Шамиль Куряев

Русский хлеб в жерновах идеологии

Прежнее изобилие забудется в этой земле из–за голода, который последует за ним, потому что голод будет жестокий.

Книга Бытия 41:31

Введение

1

Как известно, «времена – они меняются». Новые условия требуют новых решений, и никто не может позволить себе игнорировать вызовы времени. Даже тот, кто выстроил целую идеологию на лжи, сделал ложь основным своим занятием и на любые доводы оппонентов привык отвечать ложью, – волей–неволей вынужден реагировать на изменившиеся обстоятельства.

И реакция здесь может быть только одна: дальнейшая эскалация лжи. Лгать ещё больше, возводя старую свою ложь в квадрат и в куб! Единственно возможная стратегия – «глубокая наступательная операция» (как у предвоенного Генштаба) – безостановочно катящийся вал лжи, сметающий всё на своём пути; подавляющий уже самой своей запредельностью, своей чудовищностью!..

В этих условиях работа современных российских неосоветчиков ведётся по двум основным направлениям: всемерное возвеличивание СССР и беспощадная критика дореволюционной России. Собственно говоря, именно так и поступали их предшественники, коммунистические идеологи, на протяжении всех семидесяти лет своего правления. Однако нынешние – ещё и рядятся при этом в тогу «ниспровергателей исторических мифов»! И несут порой такую дичь, что могут дать сто очков вперёд сказочникам советской эпохи…

С каждым годом левые «патриоты» всё яростней поливают грязью императорскую Россию. Следуя по старому пути, проложенному ещё ленинской «Искрой» и проторённому сталинским «Кратким курсом», по части вранья они зашли гораздо дальше своих учителей.

Именно этим объясняется возникновение современного мифа о голоде в предреволюционной России. Характерно, что миф этот – не советский, а постсоветский. «Царские голодоморы» сочинены не во времена СССР, а в сегодняшней РФ. Создатели мифа – не серые кардиналы идеологии и пропаганды из здания на Старой площади, а нынешние вольные неосоветчики.

Появление данного мифа в постсоветской России отнюдь не случайно. С одной стороны, это был жест отчаяния (подобно выдуманному коммунистами и сочувствующими незадолго до того «Плану Даллеса»…). Ход рассуждений создателей мифа очевиден: «мы – на последнем рубеже обороны», «мы оказались в критической ситуации – и тут любые средства хороши», «терять нам всё равно нечего – поэтому пробуем самые сильные меры», «если это нам чем–то поможет – отлично, а хуже уже точно не будет».

С другой стороны, это была вполне логичная «ответка» от коммунистов и прочих леваков; стремление как–то «перехватить повестку»…

Ведь в перестроечные и постперестроечные годы люди узнали слишком много страшной правды о Голоде в Поволжье 1921–го – 1922–го, о Голодоморе 1932–го – 1933–го, о голоде во время Ленинградской блокады, о Послевоенном голоде 1946–го – 1947–го. Полностью опровергнуть эту информацию оказалось невозможно (несмотря на все потуги неосоветчиков). Потому напрашивался другой путь: попытаться ослабить воздействие этой негативной информации на людские умы, «уравновесив» её. Перебить эти – ставшие уже общеизвестными – факты новой сенсационной информацией; ещё более негативной! Внушить людям, будто «при царе было ещё хуже» (это – в идеале), или хотя бы – что «в России всегда так было» (как минимально приемлемый вариант).

Давно известно, что лучший способ защиты – нападение.

2

Кроме того, само обращение неосоветчиков к этой теме было сильным ходом в борьбе за умы. Заговорив (со скорбной миной на лице и должной экспрессией в голосе) о жизни народа в предреволюционной России, неосоветчики били в самый нерв обывателя; апеллировали к психологии простого человека. При том что обыватель «охоч» до роковых моментов истории и громких исторических имён – особенно того, что касается частной стороны жизни и всяческих «тайн», – в глубине души он испытывает чувство отчуждения к миру власти, к «сильным мира сего», к хитросплетениям дипломатии и всей этой борьбе. Ведь сам–то он – не таков.

Поэтому надолго увлечься событиями большой политики, подпасть под обаяние тех или иных исторических фигур (тем паче – проникнуться сочувствием к ним) обыватель не способен. Даже романтический ореол, окружающий пошедших против Системы («вы жертвою пали в борьбе роковой»), – штука ненадёжная. Средний человек боится борьбы; избегает её сам и не очень понимает тех, для кого счастье – борьба. Ему–то ведь нужно только одно: «лишь бы его не трогали». Чтобы оставили его в покое; в его маленьком мирке, с его частными интересами и скромными радостями…

Потому не может обывателя «всерьёз и надолго» увлечь ни революционная героика (при всём обаянии «подпольщины»), ни контрреволюционная (при всей романтике Белого движения). Ибо и то и другое – удел социально активных, мыслящих и вообще «неравнодушных». Поэтому не может его глубоко пронять ни жертвенный порыв революционеров–героев, (несмотря на многолетний культ «борцов с Режимом»), ни трагическая участь Августейшего семейства (при всей сентиментальности сюжета). Как говорится: «За что боролись!..» Или: а чего ж вы хотите? – в высокой фортуне жить, что по стеклянному полу ходить.

Поэтому, кстати, сильно себе вредят те, кто «пережимает» с подобными сюжетами! Такое явление как «перекорм» (с естественной ответной реакцией на него) никто не отменял.

А участь «простого народа» – это тема, близкая всем. И в этом, кстати, нет ничего предосудительного! Так и должно быть. В конце концов, чем же и мотивировалась от века (или, по крайней мере, прикрывалась…) любая социальная активность, идейная борьба, публичная политика и самая жертвенность? Разве не желанием облегчить участь простого человека?..

И эти соображения рано или поздно должны были стать правилом не только для актуальной политики, но и для исторических исследований! Со времён Школы «Анналов» дурным тоном считается выдавать войны и деяния правителей за историю народов. Действительно, почему подробности интриги графини Дюбарри, герцога д’Эгийона, канцлера Мопу и аббата Террэ против министра Шуазёля, занимавшие умы нескольких сотен аристократических фамилий, – должны вызывать больший интерес, нежели жизнь миллионов французских семейств той эпохи, во всей её многогранности и полноте (чем питались, в чём каялись, во что одевались…)?

Именно условия жизни простого народа, именно «миры повседневности» должны характеризовать любую историческую эпоху в глазах потомков и определять их отношение к ней! Проблема в том, что исследователи и в этом случае оказываются не менее пристрастными и «ангажированными», чем при описании жизни двенадцати цезарей.

А что может быть важнее в жизни простого человека (да и непростого…), нежели вопрос сытости и голода? Сыт ты или голоден? – это ключевой вопрос бытия. С просьбы о хлебе насущном начинается «Отче наш»; да и в ворожбе заговор на хлеб считался одним из сильнейших. Так что неосоветчики, решившие именно на этой теме наращивать политические дивиденды, всё рассчитали верно. Поскольку данный вопрос – ключевой, постольку он является главным в идейной борьбе! Победить противника в этом вопросе – значит одержать победу в борьбе за умы.

И пока наивные романтики поздней Империи учреждали «дворянские собрания», озабочивались «возрождением бальной жизни» и скорбели о царственных страстотерпцах, неосоветчики сосредоточили свои усилия на разработке и распространении новой чёрной легенды о России. Должного отпора им не было – так что они вполне преуспели в своём деле.

Есть, правда, ещё один немаловажный момент, объясняющий широкую распространённость и популярность мифа о голоде в дореволюционной России: катастрофическое падение интеллектуального и образовательно уровня в российском обществе. Похоже, мы сейчас находимся на пороге новых, электронных, «тёмных веков».

Как это ни печально, но многократно возросший объём доступной информации, невиданные доселе лёгкость и быстрота её получения, – не увеличивают пропорционально стремления получать эту информацию! Тяга к серьёзным источникам (которые надо долго читать) встречается очень редко – скорее в порядке исключения. Большинство наших сограждан довольствуется короткими «информ–агитками», которыми переполнен интернет. Налицо примитивизация представлений о действительности; предельно упрощённое её восприятие…

Это – как раз та среда, в которой даже самый лживый и нелепый исторический миф может успешно распространяться, завоёвывая людские умы и обретая новых приверженцев.

Разберём же по косточкам анатомию этого мифа!

3

До поры до времени оставим в стороне Советскую власть с её холопьями (историками, демографами и экономистами, находившимися у неё на содержании). Пойдём «след в след» за нашими современниками – непосредственными разработчиками мифа о «голоде при царе». Посмотрим, от чего они отталкиваются в своём мифотворчестве, на чём основываются и что утверждают.

Прежде всего разберёмся с вопросом: что же они опровергают, чему противопоставляют собственные «открытия»?..

С этим всё просто. Надо сказать, что мифотворцам очень повезло с обстановкой; с самим моментом их «выхода на сцену»… Лучшего времени для успешного запуска очередной совковой «утки» выдумать было невозможно. Почва для этого была подготовлена на все сто!

К сожалению, колебания общественного мнения, смены его симпатий и антипатий заставляют вспомнить стадо… ну, скажем, антилоп. Несутся всей толпой в одну сторону; потом вдруг (напуганные, например, вертолётом) – не разбирая дороги, бросаются в противоположную. Единогласно и бестолково; под действием эмоций, а не разума… Примерно так же изменяется под воздействием внешних факторов вектор общественного мнения.

В пору горбачёвской гласности и первых лет ельцинской свободы российское общество успело досыта нахлебаться дешёвой «антисоветчины» – глашатаями которой были, прежде всего, выпущенные из дурдомов диссиденты–русофобы и пошлые «мастера разговорного жанра». Одной из характерных примет той эпохи, наряду с оголтелым антисоветизмом (порой – откровенно идиотским, в духе «ста миллионов расстрелянных коммунистами»…), была столь же наивная идеализация дореволюционной России.

Представители старшего поколения наверняка вспомнят благостные сюжетцы в перестроечных телепередачах, формировавших общественное мнение, – «Взгляде», «Веди», «До и после полуночи» и т.д.

О, эти почтительные интервью с «бывшими», бодрые репортажи об успехах царской России (на фоне дореволюционной кинохроники), молчановское «скажите, кня–я–азь»!.. Ярким проявлением и символом тогдашнего помешательства стал фильм Сергея Говорухина «Россия, которую мы потеряли», вышедший в 1992 году. Это было что–то вроде хрущёвского «Русского чуда», только с обратной насечкой (и сделано было не по приказу партии, а по зову режиссёрской души).

Но вот сладкая ностальгическая одурь конца 1980–х – начала 1990–х прошла; мода на православие, самодержавие и белогвардейские романсы схлынула. Это был вполне естественный процесс: так обречено уйти всё наносное, искусственное, фальшивое, да ещё когда оно с налётом истеризма… Однако в данном случае списать всё на капризницу–моду не получится: дело обстояло гораздо серьёзнее и даже трагичнее.

Основная причина реанимирования «советской идеи» в российском обществе (наметившегося уже в 1990–х годах) заключалась в том, что ельцинская власть – плоть от плоти старой советской партноменклатуры! – старательно позиционировала себя как её антагониста. Людоедская политика 1990–х (ликвидация производств и отказ от поддержки села, рост цен и невыплата зарплат, жульническая «ваучеризация» и грабительская приватизация, коррупционные залоговые аукционы и бездонные оффшорные зоны, самоустранение государства от роли арбитра в трудовых отношениях и свёртывание социальных гарантий, обнищание населения и чудовищное имущественное расслоение) подавалась как «единственная альтернатива социализму».

Свою откровенно антинародную экономическую политику ельцинские реформаторы определяли как единственно возможный «не социалистический» путь, а себя подавали как «правильных» капиталистов–рыночников – делающих то же самое, что делает (или уже сделал) весь остальной мир.

Неудивительно, что у людей, умных книг не читавших (положим, большинству это было и некогда: надо было как–то выживать!..) – зато сполна хлебнувших прелестей «дикого капитализма» периода «первоначального накопления капитала», «шоковой терапии» и практического социал–дарвинизма, – стрелка симпатий и антипатий в очередной раз переменила направление. Люди, ещё десять лет назад если не ненавидевшие, то откровенно презиравшие «Совок», посмеивавшиеся над ним, вдруг затосковали по брежневской стабильности.

Скромные социальные гарантии позднего социализма (обеспеченные, естественно, не «социалистическим способом хозяйствования», а тюменской нефтью и уренгойским газом!) внезапно оказались той «синицей в руках», которую вовремя не ценили. Практически все – кроме немногих приспособившихся и преуспевших «новых русских» – затосковали по былому «равенству в бедности»: пусть нелюбимой, но гарантированной работе; пусть плохой, но бесплатной медицине (школе, прочей социалке…); пусть медленной и несправедливой, но всё же продвигавшейся очереди на жильё.

Ну а как же весь «позднесоветский» негатив? – тотальный дефицит и всепроникающий блат; заведомая неконкурентоспособность любого отечественного товара по сравнению с импортным (если это не танк)? Глухое равнодушие советской промышленности к человеческим нуждам – к быту и «ширпотребу»? Многолетнее стояние в очереди ради покупки убогой автомашины – с непременным «режимом жёсткой экономии» для всей семьи (если ты не кавказец и не прибалт)? Унизительное «зарежимливание» и жёсткая регламентация всех сторон бытия; привычка государства властно вторгаться в личную жизнь своих подданных (с «заслушиваниями», «проработками», «постановками на вид» и «взысканиями по партийной линии»)?

А регулярные – со школы и до пенсии – принудительные «десанты на картошку» и обязательное участие в позорных праздничных полит–шоу? Всеобщая обезличка и отсутствие свободы слова; жестокая цензура, вой высокочастотных «глушилок» и «железный занавес»? Всевластие партийных бездельников и невозможность самореализации для человека нестандартного, предприимчивого или просто желающего работать на себя (скажем, на земле…)? Вопиющая уравниловка в оплате труда и отеческая терпимость администрации к явным «девиантам» («главное – не высовывайся»)? И как следствие – запредельная алкоголизация населения и повсеместное бытовое пьянство?..

Предел же ночных грёз: «по распределению» получить «загранпутёвку», по которой раз в жизни выехать «за кордон» (естественно, в пределах «соцлагеря» и под присмотром «ответственного по группе»!). И всё это – ради того, чтобы (вместо познавательных экскурсий или весёлых походов по злачным местам) лихорадочно закупать для себя, родственников, друзей и начальства «импортный» «дефицит» (какой–нибудь жалкий чешский хрусталь, колготки или дублёнку) и потом всю жизнь рассказывать в компаниях о том, «как люди за границей живут»…

Всё это – или забылось или утратило былую остроту. А некоторые вещи (вроде отсутствия свободы слова и невозможности реализовать свои таланты в условиях социалистического хозяйствования) для многих наших сограждан попросту непонятны либо малоценны – по причине отсутствия талантов и потребности самовыражения.

Для нынешнего же молодого поколения, не заставшего СССР, перечисление всех этих примет социалистического бытия – звук пустой. Их очень трудно оценить адекватно на расстоянии (особенно когда ностальгирующее старшее поколение об этом сознательно умалчивает!).

В результате – полюса общественных симпатий и антипатий снова поменялись местами.

4

Так что к концу «лихих девяностых» российское общество, в массе своей, оказалось необыкновенно восприимчиво к любой «просоветской» фразеологии. Маятник общественного мнения неудержимо повлекло влево – и размах этот должен был оказаться, по крайней мере, не меньшим, нежели его предыдущее отклонение вправо. Кстати, маятник! – вот ещё один (не менее точный, зато менее обидный) образ для передачи самой сути «общественного мнения».

Нашим неосоветчикам оставалось только воспользоваться удобной ситуацией – поставить паруса и постараться поймать переменившийся ветер. Они это и сделали… но сделали очень своеобразно. Благоразумно отказавшись от реальной политической борьбы (напряжённой, опасной и с более чем сомнительными перспективами), они сосредоточили все свои усилия на событиях и персоналиях минувшей эпохи.

Не станем их сильно осуждать за отсутствие гражданского мужества. В старой доброй Англии это называлось «честная игра» (джентльмен в обществе джентльменов делает свой маленький бизнес).

В самом деле! – к чему навлекать на себя громы и молнии власти, демонстрируя свою потенциальную опасность для неё и рискуя попасть под неиллюзорные гонения?.. Куда проще и спокойнее показать себя скромным тружеником на ниве публичной политики, честно обрабатывающим свой участок электорального поля и не заявляющим серьёзных претензий на реальную власть. Стоящие у руля приземлённые практики–прагматики никак не могут воспринять такое «искательство» как реальную для себя угрозу!

Конечно, было бы большой ошибкой свести всё к чьему–то циничному благоразумию и деловой предприимчивости. Тем паче, в постсоветской России ряды неосоветчиков пополнялись (и продолжают пополняться) весьма пёстрой публикой. Развал Советского Союза стал для многих патриотов таким ударом, что заставил их кардинально пересмотреть свои взгляды.

Собственно говоря, зиновьевское «метили в коммунизм, а попали в Россию» к концу 1990–х стало общим местом!.. В дополнение к кондовым коммунистам и таким вот «прозревшим» титанам антисоветизма (и на смену им) пришли представители нового поколения. Так что на сегодняшний день «официальная правопреемница» советской идеологии – зюгановская КПРФ, стабильно представленная в парламенте, – являет собой лишь малый остров в неоглядном море неосоветизма…

Да ведь и «фокусировка на прошлом», если подумать, весьма действенна и прагматична! И силы, стоящие непосредственно у руля власти, нередко используют этот инструмент. Коммунисты – те всегда активно прикрывались «тяжёлым наследием» дореволюционной России. И «архитекторы Перестройки» начали демонтаж Системы с очередной кампании «десталинизации». Но особенно показателен пример нынешней власти – которая в конце 1990–х вовремя почуяла «новые веяния», верно оценила их и сумела ими воспользоваться: ведь невозможно вообразить себе, чтобы несколькими годами раньше кремлёвские политтехнологи возвели в выигрышный контекст «кагэбэшное прошлое» нового кандидата в президенты.

Одним из проявлений этого «советского ренессанса» стала восприимчивость общества к чёрной легенде о дореволюционной России.

Всё логично! Если в конце 1980–х – начале 1990–х все знали ужасный Советский Союз и процветавшую Российскую Империю (полумифический «золотой век», воплощение извечной тоски по «утраченному раю»…), то в конце 1990–х – начале 2000–х «потерянным раем» и ностальгически вспоминаемым «золотым веком» оказался уже Советский Союз (ну, а его антитеза – Российская Империя – была просто обречена обернуться адом).

Словом, для того чтобы «второе издание» чёрной легенды о дореволюционной России прошло на ура, к 2000–м годам имелись все необходимые предпосылки. Но нынешние светские и духовные власти постарались (словно нарочно!) дополнительно нагнать «градус неприятия»; всячески подмочить репутацию предреволюционной Империи в глазах современных россиян.

На всём протяжении «лихих девяностых» наша компрадорская власть старалась примазаться к «имперскому наследию»; главным образом – заимствуя помпезную поздне–имперскую атрибутику. Так, имперский триколор стал российским флагом уже в августе 1991 года – сразу после поражения ГКЧП. Имперский герб (в несколько упрощённом варианте) стал гербом Российской Федерации в декабре 1993–го – сразу после расстрела Верховного Совета. Этот герб – ровесник антирусской «ельцинской конституции»! И именно эта конституция вернула нижней палате парламента дореволюционное название: Государственная Дума (хорошо не боярская).

Учитывая то, кто нам возвращал все эти помпезные имперские виньетки и «в придачу к чему» они шли, приходится признать, что в сознании многих наших сограждан сам собой должен был выстроиться весьма негативный ассоциативный ряд! Коммунисты, со своей стороны, прилагали к этому все усилия: «власовская трёхцветная тряпка над расстрелянным парламентом». Что уж говорить о двуглавом орле на постоянно обесценивающихся деньгах? – тут даже никакой враждебной пропаганды не требовалось…

Есть и ещё один немаловажный момент. Известно, что олицетворением той или иной эпохи являются «знаковые фигуры» того времени; в первую очередь – правители. Недаром неосоветчики сделали своим знаменем (и вообще «опорной плитой» своей идеологии) личность Сталина! Посмертная же судьба «знаковых фигур» поздней Империи – а это прежде всего император Николай Второй и премьер–министр Столыпин – складывалась в постсоветской России… довольно оригинально.

Немалую роль в этом сыграла позиция Русской Православной Церкви. Состоявшееся в 2000 году причисление к лику святых императора Николая – крайне неудачливого и откровенно бесталанного правителя (при этом вполне заурядного, «средненького» человека) – вызвало в российском обществе ожидаемый эффект; естественно, отрицательный. Ещё больше его усилила сопровождающая прославление помпа и шумиха. К сожалению, теперь ей уже не суждено стихнуть никогда – такова уж особенность официального церковного почитания: иконы, храмы, торжественные службы, сугубо «благоговейная» трактовка любых слов, поступков и деталей биографии.

Диапазон эмоций, вызванных в обществе канонизацией Николая Второго, оказался достаточно широк: от смущения и досадливого недоумения (у людей умных и образованных) до исступлённой злобищи и беснования (у ярых неосоветчиков).

Однако самой распространённой реакцией было насмешливое ёрничанье – проявлением чего стал настоящий шквал циничных шуток, малопристойных карикатур, ироничных комментариев к царским дневникам и т.п. (главным образом – на тему «святого охотника на кошек и ворон» и интимной переписки с супругой). Остались довольны решением РПЦ разве что православные монархисты–самодержавники – и то далеко не все! – словом, та часть российского общества, которой при любых расчётах можно смело пренебрегать как «статистической погрешностью».

Мероприятие, затеянное из внутрицерковных соображений (одно из которых – примирение с РПЦЗ, давно уже канонизировавшей царскую семью), только повредило исторической памяти императора Николая, нанеся его престижу тяжёлый удар. Своим неоднозначным решением – сопровождающимся, к тому же, наивным приисканием хоть каких–то объективных оснований для такого шага – Церковь его буквально «отдала на растерзание толпе».

И дело ведь не только в личном престиже императора Николая! Канонизация царя, можно сказать, набросила тень сомнения на любую позитивную информацию о николаевской России (особенно – среди молодого поколения). С 2000 года любой «позитив», касающийся Империи Николая Второго, просто обречён наталкиваться на стену усугублённого скептицизма. Всякую же негативную информацию о том периоде общество готово воспринимать как «честную и неприукрашенную», и вообще – вызывающую доверие…

5

Не менее своеобразно складывалась посмертная судьба Петра Столыпина; безусловно, политического исполина и вообще – одного из самых ярких и симпатичных персонажей отечественной истории.

На первый взгляд, Столыпину «повезло». Ельцинская власть неизменно поднимала его на щит (но в то же время как–то хватило ума и вкуса не сделать из него ещё одного «святого Петра»…). Возможно, всё это было совершенно спекулятивно; однако нельзя исключать, что наши министры–капиталисты искренне испытывали по отношению к Столыпину некое ложное чувство родства. Ельцинским «либеральным реформаторам» явно импонировала жёсткость его аграрной реформы и особенно «ставка на крепкого собственника».

Похоже, они и впрямь думали, что формируемое ими сословие бессовестного ворья – это и есть тот самый «крепкий собственник – опора России», о котором мечтал Столыпин! Самое смешное – то, что Столыпин, окажись эти аллилуйщики в его подчинении, наверняка распорядился бы перевести их куда–нибудь «на равную должность не ближе меридиана Урала» (как в своё время Мясоедова).

Как бы то ни было, одобрительные упоминания имени Столыпина и почтительные цитирования периодически исходили от представителей федеральной власти. Тут, конечно, просматривается явное лукавство! – стремление осла нарядиться в львиную шкуру. Чего стоит издевательское коверканье слов Столыпина черномырдинской НДР: «Нам нужна стабильная Россия!» Словно коллективный вопль вороватой административно–хозяйственной номенклатуры: мол, не мешайте нам стабильно обогащаться – «не раскачивайте лодку», пока мы вас грабим… Можно ли избрать лучший способ опорочить имя государственного деятеля в глазах народа, обобранного властью?!

Характерно, что официальное почитание Столыпина как центральными, так и региональными властями сохранялось и в 2000–е годы.

В 2002–м ему устанавливают памятник в Саратове (и сама площадь становится Столыпинской). В 2008–м Правительство Российской Федерации учреждает новую награду – Столыпинскую медаль двух степеней, которой в разные годы будут удостоены тоже… разные люди (иные со временем непременно попадут в какой–нибудь «Чёрный список имён, которым не место на карте России»). В 2012–м власти устанавливают памятник Столыпину прямо у Белого дома, резиденции Правительства РФ, – словно заявляя о себе как о продолжателях его дела! В 2014–м памятник Столыпину появляется в Серпухове, в 2017–м – в Челябинске.

Небезынтересно и создание в 2006 году так называемого Столыпинского клуба, объединяющего «рыночников–реалистов».

Это, вроде бы, неплохо – когда власть воздаёт должное выдающемуся реформатору, но… для памяти Столыпина, пожалуй, было бы лучше, если б министры из экономического блока Правительства публично поносили его и охаивали! А так – люди видят, слышат, запоминают… У многих, наверно, и выводы напрашиваются: «свои славят своего»; «те – были такие же». Так что навредить памяти человека в глазах толпы можно не только клеветой и оплёвыванием! Порой и дифирамбы – даже искренние, но расточаемые одиозными персонажами, – выполняют ту же работу не менее успешно.

К слову сказать, и неосоветчики основной огонь своей критики (читай: клеветы) сосредоточили на «знаковых фигурах» в стане противника. То есть опять же – на императоре Николае и премьере Столыпине (ну, ещё на адмирале Колчаке и писателе Солженицыне…). Именно на них и поныне сконцентрированы «лучи ненависти»!

Вот такая картина наблюдалась «на историческом фронте» на заре 2000–х – когда перегруппировавшиеся и сорганизовавшиеся неосоветчики, пополнившиеся молодыми кадрами, перешли в решительное наступление и начали с новой силой раскручивать маховик антиимперской «негативной пропаганды». А достаточно уже развитые к тому времени средства массовой коммуникации – общедоступный интернет, социальные сети – немало поспособствовали эпидемическому распространению этой чумы. Всем старым советским «агиткам» и новодельным историческим фальшивкам был обеспечен быстрый и лёгкий доступ к читательской (зрительской, слушательской…) аудитории.

И на просторы Рунета излились мегатонны лжи!..

Часть I

По старым прописям

Из всех усилий самое трудное – воздержание языка. Оно же – самое необходимое.

Лев Толстой

Глава 1

§ 1.1. Итак, что «разоблачают» неосоветчики? На чём точат свои перья?.. Приторно–идиллических описаний дореволюционной России; сусально–пряничных, благостно умильных, донельзя лакирующих и ретуширующих действительность, – пруд пруди! Нет смысла переводить бумагу на перечисление всех образцов эмигрантского и диссидентского красноречия. Достаточно будет привести в качестве примера выдержки из произведений таких видных мастеров слова как Владимир Солоухин и Александр Солженицын. Эти образы предреволюционной России (порождённые воображением авторов) интересны тем, что были любовно выписаны ими ещё в советскую эпоху.

Вот как живописал Россию начала 20–го века Солоухин в своём романе «Последняя ступень»: «Ну, Кольцову простительно. Во–первых, естественна его ненависть к России, во–вторых, обманывать людей была их задача. Но вы–то лучше меня знаете, что Россия ходила не в лаптях.

Россия ходила в сапогах, прочных, смазанных дёгтем, а то и хромовых. Россия ходила в тёплых валенках, в полушубках, в тулупах, в сюртуках, в косоворотках, в сарафанах, в высоких женских сапожках, в длинных платьях, в картузах, в цилиндрах, во фраках, в крахмальных манишках, в костюмах–тройках, в крылатках (как, например, пролетарский писатель Горький), в лисьих шубах, в собольих шубках, в бобровых шапках и воротниках, в персидских шалях, в голландских кружевах, в ярких ситцах, в сукне, в соломенных шляпках, под яркими зонтиками, в шёлку и атласе, в коралловых бусах (если взять Украину), в нарядных черкесках (если возьмём Кавказ), удобных и здоровых для тамошнего климата халатах (если взять Среднюю Азию).

Дублёные женские шубки с опушками, украшенные и вышитые, были обыкновенны в России. Да и вообще странно было бы в России хотеть что–нибудь купить и не купить. Не найти, не достать, по–нашему. В России было всё, что было в тогдашнем мире, да сверх того было немало и своего, российского».

А вот как представлены жители «Руси уходящей» в романе Солженицына «В круге первом»: «Лица, которые ещё можно встретить на старых семейных фотографиях, но которых уже нет вокруг нас. Это – светящиеся старорусские лица мужиков, пахарей, мастеровых – крутые лбы, окладистые бороды, до восьмого десятка свежесть кожи, взора и мыслей. Это – те лица девушек, у которых уши завешены незримым золотом от бранных слов, девушки, которых нельзя себе вообразить в скотской толкучке у танцплощадки.

И степенные старухи. Серебряноволосые священники в ризах, так и идут.

Монахи. Депутаты Государственной Думы. Перезревшие студенты в тужурках.

Гимназисты, ищущие мировых истин.

Надменно–прекрасные дамы в городских одеждах начала века. И кто–то, очень похожий на Короленко. И опять мужики, мужики…»

Потом – в перестроечные и постперестроечные годы – все эти штампы были растиражированы и повторены уже многими (с теми или иными вариациями и дополнениями).

Вот, например, описание предреволюционной России в книге «Омут памяти» бывшего «архитектора Перестройки», члена Политбюро ЦК КПСС Александра Яковлева: «Господи! Какое же это было время! Лев Толстой порадовал мир «Хаджи–Муратом» – величайшим художественным шедевром. Бунин, Чехов, Блок, Куприн, Рахманинов, Скрябин, Стравинский, Станиславский, Качалов, Шаляпин, Серов, Репин, Суриков, Павлов, Вернадский, Мечников… Россия развивалась невиданными темпами, импортировала всё меньше и меньше, экспортировала всё больше и больше. Блестящие финансы, передовая наука».

Словом, потерянный рай. Помним, скорбим.

§ 1.2. Правда, приведённые выше слова из романа Солженицына «В круге первом» – не авторские, а одного из персонажей книги; однако и там авторский настрой вполне понятен…

Ну и чем же опровергают эту аркадскую идиллию наши неосоветчики? – цитатами из ленинских статей в газете «Искра»?!.. Конечно, у некоторых, наиболее узколобых публицистов – прежде всего это касается марксистско–ленинских начётников из КПРФ – и дореволюционные ленинские агитки наличествуют, куда ж без них: «Крестьяне голодали хронически и десятками тысяч умирали от голода и эпидемий во время неурожаев, которые возвращались все чаще и чаще» («Рабочая партия и крестьянство»).

