Ирина Левонтина, Алексей Шмелев

Либеральный лексикон

The book discusses Russian linguistic expressions typical of liberal discourse: prava cheloveka ‘human rights’, svoboda ‘freedom’, tolerantnost’ ‘tolerance’, pliuralizm ‘pluralism’, chastnaia sobstvennost’ i privatizatsiia ‘private property and privatization’, demokratiya ‘democracy’, spravedlivost’ ‘justice’. We discuss their meaning and usage, connotations, and the attitude of native speakers towards them. These expressions entered into the language at different times and in different ways. At present, different people understand these words in different ways. The book aims at the wide range of readers interested in Russian culture, the Russian language and the history of ideas.

В оформлении обложки использована картина А. Дейнеки (1899–1969) «Никитка – первый русский летун». 1940.

© Левонтина И. Б., Шмелев А. Д., 2019

© Издательство «Нестор-История», 2019

Язык перемен и перемены в языке

Есть распространённый публицистический приём: приписать языку полумистическое значение, объявить его носителем высшего знания о народе и его исторических путях. А дальше (в зависимости от идеологической прописки публициста) либо радоваться тому, что русское языковое сознание отторгает ценности либерализма, либо возмущаться русской косностью и неизбывным языковым консерватизмом, который не даёт нам выразить универсальные идеи и предопределяет отказ от них. Этим приёмом охотно пользуются политики, журналисты, самодеятельные мыслители и общественники. И прежде всего в зоне риска оказывается «либеральный лексикон», то есть (согласно формуле Ирины Левонтиной и Алексея Шмелёва) набор «важных для либерального дискурса языковых выражений: права человека, свобода, толерантность, плюрализм, частная собственность и приватизация, демократия, справедливость».

Говоря о несовместимости русского языкового сознания и всего круга либеральных представлений о стране и мире, чаще всего приводят в пример «толерантность»; она, по массовому убеждению, не приживается ни в языке, ни в истории. Зато «терпимость», как считают многие, не просто лучше, не просто своеродней, но содержит в себе иной жизнестроительный смысл. Быть толерантным значит признавать ценностное равенство любых идей и принципов, поддерживать релятивизм, а проявлять терпимость значит просто терпеть чужие ошибки, соблюдая верность единственной и неделимой истине. С точки зрения прогрессистов это плохо, с точки зрения традиционалистов хорошо, но и те и другие сходятся во мнении, что наш язык а) отторгает толерантность, отказывается принять его в свои духовные объятия, б) как бы диктует нам иной цивилизационный выбор.

Точно так обстоит дело и со свободой, которой, если верить доморощенным философам, никогда не дотянуться до настоящей русской «воли», и с частной собственностью, которая не укоренилась в языке и поэтому заведомо не укоренится в жизни. И с правами человека, и с плюрализмом, и с гражданственностью, и со справедливостью…

Тотальному языковому детерминизму противостоит тотальный же языковой конструктивизм. Ничего страшного, подумаешь, язык управляемая система, мы знаем примеры того, как в обозримые сроки ему навязывали новые значения, новые слова, новые обороты. И тем самым меняли сознание общества. Здесь обычно следует ссылка на большевиков в разгар советского культурного эксперимента и нацистов после их прихода к власти в 1933-м. Называют прекрасные книги, где описаны процессы управляемого языкового взрыва – и в СССР, и в Германии. Вспоминают злые наблюдения Ивана Бунина в «Окаянных днях», язвительные реплики Лидии Чуковской в повести «Спуск под воду» – или записки немецкого филолога Виктора Клемперера[1]. Порой ссылаются и на другой опыт социального конструктивизма, гуманистический, творческий. От чехов XIX века, создавших свой литературный (а значит, и политический) язык практически с нуля и ставших, по выражению философа и президента Томаша Масарика, «филологическим народом», до реализованной языковой утопии Элиэзэра Бен Йехуды, который поставил целью жизни «оживление» иврита, запустил процесс возвращения «книжного» языка в массовый обиход. И победил.

Спору нет, в истории были и будут случаи политических усилий, которые воздействуют и на лексический состав языка, и на его смысловую окраску. Но из этого никак не следует, что при любом удобном случае нужно подвергать живой общеупотребительный язык деконструкции (она же перекодировка). И что национальная картина мира сама по себе является закрытой и архаичной. Но ещё более рискованным кажется противоположный вывод, о необходимости языковой контрреволюции, ведущей к русификации универсального.

По-своему яркий и не лишённый верных наблюдений концепт предложил экономист Виталий Найшуль с своём «Букваре городской Руси».

«Почему наш Букварь называется “Букварём Городской Руси”? Потому что Русь – это наша социальность, внутренний код нашей цивилизации, Россия существенностей, как ее называл В. В. Розанов. А прилагательное-определение перед Русью указывает на исторический уклад, принимающийся за образец: вспомним Киевскую, Владимирско-Суздальскую, Московскую Русь. Нынешняя Россия – это урбанизированное государство, преимущественно страна больших городов, в которых проживает большинство населения, Городская Русь. Именно для сегодняшней Городской Руси мы и вспоминаем Русь Вечную»[2].

Найшуль предложил выделить четыре ключевых слова-символа, на которых, как на распорках, может быть растянут «великий могучий общественно-политический русский язык»: это «земля», «народ», «люди» и «человек». Нужно опереться на эти слова-символы и дальше проверять все политические формулы на совместимость с ними. Скажем, нельзя положить жизнь за область, но можно – за русскую землю… Повторюсь, в теории Найшуля есть здравое зерно; остроумен критерий проверки на пригодность любого политически значимого понятия и образа: нужно предложить за него тост. «Гражданское общество не вызывает у народа негативного отношения, как демократы или приватизация. Но если после третьей рюмки водки вы предложите тост за гражданское общество, то у соседей по столу возникнет впечатление вашей явной неадекватности. (Интересно, что за президента вполне можно выпить в среде тех людей, которые его поддерживают.)»

Можно и нужно использовать многие тонкие наблюдения, Найшулем предложенные; нельзя положить их в основу хоть какого-то систематического представления о происходящем «с Родиной и с нами», то есть с языком, массовым сознанием и политикой. Начиная с того, что в данном случае придётся исходить из догадок и предположений, а не из трезвого анализа. И кончая тем, что любому дизайну должен предшествовать аудит, проверка «наличного словесного состава». А правда ли, что «толерантность», «плюрализм», «право», «справедливость» и так далее безусловно отторгаются говорящими по-русски? С чего мы это взяли? Не предрассудки ли это? А если действительно отторгаются, то, может быть, в силу сиюминутных обстоятельств (временная дискредитация слова в медиа, в той же публицистике, речи популярных политиков), а не в силу глубинных причин? А если всё-таки глубинные причины существуют, то когда они сложились? И можно ли с ними что-то сделать, не прибегая к методам тотальной ломки, искусственного национального оплодотворения или лингвистического волхования?

Задача невероятно важная, поскольку русский политический словарь (и не только либеральный) крайне беден, чему есть много исторических причин[3]. К счастью, есть научный путь; он позволяет с помощью рациональных методов реконструировать подвижную, меняющуюся во времени «языковую картину мира»[4], посмотреть, как она складывалась и мутировала, как выстраивались, рушились и восстанавливались репутации тех или иных понятий. И, как требует доказательная медицина, лишь на основе проверяемых методов диагностики назначать языку лечение. Скорее даже не языку, а нам самим.

Я не буду упреждать выводы, к которым приходят авторы предлагаемой книги – известные российские лингвисты Ирина Левонтина и Алексей Шмелев. Даже о том, как на самом деле обстоят дела с толерантностью, не скажу, пусть сохранится интрига. Но метод, который они выбирают, равно как установка, которой они безупречно следуют, по-моему, единственно возможны. Это метод безоценочного замера ситуации, развёрнутой в глубь языковой истории. И это установка на роль заинтересованного наблюдателя. Как исследователям, авторам не важны политические последствия их выводов. Что язык покажет, то и примем. А мера их гражданской заинтересованности в предмете проявляется в спокойных советах, что в реальности (а не в нашем воспалённом воображении) можно сделать для очистки либерального лексикона от идеологических наростов, недоразумений, осознанных провокаций и невыдуманных языковых препятствий. В тех случаях, когда это действительно нужно.

Александр Архангельский

Предуведомление

В этой книге мы рассмотрим важнейшие понятия либерального дискурса и примыкающие к ним понятия: свобода, демократия, справедливость, права человека и др. Для каждого понятия мы проанализируем относящиеся к нему языковые выражения, связанные как словообразовательными, так и синонимическими отношениями: наряду со словом свобода слова свободный, вольный, воля, вольность, освобождение, наряду со словом справедливость слова справедливый, справедливо, честный, честность, честно, законный, наряду со словом демократия – слова демократический и демократичный. Мы постараемся осветить историю этих понятий и выражающих их слов начиная с XIX в., а иногда и с более раннего времени.

Подчеркнем, что речь идет именно о свойствах языковых выражений и их реальном использовании в русской речи, причем в текстах самых разных авторов, придерживающихся весьма различных взглядов. Мы стараемся никоим образом не отражать наши собственные политические воззрения, тем более что они не во всем совпадают. Именно в этом ключе следует рассматривать и рекомендации, содержащиеся в книге. Они касаются собственно языковых норм и могут быть адресованы всем носителям русского языка, старающимся говорить правильно, независимо от того, каких взглядов они придерживаются.

Введение

Определяйте значения слов – и вы избавите свет от половины его заблуждений (изречение, приписываемое Рене Декарту). Как известно, то, что буквально сказано, не всегда соответствует тому, что понимается. Поэтому, если хотеть быть правильно понятым, необходимо чрезвычайно внимательно относиться к выбору языковых выражений. Люди часто недооценивают важность выбора нужного слова. В научном дискурсе можно условиться, в каком смысле употребляются слова (термины), но даже и там соглашения иногда забываются и возникают недоразумения. В общественном дискурсе условности крайне нежелательны, следует опираться на естественные представления носителей языка о значениях слов. В современной культурной ситуации назрел вопрос об используемом лексиконе; самые разные люди независимо друг от друга говорят о необходимости прояснения понятий.

Процитируем запись в Фейсбуке филолога Сергея Зенкина (от 24 августа 2017):

Я совершенно серьезно убежден, что мы – та гражданская оппозиция, которая сегодня ходит на демонстрации и пикеты у судов, выступает за правовое государство, против агрессии и коррупции, – сможем стать значительной силой только после того, как найдем себе ИМЯ.

В истории и в публичной политике утверждают себя только небезымянные движения, хотя имена у них нередко случайные. […] общее имя – это флаг или пароль, оно обеспечивает узнаваемость и сплоченность, с ним считаются союзники и противники, оно запоминается, входит в легенду.

А какое имя у нас сегодня? Как называем себя «мы»? – да никак. Другие, оппоненты, зовут нас «либералами», но это никудышное имя, неточное и негодное для самоназвания. В русском языке со времен Салтыкова-Щедрина словом «либерал» обозначают готового к любым компромиссам прекраснодушного барина; никто не слышит в этом слове латинский корень «свобода», зато все ощущают его вяло-расслабленное, мурлыкающее звучание «л-р-л». […] Неточно было бы именоваться «западниками» – то есть, конечно, самопровозглашенные «патриоты» (никем больше так не называемые) охотно клеймят нас «агентами Запада» и «пятой колонной», но на самом-то деле мы не «за Запад против России», а за «Россию вместе с Западом», и в этом мы сами патриоты почище их. […]

Не надо зря тужиться и искусственно придумывать какое-то новое слово. Оно должно возникнуть само собой, так что потом никто и вспомнить не сможет, кто произнес его первым. Создавать имена – это поэзия, и лучшим языкотворцем всегда был народ. Сотворит он имя нам, одной из своих частей, – будем знать, что наше дело не пропащее.

(https://www.facebook.eom/sergey.zenkin.3/posts/13607441173755307comment_id=1361527593963849&reply_comment_id=1371173212999287&notif_t=feed_ comment_reply&notif_id=1504608732809302)

Можно вполне согласиться с Сергеем Зенкиным в том, что попытки искусственно придумать и навязать какое-то наименование обычно не приводят к успеху. Навязанное слово либо не приживается, либо меняет смысл, иногда до неузнаваемости. Главное, однако, не в том, чтобы найти наименование для «либералов», а в том, чтобы прояснить словарь, используемый в либеральном дискурсе. Да и с мыслью, что слово либерал скомпрометировано безнадежно, мы согласиться не можем. Забегая вперед, скажем, что, на наш взгляд, у этого слова есть определенные перспективы.

Взаимопонимание, возможность осмысленного конструктивного диалога в значительной степени определяется ясностью используемых языковых выражений, по крайней мере – ключевых для данного типа дискурса. В частности, эффективность либерального дискурса возможна только в том случае, если будут правильно выбраны ключевые понятия и выражающие их языковые единицы. Чрезвычайно важно опираться на представления, которые более или менее разделяются всеми носителями языка. Диалог предполагает не просто говорение по очереди, но способность собеседников (которых может быть два или более) понимать друг друга. Необходимым условием этого является использование в диалоге языка, которым владеют все собеседники, – «общего языка». Иными словами, нахождение общего языка – необходимая предпосылка успешного диалогического общения.

В связи с этим вспоминаются слова великого лингвиста И. А. Бодуэна де Куртенэ из его предисловия к 3-му изданию «Толкового словаря» В. И. Даля[5]:

Что касается отдельных щекотливых слов, то возьмем для примера слова «патриот» и «патриотизм». Сами по себе эти слова весьма почтенные и заслуживающие понимания согласно их первоначальному источнику. Такими они бывали всегда и такими, вероятно, воскреснут в будущем. Но кто же виноват, если в последнее время эти слова взяты в исключительную аренду известными «партиями» и группами и получили вследствие этого… разбойничий, погромный и карательный оттенок?

Важно подчеркнуть, что в этой книге мы говорим о языке[6], не обсуждая никакие политические, социологические, философские проблемы и концепции и не давая им оценок. Цитаты из различных авторов приводятся в качестве языкового материала, иллюстрирующего понимание и использование языковых выражений разными носителями русского языка. При этом мы старались избегать сугубо специальных контекстов, где выражения понимаются в особом смысле, в котором оно не используется за пределами той или иной группы текстов.

Мы рассмотрим несколько важных для либерального дискурса языковых выражений: права человека., свобода, толерантность, плюрализм, частная собственность, демократия, справедливость, гражданин. Мы опишем их значение, бытование в языке, ассоциативный потенциал, эволюцию отношения к ним носителей языка и эффективность их использования в качестве ключевых слов либерального дискурса. Обратим внимание на связь разных выражений, рассматриваемых далее. Как будет видно из последующих примеров, очень часто два или несколько ключевых слов появляются в текстах самого разного рода вместе.

Либеральные ценности: права человека и свобода

Подробное описание ценностей либерализма было дано в решениях съезда партии «Союз правых сил» в 2001:

Фундаментальными ценностями либерализма являются личная свобода и личная ответственность, свобода слова и объединений, разделение ветвей власти, децентрализация власти на основе принципов федерализма и местного самоуправления, верховенство закона, демократический контроль общества над государством, частная собственность, экономическая свобода, равенство прав и возможностей для всех граждан, терпимость к различиям.

Однако статус этих ценностей в общей системе либеральных взглядов различен. Теснее всего понятие «либеральный» (а также «либерализм», «либерал», «либерализация») связано с базовыми понятиями «свобода» и «права человека». Поэтому для понимания особенностей восприятия так называемых «либеральных ценностей» носителями русского языка полезно обратиться к тому, как понятия «свободы» и «прав человека» преломляются в зеркале русского языка. Следует иметь в виду, что в дальнейшем изложении речь пойдет о фоновых компонентах значения, которые в обычных условиях не попадают в фокус внимания и потому не осознаются большинством говорящих. Ассоциации, связанные со словами, которые будут объектом рассмотрения, не обязательно возникают у всех без исключения носителей языка. Однако, как показывает анализ реальных текстов на русском языке, они весьма устойчивы на протяжении довольно длительного времени.

Права человека

О понятии прав человека написано очень много. В частности, исследовался генезис этого понятия в европейской истории. О правах человека много написано в правозащитной литературе. Однако наша задача в другом – рассмотреть сочетание права человека с точки зрения его семантического потенциала и его бытования вне сугубо специальных контекстов. В этом отношении весьма интересны оба слова – и русское слово право, в особенности в том значении, в котором оно представлено в рассматриваемом сочетании, и русское слово человек.

Право

Слово право многозначно (что обыгрывается, например, в анекдоте про еврея и гаишника: – Ваши права! – Ну, какие права у бедного еврея?). Приведем фрагмент «Большого толкового словаря русского языка» С. А. Кузнецова (БТС):

1. ПРАВО, – а; права, – прав; ср. 1. только ед. Совокупность устанавливаемых и охраняемых государством моральных норм, правил поведения, регулирующих общественные отношения между людьми. Крепостное п. П. феодального общества. Соблюдение норм права. Обычное п. (юрид.; в рабовладельческом и феодальном обществе: совокупность обычаев, санкционированных государством в качестве правовых норм). // Совокупность законов и постановлений государства, относящихся к какой-л. стороне общественного устройства, жизни и деятельности общества. Гражданское п. Трудовое п. Международное п. 2. Наука, изучающая отражение этих законов и постановлений в законодательстве; учебная дисциплина такого содержания. Лекции по уголовному праву. Читать древнерусское п. 3. Предоставляемая законами государства свобода, возможность действовать, осуществлять что-л. или пользоваться чем-л. П. наций на самоопределение. Политические права граждан. П. собственности. Защита авторских прав. Утвердиться в правах наследования. Лишить избирательных прав. Получить п. голоса (возможность участвовать в обсуждении и решении каких-л. вопросов). Нарушение прав личности. // Власть, полномочия, предоставленные кому-, чему-л. Лишение родительских прав. Воспользоваться своим правом директора завода. Правление вступило в свои права. 4. Официальное разрешение на что-л.; допуск к выполнению каких-л. обязанностей, к занятию какой-л. должности, чина. П. держать экзамен. П. на внеочередное обслуживание. Ссылка без права переписки. Получить право преподавать. // только мн.: права, прав. Документ, разрешающий кому-л. управлять автомобилем, мотоциклом и т. п. Водительские права. Права первого класса. Отобрать права за нарушение правил дорожного движения. Сдать на права (сдать экзамен для получения такого документа). 5. Возможность действовать, поступать каким-л. образом. Бороться за п. печататься. Имел п. входить к шефу без доклада. Можешь уходить, твоё п. (о возможности поступать по своему усмотрению). Личное п. каждого (его личное дело). 6. Причина, основание, повод для каких-л. действий. Имеет п. подать в суд. Не имеешь права обижаться! По какому праву ты вмешиваешься? Нет у кого-л. морального п. требовать самопожертвования.

Конечно, значения сгруппированы здесь неочевидным образом. При этом значения 3, 5 и 6 явно чрезвычайно близки:

3. Предоставляемая законами государства свобода, возможность действовать, осуществлять что-л. или пользоваться чем-л. // Власть, полномочия, предоставленные кому-, чему-л.

5. Возможность действовать, поступать каким-л. образом.

6. Причина, основание, повод для каких-л. действий.

Действительно, значение, указанное здесь как шестое, хотя и толкуется через «причину, основание», но едва ли может быть отделено от предыдущего, пятого значения. Странно считать, что иметь право входить без доклада – это одно значение, а По какому праву вы входите без доклада – совершенно другое.

Еще более интересно сопоставить пятое значение (возможность действовать) и третье (предоставляемая законами государства возможность действовать).

Идея возможности действительно здесь очень важна:

Истина есть соединение, а не разъединение и не разграничение, она совсем не заинтересована в том, чтобы так исключительно охранять возможность заблуждения, права на её отрицание и поношение, хотя сама Истина может быть Истиной о свободе. [Н. А. Бердяев. Новое средневековье (1924)]

Различие между третьим и пятым значениями – в источнике возможности. В одном случае это государство, а в другом источника как будто бы нет. Но в действительности применительно к государству источник просто более институциализован. В других случаях право определяется самыми разными кодексами, правилами и т. д. Так, во фразах Оглашенные не имеют права присутствовать на последней части литургии; К обеду вы имеете право добавить одно небольшое яблоко; Игрок, которому выпала эта фишка, получает право сделать еще один ход источники права совершенно разные, но во всех случаях автор ссылается не на законы государства, а на иные правила, нормы и регламенты (включая чисто конвенциональные правила игры или диету). Варлам Шаламов приводит лагерные правила, в которых заключенные наделяются довольно ограниченными правами:

В лагерных бараках в иные годы висели на стене большие печатные объявления: «Права и обязанности заключённого». Здесь было много обязанностей и мало прав. «Право» подавать заявление начальнику – только не коллективное… «Право» писать письма родным через лагерных цензоров… «Право» на медицинскую помощь. Это последнее право было крайне важным. [В. Т. Шаламов. Колымские рассказы (1954–1961)]

Более того, право может предоставляться одним человеком другому:

Когда жена утром спрашивала его:

– Что будешь есть – яичницу или картошку?

Он отвечал:

– Давай картошку.

Она доставала из печи чугунок с картошкой, и в эту секунду он знал совершенно определенно, что хочет яичницу. Жена запихивала чугунок обратно и шла в сени за яйцами. Возвращаясь, встречалась с виноватым взглядом мужа – он снова хотел картошку.

Иногда он даже сердился:

– Давай что-нибудь одно, не заставляй меня думать про глупости. Право на выбор его всегда тяготило. Он невыносимо мучился, когда раздумывал, какую сегодня надеть рубашку – зеленую или синюю, какие сапоги – старые или новые. [Владимир Войнович. Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина (1969–1975)]

Очевидно, что идея во всех случаях одна и та же: что-то делать можно – но можно не в смысле технической, физической, материальной возможности (то, что в логике называется «алетическая модальность»), а в том смысле, что человек, делая это, поступает правильно, что он прав, его действия оправданы, на его стороне правда и правота (то, что в логике называется «деонтическая модальность»). Как мы видим, выражение этого значения связано в русском языке с многочисленными словами с корнем прав-, который представлен и в слове право. Различие между разными видами возможностей обыгрывается в известном анекдоте, где как раз фигурирует слово право:

Приходит мужик в юридическую консультацию: – Скажите, имею ли я право… – Имеете, имеете! – Да вы не поняли, я хотел узнать, имею ли я право… – Да точно говорю, имеете! – Да вы объясните, могу ли я… – А-а-а… Нет, не можете!

(http://vseanekdotu.ru/anekdoty-pro-yuristov/)

Анекдот основан на том, что право гораздо уже возможности.

Рассмотрим теперь тот круг идей, который выражает слово право в этом обобщенном значении деонтической возможности.

Очень частая идея – это идея внутреннего ощущения, что человеку нельзя препятствовать в реализации каких-то его побуждений, желаний, устремлений, что они должны быть делом его личного выбора:

Я буду отвоевывать самое драгоценное в актерской работе – право на самостоятельность, право на чудо. Самостоятельность во всем! Литература, режиссура, актерская работа. Все доводить до конца, быть гибким, предельно настойчивым и упрямым в претворении своих замыслов. [Георгий Бурков. Хроника сердца (1953–1990)]

И уже с полной субъективной очевидностью внутренней правоты и потому внутреннего права на свободу мы часто сознаем великую и чистую, несмотря на всю страстность ее и связанность с физическим влечением, любовь к женщине, вне которой в эти мгновения наша жизнь теряет весь свой смысл и которую мы тогда ощущаем как глубочайшую основу нашего собственного я – как бы эта страсть ни противоречила всем общепризнанным и общеобязательным нормам морали. [С. Л. Франк. Крушение кумиров (1923)]

Здесь замечательно описано ощущение субъективной внутренней правоты, которое присуще представлению о право человека.

Часто в этом случае речь идет о праве иметь собственное мнение и свободно его высказывать:

Каждый имеет право на собственное мнение. [Булат Окуджава. Новенький как с иголочки (1962)]

Защищали «Физиков и лириков» лениво, похоже, что больше отстаивали право на мнение, пусть неправильное, чем само стихотворение. [Б. А. Слуцкий. О других и о себе (1960–1977)]

Часто речь идет о ситуации, когда ограничивают индивидуальность человека и говорящий этого не одобряет:

В человеке, в его скромной особенности, в его праве на эту особенность – единственный, истинный и вечный смысл борьбы за жизнь. [Василий Гроссман. Жизнь и судьба, ч. 1 (I960)]

Следующий пример интересен тем, что тут говорится о праве дважды: сначала что человек имеет право на собственные ошибки, а потом что у других нет права мешать ему их совершать. Здесь очень важна идея личного пространства, индивидуального выбора.

Я не понимаю, почему непременно нужно учить друг друга? И почему люди не имеют права на самостоятельность, на свои собственные решения и на свои собственные ошибки? Почему считается, что вопросы и решения, связанные с очень личными, очень интимными сторонами жизни, могут становиться предметом обсуждения? И, наконец, кто имеет право за моей спиной, в мое «отсутствие» отлучать от моего дома тех, кому я симпатизирую и от кого видел только внимание, чью поддержку я ощущаю все эти полтора года переписки?! Что это за убогое и оскорбительное представление обо мне, как о бычке, которого можно водить на веревочке? [Юлий Даниэль. Письма из заключения (1966–1970)]

Там, где речь не идет о частных аспектах индивидуальной жизни, право на что-либо становится предметом дискуссии:

В наше время часто приходится слышать споры, в которых одни требуют от филологии объективности точных наук, а другие говорят о ее «праве на субъективность». Мне кажется, что обе стороны неправы. Филолог ни в коем случае не имеет «права на субъективность», то есть права на любование своей субъективностью, на культивирование субъективности. Но он не может оградиться от произвола надежной стеной точных методов, ему приходится встречать эту опасность лицом к лицу и преодолевать ее. [С. С. Аверинцев. Похвальное слово филологии // «Юность», 1969]

Разумеется, здесь под правом на субъективность понимается не то, что каким-то распоряжением филологу может быть запрещена субъективность. Спор идет о том, насколько оправданно субъективное отношения филолога к своему предмету.

Показателен также следующий пример:

Разумеется, я не Солженицын. Разве это лишает меня права на существование? Да и книги наши совершенно разные. Солженицын описывает политические лагеря. Я – уголовные. [Сергей Довлатов. Зона (Записки надзирателя) (1965–1982)]

Это очень типичное рассуждение о праве чего-либо на существование: речь в этом случае, конечно, идет не о том, чтобы не уничтожать какой-то объект, а о его осмысленности, оправданности.

В норме право предполагает идею ценности – естественно говорить о право на что-то хорошее. Даже если говорится, например, о право на страдание, это означает, что страдание рассматривается как часть опыта, а право на смерть – что человек сам хочет умереть. В следующем саркастическом примере видно, насколько парадоксально выглядит слово право в сочетании с чем-то плохим (в данном случае это ордер на арест):

Толстой объявил – нет в мире виноватых. А мы, чекисты, выдвинули высший тезис – нет в мире невиновных, нет неподсудных. Виноват тот, на кого выписан ордер, а выписать ордер можно на каждого. Каждый человек имеет право на ордер. Даже тот, кто всю жизнь выписывал эти ордера на других. Мавр сделал своё дело, мавр может уйти. [Василий Гроссман.

Жизнь и судьба, часть 3 (I960)]

Существенно, что право предполагает что-то хорошее именно с точки зрения самого субъекта. Говорящий при этом может считать, что это право на что-то очень плохое:

Или он, доказывая, к примеру, что окружающая нас жизнь несправедлива и пошла, хочет этим завоевать себе моральное право на такую же пошлую и несправедливую жизнь. [Георгий Бурков. Хроника сердца (19531990)]

Антиинтеллигентские настроения страшнее и шире, чем примитивное юдофобство, и они все время дают себя знать во всех переполненных людьми учреждениях, где люди так яростно отстаивают свое право на невежество. [Надежда Мандельштам. Воспоминания (1960–1970)]

К идее оправданности примыкает и идея заслуженности – справедливости (заметим, что в последнем слове тот же корень):

Володя устал от борьбы, от драк, от полемики. Ему захотелось немножко покоя и чуточку творческого комфорта. Володя видел, что всякие «рвачи и выжиги» писательские живут гораздо лучше, чем он, спокойней и богаче. Он не завидовал им, но он считал, что имеет больше них право на некоторые удобства жизни, а главное, на признание. [Л. Ю. Брик. Из воспоминаний (1956–1977)]

Иногда прямо говорится, что право надо заслужить или выстрадать:

В кино, как правило, все (или многие) считают дело, которым они занимаются, профессию, которой владеют, не то недостаточно почетной, не то лишь подготовительной к какой-то другой, право на которую они заслужили или тем, что уже много лет занимаются своим делом, или (это еще чаще) тем, что люди другой, более высокой, по их мнению, профессии – менее подготовлены или же менее талантливы, нежели они. [Григорий Козинцев. «Тут начинается уже не хронология, но эпоха…» (1940–1973)]

Почему Герцен и Глеб Успенский, каждый по-своему выстрадавшие своё право на благодарность и уважение своего народа, берутся под подозрение? [И. И. Петрункевич. Интеллигенция и «Вехи» (вместо предисловия) (1910)]

Часто речь идет о том, что кто-то не заслужил того или иного права:

Лишь глупый человек думает, что звание актера автоматически дает право на избранность. И начинается мучительная борьба, чтобы удержаться на плаву. Но позиция не меняется. И кончается все трагически, жизнь прожита. [Георгий Бурков. Хроника сердца (1953–1990)]

Такое самому видеть надо, чтоб право на описание иметь. [Л. М. Леонов. Вор. Часть 3 (1927)]

В следующем примере обыгрываются два понимания прав: сочетание предъявить права обычно понимается как ‘подтвердить свои полномочия’, в то время как право на <какой-либо> тон подразумевает моральную правоту:

А ну-ка, предъяви свои права на прокурорский тон, друг любезный. [А. Н. Арбузов. Мой бедный Марат (1964–1980)]

Иногда право откладывается на будущее, потому что оно пока не заслужено:

Научное освоение нашей страны – наше оружие; мы переделываем мир с помощью знания. Это так. Но мы еще бедны и не имеем права на роскошь. Здесь, в Мурманске, надо строить город и порт; переделывать – по существу, создавать заново – рыбные промыслы. Нужно геологическое изучение края, чтобы узнать его богатства. Археология – роскошь в наших условиях. [Н. И. Гаген-Торн. Memoria (1936–1979)]

Я солдат партии. Я не имею права на мягкотелость. Вот побьем немцев… [Владимир Войнович. Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина (1969–1975)]

Собравшиеся на конференцию юристы лучше других понимали, что совесть человечества не имеет права на покой до тех пор, пока судьба сотен тысяч людей не перестанет быть игрушкой тёмных сил. [Н. Н. Шпанов. Ученик чародея (1935–1950)]

В следующих примерах появляется идея извинительности: например, заслуги некоторых людей так велики, что справедливо будет извинять их недостатки:

Великие люди имеют право на странности, и эти странности им надо прощать. [Анатолий Алексин. Мой брат играет на кларнете (1967)]

– Трудно выговорить такую… фразу… что я люблю вашу жену. Но семь лет безнадёжной и вежливой любви дают мне право на это. [А. И. Куприн. Гранатовый браслет (1911)]

Таким образом, как мы видим, право человека на что-либо может быть обосновано ссылкой на его заслуги или особенности биографии, принадлежность к определенной группе или чем-то иным. Ср. весьма простодушное обоснование своего права в следующем примере:

Я на это [не идти работать на завод] имею полное внутреннее право, право человека, который жил в Париже и Брюсселе, который ездил летом в горы и к морю, человека, хорошо осведомленного политически, человека, который много пережил, много видел, право человека весьма культурного и даже утонченного. [Г. С. Эфрон. Дневники. Т. 2 (1941–1943)]

Итак, то или иное право может быть обосновано разными обстоятельствами. А права человека – это не что-то отдельное, а просто права, которые определяются самим фактом принадлежности к роду человеческому и не требуют дальнейших обоснований. В этом смысле очень показателен фрагмент из повести Вас. Гроссмана, где сам автор говорит о свободе как праве человека, а отдельные герои обосновывают это право лично для себя, ссылаясь на свои обстоятельства и отказывая в обоснованности этого права для других:

И на воле, и в лагере люди не хотели признать, что они равны в своём праве на свободу. Некоторые правые уклонисты считали себя невинными, но оправдывали репрессии к левым уклонистам. Левые и правые уклонисты не любили шпионов – тех, кто переписывался с заграничными родственниками, тех, чьи обрусевшие родители носили польские, латышские и немецкие фамилии. Сколько бы ни говорили крестьяне, что они работали всю жизнь своими руками, – политические им не верили: «Знаем, зря бы не стали раскулачивать бедняков». [Василий Гроссман. Все течет (1955–1963) // «Октябрь», 1989]

Таким образом, исходя из большого класса употреблений слова право, мы увидели, что сочетание права человека интуитивно понятно: это то, в чем человека нельзя ограничивать, что человеку «можно», чего он заслуживает, что может быть оправдано или по крайней мере прощено – просто на том основании, что он человек.

Собственно, именно это обычно и имеется в виду, когда о правах человека говорится в философских и социально-политических контекстах:

В проекте комиссии упоминается несколькими словами о культурнонациональной автономии, и тут же рядом с ним трактуется дальше о правах человека на свой родной язык, на свободный труд, на доступ к общественным должностям. [Совещание членов Учредительного Собрания (1921)]

На белой стороне честность, верность России, порядок и уважение к закону, на красной – измена, буйство, обман и пренебрежение к элементарным правам человека. [Б. В. Савинков (В. Ропшин). Почему я признал Советскую власть? (1924)]

Люди родятся и живут свободными и равноправными. Социальные различия ассоциации – сохранение естественных, неотъемлемых прав человека. Права эти: свобода, собственность, безопасность и сопротивление гнету. Все это является лишь подтверждением масонского девиза: «Свобода, равенство и братство». [Василий Иванов. Тайны масонства (1934)]

Кроме того, в главе «Цели» теперь сделано указание о поощрении уважения прав человека и основных свобод для всех, без различия расы, языка, религии и пола. [Заявление товарища В.М. Молотова на пресс-конференции в Сан-Франциско (1945) // «Известия», 1945.05.09]

Как видно из приведенных примеров, речь здесь в основном идет о неотчуждаемых, неотъемлемых правах человека, и в этом случае функция государства видится в том, чтобы их не нарушать и не допускать их нарушения (ср. уважать права человека, пренебрежение к правам человека).

Можно вспомнить начальные слова американской Декларации независимости, где «самоочевидной истиной» (self-evident truth) признается, что к неотъемлемым правам (inalienable Rights) человека относятся свобода и стремление к счастью (Liberty and the pursuit of Happiness). Сходная мысль содержится в очень важном для русской культуры тексте о правах – пушкинском «Из Пиндемонти»:

Не дорого ценю я громкие права,

От коих не одна кружится голова.

Я не ропщу о том, что отказали боги

Мне в сладкой участи оспоривать налоги

Или мешать царям друг с другом воевать;

И мало горя мне, свободно ли печать

Морочит олухов, иль чуткая цензура

В журнальных замыслах стесняет балагура.

Всё это, видите ль, слова, слова, слова.

Иные, лучшие мне дороги права;

Иная, лучшая потребна мне свобода:

Зависеть от царя, зависеть от народа —

Не всё ли нам равно? Бог с ними.

Никому

Отчета не давать, себе лишь самому

Служить и угождать; для власти, для ливреи

Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;

По прихоти своей скитаться здесь и там,

Дивясь божественным природы красотам,

И пред созданьями искусств и вдохновенья

Трепеща радостно в восторгах умиленья.

– Вот счастье! вот права…

(1836)

Как мы видим, здесь очень выразительно описан отказ от прав политических в пользу прав частного человека. Это стихотворение может служить иллюстрацией формулировки «право на свободу и стремление к счастью». Заметим, что здесь и свобода разделяется на политическую и «иную, лучшую» – то есть личную. Мы еще остановимся на разных видах свободы в одном из следующих разделов.

Обращает на себя внимание сходство этого представления о праве с идеей свободы. В обоих случаях имеется в виду то, что человеку не мешают делать то, что он хочет. Ср.: Свобода слова – одно из важнейших прав человека. Часто эти два понятия употребляются вместе:

Личному, или индивидуальному, отвечают права, свобода – до произвола включительно и разумность – до рационального вывода истины, а общему, позднее развивающемуся, соответствуют обязанности, преклонение пред законом и признание истины лишь трудным путем опыта и наблюдений. [Д. И. Менделеев. Заветные мысли (1903–1905)]

Во французской революции революционная демократия, нача

вшая с провозглашения прав и свободы человека, в 1793 году не оставила никаких свобод, истребила свободу без остатка. [Н.А. Бердяев. Демократия, социализм и теократия (1924)]

Утопистами и фантазерами были кадеты. Они мечтали о каком-то правовом строе в России, о правах и свободах человека и гражданина в русских условиях. [Н. А. Бердяев. Демократия, социализм и теократия (1924)]

Право делать что-то и свобода делать что-то – близкие, но не тождественные понятия. Свобода – это состояние человека, физическое или душевное, и оно непосредственно ощущается как отсутствие стеснений. Право же – это не состояние, а некая санкция, лицензия, отсутствие запрета на то или иное действие. Поэтому часто встречается сочетание право на свободу (и несколько более редко право свободы), но сочетаний с обратным соотношением нет:

Участвуя в деле прогресса, я не только обретаю себе право на свободу верования, но если и явится мне возможность счастья личного, я от него не откажусь, хотя бы вокруг меня были только несчастные. [М. М. Пришвин. Дневники (1926)]

Герои Олеши хотят не только ставить «Гамлета» в театре им. Азизбекова, но иметь право на свободу, сомнения и выбор. [Аркадий Белинков. Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша / Проглоченная флейта (1958–1968)]

«Вот этот народ заслужил право на свободу», – размышлял Самгин и с негодованием вспоминал как о неудавшейся попытке обмануть его о славословиях русскому крестьянину, который не умеет прилично жить на земле, несравнимо более щедрой и ласковой, чем эта хаотическая, бесплодная земля. [Максим Горький. Жизнь Клима Самгина. Часть 2 (1928)]

Ведь люди родятся «равными» и потому каждому из них должны быть предоставлены одинаковые права для отстаивания своих «желаний» и «потребностей»: это «неприкосновенные права свободы», которые «не терпят ограничений». [И. А. Ильин. О формальной демократии (1950)]

…конечно, это Ваше дело, и я не имею права вмешиваться в него, хотя оставляю за собою право свободы действий и право отказаться на Кругу от поста атамана. [П. Н. Краснов. Всевеликое Войско Донское (1922)]

Правовое государство стремится быть свободным государством, оно утверждается на признании прав свободы. [П.И. Новгородцев. Об общественном идеале. Глава II (1917–1921)]

Возвращаясь к слову право, отметим, что особняком здесь стоят и зачастую запутывают представления о правах человека те права, которыми государство наделяет, обеспечивает гражданина, – такие, как праве на труд или право на жилище. Это права, которые базируются не на принадлежности к человеческому роду, а являются результатом доброй воли государства:

Как представитель законности, я обязан напомнить вам, что великая сталинская конституция обеспечивает право на труд всем без различия. [Л. К. Чуковская. Софья Петровна (1939–1940)]

Сталинская Конституция гарантировала гражданам Страны Советов равноправие, независимо от их национальности и расы, гарантировала право на труд, право на образование, право на отдых! [неизвестный. Три года под знаменем Сталинской Конституции (1939.12.05) // «Советское искусство». № 85 (665), 1939]

Человек

В сочетании права человека в каком-то смысле большей проблемой является, как это ни странно, не слово права, а слово человек. Очень интересно, что именно оно стандартно употребляется в русском языке в сочетании со значением ‘human rights’.

Способы указания на человека в русском языке неоднократно привлекали внимание лингвистов. Так, некоторые различия в сочетаемости и значении слов человек и личность описываются в работах Раисы Розиной[7] и Н. Д. Арутюновой [8].

Интересно, например, сравнить, как понимаются сочетания стать личностью и стать человеком. Сочетание стать личностью в русском языке весьма частотно:

Напротив, напротив, говорю я, не только не надо быть безличностью, но именно надо стать личностью, даже гораздо в высочайшей степени, чем та, которая теперь определилась на Западе. [Ф. М. Достоевский. Зимние заметки о летних впечатлениях (1863)]

Стать личностью означает определить себя во времени и пространстве, выйти из толпы, не выходя из нее, вытянуться колоском на длинном стебельке, подверженном всем невзгодам изменчивой погоды нашей, всегда рискуя оказаться первой жертвой жнеца, традиционно изображаемого в виде старухи с косой в костлявых руках. [Борис Васильев. Дом, который построил Дед (1990–2000)]

И психолог, и педагог преследуют одну и ту же цель – помочь ребенку не потеряться в жизни и стать личностью, но при этом каждый из них имеет дело со своим кругом задач. [М. А. Степанова. Психология в образовании: психолого-педагогическое взаимодействие // «Вопросы психологии», 2003]

По мановению волшебной палочки, сам собой, ребенок не станет личностью. [Надежда Усольцева. Старший и младший. Детские войны // «Семейный доктор», 2002]

Если бы мама тогда, давно… лучше понимала меня, я бы мог стать личностью. [Анатолий Алексин. Раздел имущества (1979)]

Стать личностью есть задача человека. [Николай Бердяев. Проблема человека (1936)]

Однако и сочетание стать человеком встречается не столь уж редко[9]. Разумеется, когда мы говорим, например, Пусть послужит в армии <поработает> – может, человеком станет, мы имеем в виду «настоящим человеком». Но, как показывают приведенные выше примеры, точно так же употребляется и слово личность в сочетании стать личностью. Рассмотрим еще один пример:

Но если женщина стремится стать личностью – иметь свои интересы, свой духовный мир, тогда, даже потеряв все, она не потеряется. [Н. Русакова. Не судьба? // «Работница», 1988]

В каком смысле женщина, не имеющая «духовных интересов» и полностью растворившаяся в муже и детях, не является личностью? В том же смысле, в каком допризывник, который не хочет ни работать, ни учиться и о котором говорят Пусть послужит в армии – может, человеком станет, не является человеком. Разумеется, можно сказать, например, Его личность еще не сформировалась, и это будет значить, что человек уже есть, а личности еще нет. Однако в этом контексте слово личность выступает в другом значении.

Здесь очень интересно другое. В подобных контекстах, когда слово, например человек (личность), означает «настоящий человек» («настоящая личность»), высвечиваются именно те смысловые признаки, которые для данного слова являются конституирующими. Заметим, что быть человеком или быть личностью и в особенности стать человеком или стать личностью – совершенно не одно и то же. В нашем примере Пусть послужит в армии <поработает> – может, человеком станет абсолютно невозможно заменить слово человек на слово личность. Точно так же невозможно заменить слово личность на слово человек в примере о домохозяйке, не имеющей собственных духовных интересов.

Детская книжка В. Медведева называется «Баранкин, будь человеком!», а в фильме «Розыгрыш» девочка говорит в ответ на инвективы в адрес мальчика: «Он личность, и я с ним дружу». Здесь также немыслимо поменять местами человека и личность. Попытаемся понять, какими свойствами двух рассматриваемых слов это объясняется. Но прежде приведем еще несколько примеров употреблений сочетания стать человеком:

Надо стараться закалить, отгранить себе такую душу, чтобы стать человеком. И через то – крупицей своего народа. [Александр Солженицын. В круге первом]

В этом предупреждение Господне о суде: суд не в том, что он придет и это страшно будет, а в том, что он придет и будет так жалко и так больно, что мы прожили всю жизнь, так и не став человеком: по трусости, сонливости, себялюбивой злобе или просто забывчивой беспечности. [Антоний (Блум), митрополит Сурожский. Притча о талантах (1970)]

По ее словам, социальный работник пытается говорить с беспризорником по душам, всячески наводить его на мысль о том, что есть альтернатива в жизни и шанс стать человеком упускать нельзя. [Малика Сероджева. Душеспасительный рейд за гаврошами. Как работают уличные социальные работники // «Известия», 2003.02.16]

Ты должен стать человеком, гражданином своего Отечества. [Павел Евдокимов. Традиция побеждать // «Спецназ России», 2003.01.15]

Подрастает сын, и потребуется еще немало сил, чтобы вырос, стал человеком, нашел себя. [О. Володеева. Простая история // «Работница», 1989]

Мы прошли великую школу, и она помогла нам стать людьми. [Третий мемориал // «Восточно-Сибирская правда» (Иркутск), 2003.06.07]

Как видно из приведенных примеров, как «человеческое» в человеке язык рассматривает в первую очередь способность к добрым поступкам, отсутствие эгоизма, трудолюбие, ответственность. Особенно показательно использование формулы Ты (вы) – человек для выражения благодарности за проявленное великодушие или понимание. В то же время «личностное» для языка – это в первую очередь не нравственные качества, как справедливо отмечено в статье Р. И. Розиной, а «сам факт полной реализации индивидуальных особенностей человека в социуме» (с. 55). Цитата из «Розыгрыша» (Он личность, и я с ним дружу) означает, что девочке нравится, что мальчик, хотя, возможно, и не очень милый человек, но имеет оригинальные взгляды на жизнь, своеобразный характер, четкие, пусть и морально сомнительные, принципы. В этом смысле приведенная фраза очень характерна для подросткового дискурса.

В ряде работ[10] анализируются ограничения на употребление слова человек применительно к женщинам. Ср. неестественные или комичные сочетания беременный человек, человек на высоких каблуках при нормальных фразах: Маша – очень добрый человек, Дай человеку поесть спокойно, она же с утра ничего не ела! Интересно, что русское слово человек ведет себя в указанном отношении не вполне так же, как его аналоги в европейских языках. Слово человек не подразумевает указания на пол в определенных условиях: в родовом статусе (Человек смертен), в предицирующей функции (Маша – хороший человек) или просто при наличии обобщения (Дай человеку поесть). В том же случае, когда слово человек используется в идентифицирующей функции, очень сильна его «маскулинность».

В свое время швейцарский лингвист Даниэль Вайс опубликовал интересную статью «Человек, лицо, личность и особа: четыре неравных соперника»[11], где сравнил несколько основных слов, используемых в русском языке для обозначения человека. В ней, в частности, говорится: «лицо трактует человека как социальное существо, личность – как морального индивида, человек отдает должное страдающему ближнему, а особа, наоборот, не допускает референта к личной сфере говорящего» (с. 97). Он также справедливо указал на то, что важную роль при выборе обозначения человека играет эмпатия.

Здесь важно иметь в виду также следующее. Лексика персональности, с одной стороны, в большой степени интернациональна и, кроме того, во многом ориентирована на общий для европейских языков круг культурных представлений. Однако, с другой стороны, как раз для антропоцентрической лексики характерна высокая степень лингвоспецифичности.

В русском языке довольно много слов, указывающих на человека. Опять процитируем Д. Вайса: «Общеевропейской person, Person и т. п. в русском языке функционально соответствует не меньше трех лексем, а именно: лицо, особа и персона (напротив, в польском этот смысл представлен ровно одной лексемой, а именно osoba)»[12]. Такая ситуация характерна для русской лексики благодаря некоторым особенностям истории русской культуры и русского литературного языка. При этом, в силу того что естественный язык избегает дублирования, происходит смысловая диссимиляция и нюансировка близких единиц.

Надо сказать, что русский инвентарь обозначений человека изобилует тонкими и нетривиальными семантическими противопоставлениями. Скажем, чрезвычайно сложно соотносятся прилагательные личный, персональный и индивидуальный или, например, компоненты сложных слов само- и свое- (ср. самовольный vs. своевольный). Весьма любопытно (и по-разному) ведут себя слова личность и индивидуальность с точки зрения категории одушевленности, что, безусловно, мотивировано их значением.

Однако парадоксальным образом при видимом богатстве в русском языке этот фрагмент лексики оказался устроен так, что в действительности русский язык не располагает полноценным аналогом европейского person (как, между прочим, и аналогом для self). Итак, что же мы имеем? У нас – если оставить за рамками термины типа индивид – есть следующие возможности: человек, лицо, личность, особа и, наконец, персона. Целых пять слов – но все плохо подходят для перевода нейтрального person.

Итак, начнем со слова человек. Мы уже отчасти упомянули те его особенности, которые делают это слово неудобным в качестве ключевого концепта персоналистского дискурса. Замечательный филолог М.Л. Гаспаров часто повторял фразу Маркса о том, что человек – лишь точка пересечения социальных отношений. Однако для языка слово человек имеет гораздо более широкий смысл. Оно подразумевает и физическое тело, с всеми его анатомическими и физиологическими свойствами. Оно в большой степени связывается с внешностью: говорить о красивом, высоком, хромом человеке столь же естественно, как о человеке умном или добром. Младенец – человек, безумный, больной в коме – люди. Хотя они еще до или уже вне социальных отношений.

Второе неудобство слова человек, тоже, как и предыдущее, характерное не только для русского языка, – это неполиткорректная ассоциация с мужским полом[13]. Это свойство применительно к русскому слову человек отмечают многие исследователи, особенно подробный и тонкий анализ содержится в цитированной статье Д. Вайса.

Впрочем, интересно, что в последнее время слово человек применительно к женщинам иногда используется несколько более широко как раз в просторечном дискурсе, хотя говорящие в этом случае в целом как раз не склонны к приверженности идее равенства полов. Многие мужчины, рассказывая об отношениях с женой или подругой, выражаются так: Просто человек не хотел понять…; Человек не может смириться… Видимо, дело здесь в том, что назвать подругу женщиной или по имени кажется говорящему слишком интимно. Показателен случай, когда молодой гаишник, остановивший машину за превышение скорости, увещевал водителя: Как же вам не стыдно, у вас же тут человек беременный!

Наконец, как уже было показано, слово человек в большой степени связывается с нравственными ценностями. Это, разумеется, вещь очень общая, вспомним еще крылатое латинское изречение: Hominem quaero. По преданию, древнегреческий философ Диоген из Синопа (400–325 до н. э.) зажег днем фонарь и принялся ходить с ним по людным местам Афин. На все недоуменные вопросы он отвечал кратко: «Ищу человека» (чаще всего цитируется латинский эквивалент его фразы). Тем самым он показывал афинянам, что найти среди них человека, достойного этого звания, очень трудно. То же и у Р. Киплинга:

Yours is the Earth and everything that's in it,

And – which is more – you'll be a Man, my son!!

Впрочем, по-английски фраза you’ll be a Man может пониматься и как «ты будешь человеком», и как «ты будешь мужчиной». В немецком существует сохраняющее возможность аналогичных употреблений слово Mann, которое преимущественно понимается в значении «мужчина». Так, строка Эриха Кестнера: Er war ein Mann und kein Genie в переводе Константина Богатырева звучит так: Он не был гением при этом, / Он был мужчиной до конца. Тут играет роль то, что в немецком языке есть гендерно нейтральное слово Mensch.

Слово человек легко приобретает патетическое звучание (ср. знаменитую фразу Горького о том, что человек – это звучит гордо). И напротив, многие говорящие отказываются употреблять слово человек применительно к преступникам, предателям и т. п.

