–2 лет после окончания эпидемии, хотя их рост отставал от роста оплаты труда. Возьмем для сравнения два периода: с 1341 по 1350 год и с 1351 по 1360-й. Пшеница, ячмень и другое зерно выросло в цене на 30 %, в то же время цена шерсти немного снизилась, а цены на скот так сильно разнились, что сделать какие-то общие выводы практически невозможно. Бык стал стоить на 15 % больше, а корова – на 3 % меньше; овцы значительно подорожали, свиньи и тягловые лошади немного подешевели; цыплята и утки стали стоить больше, а взрослые куры, гуси и петухи – меньше. С другой стороны, цены на промышленные товары, резко взлетевшие во время эпидемии и сразу после нее, немного упали, но в среднем остались по-прежнему значительно выше, чем до нее. Соль, которая в течение десяти лет, предшествовавших эпидемии Черной смерти, стоила 6^1/4 пенса за бушель, с 1351 по 1360 год стоила 10^1/2 пенса. Стоимость железа зависела от вида, но в любом случае оно подорожало втрое. Лоскут подорожал почти вдвое, а полотно скакнуло в цене с 2 шиллингов 5 пенсов за дюжину локтей до 6 шиллингов 5 пенсов.

Таким образом, можно предположить, что Черная смерть повлияла прежде всего на исключительно высокий рост цен и оплаты труда с 1340 по 1360 год (такое предположение можно сделать без всякого риска). Кроме того, ясно, что лендлорду она принесла мало пользы и много вреда. Даже если ему удавалось поддерживать сельскохозяйственное производство на прежнем уровне, следовало ждать, что он получит за свою продукцию не намного больше, а может, и меньше, в то время как будет больше платить своим работникам и дороже покупать промышленные товары. В течение десяти лет после эпидемии шерсть, которая однозначно была самым важным продуктом, производимым больше на продажу, чем для собственного потребления, действительно стала приносить фермерам меньше дохода, чем до 1349 года.

Этот удар не был разрушительным для экономики, если не считать 1350 и 1351 годы, хотя в это время лендлорды, как правило, имели дополнительные доходы из других источников. Но он был определенно достаточно болезненным, чтобы стать препятствием для каждого лендлорда, который размышлял, стоит ли и дальше заниматься сельским хозяйством в своих владениях.

Утверждения Торолда Роджерса базировались на гипотезе, что Черная смерть так сильно уменьшила население, что те, кто остался, оказались в неизмеримо более выгодном положении, когда приходилось торговаться с нанимателем. В течение короткого времени – иначе говоря, в 1349, 1350 и 1351 годах – это предположение было верно. Если треть всех крестьян какой-нибудь области за несколько месяцев исчезали, то, какими бы ни были резервы рабочей силы, это неизбежно вело к серьезным сдвигам. Но с учетом, что резервы рабочей силы были достаточно большими – как утверждалось выше, они были значительными, – их распределение в соответствии с потребностями было делом времени. В некоторых областях процесс распределения был сравнительно простым. В других, где Черная смерть нанесла наибольший урон, он проходил долго и болезненно. Но в конце концов дело было сделано.

И вот снова и снова, складывая пазл из жутких историй, из которых состоит наше знание о Черной смерти, мы сталкиваемся с тем, что одной из самых поразительных особенностей является скорость восстановления, продемонстрированная средневековой общиной. Среди всех поместий епископа Винчестерского, которые изучала доктор Леветт, она обнаружила совсем немного тех, где в течение нескольких лет оставались пустующие участки. В поместьях аббатства Кроуланд, где после эпидемии осталось 88 пустующих участков, быстро разобрали все, за исключением 9. Причем участки арендовали не крестьяне из соседних деревень, возможно бросившие землю где-то еще и оставившие, таким образом, другие пустоты, требовавшие заполнения, а люди, которых уже знали в поместье и которые, как можно предположить, до эпидемии были безземельными жителями этого поместья. В действительности в поместьях аббатства имелся достаточно большой избыток рабочей силы, способный заполнить даже огромный вакуум, оставшийся после чумы. В Куксхэме 9 из 13 полувиргейтов оставались свободными до марта 1352 года, и в этом случае арендаторов пришлось искать за пределами поместья. В течение следующих трех лет на все пустующие участки нашлись желающие. И все же было бы ошибкой считать, что этот процесс проходил просто и безболезненно или что все территории восстанавливались так полно. Например, в Стендоне, одном из наиболее сильно пострадавших поместий графов Марч, многие участки пустовали до 1370 года. Даже в областях, где депопуляция была менее выраженной, баланс между работой, которую требовалось делать, и имевшейся рабочей силой стал более неустойчивым, чем прежде. Англия израсходовала свой жирок, и при возникновении новых проблем ей было бы труднее восстановиться повторно.

Такие проблемы возникли с приходом в 1361 году второй эпидемии бубонной чумы. Однако сравнительно небольшая заболеваемость Черной смертью среди того поколения, которое с наибольшей вероятностью рожало в это время детей, в сочетании с богатством и новыми экономическими возможностями, возникшими из-за высокой смертности, привели к необычайно высокой рождаемости. Монах из Малмсбери отмечал, что «женщины, которые выжили, в течение нескольких лет были бесплодными», но свидетельства, подтверждающие это заявление, неизвестны. Его можно считать применимым, самое большее, к периоду в конце эпидемии и сразу же после нее, когда в сознании людей еще преобладало ощущение страха, и они могли считать размножение противным желанию Всевышнего. Очевидно, что к 1361 году дети, рожденные после эпидемии, еще не могли выполнять работу за своих умерших дядьев и кузенов, но, по меньшей мере, количественно восстановление уже началось. Только после 1360 года и еще больше в последней четверти XIV века депопуляция начала по-настоящему стираться с лица Англии.

Еще одним пунктом, имевшим, по мнению Торолда Роджерса, особое значение, была та легкость, с которой в условиях хаоса, царившего в сельской Англии 1349–1350 годов, крестьянин мог уйти из своего поместья. Эта постоянно присутствующая, пусть и молчаливая, угроза наверняка делала лендлорда намного более уступчивым в отношении просьб крестьян по поводу улучшения условий труда. Однако справедливости ради следует заметить, что в большинстве поместий и до 1349 года мало что делалось, чтобы пресечь бегство виллана. Вероятно, ему достаточно было перейти ручей или пересечь какую-то невидимую демаркационную линию, чтобы оказаться вне досягаемости своего хозяина, если тот не хотел прибегать к сложному и, как правило, дорогостоящему обращению к закону. При условии, что лендлорд, скорее всего, уже имел у себя в поместье более чем достаточно рабочих рук, маловероятно, чтобы он стал серьезно преследовать своего виллана-отступника. «Никогда не лишнее повторить, – писал Виноградов, – что реальной гарантией, препятствующей рассредоточению крестьянства, являются в целом благоприятные условия, в которых оно живет».

После эпидемии Черной смерти многие вилланы, глядя с завистью на большие деньги, которые получали те, кто больше не был связан манориальными повинностями со своим лендлордом, начали думать, что условия их существования несправедливы. Таким образом, безусловно, оправдана убежденность Роджерса, что Черная смерть явилась стимулом к повышению мобильности рабочей силы и, как следствие, движения в сторону распада манориальной системы. Однако законодательство, принятое для противодействия этому процессу, во многом свело его результат к нулю. В течение долгого времени бытовала точка зрения, что Указ о работниках и последовавшее за ним Положение о работниках с самого начала были пустыми бумажками, которые работники просто игнорировали, а сами работодатели рассматривали с безразличием или даже презрением. Найтона с его категорическим заявлением: «Работники стали такими гордыми и придирчивыми, что не обратили внимания на приказ короля» – можно считать отцом этого тезиса. Но представление о мужественном британском крестьянине, решительно вставшем на защиту своих свобод от злобных баронов и бездушных бюрократов, было рассчитано на то, чтобы стать неотразимо привлекательным для любого историка, стоящего на стороне вигов. Эти законы должны были провалиться, и, следовательно, они провалились.

Такую доктрину трудно примирить с фактами. Целью новых положений было, насколько возможно, вернуть оплату труда и цены к доэпидемическим цифрам и, таким образом, остановить возникшую в Англии в 1349–1351 годах инфляцию. Правительство сознавало, что это никогда не будет достигнуто, пока работники пользуются свободой передвижения от одного работодателя к другому в поисках более высокой оплаты, и до тех пор, пока работодатель может свободно переманивать работников от своих соседей более привлекательными предложениями. Ограничивая право наемного работника покидать место работы, принуждая его соглашаться на работу, которую предлагают, запрещая работодателю предлагать оплату выше той, которую платили три года назад, объявляя незаконной дачу милостыни работоспособному безработному и, наконец, замораживая цены, которые могут брать с клиентов мясники, пекари и торговцы рыбой, власти надеялись воссоздать условия, существовавшие до эпидемии, и сохранить их навсегда. Положение 1351 года сделало шаг в этом направлении, составив кодекс оплаты рабочих и ремесленников.

Конечно, это была безнадежная задача. Но хотя любая аналогия с XX веком выглядела бы смешно, нужно признать, что политика замораживания цен и доходов в XIV веке была на удивление успешной. С 1349 по 1359 год для исполнения этих положений был назначен 671 человек. Несмотря на то что основная масса преследований была направлена против непокорных крестьян, наниматели тоже не всегда ускользали от ответственности. Доктор Патнем приводит случаи, когда преследованию подвергался работодатель, переманивший чужого слугу предложением более высокой оплаты. Некий ректор был наказан за то, что платил своим домашним слугам больше, чем положено, а управляющий попал под суд за то, что на глазах у всех нанял жнецов за незаконно высокую плату. В целом положения исполнялись без лишней суровости как в отношении работника, так и в отношении работодателя. Заключение в тюрьму было крайне редким, а штрафы в большинстве случаев умеренными. Результат очевиден. Через несколько лет цены и оплата труда упали. Конечно, они не вернулись к уровню, который был до эпидемии, но, по меньшей мере, стали намного ниже своих максимумов. Действия правительства не получили однозначного одобрения. Вероятно, когда шок от Черной смерти прошел, последовала определенная реакция. Но представляется неразумным считать полностью провальными законодательные акты, которые на деле в значительной мере достигли того, ради чего принимались.

В защиту этих положений можно сказать, что хотя в большей степени они были направлены против крестьян, но задумывались не только как инструмент репрессий. Безусловно, отчасти они возникли из опасения, что рабочая сила выйдет из-под контроля, но вместе с тем отражали искреннее желание не позволить богатому землевладельцу или промышленнику увести рабочие руки у более слабого соперника. Поэтому их можно считать попыткой защитить если не бедных, то, по меньшей мере, не очень богатых. В то же время любой закон, устанавливающий максимальную оплату без определения минимальной, который предполагает, что пекарь, чей интерес состоит в повышении цены, и фермер, чей интерес состоит в снижении оплаты труда, одинаково отреагируют на закон, постановляющий, что и цены, и оплата останутся на прежнем уровне, неизбежно будет ущемлять права более бедных классов. Законы, может, и не имели репрессивной цели, но их применение в значительной степени реализовывали землевладельцы, делавшие это в своих собственных интересах. Проигравшим неизбежно становился работник. Как правило, законы действовали не так, чтобы сделать положение работника хуже, чем оно было раньше, но они перекрывали возможности двигаться к повышению благосостояния, открывшиеся благодаря чуме. Тот факт, что они оказались в значительной степени успешными, стал важным фактором возникновения национальных проблем и локального недовольства, которые в конце концов привели к восстанию Уота Тайлера.