Но большинство нынешних неосоветчиков слишком хорошо понимают, что одной руганью Ульянова–Ленина и авторов сталинского «Краткого курса истории ВКП(б)» сегодня никого не охмуришь! – нужны иные свидетельства, более убедительные. Желательно – как бы «беспристрастные», «со стороны» (читай: не исходящие непосредственно из революционного лагеря). Совсем хорошо – если они взяты из легальной дореволюционной литературы и периодики (что уже расценивается как наличие штампа «Написанному верить!»).

Некоторые авторы пользуются особым успехом у сегодняшних неосоветчиков – так что редкая публицистическая статья о дореволюционной России обходится без выдержек из их работ. Однако ж эти авторы были очень плодовиты и на своём веку успели понаписать очень много всякого–разного… Но неосоветчики любят их не за это, а за те несколько абзацев, которые они постоянно и с видимым удовольствием цитируют (судя по характерным пропускам и обрывам текста – нещадно передирая полюбившиеся цитаты друг у друга).

Приведём и разберём наиболее вопиющие примеры такого «утилитарного подхода» к наследию предков.

Глава 2

§ 2.1. С особым пиететом наши леваки относятся к свидетельствам Льва Толстого. Ещё бы! – ведь это, по их мнению, «свидетельство человека, которого трудно упрекнуть в неадекватности, нерусскости или нечестности» (Павел Краснов). Хм–м… Насчёт «нерусскости» – не поспоришь: чистопородный русак. С честностью и (особенно) адекватностью дело обстоит несколько сложнее.

Из всего огромного творческого наследия Льва Толстого, насчитывающего более девяноста томов, неосоветчики – все, дружно, – цитируют одни и те же отрывки (правда, расставляя их иногда в разной последовательности…). По этой причине физически невозможно привести все образцы бессовестной эксплуатации имени великого писателя! А любая попытка составить более–менее представительную «антологию» встретит массу затруднений (главное из которых: кого же предпочесть?), ибо на память сразу приходит уйма имён.

Выйти из затруднения помогает Максим Калашников (в девичестве – Владимир Кучеренко). Как–никак, Максим Калашников – один из самых яростных хулителей Российской Империи и апологетов «Советского Проекта»; человек, не первый десяток лет известный всей читающей и думающей России; активный интернет–боец и весьма плодовитый писатель.

Сравнительно недавно, в ноябре 2017 года, к 100–летию Октябрьской революции, Калашников выложил на своей странице в «Живом журнале» материал под оригинальным названием «Лев Толстой: Во всей деревне не нашлось и рубля денег…».

Содержание, собственно говоря, оправдывает это специфическое название – ибо вклад самого Калашникова минимален; он всего лишь предварил цитату из Толстого своим кратеньким предисловием. Вот таким: «В конце XIX века Лев Толстой посетил несколько десятков деревень разных уездов. Он подробно описал свои впечатления от увиденного. Благодаря записям современников мы можем взглянуть на русскую деревню конца 19 века без прикрас».

Далее идёт толстовский текст (без каких–либо видимых правок; разве что с многоточиями на месте купюр – хотя и не везде…). Это призвано произвести впечатление добросовестности цитатора: мол, смотрите, это говорю не я; сам–то я почтительно и «нейтрально» молчу, – всё это говорит Лев Толстой, ум, честь и совесть земли Русской!..

Поскольку именно этот, размещённый Калашниковым, текст и используется всеми неосоветчиками (с небольшими вариантами), стоит привести его полностью – ничего в нём не меняя и ничего из него не выкидывая; в том самом виде, в каком его посчитал нужным выложить Максим Калашников к 100–летнему юбилею Октябрьской революции. Вот он:

«Во всех этих деревнях хотя и нет подмеси к хлебу, как это было в 1891–м году, но хлеба, хотя и чистого, дают не вволю. Приварка – пшена, капусты, картофеля, даже у большинства, нет никакого. Пища состоит из травяных щей, забелённых, если есть корова, и незабелённых, если её нет, – и только хлеба. Во всех этих деревнях у большинства продано и заложено всё, что можно продать и заложить.

Из Гущина я поехал в деревню Гневышево, из которой дня два тому назад приходили крестьяне, прося о помощи. Деревня эта состоит, так же как и Губаревка, из 10 дворов. На десять дворов здесь четыре лошади и четыре коровы; овец почти нет; все дома так стары и плохи, что едва стоят. Все бедны, и все умоляют помочь им. «Хоть бы мало–мальски ребята отдыхали», – говорят бабы. «А то просят папки (хлеба), а дать нечего, так и заснёт не ужинаючи»…

Я попросил разменять мне три рубля. Во всей деревне не нашлось и рубля денег… Точно так же у богатых, составляющих везде около 20%, много овса и других ресурсов, но кроме того в этой деревне живут безземельные солдатские дети. Целая слободка этих жителей не имеет земли и всегда бедствует, теперь же находится при дорогом хлебе и при скупой подаче милостыни в страшной, ужасающей нищете…

Из избушки, около которой мы остановились, вышла оборванная грязная женщина и подошла к кучке чего–то, лежащего на выгоне и покрытого разорванным и просетившимся везде кафтаном. Это один из её 5–х детей. Трёхлетняя девочка больна в сильнейшем жару чем–то в роде инфлуэнцы. Не то что об лечении нет речи, но нет другой пищи, кроме корок хлеба, которые мать принесла вчера, бросив детей и сбегав с сумкой за побором… Муж этой женщины ушёл с весны и не воротился. Таковы приблизительно многие из этих семей…

Нам, взрослым, если мы не сумасшедшие, можно, казалось бы, понять, откуда голод народа. Прежде всего он – и это знает всякий мужик – он

1) от малоземелья, оттого, что половина земли у помещиков и купцов, которые торгуют и землями и хлебом.

2) от фабрик и заводов с теми законами, при которых ограждается капиталист, но не ограждается рабочий.

3) от водки, которая составляет главный доход государства и к которой приучили народ веками.

4) от солдатчины, отбирающей от него лучших людей в лучшую пору и развращающей их.

5) от чиновников, угнетающих народ.

6) от податей.

7) от невежества, в котором его сознательно поддерживают правительственные и церковные школы.

Чем дальше в глубь Богородицкого уезда и ближе к Ефремовскому, тем положение хуже и хуже… На лучших землях не родилось почти ничего, только воротились семена. Хлеб почти у всех с лебедой. Лебеда здесь невызревшая, зелёная. Того белого ядрышка, которое обыкновенно бывает в ней, нет совсем, и потому она не съедобна. Хлеб с лебедой нельзя есть один. Если наесться натощак одного хлеба, то вырвет. От кваса же, сделанного на муке с лебедой, люди шалеют».

Вот такой натюрморт.

§ 2.2. А теперь – что нужно знать об этом тексте.

Во–первых, текст этот – сложносоставной, а не «цельнотянутый»! Чтобы составить такую неприглядную мозаику, неосоветчикам потребовалось несколько источников: статья Льва Толстого 1891 года «О голоде», черновые наброски Льва Толстого к этой статье (ставшие достоянием широкой публики значительно позже – когда они вошли в Полное собрание сочинений) и статья Льва Толстого 1898 года «Голод или не голод?».

В своё время публикация обеих этих статей на территории Российской Империи – по вполне понятным причинам – встретила затруднения. Поэтому существует несколько их вариантов (и даже под разными названиями). Ранние публикации – более сдержанные («приглажены» или урезаны самим автором или редакторами); более поздние (впоследствии вошедшие в Полное собрание сочинений Льва Толстого) считаются оригинальными. Хотя, строго говоря, вопрос о том, какой текст считать оригинальным, не так прост – ибо «оригинальные» рукописи содержат множество позднейших авторских правок.

Но все эти нюансы интересны скорее для литературоведа. Современный же политический публицист, пишущий о предреволюционной России и желающий, в подтверждение своего мнения, сослаться на авторитет Толстого, имеет полное право воспользоваться как первоначальными, так и позднейшими вариантами этих статей (и даже черновыми набросками). Ведь все они отражают мнение Толстого! Единственное принципиальное требование тут – уверенность в авторстве (а как раз по этому пункту никто никогда никаких сомнений не высказывал). Так что Бог с ней! – с «мозаичностью» приведённого текста Льва Толстого.

Хотя метод… скажем так… своеобразный. И что самое характерное – скрытый от читателя.

Во–вторых, мозаичность мозаичностью, но уж намеренные–то плутни с авторским текстом – когда хитрый цитатор делает пропуски или «обрезает» авторскую мысль не по причине наличествующей в ней «воды» (или слишком большого её объёма), а с конкретной целью: скрыть от читателя некие обстоятельства, «подкорректировать» смысл написанного, – это уже совсем некрасиво! А с Львом Толстым в данном случае поступили не по–джентльменски.

Например, непосредственно после слов крестьянок деревни Гневышево о детях, которые просят хлеба, но матерям нечего им дать, следуют слова самого Толстого «я знаю, что тут есть доля преувеличения» (статья «Голод или не голод?», 1898 год). Но в цитате на месте этих толстовских слов – многоточие.

Или вот о жителях Богородицкого уезда, которые шалеют от кваса, сделанного на муке с лебедой. Забавно, что, судя по словам самого Толстого, в Богородицком уезде шалели не только от кваса: «Волостной писарь жаловался, что пьянство в успенье (престол) было такое, как никогда» (статья «О голоде», 1891 год). Но цитата начата со следующего предложения.

А вот едва ли не самая мрачная сцена (и тоже показательная в плане жульничества) – с крестьянкой, у которой больная дочка. Цитата заканчивается фразой: «Таковы приблизительно многие из этих семей». И – многоточие. А ведь у Толстого мысль на этой фразе не заканчивалась, а продолжалась дальше: «Но и у наделённых землёй крестьян, принадлежащих к разряду опустившихся, не лучше» (черновые наброски к статье «О голоде», 1891 год).

Обрыв цитаты – это ещё полдела. Главный вопрос в другом: а для чего вообще в данном случае обратились к наброскам?

Было бы понятно, если б в итоговый текст этот кусок не вошёл. Но в статье данный эпизод расписан Толстым весьма подробно: «Муж этой женщины ушёл куда–то и пропал. Она кормится и кормит своих больных детей побираясь. Но побираться ей затруднительно, потому что вблизи подают мало. Надо ходить вдаль, за 20–30 вёрст, и надо бросать детей. Так она и делает. Наберёт кусочков, оставит дома и, как станут выходить, пойдёт опять. Теперь она была дома, – вчера только пришла, и кусочков у ней хватит ещё до завтра. В таком положении она была и прошлого и третьего года, и ещё хуже третьего года, потому что в третьем годе она сгорела и девочка старшая была меньше, так что не с кем было оставлять детей. Разница была только в том, что немного больше подавали и подавали хлеб без лебеды. И в таком положении не она одна. В таком положении не только нынешний год, но и всегда все семьи слабых, пьющих людей, все семьи сидящих по острогам, часто семьи солдат» (статья «О голоде», 1891 год).

Как видим, это – семья многодетной, но безмужней нищей; к тому же – погорелой нищей.

От этого, разумеется, картина не делается менее печальной; но всё–таки надо иметь в виду, что это – «маргиналы». Понятно, что остаться без кормильца для многодетной семьи – катастрофа! Это и сейчас–то, при современном уровне благосостояния, при нынешней системе соцзащиты и медицинского обслуживания, – было бы тяжким испытанием… Однако считать подобный пример доказательством того, что крестьяне в дореволюционной России постоянно голодали, – вряд ли обоснованно.

И недаром сам Толстой считает нужным сделать обобщение (кратко это было им сделано уже в черновых набросках) – что, мол, таково положение семей у людей слабых, пьющих и преступных. Но неосоветчикам, естественно, нужен другой «угол освещения»!

Самое же главное, что надо иметь в виду при чтении этой беспорядочной «нарезки» из текстов Толстого, – то, что здесь запечатлена отнюдь не «повседневность», а моменты крупных народных бедствий (последствия неурожаев 1891–го и 1897–го годов). Поэтому подчёркнуто «прозаические» вступительные слова Калашникова о том, что–де «в конце XIX века Лев Толстой посетил несколько десятков деревень разных уездов», благодаря чему «мы можем взглянуть на русскую деревню конца 19 века без прикрас», являются злонамеренной ложью.

Конечно, нельзя утверждать, что весь этот шедевр обличительной неосоветской публицистики – плод интеллектуальных усилий самого Максима Калашникова; проявление его собственной изобретательности. Он вполне мог, не вникая и не задумываясь, передрать этот текст в готовом виде у кого–то из своих собратьев по разуму.

Тут интереснее другое. Автору–компилятору (кто бы он ни был) можно было бы обойтись и без подтасовок. Учитывая известные убеждения и обличительный пафос Толстого–публициста, можно было процитировать его и более добросовестно. И впечатление (особенно – у неподготовленного и невнимательного читателя) было бы не на много слабее…

Так что это, видимо, – уже привычка. Без вранья не могут ни на шаг!

§ 2.3. Однако же тот абзац, в котором Толстой тезисно, в семи пунктах, объясняет, «откуда голод», был приведён компиляторами без каких–либо купюр и искажений. Этот обвинительный акт обществу и государству (по–другому его не назовёшь) содержится в черновых набросках Льва Толстого к статье «О голоде» 1891 года.

К нашему цитатору в данном случае нельзя предъявить никаких претензий: никаких иных вариантов просто не существует!

Зато следует предъявить претензии самому Льву Толстому. Есть все основания для обвинения Толстого–публициста в пристрастности и необъективности, в стремлении при случае максимально драматизировать ситуацию. Конечно, это можно было бы и «ввести в выигрышный контекст», уподобив патриотической пропаганде в разгар войны (тоже – страшного народного бедствия), по принципу: всё, что помогает государству воевать, мобилизует нацию перед лицом врага, «мотивирует» армию на победу, – то и хорошо.

Для такого общепризнанного авторитета, «властителя дум» и «учителя жизни», каким был для всей мыслящей России Лев Толстой, было вполне естественно стремление «мобилизовать» своим пером русское общество на помощь пострадавшему сословию – крестьянству. А если для этого требуется где–то «сгустить краски» – то и пускай!..

К сожалению, Толстой–публицист не был тем, чем был Илья Эренбург во время Великой Отечественной войны. И вся страстная толстовская публицистика (прямое следствие его парадоксального мировоззрения) несла России только зло. Прежде всего – российскому крестьянству, о чьём благе Толстой вроде бы радел и о чьей участи так скорбел…

Что должен делать человек, пользующийся авторитетом Толстого и желающий помочь российским крестьянам – спасти их от периодически угрожающих им неурожаев и, как следствие, голода? Он должен громко указать боготворящей его интеллигенции и учащейся молодёжи «Наши проблемы» и «Наши задачи» (можно было бы именно в такой форме: кратко, тезисно, пронумеровав каждый пункт…). Благо, проблемы эти были очевидны: экономическая отсталость России, пугающее отставание от передовых (и потому – более сытых!) стран Запада, вопиющее положение с технической оснащённостью крестьянского труда (прежде всего – из–за слабой промышленности), низкая аграрная культура крестьянских хозяйств (и вообще – порочная организация хозяйствования на селе), катастрофическая нехватка медицинского персонала и т.д.

Отсюда и стоящие перед страной задачи: форсированное развитие промышленного производства, создание более густой железнодорожной сети, строительство элеваторов, повышение агрокультуры, организация народных школ и сельскохозяйственных училищ. Это – помимо «общинного вопроса»!.. И разумеется, не надо интеллигентному и образованному человеку учиться пахать или тачать сапоги, подобно тому как это делал Лев Толстой, – пахать и без того было кому… Хочешь помочь народу – иди в инженеры, врачи, агрономы, учителя. И помогая государству – поможешь народу!

Но «поздний» Лев Толстой был не столько моралист (как думают многие), сколько анархист. Потому он и перечисляет – искренне, со всем свойственным ему жаром, – «откуда голод народа»:

1) от малоземелья, оттого, что половина земли у помещиков и купцов, которые торгуют и землями и хлебом.

2) от фабрик и заводов с теми законами, при которых ограждается капиталист, но не ограждается рабочий.

3) от водки, которая составляет главный доход государства и к которой приучили народ веками.

4) от солдатчины, отбирающей от него лучших людей в лучшую пору и развращающей их.

5) от чиновников, угнетающих народ.

6) от податей.

7) от невежества, в котором его сознательно поддерживают правительственные и церковные школы.

В какую же пучину безумия надо было погрузиться на старость лет этой «глыбе», этому «матёрому человечищу», чтобы написать такую глупость. Итак, долой свободный оборот земли! Долой товарное производство хлеба! Долой фабрики и заводы! Даёшь «сухой закон»! Армию распустить! Долой административный аппарат! Налоги отменить! Церковные и правительственные школы… видимо, сжечь? Раз уж они «сознательно поддерживают народное невежество»?..

§ 2.4. Только не надо лукавых разъяснений в духе того, что Толстой причинами народного голода называл не фабрики и заводы «вообще», а именно те, что были в России («с теми законами, при которых ограждается капиталист, но не ограждается рабочий»); и не любых чиновников, а именно тех, что были в России («угнетающих народ»).

Какого–то «идеального» промышленного производства (с идеальным регулированием трудовых отношений) быть не может; тем более – все эти блага и социальные гарантии никто не подаст на блюдечке в отсталой полуаграрной стране. Безусловным благом для народа являлись и те фабрики и заводы, что были! – по сравнению с полным их отсутствием… И жаль, что их было мало. И надо было всеми силами стремиться к скорейшему увеличению их числа.

Ну, а уж для того, чтобы клясть пресловутых «чиновников» императорской России (в большинстве своём – тружеников и подвижников, которые были весьма немногочисленны, но тащили на себе бремя управления огромной Империей) – для этого надо было вовсе совесть потерять. Об отмене податей и воинской повинности смешно и говорить… Неужто России на пороге жестокого 20–го века надо было добровольно превратиться в этакую летописную дорюриковскую Русь: придите, кто хочет, и владейте нами?

А чтобы воспринимать созданные государством и Церковью народные школы как рассадник невежества – кем надо было быть для этого?! В чём вообще могло заключаться это «сознательное поддержание невежества»? – разве что в преподавании ученикам Закона Божьего (от которого еретика Толстого, разумеется, корчило, как беса перед заутреней…).

Вот в «опростившихся» толстовских общинах жизнь была бы прекрасна! И урожаи были бы стабильно высокими, и солнце бы светило ярко, и «дожжик» вовремя шёл, и запас хлеба в общинном амбаре не переводился бы, и народная медицина (подорожником и корой дуба) была бы на высоте. И жили бы все до ста лет – в мире, тишине и сытости, не воюя и не противясь злу насилием…

Сдержанную, но меткую оценку учению Толстого дал ещё в 1894 году его собрат по перу Антон Чехов (в письме к издателю Суворину): «Толстовская философия сильно трогала меня, владела мною лет 6 – 7, и действовали на меня не основные положения, которые были мне известны и раньше, а толстовская манера выражаться, рассудительность и, вероятно, гипнотизм своего рода. Теперь же во мне что–то протестует; расчётливость и справедливость говорят мне, что в электричестве и паре любви к человечеству больше, чем в целомудрии и в воздержании от мяса. Война зло и суд зло, но из этого не следует, что я должен ходить в лаптях и спать на печи вместе с работником и его женой и проч».

Можно долго гадать и полемизировать по поводу внутреннего мира и душевного состояния великого русского романиста в разные периоды его жизни. Нельзя исключать, что причина многочисленных толстовских «странностей» (с возрастом проявлявшихся у него всё резче!) коренилась в постепенно прогрессирующем психическом расстройстве, вызванном кризисом мировоззрения (утрата веры), крайне нездоровой атмосферой, которую создавали постоянно окружавшие Толстого «ученики» и «последователи», а также невыносимой внутрисемейной обстановкой (мучительный разлад с женой). К слову сказать, жена Толстого в последние годы жизни была откровенно ненормальной: «Дегенеративная двойная конституция: паранойяльная и истерическая, с преобладанием первой», – это диагноз психиатра Россолимо.

Как бы там ни было, безусловным является одно: Толстой–публицист, Толстой–политик – никакой не мудрый «учитель жизни», а парадоксальная гремучая смесь из Сократа, Савонаролы и бродячего дервиша.

По сути дела, Лев Толстой, с его отрицанием и Церкви, и государства, и научно–технического прогресса, и вообще любой традиционной организации человеческого общества; с его идеями «опрощения», «непротивления» и «ненасильственного анархизма», – был в каком–то смысле ещё более радикальным «ниспровергателем», чем Ленин. А уж ссылаться на его обличительные писания (неважно куда посылаемые – в книгоиздательства, императору Александру, императору Николаю, премьер–министру Столыпину или в английскую «Дейли Телеграф») как на беспристрастное свидетельство («свидетельство человека, которого трудно упрекнуть в неадекватности») – это и есть неадекватность!

И неслучайно высокомудрые мнения Толстого о причинах народного голода оказываются сегодня востребованными на таких экстремистских пабликах как «Нечаевщина».

Глава 3

§ 3.1. По частоте цитирования в работах неосоветчиков с Толстым успешно конкурирует Александр Энгельгардт. Всякий уважающий себя поклонник СССР хоть раз да приводил выдержки из его знаменитых очерков «Из деревни. 12 писем».

Конечно, агрономическим подробностям в сегодняшней антиимперской публицистике не место! – их там почти и нет… Неосоветчики неустанно тиражируют одни и те же отрывки из «Писем» (видимо, как всегда, прилежно передирая их друг у друга). Отметим главные хиты, в режиме «случайного воспроизведения»:

«Наш мужик хлебает пустые серые щи, считает роскошью гречневую кашу с конопляным маслом, об яблочных пирогах и понятия не имеет, да ещё смеяться будет, что есть такие страны, где неженки–мужики яблочные пироги едят, да и батраков тем же кормят. У нашего мужика–земледельца не хватает пшеничного хлеба на соску ребёнку, пожуёт баба ржаную корку, что сама ест, положит в тряпку – соси».

И вот ещё: «В человеке из интеллигентного класса такое сомнение понятно, потому что просто не верится, как это так люди живут, не евши. А между тем это действительно так. Не то чтобы совсем не евши были, а недоедают, живут впроголодь, питаются всякой дрянью».

И ещё: «Пшеницу, хорошую чистую рожь мы отправляем за границу, к немцам, которые не станут есть всякую дрянь. Лучшую, чистую рожь мы пережигаем на вино, а самую что ни на есть плохую рожь, с пухом, костерём, сивцом и всяким отбоем, получаемым при очистке ржи для винокурен – вот это ест уж мужик. Но мало того, что мужик ест самый худший хлеб, он ещё недоедает. Если довольно хлеба в деревнях – едят по три раза; стало в хлебе умаление, хлебы коротки – едят по два раза, налегают больше на яровину, картофель, конопляную жмаку в хлеб прибавляют. Конечно, желудок набит, но от плохой пищи народ худеет, болеет, ребята растут туже, совершенно подобно тому, как бывает с дурносодержимым скотом».

И вот: «Имеют ли дети русского земледельца такую пищу, какая им нужна? Нет, нет и нет. Дети питаются хуже, чем телята у хозяина, имеющего хороший скот. Смертность детей куда больше, чем смертность телят, и если бы у хозяина, имеющего хороший скот, смертность телят была так же велика, как смертность детей у мужика, то хозяйничать было бы невозможно. А мы хотим конкурировать с американцами, когда нашим детям нет белого хлеба даже в соску? Если бы матери питались лучше, если бы наша пшеница, которую ест немец, оставалась дома, то и дети росли бы лучше и не было бы такой смертности, не свирепствовали бы все эти тифы, скарлатины, дифтериты. Продавая немцу нашу пшеницу, мы продаём кровь нашу, то есть мужицких детей».

Неосоветчики понимают, что использовать Энгельгардта надо с умом!

Поэтому его обычно преподносят как выдающегося учёного и прогрессивного агрария, который–де успешным ведением сельского хозяйства подтвердил верность своих теоретических взглядов и – на основе собственного практического опыта – пришёл к мысли о необходимости обобществления земли и создания колхозов. Именно такое освещение фигуры Энгельгардта – во–первых, как признанного учёного мэтра, химика и агрария (что сразу внушает невольное почтение); во–вторых, как крупного земельного собственника, «крепкого хозяйственника» (что предполагает его объективность и «неангажированность» в данном вопросе) – призвано внушить доверие к его свидетельствам и взглядам.

В самом деле! – если так прямо сказать, что эти душераздирающие описания нищеты и забитости русской деревни (с выражением твёрдой уверенности в том, что единоличным хозяйствам из нужды выбиться не дано) высказал ещё один ссыльный социалист–народник, то должного впечатления на публику это не произведёт. Ну, мало ли что врали в своих «агитках» дореволюционные леваки? – они были свято убеждены в том, что любая их ложь, даже самая дикая и бессовестная, есть «ложь во благо» (о преувеличениях, «сгущении красок» и расстановке акцентов нечего и говорить). Вот и ещё один. Тем более фамилия у него какая–то подозрительная…

А так – другое дело: прогрессивный учёный, «поверивший теорию практикой».

§ 3.2. Поэтому надо сказать несколько слов об Александре Энгельгардте.

Во–первых, собственно научные лавры Энгельгардта были достаточно скромны. Никаких прорывных открытий в химии у него нет. На научном поприще он был «один из многих». Чем он был действительно приметен, так это своей левизной и потаканием революционно настроенному студенчеству (что естественно для идейного «землевольца»). Успешная профессорская карьера Энгельгардта оборвалась резко, хотя и ожидаемо, – высылкой. Так что за занятие «практической агрономией» (в имении Батищево Смоленской губернии) Энгельгардт взялся вынужденно: надо было как–то существовать.

Применив свои научные знания и прогрессивные методы ведения хозяйства – а также недюжинную работоспособность! – на практике, он добился того, что разорённое имение стало процветающим, передовым сельскохозяйственным производством, на которое равнялись многие российские аграрии. На протяжении нескольких лет в Батищеве существовала своеобразная «сельскохозяйственная академия» по обучению интеллигентов сельскому хозяйству (правда, повторить успех наставника никому из них не удалось). Со временем Энгельгардт разочаровался в этом проекте, перестал принимать учеников, а сам сосредоточился на сугубо технических вопросах, прежде всего – искусственных удобрениях. Умер в безвестности, полузабытым.

Во–вторых, типичное капиталистическое (потому и процветающее) хозяйство в Батищеве не имело никакого отношения к теоретическим изысканиям Энгельгардта в духе наивного социализма. Более того, оно было им «прямо противоположно»! Сам Энгельгардт считал, что он ведёт «кабальное хозяйство». Энгельгардт неоднократно, устно и письменно, называл себя «эксплуататором»; говорил, что его «всегда угнетала экономически–социальная сторона дела»; и что вообще «эксплуататорское хозяйство, которое я веду в Батищеве, давно уже перестало меня интересовать».

Что ж, подобный пример – не в новину. Дела у хлопкопрядильной фабрики «Эрмен & Энгельс» тоже шли хорошо, что не помешало её владельцу стать одним из основоположников научного коммунизма. Тоже страдал и мучился, бедняга–эксплуататор!.. И даже пытался загладить свою вину перед работницами, вербуя себе наложниц из их числа (сёстры Бёрнс).

И тоже ведь – многое почерпнул из общения с ними! – в плане «расширения интеллектуального кругозора»… Без этого Энгельс вряд ли написал бы «Положение рабочего класса в Англии».

Однако же сей забавный факт: Фридрих Энгельс – хозяин передового капиталистического производства; коммунисты не преподносили как «безусловное доказательство» истинности всего, что им сказано и написано. Мол, руководящий работник, сын совладельца, а впоследствии – сам совладелец фабрики (уж он–то всё знал о «прибавочной стоимости»!), именно на примере её валов и шестерён изучил изнутри природу капитализма и понял его историческую обречённость, неизбежность установления диктатуры пролетариата и обобществления средств производства. Напротив, этого факта в Советском Союзе стыдились и старались его не афишировать…

§ 3.3. Идейные же построения Энгельгардта были довольно своеобразны. Он словно предстаёт в двух разных ипостасях. В то время как Энгельгардт–хозяин – распорядителен, грамотен и предприимчив, Энгельгардт–футуролог – несколько наивен; порой… до степени инфантильности, чтобы не сказать резче.

Социалисты–народники пореформенной России грезили о прекрасном и мудром народе (под «народом» понимая исключительно простонародье); молились на «мужика» – святого хлебопашца, сеятеля и хранителя (каковой представлялся им вместилищем всех мыслимых и немыслимых добродетелей; давно утраченных в высших, эксплуататорских классах…). Энгельгардт никаких иллюзий касаемо интеллектуальных и моральных качеств крестьянина не питал. Какие и были – в деревне быстро развеялись!

Социалисты–народники пореформенной России (в подавляющем большинстве) почитали за величайшую ценность крестьянскую общину; предполагая в крестьянине «инстинктивный» дух коллективизма, а в общине видя прообраз и фундамент будущего социалистического общества. Энгельгардт – хотя и не единственный, но один из немногих, – считал существующую крестьянскую общину злом, пережитком прошлого, а никак не залогом будущего прогресса.

Что же касается «общинного духа», якобы органически присущего русскому крестьянину, то Энгельгардт оставил массу потрясающих свидетельств, убедительно доказывающих, что русский крестьянин, по натуре своей, – индивидуалист до мозга костей, враг всякого коллективизма, при первом же удобном случае стремится «обособиться» и работать на себя. При этом Энгельгардт отмечал, что дух индивидуализма в русском крестьянине прогрессирует на глазах: «многие работы, которые ещё несколько лет тому назад исполнялись сообща, огульно целою деревнею, теперь делаются отдельно каждым двором».

На первый взгляд, из всего этого напрашивается очевидный вывод – коль скоро надежды на крестьянскую общину глупы; а сами крестьяне – далеко не те ангелы без крыльев, что могли бы жить при порядках, созданных по образцу раннехристианских общин… Значит, надо использовать и всемерно поощрять свойственный крестьянину дух индивидуализма, любовь к самостоятельности и желание разбогатеть – двигаться по тому пути, по которому давно и успешно идёт весь Западный мир.

Но нет! Капиталистический уклад России не подходит (он, строго говоря, – вообще никому не подходит…). Оказывается, единственно верный путь: передача всего земельного фонда в коллективную собственность крестьян, обобществление средств производства (от скота до сельскохозяйственных орудий) и, соответственно, коллективный труд на земле. Словом – тотальная коллективизация.