Теперь обратимся к слову лицо. Ограничения на употребления этого слова весьма проницательно описаны все в той же работе Д. Вайса. Изложим вкратце его наблюдения. Слово лицо в нужном значении стилистически маркировано, оно характерно для деловых[14], публицистических и научных текстов. Для этого слова особенно типичны контексты, связанные с правовым и социальным статусом человека, его правами и обязанностями, их соблюдением или нарушением (должностное, официальное, постороннее лицо, лицо без определенного места жительства, неустановленное лицо; ср. также грамматические термины первое, второе, третье лицо). Если же речь идет, скажем, о моральных качествах человека, это слово едва ли употребимо; ср. неправильное сочетание *великодушное лицо. Слово лицо обозначает человека в целом, а не только его духовный аспект. Можно сказать: Он был обстрелян неизвестными лицами. Однако если акцент делается на зрительном восприятии событий, это слово не употребляется: *Напротив меня сидело странно одетое лицо. Во фразах типа Там было много новых лиц имеет место совмещение рассматриваемого значения и первого, основного значения слова лицо (= физиономия). Этот эффект обусловлен тесной связью двух значений слова лицо. Вспомним эпизод, когда почтальон Печкин пугается приглашения «на одно лицо»:

– А как же всё остальное? – Вы не беспокойтесь, Игорь Иванович! Просто так в билетах говорится – «одно лицо». Это значит – одна персона, один человек. А если бы вас с женой приглашали, написали бы на «два лица». Печкин быстро успокоился. [Эдуард Успенский. Новогодний праздник в Простоквашино // «Мурзилка», № 12, 2002]

К замечаниям Д. Вайса можно добавить, что ущербность слова лицо как эквивалента person ощущается и самими носителями русского языка. Так, правозащитник В. Абрамкин, рассуждая о том, может ли появиться в России культурное юридическое сообщество, отвечает на свой вопрос так: не может, пока не будет языка. Можно ли назвать языком нормы из Уголовного кодекса? В качестве примера «неязыковой» природы языка Уголовного кодекса Абрамкин обычно приводит в своих выступлениях, в частности, именно слово лицо. Например, название статьи: половое сношение лица с лицом; лицом, достигшим восемнадцати лет; с лицом, не достигшим… – и так далее. Или: Производство аборта лицом. Оставим сейчас в стороне вопрос о необходимости особого юридического языка и оправданности употребления в нем слов в особых значениях, отличных от общеязыковых. Но если принять, что слово лицо традиционно употребляется здесь неудачно, положение оказывается очень сложным, поскольку абсолютно непонятно, чем его заменить. Самый простой вариант – человек – не годится по причинам, указанным выше: оно плохо ассоциируется с преступными и аморальными деяниями.

Возвращаясь к статье Д. Вайса, приведем его вывод относительно номинации лицо, которая, по его мнению, «оказывается весьма слабым соперником номинации человек: ее семантические, синтаксические и стилистические ограничения слишком сильны для того, чтобы вытеснить слово человек из его доминирующей позиции» (с. 93). Надо заметить, впрочем, что в XIX в. были попытки использования слова лицо в более широком смысле:

Лицом мы называем сознающий себя субъект; самосознание же составляет коренное свойство разума. [Б. Н. Чичерин, Наука и религия (1879)]

Такой тип употребления, однако, не закрепился и в общелитературный язык не попал.

Слово личность современные словари описывают следующим образом:

ЛИЧНОСТЬ, – и; ж. 1. Совокупность свойств, присущих данному человеку, составляющих его индивидуальность. Воспитание личности в человеке начинается в детстве. Находиться под влиянием его личности. 2. Человек с ярко выраженной индивидуальностью, замечательный во всех отношениях. Наш новый руководитель – л. // (с определением) Человек с точки зрения его характера, поведения и т. п., определяющих его сущность. Благородная л. Подозрительная л. Светлая л. Героическая л. Тёмная л. // Человек как член общества, представитель какого-л. социального слоя. Роль личности в истории. Гарантия неприкосновенности личности. Установить л. кого-л. Предъявить удостоверение личности. Перейти на личности (начать обсуждать кого-л., делать заключение в адрес кого-л. во время речи, выступления). 3. Разг.=Лицо (1 зн.). Мне знакома его л.

[БТС]

Третье, просторечное значение нас далее интересовать не будет; ср.

Чо разошлась-то, а? Так реветь станешь, личность у тебя распухнет, отекет. [Евгения Гинзбург. Крутой маршрут]

Поэтому пока мы не будем учитывать это значение в наших рассуждениях.

Основная черта слова личность состоит в том, что личность – это в первую очередь не человек в целом, а отдельный его аспект, его, так сказать духовно-волевая ипостась. В этом отношении личность сходна с душой или характером. Поэтому личность – это в первую очередь аналог не для person, а для personality[15] Как и переводные эквиваленты, личность, разумеется, может метонимически указывать на человека в целом, однако только в определенных условиях. Можно сказать: Он личность, Дети должны стать личностями, Такой начальник не будет терпеть у себя в подчинении крупную личность. При этом фразы Он увидел какую-то личность, Я знаком с одной личностью будут пониматься в смысле ‘темная, подозрительная личность’ и тем самым не будут эквивалентами для person.

Таким образом, слово личность, при всей его важности для персоналистического дискурса, лишь отчасти справляется с функцией его центрального концепта.

В сочетании со словом права довольно часто используется не только слово человек, но и слово личность, нередко они рассматриваются как варианты:

Права человека (права личности) рассматриваются в современном международном праве как права если не приоритетные, то по меньшей мере равные правам нации (народа). [Александр Тарасов. Право народов на самоопределение как фундаментальный демократический принцип (2003) // «Неприкосновенный запас», 2003.07.16]

Семантически личность и человек здесь довольно слабо противопоставлены:

И нам предстоит еще пройти путь для понимания, что права личности равновелики правам коллектива. [Дмитрий Губин, Олег Будницкий. Катастрофически просто // «Огонек», 2013]

Отсюда уже близко к марксистской осознанной необходимости, где права личности полностью детерминированы, а права властей на практике ничем не ограничены. [Сабирджан Курмаев. Свобода – это то, чего нет (2003) // Интернет-альманах «Лебедь», 2003.09.28]

Представляется, что данная норма имеет «технологический» характер и не затрагивает принципиальных основ гарантированного права личности на судебную защиту. [Сергей Пчелинцев. Суды в условиях особых правовых режимов // «Отечественные записки», 2003]

Поразительно, что даже американцы после трагедии 11 сентября осознали, что свобода без безопасности ничего не стоит, что во имя сохранения общественного порядка иногда приходится поступиться правами личности. [Александр Ципко. Россия к диалогу не готова (2001)]

Понятно, однако, что в силу указанных выше особенностей слов человек и личность в контексте слова права слово человек предпочтительнее личности. Личность, во-первых, подразумевает в первую очередь определенный аспект человека, а во-вторых, личность – это аспект человека, развернутый к обществу. Личность противопоставлена обществу и в то же время конституируется своими общественными отношениями, в этом смысле права личности близки к гражданским правам. Человек же – это понятие, в большей степени ориентированное на, так сказать, имманентные качества человеческого существа.

Понятие права человека (human rights), как мы показали выше, апеллирует к самой человеческой природе и в силу этого обладает некой непосредственной очевидностью. Поэтому сочетание права человека для русского языка можно признать наиболее удачным.

Показателен следующий пример, где автор, используя сочетание права личности, видимо, ощущает при этом его смысловую недостаточность и добавляет определения, отсылающее к природе человека:

Владельцы интернет-ресурсов не стесняются их оберегать, нарушая общечеловеческие права личности и выходя за рамки расслабленной жизни развитых стран. [Идет война безродная. Фишки. Интернет (2001) // «Известия», 2001.09.13]

Использование сочетания права человека

Как видно из уже приведенных примеров, сочетание права человека употребляется в литературном русском языке более 200 лет, причем практически в том же значении, что и в современном языке. Вот еще несколько характерных высказываний:

… вольность есть первое право человека, право повиноваться единым законам и кроме их ничего не бояться. [Д. И. Фонвизин. Слово похвальное Марку Аврелию (1777)]

…метафизические понятия о правах человека ведут только к безначалию, злу, стократно горшему, нежели самое жестокое самовластие. [М.М. Сперанский. Размышления о государственном устройстве империи (1802)]

Я же скажу, что они значат обман, вероломство, забвение приличий и прав человека, богопротивны и всячески порочны. [Ф.М. Достоевский. Роман в девяти письмах (1847)]

И все это от того, что наш народ не избалован вымышленною свободою и ни с чем не сообразными правами человека! [Л. В. Дубельт. Вера без добрых дел мертвая вещь (1840–1862)]

Крестьян разорил, а толкует все о правах человека; себя называет философом, а нас всех варварами. [М. Н. Загоскин. Искуситель (1838)]

В России рецепция идей демократии произошла на почве позитивисти-ческой и материалистической настроенности и сознания и была оторвана от идеалистической идеи прав человека и гражданина. [Н. А. Бердяев. Демократия и личность (1915)]

Примечательно, что за более чем 200 лет понятие о правах человека так пока и не стало общепринятым. Нередко оно подвергается сомнению и отчуждению, сопровождаясь определением так называемые:

В России начиная с петровского времени образованная публика, которую потом назовут интеллигенцией, получает западноевропейское образование. А оно при всем своем христианском антураже ставит во главу угла рациональные свободы, так называемые права человека, которые в конечном счете обусловлены именно идеей взаимного интереса. [Вера Краснова, Павел Кузенков. Романовы: империя верных // «Эксперт», 2014]

При столь широком разбросе взглядов на соотношение между правами правителей и управляемых на шкале свободы важно было найти минимальную отметку, ниже которой опускаться абсолютно невозможно. Считается, что так называемые «права человека» и есть та последняя отметка. Попытки составить список «прав человека» противоречивы, поскольку нет объективных критериев для определения этих «прав». Свой перечень «четырех неотъемлемых человеческих свобод» выдвинул американский президент Рузвельт в январе 1941 г. в послании Конгрессу в виде свободы слова и выражения, свободы каждого индивида поклоняться Богу по-своему, свободы от нищеты и свобода от страха. Эти «четыре свободы» в сжатой форме предвосхитили Всеобщую декларацию прав человека, объявленную ООН в 1948 г. [Сабирджан Курмаев. Свобода – это то, чего нет (2003) // Интернет-альманах «Лебедь», 2003.09.28]

Тем не менее концепт, заключенный в сочетании права человека, чрезвычайно глубоко укоренен в русской языковой картине мира; ведь одним из ее ключевых идей является идея правды, которая неотделима от справедливости.

Представление о борьбе за права человека очень близко к представлению о поисках правды. Очень характерно здесь слово правдоискатель.

Правдоискатели нашей эпохи, утерявшие старую веру, все вновь и вновь обращаются к Евангелию и хотят испить живой воды из его абсолютного источника. [Н. А. Бердяев. Смысл творчества (1913–1914)]

В декабре появилась статья в «Гражданине», газете известного князя Мещерского, об одном из «тульских правдоискателей», который, приехав в губернию, спознался с «либеральными болтунами», вместо того чтобы обратиться к мудрому совету уважаемых консерваторов, «поседевших на службе трем царям». [С. М. Волконский. Мои воспоминания. Том 2 (19231924)]

Эту женщину за что-то неумолимо преследуешь фатумъ, мойра древнихъ грековъ, рокъ, таинственную и жестокую поступь котораго великой совестью своей такъ чутко понялъ и безсмертнымъ перомъ такъ вдохновенно описалъ нашъ геніальньїй правдолюбецъ и правдоискатель Достоевскій. [М. А. Алданов. Ключ (1929)]

На Гавриле Троепольском уже тень маниачества провинциального «правдоискателя» – нервы, слезы и сопли. [А. Т. Твардовский. Рабочие тетради 60-х годов (1966) // «Знамя», 2002]

Фигура правдоискателя воспринимается как «типично русская»:

Любой пир – прежде всего люди. […] Среди мужчин на пиру очень скоро объявляются типично русские правдоискатели, ратующие за справедливость, за счастье для всех. […] Они обличают, разоблачают, требуют возмездия, протестуют и все время спрашивают: что делать? [Александр Яшин. Вологодская свадьба (1962)]

А сколько всяких окаянных интеллигентов, неприкаянных студентов, разных чудаков, правдоискателей и юродивых, от которых еще Пётр I тщился очистить Русь и которые всегда мешают стройному строгому Режиму? [А. И. Солженицын. Архипелаг ГУЛаг (1958–1973)]

Как мы видим, отношение к правдоискательству в русском языке двойственное – от «гениального правдолюбца и правдоискателя» до «маниачества провинциального правдоискателя». И точно такое же двойственное отношение проявляется в выражении качать праве:

Паек этих тысячу не одну переполучал Шухов в тюрьмах и в лагерях, и хоть ни одной из них на весах проверить не пришлось, и хоть шуметь и качать права он, как человек робкий, не смел, но всякому арестанту и Шухову давно понятно, что, честно вешая, в хлеборезке не удержишься. [Александр Солженицын. Один день Ивана Денисовича (1961)]

Молодой я был, прыткий, но с очень обостренным чутьем окопника, точно знающего, где могут выстрелить, где нет, где могут «качать права», а где и самому качнуть их возможно. [Виктор Астафьев. Последний поклон (1968–1991)]

В жэке он считался человеком добродушным, так и не научившимся качать права. [Владимир Маканин. Антилидер (1970–1990)]

В следующих двух примерах обращает на себя внимание юмористическая контаминация двух выражений: качать права и права человека:

– Я – политический! *** Грешники в аду стоят в дерьме по горло. Туда швырнули новенького – диссидента. Он завозмущался, замахал руками, стал качать права человека. К нему повернулась рожа соседа: – Не гони волну, падла! [Коллекция анекдотов: «органы», КГБ (1956–1991)]

И весь твой. И вечно-то он всё о любви да о любви, как будто это не человек, а Эдуард какой-то Колмановский. Захочу – травмирую, захочу – казню. А Джимми Картеру не до этого, он качает права человека. [Венедикт Ерофеев. Из записных книжек (1958–1990)]

Отметим также окказиональный оборот качать обязанности, образованный Лидией Чуковской в письме Александру Солженицыну (от 27 января 1983) по аналогии с оборотом качать права:

В Советском Союзе каждый человек и все вместе лишены прав. Пока Вы жили здесь, Вы были мастером «качать права». Это естественно. Теперь Вы живете там, где прав слишком много, а обязанностей маловато. Вы стали мастером «качать обязанности». Но мы-то остались здесь! А у меня чувство такое, что Вы не уважаете теперь тех здешних деятелей, которые продолжают «качать права». Не в смысле «соблюдения законов» или «защиты конституции» – этим уже не занят никто, – а просто в смысле защиты людей.

Однако, в отличие от собственно значения, ассоциативный потенциал сочетания права человека менялся очень сильно. Начиная с середины 70-х годов ХХ в. это выражение стало ассоциироваться с диссидентским дискурсом, в особенности в связи с деятельностью МХГ (Московская группа содействия выполнению Хельсинкских соглашений, другие названия – Общественная группа содействия выполнению хельсинкских соглашений в СССР, Московская группа «Хельсинки», 1976)[16]. Впрочем, уже в 1970 Александр Солженицын направил Нобелевскому комитету благодарственное письмо, рассчитывая, что его прочтут на церемонии вручения Премии, на которую он не мог поехать: «Ваше Величество! Дамы и господа!…Не могу пройти мимо той знаменательной случайности, что день вручения Нобелевских премий совпадает с Днём Прав человека……за этим пиршественным столом не забудем, что сегодня политзаключённые держат голодовку в отстаивании своих умалённых или вовсе растоптанных прав» (последняя фраза, впрочем, оглашена не была).

Соответственно, в официальном позднесоветском дискурсе выражение права человека стало использоваться как маркер идейной чуждости, часто с уже знакомым нам определением так называемые или даже с еще более саркастическим эпитетом пресловутые:

– …вы знаете, что в нашей прессе неоднократно давалась прямая и принципиальная оценка клеветнической деятельности этого непрошеного радетеля за так называемые права человека. Наши ведущие ученые, деятели литературы и искусства гневно осудили поведение этого поджигателя войны и отщепенца. [Владимир Войнович. Замысел (1999)]

С этого же времени начинают широко использоваться слова правозащитный и правозащитник. Ранее они если и встречались, то редко и несколько в другом смысле:

Год спустя, во время моего заключения в чрезвычайке, этот субъект явился к жене, сказал, что состоит правозащитником при революционном трибунале, и предложил свою помощь к моему освобождению. [В. Н. Коковцов. Из моего прошлого / Части 5–7 (1933)]

Приведем несколько типичных примеров:

В этот день политзаключенные лагерей и тюрем СССР проводят однодневную голодовку, требуя осуществления своих прав, а правозащитники в Москве устраивают пресс-конференцию, на которой сообщают иностранным корреспондентам факты нарушения прав заключенных, сообщают о репрессиях, голодовках и требованиях политзаключенных. [А. Д. Сахаров. Воспоминания (1983–1989)]

Только что получил два номера «Русской мысли». И, как всегда, смешанное чувство. Ибо нигде с такой ясностью, как в эмигрантских изданиях, не вскрывается двусмысленность и, больше того, поверхностность «борьбы». Все объединены на «против» и, конечно, на «правозащитном» принципе. Но достаточно одного шага дальше – и начинается полная разноголосица, и при этом страстная, нетерпимая, узкая. [А. Д. Шмеман. Дневники (1973–1983)]

Следующий пример важен тем, что Лидия Чуковская обращает внимание на неразрывную связь защиты прав человека и темы свободы:

Прочла в 23 № «Континента» рецензию Горбаневской на «Процесс» (никакую) и Буковского статью: «Почему русские спорят». Буковский очень умен. В частности, умно упрекает и Чалидзе и А. И., что они отделяют правозащитное движение от темы свободы – а ведь второе входит в первое. 13 декабря, суббота, 80, Москва. [Л. К. Чуковская. Александр Солженицын (1962–1995)]

В советском пропагандистском дискурсе слово правозащитник использовалось как синоним слова диссидент и имело резко отрицательную окраску:

Тщетны поэтому потуги буржуазной пропаганды и отдельных руководителей капиталистических государств добиться ослабления или размывания социализма методами самого безответственного вмешательства во внутренние дела социалистических государств. Особое место в этих недостойных попытках занимает проблема так называемых «диссидентов» или «правозащитников». Объявив «инакомыслящими» жалкую группу отщепенцев, платных агентов империалистических или сионистской разведок, организаторы антисоветской кампании на Западе не желают замечать, что эти враги социализма нарушили те или иные уголовные законы и административные правила или прямо стали на путь предательства своих народов. Рекламируя их как «борцов за права», как «политических заключенных», спецслужбы Запада использовали их в разведывательных и подрывных целях. Прямо соучаствуют в этом, к сожалению, и руководители некоторых государств, направляющие отщепенцам и злостным нарушителям советских законов послания, принимающие в официальной обстановке изгнанных из СССР уголовников, вводящие в практику противоправные экономические репрессалии в ответ на справедливые приговоры, вынесенные преступникам свободным и независимым советским судом. [В. А. Зорин. Конституция СССР и международное сотрудничество в осуществлении прав человека // «Человек и закон», 1978]

В последние годы ситуация снова изменилась и усложнилась.

С одной стороны, сочетание права человека, слова правозащитный и правозащитник продолжают оставаться ключевыми понятиями либерального дискурса.

С другой стороны, они продолжают оставаться ругательными в различных видах антилиберального дискурса – охранительном, коммунистическом, «патриотическом». Для них довольно типична критика понятия «права человека», в особенности мысли о прирожденности этих прав:

Права человека – это химера и ложные движения европейской цивилизации. Это огромная диктатура лжи. Права человека нигде не соблюдаются. Все великие цивилизации строятся на обязанностях, нельзя права человека ставить над его обязанностями. Те, кто не исполняет обязанности, не могут иметь права. Посмотрите на китайскую цивилизацию, на христианскую цивилизацию – там прежде всего обязанности. Когда человек получает все права, он, грубо говоря, теряет человеческий облик. Что такое обязанности? Это культура! На мой взгляд, либеральная европейская мысль ведет к пропасти только потому, что она фетишизировала права. Это путь в ад. Я в этом смысле мракобес и ватник. (https://rg.ru/2017/06/12/ andrej-konchalovskij-prava-cheloveka-nigde-ne-sobliudaiutsia.html)

Цель правозащитников – не важно, где они территориально – нести чуждые населению ценности, разрушать образ миропонимания. (http:// www.eizh.ru/articles/sotsiosfera/u-russkikh-dolzhno-byt-pravo-ogradit-sebya-ot-chuzhdykh-tsennostey-i-nezdorovogo-vliyaniya/)

В следующем примере понятие прав человека интерпретируется как часть масонских козней:

Пресса и т. н. права т. н. человека

[…] Кроме пугающе-отвращающих понятий пресса интенсивно пропагандирует понятия, которые необходимо сделать привлекательными и даже эталонными. Это, к примеру, недавнее масонское изобретение (на смену старому – «Свобода, равенство и братство») – так называемые ПРАВА ЧЕЛОВЕКА.

О правах

А что такое, собственно, Право?

Протоколы современных «мудрецов» отвечают:

«Право – система общеобязательных социальных норм» (Философский энциклопедический словарь, с. 501). А что такое эти нормы?

«Социальная норма – образец, правило, принцип деятельности, ПРИЗНАННЫЕ социальной организацией…» (Там же, с. 428). Итак, право – это норма, а норма – это правило, которое кем-то якобы признано, а на деле навязано свыше властными прохиндеями. На ПРИЗНАНИИ могут быть основаны только искусственные человеческие Законы, то есть, по сути – ПРАВИЛА ИГРЫ. Следовательно, пресловутые ПРАВА ЧЕЛОВЕКА – это очередные подлые правила игры, которые подсовывают людям с одной-единственной целью – держать людские массы в Духовной и Материальной (экономической) КАБАЛЕ.

Причём ложь выражения «права человека» не простая, а двойная, ибо большая ложь о Правах умножается ещё большей ложью о Человеке. Нам с рождения вбивают в голову богохульную мысль о том, что каждый из нас от рождения является человеком. (Индрик) (http://www. proza.ru/2010/03/13/25)

Показательно, что мысль, что «каждый из нас от рождения является человеком», названа в этом отрывке «богохульной».

Совершенно замечателен следующий пример, где автор, с одной стороны, презрительно отзывается о самой идее прав человека, а с другой – хвастается, что в СССР они были защищены лучше, чем в современной России (при этом автор не оспаривает того обстоятельства, что в Советском Союзе были беззаконные процессы над диссидентами):

Стоит отметить, что уровень жизни (и даже доходов) основной части россиян ниже, чем в последние годы Советской власти, а пресловутые «права человека» защищены несравнимо хуже (стоит вспомнить, что советские суды, кроме политических дел, принимали решения профессионально и независимо). [Евгения Штефан. Ненависть к Советскому Союзу не иссякает // Новый регион 2, 2009.11.20]

В официально-пропагандистских текстах осуществляется намеренное снижение этих понятий; так, на канале НТВ в программе «ЧП Расследования» от 29.06.2014 демонстрировался пропагандистский фильм с характерным названием «Левозащитники. Как правозащитная деятельность становится источником доходов, а вчерашние мошенники – борцами за справедливость?»

Защитники прав человека представляются как иностранные агенты, предатели родины, существующие на иностранные деньги. В этом отношении ситуация мало отличается от позднесоветской.

Однако есть и третья сторона – и в этом отношении мы сталкиваемся с новой ситуацией, которую необходимо осмыслить: одновременно с отторжением правозащитной установки происходит присвоение властью правозащитной терминологии.

По словам журналистов РСН, руководство объявило, что политическими ньюсмейкерами должны быть «первые лица» «Единой России», члены Общественной палаты и «официальные» правозащитники Владимир Лукин и Элла Памфилова, а все руководство оппозиционной коалиции «Другая Россия» – Михаил Касьянов, Гарри Каспаров, Эдуард Лимонов – упоминаться не должно. [Цензура в «Русской службе новостей»: в эфире не упоминают Лимонова и Касьянова, главный ньюсмейкер – «Единая Россия» // Новый регион 2, 2007.04.18]

То есть, с одной стороны, Лукин мог заключить договор о сотрудничестве с Министерством обороны, чем вызвал на себя огонь «Солдатских матерей», а с другой – стал пока единственным официальным правозащитником, который встретился с ЛГБТ-сообществом и заявил, что «если нарушаются права конкретных людей в связи с их ориентацией, мы готовы защищать их права». [Игорь Мальцев. В ожидании Четвертого уполномоченного // Известия, 2014.01.15]

Сейчас существует и должность уполномоченного по правам человека (а также по правам ребенка и т. д.):

Комиссии и уполномоченные по правам человека в субъектах Российской Федерации стали неотъемлемым элементом системы защиты прав человека и служат связующим звеном между органами власти и правозащитными структурами гражданского общества. [Иннокентий Жмаков. Защитить права человека // «Красноярский рабочий», 2003]

Уполномоченный по правам ребенка при президенте РФ Павел Астахов прокомментировал оказавшуюся на грани провала попытку вернуть Кирилла Кузьмина его биологической матери Юлии на своем официальном сайте. [Виктория Генн. Мама, не горюй! (2013.03.01) // «Новгородские ведомости», 2013]

Показательно, что в последние годы старое обозначение все чаще заменяется на термин омбудсмен с непрозрачной внутренней формой: видимо, всё же ощущается некое противоречие между правозащитным обозначением (уполномоченный по правам человека) с официальным статусом и провластной установкой:

Бюро координирует свою работу с нашей Комиссией, российским омбудсменом, Госдумой, Институтом прав человека Российской академии наук, Центром экстремальной журналистики. [Э.А. Памфилова. Выступление на конференции ОБСЕ по антисемитизму (2004) // «Дипломатический вестник», 2004.05.25]

Поощрение жалоб на учителей и родителей со стороны специально созданной службы омбудсменов вполне может сформировать группы бунтарей. Омбудсмены связаны с правозащитными структурами. А те, как известно, немало потрудились на ниве «цветных революций» в странах СНГ и продолжают это делать. [Татьяна Шишова, Ирина Медведева. Законное вторжение // «Однако», 2010]

Особенно характерен здесь скандал, который разразился, когда большинство мест в Общественной наблюдательной комиссии (ОНК) Москвы заняли выходцы из правоохранительных органов, а главой стал руководитель организации «Офицеры России» Антон Цветков:

Правозащитники старой формации, работавшие в столичном ОНК под председательством Валерия Борщева, категорически против «цветковцев» – людей, поддерживающих Антона Цветкова, которого многие считают лоббистом силовых структур.

Правозащитники опасаются, что с приходом «цветковцев» столичная ОНК станет лояльной властям и, как следствие, бессмысленной.

По мнению Борщова «Цветков – непростая фигура. Он странная личность, у него двухэтажный офис и квартира на Таганке, его общение с властными и силовыми структурами очень тесное, он входит в три общественных совета: ГУ МВД, Министерства обороны и аппарата судебных приставов. Он выполняет определенную миссию, для него правозащитники – враги, он должен их уничтожить».

(http://perebezhchik.ru/person/tsvetkov-anton-vladimirovich/)

Правозащитники на окладе. Об акциях «Офицеров» многие узнали только сейчас, зато их лидер Антон Цветков известен довольно давно.

(http://medialeaks.ru/2609mms-novyie-hunveybinyi-chinovniki-ili-kriminal-kto-takie-ofitseryi-rossii-i-tsvetkov/)

Чем известен «правозащитник» Антон Цветков, чьи подчиненные заблокировали выставку в Москве.

(https://openrussia.org/post/view/17927/)

Как мы видим, Цветков, с одной стороны, правозащитник (по должности), с другой – ненавидит правозащитников (в традиционном понимании термина). Не случайно в последнем примере слово правозащитник в применении к Цветкову взято в кавычки.

Интересно, что в русском языке существует весьма изысканное противопоставление между сочетаниями правоохранительные органы и правозащитные организации. Внешне они очень похожи: тут право- и там право-, тут защитный, там охранительный, почти одно и то же, и один и тот же греческий корень в словах орган и организация. А в сумме – вещи почти противоположные. И как достается правозащитным организациям от правоохранительных органов/. И в 70-е годы прошлого века, при советской власти, и сейчас. Надо, впрочем, сказать, что фрагмент право- в словах правоохранительный и правозащитный имеет разный смысл. В слове правоохранительный имеется в виду право, право вообще, то есть закон, правопорядок. А в слове правозащитный имеются в виду права – права человека. Отдельного человека, и притом вовсе не того, которого видел чукча из анекдота.

Интересно проследить, как изменялось осмысление компонента право- с развитием диссидентского движения. У ранних диссидентов, в особенности А. С. Есенина-Вольпина, права человека были неразрывно связаны с правом как соблюдением законов. Позже, начиная с 1970-х, правозащитное движение ассоциировалось в первую очередь с правами отдельного человека, а не с правом как таковым.

Впрочем, на протяжении всей истории правозащитного движения единого представления о смысловом наполнении компонента право- в слове правозащитник не было. Показательны язвительные замечания Солженицына в его знаменитом эссе «Наши плюралисты»:

Наши плюралисты, согласны были и на эту власть и на эту конституцию – только чтоб она «честно выполнялась».

Преувеличением столичного диссидентства и эмиграционного движения отвратили внимание мира от коренных условий народного бытия в нашей стране, а лишь: соблюдает ли этот режим-убийца свои собственные лживые законы?

Здесь Солженицын хочет сместить акцент с права как закона на право как то, в чем государство не смеет ограничивать человека.

В недавнем интервью правозащитницы Нины Брагинской говорится как раз о том, что у нас до сих пор нет единого представления о сути правозащиты. Она говорит о правах человека как о некоторой «дистилированной» вещи, не связанной ни с политикой, ни даже с правотой:

Не нужно вам объяснять, что понятие «правозащита» у нас не приживается. Правозащитники для большинства «либерасты». И Дмитрий Леонов, создавая Правозащитный центр, в общем, не нашел понимания правозащиты, которая не интересуется, «кто прав, кто виноват» – а интересуется такой специфической дистиллированной вещью, как права человека. Даже в «Мемориале» не очень понимали. Мне кажется, что и Ковалев. А уж он этому отдал много чего. Но я помню его телевизионные выступления в 93-м году о «целесообразности» расстрела парламента, «если не мы их, то они нас» и т. д. Такую риторику я могу представить себе в разных устах, но не в устах же правозащитника! «Мемориал» мог бы быть вне политики, но слишком много людей боялись противостояния. Именно страх политики бросал в сторону лояльности власти, а это уже политика. Конечно, под «политикой» молчаливо понимали и понимают противостояние власти, а подчинение ей и сотрудничество «политикой» не именуется, что нонсенс, конечно.

Замечательно, что неопределенность семантики компонента прав- в русском слове правозащитник совершенно отсутствует в английском эквиваленте human rights activist.

При этом в русском языке эти два понимания права издавна различались. Так, у Антиоха Кантемира в качестве источника индивидуальных прав, которые попираются неправедными судьями, называются как «естественный закон» (сейчас в этом же значении часто употребляют выражение естественное право), так и «народны правы». В первой сатире Кантемира, написанной в 1729, дается иронический совет судьям:

Если ж кто вспомнит тебе граждански уставы,

Иль естественный закон, иль народны нравы —

Плюнь ему в рожу, скажи, что врет околёсну,

Налагая на судей ту тягость несносну,

Что подьячим должно лезть на бумажны горы,

А судье довольно знать крепить приговоры.

В 2006 году один из авторов этих строк посвятил специальную колонку оговорке человека, спутавшего эти два выражения – правоохранительные органы и правозащитные организации – https://stengazeta.net/?p=10001048. Это казалось совершенно удивительным. Однако за прошедшие годы многое изменилось, и различие между словами правозащитный и правоохранительный размывается. Например, существует чоп (частное охранное предприятие) «Правозащита»: http://pravozashita-osa.ru/.

Кроме того, стоит указать и на еще одно обстоятельство, которое пока недостаточно осмыслено. Дело в том, что представление о правах человека связано с индивидуалистическим мировоззрением и, естественно, находится в сложных отношениях с религиозным мировосприятием. В свое время эта проблематика обсуждалась:

Христианское сознание как бы не соглашается стать на формальную точку зрения и защищать свободу совести, свободу веры, как формальное право человека. [Н. А. Бердяев. Миросозерцание Достоевского (1923)]

Тот, кто формально отстаивает право свободы совести, тот обнаруживает этим отсутствие и религиозной свободы и религиозной совести. [Н. А. Бердяев. Философия свободы (1911)]

Ибо так называемые права человека, права свободы, равенства, безопасности, собственности, не выходят из сферы частного интереса и частного произвола, и их признание в декларации есть «признание безудержного движения тех духовных и материальных элементов, которые составляют жизненное содержание эгоистического человека». [П.И. Новгородцев. Об общественном идеале. Глава II (1917–1921)]

В брежневское время, когда религия испытывала давление со стороны власти, а в правозащитном движении одним из важнейших направлений борьбы за права человека было отстаивание свободы совести, эта проблема не попадала в центр общественного внимания.

В нынешней же ситуации можно ожидать, что в какой-то момент вопрос о соотношении прав человека и религиозных ценностей окажется важной темой, вызывающий общественный интерес. Собственно говоря, недавно уже был случай убедиться, насколько глубоко непонимание между людьми, возникающее при попытке обсуждения этой темы, причем это непонимание часто возникает уже на уровне словаря. Приведем цитату из сообщения информационного агентства INTERFAX.RU:

Патриарх Кирилл призвал к защите веры от «глобальной ереси человеко-поклонничества»

Москва. 20 марта. INTERFAX.RU – Патриарх Московский и всея Руси Кирилл заявил о беспрецедентном изгнании Бога в масштабах всей планеты.

«Сегодня мы говорим о глобальной ереси человекопоклонничества, нового идолопоклонства, исторгающего Бога из человеческой жизни. Ничего подобного в глобальном масштабе никогда не было. Именно на преодоление этой ереси современности, последствия которой могут иметь апокалиптические события, Церковь должна направлять силу своей защиты, своего слова, своей мысли. Мы должны защищать православие», – сказал он в воскресенье, в праздник Торжества православия, после литургии в храме Христа Спасителя.

Патриарх напомнил, что в Новое время универсальным критерием истины стал человек и его права, «и началось революционное изгнание Бога из человеческой жизни, из жизни общества», и это движение сначала охватило Западную Европу, Америку, а затем и Россию.

Цитируя проповедь Патриарха Кирилла в праздник Торжества православия, СМИ понесли новость о том, что «Патриарх объявил ересью права человека».

А вот фрагменты из статьи публициста Сергея Хуциева и последующего комментария о. Георгия Кочеткова:

Сеть взорвалась заголовками «Патриарх объявил ересью права человека». В высказываниях самого Патриарха – которые приводит Интерфакс – тезиса «права человека – ересь» нет.

Далее С. Хуциев предлагает уточнить, что именно мы понимаем под правами человека:

Доктрина прав человека возникла в недрах христианской цивилизации и первоначально имела именно теистическое обоснование. Мы можем вспомнить, например, Декларацию независимости США – «Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью». Как видим, здесь права людей выводятся из того, что они созданы Богом, и этот же Бог наделяет их правами.

В самом деле, признание неотчуждаемых прав всех людей предполагает признание неотменимых обязательств эти права уважать. Кто вправе налагать такие обязательства? Это не короли, президенты, парламенты или еще какие бы то ни было органы человеческой власти, национальные или международные. Напротив, именно на них такие обязательства и возлагаются. Кем? Неким моральным авторитетом, стоящим над любой человеческой властью, и авторы Декларации независимости его прямо называют – Создателем. Вера в права человека возникла и развивалась в определенном мировоззренческом и моральном контексте – в контексте христианской цивилизации. Сейчас мы наблюдаем изменение контекста; представления о правах человека развиваются не только вне христианской моральной традиции, но и против нее.

В этом С. Хуциев видит глубокую мутацию самой концепции «прав человека»:

Если Бога нет, то инстанцией, которая наделяет людей правами, неизбежно оказываются какие-то человеческие органы власти.

Для людей христианской цивилизации разговор о правах человека строился по схеме «Мы по совести должны повиноваться Богу, как высшему источнику права и морального авторитета; Бог создал людей по Своему образу и дал нам заповеди, чтобы мы поступали друг с другом справедливо и человеколюбиво; следовательно, люди обладают неотъемлемыми правами».

Для людей постхристианской цивилизации – или, лучше сказать, постхристианских политических элит – последовательность разворачивается. «Люди (как мы все уже согласились) обладают неотъемлемыми правами; следовательно существует инстанция, которая является высшим источником права и морального авторитета; Бога нет (или, что то же самое, Он не имеет отношения к делу); следовательно, таким высшим авторитетом являемся мы – группа людей, выступающая от имени прав человека».

Далее С. Худиев делает закономерный вывод:

Если в эпоху Декларации Независимости США люди апеллировали к Богу, чтобы отклонить притязания земных властителей (в их случае – короля Георга) на абсолютную власть над ними, то сегодня мы наблюдаем обратную картину – люди апеллируют к понятию прав человека, чтобы утвердить свою абсолютную власть.

В том же духе высказался и священник Георгий Кочетков:

Необходимо различать критику злоупотреблений правами человека и борьбу против самих прав человека.

Он обращает внимание на то, что в современном российском обществе сам по себе содержательный разговор на эту тему едва ли возможен:

Эта важная тема, конечно, не была сразу понята обществом, но боюсь, не была понята и церковью. Судя по откликам, расхождение здесь чрезвычайно велико.

Современное секулярное общество признает права человека сами по себе, независимо от источника, который определяет те или иные права, или признает в качестве этого источника социум, или производственные отношения, или общественную необходимость, или космические порядки, или самого человека как индивидуума, о котором и говорил Патриарх, индивидуума – то есть человека эмпирического, падшего, не святого и не претендующего на святость и общение со святыми и святым Богом.

Современные люди привыкли думать о правах человека только с точки зрения своего индивидуального права, но часто не могут понять, что право – это еще и наша ответственность, а значит, и самоограничение, право – это еще и обязанность человека, и обязанность даже в первую очередь, но только принятая на себя добровольно, из любви к Богу и человеку, к Божьему творению и к жизни, всякой жизни как дару свыше.

О. Георгий Кочетков замечает, что в условиях отсутствия общего языка

…всякая критика злоупотреблений человеческими правами воспринимается как борьба против самих прав человека. Поскольку права эти не поняты так глубоко и целостно, как это проистекает из христианской эсхатологии и антропологии, а также космологии.

(http://www.pravmir.ru/chto-na-samom-dele-skazal-patriarh-o – pravah-chelo veka/)

Итак, как мы увидели, сочетание права человека прозрачно по смыслу, оба входящих в него слова удачно выражают нужное значение, соответствующий концепт укоренен в русской языковой картине мира и опирается на такую важную для нее идею, как правда, правдоискательство и справедливость.

Кроме того, идея права (на что-либо) тесно связана с идеей свободы, что способствует осознанию категории прав человека как одной из либеральных ценностей.

Однако функционирование выражения права человека осложняется его, образно говоря, анамнезом. Оно довольно активно использовалось в русском литературном языке начиная с XIX в., однако с 70-х годов прошлого столетия было практически монополизировано диссидентским дискурсом, а в официальном пропагандистском языке стало функционировать как цитата из языка врага. В современной языковой и политической ситуации выражение права человека по-прежнему используется в традиционном правозащитном контексте, при этом оно фигурирует как чуждая ценность, враждебная идея в коммунистическом, «патриотическом» и охранительном контексте. Но одновременно с отторжением происходит попытка присвоения этого концепта в пропагандистском языке. При этом если в советском пропагандистском дискурсе ценность самой категории прав человека не подвергалась сомнению (утверждалось лишь, что, во-первых, права человека в Советском Союзе защищены гораздо лучше, чем на Западе, поскольку сама эта категория имеет «классовое» содержание, а во-вторых, что западная пропаганда педалирует тему нарушения прав человека в СССР с враждебными целями), то в современном антилиберальном дискурсе нередко критике с метафизических позиций подвергается сама идея прав человека.

Это необходимо учитывать при встраивании выражения права человека в либеральный дискурс. Кроме того, следует осознавать, что представление о правах человека связано с индивидуалистическим мировоззрением и, естественно, находится в сложных отношениях с религиозным мировосприятием.

Свобода

В русском языке есть два слова, соотносимых с общим понятием свободы: свобода и воля. Кстати, в английском языке, в отличие, скажем, от французского и немецкого, тоже есть два слова для выражения смысла ‘свобода’: freedom и liberty. Однако соотношение между ними и связанные с ними ассоциации совсем иные, нежели у слов свобода и воля.

Сам факт наличия двух разных русских слов для выражения идеи свободы, значение каждого из них и семантическое соотношение между ними издавна привлекали внимание писателей, философов публицистов. Чаще всего высказывалась мысль, что свобода в общем соответствует по смыслу своим западноевропейским аналогам, тогда как в слове воля выражено специфически русское понятие, ассоциируемое с «широкими русскими просторами». Свобода предполагает законность и порядок, а воля отсутствие каких-либо ограничений. По сравнению с волей, свобода в собственном смысле слова оказывается чем-то ограниченным, она не может быть в той же степени желанна для «русской души», сформировавшейся под влиянием широких пространств. Характерно рассуждение П. Вайля и А. Гениса о героине драмы Островского «Гроза»:

Катерине нужен не сад, не деньги, а нечто неуловимое, необъяснимое – может быть, воля. Не свобода от мужа и свекрови, а воля вообще – мировое пространство.

Нередко специально подчеркивается различие свободы и воли, причем отмечается, что представление о воле плохо укладывается в философию либерализма, но зато ближе восприятию мира русского крестьянина. Можно в связи с этим упомянуть еще одно рассуждение П. Вайля и А. Гениса на ту же тему:

Радищев требовал для народа свободы и равенства. Но сам народ мечтал о другом. В пугачевских манифестах самозванец жалует своих подданных «землями, водами, лесом, жительством, травами, реками, рыбами, хлебом, законами, пашнями, телами, денежным жалованьем, свинцом и порохом, как вы желали. И пребывайте, как степные звери».

Радищев пишет о свободе – Пугачев о воле. Один хочет облагодетельствовать народ конституцией – другой землями и водами. Первый предлагает стать гражданами, второй – степными зверями. Не удивительно, что у Пугачева сторонников оказалось значительно больше.

В таких рассуждениях свобода воспринимается как общеевропейское или даже универсальное, общечеловеческое понятие. Процитируем замечания Д. Орешкина, который писал в статье «География духа и пространство России», опубликованной когда-то в журнале «Континент»:

В свое время спичрайтеры подвели президента Рейгана, который, развенчивая «империю зла», между делом обмолвился, что в скудном русском языке нет даже слова «свобода». На самом деле есть, и даже два: свобода и воля. Но между ними лежит все та же призрачная грань, которую способно уловить только русское ухо. Свобода (слобода) – от самоуправляемых ремесленных поселений в пригородах, где не было крепостной зависимости. Свобода означает свод цеховых правил и признание того, что твой сосед имеет не меньше прав, чем ты. «Моя свобода размахивать руками кончается в пяти сантиметрах от вашего носа», – сформулировал один из западных парламентариев. Очень европейский взгляд.

Русская «слобода» допускает несколько более вольное обращение с чужим носом. Но все равно главное в том, что десять или сто персональных свобод вполне уживались в ограниченном пространстве ремесленной улочки. «Свобода» – слово городское.

Иное дело воля. Она знать не желает границ. Грудь в крестах или голова в кустах; две вольные воли, сойдясь в степи, бьются, пока одна не одолеет. Тоже очень по-русски. Не говорите воле о чужих правах – она не поймет. Божья воля, царская воля, казацкая воля… Подставьте «казацкая свобода» – получится чепуха. Слово степное, западному менталитету глубоко чуждое. Может, это и имели в виду составители речей американского президента.

Мы видим, что Д. Орешкин не отличает здесь интересующее нас значение слова воля от значения ‘желание’; но в целом мысль его вполне понятна.

Можно сослаться также на рассказ Тэффи «Воля», в котором различие между свободой и волей эксплицируется сходным образом:

Воля – это совсем не то, что свобода.

Свобода – liberte, законное состояние гражданина, не нарушившего закона, управляющего страной.

«Свобода» переводится на все языки и всеми народами понимается.

«Воля» непереводима.

При словах «свободный человек», что вам представляется? Представляется следующее. Идет по улице господин, сдвинув шляпу слегка на затылок, в руках папироска, руки в карманах. Проходя мимо часовщика, взглянул на часы, кивнул головой – время еще есть – и пошел куда-нибудь в парк, на городской вал. Побродил, выплюнул папироску, посвистел и спустился вниз в ресторанчик.

При словах «человек на воле» что представляется?

Безграничный горизонт. Идет некто без пути, без дороги, под ноги не смотрит. Без шапки. Ветер треплет ему волосы, сдувает на глаза, потому что для таких он всегда попутный. Летит мимо птица, широко развела крылья, и он, человек этот, машет ей обеими руками, кричит ей вслед дико, вольно и смеется.

Свобода законна.

Воля ни с чем не считается.

Свобода есть гражданское состояние человека.

Воля – чувство.

Разумеется, утверждение об универсальности понятия свободы или даже о том, что это понятие является общеевропейским, представляет собою явное преувеличение. Ясно, что, когда Тэффи говорит, будто «“свобода” переводится на все языки и всеми народами понимается», это не предполагает, что она действительно произвела проверку по всем языкам мира. Да и внутри европейского ареала можно видеть, что ни одно из двух английских слов freedom и liberty не совпадает по смыслу, скажем, с французским liberte. Впрочем, в целом мысль, содержащаяся в приведенных отрывках (и во множестве подобных), вполне понятна: для выражения абстрактного понятия общелиберального дискурса слово свобода подходит значительно больше, нежели русское слово воля. Однако для взвешенной оценки семантического ореола русских слов свобода и воля и перспектив их использования для обозначения основополагающей либеральной ценности полезно обратиться к истории этих слов и стоящих за ними жизненных установок.

Исторические корни представлений о свободе и воле

Слово воля восходит к общеиндоевропейскому корню со значением ‘желание’ (ср. латинский глагол volere ‘хотеть’, английское will и т. д.). В древности оно предполагало, среди прочего, возможность поступать в соответствии со своими желаниями, не считаясь с установившимся порядком, и противопоставлялось миру, предполагавшему гармонию, согласие и порядок. Современные значения звукового комплекса мир (‘вселенная’, ‘отсутствие войны’, ‘крестьянская община’) можно рассматривать как модификацию этого исходного значения. Вселенная может рассматриваться как «миропорядок», противопоставленный хаосу, космос. Отсутствие войны также связано с гармонией во взаимоотношениях между народами. Образцом гармонии и порядка, как они представлены в русском языке, могла считаться сельская община, которая так и называлась – мир. Общинная жизнь строго регламентирована, и любое отклонение от принятого распорядка воспринимается как своего рода «беспорядок». Покинуть этот регламентированный распорядок и значит «вырваться на волю», получить возможность делать все, что хочется, поступать по своей воле.

Можно полагать, что в архаичной модели мира мир соответствовал привычной норме, а воля – непредсказуемым отклонениям от нормы (упомянем сопоставление мира и воли в историческом аспекте в статье В. Н. Топорова)[17]. Оно соответствует архаическому противопоставлению космоса и хаоса, порядка и анархии; мир выступает как «свое», обжитое, устроенное пространство, а воля – как пространство «чужое», неустроенное. (Ср. также наблюдение Ю. С. Степанова[18]: «…соединение двух рядов представлений – “Вселенная, внешний мир” и “Согласие между людьми, мирная жизнь” – в одном исходном концепте постоянно встречается в культуре. ‘Мир’ в древнейших культурах индоевропейцев – это то место, где живут люди “моего племени”, “моего рода”, “мы”, место, хорошо обжитое, хорошо устроенное, где господствует “порядок”, “согласие между людьми”, “закон”; оно отделяется от того, что вне его, от других мест, вообще – от другого пространства…где наши законы не признаются и где, может быть, законов нет вообще, где нам страшно».)

По-видимому, для церковнославянского, а впоследствии и русского языка использование для значений ‘покой, порядок, мирная жизнь’ и ‘вселенная; общество’ одного и того же звукового комплекса было результатом не стихийной семантической эволюции, а смелого переводческого решения Мефодия и Кирилла. Дело в том, что как в тексте Писания, так и в богослужебных текстах часто сополагаются греческие слова єїрцуц ‘спокойствие, мирная жизнь’ и коород ‘вселенная; миропорядок; человеческое сообщество’. В славянском переводе обоим греческим словам, четко различающимся по смыслу, было поставлено в соответствие одно и то же слово мир. Этот звуковой комплекс выражает оба смысловых комплекса и в современном русском языке, но соответствующие слова воспринимаются как омонимы.

Указанные две группы значений примерно с середины XVII в. стали различаться и орфографически: в дореформенной орфографии, действовавшей до 1918, написание миръ соотносилось с отсутствием войны, спокойствием, мирной жизнью, а мірь – со вселенной или человеческим обществом. Распад слова мир на два омонима несколько изменило противопоставление мира и воли. Если мир как отсутствие войны, вражды, беспокойства (миръ) целиком остается в сфере лада и гармонии, то мир как Вселенная (мръ) или общественное устройство вовсе не обязательно связан с гармонией. Когда мы говорим о мироздании в целом, то напрашивается ассоциация с простором. Так, напр., говорят о бескрайних просторах Вселенной.

Но простор устойчиво ассоциируется с волей. Вот толкование соответствующего значения слова воля из словаря Даля: «данный человеку произвол действия; свобода, простор в поступках; отсутствие неволи, насилования, принуждения». Ассоциация воли и простора отмечалась многими авторами. Приведем рассуждение Д. С. Лихачева:

Широкое пространство всегда владело сердцем русским. Оно выливалось в понятия и представления, которых нет в других языках. Чем, например, отличается воля от свободы. Тем, что воля вольная – это свобода, соединенная с простором, ничем не огражденным пространством.

Но в русской культуре издавна укоренена и ассоциация покоя не с миром и ладом, а с простором и волей. Часто бывает так, что человек убегает из беспокойного, суматошного и неуютного мира на волю или на простор и там обретает желанный покой. Собственно, об этом и говорят знаменитые пушкинские строки:

На свете счастья нет, но есть покой и воля.

Давно завидная мечтается мне доля —

Давно, усталый раб, замыслил я побег

В обитель дальную трудов и чистых нег.

Простор тогда никак не мешает покою; наоборот, он служит своего рода гарантией, что покой не будет нарушен неожиданным вмешательством со стороны. Поэтому по-русски вполне естественно звучит некрасовская формула покой и простор. При этом простор дает не только ощущение покоя, но и желанную свободу. Это и создает базу для замены противопоставления мира и воли объединением покоя и воли.

Круг ассоциаций, которые возникли у слова воля и его производных, связан с широкими просторами, на которых можно делать, что душе угодно, поскольку нет каких бы то ни было законов и правил, стесняющих свободу (примечательно, что ограничение свободы описывается в русском языке словами, связанными с теснотой, напр. притеснять). Соответственно, и широкие просторы вызывают в сознании представление о воле, на которой можно разгуляться:…Нашли большое поле – / Есть разгуляться где на воле (Михаил Лермонтов, Бородино). Не случайно в русском языке есть устойчивое выражение на вольном воздухе, означающее ‘вне дома’ или ‘вне города’:

Илья Ефимович <…> любил, чтобы Чуковский читал и его гостям, в столовой или на вольном воздухе…[(Лидия Чуковская]

Мне и самому за городом на вольном воздухе играть веселее. [Самуил Маршак]

Мы помним, что многие черты характера Захара из романа Ивана Гончарова «Обломов» объяснялись тем, что он получил воспитание и приобретал манеры не в тесноте и полумраке роскошных, прихотливо убранных кабинетов! и будуаров! где черт знает чего ни наставлено, а в! деревне, на покое, просторе и вольном воздухе. В этой цитате соединяются представления о покое, просторе и воле, которые противопоставляются тесноте кабинетов! и будуаров.

История некоторых выражений, восходящих к воле в значении ‘ничем не ограниченная свобода’, заслуживает отдельного обсуждения. Так, слово вольность во второй половине XVIII и в XIX веке использовалось в значении ‘политическая свобода, независимость’ (здесь вероятно влияние польского слова wolnosc), напр., у Александра Грибоедова: Он вольность хочет проповедать!). Кроме того, оно могло указывать на особую льготу, преференцию (Указ о вольности дворянства). Однако оба этих значения устарели, и в настоящее время слово вольность, как правило, указывает на отступление от принятых норм или правил (поэтическая вольность) – особенно часто, когда подразумеваются нормы приличия.