Итак, можно ли сказать, что Черная смерть стала причиной восстания Уота Тайлера? Классический тезис, состоящий, что она повернула вспять далеко зашедший процесс замены форм оплаты, чем спровоцировала сопротивление крестьян, должен быть отвергнут как минимум частично. Если в таком большом количестве достаточно широко разбросанных поместий епископа Винчестерского доктор Леветт не смогла найти «после 1349 года абсолютно никаких свидетельств регресса или большей строгости при исполнении повинностей», значит, обобщение, предполагающее существование такого регресса, в целом нельзя считать правомерным. То же самое можно сказать и о других частях Англии: имели место случаи, когда крестьян заставляли вернуться в прежний зависимый статус, из которого они до этого вышли. Несомненно, такие случаи вызывали раздражение. Но в сумме нет никаких причин думать, что они были важным и тем более основным фактором, спровоцировавшим восстание.

Тогда что на самом деле стало причиной такого решительного и масштабного бунта, как восстание Уота Тайлера? Пти-Дютайи[132], о котором можно сказать, что он возглавил атаку на установившуюся точку зрения, считал, что это была совокупность раздражающих феодальных обременений в основном в форме финансовых взысканий и неуклюжая налоговая политика королевских властей. «Противоречие, существовавшее между их юридическим статусом и их экономическими достижениями, являлось очевидным источником непрерывного раздражения». Профессор Хилтон[133], возводивший генезис восстания Уота Тайлера к самому началу XIII века, проанализировал факторы, которые вели к беспорядкам. Очевидно, что многие из них оказывали свое активное раздражающее действие задолго до 1348 года. Чрезмерный консерватизм лендлорда, который наряду с самим духом манориальной системы стремился сохранять все ее раздражающие атрибуты, отрицание права крестьянина распоряжаться своим имуществом, тот факт, что цены росли быстрее оплаты труда, возмущение виллана, видевшего, как его свободный сосед в полную силу использует новые возможности, неравенство и несправедливость подушного налога, похищение крестьян жадными до рабочей силы лендлордами, ограничения, наложенные на свободу действий новыми законами, – вот те элементы, которые в итоге вызвали взрыв.

Но из того, что Черная смерть не является непосредственной причиной восстания, не следует, что она не повлияла на него. Если бы не эпидемия чумы, спорно, чтобы обстоятельства, так сильно взбудоражившие общество к 1381 году, вообще возникли. Слом структуры общества никогда не бывает безболезненным, и ко второй половине XIV века разрушение манориальной системы было неизбежно и уже зашло достаточно далеко. Но Черная смерть оказала на этот процесс неизмеримое влияние: она усугубила существующее недовольство, усилила противоречия, сделала экономически абсурдным то, что прежде считалось ситуацией сложной, но все же жизнеспособной.

«В строго экономическом смысле Черная смерть не была причиной восстания Уота Тайлера или разрушения крепостной зависимости, но во многих случаях она порождала тлеющее ощущение недовольства, невысказанное желание перемен, которое проявилось в восстании 1381 года». Это осторожное суждение доктора Леветт можно назвать нижней оценкой Черной смерти как фактора, стимулировавшего общественную нестабильность в конце XIV века. Нельзя просто сказать, что Черная смерть вызвала восстание Уота Тайлера, как нельзя утверждать, что без Черной смерти это восстание никогда не произошло бы. Но с определенной уверенностью можно говорить, что если бы не Черная смерть, то к 1381 году напряжение и возмущение не достигли бы такого уровня, как это случилось в действительности.

«Мы не должны возвышать чуму, считая ее константой экономической силы». Это настоятельное предупреждение Виноградова следует начертать алыми буквами над письменным столом каждого историка, занимающегося XIV веком. Но мы не должны и низводить ее до уровня частного явления, не оказавшего существенного влияния на развитие страны. Более экстравагантные заявления ее фанатов не стоит принимать в расчет, но так же следует поступать с излишним пренебрежением со стороны тех, кто стремится принизить ее влияние. Черная смерть не породила каких-то крупных социальных или экономических тенденций, но она ускорила и изменила – иногда очень серьезно – те, которые уже существовали. В наши дни особенно в Германии раздаются голоса в пользу того, чтобы снова признать Черную смерть самостоятельным важным исходным фактором. Такую ответную реакцию можно приветствовать, и она определенно назрела. В этом направлении нельзя заходить слишком далеко, но нужно сделать это настолько, чтобы было повсеместно признано, что Черная смерть стала важнейшим катализатором, глубоко изменившим экономические и социальные формы, в которых она существовала. Без нее история Англии и Европы второй половины XIV века была бы совсем другой.

Глава 16

Образование, сельское хозяйство и архитектура

Изменения социальной структуры страны должны были найти свое отражение почти во всех сферах деятельности человека. Очень мало что в английской жизни пережило Черную смерть без каких-либо изменений, хотя в некоторых сферах они поначалу не ощущались, и их подлинная значимость проявилась только постепенно.

Сфера образования в силу вовлеченности в нее сравнительно узкого круга образованных людей, среди которых самые выдающиеся и влиятельные часто были и самыми старыми, оказалась поразительно чувствительной к влиянию чумы. Смертность среди ученых была катастрофически высокой. Четыре из тридцати европейских университетов исчезли в середине XIV века. Никто не может с уверенностью сказать, что в этом повинна Черная смерть, но было бы чрезмерной осторожностью отрицать, что она сыграла в этом свою роль. Университет Ареццо прекратил свое существование через несколько лет после эпидемии, университет в Сиене на несколько лет закрылся. Канцлер Оксфорда обратился к королю со словами: «Учитывая, что университет разрушен и обескровлен вследствие чумы и других причин, его состояние, его имущество едва ли можно сохранить и защитить». Авиньонские студенты писали папе: «В настоящее время студенты университета… лишены возможности слушать лекции, поскольку все факультеты обезлюдели из-за смерти докторов, лиценциатов, бакалавров и студентов…»

Внутри этого вакуума возникали широкие возможности для проникновения новых идей и доктрин. В Англии одним из побочных продуктов, вызванных, по меньшей мере, отчасти нехваткой людей, способных преподавать на французском языке после эпидемии Черной смерти, стало расширение преподавания на разговорном английском и перевод с латыни прямо на него.

Глядя на историю английского языка и литературы за следующие 600 лет, мало кто станет отрицать, что реформа, проведенная магистром грамматики Джоном Корнуоллом, заслуживает благодарности от страны. Издержки, за которые его критиковали современники и которые сводились к тому, что теперь ученики не будут знать французского, и за пролив, отделяющий остров от континента, который якобы станет еще шире, оказались неизмеримо меньше, чем плюсы этой реформы. Конечно, было бы абсурдно приписывать одному человеку или самой Черной смерти всю полноту ответственности за изменения, которые начались еще до 1348 года и в конце концов произошли бы и без них. Но было бы ошибкой сбрасывать со счетов значение Черной смерти в уничтожении многих из тех, кто был бы преградой на пути реформ и сделал бы их осуществление более долгим и трудным.

Нововведения Джона Корнуолла носили более фундаментальный характер, чем полагали многие современники. Развитие литературы на разговорном языке в итоге привело к исчезновению латыни как средства коммуникации. Ее отмирание происходило неимоверно долго, а рудименты по сей день сказываются в некоторых наиболее старинных местах обучения Англии. Но ее монополия была сломана. Возник английский язык. Язык, который как символ нового национального сознания занял свое место в судах, стал инструментом ведения бизнеса и общения в приличном обществе. Конечно, это национализм диктовал использование английского языка, а не наоборот, но одно усиливало другое, и оба шли бок о бок. Впрочем, ни развитие национального языка, ни укрепление национального духа нельзя считать каким-то уникальным английским феноменом. То, о чем мы говорим, с соответствующими поправками применимо к Франции, Италии и Германии. Но нигде эта эволюция не была так ярко выражена, и нигде в ней так ясно не прослеживалась значимость Черной смерти.

«Мы не должны думать, – писал доктор Пантин, – что „национализм“ был чем-то, изобретенным в эпоху Возрождения или даже в конце Средних веков… С XI века существовали высокоорганизованные „национальные“ государства и глубокое политическое и расовое разделение, соперничество и антипатия…» Нельзя придавать Черной смерти слишком большую значимость для эволюции, которая лихорадочно шла вперед в течение многих веков, но было бы столь же глупо игнорировать ее роль и, безусловно, допустимо также видеть в ее побочных последствиях один из решающих каталитических факторов для сферы образования. Помимо этого, в Англии более, чем где-либо, сразу же стало очевидно, что ослабление роли международного языка было ударом по универсальной церкви. Было бы гротескным преувеличением заявить, что если бы англичане продолжали говорить на французском и писать на латыни, то не случилось бы Возрождения, но, как в любом преувеличении, в этом утверждении есть частичка правды.

В долговременной перспективе у английских университетов нет причин сожалеть о временном хаосе, внесенном чумой в их работу. Нехватка священнослужителей и гражданских клерков была такой большой, что их подготовка стала безотлагательной необходимостью. Кембридж отреагировал быстро, и, как следствие, были созданы Тринити Холл, Гонвилль Холл и Корпус Кристи. Как минимум создание Корпус Кристи стало прямым следствием Черной смерти. В акте от 6 февраля 1350 года, которым епископ Бейтман учредил Тринити Холл, было специально указано, что целью нового колледжа являлось восполнение ужасающих потерь, которые понесло английское духовенство и, в частности, Восточная Англия. Мотивы основания Корпус Кристи были несколько менее альтруистическими. Члены торговых гильдий обнаружили, что из-за нехватки священников после эпидемии мессы по их ушедшим членам стали обходиться слишком дорого. Учреждая колледж, они рассчитывали, что получат большой приток дешевой рабочей силы из числа студентов. Шрамы, оставленные Черной смертью, были так глубоки, что даже в 1441 году при основании Кингс-колледжа в уставе, хотя и в общем виде, повторялась ссылка на необходимость восстановления разрушений вековой давности.

Оксфорд оказался несколько более медлительным. Понадобилось десять лет и вторая атака чумы, чтобы архиепископ Кентерберийский Саймон Ислип последовал примеру епископа Бейтмана. «Я, Саймон… ввиду того, что особенно много тех, кто был по-настоящему образован и преуспел во всех областях знания, были истреблены эпидемиями и что из-за недостатка возможностей мало тех, кто в настоящее время способен продолжить эти исследования…» всем сердцем поддерживаю денежный дар, сделанный в пользу моего «нового колледжа в Оксфорде».

Аналогично несколько лет спустя Уильям Уикем, желая излечить «всеобщую болезнь нашей духовной армии, которая, по нашим наблюдениям, сильно страдает из-за нехватки священников, создавшейся в результате чумы, войн и других мировых напастей», учредил Нью-колледж, чтобы восполнить этот дефицит. Но Нью-колледж был обязан Черной смерти не только стимулом своего создания. Согласно традиции, восходящей к Торолду Роджерсу, считалось, что сад Нью-колледжа являлся самым большим местом чумных захоронений в Оксфорде. Раньше это была территория, застроенная домами, которая за время эпидемии обезлюдела и была приспособлена для этой ужасной цели. Тлетворный ветер чумы принес пользу и Мертон-колледжу, поскольку резкое падение численности населения позволило ему по хорошей цене купить почти всю землю между городской стеной и церковью Святой Фридесвиды – инвестиция, возрастающая ценность которой наверняка во многом возместила будущим поколениям бедствия их предков.