Да вот беда: крестьянам все эти идеи утопического социализма глубоко чужды! И Энгельгардт постоянно негодует на психологию русского крестьянина: «У крестьян крайне развит индивидуализм, эгоизм, стремление к эксплуатации».

В итоге идеи Энгельгардта повисают в воздухе: крестьянин – не гож, община – не годна, дух коллективизма на селе иссякает год от года (а крестьянам–единоличникам из нищеты не выбиться! – у нас не Америка и не Германия…). Грядущий социализм Энгельгардта выглядят «социализмом вопреки всему».

Кто же даст необходимый толчок к тому, чтобы русская деревня развивалась по пути обобществления собственности и труда? Кто заложит фундамент для нового сельскохозяйственного уклада? Кто подаст пример косному (и вообще – «неправильному») крестьянству?.. Это могут сделать «интеллигентные хозяева», которые будут приезжать в деревню и оставаться там – чтобы вести своё хозяйство коллективно и производительно, по последнему слову науки и техники; наглядно показывая преимущество новых принципов организации труда. Эти же люди постепенно создадут и всю необходимую сельскую инфраструктуру – от медицины и полиции до университетов…

О том, насколько были осуществимы подобные замыслы (тем более – в масштабах всей России), можно судить хотя бы по неудаче выпускников энгельгардтовской «сельскохозяйственной академии». Словом, Энгельгардт – это грамотный аграрий и «крепкий хозяйственник» (в терминах сегодняшнего дня), но в то же время – прожектёр и социальный утопист; ещё один яркий представитель когорты прекраснодушных социалистов–утопистов 19–го века.

§ 3.4. Важно то, что Энгельгардт не только футуролог, но и макро–экономист – весьма специфический. Так, одной из главных причин крестьянской нищеты он (и надо признать, не только он один!) видел в хлебном экспорте.

К теме «голодного экспорта» Энгельгардт в своих очерках возвращается постоянно и высказывается очень категорично. «А мы хотим конкурировать с американцами, когда нашим детям нет белого хлеба даже в соску?» «Хлеб нужно продавать немцу для того, чтобы платить проценты по долгам». Одним словом: «У мужика деньги шли на хозяйство. А пан деньги за море переведёт, потому что пьёт вино заморское, любит бабу заморскую, носит шелки заморские и магарыч за долги платит за море».

Разумеется, Энгельгардт, как предприимчивый аграрий, не был сторонником натурального хозяйства. Напротив, он ратовал за расширение посевов сельскохозяйственных культур, пользующихся рыночным спросом; за товарное производство и расширение внутреннего рынка. Но при этом был уверен, что даже двукратное увеличение производства хлеба привело бы лишь к его минимальной достаточности для самой России. Какой уж тут, к чёрту, экспорт!

Надо сказать, Энгельгардту был присущ крайне пессимистичный взгляд на действительность. Ибо если даже удвоенные сборы способны лишь минимально обеспечить потребности страны, то реально имеющиеся – должны были обернуться тотальным голодом. Однако такого голода Энгельгардт на своём веку не видел. И даже, наверно, не предвидел, что такой, людоедский, голод может когда–нибудь случиться в России (а именно – когда деревня наконец–то познакомится с социалистическими принципами организации труда!).

Кроме того, Энгельгардту было присуще крайне негативное отношение к российской внешней торговле. Экспорт зерна он считал выгодным лишь для своекорыстного помещичьего сословия, но губительным для крестьянства и разорительным для государства (которое, по его мнению, не получало от возрастающих объёмов хлеботорговли никакой реальной выгоды – а напротив, всё больше разорялось, запутываясь во внешних долгах).

Что ж, негативистский подход к вопросам внешнеторгового баланса, тарифной политики, валютного курса и государственного займа был свойствен многим «оппозиционно настроенным умам». И не только из народнической среды! – достаточно вспомнить армейского пехотного генерала (и историка–любителя) Нечволодова…

Позиция Энгельгардта в данном вопросе была совершенно анти–государственнической. По счастью, министры Российской Империи были большими прагматиками, чем этот провинциальный аграрий. Но характерен пафос Энгельгардта: «Продавая немцу нашу пшеницу, мы продаём кровь нашу, то есть мужицких детей». Можно подумать, какой–то правительственный злодей, облечённый властью, отнимал хлеб у крестьянских детей (или их родителей) и отвозил его за море!..

А ведь так и будет! – когда российские социалисты, идейные последователи Энгельгардта, станут отнимать у крестьян выращенный ими хлеб (в целях его справедливого распределения), а самих крестьян мобилизовать на общественные работы (тот самый «производительный коллективный труд»). И вот тогда в России действительно разразится невиданный, страшный голод – с миллионами жертв, с поеданием детей родителями и похищением трупов из могил…

А потом весь сельскохозяйственный уклад российской деревни перестроят (почти по Энгельгардту) приехавшие наконец–то из города передовые, прогрессивные люди – «двадцатипятитысячники». Что ж, на «городских» и была вся надежда Энгельгардта! – сами–то крестьяне к социалистическим идеям оказались глухи… И вот тогда вся земля окажется у крестьян в коллективной собственности (равно как и скот и вообще все средства производства), и появится возможность для коллективного производительного труда на ней. И вот тогда в России опять разразится страшный голод – с миллионами жертв, с поеданием детей родителями и похищением трупов из могил… А хлеб («кровь нашу, то есть мужицких детей»), отнятый у крестьян, российские социалисты будут продавать немцам!

История любит посмеяться над утопистами – превращая их вымышленные утопии в реальные антиутопии.

§ 3.5. Впрочем, Энгельгардт порой удивляет не только своими макро–экономическими обобщениями, но и некоторыми заявлениями, странными в устах учёного мужа, – вроде того что «если бы наша пшеница, которую ест немец, оставалась дома, то и дети росли бы лучше и не было бы такой смертности, не свирепствовали бы все эти тифы, скарлатины, дифтериты».

Казалось бы – профессор–естественник, химик–органик; крестьян брался лечить… Правда, лечение было специфическим: «Приходили ко мне: тому дам стакан пуншу, тому касторового масла, тому истёртого в порошок и смешанного с мелким сахаром чаю – помогало». Очень напоминает методы, описанные Куприным в «Олесе» и Чеховым в «Сельских эскулапах»!

Дело в том, что ни тиф (ни сыпной, ни возвратный, ни брюшной, ни паратиф…), ни скарлатина, ни дифтерия не являются «болезнями голода» – то есть теми, что непосредственно вызываются недоеданием. В ту пору их даже нельзя было отнести к «болезням нищеты» – то есть свойственным исключительно представителям социально незащищённых слоёв. Это – инфекционные заболевания.

Перечисленные Энгельгардтом «бичи человечества» убивали тогда отнюдь не только крестьян и не в одной только России! В ту эпоху болезни эти были распространены по всему миру: век антибиотиков и вакцинации ещё не наступил. Да, известно, что массовые социальные потрясения часто сопровождаются тифозными эпидемиями (прежде всего – эпидемиями «сыпняка»). Вспышки сыпного тифа характерны для общественных катастроф, связанных с перемещениями большого количества людей в условиях антисанитарии: войн, депортаций, голодовок. Косил «сыпняк» узников тюрем и лагерей. Но «Письма из деревни» ни к военной, ни к лагерной мемуаристике не относятся…

Словом, возлагать ответственность за смерть крестьянских детей от тифа, скарлатины или дифтерита на хлебную торговлю с Германией можно было бы только в одном случае – если предполагать, что в результате тех торговых контактов инфекция переносится из империи Гогенцоллернов в империю Романовых (подобно тому как чума в старину путешествовала с торговыми караванами…).

Шутки шутками, но имперской статистикой зафиксирован тот примечательный факт, что детская смертность у мусульман Европейской России была ниже, чем у православных, – хотя жили тогдашние татары и башкиры беднее соседствующих с ними русских! То есть здесь сказывались, прежде всего, свойственные разным народам бытовые привычки и обычаи (более или менее здоровые).

Конечно, заболеваемость инфекционными болезнями – это ещё не вся проблема; есть и такой показатель как уровень смертности от них. В дореволюционной России этот показатель был очень высоким. Понятно, что здесь важен не только уровень развития медицины в стране (прежде всего – степень её доступности), но и общей уровень жизни. Когда больной сыт, ухожен и находится в тепле; когда сыты и здоровы его близкие, которые призваны обеспечить ему уход, – тогда и болезнь протекает легче и надежд на выздоровление больше.

Однако тогдашние Ирландия и Румыния (откровенно бедные, но достаточно благополучные в плане инфекционных болезней) не позволяют сводить всё к «уровню среднедушевого дохода». Видимо, здесь сказывались многие факторы – начиная с культурных и бытовых привычек и заканчивая климатическими и генетическими особенностями…

Но у Энгельгардта и тут виноватой оказывается «наша пшеница, которую ест немец»! Это уже напоминает идею фикс.

§ 3.6. Одним словом, все выводы, обобщения и социальные прожекты Энгельгардта… ясны и понятны. Но как быть с теми энгельгардтовскими зарисовками, которые приводят неосоветчики? Неужто и они «лживые»?..

Это зависит от того, что мы имеем в виду. Энгельгардтовские «зарисовки с натуры», надо полагать, правдивые. А вот неосоветчики, приводящие их в качестве иллюстрации «ужасной жизни народа в предреволюционной России» (и соответственно – в качестве оправдания Революции, доказательства её «благости» для простого народа; который–де без неё «так и прозябал бы в нищете», ибо «по–другому проблема не решалась») – лживы насквозь!

Дело в том, что Энгельгардт в своих «Письмах» живописал бедную смоленскую деревню 1870–х – начала 1880–х годов. Этот хронологический отрезок подавляющее большинство историков и экономистов признают «ямой», периодом максимального ухудшения положения крестьянства. То была своего рода «расплата за века крепостничества». Собственно говоря, в очерках Энгельгардта описывается пореформенная Россия Александра Второго. А ведь потом была ещё стремительно развивающаяся Россия Александра Третьего; а потом – стремительно развивающаяся Россия Николая Второго (а сам Энгельгардт и умереть–то успел – ещё задолго до кончины Александра Третьего…).

Российская Империя в конце 19–го – начале 20–го века быстро менялась. Соответственно – менялась постепенно и жизнь крестьянства, её основного сословия… Если уж оперировать не статистическими выкладками, а яркими картинами крестьянской жизни и быта (как у Энгельгардта), то на цитаты из его «Писем» всегда можно ответить контраргументами того же уровня.

Вот, например, Энгельгардт рассказывает о жизни пореформенной деревни: «Наш мужик хлебает пустые серые щи, считает роскошью гречневую кашу с конопляным маслом, об яблочных пирогах и понятия не имеет, да ещё смеяться будет, что есть такие страны, где неженки–мужики яблочные пироги едят, да и батраков тем же кормят». Красноречивое свидетельство бедности, кто бы спорил!..

А вот свидетельство такого признанного знатока русской жизни и основоположника реализма в русской литературе как Чехов (только уже 1887 года! – рассказ «Свирель»). Герой рассказа, пожилой пастух, по–стариковски сетует на времена и на молодое поколение: «Ты вот гляди, мне седьмой десяток, а я день–деньской пасу, да ещё ночное стерегу за двугривенный и спать не сплю, и не зябну; сын мой умней меня, а поставь его заместо меня, так он завтра же прибавки запросит или лечиться пойдёт. Так–тось. Я, акроме хлебушка, ничего не потребляю, потому хлеб наш насущный даждь нам днесь, и отец мой, акроме хлеба, ничего не ел, и дед, а нынешнему мужику и чаю давай, и водки, и булки, и чтобы спать ему от зари до зари, и лечиться, и всякое баловство».

Если подумать – это даже не «контраргумент»; напротив – всё «по Энгельгардту»! В предыдущие десятилетия и впрямь питались крестьяне почти одним хлебом (и считали это нормальным). А теперь – то есть в конце восьмидесятых – у молодых поколений начинают заводиться какие–то сибаритские привычки: и булка им нужна, и водка, и оплата за труд более высокая, и ночной отдых, и медицина. Так что уже к концу жизни Энгельгардта многое в деревне начало меняться… А впоследствии – в ходе модернизации девяностых, девятисотых, девятьсот десятых годов – темпы перемен значительно выросли.

К сожалению, у большинства людей чувство исторической перспективы отсутствует напрочь. И если в пределах своей собственной биографии (что соответствует нескольким десятилетиям общероссийской истории) они ещё способны что–то адекватно сопоставлять – по крайней мере, никому не позволят отнести исторические события, современные их детству, к поре их зрелости, – то дальше всё как в тумане.

И этим нагло пользуются неосоветчики! Ибо назойливое цитирование Энгельгардта при разговоре о России Николая Второго и Революции 1917 года – есть наглость и бесстыдство.

Что бы сказали об антисоветчике, который, «разнося» советское сельское хозяйство периода горбачёвской Перестройки, в качестве главного аргумента приводил бы – как «честные и неприукрашенные свидетельства», как «заметки непредвзятого очевидца»! – зарисовки советской деревни сорокалетней давности?.. Послевоенная разруха, голод 1946–1947 годов, дистрофия, палочки трудодней, «закон о трёх колосках» и т.п. Что бы сказали о таком демагоге?

А ведь с очерками Энгельгардта дело обстоит именно так. Почти все «Письма» (все, где содержатся описания деревенского быта), с 1–го по 11–е, были изданы в период с 1872–го по 1882 год. В них – повторим – описывается пореформенная деревня времён царствования Александра Второго. От эпохи Мировой войны и Революции все эти сценки отстоят чуть ли не на четыре десятилетия. Конечно, различия в реалиях дореволюционной деревни 1870–х и 1910–х были не столь колоссальны, как между советской деревней 1940–х и 1980–х (ибо не было таких гуманитарных катастроф, как в первые десятилетия Советской власти, и таких высоких темпов НТР, как в последние…) – но и там разница была существенной.

Глава 4

§ 4.1. Последний в тройке лидеров по частоте цитирования – Иван Солоневич. Похоже, неосоветчики считают Солоневича очень ценной добычей – раз уж одной цитате из него предают едва ли не большее значение, чем Толстому и Энгельгардту вместе взятым!

Оно и понятно: если Толстой – яростный бичеватель «высших классов», непримиримый враг существующего порядка вещей, ниспровергатель и анархист, а Энгельгардт – социалист–утопист, типичный представитель народнической публицистики, то Солоневич – непоколебимый монархист, апологет Николая Второго, контрреволюционер и белогвардеец. Потому неосоветчики свято убеждены, что всякое свидетельство из уст «на минуточку, убеждённого монархиста И. Солоневича» – железный аргумент.

Поэтому Солоневича цитируют все! – начиная с безответственных (порой безымянных) интернет–крикунов и заканчивая маститыми авторами толстых книг…

К несчастью, из огромного массива публицистических работ Солоневича, неосоветчикам полюбился только один пассаж – из программного труда Ивана Лукьяновича «Народная монархия». Тот отрывок они процитировали бессчётное число раз! Правда, цитируют они его своеобразно (но ведь это, кажется, является их отличительным признаком, «знаком касты»?..).

Некоторые – например, Максим Калашников в работе с издевательским названием «О жизни в царской Расее – 1» – начинают цитирование со статистических данных: «Факт чрезвычайной экономической отсталости России по сравнению с остальным культурным миром не подлежит никакому сомнению. По цифрам 1912 года народный доход на душу населения составлял: в САСШ 720 рублей (в золотом довоенном исчислении), в Англии – 500, в Германии – 300, в Италии – 230 и в России – 110. Итак, средний русский, ещё до Первой мировой войны, был почти в семь раз беднее среднего американца и больше чем в два раза беднее среднего итальянца. Даже хлеб – основное наше богатство – был скуден. Если Англия потребляла на душу населения 24 пуда, Германия 27 пудов, а САСШ – целых 62 пуда, то русское потребление хлеба было только 21,6 пуда – включая во всё это и корм скоту. Нужно при этом принять во внимание, что в пищевом рационе России хлеб занимал такое место, как нигде в других странах он не занимал. В богатых странах мира, как САСШ, Англия, Германия и Франция, хлеб вытеснялся мясными и молочными продуктами и рыбой – в свежем и консервированном виде…».

Скажем сразу: данные у Солоневича (как это у него частенько бывало) приведены не совсем точные. Впрочем, о ненадёжности приводимых им цифр заявляют и сами цитаторы. Но для них в данном случае важны не столько статистические расчёты, сколько следующая за ними сильная фраза. Недаром многие из них – например, Игорь Пыхалов в известнейшей работе «Кормила ли Россия пол–Европы?» (работе давнишней, ещё 2003 года; но которую он с тех пор постоянно включает в свои книги…) – жалеют типографскую краску на подобные мелочи и сразу переходят непосредственно к фразе, ласкающей их слух.

Вот она: «Таким образом, староэмигрантские песенки о России, как о стране, в которой реки из шампанского текли в берегах из паюсной икры, являются кустарно обработанной фальшивкой: да, были и шампанское, и икра, но – меньше чем для одного процента населения страны. Основная масса этого населения жила на нищенском уровне».

На этой фразе цитирование и заканчивается. У всех! Единственное разночтение: после слов «жила на нищенском уровне» у одних авторов стоит точка, а у других многоточие. Это естественно – толстенную «Народную монархию» почти никто из них не читал. Они ж не читатели, они писатели… Кто–то из них первый (и возможно, последний) вычитал эту фразу непосредственно у Солоневича и процитировал в своей работе, а остальные передрали. И вот на каком месте тот, первый, цитату оборвал – на том и остальные обрывают.

Вообще надо сказать, что у неосоветчиков метода написания книг крайне незамысловата! Недавно один из самых рьяных, Александр Курляндчик, честно в этом признался. Во «Введении» к своему свежеиспечённому труду «Проклятая» советская власть и итоги реформ в России» (2018 год) он с подкупающей откровенностью написал следующее: «Поскольку я не гуманитарий, то не смогу написать лучше, чем такие профессиональные писатели, историки, публицисты и экономисты как: Александр Александрович Бушков, Николай Викторович Стариков, Юрий Игнатьевич Мухин, Михаил Иосифович Веллер, Сергей Юрьевич Глазьев, Владимир Александрович Кучеренко (Максим Калашников), Михаил Геннадьевич Делягин, Михаил Леонидович Хазин. Поэтому я часто шёл путём компиляций, используя существующие книги и статьи как вторичные источники фактического материала, интересных идей и предложений, и делая на них ссылки».

Что ж, по крайней мере, честно… Уже из этого списка «профессионалов» и их «интересных идей» всякий может судить о том, что получилось у уважаемого автора на выходе.

§ 4.2. Ну да чёрт с ними, с профессионалами! – лучше процитируем до конца мысль Солоневича (после слов «жила на нищенском уровне»): «И, может быть, самое характерное для этого уровня явление заключается в том, что самым нищим был центр страны – любая окраина, кроме Белоруссии, была и богаче, и культурнее. На «великорусском империализме» великороссы выиграли меньше всех остальных народов России».

Н–да, можно предположить, что, помимо лени, была у неосоветчиков ещё одна существенная причина не договаривать. Тема «оскудения Центра», «империи навыворот», «подъёма отсталых окраин за счёт русского народа» – для поклонников Советской власти и СССР суть тема запретная! Ибо в Советском Союзе все эти парадоксы «русского имперского развития» не только сохранились, но и проявились в гипертрофированном виде! Царской России даже не снился такой кошмар, какой будет твориться в национальном вопросе при коммунистах, – когда русский народ официально будет поставлен в положение самого бесправного из всей «дружной семьи советских народов» и доить «старшего брата всех советских наций» будут уже совершенно бессовестно!

Но мы сейчас – не об этом. Мы – о родной для Солоневича Белоруссии. О той единственной из окраин Российской Империи, которая жила беднее, чем даже крестьяне–великороссы Центрально–Чернозёмного района. Смех в том, что догмы коммунистического вероучения не только бедных великорусских, но даже нищих белорусских крестьян к началу Империалистической войны превращали (ретроспективно) в развитых и процветающих богачей – чуть ли не заграбаставших в свои трудовые мозолистые руки экономическое господство!

Вот как писал об этом общепризнанный специалист по истории белорусского крестьянства (ярый националист, но – поддавшийся на склоне лет советской идеологии!..) доктор исторических наук Довнар–Запольский в 19–й главе своей «Истории Белоруссии» – «Очерк народного хозяйства последнего пятидесятилетия»: «В течение ряда десятилетий трудовой элемент захватывает у нетрудового всё большее и большее количество материальных благ. Это была борьба за жизнь текущих и наступающих поколений, и она угрожала перейти в борьбу за жизнь, в целях уничтожения командующих классов. Но для этого трудовые низы прежде всего долженствовали укрепиться материально, с помощью труда отбить достаточное количество материальных благ, получить уменье и навыки добывать их и расширять своим трудом и умом. И на истории белорусского хозяйства ясно видны результаты этой подготовительной борьбы. Ведь прежде чем разражается революция, прежде чем один класс решается с оружием в руках выхватить у другого власть, он должен укрепиться материально, он должен приблизиться к господствующему положению на поле экономических отношений».

Трудно читать без смеха этот манифест вульгарного социологизма. Но это нам смешно! А в двадцатые годы, в золотую эпоху Покровского, даже борьбу древнеассирийских царей со жреческой верхушкой советские профессора древней истории толковали как борьбу промышленного и финансового капиталов.

Ну да Бог с ними, с ассирийцами! – лучше приведём ещё несколько слов Довнар–Запольского о белорусских крестьянах (по утверждению Солоневича, ещё более бедных, нежели великорусские…): «История белорусского хозяйства даёт нам прекрасные иллюстрации к только что сказанному. В течение ряда десятилетий трудовой класс отбил у нетрудового целый ряд благ. Он превзошёл своего противника размерами поземельной площади, размерами посева, размерами сбора хлебов, он, наконец, стал сравниваться с нетрудовым хозяйством по уменью пользоваться улучшенной техникой».

Конечно, чёрт его знает, зачем вообще «нетрудовому» хозяйству понадобилась улучшенная сельскохозяйственная техника… Ну да понятно, что так профессор–левак обзывает помещиков (не сдающих свои земли в аренду, а самостоятельно трудящихся на земле). Но суть–то не в этом. А в том, что дореволюционное крестьянство помещиков, оказывается, и без всяких революций и насильственного передела земли фактически «задавило»!

Так что даже не очень понятно становится: зачем тогда народу нужна была революция и насильственный передел земли?! Неужто рассуждали на манер передовой английской знати? – мол, экономически мы уже господствуем; осталось только подкорректировать архаичные политические институты; так пусть уж и политическая власть будет у парламента; хотим теперь и дипломатией и законотворчеством заправлять!

На этот риторический (и несколько иронический) вопрос пан профессор заранее даёт ответ. Всё, оказывается, именно так и было! «Обладание материальным базисом непреложно подводило белорусское крестьянство к борьбе с нетрудовым элементом, к борьбе за власть, за дальнейшее направление политики страны. Крестьянский класс сделал громадные успехи. И этот успех дал ему право требовать уничтожения всякого рода остатков старых производственных форм и перехода к новым. Командующий нетрудовой класс не мог без борьбы пойти на уступки, он не был пригоден на проведение в жизнь новых начал и он долженствовал быть сметённым».

Так что ж? – выходит, монархист–антисоветчик Солоневич ошибался, а честные советские историки его поправили? И ведь это вам не хлёсткая фраза, вырвавшаяся в пылу полемики у вольного публициста!.. Это – развёрнутый вывод, сделанный профессиональным историком, специализирующимся на истории местного сельского хозяйства; помещённый им в учебнике.

А при желании можно было бы надёргать ещё целую кучу подобных утверждений из уст советских историков последующих эпох! – о темпах экономического развития предреволюционной России и росте государственного бюджета, о количестве заводов–гигантов и степени концентрации труда и капитала и о прочих доказательствах «русского экономического чуда». Оперируя такими аргументами – «не подлежащими сомнению» свидетельствами из уст врага – можно заехать далеко…

§ 4.3. Но можно обойтись и без ссылок на советских историков (раз уж воспринимать всё, что вышло из–под пера Ивана Лукьяновича, как истину в последней инстанции).

Солоневич – при всём уважении к этому сильному и самостоятельному уму – был человек не без странностей. Иной раз он писал такие вещи, что исследователи его творчества до сих пор диву даются: откуда он вообще это взял?! – то ли позаимствовал из какой–то совсем уж бульварной периодики, то ли услышал от базарной бабы, то ли просто приврал «ради общей пользы». Скажем, изучать историю Московской Руси или Петровских реформ по Солоневичу – преступление.

Да и в тех случаях, когда Солоневич пишет о современной ему эпохе – о царствовании Николая Второго, он порой повергает читателей в состояние ступора. Даже когда речь идёт не об анализе сводных статистических данных, как в вышеприведённой цитате (где и более добросовестный и дотошный человек может запутаться и ошибиться!..), а о том, что Солоневича непосредственно окружало; о том, что он видел собственными глазами; более того! – о том, что прямо касалось его самого.

Отчего бы критикам предреволюционной России не сослаться на такое его свидетельство: «М–р Эттли хлопочет о бесплатном среднем и высшем образовании – при Николае Втором в России оно было почти полностью бесплатно, а перед самой революцией был проведён закон о полной бесплатности – причём не только обучения, но и жизни во время обучения. Мой отец окончил учительскую семинарию за казённый счёт – в этот казённый счёт входило всё содержание и питание учащихся. Я за всё время своего обучения в университете внёс только плату за вступление – 25 рублей».

Казалось бы, приведите эти слова Солоневича – и дело с концом. И не придётся больше спорить о том, пренебрегало царское правительство просвещением народа или нет, – всё же сказано (притом – с опорой на личный опыт). Однако подобные свидетельства Солоневича не пользуются успехом у неосоветчиков. Но вряд ли – только из–за их лживости; скорее – из–за того, что они им «не в масть».

Поэтому предавать принципиальное значение всему, что Солоневич когда–либо написал, не стоит (что же касается статистических данных, то о них впереди ещё будет отдельный долгий разговор!). Можно только предположить, что в данном случае Иван Лукьянович был движим чувством раздражения – на «лакировщиков действительности» из числа старой эмиграции, с которыми он всю жизнь смертельно враждовал; на недорезанных большевиками помещиков, ничего не забывших и ничему не научившихся, ностальгирующих по прежнему житью–бытью…

Если же разбирать саму ключевую фразу Солоневича, столь полюбившуюся неосоветчикам, то, строго говоря, ничего сенсационного она в себе не содержит. Ведь действительно: «реки шампанского», да ещё и «в берегах из паюсной икры», могли течь только для ничтожного меньшинства! А если сравнивать уровень жизни «основной массы населения» (то есть крестьянства) с уровнем жизни в богатой Европе (где Солоневич осел после побега из советских лагерей), то иначе как «нищенским» его назвать трудно.

Дореволюционная Россия действительно была достаточно бедной страной и от передовых стран Западной Европы и США отставала очень сильно. Ни один здравомыслящий человек не спорил с этим ни тогда, ни сейчас.

Глава 5

§ 5.1. Совсем уж смешными и жалкими представляются попытки неосоветчиков поставить себе на службу русскую классическую литературу! Не находя для рисуемой ими фантастической картины «Вымирающая от голода царская Россия» убедительных аргументов в дореволюционной и эмигрантской публицистике, они пытаются привлечь на благое дело отечественную беллетристику конца 19–го – начала 20–го века.

То есть мало того что их убогие публикации, по большей части, представляют собой пасьянсы из одной и той же засаленной колоды (которая уже была разобрана выше); так ещё и заканчиваются они одинаково: мол, читайте русскую классическую литературу, там всё сказано о России–которую–мы–потеряли. Вот – в качестве примера – выдержка из одного популярного интернет–паразита: «Бодрящая статистика. Впрочем, никакие цифры и факты не заменят литературу тех лет. Господа, читайте Гиляровского, Лескова, Горького, Некрасова, тысячи их!»

Конечно, и чтение беллетристики может многое дать (хотя «цифры и факты» она не может заменить по определению!). Да вот только рекомендации те даются неосоветчиками не от большого ума. Если б эти несчастные сами читали русских классиков, а не только выдранные из них цитаты, – они бы никогда не стали давать подобных советов. Ибо о вымирающем от голода русском народе речи там нигде не идёт – хоть нынешние неосоветчики и пытаются уверить в этом себя и других…

А ведь все упомянутые выше авторы – действительно – ярко запечатлели в своих повестях, очерках и рассказах современную им российскую деревню. И, как и полагается реалистам, они там о каких только «социальных язвах» не писали! И об отсталости русской деревни, о косности и несправедливости сельского уклада; о крестьянской бедности (порой – откровенной нищете). О темноте и невежестве, о диких крестьянских предрассудках. О свойственных простолюдину зависти, алчности и стяжательстве; о крестьянской жестокости и страшных расправах «всем миром»… О неприглядных сторонах семейной жизни; о пьянстве и о печальной участи женщины.

Словом, о чём угодно писали – порой с надрывом кричали – корифеи русской литературы, описывая подлинные и мнимые «ужасы» современной им жизни. Но вот о голоде почему–то у них ничего и нет (важное примечание: за исключением событий 1891–92 года в царствование Александра Третьего; о которых впереди ещё будет особый разговор).

И к этим авторам дореволюционной России можно было бы добавить классиков советской литературы, писавших о предреволюционной эпохе, – например, таких непохожих как Булгаков и Серафимович. Ну, правда, Серафимович начал писать ещё до революции… Вот уж у кого поражающие воображение зарисовки дореволюционной деревни!

И (что особенно ценно в данном контексте) уж этих–то писателей никак нельзя заподозрить в стремлении «смягчить углы», дабы потрафить царской цензуре. Однако и у этих авторов – точно так же как у их дореволюционных собратьев по перу – среди разнообразного и избыточного негатива нельзя найти одного: голода (в том смысле, в каком он стал пониматься в России после 1917 года, – то есть как отсутствие у людей пищи).

Вернее, найти можно – хоть у того же Серафимовича!.. Его очерки «Месть» и «Глянули», опубликованные в «Правде», тяжело читать. Только вот речь там идёт не о дореволюционной России, а о послереволюционной. Особенно показательно – то, что увиденное оказалось шоком для самих крестьян; они–то прежде ничего подобного даже вообразить себе не могли – пока не съездили и не «глянули».