Прилагательное вольный также использовалось (и отчасти продолжает использоваться) преимущественно в тех случаях, когда речь шла об отклонении от общепринятых норм или правил. Сочетание вольный хлебопашец указывало на крестьян, освобожденных от крепостной зависимости, в которой находилась основная часть крестьянства. Вольный стих (его следует отличать от «свободного стиха», или vers libre) – это стих, не подчиняющийся правилу равных стоп силлабо-тонического стихосложения. Вольный перевод – перевод, по смыслу отклоняющийся от оригинала (нормой принято считать соответствие перевода оригинальному тексту). Вольная трактовка чьих-то слов предполагает определенное несоответствие тому, что изначально в эти слова вкладывалось. Вольный стиль плавания, вольная борьба отличаются тем, что на спортсмена не накладываются некоторые ограничения, принятые в других разновидностях плавания и борьбы. Сочинение на вольную тему противопоставляется сочинению на заданную тему, которую надо «раскрыть» в соответствии с принятыми правилами. Вольные шутки или вольные позы не подчиняются принятым правилам приличия. Совсем особняком стоит воинская команда «Вольно!» (по-английски at ease), указывающая на возможность частично расслабиться, а вовсе не на неограниченную свободу.

Именно отсутствие ограничений, налагаемых обществом, является определяющим для прилагательного вольный, и в этом оно наследует свойства производящего воля. Выражения вольные звери, вольные птицы, вольный ветер используются в силу того, что звери и птицы, а также ветер по своей природе не подчиняются каким-либо ограничениям (как известно, «ветру и орлу… нет закона»). Мы можем говорить о вольном житье в молодости, если полагаем, что молодые люди не связаны обязательствами и могут делать, что хотят, независимо от внешних ограничений. Вольная жизнь в лесу не ограничена внешними условиями и позволяет человеку делать то, что он хочет. Выражение вольные беспризорники основано на том, что они полностью выпадают из системы общественных ограничений.

Многие сложные слова с первой частью вольно- выражают ту же идею отклонения от принятых правил и ограничений: вольнослушатель (т. е. человек, персона, посещающий высшее учебное заведение, но не имеющий прав и обязанностей обычного студента), вольнонаемный (т. е. ‘работающий по найму’, не состоящий на службе и тем самым свободный от налагаемых ею ограничений). У устаревших слов вольнодумство и вольнодумец, указывающих на то, что человек не следует принятому в обществе образу мыслей, имеется коннотация критического отношения к господствующим порядкам.

О специфической эволюции прилагательного вольный и его производных в советское и постсоветское время речь пойдет в следующем разделе.

Свобода, как и воля, в русском сознании может связываться с простором. Показательно толкование слова свобода из словаря Даля (простор в нем упоминается трижды):

…Своя воля, простор, возможность действовать по-своему; отсутствие стеснения, неволи, рабства, подчинения чужой воле. Свобода – понятие сравнительное; она может относиться до простора частного, ограниченного, к известному делу относящегося, или к разным степеням этого простора, и наконец к полному, необузданному произволу или самовольству.

Однако, в отличие от воли, свобода предполагает порядок, хотя порядок, не столь жестко регламентированный. Не случайно слово свобода этимологически связано со словом свой, т. е. в противопоставлении своего, освоенного и чужого, неосвоенного связывается именно со своим – т. е., в архаичных терминах, скорее с миром, чем с волей (заметим, что элемент *friсо значением личной принадлежности используется в германских языках для обозначения как свободы, так и мира[19]). При этом если мир в русской культуре концептуализовался как жесткая упорядоченность сельской общинной жизни, то свобода ассоциировалась скорее с жизнью в городе (недаром название городского поселения слобода этимологически тождественно слову свобода, отличаясь от него лишь вследствие диссимиляции губных согласных звуков). Но если сопоставление свободы и архаического мира предполагает акцент на том, что свобода означает отсутствие жесткой регламентации, то при сопоставлении свободы и воли мы делаем акцент на том, что свобода связана с нормой, законностью, правопорядком («Что есть свобода гражданская? Совершенная подчиненность одному закону, или совершенная возможность делать все, чего не запрещает закон», – писал когда-то Василий Жуковский). Свобода означает право делать то, что человеку представляется желательным, но это право ограничивается законами, защищающими права других людей; воля вообще никак не связана с понятием права. Не случайно словосочетание «Народная воля» стало названием террористической организации (в частности, именно на ней лежит ответственность за убийство императора Александра II), а название партия Народной свободы относилось к партии либерально мыслящих, хотя и радикально настроенных профессоров (другое название – Конституционно-демократическая партия, или «кадеты»).

Связь свободы с подчинением («подчиненностью одному закону», в соответствии с цитированным выше высказыванием Жуковского) объясняет невозможность употребления этого слова в ситуации, когда ни о каком подчинении не может быть речи. Дети могут пользоваться у родителей полной свободой, но нельзя иначе как в шутку сказать: «Родители пользовались у детей полной свободой».

На связь свободы с иерархичностью общества со всей определенностью указывал главный «рыцарь свободы» в истории русской общественной мысли – Николай Бердяев (в «Новом средневековье»). По Бердяеву, попытка устранить иерархию и подчинение приводит лишь к извращенной иерархии и тотальной несвободе, как это произошло в России при коммунизме:

Мы живём в эпоху, когда неизбежен повсюду свободный возврат к иерархическим началам. Лишь иерархические начала свидетельствуют о космическом ладе вселенной. Ведь и коммунизм, антииндивидуалистический, анти-либеральный, антидемократический и антигуманистический, по-своему иерархичен. Он отрицает формальные свободы и равенства новой истории и вырабатывает свою сатанократическую иерархию. Он стремится быть лже-церковью и лжесоборностью. И коммунизму нельзя уже противополагать антииерархические, гуманистические и либерально-демократические идеи новой истории, ему можно противополагать лишь подлинную, онтологически обоснованную иерархию, подлинную органическую соборность.

Тот факт, что свобода предполагает подчинение некоей общей норме, определяет относительный характер свободы. Свобода не предполагает возможности делать все, что заблагорассудится; невозможность выйти за пределы общепринятых норм не воспринимается как несвобода. Однако именно как несвобода воспринимается нарушение этих установленных норм со стороны тех, кто наделен властью. Вследствие того, что свобода связана с нормой, она сама по себе не приносит ощущения счастья и в обычных условиях воспринимается не как конечная цель устремлений, а лишь как само собою разумеющееся средство достижения такой цели. Однако страдания, причиняемые отсутствием свободы (несвободой), могут быть столь велики, что обретение свободы (освобождение) может переживаться как счастье и полагаться в качестве конечной цели устремлений. Поэтому ценность свободы обычно остро ощущается теми, кто ее лишен, и иногда пренебрегается теми, кто ею обладает. На это когда-то обратил внимание Вас. Розанов (в журнале «Русский вестник», 1894, № 1):

Чувство свободы было радостно, пока она была тождественна с высвобождением, сливалась с понятием независимости; был некоторый гнет определенный, тесный, сбросить который было великим облегчением; эпическая борьба, наполняющая собою конец прошлого и первую половину нынешнего века, вся двигалась идеей свободы в этом узком и ограниченном значении: был феодальный гнет – и было радостно высвобождение из-под него; был гнет церкви над совестью – и всякая ирония над нею давала наслаждение. Тысячи движений, из которых сложилась история за это время, движений то массовых и широких, то невидимых и индивидуальных, все были движениями, разрывавшими какую-нибудь определенную путу, какою был стеснен человек, вернее, скреплен с человечеством. И когда эти тысячи движений окончены или близки к концу, побуждение, лежавшее в основе их, правда, носит то же название, но каков его смысл и какова точная цена для человека? Оно обобщилось, стало идеей в строгом смысле и, с этим вместе, потеряло для себя какой-нибудь предмет; с падением всяких пут, что, собственно, значит свобода для человека?

И далее Вас. Розанов продолжал:

Она испытана, и не то, чтобы в испытании этом оказалась горькою – этого чувства не было; но она оказалась как-то пресна, без особенного вкуса, без сколько-нибудь яркой ощутимости для человека, который после того, как был вчера, и третьего дня, наконец, давно свободен, вдобавок к этому и сегодня свободен. После тысячелетней стесненности чувство свободы было бесконечно радостно; не оно собственно, но момент прекращения стеснения, т. е. ощущение почти физическое; после вековой свободы, когда и вчера ничего не давило меня, какую радость может дать мне то, что и сегодня меня никто не давит? Здесь нет положительного, что насыщало бы; только ничто не томит, не мучит, – но разве это то, что нужно человеку?

Это рассуждение Вас. Розанова вызвало возмущенный отклик Владимира Соловьева (в журнале «Вестник Европы», 1984, № 2), который даже назвал Розанова «Иудушкой» (с отсылкой к Порфирию Головлеву – персонажу романа Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы»). Возражая Розанову, Владимир Соловьев писал:

Что бы она бы ни значила с падением всяких пут, пока они не пали, идея свободы имеет очень определенное значение и предмет, – именно, она совпадает с потребностью того высвобождения из внешних пут, которое и сам Иудушка должен невольно признать желательным и радостным. Там, где нет никакого гнета и никаких пут, нет и вопроса о свободе; а там, где внешнее искусственное стеснение существует, там и свобода не есть отвлеченная «идея», а натуральная жизненная потребность. Но раз устремившись в свою сферу, т. е. в пустое место, Иудушка не скоро оттуда выйдет; ему непременно нужно поговорить об отрицательном характере свободы вообще. […] Указывать на неощутимость прошедшего давления в ответ на вопрос о давлении настоящем, толковать о чьей-то вчерашней и вековой свободе, когда дело идет о тех, которые несвободны и сегодня, – вот подлинная Иудушкина манера. Его спрашивают, нужно ли выпустить на чистый воздух людей, задыхающихся в подвале, а он в ответ: что есть чистый воздух? это есть нечто пресное, безвкусное, хотя и не горькое; в нем нет положительного, что насыщало бы; чистым воздухом никого не накормишь; разве это то, что нужно человеку и т. д. – Этакий бесстыдный пустослов!

Но мы видим, что для обоих философов ценность свободы носит по преимуществу отрицательный характер: она ценна не сама по себе, а постольку, поскольку причиняет страдание ее отсутствие, т. е. несвобода.

Об этом же писал и Солженицын спустя более чем восемьдесят лет. Он отмечает, что «у Толстого сложилось убеждения, будто не нужна политическая свобода, а только моральное усовершенствование», поскольку он творил в эпоху, когда почти не было жестких ограничений политической свободы:

Конечно, не нужна свобода тому, у кого она уже есть. Это и мы согласимся: в конце-то концов дело не в политической свободе, да! Не в пустой свободе цель развития человечества. И даже не в удачном политическом устройстве общества, да! Дело, конечно, в нравственных основаниях общества! – но это в конце, а в начале? А – на первом шаге? Ясная Поляна при Толстом была открытым клубом мысли. А оцепили б её в блокаду, как квартиру Ахматовой, когда спрашивали паспорт у каждого посетителя, а прижали бы так, как всех нас при Сталине, когда трое боялись сойтись под одну крышу, – запросил бы тогда и Толстой политической свободы. [Архипелаг ГУЛаг. Т. 3]

При этом мы говорим о несвободе в тех случаях, когда существующие ограничения выходят за рамки того, что мы готовы признать нормативным. Особенно мучительна бывает несвобода, когда она сопряжена не с ограничениями возможности действовать по-своему, делать все, что заблагорассудится, а с принуждением к тем или иным действиям, особенно если эти действия противоречат совести субъекта. Многие ограничения и запреты человек может даже не замечать, если у него не возникло желание совершить запрещенное действие; но, если человек вынужден делать то, чего не хочет, это не может остаться незамеченным. Здесь релевантно другое определение свободы по Жуковскому: «Что есть свобода? Возможность произносить слово “нет” мысленно или вслух». Невозможность сказать «нет» тому, у кого человек находится в подчинении, и есть самое очевидное проявление несвободы.

Высокий ценностный статус слова свобода в русском языке хорошо виден по русской поэзии. Один из самых важных текстов в этом смысле – хрестоматийное пушкинское стихотворение «К Чаадаеву»:

…Нетерпеливою душой

Отчизны внемлем призыванье.

Мы ждем с томленьем упованья

Минуты вольности святой,

Как ждет любовник молодой

Минуты верного свиданья.

Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

Товарищ, верь: взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена!

(1818)

Формулировка Пока свободою горим известна практически каждому носителю русского языка. Менее известно, однако не менее важно выражение Пушкина тайная свобода:

Свободу лишь учася славить,

Стихами жертвуя лишь ей,

Я не рожден царей забавить

Стыдливой музою моей.

[…] Любовь и тайная свобода

Внушали сердцу гимн простой,

И неподкупный голос мой

Был эхо русского народа.

(1818)

Выражение тайная свобода, понятое в том смысле, что человек может быть внутренне свободен, несмотря на отсутствие внешней свободы, оказалось очень важным. Показательно, что Блок его упоминает в своем знаменитом позднем стихотворении:

Пушкин! Тайную свободу

Пели мы вослед тебе!

Дай нам руку в непогоду,

Помоги в немой борьбе!

(1921)

Пушкинскую линию продолжает и знаменитая формула Иосифа Бродского: «Свобода – / это когда забываешь отчество у тирана». Показательно, что подлинную свободу поэт видит не в том, что тирана нет, а в том, что, даже когда тиран есть, он не властен над внутренним миром человека.

Само слово свобода обладает мощным поэтическим потенциалом. Свобода воспевается во множестве русских стихотворений. Яркий пример – стихотворение Николая Огарева, которое так и называется «Свобода»:

Когда я был отроком тихим и нежным,

Когда я был юношей страшно-мятежным

И в возрасте зрелом, со старостью смежном,

Всю жизнь мне всё снова, и снова, и снова

Звучало одно неизменное слово:

Свобода! Свобода!

Измученный рабством и духом унылый,

Покинул я край мой родимый и милый,

Чтоб было мне можно, насколько есть силы,

С чужбины до самого края родного

Взывать громогласно заветное слово:

Свобода! Свобода!

И вот на чужбине, в тиши полунощной,

Мне издали голос послышался мощный.

Сквозь вьюгу сырую, сквозь мрак беспомощный,

Сквозь все завывания ветра ночного

Мне слышится с родины юное слово:

Свобода! Свобода!

И сердце, так дружное с горьким сомненьем,

Как птица из клетки, простясь с заточеньем,

Взыграло впервые отрадным биеньем,

И как-то торжественно, весело, ново

Звучит теперь с детства знакомое слово:

Свобода! Свобода!

И всё-то мне грезится – снег и равнина,

Знакомое вижу лицо селянина,

Лицо бородатое, мощь исполина,

И он говорит мне, снимая оковы,

Мое неизменное, вечное слово:

Свобода! Свобода!

Но если б грозила беда и невзгода,

И рук для борьбы захотела свобода —

Сейчас полечу на защиту народа!

И если паду я средь битвы суровой,

Скажу, умирая, могучее слово:

Свобода! Свобода!

А если б пришлось умереть на чужбине,

Умру я с надеждой и верою ныне;

Но в миг передсмертный – в спокойной кручине

Не дай мне остынуть без звука святого:

Товарищ, шепни мне последнее слово:

Свобода! Свобода!

(1858)

Здесь интересно, что для автора высокой степенью суггестивности и огромной ценностью обладает само слово свобода. В последние годы это стихотворение обрело новую жизнь и часто поется на оппозиционных митингах (музыка Евгения Голубенко).

Широко известна песня Юрия Шевчука (ДДТ) «Свобода»:

Свобода, свобода – / Так много, так мало / Ты нам рассказала, / Какого мы рода. / Ни жизни, ни смерти, / Ни лжи – не сдаёшься, / Как небо под сердцем / В тоске моей бьёшься.

Кстати, Шевчук исполнял эту песню на одном из зимних митингов 20112012 гг., в страшный мороз, и десятки тысяч людей подпевали. Сам автор говорил: «Я её редко пою, потому что для меня это очень личная песня. Она кровно связана с 90-ми, – со всеми этими путчами, войнами… До 1990 года понятие “свобода” было для меня чем-то светлым, нежным, чистым, хорошим, а в 90-е приобрело трагический оттенок. И в песню это все вошло. Мне недавно сказали, что Солженицын как бы передал мне привет: он сказал, что еще никогда не слышал, чтобы это слово было так спето или вообще произнесено. Это, конечно, высокая оценка. Я был очень рад» (Юрий Шевчук, «FUZZ», Понимание свободы. 2002, № 1)Если говорить о русском роке, то более популярна песня Валерия Кипелова «Я свободен» (1997, слова Маргариты Пушкиной в соавторстве с Кипеловым). В результате проведённого в 2015 году журналом «Русский репортер» социологического исследования, текст песни занял 15-е место в топ-100 самых популярных в России стихотворных строк, включающем, в числе прочего, русскую и мировую классику:

Я свободен, словно птица в небесах,

Я свободен, я забыл, что значит страх.

Я свободен – с диким ветpом наpавне,

Я свободен наяву, а не во сне!

Позже этот припев был включен и в песню Сергея Шнурова («Ленинград») «Свобода».

Слово свобода преимущественно употребляется в единственном числе, поскольку свобода воспринимается как нечто неделимое. Однако с некоторого момента получает распространение употребление слова свобода во множественном числе, когда оно начинает указывать на разные аспекты единой и неделимой свободы, как в примере из «Дневников» Ивана Бунина:

И вдруг слышу голос стоящего рядом со мной бородатого жандарма, который говорит кому-то в штатском, что выпущен манифест свободы слова, союзов и вообще всех «свобод».

Сюда же относится употребление слова свобода с ограничивающим прилагательным (гражданская свобода, личная свобода, политическая свобода) или несогласованным определением: свобода слова, свобода печати, свобода вероисповедания. Многообразие различных аспектов свободы заставляет задуматься о том, какие из них более всего важны. Можно процитировать замечание Солженицына, высказанное в предисловии к русскому изданию книги проф. Леонтовича «История либерализма в России»: Солженицын специально отметил содержащееся в этой книге «предупреждение, что личная свобода никогда не может осуществляться без имущественной, – отчего и не могут никакие виды социализма дать свободу». В этом же предисловии говорится: «Изложение этой книги заставляет нас также задумываться: не преувеличиваем ли мы значения политической свободы сравнительно с гражданской?»

Когда речь заходит о различных свободах, отношение к ним может быть скептическое; «свободы» могут упоминаться как часть политической программы, но ни одна из этих «свобод», как правило, не воспринимается как основополагающая ценность. Характерно замечание А. Ф. Керенского – главного вождя и идеолога русской революции – в эпизоде из книги Вас. Вит. Шульгина «Дни». Шульгин спросил Керенского:

«…по вашему мнению, что нужно? Что вас удовлетворило бы?» На изборожденном лице Керенского промелькнуло вдруг веселое, почти мальчишеское выражение. «Что?.. Да в сущности немного. Важно одно: чтобы власть перешла в другие руки» […] «Ну, а еще что надо?» – спросил я Керенского. «Ну, еще там, – он мальчишески, легкомысленно и весело махнул рукой, – свобод немножко. Ну там печати, собраний и прочее такое.»

Конечно, требование «свобод» входило в программу революционеров, но не препятствовало тому, чтобы при их упоминании легкомысленно махнуть рукою и дважды употребить частицу там, указывающую на несущественность детали.

Скептическое отношение к «свободам» стало довольно распространенным. Приведем еще несколько цитат из «Национального корпуса русского языка»:

Но впоследствии мы приобрели так много всякого рода свобод, что между ними совершенно незаметно проскользнула и свобода шалопайствовать. [М. Е. Салтыков-Щедрин. Помпадуры и помпадурши (1863–1874)]

Много у нас говорят о свободах, но глашатаи отвлеченных свобод не хотят для крестьянина самой примитивной свободы, свободы труда, свободы почина. [П.А. Столыпин. Речь о праве крестьян выходить из общины, произнесенная в Государственном совете 15 марта 1910 года (1910)]

Такие «свободы» могут восприниматься как «вольности», или привилегии, но не гарантировать подлинную свободу личности. Ср. следующий пример из «Национального корпуса русского языка»:

Средневековое общество знает множество «свобод», вольностей, то есть привилегий для лиц и корпораций, но ему совершенно незнакома свобода вообще, то есть свобода личности с ее последствиями. [А. К. Дживелегов. Начало итальянского Возрождения (1908)]

Отсюда возникает противопоставление этих частных «свобод» и «высшей свободы», как в известных строках из песни Булата Окуджавы «Прощание с Польшей»:

Свобода – бить посуду? Не спать всю ночь – свобода?

Свобода – выбрать поезд и презирать коней?..

Нас обделила с детства иронией природа…

Есть высшая свобода. И мы идём за ней.

Кроме того, возможно злоупотребление «свободами» или извращение понятия о них, и на это неоднократно указывали самые разные авторы (примеры из «Национального корпуса русского языка»):

Иные так привыкают ко грехам и такую имеют испорченную совесть, что и грех не считают за грех, а за дело урядное и как бы дозволенное или за дело умения и ловкости и удальства обманывать и обольщать других и пользоваться их оплошностью и невежеством к своей выгоде. Надо соблюдать свою совесть здоровою, чистою, незапятнанною, чувствительною, нежною, чтобы она тотчас же отражала бы от себя прикосновение какого бы то ни было греха, как бы смертельного яда, – ибо оброк греха – смерть. Так в нынешнее лукавое время разных свобод, неправильно данных, неправильно понятых, иные и убийство не считают за грех, и прелюбодейство, и грабительство… [Иоанн Кронштадтский. Дневники (1908)]

…законопроекты о «свободе» личности и прочих свободах так своеобразны, что скорее извращают самое понятие о свободах, чем его укрепляют. [А. И. Шингарев. Новая Дума и старые думы // Русская мысль, 1908]

Кроме того, после торжества революции некоторые авторы именно в требовании свобод (и «гражданских прав») увидели причину этого торжества, и это, конечно, не прибавляло симпатий к «свободам». Многим памятны строки Максимилиана Волошина:

…не надо ль

Кому земли, республик, да свобод,

Гражданских прав? И родину народ

Сам выволок на гноище, как падаль.

Такие «свободы», переходящие во вседозволенность и полное отсутствие каких бы то ни было ограничений, приводят к тому, что через какое-то время устанавливается тирания и от свободы как таковой ничего не остается, как это и случилось в России в 1917 и как об этом несколько раз писал Питирим Сорокин в «Заметках социолога»:

Республика не исключает сильной власти. У нас же не было почти никакой. Снесены были всяческие ограничения свобод. Установлены были такие пределы личных прав человека и гражданина, каких не знала ни одна страна. Принудительная основа общественного порядка заменена была основой, покоящейся на доброй воле, на полной свободе говорить, действовать и поступать, как кому заблагорассудится. [Трагедия революции]

Массовые аресты, повальные обыски, исключения из службы, самосуды и насилия, надзор и шпионство, ограничения свобод и роспуски дум, запреты и суровые угрозы, закрытия обществ и общин, все это, вплоть до лишения «виновных» хлебных карточек, практикуется новыми «властителями» с неограниченной щедростью. [О чем говорит террор большевиков]

Впрочем, это, по-видимому, универсальная черта любой революции. Снова процитируем «Заметки социолога» Питирима Сорокина – на этот раз о Французской революции:

Французская революция начала с декларации прав, с полноты свобод и неотъемлемых прав гражданина, кончила консульской конституцией и такими законами о личных правах, которые эти свободы оставляли почти лишь на бумаге. [Возможна ли в России реакция?]

Иногда непосредственный переход от неограниченной свободы к «худшей из тираний» формулируется как следствие некоего общего закона, как в наблюдении Глеба Нержина – персонажа романа Солженицына «В круге первом»:

Для математика в истории 17 года нет ничего неожиданного. Ведь тангенс при девяноста градусах, взмыв к бесконечности, тут же и рушится в пропасть минус бесконечности. Так и Россия, впервые взлетев к невиданной свободе, сейчас же и тут же оборвалась в худшую из тираний.

Итак, слово воля и его производные говорят об отсутствии привычных ограничений и каких бы то ни было норм и правил, тогда как слово свобода указывает на подчиненность нормам, правилам и ограничениям. Именно поэтому вольный перевод предполагает отсутствие ограничений, вытекающих из требования соответствия оригиналу, а свободное владение языком вовсе не предполагает игнорирования языковых норм и правил, а напротив, указывает на то, что субъект следует этим норма и правилам, и это не составляет для него труда: правила его не стесняют. Вольная жизнь в лесу предполагает отсутствие ограничений со стороны общества и необходимости следовать каким-либо законам, а жизнь в свободных странах ориентирована как раз на неуклонное следование законам.

В силу сказанного свобода может быть относительной. В частности, возможно высказывание: Им предоставлялась определенная свобода. Слово воля в таких контекстах невозможно. Поэтому именно в отношении свободы возникает вопрос о том, какие ограничения свободы представляются разумными.

Свобода и воля в советское и постсоветское время

Не останавливаясь отдельно на истории каждого из слов, входящих в словообразовательные гнезда с вершинами свобода и воля, обратим внимание на некоторые особенности семантического развития этих слов и их производных в советское и постсоветское время.

Слово свобода и его производные регулярно использовались в языке советской пропаганды, характеризуя «свободную» советскую жизнь. В конституции СССР образца 1936 (так называемой «Сталинской конституции») декларировалось, что всем «гражданам СССР гарантируется законом: а) свобода слова, б) свобода печати, в) свобода собраний и митингов, г) свобода уличных шествий и демонстраций» (статья 125); правда, указывалось, что эти гарантии даются «в соответствии с интересами трудящихся и в целях укрепления социалистического строя», и тем самым подразумевалось, что если власти решают, что использование указанных видов свободы не соответствует интересам трудящихся и не служит целям «укрепления социалистического строя», то «свобода» превращается в фикцию. Отдельная статья (124) была посвящена религиозной свободе, которая именовалась в ней «свободой совести». Статья заслуживает того, чтобы привести ее целиком:

В целях обеспечения за гражданами свободы совести церковь в СССР отделена от государства и школа от церкви. Свобода отправления религиозных культов и свобода антирелигиозной пропаганды признается за всеми гражданами.

Примечательно, что статья признавала «свободу антирелигиозной пропаганды», но не свободу религиозной пропаганды; тем самым миссионерская деятельность с самого начала оказывалась вне закона.

Идеологическая конструкция «свобода в соответствии с интересами трудящихся и в целях укрепления социалистического строя» восходила к известному тезису Ленина, согласно которому «жить в обществе и быть свободным от общества нельзя». Соответственно, подчеркивалось, что осуществление «свободы» всегда происходит в чьих-то интересах и отличие «свободы» в СССР от свободы в западных странах состоит в том, что в СССР она осуществляется «в интересах трудящихся», а в так называемых «капиталистических», или «буржуазных», странах «в интересах кучки богачей». Когда речь шла о «капиталистических» странах, слово «свобода» часто ставилось в кавычки и/или сопровождалось эпитетом «буржуазный» или «буржуазно-демократический». Ср. примеры из «Национального корпуса русского языка»:

Германская буржуазия видела, что буржуазно-демократические свободы, сохранившиеся в Германии, могут сыграть с ней злую шутку, что рабочий класс может использовать эти свободы для развертывания революционного движения. Поэтому она решила, что для сохранения в Германии власти буржуазии есть только одно средство – уничтожить буржуазные свободы, свести к нулю парламент (рейхстаг) и установить террористическую буржуазно-националистическую диктатуру, способную подавить рабочий класс и найти себе базу среди реваншистски настроенных мелкобуржуазных масс. [История ВКП(б). Краткий курс (1938)]

Так называемая буржуазная «свобода» поистине является ничем не ограниченной свободой для разжиревшей ничтожной кучки богатеев. Это удобная ширма, за которую прячутся от взоров трудящихся их поработители – буржуазные дельцы, паразиты и тунеядцы. Буржуазная «свобода» для трудящихся означает смерть от голода, безработицу, жалкое прозябание в нищете. [обобщенный. За активную предвыборную пропаганду // «Наука и жизнь», 1950]

В том лишь и заключается их хваленая пригонка частей, что, рядом и взаимно дополняя друг друга, уживаются гангстер, защищающий его адвокат, фабрикант войны, христианский проповедник и бессовестный сочинитель, воспевающий эту романтику планктонного существования и воображаемые буржуазные свободы… [Л. М. Леонов. Русский лес (1950–1953)]

Столкнувшись с реальной жизнью Страны восходящего солнца, этим разрекламированным хваленым раем для богатых и бедных, с борьбой простого человека за свое существование, показывая лживость буржуазных «свобод», Рюрик Ивнев пишет роман «Остров отчаяния и надежд», рисуя тюрьму народов, из которой невозможно вырваться, едко высмеивая капиталистическую действительность Японии. [Н. Леонтьев. Проза поэта (1981)]

Подчеркивалось, что свобода в «буржуазном» понимании враждебна интересам трудящихся и потому неприемлема для советских людей:

Они хотят открыть форточку для буржуазной «свободы» печати, причём они не видят, что тем самым они оживляют антисоветские элементы, усиливают их напор на диктатуру пролетариата и открывают дорогу для буржуазной «демократии». [И. В. Сталин. Международное положение и оборона СССР (1927)]

При этом свобода оставалась основополагающей ценностью в независимом дискурсе. Название радиостанции «Свобода», вещавшей на Советский Союз через шум глушителей, было выбрано совершенно не случайно. Тем самым слово свобода в целом сохранило и даже укрепило свой положительный ореол к концу коммунистического режима в СССР.

Лишь изредка в нонконформистском дискурсе встречалось саркастическое употребление слова свобода, как в песне Александра Галича «Я выбираю свободу»:

Я выбираю Свободу,

И знайте, не я один!

…И мне говорит «свобода»:

– Ну что ж, – говорит, – одевайтесь,

И пройдемте-ка, гражданин.

Напротив того, слово воля в традиционном значении было не характерно для языка советской пропаганды, а его производные, рисуя привольную жизнь в Советском Союзе, вообще игнорировали существование ГУЛага. Показательна известная цитата из песни «Широка страна моя родная…» на слова Василия Лебедева (Кумача), написанные в 1935: Я другой такой страны не знаю, / Где так вольно дышит человек. Кстати, песня, прозвучавшая в кинофильме «Цирк» (1936), в 1937 была дополнена словами о Сталинской конституции и правах человека:

Золотыми буквами мы пишем

Всенародный Сталинский закон.

Этих слов величие и славу

Никакие годы не сотрут:

– Человек всегда имеет право

На ученье, отдых и на труд!

В речи советских заключенных слово воля обозначало весь мир за пределами системы тюрем и концлагерей, и в таком употреблении отразилось представлении о воле как о внешнем, постороннем мире (в английском переводе романа «В круге первом», выполненном Г. Виллетсом, выражение на воле обычно переводится просто как outside). Не случайно слово воля в таком значении в основном употреблялось самими заключенными, а также говорящими, как бы становящимися на их «точку зрения». Особое место занимают производные вольный и жаргонное вольняшка, специфика которых состоит в том, что они обозначали вольнонаемных сотрудников тюрем и концлагерей в их противопоставлении не только заключенным, но и сотрудникам, находящимся на службе в «органах». Поэтому значение этих слов не эквивалентно значению прилагательного свободный.

В «Раковом корпусе» Солженицына врач Лев Леонидович, сообщивший больному Костоглотову, что побывал там, где вечно пляшут и поют, на вопрос последнего: «И по какой же статье?» – отвечает: Я – не по статье. Я – вольный был. В опубликованных переводах этой реплики на иностранные языки не отражена специфика русского слова вольный в данном типе употребления (слово прямолинейно переводится словами со значением ‘свободный’).

Что касается до слова вольняшка и его производных, они использовались в речи заключенных преимущественно в ироническом ключе. Приведем примеры из романа Александра Солженицына «В круге первом»:

доверчивых лопоухих вольняшек

Вольняшки не знают цены вещам!

только зэк наверняка имеет бессмертную душу, а вольняшке бывает за суетою отказано в ней.

преуспевающих, близоруких, не тёртых, не битых вольняшек

по вольняшечьему недомыслию

У вольняшек не было бессмертной души, добываемой зэками в их бесконечных сроках, вольняшки жадно и неумело пользовались отпущенной им свободой, они погрязли в маленьких замыслах, суетных поступках.

Нейтральное слово вольный использовалось как относящееся к воле в ее противопоставлении ГУЛагу: просто вольные, а также вольные служащие, вольные сотрудницы, вольная уборщица, вольная девушка, вольный дежурный, вольная библиотека, «вольная» одежда и т. п. «Традиционные» употребления (такие, как вольный ветер) являются в речи заключенных исключениями и тоже могут предполагать иронию, как в следующем высказывании одного из персонажей романа «В круге первом»:

Честное слово, как будто вольный ветер подул! Пересылки! этапы! лагеря! движение!

На этом фоне в романе выделяется использование слова вольный с непосредственной отсылкой к пушкинской эпохе в словах Нержина:

Вот именно этого вида счастья – мужского вольного лицейского стола, обмена свободными мыслями без боязни, без укрыва – этого счастья ведь не было у нас на воле?

Здесь многое обращает на себя внимание: и слово вольный в «пушкинском» смысле (предполагающем, едва ли не в первую очередь, обмен свободными мыслями без боязни), и особенно то, что такая вольность прямо противопоставляется воле, поскольку на воле она невозможна.

В позднесоветское и постсоветское время, когда ГУЛаг перестал пронизывать всю жизнь, рассмотренное значение слова воля стало сходить на нет (продолжая, разумеется, использоваться в воспоминаниях, художественной литературе и т. п.); тем самым у слова воля актуальными остались только значение ‘желание’ и связанное с ним значение ‘способность добиваться цели’ (сильная воля). Что же касается до слова вольный, то в последнее время в какой-то степени возродилось его старое значение, восходящее к «пушкинской» эпохе. Так, вновь образованное Вольное историческое общество названо так с очевидной отсылкой к словоупотреблению пушкинского времени. Прилагательное вольный в названии указывает на независимость от насаждаемых в современной России взглядов на историю и связанных с ними ограничений и одновременно содержит коннотацию, характерную для данного типа словоупотребления, – ‘выражающий критическое отношение к власти’.

При этом, поскольку, как уже говорилось, в языке советской пропаганды слово воля практически не встречалось, при необходимости обозначить «волю» в ее противопоставлении «местам заключения» в официальном дискурсе использовалось слово свобода. Так, приговор к заключению в тюрьму или концлагерь официально назывался лишением свободы. В 1930-е в «местах заключения» в качестве «средства наглядной агитации» использовались плакаты с лозунгом «На свободу с чистой совестью». Такое словоупотребление изредка проникало и в речь заключенных, но в целом оставалось для них не характерным. Следующая цитата из воспоминаний Ирины Ратушинской обращает на себя внимание необычностью употребления слова свобода вместо ожидаемого воля:

Законный вопрос: что в этой книге – правда, а что – художественный вымысел? Отвечаю сразу: вымыслу в этой книге места нет. У меня бы просто не хватило фантазии. Изменены только некоторые имена – не моих соузниц и не наших палачей, но тех людей, что нам сочувствовали и потихоньку помогали: почти всех уголовников, надзирательниц, некоторых офицеров. Так надо, чтобы с ними не расправился КГБ. По той же причине в нескольких местах изменена хронология событий: тогда невозможно понять, какими все-таки способами мы держали связь со свободой.

Подавление личной свободы при коммунистическом режиме естественно приводило к мысли, что, поскольку свободы нет и на воле, подлинная свобода вообще не зависит от внешних обстоятельств и может быть только внутренней. В частности, тюремщики сами несвободны. Как говорит один из персонажей романа Солженицына «В круге первом»:

Свободу вы у меня давно отняли, а вернуть её не в ваших силах, ибо её нет у вас самих.

Эта мысль является ключевой для романа «В круге первом», но она вообще характерна для нонконформистского дискурса. Отсутствие свободы на воле связано с повсеместно господствующим страхом: человек боится лишиться свободы и сам себя ее лишает. Здесь действует общий закон: пока человеку есть что терять, он не может чувствовать себя свободным. Зато в заключении он снова обретает свободу, поскольку бояться ему больше нечего. Как формулирует тот же персонаж романа «В круге первом»:

…человек, у которого вы отобрали всё, – уже не подвластен вам, он снова свободен.

Правда, оказывается, что и в тюрьме, а особенно на привилегированной «шарашке» есть что терять. А поскольку кругом стукачи, выясняется, что подлинной свободы нет и здесь. Отсюда недоумение, выраженное (правда, по несколько другому поводу) еще одним персонажем романа – заключенным Прянчиковым:

Неужели и в тюрьме нет человеку свободы? Где ж она тогда есть?

Итак, в романе «В круге первом» ярко отразилось новое разграничение воли и свободы, состоящее в том, что воля целиком относится к внешним обстоятельствам и противопоставлена заключению, а свобода же по самому своему существу может быть только внутренней. Собственно, об этом же пишет и Григорий Померанц (в «Записках гадкого утёнка»), говорящий, что только в заключении он мог ощутить подлинную внутреннюю свободу:

И все-таки мне было хорошо – гораздо лучше, чем на окаянной воле. Там все время казалось, что я свободен, – и это была ложь. А здесь внешняя сила взяла мою внешнюю свободу – и освободила внутреннюю. Стало совершенно неважно, в каких обстоятельствах я живу. (Это от меня не зависело. Я за это не отвечал.) Важно было только, какой я сам.

Впрочем, само понятие «внутренней свободы» в условиях тоталитарного гнета может интерпретироваться по-разному. Возражая Семену Телегину (псевдоним Герцена Копылова), высказавшемуся в том духе, что даже при внешнем подчинении насилию можно сохранять независимость мысли и в этом и заключается внутренняя свобода, Александр Солженицын писал:

…если шиш, показываемый тайно в кармане, есть внутренняя свобода, – что же тогда внутреннее рабство? Мы бы всё-таки назвали внутренней свободой способность и мыслить и действовать, не завися от внешних пут, а внешней свободой – когда тех пут вовсе нет.

И продолжал, полемизируя с пониманием «внутренней свободы» в статье Телегина:

А может быть и психиатры института Сербского той же «тройной моралью» живут и гордятся своею «внутренней свободой»?

Разграничение внешней и внутренней свободы оказывается ключевым для нонконформистского дискурса советского времени. При этом по отношению к внешней свободе остается в силе парадокс, всплывший в споре Вас. Розанова и Владимира Соловьева: внешняя свобода желанна, поскольку мучительна внешняя несвобода, но сама по себе она нужна лишь постольку, поскольку позволяет реализовать наше призвание, вытекающее из внутренней свободы. Снова можно цитировать Солженицына:

Сама по себе безграничная внешняя свобода далеко не спасает нас. Интеллектуальная свобода – очень желанный дар, но как и всякая свобода – дар не самоценный, а – проходной, лишь разумное условие, лишь средство, чтобы мы с его помощью могли бы достичь какой-то другой цели, высшей.

И Солженицын подробно развивает эту мысль:

Внешняя свобода сама по себе – может ли быть целью сознательно живущих существ? Или она – только форма для осуществления других, высших задач? Мы рождаемся уже существами с внутреннею свободой, свободой воли, свободой выбора, главная часть свободы дана нам уже в рождении. Свобода же внешняя, общественная – очень желательна для нашего неискажённого развития, но не больше как условие, как среда, считать её целью нашего существования – бессмыслица. Свою внутреннюю свободу мы можем твёрдо осуществлять даже и в среде внешне несвободной (насмешка Достоевского: «среда заела»). В несвободной среде мы не теряем возможности развиваться к целям нравственным (например: покинуть эту землю лучшими, чем определили наши наследственные задатки). Сопротивление среды награждает наши усилия и большим внешним результатом.

Отсюда вывод:

Главная часть нашей свободы – внутренняя.

Тем самым возникает у Солженицына интересное и отчасти парадоксальное сближение свободы и «самостеснения» – прямо вопреки характерному для русской языковой картины мира противопоставлению свободы и тесноты. Однако важно, что речь идет не о внешнем притеснении, а именно о добровольном самоограничении, самостеснении:

После западного идеала неограниченной свободы, после марксистского понятия свободы как осознанно-неизбежного ярма, – вот воистину христианское определение свободы: свобода – это самостеснение! самостеснение – ради других!

Таким образом, общее положение, согласно которому свобода невозможна без каких-то ограничений, дополняется у Солженицына тезисом, что важнее всего самоограничение:

Исходные понятия – частной собственности, частной экономической инициативы – природны человеку, и нужны для личной свободы его и нормального самочувствия, и благодетельны были бы для общества, если бы только… если бы только носители их на первом же пороге развития самоограничились, а не доводили бы размеров и напора своей собственности и корысти до социального зла, вызвавшего столько справедливого гнева, не пытались бы покупать власть, подчинять прессу.

Солженицын придерживался идеи о необходимой связи свободы и самоограничения и впоследствии. Эта мысль – один из постоянных мотивов его публицистических выступлений. В «Слове при получении премии “Фонда свободы”» (Стэнфорд, 1 июня 1976) он говорил:

Подлинно человеческая свобода – есть от Бога нам данная свобода внутренняя, свобода определения своих поступков, но и духовная ответственность за них. И истинно понимает свободу не тот, кто спешит корыстно использовать свои юридические права, а тот, кто имеет совесть ограничить самого себя и при юридической правоте.

А осенью 1993 в интервью швейцарскому еженедельнику «Вельтвохе», отвечая на вопрос о возможности сочетания дисциплины и свободы, он сказал:

Свобода и дисциплина не только могут, но должны сочетаться. […] Моя мысль, что первое право, которое даёт нам свобода, это самоограничение. Высший смысл свободы в том, чтобы не как можно больше захватывать, а как можно меньше.

Само слово самоограничение не было изобретено Солженицыным: оно встречалось и ранее у самых разных авторов, хотя обычно не связывалось с понятием свободы. Впрочем, идея, что подлинная, духовная свобода реализуется через самоограничение, высказывалась и до Солженицына. Ср. цитату из записных книжек Достоевского:

Самоограничение и воздержание телесное для свободы духовной, в противуположность материальному обличению, беспрерывному и безграничному, приводящему к рабству духа.

Интересно в связи с этим замечание Зинаиды Гиппиус (в статье, опубликованной под псевдонимом Антон Крайний), в котором она прямо противопоставляет свободе «свободность», отрицающую всякое самоограничение. Примечательно, что эту «свободность» она видела в Вас. Розанове, который, как мы помним, довольно скептически отзывался о свободе (…разве это то, что нужно человеку?):

…слова самого большого «свободника» (в русском смысле), меньше всего «гражданина», – Розанова. Такая «свободность» понятна […]. В Розанове была ее квинтэссенция. Но от нее, в разбавленном виде, еще не отделались никакие русские люди, даже самые «общественные». И принимают эту «свободность» – за свободу. Розанов абсолютно не был способен ни на какое самоограничение. Свободу его «слова» ограничивала заботливая цензура, а вопроса о «свободе правды», которую внешние рамки почти не могут сдерживать, – этого вопроса Розанов бы даже не понял.

Приведем также примеры из «Национального корпуса русского языка»:

Обнаруживается вековой недостаток честности и чести в русском человеке, недостаток нравственного воспитания личности и свободного ее самоограничения. [Н. А. Бердяев. О святости и честности (1914–1918)]

Отделилась таким образом от наслаждения жертвенность и стала казаться бесполезным самоограничением, хотя на самом деле, как очевидно это всякому, она и есть истинное освобождение. [Л. П. Карсавин. Saligia. Весьма краткое и душеполезное размышление о Боге, мире, человеке, зле и семи смертных грехах (1919)]

Настоящая свобода начинается с самоограничения, утверждается в религии, очищается в борьбе с подделками и соблазнами. [Николай Оцуп. Персонализм как явление литературы (1956)]

Итак, связь свободы с самоограничением, отличающая ее от воли, проявляется в том, что человек, получивший свободу, может сам установить себе определенные нормы поведения и следовать им, тогда как человек на воле не способен даже к разумному самоограничению.

После статьи Солженицына «Раскаяние и самоограничение как категории национальной жизни» мысль о самоограничении как необходимом условии свободы получила популярность и транслируется самыми разными людьми (со ссылкой на Солженицына или без ссылки). Вот цитата из повести Фазиля Искандера «Поэт»:

Свободный человек – это человек, чуткий к свободе другого и потому непринужденно самоограничивающийся. Это непринужденное самоограничение и есть вещество свободы.

Из интервью Игоря Золотусского:

Свобода слова зависит от внутренней свободы человека. Подлинная свобода – это самоограничение. Это когда можешь сказать плохому в себе «нет» и лишь хорошему – «да».

Приведем еще примеры (опять-таки из «Национального корпуса русского языка»):

О литературе, собственно, и речь. А сами свидетели (Вознесенский, Ахмадулина и др.) упорно говорят о чем угодно, только не о ней. О власти, о свободе, поведении (общественно-политическом), о цензуре, о народе, о социализме, о вдохновении, о самоограничении во имя той же свободы (это не Солженицын, а Искандер). [Андрей Шемякин. «Оплеванные, но бессмертные» // «Общая газета», 1995]

…свобода может быть и в том, чтобы отказаться от свободы: это и есть высшая свобода самоограничения. [Григорий Кружков. 1. Пушкин как озерный поэт // «Дружба народов», 1999]

…как будто не подозревает, что жизнь в обществе требует самоограничения и подчинения определенным моральным нормам, что свобода должна быть связана с ответственностью. [Феликс Раскольников. Статьи о русской литературе (1986–2000)]

В добровольном самоограничении, в отказе от пользования такими псевдосвободами – единственная гарантия подлинной свободы и прав человека для всех, а не только для «избранных». [Анатолий Кучерена. Бал беззакония (2000)]

Очевидно, что общество, в котором нет традиционных церквей (или принадлежность к этим церквам считается зазорной, осмеивается), быстро окажется во власти примитивных и единообразных суеверий, и ни о каких свободах в нем речи не будет. Мы это отчасти знаем по опыту. Значит, свобода – это выбор между традициями, а не отсутствие традиций. Если угодно, это выбор между условностями, между разными формами и степенями самоограничения. Чем шире этот выбор, тем свободнее человек. [Валерий Шубинский. Ритм и традиция // «Звезда», 2001]

Интересную трактовку принципа Бора на «бытовом уровне» можно найти в эссе «Низкие истины» известного кинорежиссера А. Кончаловского (который, возможно, и не слышал вовсе ни о каком Боре): «Человек, свободный внешне, должен быть чрезвычайно организован внутренне. Чем более человек организован, то есть внутренне не свободен, тем более свободное общество он создает. Каждый знает пределы отведенной ему свободы и не тяготится ее рамками. Самоограничение каждого – основа свободы всех. Очень часто приходится слышать о свободе русского человека. Да, русские действительно чрезвычайно свободны внутренне, и не удивительно, что компенсацией этому является отсутствие свободы внешней. Свободное общество они пока создать не в состоянии именно из-за неумения себя регламентировать. […]» [Владимир Горбачев. Концепции современного естествознания (2003)]

Иногда это подается как общелиберальный взгляд. Процитируем статью Виталия Куренного, опубликованную в журнале «Отечественные записки» в 2003:

Хабермас исходит из ряда базовых предпосылок, задающих рамки его рассуждений о границах искусственного вмешательства в механизм возникновения новых человеческих существ. Эту проблему он рассматривает применительно к современному либеральному, мировоззренчески-нейтральному конституционному правовому порядку, в котором секуляризованное, профанное государство обеспечивает справедливое взаимодействие индивидов и общностей, имеющих различное представление о морали и этически-правильном образе жизни. Таким образом, это общество мировоззренчески-плюралистическое: «Оно гарантирует каждому равную свободу развивать этическое самопонимание для того, чтобы в соответствии с собственными возможностями и благими намерениями осуществить в действительности персональную концепцию «благой жизни» (с. 12). Условием возможности существования такого либерального общества является консенсус, достигаемый путем рационального самоограничения отдельных мировоззренческих и религиозных систем.

В другом номере «Отечественных записок» за 2003 Даниил Дондурей связывал самоограничение с еще одной «либеральной» ценностью: с терпимостью, или толерантностью:

И последнее – политкорректность. Как бы мы, да и сами американцы над нею ни издевались, это социально-психологическое самоограничение – сегодня важнейший моральный инструмент накопления цивилизованности, обучения тому, что люди должны быть терпимы к представителям другой расы, другому полу, другой сексуальной ориентации, другим религиозным убеждениям. Вообще, ко всему «другому».

Ср. также пример из «Национального корпуса русского языка»:

Для англичанина порядочность – это умение понимать свободу не как вседозволенность, а как сознательное самоограничение (лондонцы говорят: «Свобода чужого кулака должна кончаться там, где начинается свобода моего носа»). [В. В. Овчинников. Калейдоскоп жизни (2003)]

В постсоветское время все чаще в «антилиберальном» дискурсе стали появляться тексты, ставящие под сомнение свободу как безусловную ценность. Впрочем, и в текстах такого рода чаще всего говорится о «ложной свободе», о подделке, об использовании слова свобода в манипулятивных целях; слово свобода ставится в кавычки. Просто говорить о «ненужности» свободы авторы таких текстов в большинстве случаев все же не решаются. Приведем несколько выдержек из статьи с характерным названием «Это ЛЖИВОЕ слово – СВОБОДА» (http://nabat-alarm.narod.ru/svoboda.htm):

…свобода всегда конкретна и имеет объект или субъект действия и вид этого действия. Свобода передвижения на автомобиле без правил дорожного движения (по встречной полосе, например), как правило – приводит к трагическим последствиям. Свобода делать полезные дела или свобода вредительства, свобода объективной информации или свобода лжи и мерзости – все это разные виды свободы. Свобода слова, ставшая свободой обманов, клеветы, оскорблений, насмешек и глумления, в частности, ведет к деформации общественного сознания, к оболваниванию людей, к искажению их представления о действительности, к обидам, конфронтации и даже к реальным войнам с гибелью множества людей.

Свобода никогда не бывает абстрактной: это свобода для конкретных людей в конкретных действиях.

[…] А что такое либерализация цен в условиях острейшего дефицита всего самого насущного? Давайте уж называть вещи своими именами! Это «свобода» продавца неограниченно обирать покупателя как естественный элемент стихийного, дикого рынка. Это свобода покупателя, оставшегося без продуктов, либо умирать с голоду, либо грабить своего более удачливого собрата!

«Свободные цены» – это легализованное вымогательство, грабеж и обнищание масс, обвальная или ползучая инфляция – постоянный рост цен, выкачивание из народа денег, уходящих в карманы махинаторов. «Свобода предпринимательства» – это узаконенная свобода наживы за счет разорения страны и обнищания ее граждан. «Свобода внешнеэкономических отношений» – легитимный вывоз из ограбленной и обнищавшей страны всего подряд, включая ценности, ресурсы и огромные деньги.

«Свобода, Собственность, Законность» или «Свобода, Собственность, Порядок» – это лозунги реформаторов – капиталистов, это свобода только для тех немногих, кто присвоил собственность народа, перекроив законы в свою пользу.

Мы видим, что слова свобода и свободный в тексте этой статьи часто ставятся в кавычки, а даже когда кавычек нет, по смыслу очевидно, что автор не считает то, о чем он говорит, подлинной свободой. Здесь он вполне наследует советской традиции называть мнимыми «буржуазные свободы». Но показательно, что и в таком типе дискурса приходится считаться с положительным ореолом слова свобода: «мнимая» свобода противопоставляется свободе подлинной, которая остается важной ценностью.

Стоит отметить, что за последние десятилетия в русской языковой картине мира коренным образом изменилось соотношения понятий свобода и выбор.