Было бы очень странно, если бы резкие изменения, которыми Черная смерть способствовала развитию отношений между лендлордом и арендатором, не привели бы к ощутимым результатам в практике сельскохозяйственной деятельности и даже во внешнем облике английской сельской местности. Ключевым последствием эпидемии стало то, что большая часть земли оказалась пустующей и что лендлорды не только не желали сами заниматься ее сельскохозяйственным использованием, но и часто хотели избавиться даже от той части своих земельных владений, где до 1348 года практиковалось такое использование. Участки тех людей, которые умерли, не оставив наследников, можно было распределить среди тех, кто выжил. Иногда эти участки арендовали приезжие, не желавшие больше заниматься своей прежней землей из-за ее низкого плодородия. Но чаще земли жертв чумы разбирали выжившие арендаторы из той же деревни.

Таким образом, каждый арендатор, скорее всего, получил больше земли, чем раньше, и в быстро меняющихся условиях, сложившихся после эпидемии, она могла быть организована в более удобный и экономически эффективный участок, чем при старой системе землепользования. Там, где лендлорд продавал свои владения, эта тенденция усиливалась. Как только арендатор получал в собственность подходящий участок земли, он неизбежно стремился более четко обозначить его границы и организовать различные виды своей деятельности на более эффективной основе. Было бы неверно сказать, что этот переход произошел как по щелчку. Чтобы изменить лицо английской деревни, потребовалось не одно поколение. Но можно утверждать, что разделенные изгородями английские поля обязаны своим появлением последствиям Черной смерти. И хотя в долговременной перспективе эти изменения были неизбежны, если бы не чума, эволюция могла пойти другим и гораздо более длинным путем.

Учебники часто подпитывают традиционный взгляд, что еще одним последствием эпидемии Черной смерти стал широкомасштабный переход от землепашества к разведению овец. Логика такого развития очевидна. В результате эпидемии рабочей силы стало мало и ее стоимость возросла. Что могло быть более естественным, чем переход от трудоемкого земледелия к овцеводству, требующему минимум квалифицированного труда? Но если резонно полагать, что что-то могло произойти, из этого еще не следует, что это действительно произошло. На самом деле у нас мало свидетельств, показывающих, что имело место какое-то движение в сторону пастбищного земледелия, и нет ни одного, подтверждающего, что оно имело место по всей стране.

Площади пахотной земли в самом деле уменьшились, но это был симптом всего лишь отказа от менее выгодных окраинных земель, который дал о себе знать еще до эпидемии. При этом не наблюдалось никакого соответствующего роста производства шерсти. Напротив, в третьей четверти XIV века наблюдалось снижение спроса на шерсть и стагнация или даже спад в английском овцеводстве. Для великого поворота к овцеводству с сопутствовавшим ему бурным ростом национального благосостояния и жесткой социальной политикой огораживания Черная смерть была скорее препятствием, чем стимулом.

Еще одной сферой, где значимость Черной смерти относится скорее к области легенд, чем к реальности, является архитектура. Квалифицированные каменщики, способные создавать изящные узоры и даже больше – фигурные скульптуры периода декоративной готики, как утверждается, практически исчезли за время эпидемии. У тех, кто остался, было слишком много заказов и слишком мало времени, чтобы в полной мере раскрыть свой талант. Каменщики нового поколения были скорее ремесленниками, чем художниками, к тому же они оказались очень подвержены соблазну мобильности, ставшей характерной чертой периода, последовавшего за эпидемией чумы. Вынужденные работать с разным камнем, что было незнакомо большинству из них, они неизбежно выбирали менее сложные и амбициозные техники. Результатом стало резкое падение общего уровня квалификации. Приор и садовник с грустью писали: «Все то же шаблонное однообразие, все то же постоянное снижение мастерства исполнения, все то же очевидное падение интереса к ремеслу», которые можно было обнаружить в деталях работ того периода.

Безусловно, в этом утверждении что-то есть. Действительно, во время эпидемии умерло много искусных ремесленников, которых не удалось заменить. С ними закончилась одна из славных страниц английской архитектуры. В вопросах красоты не существует абсолютов, но, вероятно, многие люди согласились бы, что собор в Йорке был бы более совершенным строением, если бы его начали строить на десять или двадцать лет раньше. А так работа была внезапно остановлена, когда западный фронтон и неф были почти готовы. Строить хоры еще не начинали, и никакого дальнейшего продвижения не было вплоть до 1361 года. К тому времени старые планы забраковали, а декоративную готику сменила формальная строгость перпендикулярной готики. По меньшей мере одной из причин этого наверняка была техническая невозможность продолжения строительства церквей в декоративном стиле, после того как умерло столько опытных каменщиков.

Но можно ли считать тенденцию, которая непосредственно привела к появлению башен в Ворчестере, западного фронтона собора в Биверли или нефа в Кентербери, свидетельством низкого мастерства? Предположить, что перпендикулярная готика не более чем ухудшенный вариант декоративной готики, означало бы смехотворное непонимание одной из самых благородных школ в английской архитектуре. Точно так же не следует переоценивать влияние Черной смерти на художественную революцию, которая началась на двадцать лет раньше и которую бедствия середины XIV века остановили, но не уничтожили. Поперечный неф и хоры в Глостере, положившие начало перпендикулярной готике, были закончены в 1332 году, и, хотя Черная смерть привнесла экономические и социальные факторы, распространившие новую моду более широко, было бы заблуждением полагать, что они имели первостепенное значение. «Перпендикулярная готика, – писал мистер Харви[134], – была следствием не бедности и неудач, а богатства и успеха. Приход Черной смерти сравнительно мало изменил ход этих изменений, но он ускорил движение, которое уже существовало».

Глава 17

Влияние чумы на церковь и сознание людей

«Чума не только убивает, опустошает, но и разъедает моральную стойкость, а часто уничтожает ее полностью, поэтому быстрое падение морали римского общества времен Марка Аврелия можно объяснить восточной чумой… Такие эпидемии неизбежно уносят лучших и морально разрушают выживших.

Во время чумы звериная и дьявольская стороны человеческой натуры берут верх. Не нужно быть суеверным или даже просто набожным, чтобы увидеть в больших эпидемиях чумы конфликт сил земли с эволюцией человечества…»

Конечно, может показаться, что такими словами Нибур[135] ставит чуму слишком высоко. Иначе говоря, по меньшей мере преувеличение – называть «звериными и дьявольскими» эгоистичные выходки испуганных истеричных людей. К тому же это просто несправедливо по отношению к тем многим тысячам людей, которые встретили Черную смерть мужественно и вели себя милосердно. Но хотя слова Нибура могут показаться гротескными, его взгляды имеют свою ценность и важность. Любая история Черной смерти, игнорирующая ее влияние на умы жертв, была бы неполной. Это влияние было продолжительным. Жизнестойкость человечества постоянно удивляет, и только в недолгие годы чумных эпидемий она оказывается отброшенной на задний план его сознания. Но никто не может пережить такую необъяснимую и разрушительную катастрофу так, чтобы у него не осталось навсегда шрамов от пережитого опыта.

То, что в Средние века умственное здоровье человека, а также общественная и личная мораль, которые его отличали, были неразрывно связаны с его отношением к церкви, является прописной истиной. Его вера была безусловной, а его психологическая зависимость от ее институтов – полной. Каждый удар, нанесенный церкви, бил непосредственно по его морали. Любое обсуждение состояния его ума после Черной смерти должно начинаться с рассмотрения того, насколько события предшествующих лет изменили состояние церкви. Нет никаких сомнений, что оно изменилось, как и в том, что почти все эти изменения были к худшему.

Справедливо или не справедливо, но средневековый человек чувствовал, что церковь его подвела. Разумеется, эпидемия чумы считалась делом рук Бога, и церковь с неприятной регулярностью уверяла человека, что он сам во всем виноват. «Человеческое сладострастие… теперь опустившееся до более глубокой греховности» вызвало Божественный гнев, и теперь он просто расплачивался за свои грехи. Но церковь, которая наверняка видела, что происходило в предшествующие годы и десятилетия, не подавала никаких сигналов, что терпение Всемогущего уже на исходе. Возможно, было неразумно ждать от нее защиты от Божьего гнева, но разве чрезмерным было бы считать, что церковь, которая определенно лучше, чем кто бы то ни был, могла предвидеть надвигающуюся грозу, должна была каким-то образом предупредить об опасности, подстерегающей человечество? Вместо этого не делалось ничего, кроме рутинных увещеваний, составлявших репертуар любого проповедника. Церковь просто ждала, пока не стало слишком поздно, и тогда указала своей пастве на ее порочность.

Деревенские жители с интересом отмечали, что приходской священник умирал от чумы с той же, если не с большей, вероятностью, чем любой другой прихожанин. Значит, ярость Господня к церкви была так же сильна, как и к мирянам, – существенное замечание в отношении проповедников, которые с таким занудным рвением осуждали всех своих земляков. До нас дошло так мало надежных свидетельств, что любое обобщение, касающееся взаимоотношений в обществе, может считаться лишь догадкой.

И все же было бы странно, если бы в таком легковерном и глубоко религиозном сообществе, как деревенская община, священник, Божий человек, не пользовался бы не только уважением как фигура, временно представляющая власть, но и не внушал бы некоторый благоговейный страх как человек, имевший особые отношения с Господом. Да, все знали, что священник смертен, что он ест, пьет, испражняется и в свое время умрет. В действительности он часто был родом из той же деревни, что и его паства, и его родственники, жившие рядом, могли засвидетельствовать, что он человек из плоти и крови. И все же благодаря своему занятию он наверняка приобретал налет чего-то сверхчеловеческого и, оставаясь человеком, был человеком особенным. Во время эпидемии его уязвимость проявилась так откровенно, что все следы сверхчеловеческого испарились.

Но он как минимум мог надеяться, что эта потеря будет скомпенсирована симпатией со стороны паствы. В конце концов, священники, страдавшие и умиравшие рядом со своими прихожанами, всегда были одними из наиболее вероятных жертв Черной смерти. Тем не менее немногие существующие свидетельства демонстрируют, что в результате чумы они потеряли свою популярность. Было признано, что их уровень не соответствовал их обязанностям, что они разбегались от страха или в поисках выгоды, что свои шкурные интересы ставили на первое место, а духовные интересы своих прихожан – в лучшем случае на второе. Об этом говорили не только Ленгленд, Чосер и им подобные с их мелкими придирками. На это указал епископ Бата и Уэльса, обвинивший священников в отсутствии самоотверженности при исполнении своего долга, и монах, написавший: «Во время этой чумы многие капелланы и те, кого поставили приходскими священниками, отказывались проводить службу без дополнительной платы». Хронист же архиепископов жаловался, что «прихожане оставались без пасторской заботы, а те, кто обязан был ее оказывать, отказывались это делать, потому что боялись умереть». Такая критика наверняка отражала общее мнение.