Находятся, правда, сегодня интернет–сумасшедшие, которые пытаются притянуть в качестве доказательства «людоедства в голодающей дореволюционной деревне» повесть Лескова «Юдоль (Рапсодия)». Даром, что речь там шла о далёких временах крепостничества (голод 1840 года в Орловской губернии); а самое главное – обе приведённые там истории о людоедстве оказались плодом фантазии деревенского враля! Ну, это не мудрено: повесть большая; всю её неосоветчики, наверно, и не читали…

Авторское же отношение к подобным историям высказано в повести предельно чётко: «Известно, что и в 1892 году в деревнях об этом пробовали говорить; но теперь писаря и старшины читают газеты и знают, что о таких событиях пишется, а потому ложь скоро опровергается; но тогда было другое дело».

§ 5.2. Не менее странным представляется совет всем сомневающимся (в том, что дореволюционная Россия – филиал ада на земле…) читать художественные и документальные очерки Владимира Гиляровского.

Интересный аргумент!

Дело в том, что репортёр Гиляровский в своё время прославился красочными живописаниями московского «дна» – жизни бродяг и нищих, обитателей ночлежек и притонов, преступников и сыщиков. Да, его рассказы об участи опустившихся алкоголиков или детей, попавших в руки профессиональных нищих и содержательниц публичных домов, ужасны! Но надо понимать, что это – «криминальная хроника».

Кстати сказать, Гиляровского часто и не без оснований обвиняли в стремлении «сгустить краски» и вообще – показывать исключительно тёмные стороны жизни (но «дядю Гиляя» тоже можно понять – как ловкого и предприимчивого газетчика, заинтересованного в росте тиражей и повышении собственного гонорара «за строку»). Он и публиковал подобные ужасы, по большей части, в газетных очерках. В его откровенно слабых художественных произведениях и хвастливой беллетризированной автобиографии жизнь простонародья описывается всё больше в былинно–богатырском и разбойно–романтическом ключе…

Леденящие душу злодеяния совершаются (особенно – среди деклассированных подонков общества) даже в наше время и в самых благополучных странах. Но это ещё не даёт оснований говорить о том, что «в стране – голод» и «дети вынуждены продавать себя, чтобы прокормиться». Такие явления – предмет заботы правоохранителей и специализированных социальных служб. Делать на основании подобных фактов (щекочущих нервы читающего газету обывателя) выводы об «уровне жизни народа» – чистейшей воды демагогия.

Собственно говоря, демагогией являются все эти потуги доказать факт голода в предреволюционной России на основании подтасованных выдержек из чьих–то – более или менее «ангажированных» – публицистических работ и более или менее конъюнктурной беллетристики. Для того чтобы всерьёз разобраться в проблеме «голода в царской России», нам придётся обратиться к дореволюционной хлебной статистике.

Часть II

Уравнение с тремя неизвестными

В сущности своей всякий народ – стихия анархическая; народ хочет как можно больше есть и возможно меньше работать, хочет иметь все права и не иметь никаких обязанностей.

Максим Горький

Глава 1

§ 1.1. На первый взгляд, статистика – штука суровая, скучная и не романтичная. Мало кого можно ею увлечь.

Ладно ещё «статистика войны»! – калибры артсистем, «суммарное водоизмещение», насыщенность подразделений пулемётами, «вес бортового залпа», запас хода по шоссе, «практический потолок»; и, конечно, самый сок – убитые, раненые и пленные, цифры санитарных и безвозвратных потерь (у нас и у противника). Есть немало людей, которые, не будучи ни профессиональными историками, ни профессиональными военными, тем не менее страстно и увлечённо разбирают «историю войн», во всей её сложности и полноте, – от тактики стрелковых подразделений до планов мобразвёртывания, от сравнительных ТТХ средних танков до «ресурсозатратности» их производства…

Все эти люди активно обмениваются мнениями и объединяются по интересам; в разных формах – от дискуссий на специализированных сайтах и форумах до создания обществ, кружков и клубов (как у «ролевиков» и «реконструкторов»).

А сельское хозяйство и продовольствие… что ж тут интересного? – какого неспециалиста могут увлечь площадь запашки, конское поголовье, колеблемость урожаев, среднедушевое потребление, объём местных резервов, транзитная хлеботорговля, «центнеры с гектара» да «килокалории на человека»?.. Однако неосоветчики умудрились и эту (действительно скучноватую) тему сделать интересной для исследования и воистину захватывающей. Как им это удаётся? – да как всегда: при помощи лжи и передёргиваний. Следить за их «ловкостью рук» – одно удовольствие!

В случае со статистикой неосоветчики действуют точно так же, как они действовали в случае с отражением «дореволюционной действительности» в произведениях литературы и воспоминаниях современников. В той сфере (зыбкой и туманной, уже в силу оценочности…) они строили свои доказательства от противного – сначала приводя явно идиллические описания царской России из уст апологетов Империи, а потом опровергая их страстными и обличительными описаниями из уст её противников. По сути дела, они действовали по принципу: «Всё сказанное Вами может быть использовано против Вас».

При этом «градус неадеквата» порой повышался в разы! Но нужный психологический эффект достигался: у «среднего» читателя, которому сначала процитировали Солоухина, потом обрушили на его голову серию ударов в виде свидетельств Толстого и Энгельгардта, а в конце – добили Солоневичем, должно остаться впечатление «полного разгрома».

Вопрос: кого? – реально существовавшей Российской Империи или конкретного автора, написавшего плохую книгу о Российской Империи (либо просто неудачно выразившегося)?..

Если о достойном человеке с интересной судьбой некий писатель–халтурщик написал плохую биографическую книгу (в которой изобразил его в явно неправдоподобном виде – как смесь всепобеждающего супермена с безгрешным ангелом), то раскритиковать такую книгу, указать на содержащиеся в ней преувеличения, недостоверные факты и откровенные нелепости – долг всякого честного критика. Но порочит ли это самого реального героя книги?

А что сказать о критиках, которые специально выискивают самые нелепые, заведомо неправдоподобные жизнеописания исторического лица – с единственной целью: опорочить этого человека; перенести читательский гнев с конкретных авторов (написавших плохие книги по глупости или из конъюнктурных соображений…) – на героя этих книг?! Которого, к слову сказать, нельзя даже обвинить в том, что эти апологетические книги – «заказные» (ибо человек умер ещё в 1917 году!).

§ 1.2. Вот и в случае с цифрами, со статистическими данными (казалось бы – обязывающими к большей добросовестности) неосоветчики поступают точно так же. И достигают того же самого психологического эффекта.

К сожалению, им «есть от чего танцевать». Началось всё ещё с произведений монархистов, из числа эмигрантов первой волны. У них порой – чего только не встретишь!.. Сюда можно отнести старания членов всяких «общероссийских монархических фронтов» (рупором которых был неудобозабываемый Борис Бразоль); немалые усилия по лакировке дореволюционной действительности прилагала РПЦЗ (создавая, так сказать, необходимый базис для канонизации императора Николая Второго).

В перестроечные и постперестроечные годы многие из этих эмигрантских баек были повторены уже непосредственно в России. Однако – к чести наших современников–монархистов – надо сказать, что они не ограничились простым повторением старой лжи; они привнесли много нового. Так что на давно уже создаваемое коллективными усилиями православной общественности светозарное полотно «Изобильная, процветающая Россия под скипетром Святого Царя» (в духе позднего Глазунова) на протяжении 1980–1990 годов было нанесено немало новых ярких мазков! В последние годы на этой ниве изрядно потрудились такие люди как Назаров, Боханов, Платонов, Мультатули, Борисюк…

При этом некоторые, наиболее смачные, доказательства «изобилия и процветания» были прямо передраны из старых эмигрантских источников. Другие – видимо, услышаны авторами в ходе личного общения с престарелыми «бывшими» или экзальтированными «визионерами» (специфический жанр «устной истории»). Третьи – дорисовывались уже самостоятельно, в результате лукавых алхимических манипуляций над данными дореволюционной статистики. Поэтому, разбирая очередной перл царебожников, иной раз нелегко отыскать его первооснову – тот «первоисточник», на который впоследствии стали опираться, перепевать его, обогащать и домысливать.

Ну так ведь искусственно созданный исторический миф – это не та «победа, у которой всегда много родителей»! В конце концов, не так уж важно, кто первым написал какую–то явную глупость (или, скажем мягче, – кто первым ошибся). Вряд ли стоит начинать дотошные розыски по факту каждой благостной сказки (или «добросовестного заблуждения») и доподлинно выяснять, кто же именно в каждом конкретном случае первым соврал (ошибся).

Тем более что массив откровенных мифов и тенденциозно подобранных фактов о предреволюционной России хотя и велик, но… довольно однообразен. Одни и те же мифы (передёргивания) кочуют из эмигрантских книг в работы современных авторов–монархистов, а оттуда – выплёскиваются на широкие просторы интернета. Иногда – в оригинальном виде (как электронные версии чьих–то книг), но чаще – в виде броских и коротких сравнительных таблиц, наглядных картинок и т.п.

Вот эти наивные побасенки и служат основным аргументом для нынешних неосоветчиков, которые охотно их ретранслируют – только уже с собственными выводами и комментариями.

Глава 2

§ 2.1. Начнём с лидирующих позиций Российской Империи в мировой хлеботорговле и известного тезиса, что царская Россия была кормилицей Европы.

Казалось бы, данные факты: «Россия была крупнейшим экспортёром зерновых» и «Россия кормила Европу хлебом», – настолько очевидны, что опровергнуть их невозможно! Однако неосоветчики пытаются даже эти очевидные факты поставить под сомнение. И делается это ими не без помощи наших православных монархистов – которые, со своими непродуманными заявлениями, буквально подставляются под бой…

Вот, например, старый добрый Бразоль, с его «Царствованием Императора Николая II в цифрах и фактах». В 3–м разделе («Земледелие») у него есть такие слова: «В 1913 г. в России урожай главных злаков был на 1/3 выше такового же Аргентины, Канады и Соед. Штатов вместе взятых». С 1958 года, когда была издана эта брошюра, прошло много лет, было много возможностей проверить подлинность приведённых в ней цифр, но некоторые наши монархисты продолжают по сей день бездумно тиражировать однажды прочитанное или услышанное.

Вот анонимный сборник «Шестьдесят фактов о последнем Русском Императоре», широко представленный в интернете. Там, в качестве 35–го «факта», почти дословно повторяется та же фраза: «Крупнейший в мире экспортёр зерновых культур, льна, яиц, молока, масла, мяса, сахара и пр. Урожаи зерновых на 1/3 больше урожаев Аргентины, США и Канады вместе взятых».

Бразолевский «урожай главных злаков» заменён на «урожаи зерновых»; хотя, строго говоря, не все зерновые – «главные». И так же, как и Бразоль, в двух фразах разобрались и с экспортом и с производством зерна!

А вот отрывок из текста лекции Галины Павловой (активист Фонда «За нравственность!»; публикуется в интернет–проекте «За царя» и т.п.) под названием «Россия в период правления Николая II»: «К 1913 году Россия становится крупнейшим в мире экспортёром зерновых культур, льна, яиц, молока, масла, мяса, сахара и пр. Представьте себе: мы производили зерна на 1/3 больше, чем 3 других крупных мировых государства вместе взятых, таких как Канада, Австралия и Аргентина».

Бог с ним, с эмоциональным, «задушевным» стилем… Но вот сваливание в одну кучу объёма экспорта и объёма производства – это не очень–то грамотно. А самый смех – указанные конкуренты России в экспорте зерновых: «на 1/3 больше, чем 3 других крупных мировых государства вместе взятых, таких как Канада, Австралия и Аргентина». Вообще–то Австралия сроду не была в лидерах хлеботорговли. Госпожа лектор в данном случае попросту перепутала Австралию с Америкой (США) – действительно, крупнейшим конкурентом России в мировой хлеботорговле, постоянно упоминаемым в качестве такового!..

Зато такой ошибки не допустили функционеры из ЛДПР. Идя на последние парламентские выборы (2016 года) Либерально–демократическая партия издала – тиражом два с половиной миллиона экземпляров! – предвыборную брошюру под названием «Русская душа». В этой достаточно объёмной (80 страниц) книжке есть специальная глава о предреволюционной Российской Империи – называется: «Миф о "лапотной России"». Вот там всё написано правильно, «канонично»: «А к 1914 году наша страна – крупнейший в мире экспортёр зерновых культур, льна, яиц, молока, масла, мяса, сахара и проч. Урожаи зерновых на 1/3 больше урожаев Аргентины, США и Канады, вместе взятых».

Тут всё «как учили»! – «Аргентины, США и Канады, вместе взятых». То есть хотя бы Америку с Австралией авторы не путают. Уже прогресс. Экспорт зерновых и объём производства – так же свалены в одну кучу.

§ 2.2. А теперь – о том, как пользуются подобными заявлениями монархистов (и жириновцев) наши неосоветчики.

Игорь Пыхалов в своём «боевике» – давно раздёрганной на цитаты и бессчётное число раз повторённой и упомянутой другими леваками работе «Кормила ли Россия пол–Европы?» – с видимым удовольствием цитирует апологетов дореволюционной Империи: «В подкрепление своей "концепции" сторонники подобных взглядов любят ссылаться на благословенное царское время, когда никаких колхозов не было и в помине, а при этом «Россия к 1913 году собирала пшеницы больше, чем США, Канада, Аргентина вместе взятые, и кормила хлебом чуть ли не полмира…» [92]. Или как пишет другой автор: «К 1909 г. Россия выходит на первое место в мире по производству зерна и выращивает более половины мирового сбора ржи, более четверти – пшеницы, овса, ячменя. В 1913 г. урожай зерновых был на треть выше, чем в США, Канаде и Аргентине вместе взятых» [93]».

Ссылается Пыхалов на работы Рыжова «О царе–мученике и его монархической идее» и Муша «Феномен русского хлеба. Вчера и сегодня». При желании мог бы привести ещё десяток!..

После чего Пыхалов проделывает необходимые демагогические манипуляции (своего рода магические пассы). Для начала – рассказывает читателям о том, сколько жителей насчитывалось в 1913 году в России, США, Канаде и Аргентине. С комментарием: «Получается, что бахвалиться особо нечем: даже если предположить, что Россия в те времена и выращивала чего–то на треть больше, чем США, Канада и Аргентина вместе взятые, на душу населения это всё равно выходит меньше».

Скажите пожалуйста! Всё–таки ни у кого из процитированных авторов речь не идёт о том, что–де в царской России было самое высокое душевое производство сельскохозяйственной продукции (или – самое высокое потребление). Но Пыхалов на всякий случай сразу одёргивает тех, кто готов порадоваться за Российскую Империю, – мол, в любом случае отсталой царской России гордиться нечем…

Не мудрено! Ибо у неосоветчиков всех мастей общим местом является преувеличенное представление о нищете русского дореволюционного крестьянина – как о следствии совокупного воздействия трёх присущих именно царской России негативных факторов: исключительного «малоземелья», исключительно тяжёлого бремени платежей и исключительной отсталости способов хозяйствования (каковые, мол, и отличали русского крестьянина от его более счастливых западных собратьев!).

Да, все эти негативные факторы присутствовали в жизни российского крестьянства. Но ни один из них нельзя абсолютизировать; соответственно – нельзя столь решительно противопоставлять отсталое российское сельское хозяйство передовому западному.

В действительности всё было гораздо сложнее.

Так, подати и выкупные платежи русских крестьян к началу 20–го века были не так уж высоки в сравнении с налогообложением в странах Запада (притом царское правительство периодически прощало крестьянам долги и списывало недоимки). Что касается обеспеченности землёй, то средний размер крестьянского надела в России превосходил размер среднего европейского.

То есть условный «средний российский крестьянин» (если брать статистику по регионам, то ситуация будет сложнее…) был лучше обеспечен землёй, нежели европейский! Европейский крестьянин «брал» более совершенной сельскохозяйственной техникой, широким использованием минеральных удобрений, передовой системой севоооборота; и вообще – более передовой организацией труда.

Фермеры Нового Света в целом были обеспечены землёй лучше, чем русские крестьяне, но хозяйство своё тоже вели достаточно «экстенсивно» – поэтому средняя урожайность в США и Канаде была не намного выше российской. «Выбирались» западные фермеры, главным образом, за счёт более благоприятных природных условий и большей площади запашки. Что ж, по поводу фундаментальных преимуществ жителей этого молодого континента ещё Бисмарк сказал: «Бог Всемогущий заботится только о младенцах, пьяницах и американцах».

Впрочем, даже вся эта совокупность благоприятных факторов (особенно впечатляющих в сравнении с российскими условиями) не гарантировала мелких фермеров США и Канады от голода в случае сильного неурожая. Да! – такая вещь как голод была знакома и американским фермерам конца 19–го – начала 20–го века. В ту эпоху крестьяне, живущие плодами матери–земли, повсеместно зависели от её капризов…

Вот, кстати, ещё одна характерная особенность неосоветской публицистики: поскольку сравнение «жалкой» российской урожайности с довольно низкой американской и канадской не произведёт сильного впечатления на читателя, то его обычно и не делают! Неосоветчики охотно сравнивают валовой сбор, численность населения, высчитывают душевое производство и т.п., а такую простую вещь как сравнение урожайности в ведущих мировых странах–экспортёрах (в «самах» или в центнерах с гектара) обычно пропускают.

Иногда, правда, поступают ещё остроумнее: сравнив Россию по всем остальным показателям с США и Канадой, в заключение сравнивают российскую урожайность с… западноевропейской. При этом, разумеется, выбираются наиболее богатые и развитые страны того времени, с самым передовым фермерским хозяйством, – вроде Голландии или Германии, а не какие–нибудь Италия, Испания или Греция (где урожайность могла быть ещё ниже российской!). Но это к слову.

§ 2.3. Далее Пыхалов приводит таблицу с данными об урожае 1913 года по пяти основным зерновым злакам (пшеница, рожь, ячмень, овёс, кукуруза) в России, США, Канаде и Аргентине – из «Сборника статистико–экономических сведений по сельскому хозяйству России и иностранных государств» (1917 года издания).

Тут надо сразу оговориться: данные официальной статистики об урожае зерновых в Российской Империи были не совсем достоверными – в действительности Россия производила больше! – но об этом впереди ещё будет специальный разговор… Однако даже официальная, существенно заниженная, статистика показывает безусловное лидерство России в производстве пшеницы, ржи, ячменя и овса. Лишь по производству кукурузы (не очень подходящей для российского климата и в ту эпоху мало культивируемой) Россия находилась на третьем месте. В итоге по производству пяти основных зерновых злаков Россия в 1913 году оказывается на втором месте в мире, с небольшим отставанием от США (вырвавшихся вперёд исключительно благодаря кукурузе).

Довольный Пыхалов комментирует это следующим образом: «Как мы видим, процитированные выше утверждения не соответствуют действительности. Если брать урожай пшеницы, то хотя наша страна и опережала в 1913 году по этому показателю Соединённые Штаты, однако США, Канаде и Аргентине в совокупности она уступала. Если же рассматривать не только пшеницу, а суммарный урожай пяти основных зерновых культур, то здесь она уступала даже одним США».

Подумать только: на самом деле царская Россия «уступала США, Канаде и Аргентине в совокупности»! И о чём это говорит? – только о том, что неразумные авторы шапкозакидательных заявлений в духе «мы одни производили больше всех остальных вместе взятых» оказались неправы.

Но сталинисту Пыхалову этого мало (что естественно: ибо главная его мишень – не какой–то там недобросовестный автор или «лектор», а предреволюционная Российская Империя). Поэтому он опять, по принципу «Повторение – мать учения», возвращается к количеству жителей: «Ну а если ещё и разделить эти цифры на количество жителей в каждой из этих стран, результат будет и вовсе безрадостным…». Почему же: «безрадостным»? Всё по той же причине – из–за отставания от других лидеров хлебного экспорта в расчёте на душу населения. Повторяйте, запоминайте, проникайтесь…

А поскольку объём производства и объём экспорта – это действительно разные вещи, Пыхалов приводит ещё одну таблицу: разница между вывозом и ввозом зерновых за 1913 год. В соответствии с этой таблицей, Российская Империя (25,74 % мирового экспорта зерна) делила лидирующие позиции с Аргентиной (26,01 %), значительно опережая США (14,81 %) и Канаду (10,97 %). Прочие государства и территории – даже такие огромные как Ост–Индия, Австралия и Китай – в конкуренты России не годились.

Казалось бы, более чем наглядное доказательство успеха товарного производства зерна в Российской Империи, не правда ли?..

Сам Пыхалов вынужден с этим согласиться – правда, сквозь зубы, с совершенно неостроумной иронией: «Итак, на радость поклонников Столыпина, «Россия, которую мы потеряли» действительно являлась крупнейшим экспортёром хлеба». И… в третий раз подряд пишет о численности населения: «Триумф несколько омрачает то обстоятельство, что это звание она делила с насчитывавшей в 21,4 раза меньше населения Аргентиной».

Не поспоришь. Но если так, то и США – насчитывавшие на тот момент в 12,4 раза больше населения, чем Аргентина, а хлеба продавшие в 1,8 раза меньше, – выглядят бледновато! Это естественно: в густонаселённых странах огромная доля произведённой сельхозпродукции уходила на собственное потребление.

§ 2.4. А как же с «кормлением Россией полмира (или пол–Европы)»?.. Об этом Пыхалов, разумеется, не забывает. Было бы странно, если бы неосоветчик этим не воспользовался.

Потому он пишет: «Разумеется, о том, чтобы кормить «полмира», не могло быть и речи – хотя бы потому, что свыше 98 % экспортируемого Россией хлеба шло в Европу [100]. Однако и «пол–Европы» накормить тоже не получалось: в 1913 году зарубежная Европа потребила 8336,8 млн пудов пяти основных зерновых культур, из которых собственный сбор составил 6755,2 млн пудов (81 %), а чистый ввоз зерна – 1581,6 млн пудов (19 %), в том числе 6,3 % – доля России [101]. Другими словами, российский экспорт удовлетворял всего лишь примерно 1/16 потребностей зарубежной Европы в хлебе».

Вот как. Оказывается, не кормили мы Европу, а всего–то лишь – стыдно сказать! – поставляли 1/16 от её потребностей. И на кой чёрт только понадобилась Россия той Европе? Должно быть, покупала она хлеб у русских, как спички у нищего – из одной благотворительности…

Пыхалов почти так и пишет: «Неудивительно, что когда после начала 1–й мировой войны вывоз русского хлеба практически полностью прекратился (в 1915 году было экспортировано 17452 тыс. пудов пяти основных зерновых культур – в 32 раза меньше, чем в 1913–м, когда, как мы помним, этот показатель составил 554549 тыс. пудов [103]), выяснилось, что Европа вполне может без него обойтись».

Это – опять–таки апеллирование к эмоциям (которому непременно должны предшествовать цитаты из книги какого–нибудь царебожника! – иначе никого не проймёт…).

В действительности в ту эпоху большая часть основных видов сельхозпродукции – к каковым относятся зерновые – потреблялась там же, где производилась. Прежде всего это относится к густонаселённым странам (а самым густонаселённым континентом была Европа). Соответственно, местные потребности в сельскохозяйственной продукции удовлетворялись местным же производством: европейские крестьяне кормили европейские города.

Рынок зерновых был, по преимуществу, внутренним рынком. И это не было результатом каких–то специальных государственных мер по «обеспечению продовольственной безопасности»; это диктовалось естественным порядком вещей – свой постоянный потребитель был рядом. И его численность постоянно возрастала (в результате процесса урбанизации). Соответственно – возрастала потребность в хлебе. И вот эту потребность в хлебе европейский крестьянин восполнял с всё большим трудом: европейскому селу было всё труднее прокормить европейский город!

Это и вынуждало европейские страны во всё большем объёме «докупать» недостающее зерно за рубежом. Русский хлебный экспорт был ответом на насущную европейскую потребность в хлебном импорте. Ибо Европа могла обеспечить себя зерном только на четыре пятых. Примерно пятая часть потребности (19 %) покупалась на внешнем рынке; при этом 6,3 % – у Российской Империи.

То есть доля России составляла одну треть от всего зерна, покупаемого Европой на внешнем рынке. Доля остальных стран–экспортёров (это, главным образом, США, Канада и Аргентина) составляла две трети. Вот откуда и пошли эти фантастические заблуждения: потому что треть (больше всех!) – доля России, а две трети – доля США, Канады и Аргентины вместе взятых. И именно с тремя этими странами–конкурентами сравнивали Россию дореволюционные статистические справочники. Возможно, в своё время престарелого эмигранта Бразоля подвела память…

А вот что касается заявления Пыхалова, будто в ходе Первой Мировой войны «выяснилось, что Европа вполне может без него (российского хлеба) обойтись», то для этого надо обладать изрядным нахальством!

Ко времени Первой Мировой богатая Европа успела уже поотвыкнуть от массовых народных бедствий, а тут на неё – прежде всего на страны Центрального блока – обрушился настоящий голод: продуктовые карточки, малосъедобный «военный хлеб» (норма выдачи которого в Германии опускалась до 170 граммов на человека в день), страшная «брюквенная зима» 1916–го – 1917–го, официальная пропаганда охоты на ворон, массовая смертность от недоедания… И, как итог, – готовность немецких представителей заключить мир в Бресте любой ценой (лишь бы поскорее начать получать хлеб с Украины!). Если исходить из структуры европейского предвоенного хлебного импорта, то как минимум на одну треть эти беды объяснялись исчезновением из рациона немцев российского хлеба.

Так что дореволюционная Россия действительно кормила Европу. Только не надо юродствовать и пытаться толковать образное выражение «кормила пол–Европы» в строго арифметическом смысле – как «обеспечивала 50 % всей совокупной потребности зарубежной Европы в зерне».

Глава 3

§ 3.1. Чтобы закончить с «внешней» стороной российского хлебопроизводства и полностью сосредоточиться на его внутренних аспектах, необходимо ответить ещё на один важный вопрос: а что получала Россия, продавая свой хлеб за рубеж? Иначе говоря: на что Империя тратила вырученные от хлебного экспорта деньги?

Конечно, торговля зерном – это не то же самое, что торговля высокотехнологичными товарами, «не имеющими аналогов». Передовые государства Западной Европы прежде всего выбрасывали на внешний рынок промышленную продукцию (приносившую большую прибыль, нежели продукция сельскохозяйственная). В то же время не надо забывать, что США – передовая промышленная держава! – были, наряду с Россией, одним из главных экспортёров зерна.

Это естественно. Если у государства есть условия для развития аграрного сектора, то почему бы этим не пользоваться?

Понятно, что богатая, передовая Америка, выбрасывая свой хлеб на внешний рынок, оставалась гарантированно сытой: средний американец (в том числе – американский фермер) питался значительно обильнее, разнообразнее и здоровее, чем средний русский крестьянин. Но бедная и отсталая страна тоже не может позволить себе существовать в режиме «автаркии». Как раз бедная и отсталая–то и не может!.. Ибо она особенно нуждается в импортных товарах – тех, которые не производит сама (или производит в ограниченном количестве). Такая страна выходит на внешний рынок с тем, что у неё есть. У Российской Империи был хлеб (был, конечно, не один только хлеб; но речь идёт прежде всего о нём).

И это тоже естественно. Так происходило всегда и везде. Вряд ли каждый старатель был невиданно богат и дома у него было не протолкнуться из–за золотых слитков. И вряд ли его жена была увешана золотом с головы до ног… Однако старатель отдавал добываемое золото в чужие руки – чтобы приобретать необходимое ему. Здесь весь вопрос в обоснованности, продуманности и конечной оправданности такого товарного обмена.

Вот именно по этому поводу в стане неосоветчиков и не смолкает – уже который год! – дружный стон и вопль. Именно этот вопрос является одним из главных пунктов обвинения, выдвигаемого ими в адрес Российской Империи. Именно это страшное злодеяние они считают одним из главных «законных оснований» для уничтожения той России.

Приведём несколько наиболее характерных цитат; «проникнемся»…

§ 3.2. Вот выдержка из уже помянутой недобрым словом работы Максима Калашникова «О жизни в царской Расее – 1»: «Кстати, а как тогдашняя российская элита тратила полученную от вывоза зерна валюту? Ну ладно: при Сталине тоже хлеб вывозили, заставляя народ голодать, но всё–таки на вырученные деньги закупали новейшие технологии, современное оборудование, строили передовые промышленные предприятия, специалистов высокого класса готовили. А что при царе–то?

Нефёдов приводит статистику за 1907 год. Вывоз хлеба тогда принёс доход в 431 млн. тех, полновесных рублей. Золотых, надо сказать. Из этой суммы на дорогие потребительские товары для аристократии и помещиков истрачено было 180 миллионов. Ещё 140 миллионов русские дворяне (торговцы хлебом) оставили за границей – в казино, в Париже, на курортах, в ресторанах и гостиницах, недвижимость покупали. На оборудование же и машины для реального сектора истратили только 58 миллионов рубликов (40 – на промышленное оборудование, 18 – на сельхозмашины)».

Всему этому беспросветному ужасу Калашников противопоставляет гипотетические действия, которые должна была, по–хорошему, предпринимать царская власть: «Романовское государство должно было всячески ограничивать вывоз зерна, заставляя тогдашнюю верхушку искать другие статьи доходов. Дескать, хотите хорошо жить – не спускайте денежки в Париже, а ставьте перерабатывающие производства, занимайтесь металлургией, производством машин, часов, оптики. И не смейте рассчитывать только на экспорт сырья! Работайте – как работает французская, английская, немецкая элита!

Но власть Романовых была властью жадной и ленивой низшей расы, жаждавшей грести миллионы немедленно, без труда, на вывозе зерна. Чем она и занималась, львиную долю вырученных денег оставляя за рубежом».

В конце своей работы Калашников не может удержаться от параллелей с современной Россией: «Таким образом, низшая раса, заставляя русских всё время балансировать на грани голода и всё время поститься, не только проворовывала, но и прожирала Россию. Спускала деньги от зернового экспорта на своё сверхпотребление – и превращала страну в зерновую (сырьевую) колонию тогдашнего Запада. Как видите, реалии той «России, которую мы потеряли» до боли напоминают реалии нынешней РФ. Сегодня правящая Росфедерацией низшая раса тоже спускает миллиарды долларов, полученных от вывоза сырья (хотя уже углеводородов, а не только зерна) на лондонскую недвижимость, особняки во Флориде, на флотилии роскошных яхт и на футбольные заграничные команды. В этом отношении русские православные купцы и дворяне ничем не отличаются от нынешних чинуш и олигархов еврейского происхождения. Впрочем, львиная доля дельцов РФ – отнюдь не евреи. Так что можно смело сказать, что нынешняя бело–сине–красная «элита» успешно восстановила традиции России царской. И тогда, и сейчас страну грабят и прожирают за рубежом. И русские миллиарды утекают, таким образом, в экономики США, Европы, Китая. Так же, как и при последних царях».