Выбор никогда не был в русской культуре экзистенциальной ценностью. Когда западные противники абортов начинали пикетировать клиники под лозунгом PRO LIFE, можно было спросить любого носителя русского языка, как он думает, каков был лозунг защитников абортов, и вряд ли кто-то догадался бы, что лозунг был – PRO CHOICE. Жизнь и выбор как две сопоставимые ценности – это было непривычно и непонятно. Свобода – да, конечно, это всегда осознавалось как ценность, но свобода не ассоциировалась у нас с выбором. Свобода и тем более воля – это в первую очередь когда не мешают, не пристают, не заставляют. А выбор с его сомнениями, головной болью, с риском ошибки и последующих сожалений – что ж здесь особенно хорошего? Показательно известное стихотворение Игоря Губермана:

Свобода – это право выбирать,

С душою лишь советуясь о плате,

что нам любить, за что нам умирать,

на что свою свечу нещадно тратить.

Почему же оно звучало так вызывающе, даже парадоксально? Казалось бы, почти плеоназм. Ну да – свобода, конечно, – это право выбирать. Но вот как-то не было такой тривиальной связи в русском языке. Возможно, это связано с его фаталистичностью – авось и не судьба, с нелюбовью к ответственности – не работается, угораздило, образуется. А как популярно было стихотворение Юрия Левитанского!

Каждый выбирает для себя

Женщину, религию, дорогу.

Дьяволу служить или пророку,

Каждый выбирает для себя.

И особенно важен был финал:

Выбираю тоже, как умею.

Ни к кому претензий не имею.

Каждый выбирает для себя.

Это стихотворение, в особенности положенное на музыку Берковским и исполненное Никитиными, как гимн индивидуальному выбору. Черт бы с ним, с Брежневым, но уж женщину и слово для любви я сам себе выберу. В каком-то смысле это было революционнее, чем открыто антисоветские тексты.

Вспомним рекламу первых лет нового капитализма: «При всем богатстве выбора другой альтернативы нет. НПО “Альтернатива”». Закручено, конечно, лихо: нет альтернативы, другая альтернатива. Но ясно одно: предполагается, что человека богатство выбора пугает, а отсутствие необходимости делать выбор успокаивает. Но потом что-то стало меняться. В рекламных слоганах все чаще мелькает слово выбор в самом положительном контексте. Особенно ясно видно, как меняется ценностный статус выбора, по распространению идеологии подарочных карт: «Подарите ей выбор!» То есть лучший подарок – не духи, например, а возможность самой выбрать духи. Держать в руках яркий кусочек пластика, который можно по своему желанию превратить вот в тот флакончик духов или вон в тот, а можно и вовсе в тушь, тени и помаду. Такого цвета или вот такого… Или все же духи? Ходить по магазину, принюхиваться, колебаться, зная, что что-то из этого уже твое, а надо только решить что. В середине нулевых одним из авторов об этом была написана заметка, в которой отмечалось, что если так пойдет дальше, то мы постепенно уверуем, что сама по себе возможность выбора – это большая ценность, что слово выбор постепенно обретает вес и значимость, хотя пока только в рекламе. А ведь совсем вскоре выбор стал ключевым словом так называемой «Снежной революции» 2011–2012: Вернем стране выбор! У меня украли выбор!

Либерализм

Более всего естественно – в соответствии с этимологией – связать понятие либерализма и выражающие его слова: либерал, либеральный, либерализация – с понятием свободы (и отчасти со смежным понятием прав человека). Тогда либерализм может пониматься как учение, полагающее свободу высшей ценностью или хотя бы одной из высших ценностей. Это отражено в толковании, которое дано в словаре Даля:

Либерал м. -ралка ж. политический вольнодумец, мыслящий или действующий вольно; вообще, желающий большой свободы народа и самоуправления. Либеральный, к этому делу относящ.; – ность ж. свойство или принадлежность либерального; либеральство ср. укорное, отвлеченное свойство. Либеральничать, выказывать из себя политического вольнодумца; вольномысличать; либеральничанье, действ. по глаг.

В этом толковании обращает на себя внимание упомянутое выше слово вольнодумец (а также оборот «мыслящий или действующий вольно»); в нем отражено представление о принятом в обществе образе мыслей, которому человек не следует, с коннотацией критического отношения к господствующим порядкам; эта же коннотация содержится в слове вольно. Такое понимание слова либерал устарело (как устарело и слово вольнодумец). Оно отражено в известной реплике Загорецкого (из «Горя от ума»), который говорит Репетилову: «Такой же я, как вы, ужасный либерал!» Но в качестве более общего значения Даль указывает: «желающий большой свободы народа и самоуправления», – и здесь очевидно, что это толкование применимо к современному значению слова либерал.

Значительная часть рассуждений о либерализме предполагает именно такое понимание: либерализм – желание свободы. Показательно, что слова либерализм в словаре Даля вообще нет. Приведем несколько примеров употребления этого слова из «Национального корпуса русского языка»:

Подлинный либерализм всем жертвует ради подлинной свободы человека и готов идти на самые глубокие социальные преобразования для того, чтобы его защитить от разных видов угнетения. [М. А. Алданов. Истоки. Части 9-17 (1942–1946)]

Либерализм – это идеология прав и свобод человека. [Анатолий Кучерена. Бал беззакония (2000)]

Либерализм поощряет свойственную юности любовь к свободе. [Идущие против // РИА Новости, 2006.04.07]

Можно просто определить либерализм как как любовь к свободе. Именно так это делает Глеб Нержин – персонаж романа Солженицына «В круге первом». Его друг Лев Рубин (убежденный коммунист) в споре привел ему высказывание Ленина: «у рыцарей либерального российского языкоблудия скептицизм есть форма перехода от демократии к холуйскому грязному либерализму». Нержин реагирует на это высказывание так:

Когда аргументов нет – вот так ругаются. Рыцари языкоблудия! – произнести противно. Либерализм – это любовь к свободе, так он – холуйский и грязный. А аплодировать по команде – это прыжок в царство свободы, да?

Сходным образом и Владимир Рыжков определил либерализм как «мечту об индивидуальной свободе» (пример из «Национального корпуса русского языка»):

Его удивительная система взглядов, органично связавшая воедино мечту об индивидуальной свободе (или либерализм) с искренним патриотизмом и даже русским национализмом (то есть консерватизм), горячее стремление к демократии одновременно с признанием необходимости сильного и авторитетного государства, возможно, лишь сегодня может быть нами оценена в полной мере. [Владимир Рыжков. Возвращение Струве. Книга недели (2002) // «Известия», 2002.05.15]

Для обозначения любви к свободе в русском языке есть слово свободолюбие. Однако, сопоставляя слова либерализм и свободолюбие, мы сразу можем видеть коренное различие между ними, состоящее в том, что свободолюбие представляет собою характеристику частного человека, тогда как либерализм – это скорее характеристика представлений о политике властей. При этом свободолюбие скорее черта характера, часто не вполне осознаваемая самим человеком, а либерализм – сознательно принимаемая человеком система воззрений. Частный человек может придерживаться либеральных взглядов, но его поведение не может характеризоваться как либеральное. Иными словами, свободолюбие предполагает в первую очередь желание свободы для себя, а либерализм – это система взглядов, согласно которой власти должны как можно меньше ограничивать свободу. Поэтому частное лицо может проявить свободолюбие, но проявить либерализм может только в пределах своей власти (напр., родители могут проявлять либерализм в воспитании детей).

Это ярко проявляется в глаголе либеральничать. Как мы видели, для Даля этот глагол характеризует поведение частного лица, проявляющего политическое вольнодумство. Но в современном языке этот глагол преимущественно употребляется как неодобрительное обозначение «попустительства», т. е. ситуации, когда тот, кто наделен властью, не использует эту власть для ограничения возможности нежелательного поведения.

Отсюда словоупотребление, в соответствии с которым именование либерал прежде всего следует применять к тем представителям власти, которые проводят либеральные реформы, ведущие к общему увеличению свободы. Так, Солженицын в своей публицистике постоянно проводил мысль, что, наряду с гражданской свободой, насущно необходима экономическая свобода. В соответствии с этим пониманием, когда в интервью с Рудольфом Аугштайном для журнала «Шпигель» 9 октября 1987 зашла речь о столыпинских реформах, Солженицын отметил, что «Столыпин старался перевести нашу систему сельскохозяйственную в такую, как на Западе», и сказал:

Столыпин и был либерал. Совершенно верно, что правые, крайне правые круги, ненавидели его. Но ненавидели его и крайне левые. […] Его идея была именно, что надо освободить крестьянина от экономической зависимости – и тогда он станет гражданин. Сперва, говорил он, нужно создать гражданина, а потом будет гражданственность.

И дальше Солженицын развивает эту мысль:

Я хочу этим ясно сказать, почему я посвящаю так много внимания Столыпину не только сейчас в разговоре, но в книге. Он был настоящий либерал, сделал попытку освобождения хозяйства и утверждения гражданственности.

Поскольку слово либерализм указывает на систему воззрений, оно имеет тенденцию использоваться как общественно-политический термин. При этом смысл термина, как это часто бывает в таких случаях, понимается по-разному, и это касается не только слова либерализм, но и соотносимых с ним слов либерал и либеральный (не говоря уже о таких совершенно лишенных содержания употреблениях, как в названии Либерально-демократическая партия России – ЛДПР). Не вдаваясь в обсуждение различных пониманий соответствующих терминов, можно заметить, что характерными признаками либерализма в большинстве интерпретаций оказываются представления, согласно которым власть имеет право ограничивать возможность подчиненных ей людей делать, что им заблагорассудится, но не должна покушаться на их неотъемлемые личные права и на ту свободу, которой они уже располагают. Иными словами, власть должна стремится к либерализации, к увеличению, а не уменьшению свободы.

Относительно конкретных решений власти могут быть разногласия: ведут ли они к увеличению или к уменьшению свободы. Дело в том, что снятие каких-то ограничений, касающихся одной группы людей, нередко ведет к увеличению числа ограничений, касающихся другой группы людей, или к их усилению. Так, проф. Леонтович в книге «История либерализма в России» расценивал Указ о вольности дворянства, т. е. освобождение дворян от государственных повинностей во второй половине XVIII века, как процесс увеличения свободы в обществе и тем самым торжество либерализма. А Солженицын в предисловии к русскому изданию книги «История либерализма в России», напротив того, писал:

…чувство протестует против такого истолкования, ибо именно это освобождение одних дворян укрепило искажённое понятие об их землевладении и надолго стало препятствием к освобождению крестьянского народа.

Кроме того, возможны разногласия в отношении важности того или иного вида свободы, вследствие чего термин либерализм в еще большей степени теряет определенность. Существенно, однако, что при любом понимании либерализм предполагает законопослушность (при условии, что законы не противоречат естественным правам человека) и постепенные либеральные реформы, проводимые властями, а не революционные перемены. Поэтому слова либеральный, либерализм и либерал стали использоваться иронически или просто с отрицательной оценкой в революционно-демократической публицистике и литературе второй половины XIX и начала XX в. Приведем несколько характерных стихотворных примеров:

Я не хочу быть либералом,

Когда он «Искре» денег дал, —

И стал подкупленным журналом

Наш обличительный журнал.

[Н. Ф. Щербина. Кокоревский либерализм (1859)]

Как промотавшийся повеса,

Смолк либеральный лицемер

В толпе друзей полупрогресса,

Полусвободы, полумер.

[Д. Д. Минаев. Ренегат (1868)]

И – поскобливши либерала,

Мы в нём найдём крепостника.

[Д. Д. Минаев. Напрасные опасения (1885)]

По Невскому с видом уныло-больным

Шли медленно два либерала,

Убитые мыслью, что в бороду им

Правительство вновь наплевало.

[А. В. Луначарский. Два либерала (1905.06.08)]

Это не означает, что слово либерализм к началу XX в. утратило способность употребляться без отрицательной оценки. Ср., напр., фразу из статьи Петра Струве 1914: «Вот почему в России либерализм для того, чтобы быть сильным, не может не быть национальным». О либеральной части Российского политического спектра («Союз 17 октября», Партия государственного порядка и др.) см. цитированную книгу Леонтовича. Ср. также: «Война всколыхнула петербургскую интеллигенцию, обострила политические интересы, обострив в то же время борьбу партий внутри. Либералы резко стали за войну, – и тем самым в какой-то мере за поддержку самодержавного правительства. Знаменитый «думский блок» был попыткой объединения левых либералов (ка-де) с более правыми – ради войны». [З. Н. Гиппиус. Дневники (1914–1928)]

Но негативная окраска в слове либерализм была действительно очень сильна.

Эта отрицательная оценка усилилась в советское время. При этом, когда речь шла о царском времени или западных странах, либерализм осуждался, поскольку был законопослушен, недостаточно радикален и не предполагал революционных действий, а применительно к советской жизни, поскольку предполагал недостаточную твердость и непримиримость в борьбе с недостатками и тем более с «врагами». Это нашло отражение в толкованиях из знаменитого «Толкового словаря русского языка» под редакцией Д. Н. Ушакова (1938):

ЛИБЕРАЛИЗМ, либерализма, мн. нет, м. (книжн.). 1. Система политических идей, взглядов и стремлений, свойственная идеологам промышленной буржуазии эпохи ее подъема, отстаивающая, трусливо и непоследовательно, политические свободы в интересах «свободы приобретения» и эксплоатации пролетариата…. Буржуазный либерализм уже во время великой революции обнаружил свою контрреволюционность… Лнн. Русский либерализм… пережил… эволюцию от сторонника свободы к безвольному и подлому пособнику абсолютизма. Лнн. 2. Политическое или социальное движение либералов (в 1 и 2 знач.) (полит. истор.) Европейский либерализм – плод французской буржуазной революции. 3. Буржуазное щегольство терпимостью, свободолюбием (устар. ирон.) Либерализм начальника в отношении подчиненных. 4. Преступная снисходительность, попустительство (нов. неодобрит.) Гнилой либерализм. …Либерализм в отношении троцкизма, хотя бы и разбитого и замаскированного, есть головотяпство, граничащее с преступлением. Стлн. (1931 г). Либерализм в оценке знаний учащихся недопустим.

Мы видим, что первое значение содержит отрицательную оценку либерализма в царской России, иллюстрируемую высказываниями Ленина, второе оценивается как историзм, третье также помечается как устаревшее, и при этом отмечается ироническая окраска, а четвертое помечается как новое, и при этом указывается, что в СССР такой либерализм недопустим или даже преступен; приводится новое характерное сочетание гнилой либерализм (на самом деле это сочетание встречалось и раньше, напр. у Салтыкова-Щедрина, но в советское время оно стало необычайно частотно). Вот несколько примеров на это сочетание из «Национального корпуса русского языка»:

Развертывание социалистического наступления на фронте здравоохранения вызывает бешеное сопротивление враждебных пролетариату остатков кулацко-капиталистических элементов, отражением которого являются правый уклон как главная опасность на данном этапе, «левацкие» загибы в теории и практике здравоохранения и примиренчество к уклонам от генеральной линии партии и гнилой либерализм. [коллективный. Резолюция Президиума Общества врачей марксистов-ленинцев о гомеопатии // «Медицинский работник», № 15, 1932]

…пользуясь недостаточной классовой бдительностью и гнилым либерализмом некоторых наших советских работников… [коллективный. Резолюция Президиума Общества врачей марксистов-ленинцев о гомеопатии // «Медицинский работник», № 15, 1932]

Только непримиримая борьба за генеральную линию партии, борьба против правого и «левого» оппортунизма, против гнилого либерализма может обеспечить победу на фронте борьбы с засухой. [А. В. Михайлов. Борьба с засухой – борьба за урожай (1932)]

Сочетание гнилой либерализм часто встречалось и у нонконформистских авторов (и тогда нередко заключается в кавычки). Оно до сих пор встречается в произведениях, повествующих о советском времени и критически оценивающих советскую идеологию и фразеологию. Напр., в воспоминаниях Евгении Гинзбург «Крутой маршрут»:

Бия себя кулаками в грудь, «виновные» вопили о том, что они «проявили политическую близорукость», «потеряли бдительность», «пошли на примиренчество с сомнительными элементами», «лили воду на мельницу», «проявляли гнилой либерализм».

Он тоже «не проявил бдительности» и, наоборот, «проявил гнилой либерализм».

Все наши «потери бдительности», «примиренчество», «гнилые либерализмы» звучали для нее китайской грамотой, вернее абракадаброй, так как в китайской-то грамоте она как раз неплохо разбиралась.

Здесь не было места «гнилому либерализму», а также «ложному гуманизму».

У Владимира Войновича:

Потом ему попало «за проявление гнилого либерализма».

Один из этих двух, а может быть, кто-то третий сказал, что с гнилым либерализмом последнего десятилетия в ближайшее время будет покончено.

Аналогичные четыре значения выделяются в словаре под редакцией Д. Н. Ушакова и у слова либерал:

ЛИБЕРАЛ, либерала, м. (от латин. liberalis – относящийся к свободе). 1. Сторонник либерализма. Начинает этот либерал с того, что просит у начальства реформ «по возможности»; продолжает тем, что клянчит «ну, хоть что-нибудь» и кончает вечной и незыблемой позицией «применительно к подлости». Лнн. Российский либерал – представитель трусливого и предательского по отношению к демократии реформизма. 2. Член либеральной партии; противоп. консерватор. Английские либералы. 3. В языке дворянской и буржуазной среды – свободомыслящий человек. Вам искренне признаюсь, такой же я, как вы, ужасный либерал. Грбдв. 4. Человек, склонный к либерализму (в 4 знач.; разг. неодобрит.).

Эта же оценка содержится и в стихотворных текстах:

Понаобещает либерал / или эсерик прыткий,

сам охочий до рабочих шей, —

Ленин / фразочки / с него / пооборвет до нитки,

чтоб из книг / сиял / в дворянском нагише.

[В. В. Маяковский. Владимир Ильич Ленин (1924)]

Вот бородатый либерал

При помощи охотнорядца

Старинный гарнитур собрал

И собирается вселяться.

[А. П. Межиров. «Дом заселяется людьми…» (1964)]

В постсоветское время отрицательная оценка в словах либерализм, либерал и либеральный приобрела еще один оттенок. Во многих текстах явно или неявно предполагается, что приверженцы «либеральных» взглядов, либералы готовы признавать свободу лишь за своими единомышленниками и травить или преследовать тех, кто не придерживается их точки зрения. Получило распространение сочетание либеральный террор, которое, по-видимому, восходит к выражению Лескова «клеветнический террор в либеральном вкусе» (а также «либеральная жандармерия»). Приведем высказывание из статьи известного консервативного публициста Сергея Худиева на сайте «Радонеж»: «С точки зрения либерала невозможно быть честным и добрым человеком и не разделять либеральных взглядов». И далее он говорит в той же статье: «Я не либерал, и я признаю за другими людьми право не разделять моих принципиальных убеждений» (http://radonezh.ru/ analytics/liberalnaya-volna-i-khristianskaya-skala-169342.html). По поводу последнего высказывания М. Ю. Соколов написал в одной из социальных сетей: «Сейчас такая фраза уже никого не удивляет […] Что говорит о сильной эволюции понятия “либерализм”». Впрочем, в этом замечании содержится сильное преувеличение: многим эта фраза по-прежнему кажется удивительной.

В интервью художника Михаила Шемякина предъявляется еще одна претензия:

Меня бесит, когда т. н. «либералы» с восторгом говорят о старой русской аристократии. Ты знаешь, почему они так ими восхищаются? Потому что сейчас это выгодно. Наворовано много. Теперь надо создать такую идеологию, которая была при царизме: сиди, русский мужик, и не рыпайся. Слушай, что тебе барин говорит. У тебя лапти есть, и ладно. А нам не мешай кататься на яхтах и бентлях. И смирись с карикатурой на царское время.

(https://rg.ru/2017/06/01/shemiakin-besit-kogda-liberaly-s-vostorgom-govoriat-o-russkoj-aristokratii.html)

С другой стороны, развилось представление о либерализме как «попустительстве порокам», и возникло слово либераст, которое стало обозначать не человека, наделенного властью и либеральничающего, а того, кто принципиально считает необходимым поощрять пороки и с отвращением относится к «традиционным» ценностям. Вот примеры из «Национального корпуса русского языка» (первоначально слово употреблялось в кавычках, но вскоре стало для многих привычным, и кавычки отчасти ушли в прошлое):

Теперь Березовский весьма убедительно обвиняется в расправе с наколовшими его сопредседателями «либерастов» Головлевым и Юшенковым, что явно не способствует его и без того потрепанной репутации. [Юрий Нерсесов. Боливар не выдержит (2003) // «Спецназ России», 2003.05.15]

Либераст – ярый сторонник либеральных взглядов, враг народа. [коллективный. Форум: Сепаратисты провезли по Петербургу Маннергейма (2012)]

В русских образованных, в русских интеллектуальных кругах, к сожалению, господствующим типом стал тип либерала-западника, либерала-нигилиста – Достоевский, напомню, говорил, что нигилист в России не только Бога отрицает, но и Россию, – тип, который по-простонародному называют «либерастом». [Захар ПРИЛЕПИН. Украинцев не существует? А жаль // Комсомольская правда, 2013.08.15]

Для киевского либераста типа журналиста с радио «Свобода» Виталия Портникова или того же Куркова слово «русский» стоит в следующем синонимическом ряду: «ГУЛАГ», «крепостное право», «концлагерь», «Салтычиха», «казни», «убогость», «азиатщина», «Азиопа», «отсталость», «мрак», «грязь», «повальное пьянство», «вымирание», «антиевропа», «коллективизм», «отрицание личности», «отсутствие правовой системы», «бедность», «авторитаризм», «тоталитаризм», «снег», «холод». [Захар ПРИЛЕПИН. Украинцев не существует? А жаль // Комсомольская правда, 2013.08.15]

А эта парадоксальная дружба просто объясняется: российский либераст и украинский националист вместе потому, что их объединяет нелюбовь к Русскому миру. [Захар ПРИЛЕПИН. Украинцев не существует? А жаль // Комсомольская правда, 2013.08.15]

Быков восстанавливает справедливость в отношении Валентина Катаева, – его лучшие и последние книги были оболганы и заклеймлены предшественниками нынешних либерастов, но Быков видит его огромный талант. [Исраэль ШАМИР. Быков открывает Атлантиду // Комсомольская правда, 2013.09.19]

Впрочем, это тоже не новая претензия к либерализму. Очень характерна цитата из «Бедных людей» Достоевского:

Я со слезами на глазах вчера каялся перед Господом Богом, чтобы простил мне Господь все грехи мои в это грустное время: ропот, либеральные мысли, дебош и азарт.

Наконец, еще одна проблема слова либерализм состоит в том, что его значение постоянно размывается. Обращает на себя внимание следующее шутливое высказывание Елены Зелинской:

Либерал – это человек, способный составить из слов предложение, отвечать на вопросы ответом, а не матом, читать и понимать прочитанное, с первой попытки отыскать на карте мира Новую Зеландию и знать таинственное слово «абсорбировать». (https://www.facebook.com/elena.zelinskaya.9/posts/519538768140897)

Расширительное понимание термина либерал тоже явление совсем не новое. Напомним известный отрывок из романа Льва Толстого «Воскресение»:

…Не знаю, либерал ли я, или что другое, – улыбаясь, сказал Нехлюдов, всегда удивлявшийся на то, что все его причисляли к какой-то партии и называли либералом только потому, что он, судя человека, говорил, что надо прежде выслушать его, что перед судом все люди равны, что не надо мучать и бить людей вообще, а в особенности таких, которые не осуждены.

В последнее время это слово отягощено ассоциациями, связанными с драматическими переменами, происходившими в России в 1990-е. Блогер Михаил Светов в выступлении на митинге «Против Роскомнадзора и блокировки Telegram» в Москве 30 апреля 2018 сказал:

Знаете, я не либерал. Потому что либералами в нашей стране называют людей, которые помогли олигархам разворовать нашу страну в девяностых. И когда Путин говорит, что он либерал, я ему верю. Потому что он со страной делает то же самое. Я – либертарианец, и я – патриот.

Сходным образом открещивается от определения либерал и библеист Андрей Десницкий:

Меня частенько называют «либералом». Но слово «либерал» в современном русском языке проделало примерно ту же эволюцию, что и слово «педераст». Когда-то оно обозначало вполне конкретную разновидность людей, а сегодня стало просто бессодержательным ругательством.

В общении оно безнадежно запутывает: «Ах ты либерал?» – и начинается безостановочный поток обвинений от «так ты хочешь вернуться в девяностые» до «ваша Америка вечно на всех нападает».

(https://www.gazeta.ru/comments/column/desnitsky/11736115.shtml)

А. Десницкий предложил в качестве замены термин гуманизм. Однако этот термин слишком неопределенный, неоднозначный и к тому же не менее отягощенный сложной историей. Впрочем, сам Десницкий несколько смягчил свое отношение к термину либерализм, став лауреатом премии «Либеральная миссия» в 2018.

Таким образом, в сознании многих слова либерализм, либерал и либеральный имеют отрицательную окраску (при этом диапазон отрицательных компонентов значения может быть весьма велик: как беспринципность, так и, наоборот, неготовность к компромиссам, как сервилизм, так и ненависть к власти и «подрывная работа»). Поэтому использовать эти слова следует осторожно и не злоупотреблять ими, понимая, что они могут вызвать недоразумение.

Как мы убедились, слово свобода обладает в русском языке чрезвычайно высоким ценностным статусом, причем в самых разных типах дискурса. В качестве негативно окрашенного это слово может использоваться лишь в абсолютно маргинальных текстах или в составе отдельных устойчивых выражений (таких, как свобода нравов). Хотя значение слова свобода довольно сложно, однако оно обладает для обычных носителей русского языка некой непосредственной очевидностью. При этом слово свобода понимается более или менее одинаково и в обиходном употреблении, и в метафизических контекстах (хотя, разумеется, существуют многочисленные философские спекуляции на тему свободы). Поэтому слово свобода заслуженно занимает место ключевого концепта либерального дискурса. Напротив того, слово воля имеет ряд ограничений и не столь однозначно положительно окрашено.

Сложнее обстоит дело со словами либерал, либеральный, либерализм. Они отягощены употреблением в качестве общественно-политических терминов с неустоявшимся значением. Кроме того, тот факт, что эти слова апеллируют к смягчению ограничений, осуществляемому властью, и тем самым не предполагают радикальных изменений, инициируемых обществом, привел к тому, что эти слова оказались под подозрением в рамках революционно-демократического и вообще прогрессистского дискурса. Тем не менее эти слова составляют естественное гнездо для ключевого понятия ‘свобода’, и других подходящих кандидатов на эту роль не видно. Поэтому вполне можно использовать слово либеральный и родственные слова, при этом актуализуя этимологическую связь с идеей свободы, напр.: либерал (т. е. сторонник свободы), либеральный (т. е. направленный на уменьшение несвободы) и т. п.

Толерантность и плюрализм

К числу важнейших либеральных ценностей принадлежит признание права на существование и прочих прав иного и даже чуждого: иных и чуждых людей, иных и чуждых мнений, иных и чуждых ценностей, обычаев, чувств, верований, идей, чужого образа жизни, поведения. В самом деле, в противном случае возникают основания сказать, что мы признаем права только «своих», только тех, кто с нами согласен, что мы за свободу в рамках лишь какой-то системы взглядов, а за её пределами мы не признаем права на инакомыслие. Готовность признать права иного и чуждого часто называют толерантностью. Когда в обществе повсеместно наблюдается толерантность, следствием этого оказывается многообразие, и готовность поощрять такое многообразие получила название плюрализм. Однако оба слова: толерантность и плюрализм – оказались в значительной мере скомпрометированы как небрежным и неточным словоупотреблением, так сознательным искажением их смысла. Поэтому оправдан вопрос, насколько имеет смысл продолжать пользоваться этими словами или следует поискать им замену.

Толерантность

Само слово толерантность первоначально использовалось преимущественно в значении ‘веротерпимость’ или иногда в более широком значении – ‘терпимость к чужим взглядам’. Приведем толкование «Малого энциклопедического словаря» Брокгауза и Ефрона: «Толерантность, лат., терпимость, веротерпимость». Миланский эдикт императора Константина (313), положивший конец гонениям на христиан, в англоязычной традиции часто называют Edict of Toleration (https://en.wikipedia.org/wiki/Edict_of_ Milan) или Edict of Tolerance (http://www.newadvent.org/cathen/04295c.htm).

Само по себе это существительное и соответствующее прилагательное толерантный были не очень употребительными, но встречались в текстах XIX в. Приведем несколько примеров:

…народ в Кракове мне показался очень добрым и толерантным. [Николай Лесков]

…я знаю, что вы человек толерантный и к тому же вы обладаете счастливым даром слова. [Николай Лесков]

Общество упорно отказывается дать свидетельство своей толерантности по отношению к людскому разномыслию, разночувствию и разностремлению. [Николай Лесков]

Страх перед укором в религиозной нетерпимости со стороны Европы заставил принять сторону столь толерантных пасторов и баронов против обращавшихся в православие латышей и эстов. [Николай Данилевский]

Я не могу относиться толерантно, когда он при людях и в моем присутствии утверждает, что правительство нарочно опаивает народ водкой, чтоб его абрютировать и тем удержать от восстания. [Федор Достоевский]

В советское время слова толерантность и толерантный употреблялись преимущественно как медицинские термины. Впрочем, прежнее значение не было утрачено, оно использовалось в 1920-е гг., как в следующем примере из «Национального корпуса русского языка» (показательны кавычки при слове толерантность):

…я умею понимать «сложность» человеческой души. Но то, с чем я теперь столкнулась в лице моей дочери, – этого я при всей своей «толерантности» вместить не могу. Повторяю, иногда я себя утешаю, что я не понимаю Жени, как Мария Степановна – моя мать – не понимала меня. Но чаще мне все это кажется такой безмерной распущенностью и пошлостью, что одурь берет. [А. М. Коллонтай. Любовь трех поколений (1927)]

Впоследствии, вплоть до конца коммунистической власти, эти слова в прежнем значении использовались почти исключительно в нонконформистском дискурсе, и возродились они лишь в постсоветское время. Первоначально у них был преимущественно положительный ореол (много говорилось о необходимости воспитания толерантности). При этом часто указывалось, что толерантность не может быть самоцелью, а представляет собою лишь средство достижения взаимопонимания. Приведем характерную цитату из статьи доктора философских наук А. В. Перцева[20]:

Толерантность – это переходное состояние от конфликта, который может вылиться в насилие, к взаимопониманию и сотрудничеству.

Это определение выделено полужирным шрифтом, и далее А. В. Перцев комментирует:

Состояние толерантности как состояние переходное не может быть самоцелью.

С течением времени все более частотным становилось указание на то, что за словом толерантность скрывается равнодушие и попустительство порокам, а то и прямое их поощрение. Появилось слово толераст, в котором прямо отражена эта идея. Приведем примеры употребления этого слова из «Национального корпуса русского языка»:

Тот, кто считает себя русским, а не толерастом. [коллективный. Форум: Православие и «Русский марш» (2012)]

…либерасты, толерасты подтянулись. [коллективный. Форум: Жители Пугачева из-за убийства десантника перекрывали трассу (2013)]

Странная вещь – и радикальные фанатичные исламисты, и так называемые толерасты в Англии совпали в очередном уничтожении прав христиан. [Александр ГРИШИН. Гонения на христиан – знак времени? // Комсомольская правда, 2012.03.20]

Еще чаще можно встретить неприятие слова толерантность и возражения против него, основанные на том, что это заимствование лишь дублирует по смыслу русское слово терпимость и потому не нужно. Действительно, часто слово терпимость используется как близкий синоним толерантности. Приведем отрывок из эссе Солженицына о Давиде Самойлове:

Терпимость – любимая категория и высшая ценность Самойлова. На переходе к терпимому обществу мы должны прежде всего научиться уважать любое другое мнение, даже не нравящееся нам.

Дай-то Бог. Всем нам.

Итак, есть два слова – терпимость и толерантность. Но язык не терпит дуплетов. И они сразу начинают как-то притираться, распределять сферы влияния, диссимилироваться. Так и вышло с терпимостью и толерантностью. Сейчас иногда противопоставляют плохую толерантность хорошей терпимости. Вот типичный заголовок статьи: «Толерантность: терпимость или вседозволенность?» Многие люди говорят: ненавижу толерантность, потому что толерантность значит ‘Моя хата с краю, ничего не знаю’. Другие говорят: не надо учить детей толерантности, толерантность – это пораженчество. Толерантность часто связывают с равнодушием, опять-таки по контрасту с терпимостью. В терпимости очень ясно ощущается глагол терпеть, в частности, возникает ассоциация с другим его значением: терпеть боль. Мол, мы, страдая, терпеливо выносим недостатки других людей, как терпят боль, холод, голод. Соответственно в случае толерантности мы не то что терпим, а просто ничего не чувствуем. Особенно же характерна подобная риторика для православных текстов:

Терпимость – это русское понятие, которое возникло из православного отношения к жизни. <.> Мы должны терпеть несовершенство других, понимая, что и сами несовершенны. Таким образом, терпимость предполагает активную оценку действительности: четкое разделение хорошего и плохого, и терпение по отношению к тому, что еще не в силах измениться к лучшему. Толерантность – это западный термин, который возник из либерального отношения к жизни. Он не синоним терпимости, потому что за ним стоит совершенно другая концепция. <…> Поэтому толерантность безразлична к понятиям хорошо или плохо в абсолютном смысле этих слов. Она ориентируется на временные понятия, которые обеспечивают текущее спокойствие. <…> Человек должен быть безразличен ко греху, извращениям и растлению других людей, т. е. ко всему, что его лично не касается. При этом он сам может все это совершать, требуя толерантности к себе со стороны других.

(http://www.missionary.su/theology/13.htm)

Впрочем, как мы увидим ниже, представление, согласно которому толерантность предполагает равнодушие и потому хуже терпимости, разделяется не всеми. Это заставляет обратиться к слову терпимость и к русскому глаголу терпеть, от которого оно образовано, и внимательнее их рассмотреть.

Терпеть

В первом круге употреблений глагол терпеть имеет предельно бедное семантическое содержание. Он лишь указывает на наличие некоей неприятной ситуации, обозначенной посредством прямого дополнения (терпеть поражение, неудачу, аварию, бедствие, катастрофу, кораблекрушение). Этот круг употреблений не имеет отношения к терпимости, но подкрепляет ощущение, что объект терпимости – нечто неприятное.

Во втором круге употреблений глагол терпеть может быть истолкован приблизительно следующим образом: ‘подвергаясь воздействию неприятного фактора, не пытаться прекратить его действие и не терять контроля над своим поведением’. Терпение, соотносимое с данным кругом употреблений, в традиционных народных представлениях оценивается скорее положительно. Характерны пословицы: Христос терпел и нам велел: С бедой не перекоряйся, терпи!; Терпенье лучше спасенья; Не потерпев, не спасешься. Напротив того, в языке революционных демократов 60-х гг. XIX в. терпение в этом понимании – величайшее зло. Эта отрицательная оценка терпения была первоначально заимствована и советским дискурсом. Разумеется, речь шла не о том, что советские люди призывались к бунту. По отношению к советскому времени о терпении вообще не было речи, поскольку само обсуждение того, надо ли терпеть, рассматривалось бы как идеологическая диверсия: терпение предполагает, что сложившаяся ситуация причиняет людям страдания. Само слово терпение считалось уместным лишь по отношению к дореволюционной ситуации, в которой оно в полном соответствии с наследием революционных демократов оценивалось отрицательно. Однако ситуация переменилась, после того как Сталин по окончании Второй мировой войны произнес тост «за здоровье русского народа» и отметил терпение в ряду наиболее замечательных качеств русского национального характера. Тогда и терпение, как писал Корней Чуковский, «стало героической доблестью свободных советских людей».

В третьем круге употреблений, который является производным от предыдущего, глагол терпеть может быть истолкован приблизительно следующим образом: ‘желая, чтобы произошло событие Y, не пытаться его ускорить и не демонстрировать желание, чтобы оно скорее произошло’. Если человек не может терпеть в этом смысле, иногда говорят, что он сгорает от нетерпения.

В четвертом круге употреблений глагол терпеть означает нечто вроде ‘мириться с существованием отрицательно оцениваемого явления’. В сочетании с отрицанием подчеркивается резко негативная оценка явления (не терпеть чего-л.), не позволяющая с ним мириться, напр.: Я не терплю ресторанов, водочки, закусочек, музычки – и задушевных бесед (Владимир Набоков). Упомянем также клишированный оборот терпеть не может. Именно с этим кругом употреблений глагола терпеть соотносятся прилагательные терпимый и нетерпимый (и, соответственно, существительные терпимость и нетерпимость). Восходя по форме к пассивному причастию (ср.: Эти явления не могут быть терпимы), указанные слова в основном используются для обозначения активной установки субъекта, мирящегося (или не мирящегося) с негативными явлениями.

Пассивное и активное значение слова терпимый сталкиваются в известном отрывке из «Письма к съезду» Ленина: Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам… Легко видеть, что первое употребление этого слова (недостаток, вполне терпимый) предполагает пассивное понимание ‘такой, который можно терпеть’, а второе (более терпим, более лоялен) – активное ‘такой, который терпит других’.

Однозначной оценки терпимости и нетерпимости русский язык не содержит. Такая оценка устанавливается лишь в рамках конкретной этической системы. Приведем рассуждение Владимира Соловьева (из «Оправдания добра»):

Особая разновидность терпеливости есть качество, которому присвоено по-русски неправильное в грамматическом отношении название терпимости (passivum pro activo). Так называется допущение чужой свободы, хотя бы предполагалось, что она ведет к теоретическим и практическим заблуждениям. И это свойство и отношение не есть само по себе ни добродетель, ни порок, а может быть в различных случаях тем или другим, смотря по предмету (наприм., торжествующее злодеяние сильного над слабым не должно быть терпимо, и потому «терпимость» к нему не добродетельна, а безнравственна), главным же образом – смотря по внутренним мотивам, каковыми могут быть здесь великодушие, и малодушие, и уважение к правам других, и пренебрежение к их благу, и глубокая уверенность в побеждающей силе высшей истины, и равнодушие к этой истине.

Впрочем, по Соловьеву, это же касается и других видов установки, обозначаемой глаголом терпеть.

Терпеливость (как добродетель) есть только страдательная сторона того душевного качества, которое в деятельном своем проявлении называется великодушием, или духовным мужеством. Тут почти вся разница исчерпывается субъективными оттенками, не допускающими твердых разграничений. <…> С другой стороны, единство внешних признаков может и здесь (как и в предыдущем случае щедрости) прикрывать существенное различие этического содержания. Можно терпеливо переносить физические и душевные страдания или вследствие малой восприимчивости нервов, тупости ума и апатичности темперамента – и тогда это вовсе не добродетель; или вследствие внутренней силы духа, не уступающего внешним воздействиям, – и тогда это есть добродетель аскетическая (сводимая к нашей первой нравственной основе); или вследствие кротости и любви к ближнему (caritas), не желающей воздавать злом за зло и обидой за обиду, – и в таком случае это есть добродетель альтруистическая (сводимая ко второй основе: жалости, распространяемой здесь даже на врага и обидчика); или, наконец, терпеливость происходит из покорности высшей воле, от которой зависит все совершающееся, – и тогда это есть добродетель пиэтистическая, или религиозная (сводимая к третьей основе).

Однако независимо от того, как оценивается терпимость сама по себе, важно, что ее объект – это всегда нечто плохое. Поэтому слово терпимость не может считаться удачной заменой слова толерантность, терпимость к чужому образу жизни, к чужим обычаям намекает, что этот образ жизни или обычаи хуже наших и мы просто готовы их до поры о времени терпеть.

Широта взглядов и широта души

Для обозначения толерантности, признания возможности различных точек зрения на одно и то же явление используют также выражения широта взглядов и широта души. Широта в таком понимании иногда приписывается «русскому характеру» («отзывчивость, способность «всё понять»», – перечисляет А. Солженицын в ряду «свойств русского характера», приводимом в книге «Россия в обвале»; можно вспомнить также характеристику русского народа, данную Достоевским. «широкий, всеоткрытый ум»). Чаще всего в таком случае используют сочетание человек широких взглядов – это человек, не просто готовый переносить инакомыслие, но часто склонный к тому, чтобы признать равноправие разных точек зрения. Умение понять чужую точку зрения и чужую правду у человека широких взглядов! граничит с философским и моральным релятивизмом. Широта взглядов оборачивается нравственной неустойчивостью, «широкой совестью» (выражение из «Подростка» Достоевского) и даже может толкнуть на преступление – ср. следующее ироническое употребление рассматриваемого выражения в журнале «Без тормозов» (выпуск № 10, 19.08.2000):

…Аркадьев-Иващенко, это был известный даже за рубежом программист, в ранней юности отличавшийся оригинальностью идей и широтой взглядов.

Вот эта самая широта взглядов и толкнула его на преступный путь.

Зыбкость грани между «всемирной отзывчивостью» и «широкой совестью» остро ощущалась Достоевским, и широкий человек легко может перейти эту грань. «Широкость ли это особенная в русском человеке, или просто подлость?» – вопрос, который задавал герой «Подростка».

Кроме того, существенно, что апелляция к необходимости терпимости и широты взглядов может использоваться как оправдание отсутствия терпимости. Диакон Андрей Кураев так описал историю гонений на христиан в Римской империи (которая, как мы знаем, завершилась изданием Миланского эдикта):

Христиане раздражали язычников. своим отказом чтить святыни других религий. И империя начала преследовать христиан, требуя от них терпимости. Христиан ослепляли, требуя от них «широты взглядов». Христиан запрещали, требуя: «запрещено запрещать!», «не смейте своим адептам запрещать молиться нашим богам!»

Христиане же предложили различать терпимость идейную и терпимость гражданскую. У людей должно быть право на несогласие, на дискуссии, на резкую оценку противоположных взглядов. Но государству не следует вмешиваться в эти споры.

Еще чаще твердость в противостоянии злу демагогически называют узостью и противопоставляют ее широким взглядам, пытаясь оправдать тем собственный конформизм и моральный релятивизм. Так, в самой ранней редакции «Дракона» Е. Шварца «первый ученик» дракона Генрих говорит благородному рыцарю Ланцелоту:

Я кончил семь факультетов, Ланцелот. С вашей философией я познакомился на первом курсе философского. Она была изложена в предисловии, в примечании, в трех словах и тут же опровергнута за узость.

Итак, с точки зрения представлений, закрепленных в русском языке, широта взглядов может рассматриваться как превосходное качество в той мере, в какой она обусловлена способностью «широкого» человека не придавать значения «мелким» идеологическим различиям. Но она же превращается в «подлость», если человек широких взглядов вообще не желает видеть различие между добром и злом, склонен к попустительству, к тому, чтобы потакать чужим или собственным порокам.

Примирение

Нередко отмечается, что для русского языка чрезвычайно характерна установка на «примирение с действительностью». С точки зрения этой установки, достижение внутреннего мира возможно лишь при условии отказа от вражды с другими людьми и принятия всего, что вокруг происходит. Александр Солженицын в книге «Россия в обвале» в числе черт «русского характера» выделил доверчивое смирение с судьбой.

Следует заметить, что идеал «примирения с действительностью» был абсолютно чужд советской идеологии; как следствие, советский идеологический язык имел определенные особенности в отношения использования соответствующих слов. Разумеется, смирение вообще в нем отсутствовало; А. Вежбицка заметила, что сочетание смиренный коммунист воспринимается как аномальное [Wierzbicka 1992: 194]. Если слово смирение и могло появиться в языке советской пропаганды, то только в качестве цитации и с явным неодобрением (напр., поповские сказочки о смирении). Ср. также пример из «Национального корпуса русского языка», в котором «проповедь смирения» рассматривается как несомненное свидетельство «реакционности» взглядов Федора Достоевского:

Достоевский умел вызывать сочувствие читателя к обиде и боли маленьких людей, задавленных капитализмом, – это и необходимо было ему для его основной цели, для пропаганды идей смирения перед существующим строем, для утешения страдающих, униженных и оскорбленных. Но он размахивал нищенской сумой не для того, чтобы возбудить в сердцах униженных и оскорбленных чувство гнева и жажды борьбы с власть имущими, а для проповеди смирения и покорности. [Д. Заславский. Против идеализации реакционных взглядов Достоевского // Культурная жизнь, 1947]

Но любопытно, что и примирение не приветствовалось, и если слово мир и некоторые его производные могли употребляться с положительной оценкой (напр., борьба за мир, мирное сосуществование), то слово примирение практически вообще не употреблялось, а его аналогом в советском идеологическом языке было слово примиренчество, носящее яркую отрицательную окраску (ср. также отрицательно окрашенные слова соглашатель и соглашательство). Напротив того, положительно окрашенным было слово непримиримость. С точки зрения советской идеологии, человек должен быть бескомпромиссным и не должен мириться ни с врагами, ни с недостатками (подробное описание истории отношения к компромиссам в советское время и отражения этой истории в языке содержится в статье Е. Шмелевой[21]). Вот всего лишь один пример из статьи, опубликованной в газете «Пионерская правда» за 1937 г. под шапкой «Сегодня 20 лет ВЧК – ОГПУ – НКВД. Пионерский салют зорким часовым и разведчикам Родины!»:

Таким был Дзержинский – мужественный, бесстрашный, непримиримый к врагам.

Слово непримиримость могло использоваться с положительной окраской и вне советского идеологического языка: С чеченами я был в казахстанской ссылке в 50х годах. Там хорошо узнал и их непреклонный, горячий характер, их непримиримость к гнёту и высокую боевую искусность и самодеятельность (Александр Солженицын, Россия в обвале). Но тогда положительная окраска у него контекстно обусловлена, и с тем же успехом может появляться и отрицательная, как, напр., у Солженицына, когда он говорит о стандартной дореволюционной «освобожденческой» непримиримости (Колеблет твой треножник).

Поскольку слова согласие и примирение в русском языке были окрашены скорее положительно, в советском идеологическом языке появились слова соглашательство и примиренчество, носящие яркую отрицательную окраску. Соответственно, люди, склонные к поиску компромиссов, получили презрительные именования соглашателей и примиренцев. Приведем определения этих слов из «Толкового словаря» под редакцией Д. Н. Ушакова:

Примиренец (полит.). Человек, старающийся примирить, сгладить или скрыть классовые противоречия, занимающийся пособничеством деятельности оппортунистов, как правых, так и «левых», пытающийся обезоружить партию большевиков в ее борьбе с оппортунизмом. Соглашатель (полит. презрит.). Оппортунист, ведущий политику соглашений, компромиссов с реакционной буржуазией, политику предательства интересов рабочего класса.

Употребление указанных слов авторами, стремящимися выразить советскую идеологию, вполне соответствовало этим толкованиям; они были солидарны с персонажем повести Аркадия Гайдара «В дни поражений и побед», который «.не был даже как следует грамотен. Но это не мешало ему быть хорошим профессионалом-повстанцем, ненавидеть до крайности белых и горячо защищать Советскую власть. <.> Самою сильною бранью считал он слово “соглашатель”». Евгения Гинзбург в «Крутом маршруте» вспоминает характерные «политические ругательства» того времени: «Соглашатели! Праволевацкие уроды! Троцкистские выродки! Примиренцы задрипанные!»

Такое отрицательно отношение к примирению было пересмотрено в постсоветскую эпоху, когда в реестр государственных праздников был даже внесен «день национального согласия и примирения». Вероятно, название праздника было ответом на существовавшую в русской эмиграции традицию по призыву владыки Антония (Храповицкого) отмечать 7 ноября «день непримиримости» (об этой традиции нам напомнила Марина Адамович; заметим, что с 1990 «день непримиримости» стали неофициально отмечать и в России).

Напомним, впрочем, саркастический комментарий Александра Солженицына:

И вершина Примирения достиглась в день 80-летия большевицкого переворота. В юбилейном обращении Президента даже не были вспомнены тюрьмы ЧК-ГПУ и лагеря ГУЛага, – но нашлось место «понять и простить тех, кто совершил роковую историческую ошибку» (Россия в обвале).

Но и примирение не входило в число коммунистических ценностей, а его аналогом в советском идеологическом языке было слово примиренчество, носящее яркую отрицательную окраску. Легко приобретало отрицательную окраску и слово компромисс. Напротив того, положительно окрашенным было слово непримиримость. С точки зрения советской идеологии, человек должен быть бескомпромиссным и не должен мириться ни с врагами, ни с недостатками.

Впрочем, подозрительное отношение к компромиссам характерно для русского дискурса вообще и не ограничивается языком коммунистической идеологии. Такие сочетания, как искусство компромисса, хотя и постепенно входят в обиход, но все же иногда ощущаются как перевод с некоторого западного языка (ср. английское the art of compromise).

Различие между русскими и англосаксонскими ценностными установками в отношении компромиссов! отмечается многими наблюдателями. Характерен следующий комментарий Вячеслава Глазычева («Русский журнал», 14 сентября 1998), обратившего внимание на отсутствие в русском языке глагола *компромировать, который мог бы переводить английский глагол to compromise, и указавшего в связи с этим, что у русских компромисс «отнюдь не входит в стандартный свод национальных доблестей»:

Поздняя конструкция «идти на компромисс» самой своей природой выражает некий трагизм – на компромисс идут как на плаху. Большевистская специфическая эпоха, как известно, отнесла компромисс к числу смертных грехов, и уже советская эпоха отпечатала и гнев и презрение к всякого рода соглашению в сугубо позитивной трактовке прилагательного бескомпромиссный.

Конечно, не следует полагать, что между англосаксонским и русским отношением к компромиссу лежит пропасть. С одной стороны, в английском языке прилагательное uncompromising может употребляться с положительной окраской, а compromise, напротив, нести отрицательные коннотации. Так, известная реклама стиральной машины Miele завершается фразой Anything else is a compromise. Очевидно, что уместность такого рекламного слогана прямо связана с представлением о нежелательности компромиссов. С другой стороны, когда речь идет о переговорном процессе, русское компромисс вполне может употребляться как положительно окрашенное слово (ср. фразу не удалось достичь компромисса). Речь скорее может идти о том, что в русской языковой картине мира в целом компромисс находится под подозрением и не входит в число культурно значимых ценностей.

При этом подозрительное отношение к компромиссу может не противоречить готовности к «примирению с действительностью». И то, и другое может быть обусловлено тем, что для русской языковой картины мира характерно пренебрежительное отношение к суетным ценностям, к «мелочам жизни», к полученной выгоде. Поэтому поощряется «наплевательское» отношение к житейской суете, которое нередко рассматривается как образец философского взгляда на жизнь – ср. следующий пример:

Как мне нравится Победоносцев, который на слова: «Это вызовет дурные толки в обществе» – остановился и не плюнул, а как-то выпустил слюну на пол, растер и, ничего не сказав, пошел дальше. [Розанов]

Более того, иногда «наплевательство» характеризуется как подлинно христианское отношение к жизни. Ср. следующий характерный пример:

Американцам кажется: как же не судиться? Другие пути решения конфликтов – попросту подраться (дикий варварский путь) или, наоборот, плюнуть, махнуть рукой и взять да и простить обидчика (путь христианский) – представляются американцам глупыми, нецивилизованными и, полагаю, беспокоят их новосветское сознание как иррациональные (Татьяна Толстая, из статьи в газете «Русский телеграф», 14 марта 1998 г.).

Но ценность примирения, основанного на «наплевательстве», связана именно с тем, что оно предполагает готовность отказаться от мелких выгод. Примирение же, основанное на компромиссе, подозрительно уже тем, что, как правило, мотивируется взаимной выгодой и тем самым предполагает отказ от «высоких идеалов» из мелких, корыстных соображений. Такое примирение отрицательно оценивалось не только советским идеологическим языком, но и носителями нонконформистских установок.

Более того, в нонконформистском дискурсе «примирение с действительностью» иногда рассматривается как разновидность конформизма и противопоставляется борьбе за правду. Так, в «Раковом корпусе» Солженицына перед Елизаветой Анатольевной, у которой растет сын, встает вопрос, скрывать правду, примирять его с жизнью или нагружать всей правдой. И, как мы помним, Костоглотов уверенно отвечает ей: Нагружать правдой! – «будто сам вывел в жизнь десятки мальчишек – и без промаха».