Одна из самых поразительных особенностей эпидемии Черной смерти заключалась в том, что эта критика сочеталась с чрезвычайно высокой смертностью среди священников. Мы уже рассматривали факторы, способствовавшие такой высокой смертности. Однако в этом вопросе многое остается неясным. При всех противоречиях ясным представляется, что если бы приходской священник использовал свое превосходство в достатке и привилегии, которые давал его сан, только для того, чтобы сберечь самого себя, то у него было бы больше шансов выжить, чем у его прихожан. Но тот факт, что священники так сильно пострадали, доказывает, что в целом они продолжали исполнять свой долг. Картина, которая складывается в попытке объяснить такую кажущуюся неблагодарность со стороны мирян в отношении священников, изображает их делающими свою повседневную работу, но с неохотой и с некоторой робостью. Тем самым они, навлекая на себя самую страшную опасность, теряли уважение, которое должны были вызывать. Кроме того, немногочисленные печально известные примеры священников, покинувших свою паству на произвол судьбы, и бросавшееся в глаза мужество некоторых странствующих монахов способны объяснить, почему традиционная церковь вышла из эпидемии Черной смерти с таким подорванным доверием. Возможно, презрение современников было неоправданным, но в последующие десятилетия оно дорого стоило церкви.

Не вызывает больших сомнений, что те, кто хотел критиковать церковь, в течение следующих нескольких лет получили для этого множество оснований. В целом во время чумы, как во время войны, те, кто больше всего заботился о себе, выживали, тогда как те, кто подставлялся, умирали. Таким образом, лучшие представители духовенства умерли, худшие остались жить. Но резкое исчезновение почти половины духовенства, включая непропорционально большое число смелых и усердных, неизбежно создало сильное напряжение в работе церковного механизма и снизило его способность эффективно справляться с протестным или даже революционным движением.

Не похоже, чтобы церковные новобранцы, пришедшие на место почивших, своим духовным и в еще большей степени образовательным уровнем соответствовали предшественникам. Во время эпидемии и сразу же после нее обычные правила, которым подчинялось рукоположение священника, были практически забыты. Духовный сан приняли многие мужчины, уже перешагнувшие порог среднего возраста и оставшиеся вдовцами. В епархии Бата и Уэльса священнику разрешалось принимать сан даже при живой жене на том сомнительном основании, что «она уже пожилая женщина и может оставаться в мире, не вызывая никаких подозрений». Епископ Норвичский получил разрешение позволить шестидесяти клеркам в возрасте около 21 года занять места приходских священников на основании своего достаточно категоричного заявления, что это лучше, чем ничего. В Винчестере в 1349 и 1350 годах 27 недавно рукоположенных новобранцев в результате стремительного карьерного роста становились иподьяконами, дьяконами и приходскими священниками и, таким образом, прибывали к месту своей новой службы, не имея практически никакого опыта. Архиепископу Йорка тоже было разрешено производить в своей епархии экстренные назначения.

Конечно, нет оснований считать, что священник будет хуже, если он женат или если принял свой сан в немолодом возрасте. Правда, Найтон пренебрежительно отзывался о таких новичках: «Огромное множество мужчин, у которых жены умерли от чумы, стекались в религиозные ордены; большинство из них были неграмотными, а если и умели читать, то, как многие миряне, не понимали, что читают». Но Найтон, как регулярный каноник, в любом случае имел слабое представление о священниках, живущих в миру. Точно так же тот факт, что священники получали назначение в непривычно молодом возрасте, не означал, что им недоставало благочестивого рвения и что, набравшись опыта, они не смогли бы стать такими же хорошими пастырями, как их предшественники. Однако при заполнении пустующих мест в неподобающей спешке наверняка часто назначались неподходящие кандидаты, и многие из таких новичков оказывались неготовыми к своим ответственным назначениям. В первые годы после эпидемии, когда общество медленно приходило в себя, церковь определенно оказалась на редкость плохо подготовленной к тому, чтобы показать пример.

И все же тлетворный ветер чумы сделал кое-что хорошее даже для духовенства. Коултон подсчитал, что до прихода Черной смерти большая часть бенефиций в миру отдавалась людям, которые не только не имели ранга священника, но даже не прошли таинство посвящения в духовный сан. Анализируя цифры по четырем епархиям за длительный период до 1348 года, он обнаружил, что в 73,8 % приходов служили «несвященники», не имевшие права служить мессу, женить своих прихожан и проводить посмертные ритуалы. Большинство этих ректоров-любителей являлись викариями, поставленными на эту работу профессиональными священниками. Но хотя души прихожан, может, и не подвергались большой опасности, ситуация, при которой рукоположенный священник, назначенный на это место, мог преспокойно за самую незначительную плату перепоручить дилетанту работу, которую не умел или не хотел делать сам, не несла добра ни церкви, ни мирянам. Во время эпидемии ситуация изменилась. Подавляющее большинство мест перешло к рукоположенным священникам. Такое положение дел пережило чуму, и анализ последовавшего за ней периода показал, что процент рукоположенных священников в приходах более чем удвоился, дойдя до 78 %.

Однако как священников-новичков, так и тех, кто пережил чуму, охватила откровенная жажда наживы, решимость получить долю богатств, оставшихся ничейными после Черной смерти. Эту решимость вполне можно понять. Многие из их требований были абсолютно оправданными. Выше мы уже упоминали экономические трудности, с которыми сталкивались некоторые приходские священники, и часто священник буквально не мог прожить на тот доход, который остался у него после эпидемии. Однако их настойчивость в финансовых вопросах редко приличествовала служителю церкви и временами переходила в откровенную жадность и тягу к излишествам. «Едва ли кто-нибудь смог бы заполучить капеллана в церковь менее чем за 10 фунтов или 10 марок, – ворчал Найтон. – В то время как до чумы было много священников, и человек мог получить капеллана за 5 или 6 марок или за 2 марки и дневную порцию хлеба, в это время с трудом можно было найти кого-нибудь, кто согласился бы принять должность викария за 20 фунтов или марок». Архиепископ Ислип не сомневался, что среди священников процветала «необузданная алчность, присущая роду человеческому»: «Священники, которые выжили, не думали о том, что Господь сохранил их от опасности умереть от чумы не ради их самих, а чтобы они исполняли пастырское служение, вверенное им во имя и на благо людей», в то время как они пренебрегали своими обязанностями в поисках более высокооплачиваемых возможностей. Дела обстояли так плохо, что, если бы священники немедленно не исправились, «многие, или даже большинство церквей, пребенд и часовен в нашей и вашей епархии да и во всей нашей провинции остались бы без священников».

Зрелище священников, торгующихся за дополнительную оплату и бросающих своих прихожан, если где-то нашлось более теплое местечко, давало прекрасный материал для тех, кто в любом случае ждал от служителей церкви только самого худшего. «Серебро сладко», – с горечью писал Ленгленд.

Пасторы и приходские священники жаловались епископу,

Что их приходы обеднели со времен чумы,

И просили разрешения уехать, чтобы жить в Лондоне,

И петь реквиемы за жалованье, потому что серебро сладко.

Некоторые другие авторы приписывали Черной смерти ответственность за увеличение числа тех, кто владел одновременно несколькими бенефициями. Было бы неудивительно, если бы смертность среди священников привела к увеличению числа случаев, когда один пастор имел два или более приходов, но хотя это, по-видимому, имело место в некоторых странах Европы, в Англии такого «большого роста практики», на который ссылался Гаске, не наблюдалось. Напротив, свидетельства указывают, что если случаи совместительства и существовали, то после Черной смерти их стало меньше, чем было до нее. Значительный рост числа рукоположенных священников, назначенных в приходы, скорее всего, вел к пропорциональному уменьшению числа пасторов-нерезидентов в будущем.

Монастыри в целом пострадали еще больше, чем духовенство. С учетом монахов и монахинь общая численность религиозных домов в Англии незадолго до прихода Черной смерти составляла примерно 17 500 человек. За два года эпидемии умерло немногим меньше половины из них. Вероятно, среди членов монашеских орденов смертность составила более половины, а среди остальных монахов и монахинь – меньше половины. В семи монастырских домах, о которых у нас имеются данные, численность с 1300 года до окончания эпидемии снизилась на 51 %, хотя какая-то часть приходится на снижение численности с 1300 по 1348 год. Количество монахов так больше никогда и не выросло до пиковых значений прежних времен. Конечно, одни дома пострадали больше других, некоторые практически перестали существовать, а какие-то уцелели почти полностью. Восстановление тоже в одних местах произошло быстро, а в других его не случилось вовсе. В Дархеме, Фарнесе и Кливе число монахов так сильно упало, что трапезную и спальни пришлось уменьшить в соответствующей пропорции. Численность Сент-Олбанс упала со 100 до 50 монахов, но даже это количество трудно было содержать в течение последующих двух веков до его расформирования. Вместе с тем в этот период на первый план вышли два крупнейших религиозных лидера Англии, и вскоре после него в Дархеме и Кентербери были основаны новые монастырские колледжи.

Однако удар по престижу и могуществу монастырей был нанесен не только за счет снижения количества их членов. Во время и сразу после эпидемии Черной смерти при приходских церквях было построено огромное количество часовен, которые неизбежно отвлекали внимание людей от монастырей. Высокий уровень занятости и удивительные новые возможности снижали интерес наиболее амбициозных из них к духовному поиску. Прежде в Средние века церковь в той или иной форме предлагала тем, кто не был рожден знатным, практически единственную перспективу экономического и социального продвижения, теперь начинали открываться другие пути. Многие монахи привыкли вести исключительно комфортабельный, а иногда и роскошный образ жизни. В условиях невыплаченной десятины и сжавшихся доходов от поместий и без того шаткая экономика плохо управляемых монастырей соскользнула в дефицит. Долги быстро накапливались. Более сотни аббатов стали жертвами чумы. Это означало огромные потери не только в финансовой прозорливости и опыте, но и в доходах, поскольку в отсутствии старого руководства и до официального назначения нового корона забирала себе монастырские доходы и наложила на них большие штрафы. Экономические трудности монастырей проистекали не только от Черной смерти, у некоторых религиозных домов проблемы были еще до нее, тогда как другим удалось выжить, не растеряв свой достаток. Но чума в самом деле стала самым драматичным и, вероятно, самым важным фактором их упадка.

Потеря богатства и мирской власти, конечно, не означала автоматически соответствующей утраты духовной благодати. Действительно, чаще утверждается, что духовное богатство обратно пропорционально богатству мирскому. Но нет особых причин считать, что эта новая бедность монахов несла с собой существенный подъем духовного рвения. Напротив, свидетельства указывают, что справедливо обратное. Хорошо известно разоблачительное заявление Уоддинга[136] в отношении его собственного ордена францисканцев: «Из-за этого бедствия [Черной смерти] монашеские ордена, в особенности нищенствующие, которые до этого процветали и в учености, и в благочестии, теперь начали приходить в упадок. Дисциплина упала, вера ослабела, и все из-за потери самых видных членов и смягчения правил, случившихся в результате этих несчастий. Напрасно ожидать от молодых людей, которых приняли без соответствующего отбора и подготовки, проведения реформ, поскольку они думают больше о том, как бы занять пустующие дома, чем о том, чтобы восстановить утраченный авторитет».

Несмотря на то что в числе других Уоддинг подвергал осуждению нищенствующие ордены, похоже, что за время эпидемии их авторитет как раз вырос. Современники, не говоря уже о людях нашего времени, едва ли в состоянии оценить, действительно ли они были более самоотверженными и мужественным, чем приходское духовенство. Сам факт, что они не несли ответственности в отношении какой-то определенной территории, повышал их шансы произвести хорошее впечатление на мирян. Когда приходской священник исполнял свой долг, он был просто примелькавшейся фигурой, делавшей то, что делал всегда. Нищенствующего монаха, словно спустившегося с небес в осажденную деревню, встречали с энтузиазмом, с которым редко относились к его более комфортно устроенным коллегам. Но, как бы там ни было на самом деле, его образ жизни препятствовал проявлению меркантильности и даже стяжательства, так характерного для приходских священников. Не только в Англии, но и в континентальной Европе нищенствующие монахи завоевывали авторитет и пробуждали в своих соперниках яростную зависть.