Да, резок Максим Калашников по отношению к нынешней власти, ничего не скажешь!.. Но нас сейчас интересует не доля лиц еврейского происхождения среди российских чиновников и предпринимателей, а тот образ дореволюционной России, который Калашников навязывает своим читателям.

Особенно забавны две вещи.

Во–первых – назойливое сравнение экспорта произведённой в стране сельскохозяйственной продукции с экспортом сырой нефти и газа. А ведь это далеко не одно и то же! Сельское хозяйство – это производительный труд. Приравнять производительный труд на земле к распродаже полезных ископаемых… наверно, надо быть неосоветчиком, чтобы додуматься до такого! Кроме того, проданная на внешнем рынке сельскохозяйственная продукция – это богатства возобновляемые (в отличие от тех же нефти и газа). Так что Российская Империя, экспортируя выращиваемое ею зерно, отнюдь не паразитировала за счёт будущих поколений (как это делал поздний СССР или нынешняя РФ).

Во–вторых – забавляет упоминание о бедных русских людях, которых царская власть вынуждала «всё время поститься». Ну, о том, как постились русские люди, жившие при Николае Втором, мы ещё поговорим. Пока ограничимся кратким замечанием: нам такая «аскеза» действительно не по плечу!

Но главная мысль Максима Калашникова понятна: почти вся прибыль, полученная от продажи русского хлеба, уходила на удовлетворение низменных потребностей представителей паразитирующего сословия – заграничные вояжи и кутежи, игру в казино, купание певичек в шампанском, приобретение заграничной недвижимости и т.п. На удовлетворение же насущных нужд государства и народа расходовалась ничтожная доля хлебной выручки.

§ 3.3. А вот это – из объёмного опуса Павла Краснова «Как жилось крестьянам в царской России» (давно уже болтающегося в интернете и породившего массу клонов): «А куда, интересно, шли доходы от продажи русского хлеба?

За типичный 1907 год доход от продажи хлеба за рубеж составил 431 миллион рублей. Из них на предметы роскоши для аристократии и помещиков было потрачено 180 миллионов. Ещё 140 миллионов хрустевшие французскими булками русские дворяне оставили за границей – потратили на курортах Баден–Бадена, прокутили во Франции, проиграли в казино, накупили недвижимости в «цивилизованной Европе». На модернизацию России эффективные собственники потратили аж одну шестую дохода (58 миллионов руб.) [12] от продажи зерна, выбитого у голодающих крестьян.

В переводе на русский это означает, что у голодающего крестьянина «эффективные менеджеры» забирали хлеб, вывозили за границу, а полученные за человеческие жизни золотые рубли пропивали в парижских кабаках и продували в казино. Именно для обеспечения прибылей таких кровососов умирали от голода русские дети.

Вопрос, мог ли царский режим провести необходимую России быструю индустриализацию с такой системой управления, тут даже не имеет смысла ставить – об этом не может быть и речи. Это, по сути, приговор всей общественно–экономической политике царизма, а не только аграрной».

Ссылается Краснов на работу С.А. Нефёдова «О причинах Русской революции» из сборника «Проблемы математической истории» (2009 год).

В целом – очень похоже на Максима Калашникова. Разве что к Парижу добавлены курорты Баден–Бадена… Об «умирающих от голода» русских детях впереди будет ещё отдельный разговор!

Но главная мысль Павла Краснова понятна: почти вся прибыль, полученная от продажи русского хлеба, уходила на удовлетворение низменных потребностей представителей паразитирующего сословия – заграничные вояжи и кутежи, игру в казино, купание певичек в шампанском, приобретение заграничной недвижимости и т.п. На удовлетворение же насущных нужд государства и народа расходовалась ничтожная доля хлебной выручки.

§ 3.4. А вот – отрывок из книги известного публициста, постоянного автора «Советской России» Рустема Вахитова. Книга новая – 2016 года; издана аккурат к юбилею Русской революции. Надо сказать, название у книги очень удачное – на 100 % передающее суть содержания: «Революция, которая спасла Россию». Так что дальше можно и не читать…

Но если всё же полистать эту книгу, то труд будет вознаграждён!

Ибо первая же глава – под издевательским названием «Хлебная сверхдержава» – наглядно покажет богатство мысли и оригинальность суждений наших неосоветчиков: «Разумеется, сегодняшние монархисты уверяют, что деньги за вырванный из полуголодной деревни и проданный за границу хлеб и другие сельхозпродукты шли на нужды промышленности, на модернизацию промышленности, закупку новых машин, расширение производства. Отчасти так оно и было. Но только отчасти. За типичный 1907 г. доход от продажи хлеба за рубеж составил 431 миллион рублей. Из них на предметы роскоши для элиты было потрачено 180 миллионов. Ещё 140 миллионов хрустевшие французскими булками русские дворяне оставили за границей – потратили на курортах Баден–Бадена, прокутили во Франции, проиграли в казино, накупили недвижимости в «цивилизованной Европе». На модернизацию России «эффективные собственники начала прошлого века» потратили аж одну шестую дохода (58 миллионов рублей) от продажи зерна, выбитого у полуголодных, а то и голодающих крестьян [5]».

Ссылается Вахитов на работу С.А. Нефёдова «О причинах русской революции».

Итак, здесь вместо «аристократии и помещиков» – «элита». Вместо «эффективных собственников» – «эффективные собственники начала прошлого века». Вместо «голодающих крестьян – «полуголодные, а то и голодающие крестьяне». В остальном – всё то же самое. Смешно и позорно (независимо от того, какой неосоветчик у какого этот текст целиком стянул…).

Но главная мысль Рустема Вахитова понятна: почти вся прибыль, полученная от продажи русского хлеба, уходила на удовлетворение низменных потребностей представителей паразитирующего сословия – заграничные вояжи и кутежи, игру в казино, купание певичек в шампанском, приобретение заграничной недвижимости и т.п. На удовлетворение же насущных нужд государства и народа расходовалась ничтожная доля хлебной выручки.

§ 3.5. А к самому столетию «Великого Октября», в ноябре 2017–го, информационное агентство «Накануне.RU» устроило настоящий шабаш под названием «От «хлебной сверхдержавы» до промышленного гиганта». Вряд ли стоит цитировать отдельно каждого участника этого дружного хора – Андрея Фурсова, Александра Пыжикова, Евгения Спицына, Никиту Данюка, Вячеслава Тетёкина – всё равно поют они в унисон…

Но один момент нельзя не отметить! – уж очень интересно наблюдать, как расходятся круги по воде: «Историк Сергей Нефёдов в работе «О причинах русской революции» пишет, что в 1907 году доход от продажи хлеба составил 431 млн руб. На предметы роскоши было истрачено 180 млн руб, 140 млн руб. русские дворяне оставили на зарубежных курортах. Ну, а модернизация промышленности (та самая якобы индустриализация) получила только 58 млн руб. (Рустем Вахитов «Революция, которая спасла Россию»)».

А для пущей наглядности и убедительности те же цифры представлены в виде яркой красивой картинки–графика (с изображёнными на ней несчастным дореволюционным крестьянином и счастливым советским рабочим), под названием «Хлебная сверхдержава», которую мы потеряли (распределение доходов от продажи хлеба в 1907 г., млн руб.)». В графике расходные статьи озаглавлены так: «Предметы роскоши» (180 миллионов рублей), «Зарубежные путешествия» (140 миллионов рублей), «Модернизация промышленности» (58 миллионов рублей), «Прочее» (53 миллиона рублей). В нижнем левом углу уверенная надпись: «Источники: Росстат, открытые источники».

Ага, Росстат, значит!..

Можно, конечно, посмеяться над вопиющим интеллектуальным убожеством наших неосоветчиков – над тем, как они носятся с одними и теми же цифрами и фактами, как дурак с писаной торбой… Воруют друг у друга текст целыми абзацами, цитируют цитаторов, словом – занимаются «перекрёстным опылением»…

Но главная мысль авторов юбилейного материала понятна: почти вся прибыль, полученная от продажи русского хлеба, уходила на удовлетворение низменных потребностей представителей паразитирующего сословия – заграничные вояжи и кутежи, игру в казино, купание певичек в шампанском, приобретение заграничной недвижимости и т.п. На удовлетворение же насущных нужд государства и народа расходовалась ничтожная доля хлебной выручки.

Одним словом, императорская Россия была государством–преступником. Преступником – по отношению к своему собственному народу!

Глава 4

§ 4.1. Всякий внимательный читатель (о людях, знакомых с темой дореволюционного хлебного экспорта, и речь не идёт…) должен был заметить, что все вышеперечисленные авторы – а к ним при желании можно было бы добавить ещё бесчисленное множество неосоветчиков, менее известных, – неспроста приводят в качестве примера данные за один и тот же год. Приводя одни и те же данные об одном и том же дореволюционном годе – 1907–м (который они справедливо называют «типичным») – все авторы ссылаются на один и тот же источник: работу С.А. Нефёдова.

Видимо, доктор исторических наук Сергей Нефёдов не случайно пользуется в их глазах настолько непререкаемым авторитетом, что они находят возможным строить все свои идейные конструкции буквально «на одном гвозде» – процитировав Нефёдова или сославшись на него. О том, почему историк Нефёдов так популярен и «востребован» в неосоветской среде, мы ещё подробно поговорим. А пока – разберёмся со статистическими данными за 1907 год, которые послужили основанием для столь тяжких обвинений в адрес императорской России!..

Сначала – процитируем столь полюбившуюся неосоветчикам работу Сергея Нефёдова «О причинах русской революции»: «Но, может быть, Россия получала от хлебного экспорта какие–то другие преимущества? Возьмём для примера данные за 1907 г. В этом году было вывезено хлеба на 431 млн. руб.; взамен были ввезены высококачественные потребительские товары для высших классов (в основном, для тех же помещиков) на 180 млн. руб. и примерно 140 млн. руб. составили расходы русских за границей – дело в том, что часть русской аристократии практически постоянно жила за границей. Для сравнения, в том же году было ввезено машин и промышленного оборудования на 40 млн. руб., сельскохозяйственной техники – на 18 млн. руб. (Ежегодник России… 1910: 191 – 193; Покровский 1947: 383). Таким образом, помещики продавали свой хлеб за границу, покупали на эти деньги заграничные потребительские товары и даже жили частью за границей. На нужды индустриализации шла лишь очень небольшая часть доходов, полученных от хлебного экспорта.

Необходимо подчеркнуть, что ситуация в России не была чем–то особенным; в экономической истории много примеров, когда дворянство вывозило из страны хлеб, сужая экологическую нишу своего народа и доводя его до нищеты. Наиболее известный пример такого рода – это так называемое «второе издание крепостничества», когда дворянство балтийских стран под воздействием мирового рынка создавало экспортные хозяйства, фольварки, – и не только отнимало хлеб у своих крестьян, но и низводило их до положения, близкого к рабству. «Зерно, повсюду, где оно служило предметом широкой экспортной торговли, работало на «феодализацию»… – писал Фернан Бродель (Бродель 1992: 257). В этом смысле русский хлебный экспорт был остатком феодализма, он был основан на феодальном по происхождению крупном землевладении, и на той власти, которую ещё сохраняло русское дворянство».

Вот так вот. То есть возросший хлебный экспорт был не ярким свидетельством экономического роста, развития капиталистических отношений в пореформенной России, а «остатком феодализма». И обеспечивался он экономически – крупном дворянским землевладением, а политически – всевластием дворянства! И эта преступная экономическая политика, проводимая русским дворянством, год от года «сужала экологическую нишу» русского народа!

Тут на память приходит хорошее словечко: геноцид.

Словом, с политическими убеждениями Сергея Нефёдова всё ясно. Но иметь убеждения – это его неотъемлемое право. Для нас сейчас интереснее другое. Как мы видим, собратья по цеху добросовестно цитируют его работу (разве что позволяют себе порой ещё более резкие формулировки). Но их тоже можно понять! – трудно сдержать эмоции, когда читаешь о таких страшных вещах: государство–урод, из года в год обирающее крестьян ради интересов кучки помещиков–паразитов; ради их «сверхпотребления» – увеселений, приобретения предметов роскоши и т.д.

§ 4.2. Осталось выяснить главный вопрос: а насколько добросовестен, в свою очередь, сам Сергей Нефёдов? Помимо всяких убеждений; просто – как профессиональный учёный?..

Откроем «Ежегодник России», просмотрим соответствующие страницы и… ахнем. Мы не увидим в этом справочнике ничего из того, что обнаружил в нём историк Нефёдов!

Да, действительно, в 1907 году «вывоз» (то есть – экспорт) «зерновых хлебов и продуктов из них» принёс России 431 миллион 192 тысячи рублей. И это действительно была самая значительная – хотя и далеко не единственная! – статья русского экспорта, общий объём которого в 1907 году составил 1 миллиард 053 миллиона 011 тысяч рублей.

Общий объём «привоза» (то есть – импорта) в 1907 году составил 847 миллионов 365 тысяч рублей. То есть российский внешнеторговый баланс имел положительное сальдо: экспорт существенно превосходил импорт. Но только никаких «высококачественных потребительских товаров для высших классов (в основном, для тех же помещиков) на 180 млн. руб.» мы там не найдём!

Под первым пунктом идут «жизненные припасы» (то есть – продовольственные товары) на общую сумму 201 миллион 817 тысяч рублей. Больше всего было ввезено чая – на 76 миллионов 578 тысяч. На втором месте рыба и морепродукты – на 31 миллион 121 тысячу рублей. На третьем месте овощи и фрукты – на 20 миллионов 874 тысячи. На четвёртом месте «продовольственные полевые и огородные растения и продукты из них» – на 17 миллионов 378 тысяч. Ну и так далее…

Разумеется, никаких «высококачественных товаров» в разделе «продовольствие» не может быть по определению. Обнаружить в этом списке сколь–нибудь значительное присутствие «товаров для помещиков» может только буйно–помешанный – считающий, например, что ни прескверная трава китайская, ни заморское зелие, ни сорочинское пшено подданным Православной Империи не нужны (пусть, мол, едят хлеб и репу и пьют колодезную воду – «от хлеба в воды ещё никто не умирал»).

Хотя… кто его знает?.. Может быть, Нефёдову не понравилось присутствие в списке кофе? Как–никак, в русской деревне он считался напитком барским, помещичьим… Правда, в южных регионах Империи и в городах считали иначе! Ну так его и было ввезено не так много – на 6 миллионов 367 тысяч.

Под вторым пунктом идут «сырые и полуобработанные материалы» (то есть – сырьё и полуфабрикаты) на общую сумму 402 миллиона 905 тысяч рублей. Это, прежде всего, – удовлетворение нужд промышленности и сельского хозяйства. Больше всего было ввезено «волокнистых веществ в сыром виде» – на 149 миллионов 727 тысяч. На втором месте металлы – на 29 миллионов 069 тысяч. На третьем месте каменный уголь – на 26 миллионов 642 тысячи. На четвёртом месте «каучук и гуттаперча в сыром виде» – на 24 миллиона 976 тысяч. На пятом месте кожи – на 21 миллион 664 тысячи. На шестом месте «химические материалы и продукты» – на 17 миллионов 343 тысячи. И так далее…

Впрочем, в этом списке есть один товар хоть и не «высококачественный», но безусловно «господский»! – «камни драгоценные и полудрагоценные, кораллы и бирюза не в деле, янтарь, агат, перламутр и т.п. предметы роскоши». Однако жительницы густонаселённых, изобильных Малороссии и Новороссии (откуда, к слову, и шёл почти весь хлебный экспорт!..) вряд ли бы с этим согласились: у всякой уважающей себя хохлушки обязательно были «крали» и т.п. Как бы то ни было, всех этих «предметов роскоши» было ввезено очень немного – на 1 миллион 362 тысячи.

Под третьим пунктом идут «животные всякого рода» на общую сумму 5 миллионов 440 тысяч рублей. Тут предназначение товара очевидно: нужды сельского хозяйства. Животные – это уж точно не «высококачественный потребительский товар»! Но может быть, Нефёдов подозревает, что под этим именем в Империю завозились исключительно породистые болонки и левретки для скучающих барынь (или – кровные скаковые жеребцы для их азартных мужей)?.. Увы! – под названием «животные всякого рода» подразумевалась прежде всего прозаическая скотина. Так, на 2 миллиона 122 тысячи было ввезено крупного рогатого скота и на 2 миллиона 115 тысяч – мелкого.

Под четвёртым пунктом идут «изделия фабричные, заводские и ремесленные» (то есть – промышленные товары) на общую сумму 237 миллионов 203 тысячи рублей. Это, опять–таки, – по большей части удовлетворение нужд промышленности и сельского хозяйства. Больше всего было ввезено «машин и аппаратов» – на 69 миллионов 030 тысяч (в том числе сельскохозяйственных машин – на 18 миллионов 380 тысяч). На втором месте «писчебумажный товар» – на 17 миллионов 479 тысяч. На третьем месте шерстяные и полушерстяные изделия – на 12 миллионов 682 тысячи. На четвёртом месте хлопчатобумажные изделия – на 12 миллионов 527 тысяч. На пятом месте железные и стальные изделия – на 11 миллионов 264 тысячи. На шестом месте «разные металлические изделия (кроме драгоценных)» – на 11 миллионов 108 тысяч. И далее по убывающей…

Так что и в этом пункте «высококачественные потребительские товары для высших классов (в основном, для тех же помещиков) на 180 млн. руб.» спрятаться ну никак не могли!

§ 4.3. Хотя надо признать, что некоторые из промышленных товаров при большом желании можно назвать «товарами для обеспеченных» (хотя, конечно, не только для «высших классов» и «помещиков»).

Например, «часового товара» было ввезено на 3 миллиона 518 тысяч. Спрашивается: зачем труженику часы?! Крестьянин – тот с петухами встаёт (если, конечно, он в этот день работает, а не гуляет…), рабочий – по фабричному гудку. Для них и ходики и карманные часы – ненужная роскошь. Стало быть, «целевая группа» – паразиты–эксплуататоры и их прихлебатели (чиновники, полицейские, военные, врачи).

Или вот «вещей галантерейных и туалетных, игрушек детских (ценных, простых) и проч» ввезли на 5 миллионов 440 тысяч. Крестьянке такие глупости явно ни к чему! – ей за глаза хватит деревянного гребня и домотканого «рушника»… Да и дети тружеников прекрасно обойдутся без покупных игрушек (даже «простых»!) – достаточно почитать Толстого: «У Груши не было куклы, она взяла сена, свила из сена жгут, и это была её кукла; звала она её Маша». Выходит, ввозилось это всё для представителей привилегированных сословий (ну… и ещё тех падших созданий, что удовлетворяли их низменные потребности).

То же самое можно сказать и о музыкальных инструментах – коих было ввезено на 5 миллионов 209 тысяч. В деревне кривой пастух Микитка и на самодельном рожке неплохо играет!.. А от этих покупных немецких «гармоний» – один разврат… Так что трудящимся это не нужно. Кто остаётся? – правильно: помещики! Вот им скрипки и рояли нужны, для балов и музыкальных вечеров (да ещё – российским музыкантам и композиторам Серебряного века, обслуживающим их вкусы).

Об экипажах нечего и говорить! – а ведь их было ввезено на 4 миллиона 119 тысяч. Кому они нужны, кроме помещиков (друг к другу в гости ездить)?.. Правда, изрядную долю этого «импортного автопрома» составляли велосипеды и запчасти к велосипедам (на 1 миллион 389 тысяч); ну да рабочему человеку велосипед тоже ни к чему…

А книги и картины, которых ввезли на 2 миллиона 265 тысяч?..

Зачем аграрной стране иностранные книги?! Как говаривал Илья Ильич Обломов: «Грамотность вредна мужику: выучи его, так он, пожалуй, и пахать не станет…». И то же самое можно с полным основанием отнести к русскому инженеру, студенту, учителю, врачу, юристу, военному! Какая может быть в стране модернизация, если люди будут отвлекаться на чтение? Или как сказал другой умный человек: «Уж коли зло пресечь: забрать все книги бы да сжечь».

А если серьёзно, то единственный промышленный товар, который был явно рассчитан на людей… так скажем… не бедных – это «золотые, серебряные и платиновые изделия»; которых, впрочем, было ввезено на весьма скромную сумму в 2 миллиона 817 тысяч.

Одним словом, никаких таких «высококачественных потребительских товаров для высших классов, в основном, для помещиков», – да ещё на 180 миллионов рублей! – в Россию в 1907 году не ввозилось. И никаких оснований для столь фантастических утверждений в справочнике, на который Нефёдов ссылается (да ещё с указанием страниц!), не имеется. Точно так же не содержится там сведений о том, что «примерно 140 млн. руб. составили расходы русских за границей». Львиная доля денежных средств, приобретаемых на внешнем рынке, тратилась на насущные потребности народа и государства – сырьё для промышленности, продовольственные товары, «ширпотреб», производственную и сельскохозяйственную технику.

Так что, как видим, все заявления наших неосоветчиков о «180 миллионах, потраченных на предметы роскоши», и «140 миллионах, потраченных на зарубежные путешествия», имеют под собой одно–единственное основание: беззастенчивую ложь бессовестного человека.

Глава 5

§ 5.1. А каким образом царской России удавалось из года в год удерживать лидирующие позиции в мировой хлеботорговле? Какой ценой достигались эти показатели?..

Неосоветчики утверждают – и это является самым главным пунктом их обвинения в адрес Российской Империи! – будто цена эта (даже независимо от того, на что тратились вырученные средства…) была ужасна. Оказывается, Империя продавала за рубеж хлеб, отнятый у своих голодающих крестьян! Оказывается, расплатой за массированный вывоз зерновых был постоянный голод в самой России! Отсюда – расхожие выражения: «голодный экспорт», «голодный вывоз».

Понятно, что говорят и пишут об этом неосоветчики не просто так.

Как уже было сказано, актуализировать проблему «голода в царской России» их заставляет горькая нужда: позорный крах советской системы, разоблачение её преступной сущности, поток информации о её бесчисленных злодеяниях… После столь жуткой правды (хоть неосоветчики и пытаются всячески преуменьшить масштаб геноцида русского народа, развязанного коммунистами в первые десятилетия Советской власти) – придерживаться прежней, «застойной» тональности, говоря о царской России, им уже недостаточно!

Ибо про выбивание продотрядами хлеба у голодных крестьян, про продажу Сталиным зерна за границу в разгар людоедского голода в собственной стране; про «очистку» городов от побирающихся беспаспортных колхозников, бежавших от голодной смерти, про трупы умерших от голода, валявшиеся вдоль дорог; про жирующих номенклатурщиков и «завмагов» блокадного Ленинграда слышали все. Одних попыток «опровержения» этих общеизвестных фактов будет явно мало (ведь всем лапшу на уши не повесишь). Что остаётся? – постараться перебить эту жуткую правду новой информацией (только уже ложной)! – о временах более отдалённых…

То–то Максим Калашников в работе «О жизни в царской Расее – 1» мнимо сокрушается, что, мол, увы и ах, но лавры дореволюционной России на поверку оказываются зелены: «К нашему великому сожалению, миф о благодатной царской России, что служила житницей всего Запада и едва зерном Европу не засыпала, действительности не соответствует. Вывозить–то вывозили – причём даже меньше, чем сейчас (РФ вывозит 10–12 миллионов тонн в год, царская Россия – ежегодно в среднем 9,9 млн. тонн в 1901–1910 гг.) – но при этом часть страны регулярно голодала и подыхала от бескормицы. И именно это торило дорожку к распаду России уже в начале ХХ столетия.

Лозунг «Не доедим, но вывезем» принадлежит министру финансов Александра Третьего, математику Вышнеградскому. Как вы понимаете, он сие не для красного словца ляпнул: действительно, голодали – но вывозили. Причём вышнеградские всегда ели досыта, обрекая на голодуху русский народ. Главное – вывезти и получить валюту».

И вот ещё: «Таким образом, читатель, перед вами – обвинительное заключение. Русская дворянско–чиновная и буржуазная «элита» действительно жила по принципу: «Пусть Россия недоедает – но мы будем вывозить на экспорт всё больше и больше зерна». Вместо того чтобы кормить народ и производить, скажем, то же мясо, эти сволочи гнали хлеб за рубеж. Естественно, хлеб в основном вывозили с богатого Юга, гораздо меньше – из Поволжья. (Здесь не учтён сибирский хлеб, но его было не очень много, да и везти его даже по железной дороге – накладно.) То есть на душу населения в старой России оставалось не более 350 килограммов зерна в год. Страна всё время балансировала на грани голода. Каковой в царское время периодически поражал массивы губерний. С. Нефёдов доказывает, что ограничение вывоза зерна из страны и доведение среднедушевого потребления до 24–25 пудов могло бы обеспечить стабильность России и не допустить революции. Но верхи Российской империи, окончательно превратившиеся в низшую расу, в алчных и коррумпированных приматов, на такое не пошли. Им хотелось денег. Любой ценой».

Мороз по коже! Прямо как о вурдалаках каких–то: им хотелось крови…

§ 5.2. То–то Игорь Пыхалов в работе «Кормила ли Россия пол–Европы?», говоря о своих оппонентах (тех, кто склонен гордиться масштабом российского хлебного экспорта), имитирует праведный гнев: «Поневоле хочется воскликнуть, наплевав на условности: «Чему радуешься, дурак? Тому, что Россия снабжала Европу задарма своим хлебом?» Ради чего терпели лишения русские крестьяне, ради чего голодали русские дети? Чтобы, не дай бог, западный обыватель не переплатил лишний пенс или пфенинг (так у Пыхалова) за буханку? Достойная цель, ничего не скажешь!»

То–то Павел Краснов в работе «Как жилось крестьянам в царской России» бьётся в пене, как ведьмак на шабаше: «Миллионы отчаявшихся людей выходили на дороги, бежали в города, доходя даже до столиц. Обезумевшие от голода люди попрошайничали и воровали. Вдоль дорог лежали трупы погибших от голода. Чтобы предотвратить это гигантское бегство отчаявшихся людей, в голодающие деревни вводили войска и казаков, которые не давали крестьянам покинуть деревню. Часто не выпускали вообще, обычно разрешали покидать деревню только тем, у кого был паспорт. Паспорт выдавался на определённый срок местными властями, без него крестьянин считался бродягой, и паспорт был далеко не у всех. Человек без паспорта считался бродягой, подвергался телесным наказаниям, тюремному заключению и высылке.

Интересно, что любители порассуждать о том, как большевики не выпускали людей из деревень во время «голодомора», скажут про это?

Об этой страшной, но обыденной картине «России–которую–мы–потеряли» сейчас старательно забывают.

Поток голодающих был таким, что полиция и казаки не могли его удержать. Для спасения ситуации в 90–х годах 19 века стали применяться продовольственные ссуды – но крестьянин обязан был отдать их с урожая осенью. Если он не отдавал ссуду, то её по принципу круговой поруки «вешали» на деревенскую общину, а дальше как получится – могли разорить подчистую, забрав всё как недоимки, могли собрать «всем миром» и отдать долг, могли молить местные власти простить ссуду.

Сейчас мало кто знает, что для того, чтобы получить хлеб, царское правительство принимало жёсткие конфискационные меры – экстренно увеличивало налоги в определённых районах, взыскивало недоимки, а то и просто изымало излишки силовым путём – полицейскими урядниками с отрядами казаков, ОМОНом тех лет. Основная тягота этих конфискационных мер ложилась на бедные слои населения. Сельские богачи обычно откупались взятками.

Крестьяне массово укрывали хлеб. Их пороли, мучали, выбивали хлеб любыми путями. С одной стороны это было жестоко и несправедливо, с другой, помогало спасти от голодной смерти их соседей. Жестокость и несправедливость были в том, что хлеб в государстве был, пусть и в небольшом количестве, но он шёл на экспорт, а с экспорта жировал узкий круг «эффективных собственников».

И вот ещё: «Кстати, а откуда хлеб на ссуды в голод? Дело в том, что хлеб в государстве был, но его в огромных количествах вывозили за рубеж на продажу. Картина была омерзительной и сюрреалистической. Американские благотворительные общества посылали в голодающие районы России хлеб. Но вывоз хлеба, отобранного у голодающих крестьян, не останавливался.

Людоедское выражение «Недоедим, но вывезем» принадлежит министру финансов правительства Александра Третьего, Вышнеградскому, кстати, крупному математику. Когда директор департамента неокладных сборов А.С. Ермолов вручил Вышнеградскому докладную записку, в которой писал о «страшном признаке голода», то интеллигентный математик тогда в ответ и заявил. Причём повторял потом не раз.

Естественно, получалось так, что недоедали одни, а вывозили и получали золото от экспорта – совсем другие. Голод при Александре Третьем стал совершенной обыденностью, ситуация стала заметно хуже, чем при его отце – «царе–освободителе». Зато Россия стала интенсивно вывозить хлеб, которого не хватало своим крестьянам.

Это так и называли, ничуть не стесняясь – «голодный экспорт». В смысле, голодный для крестьян. Причём придумала всё это вовсе не большевистская пропаганда. Это была страшная реальность царской России».

И ещё: «Хлебные монополисты отлично осознавали, что их действия приводят к страшному голоду и гибели сотен тысяч людей. Им было на это плевать. Помощь правительства была периодической и совершенно недостаточной. Царское правительство раздражали такие мелочи, как постоянный голод, отвлекающие от балов и шампанского».

И вот: «При среднем потреблении, близком к минимальной норме, в силу статистического разброса потребление половины населения оказывается меньше среднего и меньше нормы. И хотя по объёмам производства страна была более–менее обеспечена хлебом, политика форсирования вывоза приводила к тому, что среднее потребление балансировало на уровне голодного минимума и примерно половина населения жила в условиях постоянного недоедания…» [12]».

Цитирует Краснов работу С.А. Нефёдова «О причинах Русской революции» из сборника «Проблемы математической истории» (2009 год).

Или вот ещё: «Кстати, десятки кур у русских крестьян появились только после Октябрьской Революции и Коллективизации. До этого кормить кур зерном, которого не хватает твоим детям, было слишком экстравагантно. Поэтому все исследователи и современники говорят одно и то же – русские крестьяне были вынуждены набивать живот всякой дрянью – отрубями, лебедой, желудями, корой, даже опилками, чтобы муки голода были не так мучительны. По сути, это было не земледельческое, а общество, занимающееся земледелием и собирательством. Примерно как в не самых развитых обществах бронзового века».

Или вот: «Причина постоянного голода была в общественно–экономическом устройстве царской России, без смены общественно–экономического устройства и способа управления задача избавления от голода была неразрешима. Алчная свора во главе страны продолжала свой "голодный экспорт", набивая карманы золотом за счёт умерших от голода русских детей, и блокировала любые попытки изменить ситуацию. В экспорте зерна были заинтересованы высшая элита страны и мощнейшее помещичье лобби из потомственных дворян, окончательно выродившихся к началу 20 века. Их мало интересовало индустриальное развитие и технический прогресс. Лично им для роскошной жизни вполне хватало золота от хлебного экспорта и продажи ресурсов страны».