Итак, мы видим, что терпимость к чужим недостаткам и вообще к несовершенствам мира поощряется русской культурной традицией в той мере, в какой она вытекает из готовности не придавать слишком большого значения «мелочам». Если же человек идет на компромисс в мелочной надежде получить выгоду и тем самым предает «высокие идеалы», такая «терпимость» получает отрицательную оценку – здесь скорее уместна бескомпромиссность и несгибаемость.

Можно видеть, что не только слово толерантность, но и такие выражения, как терпимость, широта взглядов и склонность к компромиссам, часто употребляются в положительном смысле, но легко компрометируются. Поэтому их следует использовать с осторожностью, сопровождая необходимыми разъяснениями (напр., отмечать связь толерантности и веротерпимости). Во многих случаях уместнее говорить о великодушии, неосуждении, способности к диалогу, стремлении к взаимопониманию.

Плюрализм

Функционирование слова плюрализм в русском языке представляет очень интересную картину. До восьмидесятых годов прошлого века оно использовалось нечасто. В восьмидесятые годы частота его резко увеличивается, в частности в диссидентском и близком к эмигрантскому дискурсах. С конца 80-х годов частота еще раз радикально увеличивается, оно становится весьма популярным, в частности в прессе, однако к концу века его популярность падает. Мы не будем здесь приводить статистические выкладки, так как это потребовало бы слишком больших предварительных обсуждений технического характера, а нам в данном случае важна просто форма графика, а не точные значения.

Гораздо интереснее для нас не распределение частот, а семантические изменения, которые происходили с этим словом.

Ранний этап

Само по себе слово плюрализм имеет значение множественности. При этом семантически оно вполне прозрачно для обычного носителя литературного русского языка, хотя бы потому, что, скажем, изучавшие английский язык знают, что Plural – это множественное число.

На раннем этапе слово плюрализм использовалось для выражения значения множественности в самых разных контекстах (эта возможность, разумеется, у него сохранилась и позже):

Но и тут можно указать на плюрализм научных методов, соответствующий плюрализму наук. [Н. А. Бердяев. Смысл творчества (1913–1914)]

Конечно, с точки зрения идеалов, в викторианском смысле этого слова, однопартийная система не слишком отличается от современных форм политического плюрализма. [И. А. Бродский. О тирании (1980)]

Применительно к экономическому устройству слово плюрализм может использоваться по отношению к явлению, которое в советском языке обычно обозначалось как многоукладность:

Для социальной демократии необходимо сохранение свободы в самом производственном процессе, не сокращение, а расширение творческих элементов труда, а, как ее гарантия, непременный плюрализм хозяйственной организации. [Г.П. Федотов. Между двух войн (1946) // «Новый журнал», № 14]

Кстати, для историка и религиозного мыслителя Георгия Федотова понятие плюрализма власти было одним из принципиальных:

Несмотря на все реакции времен Ренессанса и абсолютной монархии, всевластию государства был положен предел. И этот предел был указан двумя началами, по-видимому всегда необходимыми для осуществления свободы: плюрализмом власти и абсолютным характером духовных (религиозных) норм. Переход от средних веков к новому времени принес не расширение, а умаление свободы. […]

Блестящий культурный Ренессанс в политической сфере означал появление тирании в Италии и королевского абсолютизма в заальпийской Европе. […] Ограничивается, если не исчезает совсем, плюрализм власти – одно из условий свободы. […] Церковь отступает от своих универсальных позиций, замыкается в стенах храма. Кесарь начинает владеть не только телом, но отчасти и душой подданных. […]

Свобода мысли в истории новых веков сменила свободу веры, как либеральная – то есть минималистическая – концепция государства – заняла место феодального плюрализма власти. Вернее, произошла перестановка ударений. Как будто бы новая чета свобод преемственно связана со старой. Свобода веры предполагает свободу неверия?

Но, когда свобода неверия (сомнения, исследования) становится центральной, меняется все человеческое содержание ее: из целостной, объемлющей все ценности и все стремления человека, она становится чисто интеллектуальной. Подобно этому, плюрализм власти, защищая личность, не подрывал государства, ни его нравственного достоинства. Новый либерализм, не отменяя, конечно, государства, его дискредитирует и обезоруживает. [Г. П. Федотов. Рождение свободы (1944)]

Слово плюрализм используется в разнообразных текстах для подчеркивания идеи разнообразия:

Неудивительно, что тема в вариациях, идея многообразия, комплексности индивидуума, в чем бы он ни выражался (в мировоззрении, в мечте о коллективе, в упражнениях моральной действительности), стала естественным приращением к теме символа (два ряда жизней, пересекаемых в третьей); триадизм, осложненный плюрализмом вариаций, тональностей, методов, – и идеологическая тема жизни, и мироощущение опыта, и муки моральной жизни, осложненные непониманием моего «Я» на протяжении «47» лет; это «Я» уже с семи лет знало и уже с 17 лет осознало, что никакое «Я» по прямой линии невыражаемо в личности, а в градации личностей, из которых каждая имеет свою «роль». [Андрей Белый. Почему я стал символистом и почему я не перестал им быть во всех фазах моего идейного и художественного развития (1928)]

Методологическому плюрализму советские психологи противопоставили единую марксистско-ленинскую методологию, позволяющую проникнуть в действительную природу психики, сознания человека. [А. Н. Леонтьев. Деятельность. Сознание. Личность (1974)]

Как видно уже по последнему примеру, в советском языке плюрализм мог ассоциироваться с чем-то небезопасным, а в идеологических контекстах – часто и прямо враждебным, поскольку сама идея вариативности для догматического мышления чревата «ревизионизмом»:

Антикоммунисты всех мастей не знают покоя: они изыскивают утонченные методы клеветы на марксизм-ленинизм, на социалистическую систему, создают разного рода «концепции», призванные «научно» опровергать марксизм. […] Наиболее часто буржуазные идеологи и их ревизионистские подпевалы обращаются к утверждениям о необходимости «обновления марксизма»; рассуждают о «замкнутом», «локальном», будто бы «чисто русском характере» ленинизма; говорят о якобы свойственном марксизму плюрализме – то есть о многих «национальных формах марксизма», об «отсутствии единой сущности социализма», и тому подобное. [М. Б. Митин. В погоне за недоказуемым… (1971) // «Литературная газета», 1971.05.05]

И разумеется, слово плюрализм широко используется в философских контекстах в ряду: монизм – дуализм – плюрализм (философское наполнение тут может быть различным, но для нас сейчас это несущественно):

Личность иррациональна для рационалистической философии и всегда разложима и на что-нибудь сводима; пантеистический монизм или атомистический плюрализм оказываются роковыми пределами рациональной мысли. [Н. А. Бердяев. Философия свободы (1911)]

Теперешняя антропософия в статьях и речах, главным образом плюрализм и монизм, примеряемые не в символе – в синтезе пустого объятия. пустой вселенной с постоянным растаптыванием под ногами маленьких конкретностей, вроде. [Андрей Белый. Почему я стал символистом и почему я не перестал им быть во всех фазах моего идейного и художественного развития (1928)]

Говорят, преподобный Серафим Саровский питался долгие годы какою-то болотною травою сниткою. Все эти реализмы, идеализмы, монизмы, плюрализмы, эмпириокритицизмы и другие засушенные «измы», которыми доныне питается русская интеллигенция, напоминают траву снитку. От умственного голода лица стали унылы, унылы, и бледны, и постны. [Д. С. Мережковский. Грядущий хам (1906)]

Чаадаев остро и метко критикует метафизический плюрализм – для Чаадаева, как для Паскаля (которого он и цитирует), – человечество (в последовательной смене поколений) «есть один человек», и каждый из нас – «участник работы (высшего) сознания». [В.В. Зеньковский. П.Я. Чаадаев (1948)]

Наиболее интересны для нас рассуждения, где плюрализм рассматривается как мыслительная установка, родственная релятивизму, при этом плюрализм оценивается критически:

Так называемая терпимость может быть добродетелью, и становится даже высшею добродетелью, чем нетерпимость, лишь тогда, когда она питается не индифферентным «плюрализмом», т. е. неверием, но когда она синтетически (или, если угодно, «диалектически») вмещает в себе относительные и ограниченные полуистины и снисходит к ним с высоты своего величия, однако отнюдь не приравниваясь к ним, не сводя себя на положение одной из многих возможностей в «многообразии религиозного опыта». [С. Н. Булгаков. Свет невечерний (1916)]

Острый релятивизм исторических суждений Леонтьева только подчеркивается широтой его эстетических пристрастий, которым он не без цинизма подчиняет все мерила и начала оценки […] Рожденная и построенная в целях опознания и оправдания национального своеобразия, защиты исторической самобытности от идеи «общечеловеческой цивилизации» теория исторических типов приходит к утверждению человечества как единого существа. Исходный «плюрализм» оборачивается под конец самым острым субстанциальным «монизмом». [протоиерей Георгий Флоровский. Евразийский соблазн (1928)]

Такая непоследовательность чувств и разума (о стиле и говорить не приходится!) не отличительный ли признак тех, кого Солженицын заклеймил под именем «плюралистов»? Г. Померанц в своем ответе выдает себя с головой, он не только «плюралист», т. е. придерживается одновременно ряда несогласованных мнений, но и подлинный – что то же самое, и даже с философской точки зрения точнее – релятивист. [Н.А. Струве. Не стыдно ли? // Вестник РХД, 1984, № 142]

Нельзя не отметить саркастическую интерпретацию понятия плюрализм в последнем примере. Развитие этой мысли мы дальше встретим у Лидии Чуковской.

Эмигрантский и диссидентский дискурс

Именно соотнесение плюрализма с релятивизмом оказывается чрезвычайно важным для русской мысли. Плюрализм постепенно начинает восприниматься как специфически «западная» установка, которую люди традиционной русской культуры воспринимают с некоторой настороженностью. Чрезвычайно ярким примером тут являются дневники религиозного мыслителя священника Александра Шмемана, в которых тема плюрализма многократно затрагивается. Ср., в частности, следующее определение:

Вот, летя сегодня сюда, на встречу с Папой (завтра утром), думал об этом самом плюрализме, который по самой своей сути отбрасывает (не может не отбрасывать) понятие истины. Плюрализм – это априорное утверждение, что на все существуют разные точки зрения, причем «оперативный» принцип плюрализма в том, что их также априорно не нужно, нельзя «оспаривать». Они – есть, и этим все сказано. Их нужно «уважать» и, по возможности, «share» (по-русски не скажешь). [А. Д. Шмеман. Дневники (19731983)]

Приведем еще несколько примеров из этих дневников:

Вчера весь день и весь вечер – на конференции. Внезапная радость – сколько хороших людей! Особенное впечатление производит здесь всеобщее раздражение, даже злоба на мормонов. Это так отлично от обычной американской атмосферы – добродушного благожелательства, свойственного «плюрализму». Среда, 9 апреля 1975 […]

Потом на собрании – явление такого потрясающего, убийственного невежества! Пустая форма, верность – чему? Детству, родине, identity в пустыне американского плюрализма? […]

Статьи вчера в «Нью-Йорк таймс» в связи с завтрашним приездом в Америку Папы. Смысл этих статей: опасение, что Папа не понимает современного мира, особенно же Америки с ее «плюрализмом». Не понимает глубины и величия «сексуальной революции», аборта, отвержения «догматизма» и т. д. Авторам ни на секунду не приходит в голову подумать о том, что все это можно оценивать по-другому, изнутри самой веры. Хорошо, правильно это, и тем хуже для Папы, если он этого не понимает. […]

Причащали из четырех чаш. Проповедовал на тему «Не видел того глаз.» Папа продолжает: вчера выступил против гомосексуализма. Поэтому новый «камертон» прессы: он не понял «плюрализма» Америки.

Из этих примеров ясно, что о. Александр рассматривает плюрализм как структурообразующий элемент современной ему американской цивилизации, притом чуждый традиционной христианской культуре. Эта чуждость проявляется, в частности, в том, что слово плюрализм он часто ставит в кавычки или сопровождает местоимением этот. Он считает, что торжество плюрализма происходит прямо на его глазах. О. Александр продолжает:

Католики в Америке – если не все, то многие – с каким-то наивным восторгом бросились в этот плюрализм. […]

И вот интересно, удастся ли Папе «повернуть вспять»? Том говорит, что будет раскол. Не знаю. Знаю только, что «плюрализм» этот – для религии – смерть и разложение. […]

Причины этому: отрыв Церкви от современного мира. Духовность – одна из «алиенаций». Не только путь к Богу, но и бегство от «современности» (не от мира, следовательно, а в другой – прошлый – мир.). 2. Раздробленность, плюрализм этой «духовности». 3. Один тип – «ученая» духовность (молодая монахиня: «Я не могу быть монахиней, не изучив досконально Оригена.»). [А. Д. Шмеман. Дневники (1973–1983)]

Совершенно замечательно описывает Александр Шмеман различие между почвенничеством Александра Солженицына и западничеством Андрея Синявского – причем не случайно одним из ключевым в этом противопоставлении оказывается слово плюрализм:

Солженицыну невыносим утонченный, культурный «говорок» Синявского, его «культурность», ибо не «культуру» любит он в России, а что-то совсем другое. Какую-то присущую ей «правду», определить которую он, в сущности, не способен, во всяком случае в категориях отвлеченных, в мысли, но по отношению к которой всякая «культура», особенно же русская, кажется ему мелкотравчатой. В своей «антикультурности» он, конечно, толстовец. Синявскому же ненавистна всякая «утробность» и из нее рождающиеся утопизм, максимализм, преувеличение. В истории, на земле возможно только культурное «возделывание», но не «преображение» земли в небо. Условие культуры – свобода, терпимость, принципиальный «плюрализм», моральная чистоплотность, «уважение к личности». Понедельник, 24 сентября 1979 [А.Д. Шмеман. Дневники (19731983)]

Сам же Солженицын в 1983 выступил со знаменитым манифестом «Наши плюралисты» (написан в 1982), в котором отказывал плюрализму в самостоятельной ценности. Приведем выдержки из этого текста:

О ком я собрался тут – большей частью выехали, иные остались, одни были участники привилегированного коммунистического существования, а кто отведал и лагерей. Объединяет их уже довольно длительное общественное движение, напряжённое к прошлому и будущему нашей страны, которое не имеет общего названия, но среди своих идеологических признаков чаще и охотнее всего выделяет «плюрализм». Следуя тому, называю и я их плюралистами.

«Плюрализм» они считают как бы высшим достижением истории, высшим благом мысли и высшим качеством нынешней западной жизни. Принцип этот нередко формулируют: «как можно больше разных мнений», – и главное, чтобы никто серьёзно не настаивал на истинности своего.

Однако может ли плюрализм фигурировать отдельным принципом, и притом среди высших? Странно, чтобы простое множественное число возвысилось в такой сан. Плюрализм может быть лишь напоминанием о множестве форм, да, охотно признаем, – однако же цельного движения человечества? Во всех науках строгих, то есть опёртых на математику, – истина одна, и этот всеобщий естественный порядок никого не оскорбляет. […] А множественность истин в общественных науках есть показатель нашего несовершенства, а вовсе не нашего избыточного богатства, – и зачем из этого несовершенства делать культ «плюрализма»?

[…] я как раз и говорил о множестве миров на Земле, не обязанных повторять единую стандартную колодку Запада, – это и есть плюрализм.

Но наши «плюралисты» сперва хотят обстрогать всех в эту единую колодку (так это уже – монизм?) – а внутри неё разрешить – мыслящим личностям? – «плюрализм».

Да, разнообразие – это краски жизни, и мы их жаждем, и без того не мыслим. Но если разнообразие становится высшим принципом, тогда невозможны никакие общечеловеческие ценности, а применять свои ценности при оценке чужих суждений есть невежество и насилие. Если не существует правоты и неправоты – то какие удерживающие связи остаются на человеке? Если не существует универсальной основы, то не может быть и морали. «Плюрализм» как принцип деградирует к равнодушию, к потере всякой глубины, растекается в релятивизм, в бессмыслицу, в плюрализм заблуждений и лжей. […]

Чем и парализован нынешний западный мир: потерею различий между положениями истинными и ложными, между несомненным Добром и несомненным Злом, центробежным разбродом, энтропией мысли – «побольше разных, лишь бы разных!». Но сто мулов, тянущих в разные стороны, не производят никакого движения.

В интервью с Рудольфом Аугштайном для журнала «Шпигель» (9 октября 1987) Солженицын пояснил:

Я только утверждаю, что плюрализм не должен быть ограничен, что его многообразие нечестно разрешать в рамках лишь какой-то системы взглядов: в ней, пожалуйста, плюрализм, а за её пределами, извините, мы не разрешаем думать иначе, за её пределами – мы антиплюралисты.

И в ответ на замечание Аугштайна: «Это была позиция Розы Люксембург… Свобода инакомыслия, но только внутри партии. И никакой свободы для антикоммунистов. Это ваше уточнение для нас весьма важно», – Солженицын продолжает:

Я так понимаю: если плюрализм – то уже для всех, и никаких границ; иначе надо искать другое слово.

Примерно в это же время похожим образом критикует плюрализм и Лидия Чуковская в своем дневнике:

Копелев постоянно укоряет меня в фанатизме и недостатке «плюрализма». Может быть. Но ведь меня-то фанатизм не доводил до злодейств: до раскулачивания, до писания доносов. Это его биография, не моя. […]

…я фанатик, потому что каждый писатель фанатик своей мысли, своего труда, а если нет – он не писатель; что все прекрасное на свете есть плод фанатизма (даже младенец), а «плюрализм и толерантность» ни к чему не ведут, они всего лишь основа, способ, обязательное условие, но не цель. […]

14 октября 83, пятница, Переделкино. А я совершенно загубила свои драгоценные переделкинские дни – сама. Я взяла читать «Наши плюралисты» А.И. Все, что он пишет, для меня всегда важно, а тут еще – смешное совпадение! – в двух письмах недавно написала друзьям («туда») о плюрализме. Теперь они будут думать, что мы сговорились. Даже одно слово совпадает: «культуртрегерство». Ну вот. […]

Ал. Ис., как всегда, упоителен – вдруг окунаешься в океан родного языка, в меткости, в гармонию склада и лада. Конечно, его доводы против плюрализма не совпадают с моими, конечно, многое несправедливо, многое вызвано его нелюбовью к интеллигенции – но в общем он прав. Наши с ним ненависти совпадают: Синявский. И его поношения Западу мне родные (по Герцену). Многое. [Л. К. Чуковская. Александр Солженицын (1962–1995)]

В письме Солженицыну Лидия Чуковская писала:

Несколько месяцев тому назад я в двух письмах к своим друзьям, живущим теперь на Западе, написала, что от термина «плюрализм» меня тошнит. Почему? А вот почему: плюралистическим, по моему убеждению, должно быть общество, а плюралистический человек – это чепуха. Для того-то общество и должно сохраняться в плюралистическом состоянии, – писала я, – чтобы мог воспитываться очень определенный человек. С определенными убеждениями, стойкими, твердыми: нравственными, художественными, политическими. Для того и нужно разнообразие свободно выражаемых мыслей, чтобы человек, хотя бы и в середине своего жизненного пути, мог что-то отвергнуть, что-то принять, т. е. выработать себя, личность. Плюралистическое общество учит также человека быть внимательным к чужому мнению, уважать чужие пути. Но человек, который столь плюралистичен, что ни в чем не уверен и готов в любую минуту принять чужое мнение – это просто безнравственный или пустозвонный человек.

И Солженицын написал в ответ:

Ваша мысль о невозможности и пагубности «плюралистического человека» очень хорошо сформулирована. Верно! (Упустил я сказать такое в статье.)

Ср. также высказывание академика Сахарова, демонстрирующее двойственное отношение к идее плюрализма:

Недостаточное единство западных стран – это оборотная сторона демократического плюрализма, составляющего главную силу Запада, но также и результат планомерной политики вбивания «клиньев», чему Запад по беспечности и слепоте не оказывал должного противодействия. [А. Д. Сахаров. Тревожное время (1980)]

Перестройка

В конце 80-х годов прошлого века слово плюрализм, прежде всего в сочетании плюрализм мнений, стало активно использоваться в советском политическом дискурсе, в языке СМИ, а впоследствии и в повседневной речи. Оно стало одним из ключевых слов горбачевской Перестройки. Речь шла о том, что в советском прошлом была важная отрицательная черта – отсутствие свободы мнений, борьбы точек зрения, навязывание одной позиции как единственно верной, что приводило к идейному застою и отсутствию развития. Поэтому предлагалось стремиться к множественности точек зрения по самым разным вопросам:

На эту тему не хочу полемизировать – пусть моя позиция вольется в долгожданный плюрализм мнений. [Н. П. Бехтерева. Магия мозга и лабиринты жизни (1994)]

Даже сейчас, в пору раскрепощенного сознания масс и так называемого плюрализма мнений, вид его вызывал бы если не праведный гнев, то, по крайней мере, недобрую усмешку. [Андрей Макаревич. Все очень просто (1990)]

Возникает вопрос, на которой до сих пор не существует ответа: почему в России – и вообще на всем постсоветском пространстве – убивают исключительно политиков (и не только политиков), которые не определяют течения политических процессов в своих странах, а являются скорее живыми доказательствами плюрализма мнений – то есть как раз власти они и выгодны, на первый взгляд. [Виталий Портников. Пространство необъяснимых убийств (2003) // «ПОЛИТКОМ. РУ», 2003.04.18]

Если советники Президента единодушны в оценке истинного положения вещей, но расходятся в вопросе о том, лгать населению или говорить правду, то вряд ли можно считать это нормальным проявлением плюрализма мнений. [Александра Маринина. Не мешайте палачу (1996)]

Весьма популярна была фраза, приписываемая Михаилу Горбачеву или действительно произнесенная им: Плюрализм необходим, и тут двух мнений быть не может!

Показательно, что слово плюрализм вызывало острую реакцию – часто негативную. Так часто бывает с новыми словами, которые выражают важные и при этом дискуссионные понятия:

Ильюшин обладал, как теперь говорят, плюрализмом мнений – дурацкое слово «плюрализм», я его терпеть не могу, так же как «консенсус» [Феликс Чуев. Ильюшин (1998)]

Не менее показательно и то, что для противников Перестройки слово плюрализм стало элементом «языка врага».

Так, А.Н. Яковлев в своей книге приводит фрагменты партийных документов 1991 г., направленных против демократизации и против него лично, и там плюрализм фигурирует как маркер «антипартийности»:

Секретариат ЦК КПСС 5 февраля 1991 года принимает постановление, в котором говорится, что так называемые независимые средства массовой информации «ведут систематическую кампанию клеветы на партию, Вооруженные Силы, органы и войска КГБ и МВД СССР, очернения отечественной истории. Отчетливо видно стремление псевдодемократов под прикрытием плюрализма мнений посеять недоверие народа к своей армии, вбить клин между командирами и подчиненными, младшими и старшими офицерами, унизить защитника Родины». […]

Прикрывшись словесно процессом демократизации общества, плюрализмом мнений, он под флагом Перестройки развернул борьбу против партии с псевдорадикальных позиций, атаку на идейные и организационные основы КПСС, против Ленина и ленинизма, откровенно ведет к расколу Коммунистическую партию Советского Союза, тем самым нарушая Устав. […] Подтверждает раскольнические намерения и обращение группы известных политических деятелей, включая А. Яковлева […] (газета «Известия» от 2 июля 1991 года). [Александр Яковлев. Омут памяти. Т. 2 (2001)]

Для сокрытия этой цели они, отступив от принципов партийного руководства средствами массовой информации, под видом гласности и плюрализма мнений организовали, поощряли и направляли пропагандистскую кампанию, цель которой заключалась в создании видимости совершенствования социализма, фактически же – в его разрушении. […]

– разрушение КПСС как руководящей силы советского общества, отказ от идейно-теоретического противостояния капитализму, создание под видом плюрализма мнений и демократизации общества партий и группировок, поддерживающих главную цель заговорщиков – реставрацию капитализма путем разрушения социализма… [Александр Яковлев. Омут памяти. Т. 2 (2001)]

После Перестройки это выражение не ушло совсем, но «выцвело» и превратилось в штамп:

Мы договорились с коллективом, что газета должна сохранять свой творческий потенциал и плюрализм мнений. [Дарина Купченко. Горбачев и Лебедев обросли «Новой газетой» // РБК Daily, 2006.06.08]

Главный наш оппонент – это «Единая Россия». Необходимо нарушить ее монополию. Чтобы у нас в парламенте, в стране преобладала не одна точка зрения, а был плюрализм мнений. [Все кругом…, а я – д'Артаньян! – откровения лидеров региональных партийных списков о себе и оппонентах // Новый регион 2, 2007.09.27]

В антизападной риторике это выражение до сих пор часто используется иронически:

«В 6.30 прямой эфир, ждите у телефона». Я ждал у двух телефонов. Не позвонили. Вот такие на «независимом» Би-би-си «свобода слова» и «плюрализм мнений». [ЧЕМ ВАС ОБРАДОВАЛ И ЧЕМ ОГОРЧИЛ ТЕЛЕЭКРАН НА МИНУВШЕЙ НЕДЕЛЕ? // Труд-7, 2004.04.15]

В целом можно сказать, что выражение плюрализм мнений так и осталось элементом и маркером перестроечного языка. Здесь оно сходно со словом гласность. Как гласность – это адаптированный вариант свободы слова, так и плюрализм мнений – упрощенный вариант свободы мысли. Хотя в свое время оно, конечно, сыграло свою роль в попытках пробить брешь в тоталитарном мышлении.

Здесь важно отметить, что слово плюрализм с трудом усваивалось в постсоветской ситуации еще и потому, что трудным для восприятия был сам концепт разномыслия. В советское время разные люди и группы людей многократно подвергались репрессиям именно за «неправильные» взгляды, что, разумеется, не способствовало формированию культуры разномыслия, навыка полемики, дискуссии, уважения к чужой точке зрения. Здесь весьма показательна рефлексия по поводу термина инакомыслящий. Приведем чрезвычайно характерные фрагменты письма 1974 г. московского экономиста и правозащитника, одного из активистов «Хроники текущих событий» Виктора Сокирко погромщику Н. Н. Яковлеву по поводу статьи об Александре Солженицыне – «Продавшийся» (“ЛГ” от 20.2.74 г.):

До сих пор я не считал позорным причислять себя к «инакомыслящим» (а говорят, именно так переводится термин «диссидент»). Ведь если человек думает, то думает по-своему, иначе от других. Думать одинаково, едино – невозможно, можно только одинаково лицемерить или «едино» не думать вовсе.

[…] Ей-богу, задача правильного развития страны намного важнее сохранения мифов о монолитном единстве советских людей и их мыслительном однообразии, важнее сохранения внутреннего статус-кво и внешнего декорума, в который все равно никто не верит и не может поверить. Тем более, что именно сохранение и поддержание этих мифов заставляет сомневаться в искренности нашей пропаганды. Неужели надо пренебрегать мыслями и чаяниями многих инакомыслящих, даже не пытаясь разобраться по существу в их доводах и жизненных наблюдениях? – и только ради сохранения образа монолитности и неизменности?

[…] Наверно, Вы не станете отвечать на мое письмо, избегая общения и дискуссии с инакомыслящими, как с прокаженными. В этом меня убеждает действительность. С инакомыслящими в нашей стране никто не спорит, никто из руководства не обсуждает их взгляды, не отделяет важных для страны истин от преувеличений. Их никто даже не опровергает серьезно, даже на суде, хотя при осуждении инакомыслящих всем очевидно: характер убеждений подсудимого для членов суда играет не последнюю роль. […]

Создается впечатление, что руководство страной и официальная общественная наука желают не выяснения истины, а лишь одного – исчезновения инакомыслящих! (http://www.sokirko.info/ideology/pv1.html)

Выше приводилось высказывание А. И. Солженицына о том, что разнообразие, в том числе и разнообразие мнений, не может быть самоцелью. Однако по многочисленным документам, подобным письму В. В. Сокирко, видно, насколько сама допустимость разнообразия мнений была неочевидна для советского общества. Вполне понятно, почему призыв к плюрализму мнений стал столь эффектным перестроечным лозунгом.

Однако довольно скоро стало заметно, что апелляция к плюрализму стала заменять аргументацию. Вообще в этом отношении возникла некоторая неразбериха. Стало можно услышать высказывания типа: Я думаю, что выражу общее мнение, если скажу, что, на мой взгляд… Оратор здесь так увлекся фигурами скромности, что у него получилось, будто у человечества существует некое общее мнение о том, каков его, говорящего, взгляд на вещи. Тут столкнулись две противоположные идеи: ссылка на общее мнение и ссылка на свое мнение. Обе призваны как-то обезопасить говорящего, облегчить ему презентацию собственных соображений и оценок, но вместе дают комический эффект. Причем интересно, что обе эти идеи по-своему амбивалентны.

Ссылаясь на общее мнение, человек, с одной стороны, вроде как присваивает себе право говорить за многих, выдавая собственное мнение за уже утвержденное и одобренное другими. Но, с другой стороны, он при этом прячется за спины других людей, делая вид, что он всего лишь транслирует чужое мнение, а значит, не особо за него и отвечает. Но и ссылка на свое мнение, с одной стороны, как-то снижает категоричность высказывания: ИМХО, мол, ручаться, конечно, не могу. С другой же – нескромно привлекает внимание к самому говорящему.

Разумеется, обе фигуры существуют в языке в разные эпохи. И всегда возможно их неловкое столкновение в одной фразе. Но именно для нашего времени такое нагромождение очень характерно. Дело в том, что совсем недавно основной полемической стратегией была ссылка на мнение коллектива. Аргумент: Это не только мое мнение – работал почти безотказно. С Перестройкой же первое, что было ухвачено, – это понятие плюрализма мнений. И теперь уже таким же универсальным ответом на любые возражения в споре стала фраза: Это мое мнение.

При этом замечательно, что многие воспринимают право иметь собственное мнение как право делать безответственные заявления. Разумеется, это совершенно естественно. Из любой либеральной идеи человек улавливает в первую очередь те возможности, которые она сулит. А ту ответственность, которая к ним прилагается, – это в лучшем случае потом. Даже в научной полемике люди часто реагируют на возражения возмущенной фразой: Но ведь могут же быть разные мнения!

Ситуация усугубляется тем, что на несформированность в России культуры разномыслия наложилась «западная» мода на постмодернизм. В результате мы наблюдаем сейчас, что свобода мнений – это либеральная ценность, которая чрезвычайно трудно приживается на российской почве.

Замечательный лингвист и просветитель академик А.А. Зализняк в последние годы жизни несколько раз высказывал такую мысль. Происходит подмена: идея, что любое мнение ценно, подменяется идеей, что все мнения ценны одинаково. Любой может решить, что вся наука всегда заблуждалась, придумать свою теорию чего угодно, а если с ним начать спорить, то он скажет, что это, мол, у вас тоталитарное мышление, а нужен плюрализм мнений. Приведем фрагмент его знаменитой речи, произнесенной на церемонии вручения ему Солженицынской премии в 2007 г.:

Мне хотелось бы высказаться в защиту двух простейших идей, которые прежде считались очевидными и даже просто банальными, а теперь звучат очень немодно:

1) Истина существует, и целью науки является ее поиск.

2) В любом обсуждаемом вопросе профессионал (если он действительно профессионал, а не просто носитель казенных титулов) в нормальном случае более прав, чем дилетант.

Им противостоят положения, ныне гораздо более модные:

1) Истины не существует, существует лишь множество мнений (или, говоря языком постмодернизма, множество текстов).

2) По любому вопросу ничье мнение не весит больше, чем мнение кого-то иного. Девочка-пятиклассница имеет мнение, что Дарвин неправ, и хороший тон состоит в том, чтобы подавать этот факт как серьезный вызов биологической науке.

Это поветрие – уже не чисто российское, оно ощущается и во всём западном мире. Но в России оно заметно усилено ситуацией постсоветского идеологического вакуума.

Источники этих ныне модных положений ясны:

действительно, существуют аспекты мироустройства, где истина скрыта и, быть может, недостижима;

действительно, бывают случаи, когда непрофессионал оказывается прав, а все профессионалы заблуждаются.

Капитальный сдвиг состоит в том, что эти ситуации воспринимаются не как редкие и исключительные, каковы они в действительности, а как всеобщие и обычные.

И огромной силы стимулом к их принятию и уверованию в них служит их психологическая выгодность. Если все мнения равноправны, то я могу сесть и немедленно отправить и мое мнение в Интернет, не затрудняя себя многолетним учением и трудоемким знакомством с тем, что уже знают по данному поводу те, кто посвятил этому долгие годы исследования.

Психологическая выгодность здесь не только для пишущего, но в не меньшей степени для значительной части читающих: сенсационное опровержение того, что еще вчера считалось общепринятой истиной, освобождает их от ощущения собственной недостаточной образованности, в один ход ставит их выше тех, кто корпел над изучением соответствующей традиционной премудрости, которая, как они теперь узнали, ничего не стоит.

От признания того, что не существует истины в некоем глубоком философском вопросе, совершается переход к тому, что не существует истины ни в чём, скажем, в том, что в 1914 году началась Первая мировая война. И вот мы уже читаем, например, что никогда не было Ивана Грозного или что Батый – это Иван Калита. И что много страшнее, прискорбно большое количество людей принимает подобные новости охотно.

А нынешние средства массовой информации, увы, оказываются первыми союзниками в распространении подобной дилетантской чепухи, потому что они говорят и пишут в первую очередь то, что должно производить впечатление на массового зрителя и слушателя и импонировать ему, – следовательно, самое броское и сенсационное, а отнюдь не самое серьезное и надежное. (http://elementy.ru/nauchno-populyarnaya_biblioteka/430463/430464)

В последнее десятилетие эта речь остается одним из «культовых» текстов, ее постоянно перепечатывают и цитируют. Это само по себе показатель того, насколько остра сейчас проблема абсолютизации «плюрализма мнений». Можно сказать, что доведенное до абсурда стремление к плюрализму ведет к обскурантизму и встречает сопротивление со стороны просветительства.

Как мы старались показать, слово плюрализм обладает прозрачной внутренней формой и в силу этого хорошо приспособлено для выражения идеи множественности в самых разных ее вариантах.

Что же касается возможности функционирования слова плюрализм как одного из ключевых элементов либерального словаря, такая перспектива сталкивается с рядом проблем. Мы продемонстрировали, что этому мешают два имеющихся у этого слова шлейфа.

Во-первых, в эмигрантском и диссидентском дискурсе, особенно в 80-е годы, слово плюрализм часто фигурировало как отсылка к той части «западной» системы ценностей, которая вызывала настороженность, – плюрализм ассоциировался с идейным и нравственным релятивизмом, равнодушием, отказом от отстаивания своих убеждений и веры. Этим слово плюрализм в какой-то степени скомпрометировано в глазах интеллигенции.

Во-вторых, в глазах широкой публики слово плюрализм прочно связано с горбачевской Перестройкой со всеми ее хорошими и плохими чертами. Такая сильная связь с конкретным историческим периодом препятствует функционированию этого слова в качестве ключевого термина либерального дискурса.

Между тем само стоящее за ним понятие чрезвычайно важно для противодействия «введению единомыслия» в России – а этот проект снова набирает обороты. Однако, как кажется, лучше использовать для выражения этой идеи языковые средства, не столь жестко связанные с конкретным историческим периодом: свобода мнений, разнообразие, диалог, взаимопонимание. При этом полностью исключать слово плюрализм из словаря никакой необходимости, конечно, нет.

Частная собственность и приватизация

Представление о частной собственности – одно из фундаментальных понятий либеральной системы ценностей. Проиллюстрируем эту мысль только одним, но чрезвычайно типичным для либерального дискурса рассуждением А. Д. Сахарова:

И вот как человек в своём интересе осуществлял вот это движение по мелочам в каждом отдельном случае/ в каждом отдельном моменте/ и/ в конце концов/ создавал и города/ и дороги/ и культуры/ и университеты/ и прочее и прочее? И я думаю/ что ответ здесь очень простой/ что рычагом всего этого дела было наличие возможности для каждого человека иметь в личном интересе/ иметь то/ что он заработал своим трудом/ то/ что он добился своим вдохновением/ своим талантом/ своим упорством/ и то/ что он приобрёл себе сам. Это вопрос/ связанный с личной собственностью/ с частной собственностью на орудие и средства производства. Частная собственность – это великий двигатель человеческого прогресса. Вместе с частной собственностью идут рыночные отношения/ идёт человеческий интерес/ вместе с частной собственностью развиваются и права/ и свободы людей/ потому что давить человека и отдавать ему возможность свободно приобретать/ создавать/ присваивать – это невозможно. Там/ где нет частной собственности/ там нет свободы. [Андрей Сахаров. Россия как часть мирового цивилизационного процесса. Проект Academia (ГТРК Культура) (2010)]

Своеобразное подтверждение концептуальной значимости понятия частной собственности для позднесоветского пропагандистского и антисоветского дискурсов находим в знаменитой пародийной песне «Коммунисты поймали парнишку» (слова мужа известной правозащитницы Людмилы Алексеевой Николая Вильямса, текст написан в 1969 году, впервые опубликован в журнале «Континент» в Париже в начале 1980-х):

Пусть мне очередь в лагерь настала,

Лагерей и тюрьмы не боюсь.

Скоро стая акул капитала

Растерзает совейский союз.

И свободного общества образ

Скоро всем нам откроет глаза.

«И да здравствует частная собственность!» —

Он, зардевшись, в лицо им сказал.

Однако реализация этого понятия в русском языке сталкивается с определенными проблемами. Либеральный экономист Виталий Найшуль неоднократно говорил о том, что выражение частная собственность не может служить эквивалентом выражения private property. Последнее одинаково успешно и в одном и том же смысле может фигурировать в судебном решении или красоваться на табличке, воткнутой посреди газона. А частная собственность – никто точно не знает, что это, а для охраны своих владений человек лучше воспользуется испытанным «Осторожно, злая собака».

При этом две части этого сочетания – прилагательное частный и существительное собственность – находятся в разном положении. Рассмотрим их сначала по отдельности.

Частный

Частный – довольно трудное для описания слово. Очевидно, что оно многозначно, однако его значения слабо противопоставлены и перетекают одно в другое. Приведем два примера:

Частное лицо, занимающееся частным делом и предлагающее свои изделия таким же частным лицам, обладающим правом выбора вплоть до отказа от предложения, – примерно в таких выражениях сформулировала свое понимание подлинной свободы англичанка Маргарет Тэтчер. [Юрий Буйда. Щина // «Знамя», 2000]

Частное лицо здесь – это лицо не официальное, а частное дело – это предпринимательство. При этом понятно, что частное лицо, занимающееся частным делом, – это естественным образом связанные вещи.

А.Я. Понимаете, когда в стране частная собственность, чиновников должно быть ровно столько, чтобы у них не хватало времени соваться в частные дела. [Александр Яковлев. У нас был фашизм почище гитлеровского (2001)]

Здесь частная собственность – это форма организации экономики, а частные дела – это скорее то, что связано с домашней, семейной жизнью человека. Но и в этом примере есть ощущение, что речь идет о взаимосвязанных вещах.

Слово частный имеет вполне очевидную словообразовательную связь со словом часть. Однако это не помогает непосредственному осмыслению сочетания частная собственность. В этом его отличие от сочетания личная собственность: слово личный связано с идеей лица, тем самым личный – принадлежащий лицу. Со словом лицо, правда, в русском языке все также непросто (см. об этом выше), однако общий смысл словосочетания личная собственность вполне прозрачен.

Что же касается самого слова частный, то в русском языке за ним закрепились два комплекса идей.

Первый вариант наиболее ярко представлен в сочетании частный случай; ср.:

Пора увидеть советский опыт не как причудливое исключение из миропорядка, а как частный случай удела человеческого. [Ольга Балла. О любви человека и трактора // «Знание – сила», 2009]

Следовательно, круг и прямая – частные случаи эллиптического движения (прямая – это «вырожденный» эллипс). [А. Голубев. В мире поляризованного света // «Наука и жизнь», 2008]

Иногда удаётся свести рассматриваемую задачу к проверке конечного числа частных случаев. [В. А. Успенский. Витгенштейн и основания математики (2002)]

Частное в этом смысле противопоставлено общему, обобщенному, закономерному и понимается как нечто единичное, возможно случайное и необязательное. Отсюда и коннотация слова частность – нечто неглавное, не самое важное:

Когда умный и ироничный муж 15 минут вертится перед зеркалом, рассматривая свои бицепсы и трицепсы, мы вполне можем не сдержаться и съязвить – но разве эта смехотворная частность меняет суть отношений? [Ты у себя одна! // «Лиза», 2005]

Все подчинено решению главной задачи – в конкретных формах изобразить наднациональную, надконфессиональную и вневременную человеческую трагедию (и лишь как частность – евангельский сюжет). [Александр Довыденко. Размышления о конформизме художника (2003) // «Богатей» (Саратов), 2003.10.09]

…это, действительно, частность, хотя и очень важная. Давайте по существу. [Аркадий Самохвалов. Мы не используем собственных преимуществ // «Знание – сила», 2003]

Эти незаконные квоты на моллюсков – ведь только малюсенькая частность. [У Генпрокуратуры вопросы к Касьянову (2003) // «Советская Россия», 2003.09.01]

Это не частность, а явно обозначившаяся тенденция. [Иван Сас. Адвокат Андрей Макаров: «Правоохранительные структуры претендуют на роль самостоятельной политической силы» (2003) // «Независимая газета», 2003.03.12]

– Да, пожалуй, – сказал Штрум. – Но мне это кажется частностью. – Ну, не скажите, – проговорил Соколов, – частность эта достаточно велика, ведь гигантская энергия, согласитесь. [Василий Гроссман. Жизнь и судьба, часть 2 (1960)]

Связи, устанавливаемые между элементами, могут подчеркивать частность кадра или же единство образа, зафиксированное в монтаже. [О. В. Аронсон. Коммуникативный образ. Кино. Литература. Философия. Ч. II (2007)]

Второй вариант представлен в сочетании частная жизнь. Здесь частное противопоставлено общественному, государственному, официальному и публичному:

Судя по тому, что «Народный музей “Дом на набережной”» открывался для посещения лишь дважды в неделю – в субботу и среду на два часа, – почти несуществующая частная жизнь вождей русской революции больше никого не интересовала. [Александр Терехов. Каменный мост (1997–2008)]

Римлянин в частной жизни мог исповедовать любую веру, мог быть даже атеистом, но официальные религиозные ритуалы при этом оставались делом общественным – и потому сакральным, обязательным для всех без исключения. [Татьяна Козлова. Кто был первым императором-христианином? // «Наука и религия», 2007]

В неостывающем тигле третьего рейха без остатка плавилась частная жизнь Эйхмана; она обретала божественный смысл. [Александр Архангельский. 1962. Послание к Тимофею (2006)]

Все чаще и чаще Анна Андреевна высмеивала поступки и слова Бориса Леонидовича в быту, в частной жизни. Резко отрицательно относилась она к чувственным новым стихотворениям Пастернака, находя в них признаки старчества. [Эмма Герштейн. Несколько встреч с Борисом Пастернаком (1960–2002)]

Невмешательство государства в частную жизнь людей считается необходимым условием жизни американского общества. [Во всем мире // «Знание – сила», 2012]

…что бы стало с Москвой, если бы мы все вдруг обрели свои половинки, обженились и погрузились в частную жизнь? Город бы сделался вялым, сонным и утратил бы свой столичный статус. [Олег Зайончковский. Счастье возможно: роман нашего времени (2008)]

Итак: некий человек вторгается (вламывается) в частную жизнь «другого» и, узурпировав власть Господа Бога, берет все решения на себя. [Марина Палей. Дань саламандре (2008)]

Иными словами, частная жизнь человека – это жизнь домашняя, бытовая, семейная, касающаяся его дружеских связей, любовных отношений, увлечений, досуга и т. п. Правда, как элемент частной жизни может рассматриваться и работа, если работа понимается как средство индивидуального жизнеобеспечения:

А то поколение чем интересовалось? Политикой. Это было для них очень важно. А нынешняя молодежь хочет жить своей частной жизнью, иметь работу, ездить на хороших машинах. [Юлия Идлис. Красота – это мы, люди // «Русский репортер», № 22 (200), 9 июня 2011]

Очень часто частная жизнь человека понимается как главное, сущностное – в отличие от остальной жизни, где он лишь функция:

По существу, это – книга, во-первых, очень цельная. А во-вторых, она – о частной жизни: о частной, честной и внутренней, без которой никакой другой – настоящей – жизни не получится, которая вообще нужнее всего, и особенно – тогда, когда она более всего невозможна. [Ольга Балла. Частная жизнь: искусство невозможного // «Знание – сила», 2013]

Неудивительно, что в литературе вновь утвердился роман. Этот «король жанров» занят именно частной жизнью человека, его сутью, а не ролью. Его лучшие образцы всегда шире «социального», «политического», «злободневного». [Сергей Оробий. Жанровый Протей // «Знание – сила», 2013]

Стремление сделать человека винтиком социалистического способа производства, семью – ячейкой общества, а весь народ – строителем коммунизма требовало решения ряда исполинских задач, одной из которых было разрушение общественной, частной, семейной и личной жизни и переплавка их в одну форму жизни – государственную. [Александр Левинтов. Жилье и жилище // «Знание – сила», 2009]

Но тут возникает проблема: как соотносятся друг с другом понятия частной жизни и личной жизни. Интересно, что в русском языке эти два сочетания довольно отчетливо разошлись по значению.

Личная жизнь чаще всего подразумевает любовные отношения, причем в первую очередь не семейные:

Большую часть времени она живёт у дочери. И только когда они там уже готовы друг другу в суп стекла накрошить, эвакуируется сюда. И внучка с собой привозит. Полагаю, дочь хочет иметь личную жизнь. А мальчик мешает. [Андрей Волос. Недвижимость (2000) // «Новый мир», 2001]

Так получилось, что личная жизнь вошла в некоторое противоречие с научной, и […] он мягко избегал любовных связей, слегка побаивался женской агрессивности и привык к воздержанию. [Людмила Улицкая. Казус Кукоцкого (Путешествие в седьмую сторону света) // «Новый мир», 2000]

Она полагала и предполагала, что и при замужестве сохранит личную жизнь, не в таком масштабе, конечно, как теперь, но всё же. [Алексей Слаповский. Гибель гитариста (1994–1995)]

Ещё молодая, интересная и без личной жизни? Отшучивалась: видно, не создана для личной жизни. Чего-то природа не отпустила. Работа была моей личной жизнью. Со своими радостями, горестями, поражениями. [И. Грекова. Перелом (1987)]

Конечно, жесткого запрета тут нет, и иногда сочетание личная жизнь употребляется чуть шире:

Пока ему нет восемнадцати, сопляку, я обязан знать, чем он живёт, его личную жизнь, всю его подноготную, потому что несу ответственность за него, а после восемнадцати – может катиться на все четыре стороны, пожалуйста, не возражаю. [Юрий Трифонов. Предварительные итоги (1970)]

Я положил себе строжайший запрет: какая там книга ни мемуарная, не выносить на обозрение то, что именуется «личной жизнью». Это – литературные воспоминания. своего запрета не нарушаю, напоследок позволив себе всего лишь сказать, что для меня образец, от смущения пафосно выражаясь, выстоявшей личности – моя жена Аля. [С. Б. Рассадин. Книга прощаний. Воспоминания о друзьях и не только о них (20042008)]

Слабая смысловая противопоставленность слов частный и личный проявляется и в других сочетаниях:

Ему удается все. Он лишен частных забот, личной жизни. Он подвластен только силам небесным. [Валерий Лобачев. Князь-волхв? // «Наука и религия», 2008]

Прежний идеал с его пониманием служения стал частным делом, личным подвигом тех, кто не желал принимать воинствующего материализма, классовой борьбы и прочего, тех, кто сохранил высокий строй души. [А. Б. Можаев. «Над Россией солнце светит»: Локтев и «локтевцы» (2006) // «Голос эпохи», литературно-общественный журнал. Выпуск 4, 2012]

Менее всего, мне кажется, мы думаем о защите со стороны закона, желая охранить какие-то тайны своей личной/частной жизни. [Ольга Раева. Любовь и гаджеты // «Частный корреспондент», 2011]

При капитализме труд имеет частный, личный характер. [И. В. Сталин. Речь на Первом Всесоюзном совещании стахановцев (1935) // «Правда», 1935.11.22]

Есть и в таком христианстве истинная вера, но и здесь она ещё слаба: её достаёт только на личную жизнь и частные дела человека. [В. С. Соловьев. Три речи в память Достоевского (1881–1883)]

Однако если в таких сочетаниях, как частный случай и частная жизнь, в общем-то, значение прилагательного частный понятно, то во многих других сочетаниях не так просто уловить, какой именно смысл говорящий вкладывает в прилагательное. Так, по-разному в разных контекстах понимается сочетание частный человек.

В ряде контекстов оно значит ‘отдельный, отдельно взятый человек’:

Теперь уже всякий частный человек считает в лице своём оскорблённым всё общество. [Н. В. Гоголь. Шинель (1842)]

Но когда не могут быть законы, кои бы всякого частного человека делали благополучным, то что же остаётся делать законодателю? [Д. И. Фонвизин. Выбор гувернера (1790–1792)]

Речь прежде всего идет о выдвижении на первый план интересов и благополучия отдельного, частного человека и его семьи (в противоположность благу коллектива и других социальных общностей) и о реванше «материальных» аспектов труда (в противоположность содержательным и «духовным»). [Владимир Магун. Смена диапазона // «Отечественные записки», 2003]

Мы проспали как минимум две научно-технические революции, повлекшие за собой, как водится, серьезные сдвиги в жизни общества и в жизни отдельного, частного человека. [На пороге нового мира // «Знание – сила», 2003]

В других случаях частный человек противопоставлен инстанциям, институтам – в современном языке в таких контекстах обычно используется сочетание частное лицо:

Но вот мне, частному человеку, возможно ли мне получить из советской России книги? [Н. С. Трубецкой. Письма Р. О. Якобсону (1920–1938)]

Я возвращаю государству, компаниям и частным людям все деньги, которые «Аризона» реквизировала на судах и банках в порядке обычаев военного времени. [А. Н. Толстой. Гиперболоид инженера Гарина (1925–1927)]

С этим совпало сообщение, что через неделю, не более, город погрузится во тьму. Выключается у частных людей электричество. Будет электричество у профессоров, академиков, лауреатов и т. п. [Вс. В. Иванов. Дневники (1940–1948)]

И потом, тротил – не макароны, чтобы частные люди могли договариваться о его покупке. [Александр Богомолов. Елена Носик против МЧС (2002) // «Известия», 2002.10.18]

Приходили административные люди, что-то говорили и предлагали, Алексей Тихонович их не слышал. Приходили люди частные – видимо, жильцы будущего дома, досадующие, что строительство не начинается из-за упрямства наглого частника. [Алексей Слаповский. Не сбылась моя мечта (1999)]

«Частному человеку нельзя позволить публиковать догадок своих в деле государственном, ибо причины и виды высшей власти ему неизвестны, а если оные известны, то тем более». Из записки ок. 1820 (РСт 56, 1887, 99). [М. Л. Гаспаров. Записи и выписки (2001)]

Принципы могут быть у частных людей, отчасти в общественных группировках, но государство не должно иметь какого-нибудь пристрастия к идеям, государство полезно только тем, что во всем соблюдает меру. [М. М. Пришвин. Дневники (1924)]

Страшен эгоизм частных людей, но эгоисты частной жизни не вооружены, не считают хорошим ни готовить, ни употреблять оружие против своих соперников; эгоизм частных людей находится под контролем и государственной власти и общественного мнения. Частного человека, который с оружием в руках отнимет у соседа корову или десятину посева, сейчас же возьмут полицейские и посадят в тюрьму. Кроме того, такого человека осудит общественное мнение, его назовут вором и грабителем. Совсем иное с государствами […] общественное мнение, которое карает всякое насилие частного человека, восхваляет, возводит в добродетель патриотизма всякое присвоение чужого для увеличения могущества своего отечества. [Л. Н. Толстой. Патриотизм или мир? (1896)]

Стоит, кстати, заметить, что частное лицо также может быть противопоставлено не только лицу официальному, но и лицу публичному:

Все прочие интересы, управляющие публичным поведением людей, имеют преимущественно частный характер. Осознавая «частность» своих интересов, их обладатели участвуют в политике не как публичные, а как частные лица, делегируя свою частную поддержку тому или иному политику. [Сергей Туркин. Политическое участие в США и Древнем Риме: о пользе сравнения (2004) // «Неприкосновенный запас», 2004.01.15]

Немного другой, хотя и близкий, смысл имеет прилагательное частный в следующих сочетаниях, где частному человеку противопоставлен человек, который не сводим к самому себе, больше, что он сам, который что-то воплощает или олицетворяет:

И в Его лице, потому что Он не частный человек, а представляет Собой весь человеческий род, все мы уже можем глядеть в сторону этого престола и знать, что там Человек, что наше место там, где Христос, знать, как апостол Павел говорит, что наша жизнь сокрыта со Христом в Боге (Кол. 3: 3). [митрополит Антоний (Блум). О радости Христовой (1987)]

Таково суждение не какого-либо частного человека, таково суждение Православной Церкви. [епископ Игнатий (Брянчанинов). Понятие о ереси и расколе (1850–1866)]

…вопрос стоит принципиально – о Ларисе [Богораз], оказывается, нельзя писать плохо и даже с юмором. Дело не в ней, а в ее образе – ведь она уже не частный человек, а легенда. При этих словах она даже пустила слезу и сказала: «Вот другие пишут обо мне с любовью». [Нина Воронель. Без прикрас. Воспоминания (1975–2003)]

Трудно сказать, в каком из значений использовано сочетание частный человек в следующем примере:

Человек высокой культуры и отличного образования, в 1790 году он передал короне из своих владений 10 000 000 десятин земли, так как считал, что его владения слишком обширны для «частного человека». [Алексей Иванов. Message: Чусовая]

В некоторых случаях человек, являясь, например, должностным лицом, может в какой-то ситуации выступать не в этой своей ипостаси, а в личном качестве, в отвлечении от должности – то есть как частный человек.