В 1351 году началась контратака. Папе Клименту VI была направлена петиция, подписанная многими представителями высшего духовенства, с просьбой ликвидировать нищенствующие ордены или по меньшей мере запретить их членам проповедовать и принимать исповедь. Ответ папы одновременно защитил нищенствующих и стал ошеломляющей отповедью духовенству. «И если их проповедь прекратится, – писал он, – что вы станете проповедовать людям? Если смирение, то вы самые большие гордецы в мире, высокомерные и склонные к помпе. Если бедность, то вы самые хваткие и алчные… Если целомудрие… Но об этом мы умолчим, потому что Богу известно, что каждый человек делает и как много среди вас тех, кто удовлетворяет свое сладострастие». Папа обвинил их в том, что они тратят свои богатства на «сутенеров и мошенников», пренебрегая путями Господа.

Если и были какие-то сомнения, что в годы, последовавшие за эпидемией Черной смерти, европейская церковь не вызывала всеобщего одобрения и на самом деле не заслуживала восхищения, то они определенно исчезли после этой невероятной атаки папы на своих собственных священников. Сам Климент VI ни в коем случае не был безусловным приверженцем строгости и дисциплины, чтобы слишком жестко упрекать их за мелкие плотские прегрешения. Чтобы его спровоцировали на такой выпад, он должен был чувствовать себя загнанным в угол. В том, что он всего-навсего высказал мнение народа, сомневаться не приходится. Но то, что он, имея наилучшие источники информации и отвечая за все, что делала церковь, вынужден был лично подтвердить это мнение, явилось обвинительным приговором духовенству.

Парадоксально, но десятилетия, последовавшие за чумой, показали не только падение престижа и духовного авторитета церкви, но и рост религиозного рвения. Одним из примеров, который мы уже упоминали, стало большое число молельных часовен, открывшихся в Англии. По всей Европе наблюдалась волна строительства церковных зданий, из которых, вероятно, самым выдающимся экземпляром был Миланский собор. В то же время сельская местность Англии, Франции и Италии изобилует деревенскими церквями, заложенными с 1350 по 1375 год. В Италии учредили около 50 новых церковных праздников – движение, по-видимому вдохновленное чувством облегчения, возникшим в конце эпидемии, и страхом, как бы Господь, если его не умилостивить, не наслал очередную грозу. Количество паломников, идущих в Рим и другие религиозные центры, не уменьшалось, даже несмотря на то, что треть тех, кто совершил путешествие, были мертвы. В некоторых случаях количество паломников после 1349–1350 годов заметно выросло.

Во Флоренции «Компания церкви Орсанмикеле», общество, осуществлявшее различные религиозные и филантропические функции, во время и сразу после эпидемии Черной смерти получило пожертвований на сумму 350 000 флоринов. Большая часть из них была получена по завещаниям. Хотя по окончании эпидемии такая щедрость со стороны богатых не могла продолжаться долго, повторяющиеся угрозы о новых катастрофах гарантировали дальнейшие поступления на хорошем уровне. Легко изображать такую благотворительность всего лишь как страховку для богатого человека, хорошо информированного об опасности «моли и ржи» и расчетливо копящего сокровища на небесах. Так оно действительно и было. Но как продемонстрировал доктор Мисс[137] в своем блестящем анализе влияния Черной смерти на итальянскую буржуазию, уверенность богатых флорентинцев в подлинности их самых фундаментальных представлений сильно пошатнулась. Состояния, которые они наживали, оказались скорее источником вины, чем страховкой. Их пожертвования на благотворительность или в пользу церкви были вызваны отчасти безотлагательной потребностью умилостивить разгневанного Бога, отчасти прозорливым расчетом, что кое-какое небольшое перераспределение богатства может в будущем предотвратить общественное недовольство и беспорядки. Но, кроме того, эти пожертвования отражали сильное неприятие, практически отвращение к благополучию и роскоши, которые они уже давно привыкли считать непременной чертой своей жизни.

И все же, возможно, даже больше, чем это, неистовая благотворительность, которой предавались богатые европейцы во время и после эпидемии Черной смерти, демонстрировала их веру в единственный институт, где, по их мнению, сохранился здравый смысл и дисциплина. Насколько бы ни была дискредитирована церковь в глазах многих людей, для знати и богатой элиты она была дамбой, сдерживавшей поток мятежной анархии, и если ее не укрепить, то все будет сметено. Богатые с радостью давали деньги, чтобы церковь могла украшать свои здания и укреплять свое положение в мире. «Их собственное положение подвергалось серьезной угрозе, и они чувствовали себя уверенней, поддерживая через искусство авторитет церкви и представление об устойчивой долговечной иерархии», – писал Мисс.

Таким образом, религиозное оживление несло в себе сильный элемент консерватизма. Но это была лишь одна линия в сложной совокупности тенденций, в которой содержалось, по меньшей мере, столько же крайнего радикализма. Во многих странах вторая половина XIV века отмечена недовольством в отношении богатства и самодовольства церкви и глубокими сомнениями в правильности ее философии и организации. В Англии это была эпоха Уиклифа[138] и лоллардов[139]. Их новый агрессивный антиклерикализм в какой-то степени являлся порождением амбиций тех людей, которые завидовали богатству и влиянию церкви, но в целом черпал силу в недовольстве и разочаровании народа. В Италии это был период расцвета фратичелли, секты францисканцев-диссидентов, считавших бедность квинтэссенцией Христа, а богатую церковь – плохой церковью. Теперь эти мятежники, за 30 лет до этого объявленные еретиками папой Иоанном XXII, объявили еретиком самого папу и отказались от всех церковных таинств, кроме своих собственных. По всей Европе в тени крупных религиозных орденов росли братства – confrиries. В сущности, эти движения были скорее уходом от общества, чем протестом, группами простодушных мирян-идеалистов, искавших в обществе себе подобных убежища от жестокого, порочного мира. Но само их существование подразумевало критику системы, от которой они отказывались, и у них неизбежно начинали формироваться обычаи и отношение враждебное ортодоксальным институтам, из которых они вышли.

Здесь снова, как это часто случается в истории Черной смерти, необходимо помнить, что post hoc[140] не обязательно означает propter hoc[141]. Вторая половина XIV века была временем духовной смуты, глубоких сомнений в ценностях и поведении церкви, неуважения к признанным идолам и поиска новых богов. В каком бы темпе ни развивались события, изменения требовали больше времени. Сопротивление становилось все более интенсивным, а реакция – более быстрой. В долговременной перспективе, даже если бы чумы никогда не было, все двигалось бы в том же направлении. Мы уже цитировали суждение доктора Леветт: «В строго экономическом смысле Черная смерть не была причиной восстания Уота Тайлера или разрушения крепостной зависимости, но во многих случаях она порождала тлеющее ощущение недовольства, невысказанное желание перемен…»

Коултон считал, что это высказывание можно читать с таким же успехом, заменив слово «экономическом» на «теологическом», а слова «восстания Уота Тайлера» на слово «Реформация». Его замечание справедливо. Черная смерть не была причиной Реформации, она не стимулировала сомнения в доктрине Пресуществления. Но разве она не породила состояние умов, при котором сомнения в доктринах возникали с большей легкостью, а Реформация стала казаться более возможной прямо сейчас? Разве она не разрушила определенные барьеры, как психические, так и физические, которые, в противном случае, наверняка препятствовали бы осуществлению Реформации? Уиклиф был дитя Черной смерти в том смысле, что он принадлежал к поколению, которое страшно пострадало и, пройдя через эти страдания, научилось сомневаться в основах, на которых базировалось общество. Церковь, на которую он нападал, пала жертвой Черной смерти, потому что легион ее самых знающих и преданных служителей умерли, но еще больше потому, что в умах людей она утратила честь и уважение. Во второй половине XIV века церковь продолжала оставаться огромной силой, но непререкаемый авторитет, который она привыкла иметь в сознании своей паствы, больше не восстановился. На этот распад Черная смерть оказала огромное влияние.

Флорентинский хронист XIV века Маттео Виллани посвятил влиянию Черной смерти на тех, кому посчастливилось выжить, следующие строки: «Все те немногие благоразумные люди, которые остались в живых, ждали множества вещей, потому что испорченность и греховность потерпели неудачу среди людей, удивительным образом обратив их разум в другом направлении. Они верили, что те, кто милостью Божьей спаслись от смерти, увидев гибель своих соседей… станут серьезными, скромными, добродетельными католиками; что они станут оберегать себя от злодеяний и греха, но преисполнятся любви и милосердия по отношению друг к другу. Но не успела чума закончиться, как мы увидели противоположное, потому что людей осталось мало и, благодаря наследованию, они получили в изобилии земные блага; они забыли о прошлом, будто его никогда не было, и стали вести еще более постыдную и беспорядочную жизнь, чем та, которую они вели раньше. С легкостью поддавшись разложению, они предались греху обжорства на праздниках и в тавернах, где вкушали изысканные яства. За ним шли азартные игры, необузданный разврат и изобретение странных непривычных нарядов и непристойная манера одеваться…

Люди думали, что из-за их малочисленности земля должна давать всего в избытке, а между тем получилось наоборот. Из-за людской неблагодарности во всем обнаружилась необычайная скудость, которая осталась надолго, и в некоторых странах… приключился тяжелый голод. Люди снова мечтали о богатстве и изобилии в одежде… но на самом деле дела повернулись совсем в другом направлении, потому что многие товары подорожали вдвое или больше, чем до чумы. А рабочая сила и труд торговцев и ремесленников росли беспорядочным образом. И повсюду в стране среди горожан возникали тяжбы, споры, ссоры и мятежи…»

Хроники того времени изобилуют обвинительными утверждениями, что годы, последовавшие за эпидемией Черной смерти, несли на себе печать упадка и всех возможных пороков. Уровень преступности взлетел вверх, богохульство и святотатство стало обычным делом, правила половой морали улетучились, погоня за деньгами стала единственным смыслом жизни. Мода в одежде, казалось, символизировала все самое порочное в поколении, выжившем в эпидемии чумы. Кто мог сомневаться, что человечество сползает к погибели, когда женщины появлялись на публике с искусственными волосами на голове, в сильно открытых блузах, а их груди были приподняты шнуровкой так высоко, «что на них буквально можно было поставить свечу». Когда Ленгленд неоднократно указывал на пороки эпохи «со времен чумы», в нем говорил голос каждого моралиста его поколения.

Нет сомнения, что сетования добродетельных часто изобиловали преувеличениями, и чуму обвиняли в том, в чем не было ее вины. Например, Хёнигер[142] считал, что «низкий уровень морали был характерен для того периода, и после эпидемии он не стал ниже, чем до нее». Но этот ответ нельзя считать полным, как и ответы впечатлительных хронистов-современников, описывавших это явление. В своем исследовании, посвященном городу Орвието, доктор Карпентер обнаружила многочисленные свидетельства, что за эпидемией Черной смерти сразу последовал резкий упадок общественной морали. Наблюдалось гораздо больше случаев плохого обращения с сиротами, появилось больше людей с оружием, строгие правила в отношении женской одежды смягчились, существенно возросло количество судебных процессов и обвинительных приговоров за всевозможные преступления.