§ 5.3. Но может быть, хватит?! И так уже ясно, что даже если мы – ради экономии места – сознательно ограничимся одними и теми же работами одних и тех же авторов, то сотрясаться в приступах смеха можно сколь угодно долго.

Вот, разве что, – на десерт – работа ещё одного плодовитого интернет–сумасшедшего (из жалости не будем указывать имя–фамилию), называется «Сельское хозяйство в России в 1913 году». Она содержит поистине феерический эпизод: «Торговля хлебом в царской России была вынужденной мерой, и велась вовсе не из–за избытка его, а из–за недостатка финансов. Ведущие страны Европы – Англия, Франция, Германия и Италия – хлеб закупали, в том числе и в голодной России. Царский министр Вышнеградский, отвечая на обвинения в продаже хлеба за границу даже во времена голода в России, сказал с трибуны Государственной Думы: "Недоедим, а вывезем!" Этот лозунг претворялся в жизнь».

Так–то вот… Даром что Вышнеградский умер 25 марта 1895 года, а первое заседание Государственной Думы состоялось 27 апреля 1906–го, через одиннадцать лет после его смерти.

Но какой полёт фантазии у людей! Начиная с мелочей (вроде слов, приписываемых министру финансов Вышнеградскому, – которые он сказал не то Ермолову, не то Витте, не то Шванебаху, не то депутатам Государственной Думы на спиритическом сеансе) и заканчивая апокалиптическими картинами «ужасов царской России» (явно сочинёнными по образцу советских реалий!). Особенно богатое воображение у Краснова: что ни сцена – сплошная фантастика. Можно быть уверенным, что подобный бред ни за что не издали бы даже при Советской власти. Только современный безграмотный, лишённый всякого чувства реальности интернет–пользователь (желательно – тинэйджер) может потреблять такой продукт, не поморщившись…

Вряд ли имеет смысл тратить время на прояснение второстепенных деталей и опровержение совсем уж неправдоподобных выдумок, к которым может отнестись с доверием лишь безголово невежественный человек. Интересно другое: посреди страстных обличений «коррумпированных приматов» и красочных описаний «подыхающей от бескормицы» царской России опять раз за разом попадается имя Сергея Нефёдова. И в этом вопросе главным аргументом леваков (наряду с набившими оскомину цитатами из Толстого и Энгельгардта) являются расчёты и выводы историка Нефёдова!

То есть и в самом главном вопросе – вопросе достаточности производимого хлеба для самой России и обоснованности дореволюционного хлебного вывоза – современные неосоветчики предпочитают ссылаться именно на его авторитет.

Что ж, экономические выкладки – корень всего! «Ангажированных» свидетельств очевидцев можно надёргать сколько угодно (и в пользу чего угодно…). Надо попытаться разобраться с ключевыми вопросами: сборы зерновых в дореволюционной России, объём хлебного экспорта, собственная потребность в зерне и взаимоотношение этих показателей.

Проблема одна: не оказались бы (в очередной раз) «ангажированными» экономические выкладки признанного авторитета!

Глава 6

§ 6.1. К сожалению, в исторической науке нередки ситуации, когда любые усилия современных исследователей, направленные на выяснение неких обстоятельств, уже не способны дать точный и однозначный ответ на интересующие вопросы. Не из–за чьей–то недостаточной научной добросовестности (или недостаточно изощрённых методов исследования), а в силу объективных причин: недостаточности или недостоверности дошедших до нас сведений.

В этой ситуации приходится смиряться с известной неточностью и приблизительностью наших знаний. Остаётся одно: при помощи имеющихся в нашем распоряжении методов «подобраться как можно ближе» к интересующему нас историческому факту – не претендуя на абсолютное знание (всех обстоятельств придворной интриги или всех подробностей тайных дипломатических переговоров; точных количественных характеристик некоего явления или точной даты события).

Напротив, явным проявлением научной недобросовестности была бы попытка, оперируя заведомо приблизительными показателями и «аморфными» величинами, вывести некую точную цифирь, на которой и построить свою концепцию! Такая историческая недобросовестность обычно объясняется политическим заказом или, скажем мягче, идеологической предвзятостью, «предрешенчеством»…

Только после такого предисловия можно переходить к проблеме урожайной статистики царской России.

Дело в том, что статистический учёт в Российской Империи находился в зачаточном состоянии. И если одни показатели учитывались достаточно полно и придирчиво, то другие – не учитывались вовсе или же учитывались крайне необъективно. Для наглядности можно привести ситуацию с демографической статистикой. Казалось бы, «численность постоянного населения» должна быть величиной, известной руководству Империи достаточно точно. Но даже с этими данными происходила преизрядная путаница.

Так, по данным Центрального статистического комитета МВД (ЦСК МВД – основной источник статистических сведений о дореволюционной России), к началу 1914 года численность населения Российской Империи (без Финляндии) составляла 175 миллионов 137,8 тысяч человек. А вот по данным Управления Главного врачебного инспектора МВД, к началу 1914 года население Российской Империи (без Финляндии) составляло 174 миллиона 074,9 тысячи человек – то есть на 1 миллион 063 тысячи человек меньше, чем по данным ЦСК.

Однако, составляя «Отчёт о состоянии народного здравия и врачебной помощи в России за 1913 год», специалисты Управления Главного врачебного инспектора признали эти цифры явно завышенными и определили численность населения Империи в 166 миллионов 650 тысяч человек – то есть почти на 8 миллионов 488 тысяч меньше, чем по данным ЦСК! Правда, в «Отчёте» речь шла о численности населения на середину 1913 года (учитывая тогдашний быстрый рост населения, это позволяет хотя бы немного «примирить» эти показатели).

Такая неразбериха объясняется прежде всего тем, что ЦСК МВД при расчётах суммировал данные статистических комитетов на местах, не учитывая (с середины 1900–х годов – пытаясь учитывать, но не в недостаточной мере…) процессы перманентно ширившейся внутренней миграции. Это приводило к неоднократному учёту одних и тех же лиц. Но и разлёт данных УГВИ МВД огромен; что не позволяет относиться к его сведениям (даже «уточнённым») с полным доверием.

В качестве частичного оправдания сотрудников имперского ЦСК можно сказать только то, что и после революции дела с планированием и учётом (несмотря на тотальное огосударствление и «зарежимливание») обстояли… не ахти. Вот уж что металось, как стрелка осциллографа, – так это численность населения Страны Советов!

Так, Сталин официально озвучил численность населения СССР (по состоянию на конец 1933 года) в 168 миллионов человек, а Всесоюзная перепись 1937 года насчитала всего–навсего 162 миллиона. Зато Всесоюзная перепись 1939–го – 170 миллионов! В марте 1939 года, выступая на XVIII съезде ВКП(б), Сталин изволил разнести своих статистиков и экономистов: «Впрочем, эти товарищи ударялись в фантастику не только в области производства чугуна. Они считали, например, что в течение второй пятилетки ежегодный прирост населения в СССР должен составить три–четыре миллиона человек или даже больше этого. Это тоже была фантастика, если не хуже».

Ну а поскольку товарищ Сталин и впрямь считал, что «хуже», то он последовательно расстрелял аж четырёх руководителей своего главного статистического ведомства (ЦСУ/ЦУНХУ) – Краваля, Милютина, Верменичева и Осинского! О жертвах Великой Отечественной войны не хочется и говорить: сталинские «около семи миллионов человек», хрущёвские «два десятка миллионов жизней», брежневские «свыше двадцати миллионов человек», горбачёвские «почти двадцать семь миллионов жизней» и т.д. Но это к слову.

Как бы то ни было, разница между минимальной и максимальной оценкой численности населения Российской Империи в восемь с половиной миллионов человек – это тоже очень и очень много. Понятно, какой простор для последующих спекуляций и суемудрых толкований дают эти (уже невосполнимые) пробелы в дореволюционной статистике. Особенно – в руках недобросовестных исследователей!

Особенно сейчас – когда подавляющее большинство россиян, услышав про ЦСК МВД, скажет, что ЦСКА – это у Минобороны, а у МВД – «Динамо»…

§ 6.2. Тот же ЦСК МВД с 1880–х годов собирал и обобщал сведения о таких сложных, очень сильно варьирующихся от года к году показателях как площадь посевов, урожайность, величина валовых сборов. Естественно, об особой точности подсчётов в данном случае говорить не приходится. Поэтому все те официальные цифры «российского урожая зерновых», которыми оперируют как критики, так и поклонники Российской Империи, – весьма условны!

Достаточно точно подсчитывался объём ежегодного хлебного экспорта – то есть количество того зерна, которое было транспортировано, продано и куплено на внешнем рынке, перевезено через таможенную границу; за которое иностранный покупатель заплатил деньги… А вот что касается общего количества зерна, которое было выращено на просторах Российской Империи (по всем российским нивам и весям, миллионами самостоятельных сельских хозяев), – этого в точности не знал никто. Ни ЦСК МВД – главное статистическое ведомство Империи, ни земства (там, где они уже были!), ни министерство земледелия (которое вообще опиралось, в основном, на цифры ЦСК и земств).

Тут надо иметь в виду, что именно ЦСК МВД был «ключевым» учреждением в вопросах урожайной статистики. Он собирал статистические данные по всей территории страны на протяжении нескольких десятилетий. Поэтому и руководству Российской Империи и позднейшим исследователям поневоле приходилось опираться именно на его сведения, при всей их – порой – сомнительности.

Один из основных пороков учётной системы заключался в том, что урожайная статистика писалась буквально «со слов» – на основании сведений, предоставляемых самими земельными собственниками. ЦСК МВД рассылал в волостные правления и землевладельцам опросные листки и на основании полученных сведений выводил общие цифры: посевные площади тех или иных сельскохозяйственных культур, высота урожайности, величина валовых и чистых сборов.

Понятно, что всякий крестьянин стремился – «от греха подальше» – как можно больше занизить и площадь посевов и (тем более! – ибо это уже практически невозможно проверить…) урожайность. Любой частный предприниматель старается преувеличивать размер своих расходов и преуменьшать размер доходов. Не надо быть налоговым инспектором для того, чтобы понимать это…

Доктор исторических наук Михаил Давыдов, давно специализирующийся на экономических аспектах дореволюционной российской истории, в своей книге «Всероссийский рынок в конце XIX – начале XX вв. и железнодорожная статистика» приводит красноречивую зарисовку с натуры (наглядно показывающую степень достоверности таких «статистических опросов»): «Скажи–ка вот что, Ромейко», – говорит сперва счётчик, обращаясь к какому–нибудь хуторянину. Затем следует значительная пауза, а потом уже задаётся сам вопрос вроде того, например: «Сколько ты высеял пудов ржи в прошлом году?». После этого становится заметным, что лицо крестьянина начинает изменяться, делаться серьёзнее, глаза смотрят как–то более осмысленно. Думаешь, что вот уже «Ромейко» расскажет тебе всё с мельчайшими подробностями. Не тут–то было. «Ромейко» обыкновенно отвечает, что пудами он, видите ли, никогда не сеял. И в этом случае оказывалась доля хитрости крестьянина. Он нарочно не отвечает сразу, чтобы выгадать немного времени, дабы успеть обдумать, на сколько следует уменьшить количество засеваемого зерна. На новый вопрос счётчика: «Сколько же посеял осьмин?» – крестьянин начинает считать вполголоса: «Пять, шесть, семь…» и вдруг вслух объявляет: «Пять»; на вопрос «Сколько же ты сеял в деревне ржи?» начинается опять подсчитывание полос, причём на каждую полосу высевается определённая мера: то плетух, то лукошко, в некоторых случаях дело доходит до дедовской шапки».

Да ведь и всякий человек (даже не занимающийся частным предпринимательством) склонен занижать размер своих доходов! Интересно, что получилось бы, если б сегодня Росстат решил определить размер среднедушевого дохода в Российской Федерации на основании опросов граждан?.. Наверняка выяснилось бы, что всё население России должно было уже вымереть от голода.

В этом отношении психология людей за сто лет не сильно изменилась. Русский дореволюционный крестьянин, будучи типичным «индивидуальным предпринимателем», точно так же стремился преуменьшать размеры своего основного дохода (то есть, в его случае, – собираемого урожая). У него был свой резон. А вдруг, увидев его «процветание», власть возьмёт да увеличит размер податей?.. Тем более что Империя периодически прощала крестьянам недоимки по платежам, ссуды, выданные в неурожайные годы; в конце концов окончательно отменила выплату выкупных платежей. А ну как, увидев относительное благополучие, в следующий раз возьмёт да и не простит? Да ещё и старое отдать заставит?..

Так что лучше уж приврать, «прибедниться». Так спокойнее. Тем более что никаких продотрядов с щупами царская власть в деревню не посылала; «счётчики» по подполам и чердакам не рыскали, зерно в амбаре не перемеривали… Никакая реальная кара крестьянам за предоставление неверных сведений не грозила. Поэтому те цифры, которые называли сельские хозяева, всегда были заниженными.

Особый случай: годы неурожаев. Тут уж, как говорится, «не судите – да не судимы будете»; всякий, наверно, приврёт! – дабы иметь больше шансов на получение продовольственной помощи. Тот же Лев Толстой в знаменитых статьях о голоде приводил примеры (когда трагичные, а когда и комические…) преувеличения крестьянами своих несчастий: от отсутствия пищи для пропитания до тяжести претерпленных ими побоев.

Осуждать никого не будем, но не будем забывать о том, что совокупность всех этих цифр, называемых крестьянами, – порой, что называется, «ниже низшего предела» – становилась основой для расчётов ЦСК (что влекло за собой существенные искажения общеимперской статистики).

Характерно, что с самим этим фактом – занижением крестьянами урожайных данных – практически никто из исследователей не спорит. Разногласия касаются вопроса: когда больше врали? – у случае недорода или, наоборот, высокого урожая?..

§ 6.3. Впрочем, может быть, кому–то все эти доводы покажутся недостаточно убедительными – для того, чтобы объявить цифры официальной хлебной статистики недостоверными (а именно – ниже реальных)?.. Что ж, для таких скептиков есть ещё несколько аргументов…

Вот например, известная статья «О русском крестьянстве» такого признанного знатока русского народа как Максим Горький. О русском крестьянине классик пролетарской литературы отзывается следующим образом: «Но где же – наконец – тот добродушный, вдумчивый русский крестьянин, неутомимый искатель правды и справедливости, о котором так убедительно и красиво рассказывала миру русская литература XIX века?

В юности моей я усиленно искал такого человека по деревням России и – не нашёл его. Я встретил там сурового реалиста и хитреца, который, когда это выгодно ему, прекрасно умеет показать себя простаком».

«О правде он не очень высокого мнения: «Правдой сыт не будешь». «Что в том, что ложь, коли сыто живёшь». «Правдивый, как дурак, так же вреден».

Конечно, прежде всего автор скандальной статьи злобился на поведение русского крестьянина в годы Гражданской войны; но основная мысль Горького в том и состоит, что русский крестьянин был таким всегда – и до революции и после. И как должен был вести себя при общении с «счётчиком» такой подловатый хитрец, умело прикидывающийся простаком (сочинивший, к тому же, бесчисленное множество пословиц и поговорок о вреде откровенности и о пользе обмана), – неужто он вываливал ему всю правду?!..

Разумеется, и это можно назвать «дешёвой публицистикой» и «рассуждениями о народной душе». Зато другой аргумент куда «поматериальней» будет!

Зимой 1718–1719 года Пётр Первый, отчаянно нуждающийся в деньгах и разгневанный бесчисленными плутнями подданных и злоупотреблениями чиновников при проведении предыдущих подворных переписей (разборка изб или окружение одним плетнём трёх–четырёх дворов; двойная перепись одной деревни наряду с пропуском другой…), решает провести подушную перепись населения, с последующей её проверкой, – знаменитая Первая ревизия. Интересующие его сведения Пётр собирал со свойственной ему бескомпромиссностью. Так, в Указе от 26 ноября 1718 года было сказано: «А буде кто, как переписчик, так и офицер, сей своей должности и указу пренебрегут, казнены будут смертию».

В Указе от 22 января 1719 года (детализирующем порядок проведения переписи) всем подданным и должностным лицам несколько раз напоминается о необходимости крайне серьёзного отношения к отчётности: «А ежели от кого из них явится какая в душах утайка, и за то б учинить прикащикам, старостам и выборным людям, всем смертную казнь без всякой пощады…». «А при объявлении сиих указов о переписи и сказках, велеть всякого чина людям объявлять, что те все вышеобъявленные в сем указе казни и штрафы над теми, кто дерзнёт какую утайку учинить, учинены будут без всякой пощады. И о том послать из Сената к Губернаторам указы, чтоб они по сему Его Царского Величества Именному указу исправляли как наилучше со всяким прилежанием, под жестоким Его Государевым гневом и разорением…».

Дело, конечно, не только в угрозах и брутальных выражениях, а прежде всего в том, что у Петра Первого слова редко расходились с делом. Он установил в России поистине тоталитарный режим, правил террористическими методами и внушал подданным трепет.

Ну и что в итоге?

Данные поступали крайне медленно и были недостоверны. Согласно «сказкам», присланным к концу 1719 года (то есть к окончанию указанного срока переписи!), насчитали лишь 3,8 миллиона податных душ. Пётр этим данным не поверил. К 1722 году насчитали 4,9 миллиона. Пётр опять не поверил и велел перепроверять. В 1724 году (когда была введена подушная подать) официально числилось около 5,6 миллиона податных душ. Но и эти данные были не полны. Заканчивали ревизию уже при преемниках Петра. В России оказалось примерно 6 миллионов душ податного населения.

Это при том что в конце царствования Петра Первого население если и росло, то незначительно. При том что скрыть наличие податной души сложнее, чем несколько преуменьшить размер собираемого урожая! Но люди хитрили и обманывали – несмотря на реально грозящие им кары (хотя, с другой стороны, и вопрос был – «кровный»…).

Что же говорить о кротком царствовании Николая Второго? Данные, получаемые от земледельцев в ходе заполнения опросных листков (когда их не заполнял сам волостной писарь, беря их «труд» на себя), порой были действительно «сказками». И в какую сторону крестьянин «привирал», рассказывая эти сказки, гадать не надо.

§ 6.4. Да, но как же сказывался этот обман «в макро–масштабе»? Насколько заниженными оказывались в итоге данные региональной и общеимперской статистики?

На этот вопрос, к сожалению, нельзя ответить однозначно. Высчитать какой–то точный процент, который можно будет автоматически прибавлять к официальным данным ЦСК, чтобы в результате получать реальные цифры посева, урожайности, валового и чистого сбора на каждый год, невозможно. Ведь «размер утайки» наверняка варьировался – в разные годы (урожайные и неурожайные); в разных губерниях, уездах и волостях; при разных (более или менее придирчивых) «счётчиках». А самое главное – у разных (более или менее «хитрых») хозяев!

Это как раз тот случай, когда уместно вспомнить крылатое выражение, которое Марк Твен приписывал Дизраэли: «Существует три степени лжи: ложь, наглая ложь и статистика».

Конечно, исследователи (историки, экономисты, специалисты в области сельского хозяйства) пытались вычислить и обосновать некий определённый процент – чтобы потом вносить поправки к официальным статистическим данным в своих работах. Так, в предреволюционные годы у разных авторов фигурировал разный «коэффициент недоучёта»: и 5, и 7 %. И это ещё были достаточно осторожное допущения!..

Само собой, находились и другие авторы – которые утверждали, будто данные ЦСК действительно неверны; только не занижены, а… завышены. Но подобные утверждения исходили, в основном, из левого лагеря (а представители этого лагеря всегда были готовы сочинить любую страшилку–небылицу; не говоря уж о векторе поправок в экономических расчётах…). Интересно, что в ЦСУ СССР в 20–е годы при оценке хлебной статистики Российской Империи использовали коэффициент недоучёта в 19 %. О том, насколько была оправдана такая значительная поправка, можно спорить.

И есть ещё третий аргумент в пользу версии об использовании ЦСК МВД заниженных данных – правда, именно он–то и обессмысливает любые попытки вычислить точный поправочный коэффициент; да тем более определять его не в 10 или 20, а в 19 %.

Дело в том, что какая–то часть товарного зерна всегда куда–то вывозится (а не потребляется в той же местности, где оно было произведено). Это касается не только экспортного зерна, но любого продажного зерна – которое не потребляют те, кто его непосредственно вырастил.

В полной мере это относилось и к царской России. Хоть Российская Империя и была по преимуществу аграрной страной, с значительным преобладанием крестьянского населения (около 85 %; если включить в это число всех казаков и «инородцев»…), разные её территории были в неодинаковой степени обеспечены собственным хлебом. Так, в Европейской России начала 20–го века обычно насчитывают 34 «ввозящие» губернии, 20 «вывозящих» и 10 условно «самодостаточных».

При этом транспортная статистика – подобно статистике внешнеторговой – в силу понятных причин оперировала несколько более объективными показателями, нежели данные опросов какого–нибудь безграмотного, но хитрого «Ромейки», на которые приходилось полагаться урожайной статистике. Хотя, разумеется, и транспортная статистика имела очень большие изъяны!.. Так вот цифры транспортной статистики порой оказываются в вопиющем противоречии с цифрами урожайной статистики. В иные годы из той или иной губернии того или иного зерна могло быть вывезено в 1,5, 2 и даже 2,8 раза больше, нежели его там было (официально) произведено.

§ 6.5. Можно – ради мысленного эксперимента – согласиться с наиболее буйными неосоветчиками и допустить на мгновение реальность тех сцен насилия и садизма, которые (согласно их работам) разыгрывались повсеместно в России Николая Второго! Врывающиеся в деревни полицейские урядники во главе отряда «казаков–омоновцев», запоротые насмерть крестьяне, пылающие избы, выбранный до последнего зёрнышка хлеб…

Но даже действуя подобным образом можно «выбить» из губернии лишь 100 % собранного зерна! Притом – только один раз. Ибо уже к следующему году та губерния обезлюдеет (потому что жители разбегутся или вымрут от голода), и с неё отныне не удастся взять ничего – она зарастёт сорными травами и станет приютом волкам. Но ни 150, ни 200, ни 280 % нельзя вывезти в принципе! – это противоречит законам материального мира.

Объяснения в духе того, что, мол, у крестьян отбирали зерно не только нового урожая, но и предыдущего, не принимаются! О том, что с конца 19–го века зерно перестало сберегаться самими крестьянами «впрок» (в скирдах, в одоньях…), а стало сразу же полностью выбрасываться ими на рынок, криком кричали дореволюционные оппозиционеры, скорбя об утрате крестьянством такой «подушки безопасности» и именно в этом видя одну из главных причин голода в неурожайные годы.

Да и не только дореволюционные: «Хлебных резервов на случай неурожая не было – весь избыточный хлеб выметался и продавался за рубеж алчными хлебными монополистами. Поэтому в случае недорода немедленно возникал голод» (Павел Краснов «Как жилось крестьянам в царской России»).

§ 6.6. Всё это, конечно, забавно, но годится разве что в полемике с красновыми (чьё видение ситуации совершенно фантастично…). Понятно, что более образованные неосоветчики – из числа историков–академистов – находят этим статистическим нестыковкам более изысканные объяснения.

Сергей Нефёдов объясняет статистические расхождения тем, что–де в Российской Империи на протяжении календарного года перевозилось зерно не текущего, а прошлогоднего сбора (что, с учётом высокой колеблемости российских урожаев, и приводило порой к таким мнимым парадоксам). Это обстоятельство он считает едва ли не единственной причиной статистических нестыковок.

Так, в работе 2010 года «Россия в плену виртуальной реальности» (опубликованной в рамках научной дискуссии «О причинах русской революции») Нефёдов писал: «Главным аргументом М.А. Давыдова против статистики ЦСК являются сведения о вывозе хлебов из некоторых губерний, который в отдельные неурожайные годы оказывался больше, чем собранный в губерниях урожай. Например, в Оренбургской губернии в 1910 г. при урожае в 53,9 млн пудов пшеницы было вывезено 11,7 млн пудов, а в 1911 году при урожае в 5,0 млн пудов было вывезено 7,4 млн пудов (Давыдов 2003а : 67). Это «недоразумение», однако, легко объяснить тем, что до сентября 1911 года (а возможно, и позже) вывозился хлеб предыдущего урожая, который был исключительно обильным».

Тут, прежде всего, обращает на себя внимание уже огромная разница в объёмах сборов – даже без сопоставления с цифрами вывоза – почти одиннадцатикратная!.. Хотя надо иметь в виду, что Оренбургская губерния в 1911 году оказалась в самом очаге неурожая (из–за жестокой засухи), так что – всё может быть…

Но и тема «прошлогоднего зерна» получила дальнейшее развитие.

В 2013 году Нефёдов публикует в «Вопросах истории» материал под названием «О качестве дореволюционной урожайной статистики», где развивает свою аргументацию. Ссылаясь на опубликованную незадолго до того работу кандидата исторических наук Игоря Кузнецова «Российская дореволюционная урожайная статистика: методы критики», Нефёдов категорически утверждает: «Оказывается, в каждом текущем году вывозился урожай прошлого года. При характерных для юго–восточных губерний колебаниях урожаев сбор прошлого года мог быть в несколько раз больше текущего. Естественно, что и вывоз превосходил текущий урожай. При этом условия навигации по рекам были таковы, что основная часть урожая могла быть вывезена лишь весной следующего года, после вскрытия рек. «В отношении речных перевозок доля прошлогоднего хлеба, по–видимому, была подавляющей… – пишет Кузнецов. – Относительно железнодорожных перевозок трудно судить о процентных долях; транспортная статистика не даёт помесячной раскладки перевозок».

Надо сказать, что в 2011–2012 годах Кузнецовым была опубликована работа «Русская урожайная статистика 1883–1915 гг.: источник в контексте историографии», в которой вопрос соотношения дореволюционной урожайной и транспортной статистики был разобран весьма основательно.

Но Нефёдов, заручившись поддержкой Кузнецова (в своём многолетнем противостоянии с Давыдовым…) решает ругнуть обоих: «Таким образом, вопрос о доле прошлогоднего зерна в железнодорожных перевозках остался открытым как для Кузнецова, так и для Давыдова. Между тем такие данные существуют. Министерство путей сообщения ежегодно готовило документ под названием «Обзор грузового движения, происходившего в … году на русских железных дорогах нормальной колеи, непосредственно между собою связанных». В этих обзорах имеются помесячные данные о перевозках хлебов».

После такого предисловия можно было ожидать, что сейчас Нефёдов выложит свои козыри – приведёт отысканную им железнодорожную статистику за все «двадцать лет до Великой войны» и туширует Давыдова. То есть покажет, что на протяжении всех этих лет (или, по крайней мере, в те годы, о которых шла речь у Давыдова) в период с августа по декабрь зерна по России перевозилось мало, а с января по июль – много (сказано же: «оказывается, в каждом текущем году вывозился урожай прошлого года»!).

Однако Нефёдов не ищет лёгких путей: «Вот данные за 1902 год. Погрузка хлебных грузов составила: в январе – 75 123 тыс. пудов, феврале – 62 736, марте – 55 816, апреле – 38 653, мае – 64 532, июне – 48 422, июле – 51 981, августе – 96 454, сентябре – 108 052, октябре – 112 515, ноябре – 98 314, декабре – 93 314 тыс. пудов. Нетрудно подсчитать, что 44 % хлебов было погружено в январе – июле, когда везли зерно прошлогоднего урожая. Нужно, однако, учесть, что 1901 г. был неурожайным, а в 1902 г. был получен высокий урожай, так что 44 % – это минимальная доля прошлогоднего хлеба в железнодорожных перевозках. В обычные годы эта доля должна быть много больше, а если учитывать водные перевозки, то доля прошлогоднего зерна в общих перевозках будет преобладающей».

Конечно, куда лучше смотрелись бы «правильные» цифры – не требующие никаких последующих комментариев и умозаключений: мол, те–то годы были не обычные, а вот в обычные годы эта доля должна быть много больше. Но таких цифр Нефёдов не нашёл.

А те, что нашёл, выглядят недостаточно убедительно. Сразу бросается в глаза, что пик железнодорожных перевозок зерна выпадал на время уборки урожая и непосредственно после неё: август, сентябрь, октябрь, ноябрь и декабрь. При этом лидерство удерживают сентябрь и октябрь. Уже ноябрь – несмотря на высокий урожай 1902 года! – явно уступает им. В декабре объём перевозок падает ещё больше. Первый же месяц календарного года, январь, сильно уступал декабрю; и дальше продолжалось падение…

Так что утверждение Нефёдова (из «России в плену виртуальной реальности»): «Это «недоразумение», однако, легко объяснить тем, что до сентября 1911 года (а возможно, и позже) вывозился хлеб предыдущего урожая», представляется сомнительным. Ну где же «до сентября, а возможно, и позже»? – когда видно, что уже в июне–июле объём хлебоперевозок на минимуме; а потом, в августе, когда собирался новый урожай, – сразу резкий, двукратный, рост.

Да уж статистика статистикой, а Рождество Богородицы (8 сентября по старому стилю) традиционно было на Руси «праздником урожая». К этому времени завершались основные полевые работы. Но… очень хочется показать, что урожай собирался в одном году, а губернию покидал – только в следующем!

Не очень убедителен и следующий аргумент: «а если учитывать водные перевозки, то доля прошлогоднего зерна в общих перевозках будет преобладающей». Неужели это – такая уж «гиря на чашу весов»?..

Дело в том, что роль речных перевозок в начале 20–го века была незначительной. Речные магистрали в Российской Империи были сравнительно мало развиты. Большинство внутренних водных артерий не имело выхода к морским портам; каналы (там, где они были) годились только для прохода малотоннажных судов. Полноценных речных портов не было. Речные причалы не имели складских помещений, пригодных для хранения грузов; погрузочно–разгрузочные работы осуществлялись вручную. Да и доля зерновых грузов в объёме водных перевозок не была преобладающей – не более 1/6 части. А вот объём грузов, перевозимых по железным дорогам, был огромен. Перед Первой Мировой войной грузооборот российских железных дорог превосходил объём всех водных перевозок в шесть раз.

Впрочем, Нефёдов, похоже, сам понимает сомнительность такой аргументации – потому и старается как можно больше хронологически «растянуть» период вывоза прошлогоднего зерна именно по железным дорогам: «до сентября», «а возможно, и позже».