Поскольку я беру на себя смелость вмешаться в сугубо внутренние дела Израиля, прошу рассматривать данное послание не как письмо посла, а как частное письмо частного человека. [Александр Бовин. Пять лет среди евреев и мидовцев, или Израиль из окна российского посольства (1999)]

Наконец, в большинстве случаев частный человек – это человек определенных взглядов, ведущий определенный образ жизни. Например, такой человек обычно ставит во главу угла интересы своих близких, а не государства, не занимает высоких должностей, в людях часто ценит больше всего личную порядочность, не стремится к власти, славе и почестям, избегает публичности и старается как можно меньше зависеть от государства.

Шаламов утверждал, что литература вообще и он в частности никого ничему не может и не хочет научить. Он хотел быть поэтом – и только, частным человеком, одиночкой. «Учить людей нельзя. Учить людей – это оскорбление». [Игорь Сухих. Жить после Колымы // «Звезда», 2001]

Сверх того Александр – нет никаких сомнений – поведал историографу свою давнюю мечту оставить трон, отречься, зажить жизнью частного человека. [Н. Эйдельман. Последний летописец (1983)]

Город как художественный организм связан с выражением государственного и общественного идеала. Усадьба – с самосознанием отдельной личности и идеалом частного человека. [С. А. Еремеева. Лекции по русскому искусству (2000)]

Иногда жизнь частного человека не предполагает отказа от каких-то общественно значимых интересов; в фокус внимания попадает закрытость индивидуального бытия человека от посторонних глаз.

Толстой постоянно находится в перекрестье обращенных на него взоров. Ни один его шаг не остается незамеченным. При всем желании (которое с годами только увеличивается) он не может почувствовать себя частным человеком. Никто из русских писателей – ни до, ни после – не удостаивался такого пристального внимания. Ни к кому не пытались приблизиться на такое короткое расстояние. Ничья жизнь не документировалась столь скрупулезно. [Игорь Волгин. Уйти ото всех. Лев Толстой как русский скиталец // «Октябрь», 2010]

Лев Толстой, разумеется, не ограничивал свои интересы только семьей и семейной жизнью. Речь идет о том, что ему не удавалось укрыться от интереса людей к его домашней жизни. Точно так же в следующем примере не предполагается, что великий князь Михаил отказывается от служения обществу. Он командует корпусом, но при этом стремится устроить свою жизнь так, чтобы ни в коей мере не пользоваться привилегиями, связанными с принадлежностью к императорской фамилии:

Брусилов, у которого Михаил командовал корпусом, характеризует его «как человека безусловно честного и чистого сердцем, не причастного ни с какой стороны ни к каким интригам и стремившегося лишь к тому, чтобы жить частным человеком, не пользуясь прерогативами императорской фамилии». [А. Алексеев. Падение монархии в России: заговоры и революция // «Наука и жизнь», 2007]

В противоположность этому в следующих двух примерах жизнь частного человека указывает на жизнь в отставке:

В первые после революции два года Брусилов был не у дел, вел жизнь частного человека. [В. В. Мавродин. Предисловие (1963)]

10 ноября 1764 года состоялся указ об уничтожении гетманства. Разумовский получил чин генерал-фельдмаршала и множество имений на Украине. […] он жил жизнью частного человека и умер в Батурине в 1803-м, там и похоронен. [Татьяна Таирова-Яковлева. «Що то за голова!» // «Родина», 2009]

При этом существенно, что во многих случаях имеет место некое промежуточное употребление, где одновременно выражаются разные значения слова частный:

Сходные мысли высказывал В. Г. Белинский, назвавший роман эпосом частной жизни: предмет этого жанра «судьбы частного человека», обыкновенная, «каждодневная жизнь». [В. Е. Хализев. Теория литературы (1999)]

Сюжеты частной жизни нераспространимы, непереносимы на жизнь общественного целого (государства, нации); сюжеты (события) исторические стали чем-то специфически отличным от сюжетов жизни частной (любовь, брак); они перекрещивались лишь в некоторых специфических точках (война, брак короля, преступление), от этих точек расходясь все же в разных направлениях (двойной сюжет исторических романов: исторические события и жизнь исторического лица как частного человека). [М.М. Бахтин. Формы времени и хронотопа в романе (1937–1938)]

В последнем примере частная жизнь противопоставлена жизни целого, а с другой стороны ее содержание описывается как семейные и личные отношения в противоположность событиям историческим – таким, как война.

Интересно, что, хотя выражение частный человек как будто бы давно укоренилось в языке, оно часто пишется в кавычках (или в кавычки берется только прилагательное) и воспринимается как несколько смещенное обозначение человека, взятого в аспекте частной жизни, противопоставленной другим сторонам его бытия:

Борис у Пушкина – не только человек могучей воли, огромного ума, титан. Он наделен обаянием, свойственным большому человеку. Он показан Пушкиным как «частный» человек в его домашней жизни; он предстает нам как любящий отец, и его образ овеян теплом и сочувствием. [Г. А. Гуковский. Изучение литературного произведения в школе (Методологические очерки о методике) (1941)]

Еще одно сочетание, в котором хорошо видно, как в русском слове частный неразрывно связаны две идеи – идея измельчения и идея апелляции к сути – это сочетание частное дело. В некоторых случаях на первый план выходит идея единичности:

Вина, возмездие, очищение и блаженство носят поэтому приватноиндивидуальный характер: это частное дело отдельного человека. [М.М. Бахтин. Формы времени и хронотопа в романе (1937–1938)]

Или погодим – до той, по крайней мере, поры, когда сочинение стихов в России будет не только манифестироваться как частное дело, но и станет этим самым частным, неамбициозным делом – действительно чем-то вроде собирания марок или рыбной ловли? [Сергей Чупринин. Высокая (ли) болезнь // «Знамя», 2004]

Интересен следующий пример, где речь идет не об отдельном человеке, а об отдельном государстве:

История показала, что пятилетка является не частным делом Советского Союза, а делом всего международного пролетариата. [Григорий Александров. Эпоха и кино (1976)]

Здесь не частное дело СССР значит просто – дело не только СССР.

Частное дело может противопоставляться общему делу и общим интересам. Человек, занятый своими частными делами, не может претендовать на то, что его частные дела будут приниматься во внимание обществом. Так, церковный брак в Советском Союзе объявлялся частным делом и не влек за собою никаких юридических последствий:

Церковный брак, в отличие от обязательного гражданского, объявлялся частным делом трудящихся. [И. Ковалев. Советское государство и семья // «Человек и закон», 1979]

Появление принципа свободы совести – свидетельство того, что в современном мире религия из «общего дела» превращается в «частное дело» человека. [Основы социальной концепции Русской православной церкви // «Альфа и Омега», 2000]

При этом люди могут стремиться к тому, чтобы их частные дела получали общественное значение и тем самым оказывались не только частными делами. Нередко объясняется, почему то, что могло бы казаться частным делом должно восприниматься в более широкой перспективе:

Отсюда не трудно перейти к Хомяковской соборной мудрости и соборному действию: «Вера не есть и не может быть «частным делом», ибо вера есть приобщение ко Христу. Вера от соединяющего и единого Духа, потому всегда есть нечто общее; общее дело.» [Георгий Орлов. Русские православные масоны и православие (2003) // Интернет-альманах «Лебедь», 2003.10.05]

Семья – это не только частное дело людей, вступающих в брак, но одна из форм христианского служения Богу и отечеству. [Заявление Освященного Архиерейского Собора по вопросам демографии (2004) // «Журнал Московской патриархии», 2004.10.25]

Ср. также:

Твоя эмиграция – не частное дело. Иначе ты не писатель, а квартиросъемщик. […] Ты вырвался, чтобы рассказать о нас и о своем прошлом. [Сергей Довлатов. Марш одиноких (1982)]

В следующем примере соотношение частного и общего дела подано парадоксально: Александр Твардовский в стихотворении пишет, что его уход не может быть лишь частным делом, а Константин Вашенкин, говоря, что эти строки «стали пророческими», пишет, что уход Твардовского стал «частным делом» миллионов:

Почти за двадцать лет до своей кончины Александр Твардовский написал: Но речь о том, что неизбежный час, Как мне расстаться – малой части – с целым, Как этот мир мне потерять из глаз, – Не может быть моим лишь частным делом. Я полагаю, что и мой уход, Назначенный на завтра иль на старость, Живых друзей участье призовет – И я один со смертью не останусь. Эти строки оказались пророческими. Поэт не остался «один со смертью», его уход стал «частным делом» миллионов сердец, воспринявших его как личную глубокую потерю. [Константин Ваншенкин. Писательский клуб (1998)]

Частные дела могут противопоставляться не только общественной жизни, но и природным явлениям:

Когда распалось сплошное единство времени, когда выделились индивидуальные ряды жизней, в которых большие реальности общей жизни стали маленькими частными делами, когда коллективный труд и борьба с природой перестали быть единственной ареной встречи человека с природой, с миром, – тогда и природа перестала быть живой участницей событий жизни: она стала в основном «местом действия» и его фоном, превратилась в пейзаж, раздробилась на метафоры и сравнения, служащие для сублимации индивидуальных и частных дел и переживаний, реально и существенно с природой не связанных. [М. М. Бахтин. Формы времени и хронотопа в романе (1937–1938)]

Другая сторона частных дел заключается в том, что общество не должно в них вмешиваться:

На этих конституционных предписаниях основаны положения Гражданского кодекса Российской Федерации о равенстве участников гражданских правоотношений, свободе договора, недопустимости произвольного вмешательства кого-либо в частные дела, свободном установлении своих прав и обязанностей на основе договора (пункты 1 и 2 статьи 1, пункт 1 статьи 2 и пункт 1 статьи 9). [Постановление Конституционного суда РФ от 16 июля 2004 года № 13-п (2004) // «Арбитражный и гражданский процессы», 2004.10.25]

Однако возможны случаи, когда частные дела могут стать объектом общественного интереса, напр., когда частный человек совершает преступление:

Та бытовая жизнь, которую наблюдает и изучает Люций, – исключительно частная, приватная жизнь. В ней по самому ее существу нет ничего публичного. Все ее события – частное дело изолированных людей: они не могут совершаться «на миру», публично, в присутствии хора, они не подлежат публичному (всенародному) отчету на площади. Специфическое публичное значение они приобретают лишь там, где становятся уголовными преступлениями. Уголовщина – это тот момент приватной жизни, где она становится, так сказать, поневоле публичной. В остальном эта жизнь – постельные секреты. [М.М. Бахтин. Формы времени и хронотопа в романе (1937–1938)]

Еще более запутанной оказывается ситуация, когда слово частный используется применительно к экономическим отношениям.

Самый прозрачный случай – употребление этого прилагательного с указанием на разного рода деятельность (частные уроки) предприятия, компании (частная школа), функции (частный учитель) и т. п.:

Мы вовсе не запрещаем теперь частную торговлю, мы допускаем ряд частных предприятий, мы не запечатываем уже частных лавок, мы даем, следовательно, известную возможность существования для этих кругов. [Н. И. Бухарин. Путь к социализму и рабоче-крестьянский союз (1926)]

в Архангельске частная контора на упрос просит сосватать пароходик тысяч на восемь. [Б. В. Шергин. Матвеева радость (1930–1960)]

А когда нэп как корова языком слизнула, Иван Ефремович быстренько свернул свое частное дело и устроился фотографом при паспортном столе поселковой милиции, а там и до загса было рукой подать. [Вацлав Михальский. Для радости нужны двое (2005)]

– В любом случае американцы вряд ли дают указания частным фирмам, кому, что и где строить. [Александр Ивантер, Владимир Мау. Качественный рост с опорой на институты // «Эксперт», 2014]

В вагончике открылся крошечный частный магазин, дающий отличную выручку. [Алексей Иванов. Message: Чусовая. Части 6–7 (2007)]

Заказы Морское ведомство передавало как казенным, так и частным заводам. [А флот и ныне там (1997) // «Родина», 1996]

В деревне у нас была частная фабрика, где делали фетровые боты и шляпы. [В. С. Балина. Три сестры // «Звезда», 2001]

Ну вот, а в этих частных мастерских чуть ли не во всех если не угоняют машины, то уж ворованные детали покупают. [Ольга Некрасова. Платит последний (2000)]

Заболев, она возвратилась в Вену, выехала в Берлин, где и провела несколько недель в частной клинике, поправляя здоровье. [А. Г. Колмогоров. Мне доставшееся: Семейные хроники Надежды Лухмановой (2012)]

С водителем частного такси следует договариваться о цене заранее, перед поездкой. [Татьяна Буржинская. ОАЭ – рай для покупателей (2001) // «Туризм и образование», 2001.03.15]

Статья 202. Злоупотребление полномочиями частными нотариусами и аудиторами 1. Использование частным нотариусом или частным аудитором своих полномочий вопреки задачам своей деятельности и в целях извлечения выгод и преимуществ для себя или других лиц либо нанесения вреда другим лицам. [Уголовный кодекс Российской Федерации (1996) // 2004]

В результате разочарованный и оскорбленный официальной медициной Александр Маркович нашел частного врача, которому мог звонить в любое время по любому поводу. [Маша Трауб. Плохая мать (2010)]

При этом в некоторых сочетаниях, например частная лавочка, прилагательное используется образно, указывая на что-то сомнительное и, возможно, не вполне законное:

Человек внезапно умер, и причину смерти должен определить не врач из частной лавочки, а специалист, уполномоченный на то государством. [Н. Леонов, А. Макеев. Эхо дефолта (2000–2004)]

Товарищи, это же недопустимое явление: что за частная контора в условиях социалистического производства! [В. Ф. Панова. Кружилиха. Роман (1947)]

Очень показательно выражение частным образом – то есть, скорее всего, неофициально:

Зарабатывала она в другие, нерабочие дни: ходила частным образом убирать квартиры в том же доме, где жили в большинстве высокооплачиваемые. [И. Грекова. «Скрипка Ротшильда» (1980)]

Иван Григорьевич увидел вскоре, каким способом стремятся люди увеличить свои скудные заработки. Кое-кто из своего купленного частным образом материала делал кастрюли и чайники. Продавались они через артель, по государственной цене, не выше и не ниже. Другие договаривались с клиентами о починке барахла частным образом и получали деньги, не выписывая квитанций. И деньги за работу брали такие же, как государство, – не больше и не меньше. [Василий Гроссман. Все течет (1955–1963) // «Октябрь», 1989]

Но мне-то, но нам-то комнату придется снимать, а за снимаемую частным образом комнату просят двести в месяц. [Н. И. Ильина. Дороги и судьбы (1957–1985)]

Во всех этих случаях речь идет о том, что человек оказывает услуги за плату.

Совсем иначе понимаются сочетания типа частный самолет:

И мы ему верили – у него был частный самолет, респектабельная внешность и русская красавица жена. [Артем Тарасов. Миллионер (2004)]

В Америке полеты на частных самолетах по популярности едва ли уступают игре в бейсбол или гольф. [Николай Антонов. Только их и видели. (2003) // «Эксперт: Вещь», 2003.12.22]

Тесные стада лодок и катеров, затянутые синим и зеленым брезентом, покачивались по всему периметру марины, и удивительно смирный морской бриз пошевеливал маленькие треугольные флажки над пьяццей и легкие частные яхты. [Дина Рубина. Русская канарейка. Блудный сын (2014)]

Сейчас в Москве, по данным ГИБДД, «прописано» более двух миллионов частных автомобилей, их число постоянно растет, и, когда произойдет насыщение, мы просто не знаем. [Автомобиль в Москве бездомным не будет (2004) // «Строительство», 2004.10.25]

Сочетание частный самолет мы обычно понимаем не в том смысле, что это большой пассажирский самолет, принадлежащий частной компании. Это в первую очередь самолет, находящийся в распоряжении и, возможно, принадлежащий отдельному человеку, семье и т. п.

Так же и легкие частные яхты в примере выше – это яхты, на которых плавают не всегда разные пассажиры, и отдельный человек с семьей и гостями.

Когда мы говорим о частном автомобиле, то думаем в первую очередь не о такси, даже если оно и является частной собственностью, а об автомобиле отдельного человека, который на нем ездит.

Частная машина может пониматься по-разному. Поймать частную машину – значит подрядить человека, занимающегося неофициальным извозом, бомбилу. Посетители ресторана на частных машинах – скорее на своих, отдельных.

В этом отношении интересно сочетание частный сектор – не в смысле частный сектор экономики, а в обиходном понимании, по отношению к жилью. Если курортник снял комнату в частном секторе, это значит просто, что он поселился не в гостинице, а заплатил за жилье конкретному человеку, но это не значит, что квартира непременно частная. Так же как когда мы говорим жить на частной квартире, мы можем и не знать, находится ли квартира в собственности (личной или, например, кооперативной) – или в социальном найме. Важно, что съемщик вступает в отношения с отдельным человеком, а не с государством.

Более того, чаще всего под частным сектором подразумевают не многоквартирные дома, а дома, каждый из которых целиком занимает отдельная семья:

Примерно половина (на глаз) жилого фонда – полуразрушенные бараки и разнокалиберный «частный сектор». [Дмитрий Данилов. Черные копатели Прокопьевска // «Русская жизнь»,

Но в ту ночь не все горожане укрылись в подвалах и бомбоубежищах: в частном секторе далеко не у всех есть подвалы – прятались на нижних этажах или за массивными стенами. [Руслан Хестанов, Виктор Дятликович. Какой была эта война // «Русский репортер», № 31 (61), 21–28 августа 2008]

Сейчас бы нас назвали индивидуальными застройщиками, а тогда, вместе с обитателями сотен подобных васьковских домиков, мы значились гражданами, проживающими в частном секторе. [Олег Зайончковский. Счастье возможно: роман нашего времени (2008)]

А вокруг бесконечные кварталы частного сектора – кривоватые (почва болотистая) избенки с тесными огородами; в частном секторе Артем бывал редко, сколько себя помнил, между «центровыми» и «деревней» существовала вражда. [Роман Сенчин. Елтышевы (2008) // «Дружба народов», 2009]

Жил Веретенов в частном секторе, и его двухэтажный дом мог принять множество гостей. [Михаил Елизаров. Библиотекарь (2007)]

Я приблизительно знала, где живет плотник. Он как-то в разговоре упоминал. Окраина города, частный сектор, короче, у черта на рогах. [Ирина Павская. «Джоконда» Мценского уезда (2006)]

Я в свои тридцать восемь был твердо убежден, что, во-первых, писательница, которая пишет детективы, не может выглядеть так, как Татьяна, и во-вторых, что писатели, у которых выходят такие толстые книжки, не снимают в частном секторе жалкие углы, в которых нет ни санузла, ни горячей воды. [Александра Маринина. Черный список (1995)]

От уплаты сбора освобождаются владельцы служебных собак, а также собак, выполняющих сторожевые функции и содержащихся на привязи в частном секторе. [Сергей Лынов. Какие налоги платить барнаульцам // «Свободный курс», 1997]

Правый сугроб служил как бы дополнительной оградой, находясь между тропой и сплошными, переходящими один в другой заборами «частного сектора», домишек и даже изб, которые, в общем, и составляли эту главную улицу. [Александр Кабаков. Последний герой (1994–1995)]

Таким образом, как мы видим, даже в том случае, когда слово частный описывает имущественные отношения, его понимание совершенно не очевидно и может быть разным в зависимости от конкретной ситуации. На первый план может выходить как идея отдельности, так и идея неофициальности, а форма собственности вовсе не всегда оказывается существенной.

Весьма показательно слово частник:

Клёкотов, не обнаруживая себя, грамотно вёл преступника по улицам, тот взял машину, Клёкотов тоже остановил частника.

Частник, правда, хотел объехать полуночного шалого мента, но Клёкотов чуть не под колёса ему бросился, сел и приказал следовать за впереди идущей машиной. Частник побледнел и преисполнился. [Алексей Слаповский. Гибель гитариста (1994–1995)]

Прикажите, чтоб в каждую тарелку первого (и 50-и и 75-копеечного обеда) клали кусок мяса (аккуратно отрезанный, как у частника). [Ю. К. Олеша. Зависть (1927)]

Частником не называют владельца крупной частной компании или фабрики. Это мелкий торговец, врач-одиночка, водитель и т. п.

Показателен следующий образный пример, где частник означает ‘одиночка’:

Олигархов-частников сменяют олигархи, контролируемые государством. [Гавриил Попов. Телевидение как четвертая власть (2003) // «Московский комсомолец», 2003.01.11]

Самая большая проблема, связанная с осмыслением сочетания частная собственность, это различие между частной и личной собственностью. В следующих примерах видно, что эти два определения слабо различаются:

Как бы там ни было, но земля в 1861 году была крестьянам передана в общинное владение, а не на праве личной собственности. [В. В. Шульгин. [Разрозненные воспоминания] (1967–1974)]

Нельзя пользоваться добрым именем своей фирмы для достижения частных целей, извлекая личную выгоду в ущерб общему делу. [Свод нравственных принципов и правил в хозяйствовании (2004) // «Журнал Московской патриархии», 2004.03.29]

По отношению к капиталистической частной собственности существует один путь, путь насильственной революции, конфискации и национализации. По отношению к частной собственности, основанной на личном труде, к частной собственности простого товарного производства есть другой путь: переделка ее на социалистический лад путем организации колхозов. [А. Ангаров. Город и деревня на новом этапе (1930) // «Известия», 1930.11.07]

Для подъёма частной инициативы животноводов (в их личной собственности находилось 36 % всего скота в стране, но в государственных заготовках на них приходилось только 8 %) были увеличены допустимые нормы численности поголовья в их личном хозяйстве. [Жамбын Батмунх: насилие не применять (2002) // «Проблемы Дальнего Востока», 2002.12.30]

Во многих случаях эти слова употребляются вместе:

Экономическая структура Союза основана на плюралистическом сочетании государственной (республиканской и союзной), кооперативной, акционерной и частной (личной) собственности на орудия и средства производства, на все виды промышленной и сельскохозяйственной техники, на производственные помещения, дороги и средства транспорта, на средства связи и информационного обмена, включая средства масс-медиа, и собственности на предметы потребления, включая жилье, а также интеллектуальной собственности, включая авторское и изобретательское право. [А. Д. Сахаров. Конституция Союза Советских Республик Европы и Азии (1989)]

В других условиях, вызванных к действию той же колонизацией края, надобно искать источника самой идеи удела как частной личной собственности удельного князя. [В. О. Ключевский. Русская история. Полный курс лекций. Лекции 18–29 (1904)]

«Правительство, поставило себе целью распылить крестьянство усиленным насаждением личной частной собственности или хуторским хозяйством. [Сергей Баймухаметов. Земля и воля (2003) // «Вестник США», 2003.12.10]

До ее появления в его жизни он и не знал, какое это удовольствие – обнимать ее, теплую, сонную, совершенно расслабленную. Его личную, частную, неприкосновенную собственность. [Татьяна Устинова. Персональный ангел (2002)]

Сейчас у нас многие требуют личной частной собственности, другие указывают на то, что новоевропейская цивилизация частных собственников довела планету до невозможности жить. [В. В. Бибихин. Узнай себя (курс лекций, прочитанный на философском факультете МГУ в 1989–1990 гг.) (1998)]

Чтобы доказать, однако, преимущество личной частной собственности перед всякой другой формой владения, экономисты должны были бы показать нам, что при общинном землевладении и труде земля никогда не дает таких обильных урожаев, как при частном. [П.А. Кропоткин. Хлеб и воля (1892)]

Увы, частных пилотов и воздушных судов в личной собственности советская власть не признавала в принципе. [Владимир Александров. Если вам летать охота (2002) // «Финансовая Россия», 2002.09.19]

Таким образом, как мы видим, за выражением частная собственность могут скрываться разные идеи. Это может быть идея собственности на то, что является для самого человека источником заработка (частный извоз, частная практика, частное такси – такси в частной собственности), или на то, что позволяет человеку извлекать доход из деятельности других людей (частный завод, частная компания – частная собственность на завод/компанию), или на то, чем человек владеет и пользуется индивидуально (иметь яхту / квартиру в частной собственности). При этом отличие частной собственности не только от личной, но, скажем, и от индивидуальной, общей, коллективной, долевой, кооперативной обычному носителю языка непонятно. Хотя в специальном тексте, конечно, можно провести строгие терминологические разграничения, но в обычном узусе понятие частной собственности мутно и непрозрачно.

Собственность

Если же посмотреть на само слово собственность, то оно по смыслу очень прозрачно.

В русском языке много слов, выражающих так называемые посессивные отношения (отношения принадлежности). Это притяжательные местоимения мой, наш, твой, ваш, свой, глаголы иметь, владеть, обладать, присвоить, принадлежать, прилагательные личный, частный, собственный, существительные собственность, имущество, добро, имение, владение.

Собственность имеет ряд преимуществ по сравнению со всеми этими словами. Конечно, на роль носителя концепта больше подходит существительное, чем другие части речи. Кроме того, слово собственность имеет ясную внутреннюю форму. Собственный, собственность этимологически связаны с возвратным местоимением себя/собой и потому лучше всего выражает идею нерасторжимой связи с объектом обладания. Не случайно на протяжении истории русского языка слова с этим корнем развивали значения, связанные с сущностными свойствами объекта:

собьство – ‘природа, совокупность личных свойств': «трии же личеса и три собьства»;

собьство ‘личное существование': «собьство имеет дух»[22]

Примечательно, что и слово свобода по происхождению связано с возвратным местоимением. Оно восходит, как указано в словаре Фасмера[23], к слову свой через посредство церковнославянского свобьство, собьство, обозначавшего личность. Сама идея личности в современном языке выражается словом с другим корнем, которое имеет стилистически отмеченный синоним особа, также производное от возвратного местоимения себя.

Кстати говоря, критикуя выражение частная собственность, В. Найшуль замечает, что гораздо понятнее было бы слово мое. Это напоминает историю о К. И. Чуковском:

С Чуковским-дедом у нас была, кстати, связана следующая история. Однажды Борис и Максим приехали к Жене в Переделкино. Гости проголодались, им выдали по бутерброду с сыром. Молодые люди стояли возле дома и с аппетитом ели. В этот момент отворились ворота, и на дачный участок въехала длинная черная машина, из которой вышел Корней Иванович. Он увидел гостей и произнес: – Здравствуйте, Максим и Боря! Это вы мое едите? [Наш отец DSch. Максим Дмитриевич Шостакович, Галина Дмитриевна Шостакович, http://www.zakharov.ru/knigi/katalog/nash-otets-dsch.html]

Выразительность слова моё подтверждается следующим эмоциональным высказыванием одного из идеологов русского национализма Константина Крылова:

Потрясающий аргумент про Крым: «Нуачо, и раньше пускали, и даже удобнее ездить было». То есть люди настолько глупы или настолько идиотами считают других, что не видят разницы между «моё» и «пускают».

У Петрухи есть велик. Он даёт покататься. Зачем тебе, Ванечка, свой велик? Ведь есть велик у Петрухи – он же тебе даёт покататься. Тебе же и легче, Ванечка-Ванюшка. Петруха велик у себя в квартире держит, он там место занимает. Опять же шины сам накачивает. А ты налегке живёшь, Ванятка. Ты как ангелочек лёгонький живёшь, Ванятка, тебя к земле не тянет.

(https://www.facebook.Com/k.a.krylov/posts/1465140213552365)

Однако в слове собственный тоже есть сходная идея. Причем в каком-то смысле собственный усиливает идею притяжательности. Так, во фразах Давай свою тарелку, Подвинь свой велосипед не обязательно подразумевается, что тарелка и велосипед принадлежат человеку. А вот в сочетаниях моя собственная тарелка, мой собственный велосипед именно это и подразумевается. Стоит, конечно, отметить, что слова мой, твой, наш, ваш имеют относительно узкое значение.

Интересно, что прилагательное собственный по сравнению с существительным собственность имеет некоторые смысловые ограничения. Так, в знаменитой книге Ю.Д. Апресяна «Лексическая семантика» приводится характерный пример семантической ошибки: «Преступники угнали несколько государственных и собственных машин. Это предложение либо неправильно (надо было сказать частных, а не собственных), либо правильно, но нелепо (преступники обокрали себя, угнав свои собственные машины). Ошибка объясняется тем, что автор приведенного высказывания спутал два близких, но не совпадающих по значению слова: частный X = ‘X, принадлежащий отдельному лицу’ и собственный X = ‘принадлежащий тому лицу, которое пользуется Х-ом’»[24]. С существительным же собственность подобных проблем не возникает.

Есть еще одна важная для нас семантическая особенность существительного собственность, отличающая его от близких по смыслу слов. Скажем, слово имущество обозначает исключительно сами объекты, которыми человек владеет (спасать свое имущество, приобрести много имущества). Так может употребляться и слово собственность (спасать свою собственность, приобрести много собственности). Однако собственность может указывать не только на объекты, но и на отношение (быть у кого-либо в собственности, право собственности, собственность на средства производства).

А, например, существительное владение свободно выражает отношение (владение недвижимым имуществом), однако в предметном значении понимается очень узко – только для указания на территорию (границы моих владений).

Слова добро и пожитки, как и имущество, обозначают только сами объекты. При этом они стилистически отмечены и имеют некоторые семантические ограничения.

Добро – совокупность достаточно ценного имущества, которое человек постепенно приобретает в течение какого-то времени (при этом обычно не о земле и объектах недвижимости):

Поговаривали, что на чердаке у Марии Семеновны спрятаны сундуки с добром ее бывшей барыни [В. Арро].

Сослали командовать периферийным военным округом легендарного Жукова. Официальная версия: наказан за то, что слишком много добра вывез из Германии. [ «Наука и жизнь», 2008]

Пожитки – это тоже нажитое движимое имущество, однако, напротив, очень скудное.

Можно было бы также более подробно рассмотреть глаголы иметь, владеть, обладать, принадлежать. Все они имеют свои интересные особенности, но для наших целей это не так существенно – в любом случае на роль ключевого концепта гораздо лучше подходит существительное. Впрочем, одну вещь все же стоит отметить. Особенность русского языка состоит в том, что основной глагол для выражения посессивных отношений – это не глагол иметь, а глагол быть: У меня есть деньги (а не Я имею деньги). Ср. англ. I have, нем. Ich habe и т. д. Это, конечно, снижает концептуальную значимость глагола иметь для русского языка.

Приватизация

Теперь рассмотрим слово приватизация. Оно восходит к латинскому языку:

Приватный «частный», уже в 1702 г. (Христиани 53). Через польск. prywatny – то же из лат. prlvatus, собственно «лишенный (должности)»: prlvatus imperio; см. Вальде – Гофм. 2, 363[25].

Слова приватизировать, приватизация вошли в общий язык с конца 80-х годов прошлого века в значении перехода государственной собственности в руки отдельных людей:

Приватизация студий вместе с правами на советское кинонаследие может вызвать неразрешимые судебные проблемы. [Артур Шумков. Киноэкономика не будет экономной (2002) // «Финансовая Россия», 2002.09.19]

Потом, когда в стране произошли всем известные перемены, магазин был приватизирован и стал называться «Булочная Роза Магазин». [Олег Зайончковский. Счастье возможно: роман нашего времени (2008)]

С 1 марта также утрачивает силу статья закона «О приватизации жилищного фонда в РФ», устанавливающая бесплатную приватизацию государственного и муниципального жилищного фонда. [Евгений Козичев. Законы вступили в права // «Огонек», 2013]

В 1990-е годы люди приватизировали квартиры, и почему-то сложилось представление, что одно дело – личная жилплощадь, другое – лестничная клетка: за нее пусть отвечает государство. [Сергей Смирнов. Экспертиза // «Огонек», 2015]

Итоги бесплатной приватизации жилья привели к возникновению проблемы «бедных собственников», которые неспособны нести бремя собственности, в том числе расходы на поддержание и восстановление ее состояния, на приобретение нового жилья в случае полного износа имеющегося, на выплату налогов исходя из рыночной цены жилищного актива. [коллективный. Как очеловечить «квадраты» // «Эксперт», 2015]

В силу драматичности обстоятельств, сопровождавших изменение экономического и политического уклада в 90-е годы, само слово приватизация (приватизировать) стало часто употребляться с негативной коннотацией; появилось и стало довольно распространенным негативное слово приватизация (соединение слов приватизация и прихватить).

На оставленную Сталиным «мерзость запустения» пришли Горбачев и Ельцин, которые организовали расчленение и прихватизацию российского государства по завету Бжезинского: «Россия – побежденная держава». [Е. З. Кармазин. От Ленина до Путина (2006.03.04) // «Наша страна» (Аргентина), 2006]

По правилам приХватизации, лоббирования, дружбы с мэром Лужковым, по правилам, согласно которым государство позволяло отхватывать жирные куски. [Валерий Лебедев. Взлет и посадка гуся (2003) // Интернет-альманах «Лебедь», 2003.08.31]

Ереван, который крайне ревниво отнесся к тому, что шустрый Баку сильно объегорил его и Россию по части «прихватизации» советского оружия, на весь мир заявил, что Азербайджан закупил у Украины 150 танков и 10 боевых самолетов и что это грубо нарушает Договор по обычным вооружениям в Европе. [Виктор Баранец. Генштаб без тайн. Книга 1 (1999)]

– Пресловутой «прихватизацией» захвачены сейчас считаные проценты государственной собственности. [И. Савватеева. Анатолий Чубайс: Приватизация даст казне 92 миллиарда // «Комсомольская правда», 1992]

ТАК НАЗЫВАЕМАЯ «платная парковка» действительно может оказаться обычным куском дороги, «прихватизированным» оборотистыми молодцами. [Ирина Романчева. Так платить ли за парковку? (2001) // «Аргументы и факты», 2001.04.04]

Половину собственности успела «прихватизировать» бывшая номенклатура, вторую – «оприходовала» криминалка. [Геннадий Жаворонков, Владимир Парийский. Капкан для градоначальника (1995) // «Общая газета», 1995.07.26]

Одно сравнение возлюбленной с «гением чистой красоты» чего стоит. Мало того, что образ «прихватизирован» у Жуковского, так еще и звучит странновато. [Максим Свириденков. Сбросим Пушкина с парохода современности (2002)]

Да и сами слова приватизация и приватизировать стали расширительно употребляться в значении ‘присвоить’. Люди стали шутливо говорить, например, во время застолья. Я эту рюмку приватизирую. Человек имеет в виду, что он проявил решительность в борьбе за собственные интересы и захватил предмет в свое пользование прежде, чем это сделал кто-то другой. Причем обычно слово используется в этом случае неодобрительно.

Далеко до Норильска? И ума не хватает? Значит, хватай поросёнка с фермы. И говори, что приватизация, третий этап. Воруй как можно больше. Потому что за портянку с забора участковый может сграбастать. А за миллион – побоится, за два – честь отдаст. [Борис Екимов. Пиночет (1999)]

Чаще речь идет не о завладении каким-либо предметом, а о присвоении идей, власти и т. д.:

«Единороссы» же, и без того приватизировавшие добрую половину «либеральных» идей, теперь вознамерились оседлать и эту последнюю рабочую лошадку «правых». [Георгий Ковалев. Вынужденный фальстарт (2003) // «ПОЛИТКОМ. РУ», 2003.05.22]

Наконец «упреждающий удар Кремля» по задумке кружка миллиардеров-сырьевиков скупить на выборах голоса и целые партии, чтобы, приватизировав Думу, поставить у власти несменяемого премьера – старшину гильдии олигархов. [Владимир Попов. Страсти по «черному золоту». России прочат лидерство в мировой нефтяном экспорте. Но ценой утраты перспектив развития отечественной экономики (2003) // «Завтра», 2003.08.13]

Ибо нынешнее государство представлено не народом, а гигантской сворой безнаказанных, алчных чиновников, приватизировавших само государство. [Александр Проханов. Как Ходорковскому пролезть сквозь игольное ушко (2003) // «Завтра», 2003.08.06]

Сначала на руинах античного мира растут «приватизированные» варварскими кланами племенные государства, которые медленно превращаются в полноценные монархии. [Вера Краснова, Павел Кузенков. Романовы: империя верных // «Эксперт», 2014]

…закон подменен бесконтрольным произволом продажных исполнителей. Государство приватизировано полицией, человек беззащитен. Такой суровый реализм. [С. Гедройц. Арефьевский круг. Дело Сухово-Кобылина // «Звезда», 2003]

Они ведут себя так бесцеремонно, будто приватизировали право говорить от имени времени, эпохи, истории, на худой конец – некоей силы, призванной историю вершить. [Кирилл Кобрин. «Обозначающие фашизм» (2003) // «Неприкосновенный запас», 2003.09.12]

Смертная казнь в России приватизирована, применяется не государством, а частными преступными группировками. [Ю. Качановский. Коррупция на крови (2003) // «Советская Россия», 2003.02.15]

К тому же мужчины склонны своих дам, как бы это помягче сказать, «приватизировать», что ли. Дамы в этом смысле меньшие собственницы. [Андрей Гусев. Простые ответы на непростые вопросы // «Психология на каждый день», 2010]

Размывание значения слова приватизация привело к тому, что из него уходит идея принадлежности отдельному, частному человеку. Так, режиссер Марк Розовский в одном из телешоу сказал: «Плохо, если государство приватизирует театры». Как уже было сказано, приватизация – это как раз передача государственной собственности в частные руки. А обратный процесс называется национализация. Поэтому государство приватизирует – это оксюморон. Здесь, конечно, речь уже не идет об отношениях собственности. Марк Розовский говорил вовсе не о национализации театров, а о попытках цензуры, о стремлении государства контролировать репертуар театров, идейную направленность спектаклей, как это было в советское время. Именно это и имел в виду режиссер.

В российском обществе представление о собственности еще совсем не укоренилось. Многие не видят разницы между хозяином, который владеет чем-то, и чиновником, который это что-то контролирует. Главное – кто может распоряжаться, заказывать музыку. А уж кому что принадлежит – это дело десятое. Да похоже, и сам чиновник не всегда эту разницу видит. Возникло и такое замечательное слово – расприватизировать. То есть отказаться от права собственности.

Таким образом, происходит парадоксальная вещь. По отношению к сочетанию частная собственность слово приватизация первоначально связывалось с прилагательным частная, ведь приватизация – это изменение формы собственности с государственной на частную. Однако, как можно увидеть, особенно по переносным употреблениям, в современном русском языке это слово стало соотноситься с идеей присвоения, своего, то есть вообще собственности, а не какой-то ее отдельной формы.

Между тем в русском языке есть слово, однокоренное с приватизацией, но пошедшее по другому пути семантической эволюции. Это слово приватность (и приватный). Интересно, что слово приватность в специальных контекстах может использоваться для указания на собственность, а слово приватизация в книжной речи раньше могло указывать на частную жизнь:

На цилиндрическую часть сосуда цистерны с обеих сторон наносятся: с левой стороны черной краской – номер цистерны, знак приватности (Р) или аренды, код железной дороги. [Правила безопасности при эксплуатации железнодорожных вагонов-цистерн для перевозки жидкого аммиака // «Российская газета», 2003]

На античной почве мы и в области автобиографии находим только начало процесса приватизации человека и его жизни. [М. М. Бахтин. Формы времени и хронотопа в романе (1937–1938)]

Однако обычно слово приватность используется для указания на те аспекты жизни, которые касаются только отдельного человека:

Классическая античная литература – литература публичной жизни и публичного человека – вовсе не знала этой проблемы. Но когда приватный человек и приватная жизнь вошли в литературу (в эпоху эллинизма), эти проблемы неминуемо должны были встать. Возникло противоречие между публичностью самой литературной формы и приватностью ее содержания. Начался процесс выработки приватных жанров. [М. М. Бахтин. Формы времени и хронотопа в романе (1937–1938)]

Вторая половина 1930-х годов, а особенно послевоенное время характеризуются стремлением к домашнему уюту, приватности, спокойствию, основанному на стабильности быта. Дореволюционные предметы находят место в интерьере квартир советских граждан. [Лариса Шпаковская. Старые вещи. Ценность: между государством и обществом (2004) // «Неприкосновенный запас», 2004.01.15]

Туристические толпы, забившие центр Праги, и в самом деле заслоняют город от человека, который когда-то был его частью. Они мешают рассмотреть город, они совершенно не дают его прочувствовать, полностью лишая диалог с ним всякой интимности и приватности. Они превращают его в предмет массового потребления, в аттракцион. [Ольга Балла. Homo turisticus // «Знание – сила», 2010]

Сдаётся мне, что дело обстоит не совсем так. Это не бегство от политики в чистую приватность, в семью, в постель. Может быть, как раз наоборот. Частная жизнь (постельная в том числе) задаёт рамки политики. А политика, в свою очередь, шлифует и полирует частную жизнь. [Денис Драгунский. Матрица // «Частный корреспондент», 2010]

Причем существенно, что постепенно очень важным в этом слове становится не само указание на личную, индивидуальную жизнь, а идея неприкосновенности этой жизни:

Между тем в последние десятилетия ничто не признавалось так охотно и так легко не нарушалось на практике, как право на приватность личной жизни. [Ирина Прусс. Закройте дверь, пожалуйста // «Знание – сила», 2008]

То есть под приватностью здесь понимается не сама частная жизнь, а ее свойство – ее закрытость. Ср. также:

Своего автомобиля Леон не держал: никчемушный след – куда ехал, где стоял, где заправлялся. На одолженных-то колесах приватность куда как больше. [Дина Рубина. Русская канарейка. Блудный сын (2014)]

Причем идея отгороженности, защищенности настолько выходит на первый план, что уже и идея личной, частной жизни может оказываться несущественной:

После этого вернулись в отдел. Мартынов попросил Ренату подождать во дворе (соблюдал все-таки приватность внутренней милицейской жизни, думал о чести мундира). [Алексей Слаповский. Синдром Феникса // «Знамя», 2006]

Потому что мы обнаруживаем сейчас, что вот эти самые персональные данные интересны для СМИ, потому что интересны для массового потребителя информации в той мере, в какой они укладываются в общественное понимание приватности. [Средства осмысления жизни // «Отечественные записки», 2003]

Нередко встречаются и рассуждения о сути понятия приватности, в частности прямо соотносящие его с английским privacy. О последнем слове часто говорят (в частности, это говорил президент США Рейган), что оно не имеет эквивалента в русском языке. Впрочем, у слова privacy нет точных эквивалентов и в других языках мира, в частности в немецком и французском. Оно выражает понятие, специфичное для культур, обслуживаемых английским языком:

Он старается плечом загородить от соседа страницу. Тот больше вытягивает шею, прямо затылком чувствуешь, как он напрягся. Вот нахал! Читающий возмущён: он чувствует, как в нём растёт, раздувается чувство оскорблённой «приватности» («privacy» – английское слово, не имеющее русского эквивалента). А вот взрослый человек в силу необходимости проталкивается сквозь толпу. И снова в нём бушует оскорблённая «privacy». Он почти ненавидит окружающие его плечи, локти, головы. [И. Грекова. Знакомые люди (1982)]

Странно звучащее на русском языке слово – «приватность». (Оттого и смысл его как-то размыт.) [Ольга Раева. Любовь и гаджеты // «Частный корреспондент», 2011]

Надо заметить, что идея защищенности от посторонних глаз персональной жизни отдельного человека в последнее время чрезвычайно актуализовалась в связи с проблематикой защиты интернет-коммуникации от контроля органов госбезопасности, которые на него претендуют под предлогом борьбы с терроризмом. В сторону защиты от посторонних как раз и смещается центр тяжести и слова приватность, и, как мы уже видели, слова частный.

Итак, проанализировав сочетание частная собственность и слово приватизация, мы можем заметить следующее.

Слово собственность чрезвычайно хорошо подходит на роль одного из ключевых концептов либерального дискурса. Оно имеет прозрачную внутреннюю форму, а именно очевидную связь с возвратным местоимением себя (собой). Это прекрасно передает идею идентичности и идею тесной, нерасторжимой связи между субъектом и объектом отношения собственности. Слово собственность не имеет ограничений на характер и масштаб объектов: оно может соотноситься и с движимым, и с недвижимым имуществом, и с малоценными, и с очень ценными объектами, и с животными, и с интеллектуальными сущностями. Оно не имеет никаких негативных коннотаций (последние есть у слов собственник и собственнический, однако на слово собственность не распространяются).

Наконец, замечательное свойство слова собственность состоит в том, что оно может указывать как на материальные объекты (сжечь чужую собственность), так и на отношение (право собственности на дом).

Что же касается прилагательного частный, его внутренняя форма не вполне прозрачна, поскольку оно связано с идеей части (есть целое, а есть его части). Оно многозначно: совсем по-разному понимаются сочетания частный случай, частное лицо и частная жизнь. Значение сочетания частная собственность обычному носителю языка не вполне ясно, тем более непонятно отличие частной собственности от собственности личной. В особенности если принять во внимание, что слово лицо, с которым связано прилагательное личный, обозначает не только отдельного человека (ср. юридическое лицо). Наконец, вне специальных экономических контекстов, в обиходной речи частная собственность ассоциируется скорее с чем-то мелким и ненадежным (ср. частник). Отчасти это связано с корнем част– (доля), отчасти с тем, что в социалистической экономике частная инициатива была возможна только в небольших масштабах или нелегальна.

Что касается слова приватизация, то оно в обиходном русском языке ассоциируется почти исключительно с событиями рубежа веков, имеет довольно негативные ассоциации и расширительно понимается как ‘присвоение’.

Однако мы не хотим сказать, что слова частный и приватизация бесперспективны с точки зрения формирования либерального дискурса.

Обратим внимание на то, что в английском языке совершенно прозрачна словообразовательная связь между словами private и privacy.

Поэтому вполне естественно воспринимается комплекс идей: собственность, ее неприкосновенность, ее закрытость от посторонних, гарантии автономности пространства индивидуального существования, его защищенность от чужих глаз, в том числе от государственного регулирования.

В русских же словах такой самоочевидной связи нет, однако она постепенно намечается в словах частный и приватность: наличие в обществе частной инициативы (государство перестает единолично распоряжаться экономикой) – частная собственность / приватизация (гарантия материальной автономности человека от государства) – приватность / неприкосновенность частной жизни, ее защищенность от государства.

Исходя из сказанного, либеральный дискурс в этой сфере может опираться на ключевое слово собственность, при этом не упуская из вида слова частный и приватизация и постоянно подчеркивая естественную связь между частной собственностью и неприкосновенностью частной жизни, между приватизацией и приватностью.

Демократия

Демократия не может считаться специфически либеральным концептом. У / Тем не менее для либерального дискурса это слово несомненно является одним из ключевых.

Стоит отметить, что в спорах об «особом пути» России постоянно фигурирует идея, что в России никогда не было демократии (древний Новгород при этом в расчет не принимается, да и нельзя считать, что в нем была демократия в современном понимании этого слова) и что демократия России не подходит. Это отсутствие демократии часто считается неотъемлемой частью российской специфики, как бы к ней ни относиться:

«Понимаю – ярмо, голодуха,

тыщу лет демократии нет,

но худого российского духа

не терплю», – говорил мне поэт, —

«Эти дождички, эти берёзы,

эти охи по части могил», —

[…]

«Не люблю этих пьяных ночей,

покаянную искренность пьяниц,

достоевский надрыв стукачей,

эту водочку, эти грибочки…»

В русском языке долго сосуществовали три синонима: демократия, народовластие и народоправство. Причем часто они употреблялись вместе:

У нас не было завоевания, не было поэтому настоящей аристократии; не может быть и демократии, т. е. народовластия. Изо всего этого естественно следует такой вывод: – Конституция, демократия, гражданское и политическое равенство (порождения двоевластия, договора, аристократии) ведут Запад к падению. А так как у нас двоевластия, договора и аристократии не было, и не будет их антитез и вредных плодов, то – Россия неразрушима вовеки! [К. Н. Леонтьев. «Московские ведомости» о двоевластии (1890–1891)]

В приведенной цитате Константина Леонтьева необычайно ярко представлена идея, что демократия для России не только не нужна, но и вредна, а ее отсутствие составляет преимущество России по сравнению с Западом. Чаще, однако, демократия объявляется благом, к которому следует стремиться:

Я обращаю внимание ваше, господа, на то, что те юристы и ученые, которые не разделяют этой моей точки зрения, […] совершенно открыто, не скрываясь, стоят на точке зрения необходимости развития жизни страны в сторону парламентаризма и даже более, я скажу – народоправства и народовластия. [П. А. Столыпин. Ответ на запрос членов Государственного совета, данный 1 апреля 1911 года (1911)]

Признание в полной мере народовластия, народоправства – вот что объединяет нас здесь. [Совещание членов Учредительного Собрания (1921)]

Меня одиннадцать лет учили, что свет это – демократия, народоправство, и пять лет учили, что спасение и мощь государства – в национал-социализме. [П. Н. Краснов. Ложь (1938–1939)]

Постепенно греческое слово демократия вытеснило собственные кальки народоправство и народовластие, которые в свое время были довольно употребительны. Остановимся вкратце на них.