Такое потворство своим желаниям стало какой-то странной, нелогичной реакцией на катастрофу, которую люди пережили так мучительно. В 1350 и 1351 годах средневековый человек, безусловно, верил, что Черная смерть была Божьим наказанием за его греховность. На этот раз ему удалось уцелеть, но едва ли он мог надеяться, что такое снисхождение повторится, если его упрямая неспособность исправить свое поведение подтолкнет Бога к очередному удару. Казалось, ситуация с грехом, спровоцировавшим чуму, и чумой, породившей еще больше греха, обладала всеми чертами порочного круга, единственной надеждой выбраться из которого было коренное исправление человека. И все же он продолжал вести свою беспутную жизнь вопреки апокалипсическим бормотаниям, предрекающим ему все разновидности гибели.

Вопреки обличительным речам Маттео Виллани и более прозаической статистике доктора Карпентер трудно воспринимать на полном серьезе мысль о греховности всего постчумного поколения. Расхлябанность действительно была ему присуща, но эта расхлябанность происходила от облегчения, наступившего после почти невыносимого напряжения и удовольствия от того, что человек мог тратить больше денег, чем он привык. В своем эссе мистер Дж. У. Томпсон[143] провел интересную, хотя и несколько натянутую, аналогию между реакцией населения на Черную смерть и на Первую мировую войну 1914–1918 годов. В обоих случаях он находит те же жалобы на аморальность и неуравновешенность тех, кто выжил. Мрачное удовольствие, с которым осуждалось поведение людей, можно встретить в Неаполе 1944 года, в Париже 1815-го и почти во всех ситуациях, где люди приходили в себя после страшных бедствий. Упадок морали не следует игнорировать, но не следует также считать, что европейцы, пережившие эпидемию Черной смерти, отличались какой-то особенной порочностью.

Тем не менее ни одно общество не могло выдержать наказание, которое несла с собой Черная смерть, и выйти из него без серьезной деформации. Одним из ее признаков, уже упомянутых нами, стало разрушение взаимоотношений между священником и мирянином, другим – напряжение, возникшее между различными группами общества, в частности, между богатыми и бедными. Ренуар изучил его результат во Франции. Он говорит, что в целом по стране землевладельцы обеднели, тогда как благосостояние среднего крестьянина выросло. Предприимчивое крестьянство столкнулось с обедневшим правящим классом, стремившимся восстановить свой прежний достаток за счет арендаторов. В городах ситуация была совсем иной. Здесь законы о наследстве гарантировали, что те из богатых, кто выжил, еще больше увеличили свои состояния, тогда как бедные, которым нечего было наследовать, экономически не приобрели ничего. Разбогатевшая буржуазия с удовольствием угнетала беззащитный пролетариат. Таким образом, в сельской местности пропасть между богатыми и бедными уменьшилась, а в городе увеличилась, но в обоих случаях результатом стало нарушение взаимоотношений между ними. Во Франции вторая половина XIV века оказалась удивительно богатой на социальные волнения, и шрамы, оставшиеся после Черной смерти, были как минимум частично ответственны за начавшуюся в 1359 году Жакерию, восстание тюшенов 1381 года, а также за восстание ткачей в Генте в 1379 году, восстание в Руане в 1380-м и восстание майотенов в Париже в 1382-м.

Явление, описанное Ренуаром, по-видимому, вовсе не было повсеместным. Например, в Альби в результате чумы не произошло существенного изменения социальной структуры города. Почти все стали богаче, чем раньше, но в целом богатства умерших, похоже, распределились между живыми без последующего нарушения уже существовавшей раньше картины значительного неравенства. Но даже там, где не возникало экономических мотивов, Черная смерть оставила после себя недоверие между классами. Защититься от чумы не мог никто, но богатые, по крайней мере, имели возможность пуститься в бегство. Чтобы позаботиться о себе наилучшим образом, епископы, земельные магнаты и наиболее состоятельные купцы покидали города и находили приют в своих сельских поместьях. Трудно ожидать, что по возвращении их встречали с большим энтузиазмом. Это как если бы Мейфэр или Шестнадцатый округ опустели во время войны, и когда опасность миновала, их обитатели вернулись, ожидая, что те, кого они бросили, встретят их возгласами радости.

Впечатление, что во время чумы богатые избежали худшего, во многом иллюзорно. Некоторые из них оставались в городах, а из тех, кто сбежал, многие обнаружили, что сельские цитадели не способны их защитить. Но они действительно пострадали не так сильно, и для их менее удачливых сограждан это было очевидно. Статистической иллюстрацией являлся город Теруэль в Арагоне. В 1342 году 33,7 % его горожан, которые должны были платить налоги, не сделали этого, поскольку имели так мало денег, что их освободили от уплаты. К 1385 году количество неплательщиков снизилось до 10,4 %. Можно было бы подумать, что сразу после эпидемии Черной смерти некоторое перераспределение богатства могло привести к уменьшению числа бедных. Но такое резкое падение их количества, сохранившееся и через тридцать пять лет, предполагает, что почти все бедные умерли от Черной смерти или от последующих эпидемий. Жертвам было трудно выразить свое возмущение – по правде сказать, они вообще мало что могли сделать, – но возник новый элемент классовой ненависти.

Профессор Рассел считал, что, хотя количество крестьян могло уменьшиться, во всяком случае, те, что остались, скорее всего, стали богаче. Даже если не использовать правило, что выживают самые приспособленные, наличие излишков еды, возникшее после эпидемии, гарантировало, что в будущем они будут жить лучше. По крайней мере, что касается итальянских крестьян, благостное видение профессора Рассела было быстро отвергнуто. По мнению мисс Трапп[144], в XIV веке эти несчастные страдали от чрезмерного воздействия солнечного облучения и дефицита белка, ведущего к астме, ангине, рожистым воспалениям, а также от различных пищеварительных и кишечных расстройств и плохих зубов. Такие недуги можно было излечить только радикальным изменением питания и условий жизни. Возможно, единственная польза, которую они получили от чумы, – это несколько больший объем все той же однообразной нездоровой пищи. Ясно, что в смысле материальных благ приобретения средневекового крестьянина не шли ни в какое сравнение с теми мучениями, которые ему пришлось вынести.

Но если бы кому-то понадобилось обозначить наиболее характерный признак лет, последовавших за эпидемией Черной смерти, то это было бы всепроникающее невротическое уныние. «На протяжении Средних веков трудно найти время, когда так много писали бы о нищете человеческого существа и человеческой жизни… – писал Ганс Барон[145], – пессимизм и отказ от жизни овладели человечеством в период, последовавший за страшными эпидемиями середины XIV века». Это было уныние, питавшееся крайней неопределенностью и страхами. Европеец того времени жил с постоянным предчувствием катастрофы. Из разных мест неоднократно раздавались заявления о пришествии Антихриста. За каждым углом постоянно поджидали наводнения, голод и небесный огонь. Турки и сарацины планировали нападение на Италию, англичане – на Францию, шотландцы – на Англию. Скупые факты говорят о том, что у средневекового человека была масса причин для беспокойства. Его воображение не знало удержу.

Возможно, наибольший вклад в его деморализацию внесло почти полное невежество относительно устройства мира, в котором он жил. Какими бы жесткими ни были ограничения, налагаемые на способность современного человека контролировать свою судьбу, у него есть элементарное понимание того, каким образом силы, которые воздействуют на него, достигают своего непреодолимого эффекта. Когда опасность понятна, страх перед ней уменьшается вполовину. Из крошечного пятнышка дрожащего света, мерцавшего в круге их понимания, наши предки с ужасом смотрели в темноту. Там шевелились странные тени, но люди не знали и даже не смели предположить, что это. До них доносились странные звуки, но разве кто-нибудь мог сказать, откуда они идут? Все казалось загадочным и таило в себе опасность. Оставаться на месте могло быть рискованно, двинуться вперед – фатально. Распутство и пьянство, о котором мы говорили, явилось способом защиты для испуганного человека, который пил, чтобы поднять настроение и подбодрить себя в темноте. Однако его лихорадочное веселье лишь обостряло скрывавшееся под ним уныние. «Ешьте, пейте, веселитесь, потому что завтра мы умрем». Но завтра казалось очень близким, и еда и питье никогда не могли надолго победить страх смерти.

«Психологи и социологи, – писал Молларе[146], – знают, что на сильную боль человек реагирует бегством, насилием или сублимацией. Чума вызвала все три. Бегство приняло форму панического бегства к алтарям и процессиям, докторам и знахарям, чудотворцам и провидцам. Насилие нашло выход в избиении евреев и тех, кого считали распространителями чумы, в истерии флагеллантов, часто в самоубийстве. Сублимация была уделом художников…»

Ярче всего настроение той эпохи нашло свое живое выражение в творениях художников. Излюбленными темами были страдание и воздаяние, страсти Христовы или адские муки. Образцом для этого направления в живописи послужила великая, несмотря на ее нынешнее плачевное состояние, фреска Орканьи «Триумф смерти» из церкви Санта-Кроче во Флоренции, написанная сразу после эпидемии Черной смерти. В этой мрачной композиции изображены король с королевой и их свита на охоте. Они повернули за угол и видят перед собой три открытые могилы. В каждой из них лежат тела, все изъеденные червями. Одно почерневшее, другое покрытое змеями, третье со вспученным животом, на головах у всех короны. Король, как видно по выражению его лица, не преминул сделать надлежащий вывод. Слева от него группа весельчаков-распутников устроила застолье на природе и по всем признакам от души наслаждается собой. Они не замечают Смерти – ползущей гарпии, готовящейся броситься на них. Справа стоят прокаженные и слепые, хромые и немощные, умоляющие избавить их от страданий. Смерть не обращает на них внимания. И снова мораль: Смерть предпочитает выбирать жертв из тех, кто хочет жить. Грубоватая назидательность этой картины ужасает своей силой и откровенной демонстрацией страха и безнадежного пессимизма, завладевшего сознанием художника и его публики.

Отличительной особенностью той эпохи было то, что Христос часто представал злобной, угрожающей фигурой, а Смерть полагалось изображать на картине более крупно, чем до и после этого. В моду вошло поклонение святому Себастьяну, а в Тоскане практически впервые на фресках и панно появилась история Иова. На картинах, написанных до чумы, Дева Мария часто изображалась защищающей монахов и монахинь от гнева Господа. Примечательно, что после эпидемии ее покров увеличился в размере, как бы защищая всех христиан. Очевидно, что человечеству не помешала бы любая защита, которой оно могло заручиться.

Было бы неверно считать, что именно Черная смерть и только она одна виновна в этой метаморфозе. «В XIII веке, – писал Эмиль Маль[147], – в искусстве отражались все вдохновляющие аспекты христианства: доброта, гуманность, любовь… В XV веке этот небесный свет давно перестал сиять. Большинство работ этого периода… сумрачны и трагичны. Искусство предлагает лишь изображение скорби и смерти». И все же Маль видел эту эволюцию, достигшую наибольшей скорости в последнем квартале XIV века, результатом не самой чумы, а огромной волны террора и страха, захлестнувшей Европу уже после окончания эпидемии. Однако, каким бы ни было точное время, настроение эпохи пронизывает ее искусство, и это настроение навязывает историку свое объяснение.