§ 6.7. Но дело не только в этих двух–трёх месяцах (считать до сентября–октября следующего года или только до июля…). Другой вопрос: всегда ли перевозки зерна (нашедшие отражение в «Обзорах грузового движения») заканчивались пересечением границ «производящей» губернии? Переотправки, формирование крупных партий, доставка в отдалённые «потребляющие» регионы или к границам и морским портам (в случае с экспортным зерном), могли занимать очень долгое время.

Особо важный момент – влияние рыночной конъюнктуры. Достаточно вспомнить эпопею с передвижением хлеба по российским железным дорогам летом–осенью 1891 года! – сначала к портам (после объявления о предстоящем ограничении экспорта), а потом из портов (после повышения внутрироссийских цен на зерно).

Ведь даже за границу российское зерно часто уходило ещё непроданным! Так, известный экономист–аграрий Пётр Лященко писал по этому поводу: «Американскому чистому и высокосортному зерну однообразно высоких стандартов, американской строгой организованности торговли, выдержке в снабжении и ценах русские экспортёры противопоставляли зерно засорённое (часто с прямым злоупотреблением), разносортное, не соответствующее торговым образцам, выбрасываемое на внешний рынок без всякой системы и выдержки в моменты наименее благоприятной конъюнктуры, часто в виде товара, непроданного и лишь в пути ищущего покупателя».

Общий негативный настрой автора понятен (недаром Лященко за свою труды был обласкан сталинской властью!..). Однако ситуация и впрямь далека от идеальной: «русские экспортёры противопоставляли зерно… часто в виде товара, непроданного и лишь в пути ищущего покупателя». Что уж тогда говорить о внутренних продажах? В свете этого неудивительно, что перевозки зерна по стране продолжались – хотя и с далеко не одинаковой интенсивностью – на протяжении всего года.

Достаточно взвешенным суждением касательно вопроса «несоответствия двух статистик» представляется вот этот абзац из «Русской урожайной статистики» Кузнецова: «Специалисты Особого совещания видели и хронологическую несопоставимость урожайной и транспортных статистик по принципу «год – к году»: «Отчёты по перевозкам даются за календарный год, который не совпадает с сельскохозяйственным, и поэтому данные о производстве главнейшего из продовольственных продуктов – хлеба не вполне соизмеримы с данными о вывозе и ввозе». Следовательно, вопрос о том, какая доля в объёмах перевозок относится к урожаю того или иного года в той или иной губернии, должен быть предметом специального исследования. Поскольку такого исследования никто не проводил, цифры М.А. Давыдова являются не более чем статистическим казусом».

В то же время можно заметить, что специалисты Особого совещания не утверждают, будто «в текущем году вывозится урожай прошлого года»: они отмечают «несовпадение календарного года с сельскохозяйственным»; то, что «данные не вполне соизмеримы»…

Как бы там ни было, но сегодня никто и не говорит, будто «статистики Российской Империи занижали реальные урожаи зерновых в 1,5 (2, 2,8…) раза». Однако имеющийся «люфт» между данными разных статистик в очередной раз указывает на то, что нельзя все официальные сведения об урожайности и сборах принимать на веру. Речь идёт о том, что урожайная статистика Российской Империи была занижена. Реальная урожайность основных сельскохозяйственных культур, объёмы их валовых и чистых сборов были выше тех, что указывались в статистических отчётах.

Насколько именно выше – этого не знали современники событий и вряд ли когда–нибудь узнаем мы. Важно то, что в действительности царская Россия была обильнее хлебом, нежели это можно предполагать, слепо доверяя всем официальным цифрам ЦСК.

Глава 7

§ 7.1. Но было бы поистине странным, если б наши неосоветчики не пожелали воспользоваться этими статистическими нюансами!.. Они и пользуются.

Суть проста. Возьмём для примера «Сборник статистико–экономических сведений по сельскому хозяйству России и иностранных государств» (1917 года издания), содержащий сведения за 1913 год. Тем более что именно этот справочник всегда активно использовался неосоветчиками в их полемике с «лакировщиками дореволюционной действительности»! – в частности, конкретно на него опирались доктор исторических наук Анфимов (когда громил на страницах «Отечественной истории» знаменитую брошюрку Бразоля) и Пыхалов (в своей эпохальной работе «Кормила ли Россия пол–Европы?»)…

В Сборнике имеется «Таблица 7. Производство и вывоз хлебов в 1913 г.», в которой приведены сводные данные хлебной статистики Аргентины, Канады, США и России. Сравнение с заграницей нас сейчас мало интересует (этот вопрос, слава Богу, уже обсосали со всех сторон!). Речь – о России, о внутрироссийском потреблении.

Так вот в той таблице «Производство хлебов» определено в 5 636 601 тысячу пудов, «Вывоз» – в 663 465 тысяч пудов, а «Остаток в стране» – в 4 973 136 тысяч пудов. Сразу бросается в глаза, что доля вывоза не слишком значительна! – так что надуманность заявлений, будто именно вывоз хлеба за границу заставлял аграрную, хлебопроизводящую Россию «подыхать с голоду», очевидна. К тому же работники ЦСК МВД (для пущей наглядности) тут же вывели «% к произведённому»: 11,8 %.

Не приходится удивляться тому, что «Население» было определено аж в 178 905 тысяч человек, – понятно, что ЦСК МВД в своём сельскохозяйственном справочнике использовал свои же данные о численности населения Империи! Совершенно правильно (с точки зрения арифметики) поделив «Остаток в стране» (4 973 136 тысяч пудов) на «Население» (178 905 тысяч человек) и округлив результат до десятых долей, авторы в последней графе вывели потребление «На душу»: 27,8 пуда.

Тут не грех будет единственный раз вспомнить о загранице – ибо о ней в данном случае просто нельзя не вспомнить!.. Дело в том, что в передовой сельскохозяйственной Аргентине (которую неосоветчики так старательно противопоставляют отсталой России) «Остаток в стране», поделённый на «Население», дал потребление «На душу» в 26,7 пуда. Меньше, чем в голодной России. Бедные аргентинцы! – неужели кору с деревьев ели, опилками набивали живот, чтобы муки голода были не так мучительны?.. Но это к слову.

Теперь – о том, что нужно иметь в виду при чтении этой таблицы.

Прежде всего, данные ЦСК МВД о численности населения Российской Империи (как уже упоминалось) были существенно завышены – по причине неоднократности учёта. Как говорилось выше, согласно уточнённым данным УГВИ МВД, численность населения Империи по состоянию на середину 1913 года (без учёта Финляндии) была на 8 миллионов 488 тысяч человек меньше, нежели по данным ЦСК. Даже если исходить из того, что в Великом княжестве Финляндском дела с учётом обстоят идеально и в корректировке не нуждаются, то и в этом случае от 178905 надо отнять 8488.

Всякий желающий может – ради эксперимента и для пущей наглядности – самостоятельно выполнить несколько несложных арифметических действий. Для этого даже не надо уметь переводить «урожай сам–пять» в сегодняшние центнеры с гектара и т.п. Речь идёт о вещах достаточно очевидных.

Итак, скорректированная (то есть – более–менее близкая к реальной…) численность населения Российской Империи составила 170 миллионов 417 тысяч человек. Соответственно, «Остаток в стране» (4 973 136 тысяч пудов) приходится делить уже не на 178 905, а на 170 417. Понятно, что при уменьшении делителя увеличивается частное. В результате одной этой поправки реальное потребление «На душу» окажется равным не 27,8 пуда (как в таблице), а 29,2 пуда. Уже разница со знаком плюс в 1,4 пуда! Правда, неосоветчики всегда ссылаются только на официальные – минимальные – показатели душевого потребления.

Эх, вот если бы они ещё и во всех остальных вопросах так же безоговорочно доверяли мнению царских администраторов, как в вопросах статистики!..

Но ведь это не всё. Корректировка официальных данных ЦСК о численности населения (выполнявших в вышеприведённой формуле роль делителя) – корректировка, произведённая уже тогда, тем же царским МВД (что немаловажно!) – хотя и нужная, но не единственная необходимая поправка. Главная проблема заключается не в том, как «Остаток в стране» правильно поделить на «Население», чтобы получить потребление «На душу». Ведь в этом случае хотя бы приблизительно известна величина ошибки, которую нужно учесть.

Главная проблема кроется в расчёте, который должен предшествовать этому делению, – в действии на вычитание: «Производство хлебов» минус «Вывоз» равно «Остаток в стране». Беда в том, что в этой элементарной формуле мы знаем только вычитаемое («Вывоз»). Объёмы экспорта подсчитываются достаточно объективно (на то есть налоговые и таможенные органы нескольких стран, транспортная статистика) – так что к официальным цифрам «Вывоза» можно относиться с известным доверием. Хотя не стоит забывать о существовании каботажников–контрабандистов…

А вот самого уменьшаемого («Производство хлебов») мы не знаем! – о чём много и подробно говорилось выше. Соответственно, и разность («Остаток в стране») вычислить точно не удастся. Единственное, что мы знаем наверняка, – это то, что уменьшаемое должно быть больше официальной цифири (больше 5 636 601), а стало быть, и разность должна получиться больше официальной (больше 4 973 136).

Но большинство неосоветчиков, вопреки имеющимся фактам, предпочитают всецело полагаться на заниженные данные ЦСК. А меньшинство (особо буйные, вроде Роднова) – ещё и их обзывают «завышенными»!

Насколько же реальное душевое потребление в 1913 году было выше указанных в Сборнике 27,8 пуда? Ясно, что 29,2 пуда – это совершенно условный показатель! – выведенный из заведомо заниженных данных «Остатка в стране» (исключительно ради наглядности; чтобы показать всю «гуттаперчивость» официальной цифры). Сколько же пришлось «На душу» на самом деле? – понятно, что больше 30 пудов… А насколько больше? Сказать что–либо с уверенностью невозможно. Мнения высказываются разные.

§ 7.2. Да что уж там говорить о свободной рыночной экономике, раз даже в социалистическом (государственном, плановом!..) сельском хозяйстве размер реальных сборов мог отличаться от официальных на десятки процентов?

Разница с царской Россией была в том, что при социализме показатели обычно не занижались, а завышались (ибо для социалистического способа хозяйствования главное – не произвести материальные блага, а отчитаться наверх о выполнении и перевыполнении плана). Причём нельзя сказать, что это относилось исключительно к исполнителям на местах; само центральное руководство тоже порой откровенно «втирало очки» – только уже из соображений высокой политики: ради более наглядной демонстрации друзьям и недругам успехов социализма.

Неосоветчики, которым до зарезу хочется «назад, в СССР», должны знать хотя бы об узбекских хлопковых приписках. И ведь действовала та система не год и не два, а десятилетиями! И никто ничего не мог с этим поделать – ни Круглов при Сталине, ни Щёлоков при Брежневе (пока до верховной власти в Москве не дорвался враг Рашидова Андропов…). И тогда «вдруг» выяснилось, что только за пять лет объём приписок составил как минимум пять миллионов тонн!

И ведь это были не просто «недостоверные сведения», предоставляемые самостоятельными хозяйствующими субъектами любопытствующему статистическому учреждению (ради «мониторинга ситуации» в сфере сельского хозяйства), – нет, государство само приобретало этот несуществующий хлопок! И платило за него деньги!

Впрочем, сегодня некоторые неосоветчики заявляют о тотальной лживости и надуманности уже не официальных экономических показателей рашидовского Узбекистана, а… самого «хлопкового дела». Дескать, то дело было «дутым», «липовым» и заказным – сфабрикованным по инициативе Андропова (то ли в видах борьбы за власть в стране, то ли в видах ликвидации самой страны).

Не может не позабавить аргументация этих патриотов СССР – особенно в свете рассматриваемой нами проблемы: вопрос надёжности и достоверности официальной сельскохозяйственной статистики.

Так, если верить небезызвестному полковнику КГБ Сергею Шестову – бывшему спецназовцу, «афганцу», командиру группы «Тибет», бизнесмену–золотодобытчику и просто мастеру скандальных заявлений, – то в 1970–е годы хлопка в Узбекистане производили (наоборот!) намного больше, нежели официально считалось. Якобы космическая съёмка, произведённая в 1974 году, показала, что реальная площадь узбекских хлопковых полей превышала официальную на 30 %. Разница со знаком плюс шла советской мафии («теневикам», «цеховикам») – на производство неучтённой продукции.

От себя добавим, что большая или меньшая реальная площадь посевов ещё не означает пропорционального увеличения или уменьшения реальных валовых сборов. Социалистическая экономика (и особенно – социалистическая отчётность!..) – вещь причудливая и не подвластная здравому смыслу агрария–прагматика.

Известно, что в позднем СССР многие руководители на местах тайно увеличивали площадь посевов – пусть и не в таком масштабе… Делалось это для того, чтобы отчитаться о более высокой урожайности (при тех же самых сборах!). Ведь увеличение запашки – «экстенсивный путь», а вот повышение урожайности – другое дело: свидетельство прогрессивного ведения хозяйства. При помощи подобных уловок можно не только выбраться из «отстающих», но ещё и грамоту получить, и почётное переходящее звание.

Не приходится удивляться тому, что в нынешнем суверенном Узбекистане идейные наследники великого Шарафа поспешили признать «хлопковое дело» преступной акцией русских империалистов в отношении узбекского народа (чем–то вроде ежовских чисток 1937–го или массовых депортаций 1944–го); все его фигуранты были официально реабилитированы, создан «музей жертв» и т.д. Ну, это уж – местная специфика. Восток есть Восток…

Мы же сейчас, говоря о дореволюционной России, не будем подробно разбирать: кто ближе к истине – те, кто утверждает, что хлопка в советском Узбекистане выращивалось на 20 % меньше официальной, передаваемой наверх цифры; или же те, кто утверждает, что его было на 30 % больше? Обратим внимание на сам разлёт цифр.

В сравнении с таким обманом преуменьшение дореволюционными частными хозяевами объёмов своего собственного урожая представляется какой–то невинной детской шалостью… То, что непременной составной частью экономики является «теневая экономика», сегодня известно всем (в частности, к 2018 году эксперты Международного Валютного Фонда долю теневой экономики в ВВП Российской Федерации оценивали в 33,7 %).

Понимали эти очевидные вещи и в руководстве Российской Империи. Понимали и всю «относительность» цифр официальной статистики. Так, министр финансов Витте, говоря об улучшении российского торгового баланса, заявлял: «Если обратиться к статистике, то она говорит, что это явление происходит от недоедания русского населения. А я думаю, что население имеет больше хлеба, чем показывается по статистическим сведениям. Статистика делает наших крестьян голодными».

Да что Витте!.. Порой и у такого страстного обличителя «паразитирующих сословий» как Лев Толстой можно встретить откровенные рассуждения о недостоверности официальной урожайной статистики. Взять хоть его знаменитую статью «О голоде» (только, конечно, не те избитые, затёртые до дыр места, которые переписывают друг у друга и старательно тиражируют наши неосоветчики; а другие, почти никем и никогда не цитируемые…).

Например, вот это: «Бюджет мужика не сходится, – дефицит, – ему нечем кормиться», – надо его кормить.

Да учтите всякого среднего мужика не в неурожайный, а в обычный год, когда, как в наших местах, в тех самых местах, где голод сплошь да рядом, хлеба с надельной земли хватает только до рождества, и вы увидите, что ему в обыкновенные годы, по спискам урожая, кормиться нечем и дефицит такой, что ему непременно надо перевести скотину и самому раз в день есть. Таков бюджет среднего мужика, – про бедного и говорить нечего, – а, смотришь, он не только не перевёл скотину, но женил сына или выдал дочь, справил праздник и прокурил 5 рублей на табак».

§ 7.3. Однако надо иметь в виду, что эти доводы – при всей их очевидности – «не работают» в полемике с неосоветчиком! По той простой причине, что большинству неосоветчиков цифры статистики вообще ни о чём не говорят (хоть они и любят, для солидности, ссылаться на экономические справочники, таблицы, графики и диаграммы…).

Образчики бессовестного перевирания неосоветчиками статистических данных о российском дореволюционном импорте уже приводились – на примере «Ежегодника России» за 1907 год. А теперь посмотрим, что происходит в их руках со статистическими данными о российском дореволюционном потреблении.

Вот, например, Борис Ихлов – видный леворадикальный политик и публицист, один из основателей «Союза коммунистов» (Пермский Рабочий союз), бывший руководитель Общественно–политического объединения «Рабочий», теоретик «пролетаризма». Само собой, марксист Ихлов – яростный ненавистник Российской Империи, о которой он периодически пишет всякие гадости.

Есть у Бориса Ихлова работа с характерным названием «Ликбез о царской России для холопов». А в ней – совершенно замечательный фрагмент, который нельзя не процитировать: «В 1913 г. в США, Канаде, Аргентине с совокупным населением 114,3 млн чел. произведено 8 млрд. пудов хлеба, в России с населением 179 млн чел. – 5,6 млрд. пудов. Вывезено тремя странами 1,1 млрд. пудов, Россией – 0,67 млрд. пудов (Сборник статистико–экономических сведений по сельскому хозяйству России и иностранных государств, Пг., 1917, с. 3, 6, 108, 111). То есть Россия была весьма зависима от импорта других государств.

Смотрим дальше: зерна на душу населения производилось: в США – 67,2 пудов, в Аргентине – 93,0, в Канаде – 117,6, в России – 31,5 пудов.

А вот последствия такого шикарного для России экспорта зерна: остаток зерна в стране на душу населения: Аргентина – 26,7 пудов, США – 60,8, Канада – 90,8, Россия – 27,8».

Ну, о «шикарном экспорте», вроде бы, всё уже было сказано; и не по одному разу… То, что «Россия была весьма сильно зависима от импорта других государств» – это тоже невеликое открытие: всякая страна с более–менее развитой экономикой сильно зависима от импорта других государств (к началу 20–го века времена «натурального хозяйства» давно миновали, появилось такое понятие как «международная специализация производства» и т.д.). О завышенных цифрах численности населения Российской Империи и заниженных цифрах производства зерна – тоже уже говорилось достаточно (однако не приходится удивляться тому, что неосоветчику именно такие цифры по нраву).

Но как прикажете понимать слова «а вот последствия такого шикарного для России экспорта зерна: остаток зерна в стране на душу населения… Россия – 27,8»?! Что хотел сказать «ликвидатор безграмотности»? Какие у данного показателя могут быть «последствия»?..

Эзоп в Ихлове не воскресал! Поэтому ниже он подробно расшифровывает смысл этого странного выражения: «Оттого заболеваемость и смертность в России были хуже, чем даже в обездоленных странах. Смертность в тот период в просвещённых странах составляла 15,6 промилле, т.е. число смертей на 1000 человек населения в год; в обездоленных странах – 23,8, в России – 29,6 промилле («Вестник финансов, промышленности и торговли», 1914, № 22, с. 438, 439).

Это 1917 год и ранее, никаких большевиков у власти ещё нет и в помине на момент выпуска стат. сборников».

Блин!.. Тут даже не знаешь, что сказать…

Похоже, хлебная статистика для Бориса Ихлова – «китайская грамота». Он приводит длинные выписки из статистических справочников, совершенно не понимая смысла цитируемого. Наверно, если бы Ихлов прочитал, что остаток зерна на душу населения в США составлял 608 пудов, в Канаде – 908 пудов, а в России – 278 пудов, то он именно в этом усмотрел бы причину высоких показателей заболеваемости и смертности: «не доедали».

Поясним: 27,8 пуда на душу населения – это очень много. И даже советские экономисты эпохи НЭПа – считавшие минимально достаточной норму в 19,2 пуда (то есть на 8,6 пуда меньшую!) – были с этим согласны… А для Ихлова показатель в 27,8 пуда – это «приговор»; он из него вымирание России от голода выводит! И даже считает нужным заверить читателей, что в 1917 году (когда был издан статистический сборник), «никаких большевиков у власти ещё нет и в помине» (так что, мол, этим убийственным цифрам можете смело верить)!..

Дело в том, что урожай 1913 года был весьма высоким. За все десятилетия большевистского правления больше, чем в 1913 году, собрали один единственный раз: в 1937–м. Следующий раз урожай 1913 года превзошли только при коммунистах: в 1956–м. И только после 1964–го, при Брежневе, наконец–то стали собирать стабильно больше, чем в 1913 году (сказалось развитие сельскохозяйственной техники и активное использование минеральных удобрений).

Хочется задать вопрос всем нашим левакам: товарищи, если уж вам так хочется доказать, что в дореволюционной России царили голод и нищета, что Российская Империя была обречена на распад или иноземное порабощение, а русский народ попросту вымер бы, – когда б не Октябрьская революция и большевики, – то… зачем вам дореволюционная урожайная статистика? Всё равно ж не видите в ней ни уха ни рыла! И вам абсолютно безразлично, какие вы приводите показатели душевого потребления – низкие или высокие. Так уж лучше ссылайтесь сразу на законы исторического развития, выведенные Марксом и Лениным! Ну, ещё цитаты из Толстого или Короленко приплетите. Словом, руководствуйтесь золотым правилом: «Ослы удовлетворяются скудным кормом».

Тем более что и речь у древних идёт – о «скудном корме» (как раз в тему…).

§ 7.4. Вот ещё характерный пример «непромокаемости» неосоветчиков (и независимости их выводов от любых – низких или высоких – цифр «дореволюционного потребления»): работа доктора исторических наук Николая Ерофеева «Уровень жизни населения в России в конце ХIХ – начале ХХ века».

Совершенно справедливо называя одним из главных показателей народного благосостояния «годовое потребление основных продуктов питания в расчёте на душу населения», Ерофеев в этом вопросе полагается, прежде всего, на сведения из фундаментального труда доктора исторических наук Бориса Миронова «Социальная история России» (1999 год). Характерно, что Ерофеев – по крайней мере, в момент написания своей работы – был достаточно высокого мнения о достоверности содержащихся у Миронова сведений: «лишь они позволяют представить в какой–то мере этот показатель в динамике и в сравнении с другими странами».

В частности, по поводу потребления зерновых Ерофеев пишет: «Россия превосходила развитые страны лишь по потреблению хлебных продуктов. Каждым её жителем потреблялось их в среднем в 1888 г. – 288, а в 1913 – 262 кг. В Великобритании соответственно 171 и 96, в США – 168 и 116, во Франции – 245 и 173 (в 1907 г.). По Германии сведения даны лишь за 1888 г. – 249 кг» (тут надо иметь в виду, что речь идёт о личном потреблении – в пищу людям; за вычетом зерна, расходуемого на фураж).

Ирония в том, что Миронов, приводя все эти цифры дореволюционного потребления – наряду с динамикой антропометрических показателей, – делал вывод об относительно высоком (а самое главное – перманентно повышающемся!..) уровне народного благосостояния и о достаточно оптимистическом сценарии развития пореформенной России. А вот Ерофеев, приведя цифры «оптимиста» Миронова, делает вывод о том, что Российской Империи предстояло «быть оттеснённой на обочину цивилизации», а возможно – «потерять национальную независимость». После чего следует итоговое заключение о высоком «историческом предназначении большевиков, пришедших к власти в результате Октябрьской революции» и осуществивших необходимую России «форсированную модернизацию».

Что уж говорить о всяких ругающихся маргиналах?!..

Вот, например, Павел Краснов в работе «Как жилось крестьянам в царской России» пишет: «Минимальный физиологический минимум для прокормления России: не менее 19,2 пуда на душу населения (15,3 пуда – людям, 3,9 пуда – минимальный корм скоту и птице). Это же число было нормативом для расчётов Госплана СССР начала 1920–х годов. То есть при Советской Власти планировалось, что у среднего крестьянина должно было оставаться не менее этого количества хлеба. Царскую власть такие вопросы мало волновали».

Ну, в принципе, да! – так оно и было: такой вопрос действительно не должен был царскую власть сильно «волновать» (ибо уж что–что, а «минимальный физиологический минимум» потребления при Николае Втором стал обеспечиваться).

Однако Краснов опять начинает сравнивать слона с китом: «А как обстояли в начале ХХ века дела с питанием у геополитических оппонентов Российской Империи? Примерно вот так, данные по Нефёдову [12]:

Французы, например, потребляли в 1,6 раз больше зерна, чем русские крестьяне. И это в климате, где растёт виноград и пальмы. Если в числовом измерении, француз съедал 33,6 пуда зерна в год, производя 30,4 пуда и импортируя ещё 3,2 пуда на человека. Немец потреблял 27,8 пуда, производя 24,2, лишь только в неблагополучной Австро–Венгрии, доживавшей последние годы, потребление зерновых составляло 23,8 пуда на душу».

Ага, вот и убедительная историческая параллель! Оказывается, Австро–Венгрия распалась не из–за того, что была химерой, противоестественным многонациональным образованием с мощнейшими многовековыми центробежными устремлениями; к тому же – вдребезги проигравшим Мировую войну (при том что раздел империи Габсбургов на национальные государства был одной из целей держав–победительниц), а из–за того, что бравые солдаты Швейки, шляясь по пражским пивным и ресторанчикам… хм… недоедали.

По полшницеля не доедали! Оттого, бедные, и «доживали последние годы»!

§ 7.5. Максим Калашников в работе «О жизни в царской Расее – 1» развивает ту же самую мысль: «А если сравнить тогдашнюю Россию с европейскими странами? По потреблению? Любопытная получается картина.

Итак, французы в начале ХХ века, производя 30,2 пуда на человека, при этом потребляли 33,6 пудов, добирая объём за счёт импорта зерна. Отсталая страна, Австро–Венгрия, хлеба не закупала, а торговала им так же, как и царская Россия. Однако кушал гражданин Австро–Венгрии куда сытнее русского: потребление на душу населения в Дунайской монархии достигало 23,8 пудов при производстве (на человека) в 27,4 пуда. Как видите, самая деспотичная страна тогдашнего Запада, тем не менее, заботилась о своих людях намного лучше, чем династия так называемых Романовых.

Бельгийцы того же периода обеспечивали среднее потребление в 27,2 пуда, также восполняя нехватку своего хлеба его ввозом (среднедушевая доля – 3,5 пуда привозного хлеба). Англичане, выращивая ежегодно по 12,5 пудов на одного живущего, за счёт закупок доводили потребление до 26,4 пуда «на рыло». А у дореволюционных русских получалось только 20 пудов в самые лучше годы!»

Окстись! Немедленно окстись!.. «Только 20 пудов»; да ещё и «в самые лучшие годы»!.. В каком вообще мире живут эти люди?

Кстати, было бы неплохо столкнуть лбами того же Ихлова и Калашникова… Один утверждает, что Россия вымирала из–за жуткой нормы потребления в 27,8 пуда (но хоть цифру из справочника верную привёл!); другой утверждает, что счастливый гражданин Австро–Венгрии кушал «куда сытнее русского» (благодаря заботе о людях со стороны правительства Дунайской монархии), а именно 23,8 пуда.

Впрочем… какая им разница? Выводы–то у обоих одинаковые – заранее известные…

Кроме того, Калашников, как уже упоминалось, цитирует в своей работе Ивана Солоневича: «Даже хлеб – основное наше богатство – был скуден. Если Англия потребляла на душу населения 24 пуда, Германия – 27 пудов, а САСШ целых 62 пуда, то русское потребление было только 21,6 пуда, включая во всё это и корм скоту».

И вот как Калашников комментирует приведённое им мнение Солоневича: «Однако положение в русском селе до 1917 года было ещё хуже, чем описал Солоневич. Он всё же пользовался фрагментарными данными. Нынешние математические методы позволили получить более точную картину аграрных бед Российской империи. Откроем работу историка–математика С.А. Нефёдова «О причинах Русской революции». В отличие от Солоневича, исследователь даёт не общее производство зерна на душу населения (где мешается хлеб и для потребления внутри, и хлеб на вывоз за рубеж), а детальное деление».

Вообще–то Солоневич в процитированном отрывке из «Народной монархии» говорил вовсе не об «общем производстве зерна на душу населения (где мешается хлеб и для потребления внутри, и хлеб на вывоз за рубеж)», а именно о внутреннем потреблении! При этом Солоневич разъяснял, что речь идёт как о зерне в пищу людям, так и о зерне на корм скоту (что, собственно, и составляет «внутреннее потребление»).

Вот как можно так переврать то, что сам цитируешь?! Что же это за «нынешние математические методы» такие, которые «позволяют» некоторым отечественным публицистам так беззастенчиво перевирать чужие слова?..

Нет, понятно! – когда пытаешься, вместо аграрных успехов (как оно было в действительности), живописать «картину аграрных бед Российской империи», то ещё и не так извернёшься!.. Но всё–таки: кто позволяет нашим публицистам делать такие заявления? И у Краснова и у Калашникова опять (как и в случае с оценкой российского дореволюционного импорта) повторяется одно и то же имя: Сергей Нефёдов. На «математические методы» именно этого «историка–математика» опираются все наши леваки!

Калашников, обычно хамоватый и бесцеремонный, о Нефёдове пишет с большим пиететом: «Пользуясь обильным статистическим материалом, оставшимся от старой России, Сергей Александрович (а он – доктор исторических и кандидат физико–математических наук, научный сотрудник Института истории и археологии Уральского отделения АН) пришёл к интересным выводам. Он определил минимальное среднедушевое потребление хлеба, обеспечивающее социальную стабильность в царской России, в 24–25 пудов ежегодно».

Что ж… То, что Нефёдов лжец, мы уже знаем – благодаря статистическому «Ежегоднику России» за 1907 год. Теперь повнимательнее присмотримся к его математическим упражнениям (и вообще – «научному методу»), позволяющим ему в случае с Российской Империей поднимать минимальную нэповскую планку на 5,3 пуда – и тем самым обращать скромные официальные цифры дореволюционного душевого потребления в голодный концлагерный паёк.

Часть III

Уральский сказочник

Мы, историки, не лезем в вашу математику и просим вас, математиков, не лезть в нашу историю.

Лев Гумилёв

Глава 1

§ 1.1. Начнём с того, что отечественная история периодически подвергается лихим кавалерийским наскокам представителей мира «точных наук». И порой это – куда более авторитетные представители, нежели провинциальный кандидат физико–математических наук Нефёдов!..

Достаточно перечислить несколько самых известных имён.

Вот, например, доктор физико–математических наук Михаил Постников – крупный математик, преподаватель МГУ, автор классических учебников, Лауреат Ленинской премии. Одним словом – человек достойный. Но был у заслуженного советского математика Постникова один своеобразный «пунктик»: на протяжении многих лет он пытался оспорить традиционную хронологию мировой истории и выстроить свою собственную, «правильную».

Ну и что?.. Мало ли какие бывают странности у людей… К историческим идеям Постникова в научных кругах отнеслись именно так, как и надо относиться к подобным идеям, – как к безобидному чудачеству; как к странному увлечению хорошего человека.