Народоправство

Слово народоправство сейчас практически вышло из употребления. Оно бытовало в русском языке до 1917 г.:

Обыватели, созванные на вече (это было последнее вече, после которого вечевой колокол был потоплен в реке) городским головой Вольницыным, принесли публичное покаяние, а затем, в порыве чувств, единогласно постановили: просить вышнее начальство, дабы имя Буянова из географии Арсеньева исключить, а город ихний возродить к новой жизни под именем Любезнова……в 184* году Любезнов ни о каких «народоправствах» уже не думал, а просто принадлежал к числу городов, осужденных радовать губернаторские сердца. [М. Е. Салтыков-Щедрин. Игрушечного дела людишки (1886)]

Городское народоправство проходит во Франции и в России те же стадии развития. Между Людовиком XI и Иоанном Грозным, в их борьбе с боярством, сходство полное, и – что всего поразительнее – в обеих личностях много общего. Между Петром I и Людовиком XIV, конечно, разница громадная, но их историческая роль – укрепление самодержавия государства – чрезвычайно сходная. [П. А. Кропоткин. Записки революционера (1902)]

В Советском Союзе слово народоправство не использовалось, однако в контрреволюционной среде и в языке эмиграции оно держалось еще довольно долго, притом оценивалось по-прежнему неоднозначно:

Как возможно народоправство, если нет знания своего государства, ощущения его, – русской земли, а не своей только десятины! [И. А. Бунин. Дневники (1911–1919)]

Борьба за целость разоренной, урезанной, униженной России; борьба за гибнущую русскую культуру, за гибнущие несметные народные богатства, за право свободно жить и дышать в стране, где народоправство должно сменить власть черни. [А. И. Деникин. Очерки русской смуты. Том II. Борьба генерала Корнилова (1922)]

Залог успеха Пестель усматривал в принципе диктатуры, а не в формах формального народоправства. Народоправство придет потом, утвердится посредством диктаториальной власти Верховного Управления. [Н. В. Устрялов. Под знаком революции (1927)]

Все подлежит пересмотру. […] Понятия свободы, равенства, народоправства, избирательного права, республики, монархии и т. д. понимались доселе формально, в отрыве от правосознания и его аксиом, в отрыве от национальной души и национальной проблематики. Считалось, а в Европе часто и ныне считается, что свобода и равенство суть бесспорные идеалы; что народоправство есть аксиома для всякого порядочного человека, что избрание всегда выше назначения; что монархия всегда хуже республики и т. д. [И. А. Ильин. Основы государственного устройства (1937)]

Масоны Вольтер, Дидро, Монтескье и, наконец, Ж. Ж. Руссо на опыте утверждали демократическую идею и своей работой создали демократическое движение во всем мире. Знаменитая формула: Свобода, Равенство и Братство – это хартия политической свободы – чисто масонское произведение. «Декларация прав человека» была составлена масоном Томасом Джефферсоном (впоследствии президент в Америке) при участии масона Франклина и объявлена на конгрессе колоний в Филадельфии в1776 году. Идея народовластия и народоправства (пресловутый «суверенитет народа») и теория разделения властей – все это зародилось в масонских головах и из масонских лож широко распространилось по всему свету. [Василий Иванов. Тайны масонства (1934)]

Пореволюционному поколению необходимо сердцем продумать и жизнью понять, что идея подлинного народоправства сводится всего только к двум положениям: во-первых, к утверждению абсолютной ценности всякой человеческой личности, которая, принадлежа Богу (так аргументировал еще в 1687 году Локк), а не себе, может лишь делегировать свои права другому человеку, но не может отдать себя в его полное распоряжение; а во-вторых, к утверждению народа не как атомизированного коллектива, а как соборной личности, т. е. как коллектива, собранного в живую личность Божьим замыслом о нем. [Фёдор Степун. Идея России и форма ее раскрытия (1934) // «Октябрь», 2001]

В кофейнях только и слышишь: «Довольно с нас всей этой лжи, всей этой коррупции, всей этой пародии на народоправство!» [М. А. Алданов. Истоки. Части 1–8 (1942–1946)]

В общих чертах наш план был тот же, что у Первой Думы, распущенной по выигрышному, для закрепления в народном сознании идеи народоправства, земельному вопросу. [М. В. Вишняк. Дань прошлому (1953)]

«Бунт – говорила она – предполагает стихию-толпу. Но толпа – не народ; перерождает толпу в народ только народоправство, только самоуправление. Народная воля родится лишь в нем, – вот почему только, когда мы, “Народная Воля', в кавычках, дезорганизуем самодержавие и сокрушим его, явится народоправство, народ и народная воля – без кавычек». [В. М. Чернов. Перед бурей. Воспоминания (1953)]

….неудачи и беды России происходят не только по вине нашей власти, но и по неподготовленности, несерьезности нашего общества. […] одна «свобода» и «народоправство» не могут сразу исцелить Россию от тех привычек, которые ей привил наш неразумный абсолютизм. [В.А. Маклаков. Из воспоминаний (1954)]

Как мы видим, в языке эмиграции это слово использовалось в политикофилософских контекстах и входило в ряд таких понятий, как свобода, парламентаризм, права личности. Приведем еще один характерный пример:

Пусть избирательное право, основанное на цензовом начале и многостепенных выборах, было несовершенным. Пусть в русской конституции не было парламентаризма западно-европейского типа – обстоятельство ныне, когда этот парламентаризм повсеместно переживает кризис, в достаточной мере спорное. Пусть права Государственной Думы были ограничены, в особенности бюджетные. Но, со всем тем, этим актом заложено было прочное начало правового порядка, политической и гражданской свободы и открыты пути для легальной борьбы за дальнейшее утверждение подлинного народоправства. [А.И. Деникин. Путь русского офицера (1944–1947)]

В современном языке слово народоправство если и используется, то разве что шутливо или в целях стилизации.

Интересно, что слово народоправство могло обозначать само государство с демократической формой правления, в частности, оно стандартно использовалось по отношению к древнему Новгороду:

Однако и он про «северные народоправства» вспомнил, как увидел, что пошехонец изо всех улиц так валом и валит к каланче. И чем смирнее вели себя пошехонцы, чем глубже они отрезвлялись, стоя вокруг каланчи, тем сильнее зрело в нем убеждение, что в этом-то именно «народоправства» и состоят. [М. Е. Салтыков-Щедрин. Фантастическое отрезвление (1884)]

Дней через десять я сидел поздно вечером с Варварой, рассказывая ей о древних русских народоправствах во Пскове и Новгороде, вдруг – топот на дворе, в сенях, и входит Досекин с Авдеем. [Максим Горький. Лето (1909)]

Само по себе вече ничуть не более князя обеспечивало свободу личности. На своих мятежных сходках оно подчас своевольно и капризно расправлялось и с жизнью, и с собственностью сограждан. Но само разделение властей, идущее в Новгороде далее, чем где-либо, между князем, «господой», вечем и «владыкой» давало здесь больше возможностей личной свободы. Оттого такой вольной рисуется нам, сквозь дымку столетий, жизнь в древнем русском народоправстве. [Г. П. Федотов. Россия и свобода (1945)]

Разложение вечевого устройства, уничтожение удельных княжений, разгром северных народоправств Новгорода и Пскова, все это привело, к уничтожению местных общественно-политических центров и к образованию в России единой царской власти. [архиепископ Серафим (Соболев). Об истинном монархическом миросозерцании (1941)]

В этом значении слово народоправство совершенно вышло из употребления.

Народовластие

По-другому сложилась судьба слова народовластие. Оно всегда тяготело к контекстам, где обсуждается общий принцип, сама идея власти народа:

Одно из самых лживых политических начал есть начало народовластия, та, к сожалению, утвердившаяся со времени французской революции, идея, что всякая власть исходит от народа и имеет основание в воле народной. Отсюда истекает теория парламентаризма, которая до сих пор вводит в заблуждение массу так называемой интеллигенции – и проникла, к несчастию, в русские безумные головы. [К. П. Победоносцев. Московский сборник (1896)]

По условиям той эпохи, когда очередною и главною задачей являлась борьба против абсолютизма и олигархии привилегированных, путь к осуществлению начал равенства и свободы лежал, конечно, через торжество принципа народовластия. [П.И. Новгородцев. Об общественном идеале. Глава I (1917–1921)]

…революция должна была дать не только хартию вольностей, но и конституционную форму, способную воплотить в себе идею народовластия, народной воли и народного права. […] Надо было обеспечить скорейший созыв полновластного и всенародного Учредительного собрания на основе демократичнейшего избирательного закона. [Н.Н. Суханов. Записки о революции / Книга 1 (1918–1921)]

Прозрачная внутренняя форма этого слова делает его чрезвычайно удобным риторическим инструментом для спекуляций на тему взаимоотношений власти и народа:

…противостояние самовластия и народовластия можно свести к весьма краткому выражению: в самодержавии – власть доверяет народу; в народовластии – народ доверяет власти. Там нет народовластия, демократии, где в том или ином виде, в той или иной форме, политическая прочность власти не проверяется свободным народным голосованием. Там, где такой свободной народной проверки добротности власти не существует, там где власть пренебрегает доверием к ней народа, – там существует самодержавие в старом монархическом образе или в новом обличии фашистской или большевистской диктатуры. [А. Ф. Керенский. Голос издалека // «Дни: Еженедельник» (Париж), 1928]

С другой стороны, поскольку в слове народовластие, в отличие от слова демократия, столь легко вычленяются две смысловые части (как будет показано ниже, для демократии это совсем не так), оно самой своей формой провоцирует на размышления о том, кто может обладать властью, кто понимается под народом и как узнается его воля:

Испытывая в течение веков гнет самовластия в единоличном и олигархическом правлении и не замечая, что пороки единовластия суть пороки самого общества, которое живет под ним, люди разума и науки возложили всю вину бедствия на своих властителей и на форму правления, и представили себе, что с переменою этой формы на форму народовластия или представительного правления общество избавится от своих бедствий и от терпимого насилия. [К. П. Победоносцев. Московский сборник (1896)]

Но теория народовластия пошла гораздо далее этого: провозглашенный ею принцип она возвела на степень безусловной ценности; между требованиями лиц и началом народного суверенитета она поставила знак равенства. […] Такое возведение относительного исторического принципа до значения абсолютного общественного идеала имело чрезвычайно важные последствия. Когда в принципе народовластия усмотрели разрешительное слово, долженствующее спасти мир, его поставили во главу угла и из него стали выводить все остальное. Надо осуществить в обществе подлинную и справедливую народную волю, и все цели общественной жизни будут достигнуты. Равенство и свобода, общее согласие и мир станут естественными следствиями той незыблемой гармонии, которая воцарится под сенью абсолютного народовластия. [П. И. Новгородцев. Об общественном идеале. Глава I (1917–1921)]

Но сегодня речь идет о жестокой схватке идеи народовластия и практики народоподавления. […] движение к демократии неизбежно, оно пойдет – с партией или без нее. [Александр Яковлев. Омут памяти. Т. 1 (2001)]

Народовластие – фикция, придуманная умными диктаторами в окружении Ленина. Народ был страшно удален от власти и к ней равнодушен, что стало очевидно сначала в девяносто первом, а потом в девяносто третьем. Народ не поддержал путчистов и отвернулся от горящего Дома Советов. Вопрос не в народовластии, а в том, чтобы группа лидеров была национально ориентирована и владела национальным проектом развития. [Александр Проханов. Господин Гексоген (2001)]

Таким образом, слово народовластие играет роль «проясняющего» синонима для слова демократия. В этой функции оно активно используется и сейчас, причем представителями самых разных идейных течений:

КПРФ продолжает выступать и за обеспечение работников бюджетной сферы, и за возврат средств обманутым вкладчикам, и за охрану здоровья и развитие культуры народа, и за право граждан на жилище, и за спасение земли и сельского труженика, и за использование природной ренты в интересах всего народа, и за реальное народовластие. [Перед бурей (диалог Геннадия Зюганова и Александра Проханова) (2003) // «Завтра», 2003.05.06]

Государство должно вернуться к формам народовластия, и тогда такое государство национализирует народную собственность, направит эту собственность на благосостояние и развитие нации. [Уверен в победе (2003) // «Советская Россия», 2003.03.15]

Таков итог: у нас либеральная идея разошлась не только с демократией, с ценностями народовластия, но и с гуманизмом. Наш посткоммунистический либерализм имеет очень мало общего с дореволюционным либерализмом, к примеру с либерализмом кадетов, Милюкова. Он вырождается в сектантскую идеологию избранных, решивших вершить от имени свободы суд над страной, ее населением, историей. [Александр Ципко. Ослепление и наказание (2001)]

Что же касается принципа пролонгации президентского правления, то хотел бы заметить: нам нужен не временно исполняющий обязанности директора бани, а полномочный президент великой страны. Иными словами, нужна эффективная и дееспособная демократическая власть, которая была бы в состоянии проводить курс на народовластие, на построение правового государства. [Александр Яковлев. Омут памяти. Т. 1 (2001)]

В случае невозможности повиновения государственным законам и распоряжениям власти со стороны церковной Полноты, церковное Священноначалие по должном рассмотрении вопроса может предпринять следующие действия: вступить в прямой диалог с властью по возникшей проблеме; призвать народ применить механизмы народовластия для изменения законодательства или пересмотра решения власти; обратиться в международные инстанции и к мировому общественному мнению; обратиться к своим чадам с призывом к мирному гражданскому неповиновению. [Основы социальной концепции Русской православной церкви // «Альфа и Омега», 2000]

Демократия

Слово демократия и его производные присутствуют в русском языке давно:

…разсмотрим все правильные, а потом смешанные правительства: 1) монархия или единовластие, 2) аристократия или избранных правительство, 3) демократия или обсчественное правление. […] демократия никак употребиться не может, ибо пространство великое государства тому препятствует. [В. Н. Татищев. Произвольное и согласное разсуждение и мнение собравшегося шляхетства руского о правлении государственном (17301735)]

Монархическое тем и существует, Аристократическое онаго отвергнуть не может, в Демократическом хотя бы надлежало быть равенству имений; но судя с точностию не может быть истинной Демократии, и сие правление приличествуя токмо весьма малым и бедным Государствам [А.Н. Радищев. Житие Федора Васильевича Ушакова, с приобщением некоторых его сочинений (1789)]

Сразу же оговоримся, что слово демократия может употребляться для указания на государство с соответствующим устройством правления: древние демократии, старые европейские демократии:

Так Новгород покорился Иоанну, более шести веков слыв в России и в Европе державою народною, или республикою, и действительно имев образ демократии: ибо вече гражданское присвоивало себе не только законодательную, но и вышнюю исполнительную власть; избирало, сменяло не только посадников, тысячских, но и князей, ссылаясь на жалованную грамоту Ярослава Великого; давало им власть, но подчиняло ее своей верховной; принимало жалобы, судило и наказывало в случаях важных; даже с московскими государями, даже и с Иоанном заключало условия, взаимною клятвою утверждаемые, и в нарушении оных имея право мести или войны; одним словом, владычествовало как собрание народа афинского или франков на поле Марсовом, представляя лицо Новагорода, который именовался Государем. [Н. М. Карамзин. История государства Российского: Том 6 (1811–1818)]

Интересно, что, как мы уже отметили, в этом отношении со словом демократия сходны старые употребления слова народоправства, а вот слово народовластие, как кажется, для указания на государство никогда не использовалось.

Для нас существенно, что очень рано значение слова демократия и в особенности демократ разветвляется, и эта ситуация сохраняется до сих пор.

Во-первых, у слова демократ есть чисто политические, «партийные» употребления:

За два месяца перед казнию Лудовика никто не думал, чтобы его осудили. Самые ревностные Демократы говорили, что одни свирепые безумцы могут иметь такое намерение. [[Н.М. Карамзин]. Некоторые примечания Гражданина Мишо для Историков Французской Революции // «Вестник Европы», 1802]

Известно, что Женева исстари, как всякая республика, раздираема была патриотами. Отец моего тестя, профессор Николай Мюссар, в шестидесятых годах XVIII века был приверженцем партии демократов, спорившей с аристократами, к которым принадлежал родной старший брат. [Н.И. Греч. Записки о моей жизни (1849–1856)]

Слова демократия, демократ и демократический входят в состав многочисленных наименований: Конституционные демократы, страны народной демократии (тавтологическое обозначение, поскольку демократия – это и есть власть народа), Германская Демократическая Республика, Либерал-де-мократическая партия и т. д. В таком употреблении они становятся чистыми ярлыками и не несут никакого содержания.

С другой же стороны, у всех этих слов развиваются нетерминологические значения.

Так, в первой половине XIX в. у слова демократ наметилось значение ‘простолюдин’, которое потом не развилось и сейчас кажется странным:

Нет, милая моя сваха, я не думаю оставить деревню и приехать к вам на свою свадьб[у]. Откровенно признаюсь, что Владимир** мне нравился, но никогда я не предполагала выдти за него. Он аристократ – а я смиренная демократка. Спешу объясниться и заметить гордо как истинная героиня романа, что родом принадлежу я к самому старинному русскому дворянству, а что мой рыцарь внук бородатого милльонщика. Но ты знаешь, что значит наша Аристокрация. Как бы то ни было, ** человек светский; я могла ему понравиться, но он для меня не пожертвует богатой невестою и выгодным родством. [А. С. Пушкин. Роман в письмах (1829)]

Но, вместе с тем, чем сильнее завладевают богатыми кварталами самые низшие слои демократии, тем реже делается на них циркуляция. [П. В. Анненков. Записки о французской революции 1848 года (1848)]

Впрочем, надо сказать, чем сильнее напирает гуляющая и забавляющаяся демократия, тем уединеннее и пустыннее становятся улицы: циркуляция частных карет и экипажей заметно останавливается, и на улице уже происходит то, что [составляет] скоро свершится в обществе: один класс общества сходит со сцены истории. [П. В. Анненков. Записки о французской революции 1848 года (1848)]

Нам непривычны употребления, в которых слово демократ указывает на принадлежность к определенному сословию, но ведь у слова аристократ развилось именно такое значение: аристократ – тот, кто принадлежит к знатному роду, независимо от того, является ли в этом случае знать правящим сословием.

В языке закрепилось значение слова демократ, указывающее на определенную идейную установку:

Демократы наши любят народ идеальный, отвлеченный, в отношении к которому тем скорее готовы исполнить свой долг, что он никогда не существовал и существовать не будет. [Ф.М. Достоевский. Записные книжки (1850–1881)]

И хотя даже больной Достоевский более необходим миру, чем богатые и здоровые лавочники, будем всё же верить, что дети этих лавочников станут настоящими демократами, т. е. аристократами духа. [Максим Горький. Заграничные впечатления (1906)]

Нельзя было не восхититься, когда в прошлом году дошла весть, что почетный доктор Кембриджского университета Тимирязев демонстративно отказался от этого звания в знак протеста против английской интервенции на севере России. То был поступок истинного гражданина и подлинного демократа. [Д. С. Данин. Нильс Бор (1969–1975)]

Никогда не задумывалась она ни над религиозными, ни над социальными вопросами; она была верующей непосредственно, по-детски, без всякой примеси ханжества, и демократка по понятиям, унаследованным от семьи, привитым обстановкой ранней молодости. [А. Н. Анненская. Жорж Санд. Ее жизнь и литературная деятельность (1893)]

Аристократически утонченного Шопена до глубины души возмущал недопустимый, по его мнению, либерализм Санд. Но Жорж была, что называется, врожденной, инстинктивной демократкой. […] Она никогда не забывала злоключений своей простолюдинки-матери и всегда стыдилась того, что богата. Одним из проявлений ее демократизма было покровительство пролетарским поэтам – тем самым странным мужчинам, которые стояли перед ней на коленях. [Андрей Всеволжский. Мятежная Аврора (2004) // «Вокруг света», 2004.07.15]

Отметим, что в последнем примере либерализм приравнен к демократизму. Для современного языка такое не характерно. Сейчас, если человек помнит о своем пролетарском происхождении, его могут на этом основании назвать демократом, но обычно не либералом.

Типичный воспитанник авторитарной эпохи, человек, так до конца и не освободившийся от обкомовского образа мышления, Борис Ельцин хотя и превратился в антикоммуниста, но истинным демократом не стал. [Максим Кранс. Цена безмолвия. «Черный октябрь» 1993 года // РИА Новости, 2008.10.03]

Более широко демократ понимается как человек, не относящийся к людям более низкого социального статуса свысока:

…пренебрежительность к «черни», понимаете? Эта барственность, надменность, этот снобизм. Что может быть оскорбительнее для подлинного демократа. [Аркадий Белинков. Сдача и гибель советского интеллигента]

Жена брата сталинистка Надя была неисправимой демократкой. Сережину няню, глупую и уродливо некрасивую Аришу, она опекала как родную. Надо было видеть, как нянчилась она с этой нянькой. [Эмма Герштейн. Лишняя любовь (1985–2002)]

П. Богатырева спросили, какой был Н. Трубецкой. Он расплылся и сказал: «Настоящий аристократ!» А в чем это выражалось? Он подумал и сказал: «Настоящий демократ!» Поддается ли этот парадокс перестановке слагаемых? [М. Л. Гаспаров. Записи и выписки (2001)]

Иногда, впрочем, это отсутствие презрения к «черни» принимает причудливые формы:

Сколь ни прыток был по этой части князь Юрий, но за супругою не успевал, ибо та в увлечениях своих бывала, по нужде, и демократкою: настолько, что при случае, за неимением лучшего выбора, счастливила своею любовью даже состоящих при трубках подростков-казачков! [А. В. Амфитеатров. Княжна (1889–1895)]

Прадед мой был помещиком, но слыл большим демократом, поскольку нещадно сек крестьян только за дело и жил даже с не очень красивыми девками. [Лион Измайлов, Валерий Чудодеев. Чокнутый // «Огонек». № 4, 1991]

Именно этот расширительный смысл в большинстве случаев имеет прилагательное демократичный (в отличие от прилагательного демократический, которое связано с политическим пониманием демократии):

Уолт Дисней был очаровательным боссом, улыбчивым, добродушным, демократичным. Зато зарплаты на его предприятии оставались невысокими, и тех, кто не приходился ему по нраву он безжалостно увольнял. [Алексей Филиппов. Отец героя. Уолт Дисней и его Мышь (2001) // «Известия», 2001.12.04]

Хозяин незамедлительно впадает в стереотип рубахи-парня (интеллигент, отнюдь не чурающийся и демократичный) и широким, вольным жестом обезглавливает беленькую. [Владимир Маканин. Отдушина (1977)]

Я запомнил её человеком чрезвычайно демократичным, который, встречаясь с людьми любого уровня, никогда не кичился своим положением, никогда не пытался стать над людьми. [И. Э. Кио. Иллюзии без иллюзий (1995–1999)]

Показательно, что значение прилагательного демократичный дальше дрейфует в направлении ‘массовый, не элитарный, простецкий, недорогой’:

Модные и такие аристократические перчатки из кожи, замши, кружев, лучших сортов тончайшей лайки, которую можно было натянуть на ладонь как чулок, украшали, но не грели. […] Сегодня перчатки демократичны и чужды условностям. [Светлана Чечилова. Вещь в себе (1999) // «Здоровье», 1999.03.15]

Дизайн mi-DO получился простенький и без претензий, оригинально смотрятся разве что задние фонари, зато цена новинки будет очень демократичной – до 400 тыс. рублей. [Алексей Грамматчиков. С производственным уклоном // «Эксперт», 2014]

Пересмотрел свои цены на ряд услуг и самый демократичный оператор Tele 2. [Ольга Вандышева. Мобильная связь растет в цене // «Эксперт», 2015]

От женевского салона высокого часового искусства, проходящего ежегодно в январе, базельская выставка отличается тем, что на ней представлены как люксовые бренды, так и более демократичные. [Мария Генкина. Сверить часы: Baseworld 2015 // «Эксперт», 2015]

Ценовая политика компании связана с коллекциями, в которых есть как демократичные, так и более дорогие вещи. [Вера Кузьмина. Вытютюкивание на экспорт // «Эксперт», 2015]

Таким образом, важная особенность слов демократ, демократия и т. д. состоит в том, что их значение весьма расплывчато и во многих случаях очень отдалено от исходной идеи народовластия.

У этих слов есть и еще одна интересная особенность. За последние сто лет слово демократия «присваивалось» совершенно разными политическими силами и наполнялось различным пафосом.

Прежде всего вспомним, что для большевиков ключевым термином была диктатура пролетариата. И понятие демократии вступало в сложные смысловые отношения с идеей диктатуры. Бытовало представление, что в период острой классовой борьбы демократия неуместна:

Мы знаем —

голод

сметает начисто,

тут нужен зажим,

а не ласковость воска,

и Ленин

встает

сражаться с кулачеством

и продотрядами

и продразверсткой.

Разве

в этакое время

слово «демократ»

набредет

какой головке дурьей?!

Если бить,

так чтоб под ним

панель была мокра:

ключ побед —

в железной диктатуре.

[В. Маяковский. Владимир Ильич Ленин]

Но существовала казуистическая формулировка, что диктатура пролетариата – это и есть высшая форма демократии. Напомним, кстати, что в общественных организациях насаждался так называемый принцип демократического централизма.

В позднесоветскую эпоху было объявлено, что диктатура пролетариата выполнила свою функцию и теперь построено общенародное государство, так что вопрос о противоречии между демократией и диктатурой был как будто бы снят.

Однако под конец советской власти возникло настойчивое требование демократизации, и одним из лозунгов Перестройки стало: «Больше демократии – больше социализма».

Таким образом, наименование демократы по отношению к, условно говоря, «партии Ельцина» вполне закономерно. Ведь основными лозунгами была отмена шестой статьи Конституции (о руководящей роли партии) и борьба с привилегиями – то есть уничтожение партократии.

И в результате в 90-е годы слово демократ приобрело специфическое значение – сторонник новой, не советской, власти, а значит, как тогда казалось, демократической власти. 20 августа 1991 года в тоннеле под Новым Арбатом погибли Дмитрий Комарь, Владимир Усов и Илья Кричевский. На стеле над тоннелем написано «Защитникам демократии в России».

Ср. следующие примеры:

Во время погрома альманаха «Метрополь» одна поэтесса, ныне крупная демократка, брякнула: «Нам не нужны хорошие писатели. Нам нужны НАШИ писатели!» [Евгений Попов. Подлинная история «Зеленых музыкантов» (1997)]

Дело в том, что раньше, при отце, моя мать была убежденной демократкой и сторонницей рыночной экономики. Теперь, получая, надо признать, довольно ничтожную пенсию за сорок лет безупречной работы инженером в проектной организации, она сильно полевела. Поэтому разговоры в основном про то, что старики вымирают от голода, лекарства опять подорожали и «все-таки раньше пенсионеры не были так унижены и заброшены». Возражать? [Нина Катерли. На два голоса // «Звезда», 2003]

Убежденная демократка и сторонница рыночной экономики – типичное словоупотребление 90-х годов, сейчас едва ли возможное. Интересен такой пример:

XXI век! Поруганный русский народ вновь вернулся к «буржуйкам». Называют их сейчас – «демократками»). [Владимир Князев. Художник и время (2003) // «Спецназ России», 2003.05.15]

Любопытно, что печка-буржуйка была названа так, потому что она потребляла много топлива и отдавала мало тепла. Название же демократка возникло просто по аналогии – для указания на ответственность новых властей за трудности с энергоснабжением и вообще обнищание.

Этот экскурс в историю нужен нам здесь для того, чтобы показать, что слово демократ не отсылает к либеральной части политического спектра, да и вообще едва ли ассоциируется с определенной его частью.

При этом нередко представление о демократии, так же как и идеи свободы и прав личности, ассоциируется с «прозападной» установкой. Показательно следующее рассуждение о «народоправстве» и свободе:

Мы хотим свободы, но не западной, хотим законности, но не западной, хотим «народоправства», но не западного. Все это старо, как мир, – поздние славянофилы, Данилевский, евразийцы, Бердяев и вот теперь – Солженицын. Между всеми этими «антизападниками» масса различий и даже – глубоких. Но одно их всех соединяет: убеждение в разложении, если не смерти, Запада, причем источником этого разложения считается как раз западное понимание свободы. [А. Д. Шмеман. Дневники (1973–1983)]

Слово демократия (и его производные демократ и демократический) хорошо подходит для употребления применительно к описанию конкретных общественных институтов и процедур – например, выборов. Оно также вполне эффективно для описания широких коалиций различных политических сил, отстаивающих базовые ценности гражданского общества, в том числе не либеральных, а, скажем, социал-демократических по своей направленности. В этом смысле показательно обозначение «Объединенные демократы», которое использовалось на московских муниципальных выборах сентября 2017.

Однако полезно понимать, что демократия – это не специфически либеральная ценность. Она разделяется многими, причем, как мы старались показать, на протяжении последних двух веков понятие демократии присваивалась разными идеологиями. Вообще это слово (как и его синоним народовластие) по своему ассоциативному потенциалу тяготеет скорее к левой части политического спектра, в том числе оно остается ключевым для всех разновидностей коммунизма. В роли ключевого слова либерального лексикона оно недостаточно контрастно.

Отдельно следует отметить, что использование слова демократ (демократка) затрудняется дополнительными значениями, которые у него развились – в частности, демократ понимается как невысокомерный человек (ср. также прилагательное демократичный); а кроме того, демократ часто понимается в узком смысле – как противник коммунизма и сторонник перемен в СССР и затем России конца ХХ в.

Справедливость

Справедливость, как и демократия, не может считаться специфически либеральной ценностью. Более того, стремление к справедливости иногда вступает в некоторое противоречие с либеральной идеей. Тем не менее справедливость является постоянным мотивом либерального дискурса, поскольку отступление от принципа справедливости часто осознается как посягательство на права личности.

Справедливость представляет собою одну из базовых этических ценностей русской языковой культуры. При этом само слово справедливый, выражая идею, которая оказывается в каком-то смысле специфичной для русского языка, не имеет точных переводных эквивалентов в западных языках, в которых ему соответствуют слова, подчеркивающие, скорее, ‘законность’ (ср. французское juste, английское just) ‘честность’ (ср. английское fair) или ‘правоту’ (ср. немецкое gerecht).

Особая значимость справедливости для русской культуры отражена в статье «Справедливость» из «Словаря русской ментальности» под ред. А. Лазари[26]:

Справедливость / Justice / Also the concept ofjustice/righteousness possesses many common characteristics with ‘truth, ‘truthfulness, ‘sincerity’ it goes beyond the boundaries of the meaning of those lexemes. The desire for righteousness is a feeling which, to a great extent, defines the way the Russian perceives the surrounding world. The idea ofjustice is derived from the teaching of Christianity about truth: For the righteous Lord loveth righteousness; His countenance doth behold the upright (Psalm, 11: 7); All thy commandments are faithful.

Что же такое справедливость? Хотя большинство носителей русского языка довольно ясно представляют себе смысл этого слова, определить его очень трудно. В первом приближении можно сказать, что для него существенна идея суда – реального или метафорического. Справедливым мы называем человека, который занимается распределением благ (или наказаний). Справедливым может быть учитель, но не ученик, судья, но не подсудимый. Справедливым (или несправедливеїм) мы называем также вынесенное «судьей» решение и – метонимически – последствия этого решения, как в песне Александра Галича «Репортаж о футбольном матче»: досадный и несправедливый гол.

Справедливость подразумевает иерархичность арбитров: справедливость сама по себе – характеристика действий кого-то, наделенного полномочиями арбитра, чтобы судить о том, справедливы или несправедливы действия «арбитра», говорящий как бы присваивает себе функции «арбитра второй степени»; чтобы судить о том, справедливо ли суждение о справедливости, необходимо быть «арбитром третьей степени» и т. д.

Итак, справедливость предполагает, что «судья» принимает решение в ситуации, которое касается распределения благ или наказаний, и говорящий или другой субъект оценки характеризует это решение как адекватное ситуации. Он должен делать это справедливо, т. е. давать каждому по потребностям или по заслугам. Когда журналист пишет, что суд был строг, но справедлив, он хочет сказать, что вынесенное наказание соответствовало тяжести вины (как говорит пословица, поделом вору и мука). С разных точек зрения как несправедливость оценивается и «уравниловка», и имущественное неравенство.

Несправедливость часто понимается очень широко, как неполучение человеком не то чтобы заслуженного, но необходимого:

Полагая, что обедать не обязательно,

Мне в Литфонде

Не дают талонов на обед.

Разве это справедливо?

Нет.

[Николай Глазков. Заявление в Литфонд]

Справедливость предполагает беспристрастность – ср. описание требований к Председателю Государственной думы в изложении В. В. Шульгина:

Председателю Думы нужно вот что: во-первых, голос… <…>, во-вторых, <…> внимание нужно, в-третьих, чтобы независимый был, не кланялся ни правительству, ни революции, и чтобы справедливый был <…>: если левые скандалят – выбросить, правые – тоже вон!

Кроме того, справедливость подразумевает глубокий и разносторонний анализ ситуации, часто требующий учета разнообразных аспектов и обстоятельств. Далеко не всегда ясно, что является справедливым. Можно сказать, например, это справедливо, потому что…, на первый взгляд кажется, что это справедливо, однако., с одной стороны это будет справедливо, это в каком-то смысле справедливо. Человек может подробно обосновать, что ему представляется справедливым и почему, так как справедливость весьма рациональна и не обязательно обладает непосредственной очевидностью. Присущий справедливости релятивизм проявляется и в том, что зачастую с разных точек зрения справедливыми представляются противоположные вещи. Заметим, что именно этим свойством справедливости объясняется то, что это слово является типичным инструментом социальной демагогии.

Присущий справедливости релятивизм проявляется и в том, что зачастую с разных точек зрения справедливыми представляются противоположные вещи. Весьма показателен следующий пример из «Архипелага Гулаг»:

Они ушли с вещами в сторону купе конвоя и вернулись с нарезанными буханками хлеба и с махоркой. Это были те самые буханки – из семи килограммов, не додаваемых на купе в день, только теперь они назначались не всем поровну, а лишь тем, кто дал вещи. И это было вполне справедливо: ведь все же признали, что они довольны и уменьшенной пайкой. И справедливо было потому, что вещи чего-то стоят, за них надо же платить. И в дальнем загляде тоже справедливо: ведь это слишком хорошие вещи для лагеря, они все равно обречены там быть отняты или украдены. А махорка была – конвоя. Солдаты делились с заключенными своею кровной махрой – но и это было справедливо, потому что они тоже ели хлеб заключённых и пили их сахар, слишком хороший для врагов. И, наконец, справедливо было то, что Санин и Мережков, не дав вещей, взяли себе больше, чем хозяева вещей, – потому что без них бы это все и не устроилось.

Имеет место ситуация, которая вообще изначально несправедлива, причем несправедливость еще усугубляется воровством конвоя. При этом Солженицын рассуждает о справедливости дележки хлеба, как бы становясь попеременно на точку зрения разных участников ситуации, и благодаря этической гибкости слова справедливо создается своеобразный эффект – за убедительными в своем роде рассуждениями о справедливости слышится бескомпромиссное авторское: Несправедливо!

То, что справедливость рассудочна и плюралистична, позволяет людям иногда самые неожиданные вещи оценивать как несправедливые. Так, героиня «Повести о Сонечке» М. Цветаевой считала несправедливым расстаться с человеком, которого она разлюбила:

Потому что, Марина, любовь – любовью, а справедливость – справедливостью. Он не виноват, что он мне больше не нравится. Это не вина, а беда. Не его вина, а моя беда: бездарность. Все равно, что разбить сервиз и злиться, что не железный.

Однако в речи чаще встречаются не столь экзотические суждения о справедливости и несправедливости, а, напротив, высказывания, в которых отражается упрощенное, вульгарное представление о справедливости.

«Высшей справедливостью» тогда считается равновесие между добром и злом, которые сделал человек, и добром и злом, которые делают ему (если кто-то кому-то сделал нечто хорошее/плохое, то справедливо, чтобы и ему было хорошо/плохо); или же «торжество справедливости» приравнивается к восстановлению равенства. Это представление пародируется в задачах из книги Григория Остера «Ненаглядное пособие по математике»:

У старшего брата 2 конфеты, а у младшего 12 конфет. Сколько конфет должен отнять старший у младшего, чтобы справедливость восторжествовала и между братьями наступило равенство?

Допустим, твой лучший друг дал тебе 9 раз по шее, а ты ему – только 3 раза. Сколько еще раз ты должен дать по шее своему лучшему другу, чтобы восторжествовала справедливость?

Бывает, что человек как жажду справедливости концептуализует то, что в действительности является жаждой мести или тщеславием:

Костов!! – укололо Сталина. Бешенство бросилось ему в голову, он сильно ударил сапогом – в морду Трайчо, в окровавленную морду! – и серые веки Сталина вздрогнули от удовлетворенного чувства справедливости.

[Александр Солженицын. В круге первом]

Все же некоторые человеческие слабости были присущи и Степанову, но в очень ограниченных размерах. Так, ему нравилось, когда высшее начальство хвалило его и когда рядовые партийцы восхищались его опытностью. Нравилось потому, что это было справедливо.

[Александр Солженицын. В круге первом]

Справедливость и законность

В книге «Россия в обвале» А. Солженицын вслед за многими другими авторами отмечает следующую особенность русского мировосприятия:

Веками у русских не развивалось правосознание, столь свойственное западному человеку. К законам было всегда отношение недоверчивое, ироническое: да разве возможно установить заранее закон, предусматривающий все частные случаи? ведь все они непохожи друг на друга. Тут – и явная подкупность многих, кто вершит закон. Но вместо правосознания в нашем народе всегда жила и ещё сегодня не умерла – тяга к живой справедливости.

В повести В. Белоусовой «Тайная недоброжелательность» приехавший из России детектив высказывает о одном эмигрантском семействе, живущем в небольшом американском городке, но культивирующем свою «русскость», предположение, что «в их системе обойти закон – это русская удаль»; таким образом, скепсис по отношению к закону может связываться с поощрением удали.

При этом законность никак не гарантирует справедливости, как это видно из следующего диалога:

Вам как фронтовику пенсия положена, а вы ее не оформляли. Вот оформите – и деньги выплатят по полной справедливости. – Так по справедливости я и не должен, – забормотал дед. я же в обозе, я же и стрелять-то не стрелял, и меня разве что бомбы да если из пушек. Это же тем положено, кто кровь свою отдавал, которые с врагом сражались, когда я пшенный концентрат возил. Это же им. – Все, – уронила Зинка. – Готовь бумаги, сама тебя в военкомат отведу. Там разберутся, что тебе положено.

[Борис Васильев. Вы чье, старичье?]

Характерно, что практичная Зина говорит положено, а совестливый дед возражает – несправедливо.

Противопоставление справедливости и законности, которое на многих языках и выразить невозможно, для русского языка и самоочевидно, и необычайно существенно. В газете «Известия» (2002, 1 февраля) был опубликован отчет о социологическом исследовании, проведенном РОМИР, в котором говорится, что «56,9 процента россиян согласны с утверждением, что власть должна управлять страной по справедливости, а не по букве закона». Это противопоставление настолько укоренено в русском языковом сознании, что в плену его находятся даже высшие государственные чиновники. Приведем высказывание тогдашнего министра по налогам и сборам Российской Федерации Александра Починка в интервью газете «Аргументы и факты» (1999, № 48):

Считаю, что нужно действовать по закону – и будет все в порядке. Конечно, обидно, когда попадают в тяжелую налоговую ситуацию хорошие люди. Потому что мы вынуждены брать налог, даже когда чувствуется, что по справедливости не надо было бы. Но закон есть закон.

Здесь Починок сначала демонстрирует типично русскую модель, при которой в случае противоречия между законом и справедливостью непосредственное чувство на стороне справедливости, а затем вынужден по должности отдать предпочтение закону. Следование букве закона в ущерб выглядит подозрительно, и зачастую закон оказывается лишь прикрытием для корыстных побуждений. Так, в интервью газете «Коммерсантъ» (2001, 5 декабря) в ответ на реплику корреспондента: «Ваши оппоненты в неофициальных комментариях говорят: да, может быть, мы поступаем не по закону, но нужно восстановить справедливость и вернуть товарные знаки государству…» – генеральный директор «Союзплодимпорта» (СПИ) сказал: «Покажите мне хоть один закон РФ, где присутствует слово “справедливость”. Сделка по покупке товарных знаков совершена в полном соответствии с законом <…>. Так что никаких законодательных основ для ее аннулирования нет. / Да и вообще, справедливость – понятие относительное».

Следование инструкциям, букве закона зачастую ведет и к прямой несправедливости. Именно об этом говорит Глазков в стихотворении о поэтах, которые погибли на фронте, но, поскольку они не были членами Союза писателей, имен их нет на мемориальной доске:

Пусть даже проявили героизм,

Инструкций нету, чтоб их слава длилась —

И административный кретинизм

Свершил еще одну несправедливость!

[Н. Глазков. Мраморная доска]

Характерна история, опубликованная о. Михаилом Ардовым со ссылкой на устный рассказ Льва Гумилева) и, независимо от степени ее достоверности, наглядно иллюстрирующая противопоставление между живым чувством Радищева, возмущенного несправедливостью, и формально-юридической реакцией императрицы Екатерины II:

Гумилев рассказывал нам, что где-то в архиве хранится экземпляр «Путешествия из Петербурга в Москву» с пометками Императрицы Екатерины II.

Радищев описывает такую историю, – говорил Лев Николаевич, – Некий помещик стал приставать к молодой бабе, своей крепостной. Прибежал ее муж и стал бить барина. На шум поспешили братья помещика и принялись избивать мужика. Тут прибежали еще крепостные, и они убили всех троих бар. Был суд, и убийцы были сосланы в каторжные работы. Радищев, разумеется, приговором возмущается, а мужикам сочувствует. Так вот Екатерина по сему поводу сделала такое замечание:

– Лапать девок и баб в Российской империи не возбраняется, а убийство карается по закону.

[прот. Михаил Ардов. Легендарная Ордынка]

Отметим, что в этой истории Екатерина воплощает подход хотя и непривычный на русский взгляд, но не лишенный здравого смысла и привлекательности. Обычно же, как уже было сказано, в случае противоречия между законом и справедливостью в русской культуре непосредственное чувство на стороне справедливости.

Справедливость отличается от законности тем, что законность формальна, в то время как справедливость требует апелляции к внутреннему чувству. Этим справедливость сближается с честностью. Эти два понятия вообще имеют много общего. Напр., если два человека за одну и ту же работу получили неодинаковое вознаграждение, можно сказать, что это нечестно или несправедливо. Однако справедливость сильно отличается и от честности.

Справедливость и честность

Честность, подобно законности, предполагает обращение к какому-либо (писаному или неписаному) кодексу. Прилагательное честный применимо к самым разным ситуациям. В нем выражается идея неопороченности, незапятнанности (честное имя), но самое главное – идея следования определенным правилам. Правила эти могут быть разными: одни – для того, чтобы говорить о честной службе, другие – для того, чтобы сказать Я честная девушка, третьи – чтобы сделать вывод: Теперь он, как честный человек, должен жениться. Этические представления меняются в зависимости от социального или исторического контекста. Так, скажем, по свидетельству Льва Толстого, в Москве (по крайней мере в эпоху, описываемую в романе «Анна Каренина») слово честный, произнесенное с ударением, «означает не только то, что человек или учреждение не бесчестны, но и то, что они способны при случае подпустить шпильку правительству». Возможны еще более экзотические представления о добропорядочности, при которых можно даже говорить о «честных способах отъема денег», как в следующем примере:

Он перебрал в голове все четыреста честных способов отъема денег… […] среди них имелись такие перлы, как организация акционерного общества по поднятию затонувшего в крымскую войну корабля с грузом золота, или большое масленичное гулянье в пользу узников капитала, или концессия на снятие магазинных вывесок.

[И. Ильф и Е. Петров. Золотой теленок]

Не забудем также характерное сочетание честные контрабандисты («Тамань» Лермонтова).

Встречаются и полностью идеологизированные представления о честности, как в примере из фантастического романа Ю. Долгушина «Генератор чудес», печатавшегося в журнале «Техника – молодежи» в 1939–1940 гг.:

Что такое честность? Быть честным – значит ли это только говорить правду и не обманывать чужого доверия? Нет, это значит думать правду и верить людям. Это значит видеть мир и людей такими, каковы они есть, и любить их. Это особая система мышления, смелого и простого, свободного от тумана той лживой морали буржуазного мира, что исподволь обволакивает людей едким налетом неискренности, отчуждения, вражды.

Но в основном круге употреблений самое главное в честности – это чтобы все было без обмана: без вранья и без жульничества. Говорение неправды нарушает фундаментальные постулаты речевого общения между людьми. Поэтому честность может сближаться с искренностью и откровенностью и противопоставляться лживости (ср. выражения честно говоря и откровенно говоря).

С другой стороны, честность часто противопоставляется жульничеству. Честный человек – это человек, который не только не лжет, но и вообще не обманывает и тем более не крадет (ср. в пьесе Даниила Хармса: Украл я, что ли? Ведь нет! Елизавета Эдуардовна, я честный человек). В этом же смысле мы можем говорить о честной игре, честной торговле, честном заработке. А если кто-то сжульничал, то это значит, что он поступил нечестно.

Жульничество нетерпимо не только в коммерции, но и едва ли не в большей степени – в игре, которая должна вестись «по правилам». И если в жизни «честь выше почестей» (девиз, начертанный на фамильном гербе бабушки одного из авторов данной книги), то в игре «честная игра важнее выигрыша». Недаром в некоторых видах спорта присуждают особый приз «честной игры». В спортивных изданиях иногда говорят о «призе справедливой игры». Но, по-видимому, это просто неудачный перевод английского названия приза (fair play). Игроки могут играть честно или нечестно, а справедливым (или несправедливым), в соответствии с нормами русского языка, может быть только судейство.

Итак, если человек хочет быть честным, то он должен заглядывать внутрь себя, проверяя, соответствуют ли его намерения и побуждения требованиям морального кодекса. Если же человек хочет быть справедливым, взгляд его должен быть направлен на окружающую действительность.

Страсть справедливости

Выше говорилось, что справедливость обосновывается рационально и предполагает всесторонний анализ ситуации. Но особенность русской культуры состоит в том, что в ней справедливость может восприниматься не только разумом, но и эмоционально (ср. выражение чувство справедливости). Более того, в русской культуре существует особое чувство – любовь к справедливости или страсть справедливости. Тогда это уже не релятивная ценность, а нравственный абсолют; она не обосновывается, а ощущается непосредственно. Приведем отрывок из «Повести о Сонечке» Марины Цветаевой:

Я никогда не встречала в таком молодом – такой страсти справедливости. (Не его – к справедливости, а страсти справедливости – в нем.) […] «Почему я должен получать паек, только потому, что я – актер, а он – нет? Это несправедливо». Это был его главнейший довод, резон всего существа, точно (да точно и есть!) справедливость нечто совершенно односмысленное, во всех случаях – несомненное, явное, осязаемое, весомое, видимое простым глазом, всегда сразу, отовсюду видимое – как золотой шар Храма Христа Спасителя из самой дремучей аллеи Нескучного.

Несправедливо – и кончено. И вещи уже нет. И соблазна уже нет. Несправедливо – и нет. И это не было в нем головным, это было в нем хребтом. Володя А. потому так держался прямо, что хребтом у него была справедливость.

Несправедливо он произносил так, как кн. С. М. Волконский – некрасиво. Другое поколение – другой словарь, но вещь – одна. О, как я узнаю эту неотразимость основного довода! Как бедный: – это дорого, как делец – это непрактично —

– так Володя А. произносил: – это несправедливо.

Его несправедливо было – неправедно.

В качестве нравственного абсолюта справедливость воспринимается как нечто присущее структуре мироздания и составляет один из его высших организующих принципов и нечто такое, во что можно верить:

Я говорю ясно: хочу верить в вечное добро, в вечную справедливость, в вечную Высшую силу, которая все это затеяла на земле.

[В. Шукшин. Верую!]

Характерны также замечания Е. Тамарченко в статье «Идея правды в “Тихом Доне”» («Новый мир», 1990, № 6), сделанные относительно народных представлений о «справедливости как законе, объемлющем равно человеческий и природный мир» и о том, что справедливости место больше «на небесах», чем «на земле».

Тяга к справедливости связана с такой жизненной установкой, когда человек даже в мелочах отвергает «милость», привилегии, удачу и хочет пользоваться только заслуженными благами и почестями. Эта установка в пародийно заостренной форме выражается в следующем стихотворении Глазкова:

Я с детства не любил лото

И в нем не принимал участья.

Я не любил его за то,

Что вся игра велась на счастье.

Свое удачное число

Другой вытягивал, как милость,

Я не хотел, чтоб мне везло,

А ратовал за справедливость.

Я с детства в шахматы играл,

Был благородным делом занят.

И я на то не уповал,

Что мой противник прозевает.

И не испытывал тоски,

Когда сдаваться приходилось:

На клетках шахматной доски

Немыслима несправедливость!

[Н. Глазков. Любимая игра]

Тяга к справедливости связана с такой жизненной установкой, когда человек даже в мелочах отвергает привилегии или удачу и хочет пользоваться только заслуженными благами и почестями. Такая установка иногда осознается как характерное свойство русского человека. Многие народы считают, что в жизни очень важна честность, но особенно высоко она ценится в протестантской культуре (даже есть специальное выражение – «протестантская честность»). В отличие от честности, в требовании справедливости часто усматривают нечто, свойственное русским в большей степени, чем другим народам:

…но – по справедливости. Я, брат, человек русский. Мне твоего даром не надо, но имей в виду: своего я тебе трынки не отдам!

[Иван Бунин. Деревня]

Конечно, «западным» людям также бывает свойственно нежелание пользоваться какими-то привилегиями, но мотивировка обычно бывает несколько иной: человек отвергает не столько незаслуженные, сколько незаконные привилегии.

Требование справедливости можно связать с пресловутым «русским максимализмом». В отличие от честности, которая принадлежит «минималистской этике», справедливость может быть отнесена к «перфекционистской этике». «Быть честным» означает просто «не жульничать, не обманывать». Быть справедливом – значит быть в состоянии осуществить справедливый суд, т. е. взвесить все обстоятельства дела, все детали и «воздать каждому по делам его». Кто на земле способен на это? Можно было бы сказать, что быть справедливым может только Бог. Но называя Бога справедливом, говорящий присваивал бы себе полномочия судьи по отношению к Богу, как бы допуская и возможность несправедливости Бога, а это, разумеется для религиозного дискурса немыслимо (как писал ап. Павел, «изделие ли скажет сделавшему (его): “зачем ты меня так сделал?”»). Совсем другое дело – в быту жаловаться на несправедливую судьбу или, наоборот, говорить, что судьба обошлась с ним справедливо. Ориентация на едва ли достижимый идеал в сочетании с изначально присущим справедливости релятивизмом еще больше усиливает демагогический потенциал этого слова. Поэтому для многих людей советского времени характерно настороженное отношение к справедливости, которая, как и многие другие концепты, подверглась идеологическому искажению.

Аксиология справедливости

Вопрос об аксиологии справедливости, о ее месте среди других нравственных ценностей очень сложен.

Поскольку справедливость предполагает скрупулезный учет различных обстоятельств дела и несовместима с широтой души, она может восприниматься как ценность низшего уровня. Человек, добивающийся справедливости, может оцениваться либо как бездушный, либо как мелкий.

Относительно низкий аксиологический статус справедливости можно связать и с тем, что эта характеристика не относится к суду последней инстанции. Оценить решение арбитра как справедливое может только суд более высокой инстанции. В свое время В. Ходасевич написал:

Кто прав последней правотой, / За справедливостью пустой / Тому невместно волочиться.

В этих строчках под пустой справедливостью понимается людское признание, деньги, заслуженная слава. Над этими суетными ценностями стоит последняя правота, которую художник ощущает за собою.

Часто высказывается представление, в соответствии с которым гораздо выше справедливости в системе этических ценностей стоят доброта и милосердие. Ср. следующий диалог:

– Что может быть важнее справедливости? – Важнее справедливости? Хотя бы – милость к падшим. [Сергей Довлатов. Соло на ундервуде]

Желание справедливости при таком подходе (вообще характерном для Сергея Довлатова) воспринимается если и не как зло, то, по крайней мере, как нечто несовместимое с подлинным добром. Процитируем в этой связи Александра Гениса (статья «Довлатов и окрестности», напечатанная в журнале «Новый мир», 1998, № 7):

Дело не в том, что в мире нет виноватых, дело в том, чтобы их не судить. <.> / Если Иешуа у Булгакова – абсолютное добро, то что олицетворяет Воланд? Абсолютное зло? Нет, всего лишь справедливость.