В относительно примитивном обществе религия и магия редко стоят далеко друг от друга. Тень колдуна крадется по церковному кладбищу, святые мощи и кости знахарки одинаково дополняют сокровенные таинства. Ужасы Черной смерти заставили человека искать более тесного, более личного контакта с Богом, который так бичевал его. Они заставили человека сойти с формальных путей официальной религии и одним коротким рывком бросили его в темный колодец сатанизма. Европейцы 1350-х и 1360-х годов были не более праведны и грешны, чем их предшественники, но они пережили такое эмоциональное потрясение, что часто оказывались в шаге от того, чтобы верить то в одно, то в другое. Они проходили страшную проверку, и часто хватало одного прикосновения, чтобы нарушить их шаткое внутреннее равновесие. Потому что каждый, кто жил во время истерии Черной смерти, уже никогда не мог уйти от нее далеко.

Мы уже ссылались на аналогию мистера Томпсона между последствиями эпидемии Черной смерти и Первой мировой войны. Он говорит, что в обоих случаях жалобы современников были одинаковы: экономический хаос, социальные волнения, высокие цены, погоня за наживой, разрушение морали, нехватка товаров, лихорадочная веселость, безумное расточительство, тяга к роскоши, пьянство, социальная и религиозная истерия, жадность, корыстолюбие, плохое управление, невоспитанность. В обоих случаях огромная смертность и «психофизический шок» привели к тому, что потребовалось много времени для восстановления жизненных сил и инициативности тех, кто выжил. В обоих случаях изменилась «текстура общества», появились новые возможности, значительная часть прежней знати исчезла, и ее место заняли парвеню. Рыцарство и обходительность исчезли, манеры сделались грубыми и неуклюжими, пропала изысканность в одежде. В обоих случаях административная машина и церковь сильно ослабели. Тысячи невежественных, некомпетентных и бесчестных людей бросились занимать во власти позиции, намного превышающие их способности. Короче, в обоих случаях все население было «контужено» и многие годы не могло до конца выйти из этого состояния.

Конечно, в этом тезисе много преувеличений и того, с чем нельзя согласиться. Ни после 1918 года, ни после 1350-го прежняя знать не исчезла, рыцарство и обходительность не исчезли, одежда и манеры эволюционировали, возможно, более резко, чем обычно, но определенно без таких радикальных потерь, о которых говорит Томпсон. Тем не менее эта аналогия не теряет свою ценность в том, что касается выраженного современным языком впечатления от масштабности событий, в которые был вовлечен средневековый человек. Переживания в обоих случаях действительно сравнимы, но их сравнение способно показать лишь то, насколько более разрушительной была Черная смерть для своих жертв, чем Первая мировая война для их потомков. Их шансы умереть были несравнимо выше, ведь даже пехотинец на передовой мог выжить во время войны с большей вероятностью, чем средневековый крестьянин во время эпидемии чумы. Другое отличие, возможно, даже более важное для морального состояния людей, заключалось в вездесущности Черной смерти. Первая мировая война в какой-то степени ограничивалась противостоянием воюющих армий на фронтах, Вторая раскинула свою сеть более широко, но тем не менее оставались большие области, практически не затронутые ею. Черная смерть проникала всюду, в каждую деревушку, в каждый дом. Никакого спасения не было.

Кроме того, в Первую мировую войну воюющие нации знали своих врагов и то, что они как минимум смертны. Они определили себе цель для ненависти и знали, с кем бороться. Жертвы чумы могли ненавидеть только своего Бога или самих себя, если не считать случайные и весьма неубедительные варианты преследования евреев, прокаженных и других, еще менее подходящих объектов для ненависти. В остальном бедствия были абсолютно загадочными и оттого еще более страшными. И наконец, Первая мировая война продолжалась четыре года, великая чума, если брать все территории, сотворила свое злое дело в десять раз быстрее. Можно утверждать, что продолжительная агония хуже, чем внезапный взрыв, но если рассматривать влияние на умы выживших, то второе определенно имело более тяжелые последствия.

«Контузия», которую мистер Томпсон находит у тех, кто выжил в обеих катастрофах, тем не менее имела более выраженное и продолжительное действие среди тех, кто пережил Черную смерть. Но разве это не слишком впечатляющее обобщение важно? В какой форме выражалась эта «контузия»? Был ли это шок, побуждающий к действию, или он погружал людей в апатию? Можно ли заметить какое-то существенное изменение жизненной позиции средневекового человека от первой ко второй половине XIV века? Имеет ли утверждение, что современный человек был выкован в горниле Черной смерти, какую-то реальную ценность? Значит ли оно вообще что-нибудь?

Данная книга предлагает предварительный ответ по меньшей мере на некоторые из этих вопросов. Но достаточно просто задать эти вопросы, чтобы увидеть, насколько мы далеки, и всегда будем далеки, от окончательных ответов. В такой аморфной области любая попытка дать точный и категоричный ответ была бы тщетна. Но если кто-то стремится установить некое общее представление, возможно, некое клише, описывающее настроение европейцев во второй половине XIV века, то оно будет звучать, как кризис веры. В наши дни представления, веками считавшиеся само собой разумеющимися, подвергаются сомнению, кажется, сами рамки мышления человека ломаются. И хотя Черная смерть была далеко не единственной причиной, те муки и разрушения, которые она причинила, внесли огромный вклад в распад эпохи.

«Вера исчезла или изменилась, люди стали одновременно и скептиками, и фанатиками. Это совсем не современная безмятежная холодность и непоколебимый скептицизм, это яростное стремление всего естества, испытывающего непреодолимое желание сжечь все, что любит. Но человек не уверен в своих сомнениях, и его останавливает внезапный приступ смеха. Он чувствует себя как после оргии, и, когда приходит рассвет, его охватывают отчаяние, глубокая тоска со слезами, и, возможно, он клянется совершить паломничество и показное обращение в некую веру».

В этом классическом описании европейца второй половины XIV века Жюссеран[148] прекрасно уловил два взаимосвязанных элемента: скептицизм и боязливую неуверенность. Поколение, пережившее чуму, не могло верить, но не смело отрицать. Оно близоруко нащупывало будущее, нервно глядя одним глазом через плечо в прошлое. Во время эпидемии Черной смерти средневековый человек казался силуэтом на фоне вагнеровской бури. Повсюду вокруг него маячили смутные фигуры, полные угрозы. Гремел гром, сверкала молния, с небес каскадом сыпался град, силы зла пришли в движение, желая уничтожить его. Он не был ни Зигфридом, ни Брунгильдой, чтобы героически бросить вызов стихиям. Скорее он походил на персонажа, который забрел туда из другой пьесы, на Эдгара, тоскливо рыдавшего: «Бедный Том замерз, бедный Том замерз!»[149] – и искавшего убежища от стихий.

Бедный Том выжил, но ему больше никогда не суждено было стать прежним.

Примечания

1

Гаске Фрэнсис Эйдан (1846–1929) – английский бенедиктинский монах и историк. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иначе.)

2

Коултон Дж. Г. (1858–1947) – британский историк, известный многочисленными работами по средневековой истории.

3

Элтон сэр Джеффри Рудольф (1921–1994) – британский политический и конституционный историк немецкого происхождения, специализирующийся на эпохе Тюдоров.

4

Оллард Ричард (1923–2007) – английский историк, наиболее известный своими работами по английскому периоду Реставрации.

5

Томпсон Александр Гамильтон (1873–1952) – британский историк, с 1927 по 1939 г. профессор средневековой истории Лидского университета.

6

Это не опечатка, а старое название, в оригинале Cathay.

7

Искаженное Цзян – древнее название реки Янцзы.

8

Скорее всего, имеется в виду река Хуанхэ.

9

Де Мюсси Габриэль (ок. 1280 – ок. 1356) – нотариус из г. Пьяченца.

10

Не удалось выяснить, какой город имеется в виду.

11

Черная язва.

12

Черная смерть.

13

Синяя смерть.

14

То есть с итальянского – тот же бубон, нарыв. (Примеч. ред.)

15

Джеффри Пекарь (ум. ок. 1360 г.), также известен как Уолтер из Суинброка – английский хронист.

16

Де Ковино Симон (1320–1367) – французский врач и хронист.

17

Крейтон Чарльз (1847–1927) – британский врач и медицинский писатель.

18

Поллитцер Роберт (1885–1968) – врач-патолог из Австро-Венгрии, работавший на Маньчжурской противочумной станции.

19

Возбудитель чумы (лат.). (Примеч. ред.)

20

Восточная (тропическая) крысиная блоха (лат.). (Примеч. ред.)

21

Макартур Уильям П. (1884–1964) – британский генерал, врач, педагог, историк, писатель, редактор и королевский врач.

22

Леонард Фабиан Хёрст (1882–1964) – американский паразитолог.

23

Мишон Жан-Ипполит (1806–1881) – французский священник, археолог, основоположник графологии.

24

Фруассар Жан (1333 или 1337 – ок. 1405) – французский историк, писатель и поэт XIV в., автор знаменитых «Хроник», важнейшего источника по истории начального этапа Столетней войны.

25

Земля жирна и изобилует всем, чем угодно… дома полны всякого богатства… (фр.)

26

Тэн Ипполит (1828–1893) – французский философ-позитивист, историк, писатель.

27

Дюби Жорж (1919–1996) – французский историк-медиевист.

28

Постан Майкл Моисей (1899–1981) – британский историк-медиевист.

29

Ван Бат Слихер (1910–2004) – нидерландский историк, в частности, историк сельского хозяйства, медиевист.

30

Конрад Мегенбергский (1309–1374) – немецкий католический ученый и писатель.

31

«Книга природы» (нем.).

32

Найтон Генрих (ум. 1396) – монах-августинец из Лестера, церковный историк.

33

Ленгленд Уильям (1332–1386) – английский поэт.

34

Сингер Чарлз (1876–1960) – английский историк медицины, биологии и техники.

35

Да Фолиньо Джентиле (ум. 1348) – итальянский профессор и доктор медицины.

36

Ренуар Ив (1908–1965) – французский историк-медиевист, профессор Парижского университета.

37

Каггесе Ромоло (1881–1938) – итальянский историк.

38

Пер. с ит. А. Веселовского.

39

Могильщик, гробовщик (ит.).

40

Чаще этот остров называют Лазаретто.

41

С необходимыми поправками (лат.).

42

Ди Тура Аньоло, известен также как Анджело иль Грассо, или Дородный – итальянский хронист, летописец XIV в. из Сиены.

43

Боуски Вильям Марвин (1930–2013) – американский профессор-медиевист, специалист по истории Италии.

44

Виллани Маттео (1283–1363) – итальянский историк.

45

Дорен Альфред (1869–1934) – немецкий историк-медиевист.

46

Лот Фердинанд (1866–1952) – французский историк-медиевист, специалист по раннему Средневековью и поздней Римской империи.

47

Джон Туинг, святой Джон Бридлингтонский (1320–1379) – английский святой XIV в.

48

Гурльт Эрнст Юлий (1825–1899) – немецкий хирург, профессор Берлинского университета.

49

Де Нанжи Гийом – французский хронист XIII в., монах-бенедиктинец, библиотекарь и архивариус аббатства Сен-Дени.

50

Спасайся, кто может (фр.).

51

Ле Мюизи Жиль, он же Эгидий Линялый, или Заплесневелый (1272–1352) – нидерландский хронист и поэт, монах-бенедиктинец, настоятель аббатства Святого Мартина в Турне, один из летописцев Столетней войны и эпидемии Черной смерти.

52

Койре́ Александр (первоначально – Александр Вольфович Койра, 1892–1964) – французский философ российского происхождения, историк науки и философии.

53

Приблизительности (фр.)

54

Папон Жан-Пьер (1734–1803), известный как аббат Папон, – французский литератор и историк.

55

Чумная дева (нем.).

56

Юбель Конрад (1842–1923) – немецкий историк-францисканец.

57

Фабри (Фабер) Феликс (1441–1502) – швейцарский доминиканский богослов.

58

Бенефиций – выгода от собственности, а начиная со Средних веков до Второго Ватиканского собора доходная должность при храме, пожалованная за заслуги перед церковью.

59

Рейнке Иоганн (1849–1931) – немецкий ботаник и философ.

60

Граус Франтишек (1921–1989) – чешский историк.

61

Маккейб Джозеф Мартин (1867–1955) – английский писатель и оратор, ранее бывший римско-католическим священником.

62

Нохль Йоханнес (1882–1963) – немецкий историк.

63

Леа Генри Чарльз (1825–1909) – американский издатель, историк, филантроп.

64

Генрих Херфордский, или Хайнрих фон Херфорд (между 1300 и 1326–1370) – немецкий хронист и богослов, монах-доминиканец, автор «Книги достопамятных времен и событий».

65

Иоганн из Винтертура (1300–1348) – швейцарский хронист, монах-францисканец, автор «Хроники со времен императора Фридриха II до 1348 г.».

66

Роберт из Эйвсбери (ум. 1359) – английский историк и хронист, секретарь архиепископа Кентерберийского.

67

Уолсингем Томас (ок. 1340–1422) – английский хронист и историк, монах-бенедиктинец из аббатства Святого Альбана (Сент-Олбанс).

68

Из «Кентерберийских рассказов» Джеффри Чосера.

69

Кон Норман Руфус Колин (1915–2007) – британский историк, профессор Сассекского университета

70

Гостия – евхаристический хлеб в католицизме латинского обряда, а также англиканстве и ряде других протестантских церквей. Используется во время литургии для таинства евхаристии.

71

Длугош Ян (1415–1480) – историк и дипломат, крупный католический иерарх, автор «Истории Польши» в 12 томах.

72

Чуди Эгидий (1505–1572) – швейцарский хронист, историк, географ и выдающийся политический деятель.

73

Генрих Трухзес из Диссенхофена (ок. 1300 или 1302–1376) – швабский священник и хронист швейцарского происхождения, каноник Констанцского собора.

74

В 1349 г. евреи были убиты (лат.).

75

Лагербринг Свен (1707–1787) – шведский историк.

76

Здесь перефразирована английская идиома «Собака возвращается к своей блевотине», что примерно соответствует выражению «Преступника тянет на место преступления» или «Человек возвращается к своим порокам».

77

Пребендарий – духовное лицо, имеющее право на получение пребенды – дохода от церковной должности.

78

Прекрасный рыцарь без страха и упрека (фр.).

79

Вилланы – во Франции лично свободные, но поземельно зависимые крестьяне. (Примеч. ред.)

80

Капгрей в Джон (1393–1464) – английский хронист, агиограф и богослов, монах-августинец.

81

Хигден Ранульф (ок. 1280–1364) – английский хронист, монах-бенедиктинец.

82

Бирчингтон Стивен (ум. в 1407) – британский монах и писатель XIV в.

83

Имеется в виду Ла-Манш.

84

Косминский Евгений Алексеевич (1886–1959) – российский и советский медиевист, специалист по аграрной истории средневековой Англии и историографии Средневековья.

85

Патентные списки. Они представляют собой серию административных записей, составляемых в канцеляриях Англии, Великобритании и Соединенного Королевства с 1201 г.

86

Патентные списки – административные записи, касающиеся арендной платы, владений, смертей, отчуждений и наследования обычных арендаторов и копигольдеров, феодально-зависимых крестьян.

87

Вероятно, тоже хозяйственные записи, которые вели управляющие поместьем.

88

Рассел Джосайа Кокс (1900–1996) – американский историк.

89

Баэрель Рене (1904–1993) – французский историк.

90

«Жизнеописание Беркли», изд. Дж. Смит, Бристоль и Глостершир. (Примеч. авт.)

91

Городской воздух делает свободным (нем.).

92

Бейлиф – должностное лицо, представляющее лорда в его землях.

93

Хокклив Томас (1368 или 1369–1426) – английский поэт и клерк, ставший ключевой фигурой в среднеанглийской литературе XV в.

94

Чартерхаус – дом престарелых в Лондоне.

95

Стоу Джон (1525–1605) – английский историк и антикварий.

96

Кемден Уильям (1551–1623) – английский историк из так называемой школы антиквариев и археолог.

97

Роджер с Торолд (1823–1890) – английский экономист, историк и либеральный политик.

98

Посмертная инквизиция – английская средневековая запись о смерти, имуществе и наследнике одного из главных арендаторов короля, созданная для королевских фискальных целей.

99

Леветт Ада Элизабет (1881–1932) – первая женщина-экономист, специализировавшаяся на средневековом феодализме.

100

Сибом Фредерик Артур (1833–1912) – британский историк экономики.

101

Холмс Джордж (1927–2009) – британский профессор средневековой истории.

102

Джессоп Август (1823–1914) – английский священник, писатель, историк, литературовед.

103

Бломфилд Фрэнсис (1705–1752) – английский антикварий, написавший историю графства Норфолк.

104

Бе́да Достопочтенный (между 672 и 673–735) – бенедиктинский монах двойного монастыря Святых Петра и Павла в англосаксонском королевстве Нортумбрия.

105

«Церковная история народа англов» (лат.).

106

Кокс Джон Чарльз (1843–1919) – английский священнослужитель, активист и краевед.

107

Реестр, который вел местный бурвармот – предтеча городского совета Линкольна, состоявший из представителей торговых гильдий города.

108

Жансельм Антуан Эдуард (1858–1935) – французский дерматолог, известный своими исследованиями сифилиса и проказы.

109

Сёртис Роберт (1779–1834) – известный английский историк и антиквар.

110

Мадог Ап Ририд – валлийский принц XII в.

111

Анналы Коннахта (Annбla Connacht), охватывающие период с 1224 по 1544 г., взяты из рукописи, составленной в XV–XVI вв. по крайней мере тремя писцами.

112

Фордун Джон (до 1360 – ок. 1384) – средневековый шотландский хронист, автор «Хроники шотландской нации».

113

Туссер Томас (1524–1580) – английский поэт и фермер, наиболее известный своей познавательной поэмой «Пятьсот пунктов добросовестного ведения хозяйства».

114

Титов Ян Збигнев – историк польского происхождения, автор книги «Некоторые свидетельства роста населения в XIII веке» (1961).

115

Юм Дэвид (1711–1776) – философ эпохи шотландского Просвещения, историк, экономист, библиотекарь и эссеист.

116

Генри Ричард (1880–1962) – британский экономический историк, христианский социалист.

117

Грин Джон Ричард (1837–1883) – британский историк, автор популярной «Краткой истории английского народа» (1874).

118

Фридель Эгон (1878–1938) – австрийский журналист, писатель и театральный критик.

119

Тревелиан Джордж Маколей (1876–1962) – английский историк, родственник и продолжатель традиций Маколея.

120

Виноградов Павел Гаврилович (1854–1925) – русский историк-медиевист и правовед, профессор Московского университета.

121

Виргейт – единица измерения площади земли, используемая в средневековой Англии, но в первую очередь это показатель налоговой оценки, а не самой площади, и условно равнялся 30 акрам.

122

Мейтленд Фредерик Уильям (1850–1906) – британский юрист, историк-медиевист, преподаватель, нередко рассматриваемый как «современный отец английской правовой истории».

123

Беверидж Уильям (1879–1963) – британский либеральный политик, экономист и социальный реформатор.

124

Сокмены – одна из категорий свободного крестьянства в средневековой Англии.

125

Помимо прочего (англ.).

126

Патнэм Берта Хейвен (1872–1960) – американский историк, специализировавшаяся на судебной и административной истории средневековой Англии.

127

Мак-Кизак Мэй (1900–1981) – британский историк Средневековья.

128

Пейдж Томас Уокер – автор книги «Конец вилланства в Англии» (1900). (Примеч. авт.)

129

Поллок Фредерик (1845–1937) – английский юрист, наиболее известный своей «Историей английского права до времен Эдуарда I», написанной совместно с Ф.У. Мейтлендом.

130

Филинг Кит (1884–1977) – британский историк, биограф и ученый.

131

Так звали епископа Винчестерского.

132

Пти-Дютайи Шарль (1868–1947) – французский историк-медиевист.

133

Хилтон Родни (1916–2002) – английский историк-марксист, специализировавшийся на позднем Средневековье и проблеме перехода от феодализма к капитализму в целом.

134

Харви Джон (1911–1997) – английский историк архитектуры, специализирующийся на английской готической архитектуре и архитекторах.

135

Нибур Бартольд Георг (1776–1831) – немецкий историк античности.

136

Уоддинг Люк (1588–1657) – ирландский монах-францисканец и историк.

137

Мисс Миллард (1904–1975) – американский историк, специалист по искусству позднего Средневековья и начала Ренессанса.

138

Уиклиф Джон (между 1320 и 1330–1384) – английский философ-схоласт, богослов, переводчик Библии, реформатор, священник и профессор семинарии в Оксфордском университете. Считается одним из главных предшественников Реформации.

139

Лолларды – представители еретического движения в Англии конца XIV – первой половины XVI в., последователи Джона Уиклифа.

140

После (лат.).

141

Вследствие (лат.).

142

Хёнигер Роберт (1855–1929) – немецкий историк экономики и медиевист.

143

Томпсон Джеймс Уэстфол (1869–1941) – американский историк, специализирующийся на истории средневековой и ранней современной Европы.

144

Трапп Сильвия (1903–1997) – англо-канадский историк-медиевист.

145

Барон Ганс (1900–1988) – немецко-американский историк политической мысли и литературы.

146

Молларе Анри Х. (1923–2008) – французский микробиолог, писатель.

147

Маль Эмиль (1862–1954) – французский историк искусства, медиевист. Один из основателей иконографического метода анализа художественных произведений.

148

Жюссеран Жан Жюль (1855–1932) – французский дипломат и литературовед, специалист по истории английской литературы.

149

Шекспир. «Король Лир».

Content

Филип Загер
Черная смерть
Как эпидемия чумы изменила средневековую Европу

Предисловие

Глава 1 Истоки и природа

Глава 2 Ситуация в Европе

Глава 3 Италия

Глава 4 Франция: уровень медицинских знаний

Глава 5 Германия: флагелланты и преследование евреев

Глава 6 Остальная часть континентальной Европы

Глава 7 Приход чумы в Англию: западная часть страны

Глава 8 Распространение чумы на юге

Глава 9 Лондон: гигиена и средневековый город

Глава 10 Сассекс, Кент и восточная Англия

Глава 11 Срединные земли и север Англии

Глава 12 Границы Уэльса, Уэльс, Ирландия и Шотландия

Глава 13 Чума в средневековой деревне

Глава 14 Количество жертв

Глава 15 Социальные и экономические последствия

Глава 16 Образование, сельское хозяйство и архитектура

Глава 17 Влияние чумы на церковь и сознание людей

Примечания