Сходная мысль выражена в интервью, которое о. Александр Борисов дал газете «Аргументы и факты» (2001, № 1):

Для любого человека характерно стремление к справедливости. А справедливость очень редко оказывается добром. Чаще – злом. Евангелие против всякой справедливости. Оно – за милосердие.

Это представление об иерархии нравственных ценностей отражено, например, в следующем высказывании, в котором частица даже возможна постольку, поскольку справедливость понимается автором как нечто заведомо менее важное по сравнению с милосердием:

Милосердия или даже простой справедливости новый нарком не знал.

[Юрий Домбровский]

С другой стороны, как уже говорилось, справедливость может пониматься как нравственный абсолют (иногда в таком случае говорят о высшей справедливости). Тогда она может включаться в ряд основных нравственных ценностей, наряду с правдой и милосердием:

А душа, уж это точно, ежели обожжена,

Справедливей, милосерднее и праведней она.

[Булат Окуджава]

В некоторых случаях справедливость противопоставляется «голой правде» («правде факта») как нечто более важное и глубокое, как в следующем примере из «Идиота» Достоевского.

[Аглая говорит князю Мышкину по поводу его слов об Ипполите: ].Очень грубо так смотреть и судить душу человека, как вы судите Ипполита. У вас нежности нет: одна правда, стало быть, – несправедливо.

И пораженный князь отвечает: Это я запомню и обдумаю.

Сходное восприятие отражено и в двустишии Игоря Губермана:

Нету правды и нет справедливости

Там, где жалости нету и милости.

То, что справедливость может не противопоставляться милости, связано с особым представлением о несправедливости. Человек чрезвычайно болезненно воспринимает, когда по отношению к нему или к кому-то, кому он сочувствует, проявляется несправедливость. Причем очень важно, что о несправедливости часто говорят, имея в виду не столько просто неправильное распределение благ, сколько то, что человек получает недостаточно тепла, внимания, любви и это ему обидно[27]. Именно в этом случае справедливость воспринимается не только разумом, но и эмоционально; именно о такой справедливости говорят чувство справедливости, любовь к справедливости и страсть справедливости.

А перед этим все ему казалось,

Что все не так, что все несправедливо,

И что он очень, очень одинок.

[…]

Он верил, что его не понимают,

И огорчался, что летают мухи,

Что звания народного артиста

Народному артисту не дают.

[Н. Глазков. На смерть Владимира Николаевича Яхонтова]

Таким образом, в русской культуре прослеживаются две линии. С одной стороны, справедливость может быть ниже милости, что связывается с характерной русской жалостливостью. С другой же стороны, справедливость может и не противопоставляться милости. Пока справедливость основана на объективности, беспристрастности, это ценность низшего уровня. Но она начинает восприниматься как высшая ценность, когда пропитывается эмоциями, прежде всего болью за человека обиженного, пострадавшего от несправедливости.

Социальная справедливость

Хотя справедливость, строго говоря, не относится к собственно либеральным ценностям, слово справедливость издавна используется в одном сочинительном ряду с их обозначениями. Особенно это характерно для выражения социальная справедливость. Приведем пример из текста XIX в.:

Французские социалисты-рабочие, собравшиеся на Национальный Конгресс 1880 г. в Гавре, не исполнили бы своего долга, если бы не выразили полной своей солидарности с русскими нигилистами, так мужественно сражающимися на другом конце Европы за свободу, за человеческие права и за социальную справедливость. [Народная воля. Социально-революционное обозрение. № 4 // «Народная воля», 1880]

Хотя это высказывание опубликовано в альманахе террористической организации, текст как таковой демонстрирует приверженность либеральным ценностям и имитирует либеральный дискурс.

Свобода и социальная справедливость представляет собою устойчивое сочетание:

Наука и искусство, право и государство, социальная справедливость и свобода, половая любовь, техника – все то, чем живет современный человек и от чего не может отречься, должно быть евангельски оправдано для того, кто ищет Христовой правды. [Н. А. Бердяев. Смысл творчества (1913–1914)]

В это устойчивое сочетание иногда добавляется дополнительный элемент, напр. равенство или правда:

Единство народного сознания, народной воли, должно быть направлено не только против данной определенной большевистской группы узурпаторов, а против всякой группы, отрицающей основные принципы свободы, равенства и социальной справедливости, отрицающей суверенитет народной воли и подчинение всех партийных, классовых и сословных интересов этому основному закону всякой правильно построенной государственности. [Совещание членов Учредительного Собрания (1921)]

Мы пришли сюда и нашим единством здесь засвидетельствовали, что проходит ночь, что возвращаемся мы на путь здорового национального и государственного творчества, который приведет нас к свободе, правде и социальной справедливости. [Совещание членов Учредительного Собрания (1921)]

При этом выражение социальная справедливость пишут на своем знамени представители самых разных политических направлений. Ср.:

В полном соответствии с программой Германской Национал-Социалистической Партии и Партии Итальянских Фашистов, а также в согласии с Российской Фашистской Партией на Дальнем Востоке, в основу программы Российского Национал-Социалистического Движения положены четыре основных тезиса: Бог, Нация, Социальная Справедливость и Труд. [обобщенный. Идеологические основы Партии Российских Освобожденцев (Р. Н. С. Д.) и Центрального Объединения Российских националистов (1934)]

Но апелляция к социальной справедливости особенно характерна для левой риторики. Не удивительно, что, как отмечалось в 2012,

…среди 44 зарегистрированных на сегодняшний день есть, например, партия «За справедливость», Российская партия пенсионеров за справедливость и Коммунистическая партия за социальную справедливость, готовится к регистрации Казачья партия Российской Федерации с аббревиатурой КаПРФ. [коллективный. 2012: год фиктивных перемен // «Русский репортер», 2012]

Если партия называется «За справедливость» или «За социальную справедливость», то едва ли кто-то предположит, что это партия либерального толка.

Справедливость в русском языке обладает несомненной ценностью, хотя во многих случаях представляется как ценность не высшего порядка (милосердие выше справедливости). Апелляция к справедливости встречается в либеральном дискурсе, причем само собою подразумевается, что свободное общество непременно будет и справедливым. Однако риторика справедливости никак не специфична для либерального дискурса. Более того, для некоторых радикальных либеральных течений, таких как либертарианство, справедливость вообще не является ориентиром. Специфическая риторика справедливости в большей степени характерна для левых течений.

Гражданин

Как и справедливость, слово гражданин не является специфически либеральным термином. Тем не менее это ключевой термин либерального дискурса, для которого в центре находятся права человека, трудно отделимые от гражданских свобод. Замечательно, что и в истории языка понятия свобода и гражданин связаны с одним и тем же представлением о городской жизни. Как мы уже писали, слово свобода восходит к возвратному местоимению свой, и от него образовалось слово слобода – название городского поселения. Слово гражданин образовано от церковнославянского обозначения города – град.

Вообще идея города в разных языках дала многочисленные и очень интересные рефлексы. Когда зимой 2011–2012 года начались массовые протестные митинги, было много разговоров о том, что протест людей, вышедших на Болотную площадь и на проспект Сахарова в Москве, по своей сути не политический, а гражданский. Эта фраза дает повод лишний раз задуматься о неисповедимых путях слов. Дело в том, что слово политик имеет происхождение, аналогичное слову гражданин. Оно связано с греческим полис – город (отсюда же и космополит, и митрополит, и метрополитен, и полиция, и – поль в названиях городов). Собственно, это не случайное сходство: русское слово и было в этом значении калькой с греческого. Более того, в русском языке есть еще слово мещанин, которое происходит от слова место в старом значении «город» (по-польски город и сейчас miasto – да, кстати, вспомним и русские слова местечко, местечковый), а также и слово бюргер (понятное дело, от немецкого бурга, то есть города); оно же, собственно, только во французском варианте, – слово буржуа. Туда же относится слово горожанин, о котором речь пойдет позже. Не будем выходить за пределы русского языка, но упомянем, что французское слово citoyen и английское citizen (оба означают ‘гражданин’) связаны соответственно с французским словами cite и английским city. К этому же корню восходит и слово цитадель.

Древнегреческие полисы были городами-государствами, и в производных этого слова идея города и идея государства разошлись задолго до попадания в русский язык. Но как поразительно непохожи совершенно уже аналогичные по устройству русские слова горожанин, гражданин и мещанин!

Горожанин в современном языке просто житель города, и не более того.

История слова гражданин

Гражданин – слово с весьма бурной историей. Мы остановимся только на самых существенных моментах. Ключевую роль в утверждении слова гражданин в русском языке в более или менее современном значении сыграла Екатерина II. В Наказе Уложенной комиссии (1767) слово гражданин, даже если не учитывать такие выражения, как «гражданская служба», «гражданская свобода» и т. п., встречается более 100 раз, в то время как упоминаний слова подданный насчитывается лишь 10. Это отмечается в недавней книге Елены Марасиновой, посвященной бытованию понятий закон и гражданин в России в XVIII в.[28]

К концу XVIII в. термин гражданин продолжал включать в себя идеи жизни в городе и жизни в обществе по закону: «Гражданин, гречески поликус, латынски цивиль, точно значит всякого во граде жителя, но по обстоятельствам иногда разумеется в каком-либо сообществе живучий, иногда человек, живущчий по законам в благочинии и осторожности. Кратко же разумеется токмо посадкой человек, яко купец, ремесленник или торгоша»[29]. Заметим, что сейчас вторая идея вытеснила первую, и представление о жизни в городе сохранилось разве что в сочетании почетный гражданин такого-то города.

Если при Екатерине II слово гражданин энергично вводилось в язык, то во времена Павла I высочайше предписывалось слов гражданин и граждане не употреблять, они включались в реестры слов, возбраненных Павлом I к употреблению в донесениях к императору. Высочайшее повеление императора Павла от 13 февраля 1797 года (вскоре после смерти императрицы Екатерины) об изъятии из употребления некоторых слов и замене их другими включало запрет на употребление слова граждане, которое предписывалось заменять на слово жители или обыватели. А через три года вышло новое распоряжение императора Павла об изъятии из употребления некоторых слов и замене их другими, и в нем было велено вместо слова гражданин писать купец или мещанин (а вместо именитый гражданин – именитый купец или именитый мещанин).

Приведем также цитату из рассказа Николая Лескова «Кадетский монастырь»:

Книжечка всеобщей истории, не знаю кем составленная, была у нас едва ли не в двадцать страничек и на обертке ее было обозначено: «для воинов и для жителей». Прежде она была надписана: «для воинов и для граждан» – так надписал ее искусный составитель, – но это было кем-то признано за неудобное и вместо «для граждан», было поставлено «для жителей» (1880).

На протяжении всего XIX века слово гражданин сохраняло революционно-демократическое звучание. При этом идея жизни по закону сменяется идеей борьбы за счастье отчизны или, по крайней мер, страданий по поводу ее несчастья, как в классическом стихотворении Николая Некрасова «Поэт и гражданин»:

Поэтом можешь ты не быть,

Но гражданином быть обязан.

А что такое гражданин?

Отечества достойный сын.

Ах! будет с нас купцов, кадетов,

Мещан, чиновников, дворян,

Довольно даже нам поэтов,

Но нужно, нужно нам граждан!

Но где ж они? Кто не сенатор,

Не сочинитель, не герой,

Не предводитель, не плантатор,

Кто гражданин страны родной?

Где ты? откликнись! Нет ответа.

И даже чужд душе поэта

Его могучий идеал!

Но если есть он между нами,

Какими плачет он слезами!!

Ему тяжелый жребий пал,

Но доли лучшей он не просит:

Он, как свои, на теле носит

Все язвы родины своей.

Замечательно, что здесь прямо противопоставляются мещане и граждане. Очевидно, что во время написания стихотворения эти слова уже не воспринимались как синонимы.

У слов гражданский, гражданин и гражданственность было еще два стандартных типа употребления.

Во-первых, гражданский означал ‘невоенный, штатский’ (гражданская служба); соответственно, слово гражданин обозначало лиц, не находящихся на военной службе:

В это гремучее время поэзия у нас не умолкала: ее голос иногда громко раздавался, и воины, равно как и граждане, с восторгом внимали ему. [Ф. Ф. Вигель. Записки (1850–1860)]

Подобным образом могло употребляться и слово гражданственный, которое в этом значении совсем устарело:

С тех пор у казаков охота к дальним походам охладела. Они мало-помалу привыкли к жизни семейной и гражданственной. Яицкие казаки послушно несли службы по наряду московского приказа; но дома сохраняли первоначальный образ управления своего. [А. С. Пушкин. История Пугачева (1833)]

…сан Черногорского Владыки не может сделаться исключительно священным, пока Черногория не сойдет с своего воинственного образа жизни на жизнь мирную и гражданственную. [Я. Озерецковский. Письма (1837)]

Во-вторых, гражданский означал ‘нецерковный’ (гражданский шрифт, гражданский брак):

Нет сомнения, что духовенство российское в первые времена христианства решало не только церковные, но и многие гражданские дела. [Н. М. Карамзин. История государства Российского: Том 1 (1803–1818)]

Главным образом Николя мучило то, что у него никак не хватало смелости объясниться с Еленой в любви, а потому он думал-думал, да и надумал, не переговоря ни слова с отцом своим, предложить Елене, подобно Жуквичу, брак, но только брак церковный, разумеется, а не гражданский. [А. Ф. Писемский. В водовороте (1871)]

Говорят о строгом разделении, разграничении церковном и гражданской сферы. [В. С. Соловьев. Чтения о Богочеловечестве (1878)]

В этих противопоставлениях в современном языке фигурирует только прилагательное гражданский (и даже появилось слово гражданка в значении ‘жизнь вне армейской службы’), а слова гражданин и гражданственный/гражданственность сейчас так не употребляются. Впрочем, и прилагательное гражданский испытывает конкуренцию со стороны прилагательных штатский и светский. Интересно, что сочетание гражданский брак многими современными людьми понимается не в противопоставлении браку церковному, а просто как незарегистрированный брак.

В XIX в. слово гражданин иногда употреблялось и в более широком смысле. В следующем примере из «Записных книжек» Достоевского это просто достойный член общества (в современном языке это слово так не употребляется):

Описание цветка с любовью к природе гораздо более заключает в себе гражданского чувства, чем обличение взяточников, ибо тут соприкосновение с природой, с любовью к природе. Кто не любит природы, тот не любит и человека, тот не гражданин и т. д.

Нестандартно с точки зрения современного языка и такое употребление:

А я, питомец новых идей, гражданин новых поколений, слушаю эти рассказы и споры с голодным вниманием, но – сохрани боже – не с голодным вниманием какого-нибудь беллетриста или фельетонного нравоописателя, нет. [Д. А. Смирнов. Рассказы об А. С. Грибоедове, записанные со слов его друзей (1842–1866)]

Сословная принадлежность к концу XIX в. перестала быть существенной для функционирования слова гражданин. Так, понятие гражданин был ключевым для концепции аграрной реформы Столыпина:

Бодрый оптимизм, наблюдаемый в нашей провинции, совпадает с проведением в жизнь земельной реформы. Я полагаю, что прежде всего надлежит создать гражданина, крестьянина – собственника, мелкого землевладельца, и когда эта задача будет осуществлена – гражданственность сама воцарится на Руси. Сперва гражданин, а потом гражданственность. А у нас обыкновенно проповедуют наоборот.

Это великая задача наша – создание крепкого единоличного собственника – надежнейшего оплота государственности и культуры – неуклонно проводится правительством. [Беседа с Петром Гарвеем 1 октября 1909]

Долгое время крестьяне не включались в число граждан, и важно, что для Столыпина идея города совсем не присутствует в слове гражданин.

В советском языке слова гражданин и гражданка были очень важными и стали стандартным способом обозначения человека (гражданин в шляпе; гражданин Иванов) и обращения к нему (уважаемые граждане; граждане пассажиры!; Гражданин, пройдемте!)

Идет по улице гражданин. Ничего себе, приличный гражданин, с портфелем. [И. Варшавская. Много шума. О тех, кого мы не видим на экране // «Советский экран», 1968]

Какой-то гражданин вскочил на ходу на площадку прицепа. [Давид Самойлов. Общий дневник (1977–1989)]

В примерах такого рода ясно видно, что мы можем ничего не знать о человеке и его гражданской позиции, чтобы назвать его гражданином. Достаточно, чтобы это был взрослый человек, не в церковном облачении и не одетый в форму. Употребление слова гражданин по отношению к детям рассчитано на комический эффект, как в стихотворении Александра Введенского «Кто?»:

А является один

пятилетний гражданин,

пятилетний гражданин

мальчик Петя Бородин.

Однако в советское время это слово было сильно скомпрометировано тем, что оно стало, так сказать, обращением второго сорта: к человеку, попавшему в лапы правоохранительной системы, начинали обращаться «гражданин», и он должен был говорить «гражданин следователь», «гражданин судья» и терял право обращаться к другим людям «товарищ» (он сразу получал в ответ: «серый/брянский/тамбовский волк тебе товарищ» или просто «волк тебе товарищ»). Вариант «тамбовский волк тебе товарищ» стал расхожим афоризмом после выхода фильма «Дело Румянцева» («Ленфильм», 1956 год, сценаристы Юрий Герман и Иосиф Хейфиц, режиссер Иосиф Хейфиц). По сюжету начальник службы эксплуатации автобазы Корольков, связанный с группой спекулянтов, посылает молодого шофера-дальнобойщика Сашу Румянцева (артист Алексей Баталов) в опасный рейс. Честный и порядочный водитель не подозревает, что везет краденый груз. После задержания, желая объясниться, Румянцев обращается к следователю Самохину со словами: «Товарищ капитан!» На что тот зло одергивает его: «Я вам не товарищ! Тамбовский волк вам товарищ! Я для вас – гражданин капитан! Ясно?» Существенно, что дальше героя допрашивает «положительный» следователь, который, услышав от него обращение гражданин, снова поправляет его: ведь вина еще не доказана.

А сейчас слово гражданин невероятно активизировалось – это, может быть, ключевое слово нашего времени. Тут не только разговоры о пробуждении гражданского общества, но и проекты «Гражданин наблюдатель» и (уже закончившийся) «Гражданин поэт». С последним, кстати, интересно вот что. Если читать это название, то вспоминается, конечно, прежде всего уже упомянутое некрасовское «Поэт и гражданин» с максимой «Поэтом можешь ты не быть, / Но гражданином быть обязан». Собственно, это отсылка к известной формуле поэта-декабриста Рылеева из его посвящения к поэме «Войнаровский»: «Я не Поэт, а Гражданин» (здесь интересна перекличка со строкой Эриха Кестнера, которую мы уже приводили выше: Er war ein Mann und kein Genie). Однако если послушать, как звучит анонс проекта, то там отчетлива интонация обращения, причем весьма панибратская, с ударением на слове гражданин. Известно, что именно такое ударение на первом слове двухсловных обращений («ДОКТОР Петров!», «ИВАН Иваныч!») при неформальном общении – специфическая черта русской интонации. Например: «ГРАЖДАНИН поэт, что это вы себе позволяете?»

Мещанин

У слова мещанин есть старое сословное значение, в котором оно указывает на городского обывателя, и есть значение, в котором оно указывает на человека, сосредоточенного на материальных благах, не способного к полету и духовным исканиям и при этом часто придающего большое значение внешним приличиям и тому, чтобы все было «как у людей» и «красиво». В современных словарях русского языка у слов мещанин и мещанство фиксируется два значения.

Первое относится к городскому сословию в дореволюционной России. В знаменитом пушкинском Я, слава Богу, мещанин, разумеется, имеется в виду именно это значение.

Второе значение кодирует некоторую совокупность психологических и поведенческих особенностей, а также ценностных представлений (этических и эстетических), присущих, по предположению, представителям мещанства как социальной категории. Мещанство в этом втором смысле является ругательным словом – ср. примеры, приводимые в Малом академическом словаре (МАС)[30]:

Все – начиная с того, что он ходил дома или в халате, или без халата, и кончая тем, что жена без его спроса боялась куда-либо идти, – все пахло мещанством. [Ф. М. Решетников. Свой хлеб]

Страшная сила мещанства заключалась, в частности, в гнусной тяге его к спокойствию, к бездействию. [В. Н. Ажаев. Далеко от Москвы]

К «мещанским» ценностям относятся покой, уют, налаженный быт, уверенность в завтрашнем дне, благосостояние, благоразумие, здравый смысл, устойчивые нормы поведения и морали. Характеризуя приверженность этим ценностям как мещанство, человек обычно хочет продемонстрировать свое превосходство, основанное на наличии более высоких, духовных интересов. В мещанстве также не одобряется пристрастие к внешней, социальной стороне существования, желание казаться значительней, чем ты есть. Ср. пример из гороскопа:

В них есть мещанство: например, приглашают к себе гостей не из гостеприимства, а желая похвастаться своим домом и своей женой.

(https://horoscopes.rambler.ru/names/harold/)

Комплекс норм поведения и морали, характерных для мещанства, иногда называют мещанскими предрассудками. Сюда относятся прежде всего представления, регулирующие отношения полов: о недопустимости добрачных связей, о необходимости свадьбы, о супружеской верности и т. п.

В частности, «мещанством» объявлялась церемония свадьбы, а также иногда и сам институт брака. Приведем характерный эпизод из воспоминаний Ю. М. Лотмана:

Мы отправились в загс оформлять наши отношения. […] Праздничных платьев у Зары Григорьевны вообще не было (мещанство!). А было нечто, «исполняющее обязанности», перешитое из платья тети Мани. […] Мы пришли в загс. «Пришли» – это не то слово: я буквально втащил отчаянно сопротивлявшуюся Зару Григорьевну, которая говорила, что, во-первых, не собирается переезжать в Тарту и бросать школьников Волховстроя, во-вторых, что семейная жизнь вообще мещанство (подруга Зары Григорьевны резюмировала эти речи язвительной формулой «Личное – взад, общественное – вперед!»).

[Ю. М. Лотман. Не-мемуары]

А вот слова электротехника Жана из стихотворения Маяковского:

Ужасное мещанство —

невинность

зря

беречь.

В том же пародийном ключе осуждение «мещанских предрассудков» представлено в рассказе Зощенко «Мещанство»:

– Приходите, – говорю, – Катюша, ко мне на квартиру. У печки, говорю, посидим. После фильму пойдём посмотрим. За вход заплачу.

Не хочет.

Спасибо ребята срамить начали.

– Да брось ты, – говорят, – Катюша, своё мещанство. Любовь свободная.

Ломается. Всё-таки, поломавшись, через неделю зашла. Зашла и чуть не плачет, дура такая глупая.

– Не могу, – говорит, – заходить. Симпатии, говорит, к вам не ощущаю.

– Э, – говорю, – гражданка! Знаем мы эти мещанские штучки. Может, говорю, вам блондины эффектней, чем брунеты? Пора бы, говорю, отвыкнуть от мещанской разницы.

Понятие мещанства включает представление о приверженности отжившим формам бытия. Отсюда метафора косности, застоя, затягивающего болота: закоснеть в мещанстве, болото мещанства.

Война с мещанством вдохновляется пафосом разрушения устоявшихся форм бытия. Соответственно, «главным врагом всех революций – Октябрьской, Кубинской и 60-х – было мещанство»[31]. Мещанству, озабоченному материальным благосостоянием, противопоставлены бескорыстие и духовность романтического порыва.

Активным борцом с мещанством был Маяковский, доходивший в этой борьбе до абсурда:

Скорее

головы канарейкам сверните —

чтоб коммунизм

канарейками не был побит.

«Вот кто угрожает коммунизму – канарейки», – комментирует эти строки Ю. Карабчиевский[32]. При этом идеалы самого Маяковского, как показано в той же книге, являются по существу абсолютно «мещанскими»:

Мой рай – в нем залы ломит мебель,

услуг электрических покой фешенебелен.

Обратим внимание на то, что в рамках советского идеологического дискурса это вовсе не парадокс. Так, в повести Солженицына «Раковый корпус» дочь ответственного работника Русанова, Авиетта, осуждая мещанство, произносит речь, которая выдает ее как типичную «мещанку»:

Но я тебе шире скажу, у меня такое ощущение, я это быстро схватываю, что подходит полная революция быта! Я даже не говорю о холодильниках, или стиральных машинах, гораздо сильнее всё изменится. То там, то здесь какие-то сплошь стеклянные вестибюли. В гостиницах ставят столики низкие – совсем низкие, как у американцев, вот так. […] Абажуры матерчатые, как у нас дома – это теперь позор, мещанство, только стеклянные! Кровати со спинками – это теперь стыд ужасный, а просто – низкие широкие софы или тахты.

Обличение мещанского уюта, особенно в лице канареек и гераней (вариант – фикусов), отвлекающих человека от движения к светлому будущему, стало обычным в советской культуре:

Завтра, в воскресенье, мы, например, организуем рейд под названием: «Долой пошлость!». Будем заходить в дома и объяснять хозяевам, особенно молодым, что всякие картинки с лебедями, разные кошечки, слоники – все это ужасная безвкусица, мещанство. [В. Шукшин, Любавины]

В целом ряде случаев система ценностей советской пропаганды и нонконформистского или просто несоветского дискурса оказываются тождественными. Так, неприятие «мещанских» ценностей занимало важное место в советской системе ценностей. Как писала Нея Зоркая, апелляция к мещанству как источнику всех бед была характерна для советского дискурса с самого начала:

«Мещанству» после Октября приписывались и «мещанством» объяснялись все текущие неудачи властей по части коммунистического воспитания трудящихся: аполитичность, дурной вкус (слоники на комоде и коврики с лебедями), частнособственническая мораль и аморальность, ханжество и разврат, накопительство и разгильдяйство.

Мещанское могло приравниваться к «антисоветскому», как в заметке из записных книжек Андрея Платонова:

Муж-милиционер арестовывал жену за мещански-антисовет<ские> настроения, говорил «это взятка», когда его угощали стаканом чая.

Но такое же неприятие мещанства было характерно и для людей, как будто не разделявших советскую идеологию. Напомним многочисленные высказывания о мещанах и мещанстве Марины Цветаевой, Бориса Пастернака, Владимира Набокова, акад. Сахарова и др.[33]:

Мещанской скукой веет от серых страниц «Правды», мещанской злобой звучит политический выкрик большевика, мещанской дурью набухла бедная его головушка. [Владимир Набоков]

И культ злоречья и мещанства

Еще по-прежнему в чести.

[Борис Пастернак]

Как писал Константин Азадовский:

Власть была заклятым, но не единственным врагом русского интеллигента. Другой и, может быть, более могущественный ее противник – мещанство. Обыватель, буржуа, средний гражданин – против него, «бездуховного» и «приземленного», издавна восставала часть русской духовной элиты, восторженно устремленная в романтические эмпиреи. Эти настроения питали русский социализм не менее, чем ненависть к самодержавию, и отчасти по этой причине многие интеллигенты (тот же Александр Блок) поддержали на первых порах большевистский переворот. [Константин Азадовский. «Судьбы его печальней нет в России…» // «Звезда», 2002]

Иногда сближение с официальными советскими установками осознавалось. Упомянем замечание из воспоминаний Е. М. Мелетинского:

…мое понимание чувства долга очень приблизилось к официальному, и этот долг выступил как императив, противостоящий себялюбию, трусости, мещанству.

Отвергали такую борьбу с мещанством весьма немногие. Ср. отрывок из «Воспоминаний» Надежды Мандельштам:

О.М. не любил и не позволял себе никаких выпадов против «мещанства». Мещан-бюргеров он, скорее, уважал и не случайно назвал Герцена, клеймившего их, барином. Но особенно его удивляли наши нападения на мещан и мещанство. «Чего они хотят от мещан, – сказал он как-то. – Ведь это самый устойчивый слой – на нем все держится».

Лишь к концу существования Советского Союза и после его распада стала получать распространение апология мещанства. Впрочем, однозначно положительное отношение к мещанину, как в представлении консервативного философа Александра Панарина о «национально-ответственном мещанстве» (из работы «Искушение глобализмом»), по сей день встречается крайне редко. В послесловии к «Словарю московского арго»[34] его автор В. С. Елистратов пишет:

Итак, русское, московское мещанство – это не сословие, […] это – синтетическое мироощущение… Сердиться на мещанство, критиковать и ниспровергать его – это почти то же, что сердиться на природу. В лесу растут грибы, мещане эти грибы собирают, солят, а потом едят. Они делали это всегда – и в 1147 г. и в 1997 г. […] Мещанин не защищает интересов своей идейно и юридически оформленной касты […] он защищает природные, естественные интересы личности, семьи, а значит – и человечества в целом. Мещанин хочет просто жить, ощущать жизнь во всей ее полноте – дышать свежим воздухом, вкусно есть, ухаживать за детьми, пить чай с лимоном и т. д. Мещанину нужны огонь, вода, земля и воздух.

Тимур Кибиров, который обозначает свою позицию словами «буржуазность, мещанство, средний, нормальный человек», зовет быть мещанами, отвергая весь «романтизм развитой, и реальный, и зрелый». Очень характерно, что Кибиров соединяет с романтизмом эпитеты социализма. Мы знаем, что развитой, и реальный, и зрелый социализм позже получил название эпохи застоя. Вот и Кибиров говорит о таком «застойном романтизме».

Леночка, будем мещанами! Я понимаю, что трудно,

что невозможно практически это. Но надо стараться.

Не поддаваться давай. Канарейкам свернувши головки,

здесь развитой романтизм воцарился, быть может, навеки,

Соколы здесь, буревестники все, в лучшем случае – чайки.

Будем с тобой голубками с виньетки…

[…]

Здесь, где каждая вшивая шавка

хрипло поет под Высоцкого: «Ноги и челюсти быстры,

мчимся на выстрел!» И, Господи, вот уже мчатся на выстрел,

сами стреляют и режут. А мы будем квасить капусту,

будем варенье варить из крыжовника в тазике медном,

вкусную пенку снимая, назойливых ос отгоняя,

пот утирая блаженный, и банки закручивать будем,

и заставлять антресоли, чтобы вечером зимним, крещенским

долго чаи распивать под уютное ходиков пенье,

под завыванье за окнами блоковской вьюги.

[…]

Эх, поглядеть бы тем высоколобым и прекраснодушным,

тем, презиравшим филистеров, буршам мятежным,

полюбоваться на Карлов Мооров в любой подворотне!

Вот вам в наколках Корсар, вот вам Каин фиксатый и Манфред,

Вот, полюбуйтесь, Мельмот пробирается нагло к прилавку,

вот вам Алеко поддатый, супругу свою матерящий!

[Тимур Кибиров. Послание Ленке]

Призыв «быть мещанами» здесь понимается в смысле противостояния двум «романтизмам» – люмпенскому и интеллигентскому. Кибиров предлагает квасить капусту, варить варенье, снимая с него вкусную пенку (отсылка к Вас. Розанову), осознать «метафизику влажной уборки» – в общем, любить живую материю жизни и не давать увлечь себя разнообразными химерами. Тем не менее, при всем обаянии образа частного человека с томиком Пушкина «за кремовыми шторами» (выражение из романа Михаила Булгакова «Белая гвардия»), для которого гражданская позиция состоит в том, чтобы быть лично порядочным и защищать своих близких, само слово мещанин в русском языке в целом остается малопривлекательным и ассоциируется вовсе не с булгаковско-розановской традицией.

С противоположной, конформистской стороны оправдывает «мещанскую» установку глава Института развития интернета и основатель Live-Internet Герман Клименко:

Я – мещанин. Если для того, чтобы в холодильнике была черная икра, нужно кричать «Путин велик!», то я буду кричать.

(https://360tv.ru/news/interesnoe/esli-nuzhno-krichat-putin-velik-ya-budu-krichat-german-klimenko-184/)

Бюргеры, буржуа и обыватели

Русскому слову мещанин по внутренней форме аналогично немецкое der Burger. У обоих первое, старое значение (горожанин) нейтрально, во втором же они выражают романтическое презрение к пошлякам-обывателям. Вообще коллизия борьбы с мещанством в русской культуре, безусловно, восходит к немецкому романтизму. Сквозной сюжет не только романтизма, но и всей немецкой литературы нового времени – противостояние поэта и бюргера, или, как формулировал Гофман, энтузиаста и филистера. У Томаса Манна герой новеллы «Тонио Крёгер» позиционирует себя как художника, который выше толпы, но втайне его влечет к незамысловатым, белокурым и голубоглазым. Он борется с бюргерством, но сам получает обвинение в том, что он не более чем заплутавший бюргер.

В русской литературе тип немецкого бюргера с яростным отвращением описан в цветаевском «Крысолове» (и это слово – бюргер – она и использует). Приведем еще несколько примеров:

Разница огромная между самым новейшим направлением русских построек, – направлением, ищущим своего идеала, и ужасными наклонностями нашей вчерашней старины в области архитектуры. Но то, что у нас уже отходит, по крайней мере в идеале, то у восточных единоверцев наших еще во всем цвету, раболепство перед пошлым бюргерским и плоским стилем современной западной жизни. [К. Н. Леонтьев. Храм и Церковь (1878)]

В сочельник, после обеда, чинные бюргеры идут в церковь, долго усаживаются, устраиваются на скамейках, поют, бесстрастно, в униссон, сладко благочестивые стишки: «Wer ist das schone Kindelein, es ist das liebe Jesulein…» или еще лучше: «Das Kindlein so zart und fein – wie freundlich sieht es aus…» – и коробит всего от этого сентиментального панибратства с Богом. Почему сразу не колыбельную? Так не поют о Божьем Сыне; это в почтенной, буржуазной семье родился ребенок, смертный и беззащитный, как и все люди; раз я слышал, как щебетал по радио голос, упиваясь собственной пошлостью: «Если бы ты родился у нас, в Померании, то я бы уложила тебя в колясочку, под пуховое одеяльце, я бы кормила тебя кашкой.» Бога хотят сделать понятным маленьким буржуа, добродетельным бюргером, мещанином, с которым можно погоревать совместно о плохой жизни, о дороговизне на рынках. [Е. А. Гагарин. Поездка на святки (1945–1948)]

Похожий, но несколько другой колорит приобрели слова буржуа и буржуазный. Во французской огласовке это слово вошло в терминологию марксизма и, соответственно, в советский политический язык. С этим связана замечательная история происшедшая с поэтом Ольгой Седаковой. К ней пришли студенты, уже после перестройки. смотрят книжки на полках, а потом спрашивают в недоумении, за что же она так любит буржуазию. В ответ на ее недоумение показывают на полку: ну вот же – «Буржуазная эстетика», «Буржуазная философия». Людям, не жившим при советской власти, непонятно, что слово буржуазный использовалось как средство протащить в печать «чуждые» концепции под видом их критики.

В то же время, как видно из следующего примера, это слово для многих выражало идею ограниченности и недостаточной масштабности. В таких употреблениях слово буржуазный сближается со словом бюргерский, хотя и сохраняет несколько иную тональность. Из воспоминаний Лидии Гинзбург:

Я давала Ахматовой кузминскую «Форель» (интересно, что ей пришлось прибегнуть ко мне). Возвращая книгу, она поморщилась:

– Здесь очень много накручено. Кроме того… очень буржуазная книга.

– Какая неожиданная с вашей стороны оценка.

– Совсем нет. Я сказала бы то же самое пятнадцать лет назад.

Просторечное буржуй выражает несколько иную идею: завистливое отношение к богатому человеку и желание восстановить «справедливость».

Но, как и в случае слов мещанин и мещанство, в постсоветское время возникает желание апологии буржуазности.

…в любой стране устойчивость общества определяется устойчивым положением основной массы обывателей, буржуа, среднего класса. [Говорит и показывает народ (2003) // «Известия», 2003.07.24]

Близкий комплекс идей заключает в себе слово обыватель, которое в первом значении указывает на жителя, обитателя (правда, идея города в нем отсутствует), а во втором – на ограниченного человека, интересы которого не выходят за рамки собственного благополучия и благополучия своих близких. Кстати, в польском языке слово obywatel означает просто ‘гражданин’.

Первое значение было характерного для языка XIX в., однако полностью не вышло из употребления. Приведем примеры из текстов конца XX в.:

Хочу внести полную ясность в наши отношения. В лиге самоубийц я не состою и гробить себя не согласен. О чём и предупреждаю. Я не шпион, не валютчик, не изменник, я – лояльнейший и вернейший гражданин Советского Союза, если хотите– просто обыватель. Политики боюсь. Не моё она дело. [Ю. О. Домбровский. Факультет ненужных вещей, часть 4 (1978)]

Но ещё до разговора с отцом к Гастеву пришло осознание: власть дурна, криклива, злобна и склонна законопослушного обывателя считать объектом уголовного преследования, даже если тот ничегошеньки не совершил и живёт тишайшей мышью. [Анатолий Азольский. Облдрамтеатр // «Новый мир», 1997]

Такое употребление очень естественно перетекает в употребление, акцентирующее отсутствие высоких чувств и гражданского пафоса:

В стране растёт неголосующий обыватель, такой стихийный рыночник, озабоченный прежде всего собственным благополучием, а не правами человека в широком смысле. [Михаил Фишман. Переоценка голосов (2003) // «Еженедельный журнал», 2003.04.01]

В советском употреблении «обывательщина» всячески клеймилась:

Только обыватели могут бояться остроты и гласности идейной борьбы, не понимая, что в этих качествах – сила передовой советской науки, высоко поднимающая ее над затхлым болотом зарубежной реакционной науки с ее келейными нравами, беспринципностью и приспособленчеством. [А. И. Опарин. Наука – враг догматизма // «Наука и жизнь», 1951]

Обывательством признавалось малейшее недовольство советской властью:

Эрдман, настоящий художник, невольно в полифонические сцены с масками обывателей – так любили называть интеллигентов, и «обывательские разговоры» означало слова, выражающие недовольство существующими порядками, – внес настоящие поразительные и трагические ноты. [Надежда Мандельштам. Воспоминания (1960–1970)]

Однако и в диссидентском дискурсе фигура обывателя выглядела не более симпатично:

Обывателя, твердо решившего довольствоваться своим убогим идеалом, решившего жить смиренным рабом обстоятельств, не возродит ничто, и он бесследно сойдет со сцены. [В. Ф. Турчин. Феномен науки. Кибернетический подход к эволюции (1970)]

Его «Я», выросшее в условиях тоталитаризма, – это убогое, полузадушенное «Я». И он превращается в никчемного обывателя с куриным кругозором. Его не интересует ничего, кроме его персоны. Он не верит ни во что и поэтому всему подчиняется. Это уже не тоталитарная личность, а жалкий и трусливый индивидуалист, живущий в тоталитарном государстве. [В.Ф. Турчин. Феномен науки. Кибернетический подход к эволюции (1970)]

Как и остальные слова этой группы, слово обыватель иногда реабилитируется:

Обывателям (т. е. нормальным народным людям) наплевать с высокой горы, кто уткнулся в кормушку власти, есть ли у нас президент, или мы сироты, какая очередная ложь проповедуется с амвона, они настолько неотягощены внутренними обязательствами перед государством, что это почти свобода. [Ю. М. Нагибин. Дневник (1984)]

Разумеется, представления о том, что входит в круг обывательских интересов, а что не входит, могут быть разными. Так, Александр Блок в стихотворении 1908 «Поэты» с презрением обращается к читателю, живущему «в своей обывательской луже» и не понимающему поэта:

– Ты будешь доволен собой и женой,

Своей конституцией куцей,

А вот у поэта – всемирный запой,

И мало ему конституций!

Тем самым конституция и гражданские права могут входить в круг интересов обывателя, что тем не менее не свидетельствует о его высоких гражданских стремлениях: не случайно конституцию, которой доволен обыватель, Блок называет куцей.

Как мы видели, слова горожанин, гражданин и мещанин, имеющие одинаковую внутреннюю форму, разошлись в русском языке весьма радикально. Впрочем, во время зимних протестов 2011–2012 политтехнолог Владислав Сурков сформулировал пожелание создать «партию для раздраженных горожан», явно желая подчеркнуть умеренно-бюргерский настрой протестантов, – в языке это выражение закрепилось как «партия рассерженных горожан». «Это будет массовая либеральная партия, которая даст городским сообществам парламентское представительство; в политсистему нужно пустить новых игроков», – сказал, по сообщениям средств массовой информации, Сурков. (https://www.vedomotii. ru/politics/articles/2011/12/06/surkov_nuzhno_sozdat_partiyu_dlya_ razdrazhennyh_gorozhan)

Политик Илья Пономарев отметил:

…для меня митинг 10 декабря – это не митинг. Что, это так важно, отнять места у одних и отдать другим??? Для меня это рождение новой политической, гражданской силы. СИЛЫ! Наверное, это рождение той самой партии, о которой говорил Сурков – «партии рассерженных горожан».

(https://ilya-ponomarev.livejournal.com/445781.html 9/12/2011)

Итак, мы видим, что из горожанина получается не только мещанин, но и гражданин. Частный человек естественно понимается как человек, не склонный к участию в общественной жизни, т. е. как обыватель. При другом же взгляде, частный человек противостоит попыткам государства вмещаться в его внутренний мир, и это сопротивление и есть его гражданская позиция.

Заключение

В этой книге мы рассмотрели лишь некоторые языковые выражения, часто используемые в либеральном дискурсе: права человека, свобода, толерантность, плюрализм, частная собственность, демократия., гражданин. Однако уже и по ним ясно, как каждое из таких слов отягощено историей своего бытования в языке разных эпох, разных политических партий и т. д. Мы увидели, как по-разному люди понимают такие слова и сколь различные ассоциации эти слова у них вызывают. О свободе и правах человека рассуждали такие разные люди, как обер-прокурор Святейшего Синода Константин Петрович Победоносцев и философ Владимир Соловьев, математик Александр Есенин-Вольпин, писатель Александр Солженицын и член Политбюро ЦК КПСС Александр Яковлев. Поразительно, как часто непонимание между людьми и даже невозможность содержательного разговора обусловлены именно смысловой перегруженностью и неоднозначностью ключевых понятий.

Мы надеемся, что наша книга хотя бы в какой-то мере будет способствовать если не согласию, то хотя бы возможности спора, для которого необходим общий язык. Не случайно само русское выражение найти общий язык понимается не узко лингвистически, оно указывает на достижение идейного взаимопонимания, а иногда и душевного контакта. Необходимость взаимопонимания всегда осознавалась: «Перед демократической культурой стоит задача необычайной трудности: найти общий язык, общую веру, не прибегая к насилию в духовной борьбе» [Георгий Федотов]. Как говорил заключенный Лев Рубин (прототипом которого был литератор Лев Копелев) из романа Солженицына «В круге первом», «чтобы плодотворно спорить, надо же иметь хоть какую-то общую основу, в каких-то основных чертах все же иметь согласие» (впрочем, в этом споре герои формулируют парадоксальный вывод: «Опять не о чем? Нет общей основы – не о чем спорить, есть общая основа – не о чем спорить!»). Достичь взаимопонимания невозможно, «если два человека друг с другом общаются и расходятся, как в море корабли, если два человека друг с другом говорят и не находят общего языка, один не понимает, о чем идет речь, когда другой говорит о самом сокровенном» [митрополит Антоний (Блум)].

Однако чаще всего речь шла об общих идеях и ценностях и недооценивался собственно лингвистический аспект проблемы, связанный с тем, что непонимание часто начинается уже на уровне словаря. Именно эту лакуну мы и старались хотя бы отчасти заполнить нашей книгой.

Литература

В книге использованы материалы ряда более ранних публикаций авторов, в том числе:

Зализняк Анна А., Шмелев А. Д. Эстетическое измерение в русской языковой картине мира: быт, пошлость, вранье // Логический анализ языка. Языки эстетики: концептуальные поля прекрасного и безобразного. М., 2004. С. 209230.

Левонтина И. Б. Осторожно, пошлость! // Там же. С. 231–248.

Левонтина И. Б. Hominem quaero // Von grammatischen Kategorien und sprachli-chen Weltbildern – Die Slavia von der Sprachgeschichte bis zur Politschprache. Munchen – Berlin 2009 (= Wiener Slawistischer Almanach. Sonderband 73).

Левонтина И. Б. О чем речь. Изд. АСТ Corpus, 2016.

Левонтина И. Б. Русский со словарем. 2-е изд. Изд. АСТ Corpus, 2016.

Левонтина И. Б., Шмелев А. Д. За справедливостью пустой // Логический анализ языка. Языки этики. М., 2000. С. 281–292.

Шмелев А. Д. Лексический состав русского языка как отражение «русской души» // Т.В. Булыгина, А.Д. Шмелев. Языковая концептуализация мира (на материале русской грамматики). М.: Школа «Языки русской культуры», 1997. С. 481–495.

Шмелев А.Д. «Широта русской души» // Логический анализ языка. Языки пространств. М.: Языки русской культуры, 2000. С. 357–367.

Шмелев А. Д. Русская языковая модель мира: Материалы к словарю. М.: Языки славянской культуры, 2002.

Шмелев А. Д. Русский язык и внеязыковая действительность. М.: Языки славянской культуры, 2002.

Шмелев А.Д. В поисках мира и лада // Логический анализ языка. Космос и хаос: концептуальные поля порядка и беспорядка. М.: Индрик, 2003. С. 54–72.

Шмелев А. Д. Историческая память слова в прозе Александра Солженицына: мир и воля // Солженицынские тетради. Вып. 2. М.: Русский путь, 2013. С. 115135.

Примечания

1

Клемперер В. LTI. ЯЗЫК ТРЕТЬЕГО РЕЙХА: Записная книжка филолога / Пер. с нем. А. Б. Григорьева. М.: Прогресс-Традиция, 1998. Ср. рецензию на книгу: Дубин Б.В. Уроки языка // НЛО. 1999. № 36.

2

См.: http://polit.ru/article/2006/02/02/bukoar/.

3

Ср.: Гусейнов Ч.Г. Язык и травма освобождения // НЛО. 2008. № 94.

4

Ср.: Зализняк А. А., Левонтина И. Б., Шмелев А. Д. Ключевые идеи русской языковой картины мира. М.: Языки славянской культуры, 2005; см. также: Апресян Ю. Д. Образ человека по данным языка // Ю. Д. Апресян. Избранные труды. В 2 т. Т. 2. М.: Языки русской культуры; Издательская фирма «Восточная литература» РАН, 1995.

5

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: 3-е изд., испр. и доп.: в 4 т. / под ред. проф. И. А. Бодуэна де Куртенэ. Т. 1. СПб: Издание тов-ва М. О. Вольфъ. 1912. С. 23.

6

Значительная часть языковых примеров взята из «Национального корпуса русского языка» (www.ruscorpora.ru). Все примеры приводятся в том виде, в каком они содержатся в корпусе.

7

Розина Р.И. Человек и личность в языке // Логический анализ языка. Культурные концепты М., 1991. С. 52–56.

8

Ср. также: Арутюнова Н. Д. Человек и «фигура» (анализ понятий) // Филологический сборник (К 100-летию со дня рождения академика В. В. Виноградова). М., 1995. С. 34–46.

9

Даже если оставить в стороне контексты о вочеловечении Бога и о происхождении человека от приматов:

И еще эта тайна открывает перед нами величие всего созданного мира, потому что Сын Божий не только стал Сыном Человеческим, но Слово стало плотью; Бог не только стал Человеком, но и соединился с созданным веществом нашего мира. [Антоний (Блум), митрополит Сурожский. Память отцов Первого Вселенского собора (1970)]

А между прочим, наш предок-примат стал человеком тогда, когда сообразил хоронить умерших. [Саша Бородин. Продаётся кадавр // «Лебедь» (Бостон), 2003.05.26]

10

Weiss В. Kurica ne ptica, (a) baba ne celovek // Slawistische Linguistik 1987. Referate des XIII. Konstanzer Slawistischen Arbeitstreffens, Tubingen, 22.-25.9.1987. Munchen, 1988; Нильссон Б. Человек и мужчина – о классах, индивидах и инстанциях. К постановке проблемы (на материале русского и шведского языков) // Логический анализ языка. Образ человека в культуре и языке М., 1999.

11

Вайс Д. Человек, лицо, личность и особа: четыре неравных соперника // Там же. С. 81–98.

12

Weiss В. Op. cit. S. 90.

13

По-русски хотя бы различаются человек, мужчина и муж, в отличие, например, от английского и французского, где одним словом (man, homme) называются человек и мужчина, немецкого, где не различаются мужчина и муж (Mann), причем в некоторых случаях это же слово означает и человека, хотя есть и слово Mensch, и т. д.

14

Ср. термин юридическое лицо, который указывает на субъект правовых отношений, не являющийся отдельным человеком.

15

Личность также используется как эквивалент identity.

16

О диссидентском движении см., напр., книгу Свободные люди: диссидентское движение в рассказах участников / сост. Александр Архангельский. М.: Время, 2018.

17

Топоров В.Н. Об иранском элементе в русской духовной культуре // Славянский и балканский фольклор. М., 1989. С. 23–60.

18

Степанов Ю. С. Константы. Словарь русской культуры. Опыт исследования. М.: Школа «Языки русской культуры», 1997. С. 95.

19

Топорова Т. В. Семантическая структура древнегерманской модели мира. М.: Радикс, 1994. С. 105.

20

Перцев А.В. Современный миропорядок и философия толерантности // Философские и лингвокультурологические проблемы толерантности. Екатеринбург, 2003. С. 29.

21

Шмелева Е. Я. О словах компромисс и бескомпромиссный // Эволюция понятий в свете истории русской культуры. М., 2012. С. 196–203.

22

Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. Т. 3. СПб.: Императорская академия наук, 1903. С. 456–457.

23

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 3. М.: Прогресс, 1987. С. 582–583.

24

Апресян Ю.Д. Лексическая семантика. М.: Наука, 1974. С. 11.

25

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 3. М.: Прогресс, 1987. С. 363.

26

Lazari A. (ed.) The Russian Mentality. Lexicon. Katowice, 1995.

27

Об обиде см.: Зализняк Анна А. О семантике щепетильности (обидно, совестно и неудобно на фоне русской языковой картины мира) // Логический анализ языка. Языки этики. М.: Языки русской культуры, 2000. С. 101–118.

28

Марасинова Е. «Закон» и «гражданин» в России второй половины XVIII века: очерки истории общественного сознания. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

29

Татищев В.Н. Лексикон российский исторический, географический, политический и гражданский. СПб., 1793. Ч. 1. С. 79.

30

Словарь русского языка: в 4 т. / Гл. ред. А. П. Евгеньева. Т. 2. М.: Русский язык, 1982.

31

Вайль П, Генис А. 60-е. Мир советского человека. М., 1996. C. 59.

32

Карабчиевский Ю. Воскресение Маяковского. Munchen: Страна и мир, 1985. С. 143.

33

Восприятию борьбы с мещанством как моральной миссии интеллигенции посвящена книга: Вихавайнен Т. Внутренний враг. Борьба с мещанством как моральная миссия русской интеллигенции. СПб: Коло, 2004.

34

Елистратов В. С. Евразийский Рим, или Апология московского мещанства // В. С. Елистратов. Язык старой Москвы. М., 1997. С. 690–691.

Content

Ирина Левонтина, Алексей Шмелев
Либеральный лексикон

Язык перемен и перемены в языке

Предуведомление

Введение

Либеральные ценности: права человека и свобода

Права человека

Право

Человек

Использование сочетания права человека

Свобода

Исторические корни представлений о свободе и воле

Свобода и воля в советское и постсоветское время

Либерализм

Толерантность и плюрализм

Толерантность

Терпеть

Широта взглядов и широта души

Примирение

Плюрализм

Ранний этап

Эмигрантский и диссидентский дискурс

Перестройка

Частная собственность и приватизация

Частный

Собственность

Приватизация

Демократия

Народоправство

Народовластие

Демократия

Справедливость

Справедливость и законность

Справедливость и честность

Страсть справедливости

Аксиология справедливости

Социальная справедливость

Гражданин

История слова гражданин

Мещанин

Бюргеры, буржуа и обыватели

Заключение

Литература

В книге использованы материалы ряда более ранних публикаций авторов, в том числе:

Примечания