Или вот другое, ещё более громкое имя: Анатолий Фоменко – доктор физико–математических наук, профессор МГУ, член–корреспондент Академии наук СССР, академик РАН. В своё время сей учёный муж увлёкся, на беду, историческими идеями Постникова, стал его соавтором и продолжателем его идей. В результате сегодня академик Фоменко известен широкой публике не столько своими заслугами (неоспоримыми!) в области математики, сколько своими псевдоисторическими концепциями. Сомнительная слава верховного жреца «Новой хронологии» принадлежит именно ему.

Ну и что?.. Несмотря на то, что пик творческой активности Фоменко (как историка) пришёлся на перестроечные и постперестроечные годы – когда «ниспровергатели» были в чести, – это не помогло ему добиться хоть какого–то признания со стороны профессионального исторического сообщества. Даже статус действительного члена Академии Наук не помог!..

Главный соратник и популяризатор идей Фоменко, Глеб Носовский, – тоже имеет заслуги перед математикой (по крайней мере, не меньшие, чем у Нефёдова) – кандидат физико–математических наук, доцент мехмата МГУ; в своё время аж в японском университете работал – как специалист по компьютерной геометрии…

Ну и что?.. Всё равно для профессиональных историков Носовский останется образцом лжеучёного; ярким представителем «псевдо–истории», «фолк–истории»… И только.

Конечно, решение математика однажды взять и порвать с родной стихией, променяв её на новую и совершенно незнакомую ему среду, не может не умилять. Это ж – как для древней рептилии выйти из воды на сушу!.. Да если ещё учесть, что обычно это делается математиками не просто так (мол, «я поменял работу»), а с целью произвести переворот в новой для них сфере («раскрыть глаза невеждам»), то остаётся только преклоняться перед смелостью и самоуверенностью этих людей!

Только вот на чём зиждется эта самоуверенность?

Не в последнюю очередь – на гордостном чувстве превосходства «технаря» над «гуманитарием». Мол, если уж я в «серьёзных», «настоящих» науках разбираюсь (и даже смог там добиться некоторых успехов), то уж в этой–то недо–науке и подавно разберусь! Тут, кстати, не грех будет вспомнить хвастливое заявление Бориса Ихлова, ввёрнутое для чего–то автором–просветителем в его «Ликбез о царской России для холопов»: «Подчёркиваю – я не историк, я защищал в МГУ диссертацию по теме «Хиггсовский вакуум в калибровочной теории гравитации» (квантовое обобщение общей теории относительности)».

§ 1.2. К сожалению, это ложное чувство собственного интеллектуального превосходства иногда играет с «технарями» злую шутку.

Им свойственно подвергать сомнению любые устоявшиеся мнения в исторической науке (ибо где же было жалким «гуманитариям» справиться без «технарей»?!..). Отсюда – свойственное им стремление всё опровергнуть и всех просветить; своеобразный разоблачительный раж… Но главная опасность таится в их типично математической (заставляющей вспомнить термин «профессиональная деформация личности») склонности к объединению разнородных явлений по причине наличия у них неких общих признаков (читай: внешнего сходства); с последующим выстраиванием их в какие–нибудь «ряды» или «циклы», – что оборачивается тягой к схематизации и упрощенчеству в исторических трудах.

Справедливости ради надо сказать, что подобная слабость присуща не одним только «технарям». Давно подмечено, что люди (как «чистые гуманитарии», так и вовсе далёкие от какой–либо науки…) склонны с большим доверием относиться к «законам», представленным в виде некой математической формулы. Наличие в новооткрытой «истине» математики создаёт иллюзию её реальности.

А ведь живая история государств и народов вершится под воздействием бессчётного количества разнонаправленных факторов. И это – отнюдь не только кормовая база и уровень развития производительных сил! – это ещё и довлеющие над людскими умами традиционные заблуждения и внезапно овладевшие массами новые идеи, кризис «веры отцов» и прозелитский потенциал молодого религиозного учения, «гений у руля» и Его Величество случай… И в иные исторические моменты роль именно этих факторов оказывается решающей!

Гипотетический «демон Лапласа», пытаясь предсказать ход последующей человеческой истории, сошёл бы с ума.

Отсюда же (от привычки к математическим реалиям, допускающим возможность построения теории на одном доказательстве) – готовность математиков предавать преувеличенное значение некоему историческому факту (в достоверности которого или в верной интерпретации которого они почему–то уверены…); с последующим воздвижением на этом единственном опорном камне целой глобальной концепции. Людям, знакомым с основными положениями «Новой хронологии», тут сразу придут на ум пресловутые Затмения Фукидида!

Так что «историк–математик Сергей Нефёдов» (определение Калашникова) – отнюдь не первый, и далеко не самый яркий, представитель этой славной когорты.

§ 1.3. Кто–то может возразить: но ведь идеи Нефёдова – в отличие от идей тех же Постникова, Фоменко, Носовского и прочих «историков–любителей» – не были отвергнуты с порога официальной исторической наукой! Нефёдов не остался «кандидатом физико–математических наук, пишущем на исторические темы», – он со временем стал ещё и доктором исторических наук, ведущим научным сотрудником Института истории и археологии Уральского отделения РАН, профессором Уральского федерального университета.

На это есть несколько причин.

Во–первых, Нефёдов, в отличие от адептов «Новой хронологии», не претендует так явно на «пересмотр всех традиционных взглядов на историю человечества» (его видение всемирной истории хоть и лженаучно, но не оригинально…). Соответственно, он не привлекает к себе такого пристального внимания. Если утверждение, что Русская империя некогда объединяла весь земной шар, а Иисус Христос и византийский император 12–го века Андроник Комнин – одно и то же лицо, автоматически «ополчает» против себя учёный мир (да и просто – всех вменяемых людей!..), то концепция Нефёдова интересна далеко не всем даже в научно–исторических кругах.

Во–вторых, идеи Нефёдова пришлись очень даже «ко двору» в отечественной исторической науке 2000–х.

Как уже не раз говорилось, академическая историческая наука у нас – подлинный оазис неосоветизма, его заповедник и рассадник… А в тех отчаянных условиях, в которых оказались леваки после крушения коммунистического режима, им уже не до «чистоты вероучения»! Всякий случайный попутчик оказывается ценным союзником. Тут уже не приходится заниматься придирчивым анализом степени соответствия его идей постулатам рафинированного марксизма–ленинизма – лишь бы новый соратник поднимал на щит Советскую власть и очернял дореволюционную Россию!.. Как писал Суворов в «Науке побеждать»: «Атакуй, с чем пришли, с чем бог послал!»

А как раз с этой точки зрения Нефёдов – настоящий клад для неосоветчиков. Потому–то у него такой высокий «индекс цитирования»…

В–третьих, профессиональное историческое сообщество с концепцией Нефёдова примиряет уже то, что она доказывает неизбежность Русской революции. Простому человеку этого не понять! Почему из двух мнений (условно говоря: «за» и «против») – одно должно встретить среди профессиональных историков заведомо более тёплый приём?!

Дело в том, что типичному историку (отнюдь не только неосоветчику) всегда будет ближе то, что доказывает «неизбежность» свершившегося исторического факта. Тем более если это исторический факт такого масштаба!.. Так уж их учили. И с этим ничего не поделаешь.

Если некое событие макро–масштаба произошло (а работа историка и состоит в изучении таких событий…), значит, произошло оно не случайно, а закономерно; к нему привёл целый комплекс причин. Соответственно, для типичного историка никакой «вариативности» не существует как таковой! История для него – некий необоримый рок (что находит выражение в пошлейшей фразе «История не терпит сослагательного наклонения»). Иначе говоря, порядочный историк не должен ломать голову над вопросом возможности иного развития событий. Коль скоро что–то произошло, то это было неизбежно!

Соответственно, любая попытка моделирования иного развития ситуации, само допущение иных вариантов развития событий, – «не научны» и попросту не солидны. Этот, казалось бы, естественный для образованного человека мыслительный процесс (тем более, если мы считаем, что история должна чему–то учить; что из неё надо извлекать уроки!..) многими историками воспринимается чуть ли не как «мальчишество и дилетантизм», задевающие профессиональную честь их сословия.

То есть задумываться над историческими событиями историку не полагается. Рассуждать – не его дело! Его обязанность – подобрать подходящие аргументы и доказать, что иначе быть не могло. Как сказано в «Военных афоризмах» Козьмы Пруткова: «Не нам, господа, подражать Плинию. Наше дело выравнивать линию».

Возможно, здесь проявляется и такое специфическое явление как «прагматическая психотерапия»: когда происходит нечто дурное, людям психологически комфортнее внушать себе, что так и должно было произойти (а стало быть – «в конечном счёте» всё было к лучшему). В российской же истории дурного было намного больше, чем хорошего. Но это – версия…

Подобное описание сложившейся в отечественной истории ситуации выглядело бы злым шаржем, однако ведущие представители российской исторической науки сами о себе так говорят!

В качестве свежего примера можно привести выпуск программы «В круге Света» от 7 ноября 2017 года. Поскольку это был 100–летний юбилей Октябрьского переворота, то выпуск, разумеется, посвятили Русской революции. Гостем программы был научный руководитель Государственного архива Российской Федерации доктор исторических наук Сергей Мироненко. В ходе эфира между ведущей программы и маститым гостем состоялся примечательный обмен репликами:

«– А вот вопрос, Сергей Владимирович. А если бы не Первая Мировая война, как–то бы не случилась у нас революция со всеми противоречиями.

– Я много раз говорил, что в истории нет сослагательного наклонения.

– Ну почему, можно представить, пофантазировать.

– Пофантазировать. Но не с профессиональными историками!»

Вот именно поэтому – помимо всяких там исторических тенденций (то есть: происходящего у нас на глазах «советского ренессанса») – позиция Нефёдова очень многим историкам представляется приемлемой; хотя бы уже тем, что она доказывает неизбежность свершившегося исторического события. По принципу: революция в 1917 году была? – была. А разве математик Нефёдов доказывает (на основании сделанного им расчёта затмений), что её не было? – нет, он согласен с тем, что она была. Или математик Нефёдов доказывает (на основании выведенных им точных формул), что в России начала 20–го века события могли бы развиваться и по другому сценарию? – нет, он как раз доказывает неизбежность революции! Что ж, значит, как минимум «в главном» он прав…

§ 1.4. В–четвёртых, профессиональному историку концепция Нефёдова импонирует тем, что она объясняет революцию 1917 года экономическими причинами. Простому человеку этого тоже не понять! Почему из многоразличных мнений (например, «из–за внутренней политической смуты в разгар тяжелейшей и малоудачной войны», или «за–за подрывной деятельности разведок», или «из–за российского безземелья и перенаселённости вкупе с принципиальной неспособностью малоземельных русских крестьян прокормиться вместе с их прожорливыми лошадьми») – именно последнее должно встретить среди профессиональных историков заведомо более тёплый приём?!

Дело в том, что отечественному историку (окончившему истфак, а то и аспирантуру; защитившему кандидатскую, а то и докторскую диссертацию; ставшему доцентом, а то и профессором ещё при Советской власти!..) всегда будет ближе то, что объясняет любые исторические события сугубо экономическими причинами.

Это уже – российская специфика.

В России на протяжении семидесяти лет официальной идеологией был марксизм–ленинизм. Он вдалбливался всем советским людям с детства. В вузах (особенно – гуманитарных) в качестве проводника–нагнетателя этого дурмана выступал целый набор учебных дисциплин: «научный коммунизм», «диамат», «политэкономия», «марксистско–ленинская философия», «научный атеизм», «марксистская этика»… Даже в точные и естественные науки его пытались совать!.. Собственно историческим дисциплинам (главной из которых была «история КПСС») отводилась та же незамысловатая роль: доказывать истинность всех постулатов марксизма–ленинизма и правильность политики Партии на всех поворотах истории.

А главной особенностью марксистского взгляда на историю, если кто помнит, является экономический фетишизм. Мало того что всё произошедшее «закономерно», так оно ещё и всецело определялось «экономическим базисом»! Все прочие реалии общественной жизни – не более чем «надстройка» над ним; некий декор… То есть определяющими (на марксистском жаргоне: «объективными») причинами любого исторического события могут быть только экономические причины. Всё остальное – суть причины второстепенные (на марксистском жаргоне: «субъективные»).

И если кому–то из «технарей» или «естественников» ещё как–то удалось пропустить весь этот бред мимо своего ума – рисовали себе глаза на веках перед лекциями по «научному коммунизму» и садились подальше от кафедры, в задних рядах; писали конспекты «под расчёску» и т.п., – то в историков марксистские установки вколачивали намертво!..

Соответственно, и сегодня те (немногие) отечественные историки, которые отрицают неизбежность Русской революции, оказываются в глазах консервативного большинства «дважды еретиками». Во–первых, они подвергают сомнению святую «закономерность и неизбежность» свершившегося исторического события. Во–вторых, что естественно, случившееся они объясняют не экономическими причинами (их–то они как раз и не находят!..), а «причинами второго порядка» (то есть, в глазах всякого выкормыша марксизма–ленинизма, – «второй свежести»): борьбой элит, политической близорукостью «верхов», распространённостью в обществе утопических социально–экономических идей, «фактором Мировой войны», негативной пропагандой, «десакрализацией» и дискредитацией Верховной власти.

Соответственно, консервативным представителям исторического сообщества страшная и фантастическая картина голодной предреволюционной России, нарисованная Нефёдовым, представляется более убедительной, нежели все доводы его оппонентов. Ибо Нефёдов в этой ситуации оказывается большим историком, чем сами историки! Ведь он не просто отстаивает закономерность и неизбежность случившегося! – он ещё и делает это правильно, канонично, «как положено»; выводя из экономики… В глазах консервативного исторического большинства концепция Нефёдова изначально превосходит концепцию его противников – с их «субъективными» (читай: социально–политическими) причинами – уже самой своей сугубо экономической аргументацией, воспринимаемой как «объективность».

Глава 2

§ 2.1. Можно смело утверждать, что в более благополучные (менее «конъюнктурные») времена такой человек как Сергей Нефёдов в принципе не мог бы рассчитывать на признание в мире академической науки. Это был бы «один из многих» – очередной курьёзный «оригинал», скандалист–парадоксалист, публикующийся на страницах «жёлтой прессы»; и не более.

Кстати, тяга именно к такой (дешёвой, «попсовой», с налётом скандалёза…) популярности развита в Нефёдове до неприличия! Например, он с гордостью вывешивает на своём сайте такую аттестацию себе: «Сергей Нефёдов не просто учёный историк. Он природный романист, которого критика ставит в один ряд с такими мастерами пера, как А. Дюма, М. Дрюон, В. Пикуль…».

Во–первых, такого рода низкопробная лесть (а ведь Сергей Сокуров явно хотел польстить своим отзывом!..) вряд ли уместна на персональном сайте серьёзного учёного. Во–вторых (что гораздо важнее), грамотный человек должен был просто устыдиться такого сравнения – и даже воспринять его как завуалированную издёвку! Ведь все беллетристы, которым он уподоблен, – и Александр Дюма, и Морис Дрюон, и Валентин Пикуль – известны, прежде всего, своим возмутительно «вольным» обращением с историей. Перевирали они её, бедную, на страницах своих развлекательных романов, как только могли; «с особым цинизмом»!..

А вот доктору исторических наук Нефёдову, похоже, комфортно в окружении таких сомнительных имён.

Что ж, для этого есть все основания! – Нефёдов действительно достоин своих названых братьев. Для того чтобы убедиться в этом, достаточно пробежаться по страницам написанных им книг. Их, этих книг, очень много. Сергей Александрович – человек разносторонне одарённый, с необъятно широким кругом научных интересов (настоящий «стахановец–многостаночник»): от технологических достижений кочевников Древнего Востока до военных технологий Второй Мировой и от Ивана Грозного до Наполеона Бонапарта (совсем было разгромившего в 1812 году отсталых русских, но проигравшего войну из–за некстати разразившейся снежной бури!..).

Но начать лучше всего – не с полемических статей и многомудрых монографий Нефёдова, а с написанных им школьных учебников по истории Древнего мира, Средних веков и Нового времени. Благородным трудом на благо всеобщего среднего образования он никогда не пренебрегал! – потому, наверно, и разместил на своём сайте ещё и такую аттестацию: «Сайт рекомендован Министерством образования и науки Российской Федерации для использования в системе среднего образования».

Итак, внимание и – внемлите!

«Размахивая копьями и факелами, стая загоняла обезумевших от ужаса антилоп к обрыву – туда, где под кручей стояли самые опытные охотники, добивавшие покалеченных животных. Потом на месте побоища разводили костёр, жарили на огне целые туши и рвали руками горячее мясо. Насытившись, забирались в свою пещеру и дремали до следующего дня, следующей охоты. Так продолжалось из года в год и из века в век. Менялся климат, с севера наступали ледники, менялась окружающая природа, менялись и сами обезьяны; их руки стали короче, челюсти уменьшились, а голова увеличилась в размерах. Австралопитеков сменили питекантропы, а питекантропов – неандертальцы, но ни те, ни другие не были похожи на людей. Они были ширококостными и очень сильными, со скошенными челюстями и огромным нависающим над глазами валиком. Они оставались обезьянами – хотя эти обезьяны и научились одеваться в шкуры».

Если это не бред сумасшедшего, то что такое бред?!..

Может быть, вот это? – «Четыре или пять тысячелетий над предгорьями Двуречья сияло солнце Золотого Века, и пахарь мирно трудился на своей ниве под пение жаворонка. Но в конце концов пришло время невзгод: земледельческие деревни разрослись, и поля уже не могли прокормить крестьян; начались распри из–за земли, и проигравшие были вынуждены уходить куда глаза глядят, на болотистую равнину».

Хотя… «Пахарь мирно трудился на своей ниве под пение жаворонка», – с литературной точки зрения неплохо. Так вот ты какой, гесиодов «Золотой век»!.. Правда, в голове не укладывается то, что такой земной рай мог длиться «мирно», без «распрей из–за земли», целых четыре (а то и пять) тысячелетий. Как говорил Пушкин: «Плохая физика; но зато какая смелая поэзия!»

§ 2.2. Так, может быть, стоило в своё время иначе «перепрофилироваться»; из математиков – в беллетристы?.. И ну её к чёрту, эту историю!

Чтобы не позориться перед людьми вот такими, например, откровениями: «На смену прежней общности жён и свободной любви пришла суровая семейная мораль. После изобретения плуга семью кормил пахарь–мужчина, поэтому он стал хозяином и господином; женщина постепенно превратилась в служанку и собственность. В одних семьях детей было мало, в других – много, и после разделов отцовской земли участки получались неодинаковыми. В общине появились бедные и богатые. Бедняки не могли кормиться со своих крохотных наделов, они брали зерно в долг у богатых соседей – так появилось ростовщичество. Несостоятельные должники, в конце концов, продавали свою землю заимодавцам и искали пропитания как могли. Многие из них шли работать в храм; храмовые земли теперь возделывались рабочими отрядами из обедневших общинников и чужаков–пришельцев. Некоторые арендовали землю у зажиточных соседей, другие пытались прокормиться ремеслом, становились гончарами или ткачами. В сёлах появились ремесленные кварталы и рынки, где ремесленники обменивали свои товары на хлеб. Разросшиеся посёлки превращались в многолюдные города – и вместе с этим превращением менялся облик эпохи. На смену тихим деревням Золотого Века приходил новый мир – мир городов, в котором соседствовали богатство и бедность, добро и зло, ненависть и любовь. Философы XX века назовут этот мир буржуазным обществом».

Ну–ну! За Золотым веком, с его тихими деревнями, – «буржуазное общество», с его городами и ненавистью. Так вот когда, оказывается, установился буржуазный строй!.. И никакой тебе больше общности жён и свободной любви.

Кстати, всё изложение всемирной истории у Нефёдова так и идёт – по Гесиоду (с лёгким налётом эротизма; как раз для школьников…): «Время и борьба формировали нравы Железного Века. Сжатие и голод преобразили уютный мир буржуазного общества, на смену тихому накопительству пришла яростная борьба за существование. В Каменном Веке люди объединялись для борьбы – в Железном Веке они сражались за жизнь в одиночку, и потерпевшие поражение умирали от голода рядом с дворцами победителей. В богатых домах было множество рабов и наложниц, и в то время как умирающие лежали на дорогах, из–за глухих стен раздавались звуки музыки: там пировали и веселились. Обнажённые девушки танцевали среди яств и бьющих вином фонтанов».

Что ж, методически верно! – ведь главное, чтобы в уме подростка остался яркий, запоминающийся образ (с «правильным» эмоциональным окрасом). Возле стены богатого дома лежит умирающий от голода проигравший в жизненной борьбе; а там, за стеной, у бесчувственного богача, – множество наложниц, обнажённые девушки танцуют среди фонтанов из вина…

Но этот буржуазный пир во время чумы длился сравнительно недолго. Как говорил другой известный поэт: «Ешь ананасы, рябчиков жуй. День твой последний приходит, буржуй».

В двери уже стучался… социализм (правда – казарменный; другого не бывает): «Абсолютная власть царя, государственное регулирование, социальное обеспечение и вместе с тем всеобщая бедность – все эти хорошо знакомые нам черты говорят, что основанная Саргоном Великим Империя была социалистической империей. Никакое другое государство не могло существовать в условиях постоянного голода и войн: голод и войны порождают военную диктатуру и карточную систему. Сжатие, голод и войны всегда порождали социалистические монархии, буржуазная демократия могла существовать лишь во времена сытости».

Восхищает то, как «историк–математик» чувствует аудиторию (школьники середины – второй половины 1990–х): «государственное регулирование, социальное обеспечение и вместе с тем всеобщая бедность – все эти хорошо знакомые нам черты». Школьник должен был сразу вспомнить долгое стояние с мамой в очередях, тотальный дефицит, талоны («карточная система») и прочие яркие образы из раннего детства… Заодно становится ясно, что империя Саргона Великого обозвана «социалистической» не ради красного словца – автор не шутя уподобляет её СССР!

Да и борьба «двух систем», мира социализма и мира капитализма, – не после 1917 года началась, а куда раньше: «Война между Грецией и Персией была первой большой войной, в которой столкнулись два мира: мир морских республик, торговли, предпринимательства и демократии, и мир континентальных империй, мир регулируемой экономики, божественных монархов и коленопреклонённых чиновников – в общем, мир капитализма и мир социализма».

§ 2.3. Вопиющая фантастичность – если не сказать бредовость – всех картин, рисуемых не в меру буйным (и по–юношески пылким) воображением автора, бросается в глаза.

Или уж это такое презрение к школьникам? – уверенность в том, что им можно «впарить» что угодно; «всё сожрут»?! Поэтому – всё так прямолинейно, «в лоб»?.. Не считает нужным человек хитрить, осторожничать, недоговаривать… Не приходится ему (как в «серьёзных» работах) прятаться за бесчисленными сносками, математическими формулами и наукообразным жаргоном; можно сразу давать «выжимку», основные тезисы. Ведь – дети же! Поэтому – можно быть самим собой.

Или это такой хитрый план: успеть своевременно нанести ещё неокрепшим юным умам непоправимые повреждения? – чтобы потом они с должной доверчивостью усваивали нефёдовские «сказки для детей изрядного возраста»?!..

Тайна сия велика есть.

Важно то, что сам Нефёдов вовсе не стыдится этих позорных учебников; не пытается забыть их, как страшный сон. Или оправдаться тем, что, мол, в «лихие девяностые» надо было на что–то кушать… Напротив, он ими гордится!

Так, в октябре 2013 года в екатеринбургском издании был помещён большой материал под названием «Математик Сергей Нефёдов совершил переворот в исторической науке». Скромность–то, она, как известно, украшает!.. Корреспондент задал Нефёдову и такой вопрос: «Чем объяснить тот факт, что вами написано много учебников по истории и среди них ставшая бестселлером «История Средних веков»?»

Ответ Нефёдова очень показателен: «Старые учебники уже не годились, новых не было, и мне пришла в голову идея написать «мальтузианский» учебник. Конечно, нужно было написать учебник так, чтобы его читали, – то есть по возможности увлекательно, в художественной форме. Опыт получился удачным, первый тираж вскорости разобрали, а потом одно московское издательство предложило мне написать продолжение.

В 1994 году учебник был издан на деньги РОНО под названием «История Древнего мира» – и 10–тысячный тираж разошёлся очень быстро. Закупившее часть тиража московское издательство «Владос» попросило меня написать продолжение «учебного курса», и в 1996 году в Москве вышли в свет сразу три тома: переизданная «История Древнего мира», а также «История Средних веков» и «История Нового времени». Общий тираж издания был по теперешним временам огромным: 150 тысяч экземпляров. Книги были замечательно иллюстрированы графикой старых мастеров, хорошо передающих описываемую эпоху».

Итак, «опыт получился удачным»: и тиражи большие, и иллюстрации красивые. В самом деле! – ну какой ещё может быть критерий качества для учебников истории?..

Однако не всё так просто. Нефёдов сам в детстве, видимо, учился по каким–то уникальным учебникам (оттуда, наверно, всё и пошло; детские травмы – вещь серьёзная…). Вот Нефедов развивает мысль о школьном курсе истории: «Правда истории – на самом деле жестокая, циничная правда. Вот, к примеру, монголо–татарское нашествие – это же жуткий пример массового геноцида, когда было вырезано 90 процентов населения Руси. Это мы знаем по школьным учебникам. Я хорошо помню, как мы переживали всем классом, когда учитель рассказывал об этом».

Монголо–татары вырезали 90 % населения Руси! Что за ахинея? И кто ещё об этом «знает» (кроме Нефёдова)? – да ещё и «по школьным учебникам»?!.. Конечно, в советские времена в учебниках истории писали много всяких глупостей; но такого там точно не было!

А Нефёдов продолжает: «Но в наших учебниках не пишут, что русские отомстили татарам и выжгли таким же образом Казанское ханство. Зато это хорошо знают татарские школьники – у них другие учебники».

Чёрт!.. Так вот когда происходили настоящие «войны на уничтожение»! А мы всё Гитлера недобрым словом поминаем… Спасибо, Нефёдов просветил: сначала пришли татары и «вырезали» 90% русских; потом русские отомстили – «таким же образом выжгли» татар. Надо иметь в виду, что все эти откровения (достойные разве что разговора нетрезвых грузчиков в подсобке овощного) исходят из уст доктора исторических наук, ведущего научного сотрудника Института истории и археологии Уральского отделения Российской академии наук. И это печально.

Глава 3

§ 3.1. Печаль печалью, но внимательный человек должен был обратить внимание на характерные слова: «мне пришла в голову идея написать «мальтузианский» учебник».

В далёком уже 1798 году английский священник Томас Мальтус опубликовал книгу «Опыт закона о народонаселении» – положив тем самым начало такому специфическому течению в исторических, экономических и демографических науках как мальтузианство.

Согласно Мальтусу, численность человечества (движимого, как известно, инстинктом продолжения рода) постоянно увеличивается – останавливаясь только тогда, когда ему перестаёт хватать средств существования. Лишь ограниченность средств существования ограничивает численность населения.

При этом средства существования увеличиваются в арифметической прогрессии, а численность населения – в геометрической. Периодически численность населения возрастает настолько, что его потребности значительно превосходят имеющиеся средства существования, – это приводит к мальтузианской ловушке (социально–экономическому коллапсу: голоду, войнам и прочим глобальным потрясениям).

В оправдание теории Мальтуса можно сказать, что она – при всём её пессимизме и историческом фатализме – на момент своего зарождения была более–менее «адекватна» картине мира. По мнению некоторых современных исследователей, именно на этот период (конец 18–го – начало 19–го века) пришёлся исторический минимум душевого потребления в Европе. Показательно, что в середине 18–го века великий Карл Линней озаботился способом приготовления муки из сосновой коры, а в 1801 году – аккурат через три года после выхода в свет «Опыта закона о народонаселении» – итальянец Микеле Роза издал труд под названием «О жёлуде, дубе и других материях, полезных для пропитания и возделывания»…

Так что не приходится удивляться тому, что в 19–м веке на людей с пылким воображением теория Мальтуса производила сильное впечатление. Отдали дань мальтузианству и наши классики: «Наступило время, предсказанное философами XIX века: род человеческий размножился; потерялась соразмерность между произведениями природы и потребностями человечества. Медленно, но постоянно приближалось оно к сему бедствию. Гонимые нищетою, жители городов бежали в поля, поля обращались в сёлы, сёлы в города, а города нечувствительно раздвигали свои границы; тщетно человек употреблял все знания, приобретённые потовыми трудами веков, тщетно к ухищрениям искусства присоединял ту могущественную деятельность, которую порождает роковая необходимость, – давно уже аравийские песчаные степи обратились в плодоносные пажити; давно уже льды севера покрылись туком земли; неимоверными усилиями химии искусственная теплота живила царство вечного хлада… но всё тщетно: протекли века, и животная жизнь вытеснила растительную, слились границы городов, и весь земной шар от полюса до полюса обратился в один обширный, заселённый город, в который перенеслись вся роскошь, все болезни, вся утончённость, весь разврат, вся деятельность прежних городов; но над роскошным градом вселенной тяготела страшная нищета и усовершенные способы сообщения разносили во все концы шара лишь вести об ужасных явлениях голода и болезней; ещё возвышались здания; ещё нивы в несколько ярусов, освещённые искусственным солнцем, орошаемые искусственною водою, приносили обильную жатву, – но она исчезала прежде, нежели успевали собирать её: на каждом шагу, в каналах, реках, воздухе, везде теснились люди, всё кипело жизнию, но жизнь умерщвляла сама себя» (Владимир Одоевский «Последнее самоубийство»).

В те, доиндустриальные, времена трудно было предвидеть последствия мирового научно–технического прогресса, увеличения производительности труда и повышения урожайности (когда ничтожная доля населения, занятая в сельском хозяйстве, способна обеспечивать продовольствием всю страну). При этом – благодаря более совершенной сельскохозяйственной технике, достижениям селекции и использованию минеральных удобрений – для производства того же количества сельскохозяйственной продукции требуется значительно меньшая площадь сельскохозяйственных угодий, нежели во времена Мальтуса.

Но самое главное – родоначальник мальтузианства не мог и представить, что в 20–м веке развитые страны переживут «второй демографический переход», и рост населения сменится простой сменой поколений. И это – при невиданном переизбытке средств существования!

Более того, именно богатые страны столкнуться с реальной угрозой «вымирания» – только не из–за голода, а из–за изменившейся системы общественных ценностей, социальной эмансипации женщин, развития средств контрацепции и попросту – тотального гедонизма (приведшего к распространению психологии «чайлд–фри»). Мальтус же, во избежание грядущих ужасов, наивно призывал бедняков к половому воздержанию. Ничего другого он предложить не мог. Именно эта идея была главным «мотором» неомальтузианцев…

Хотя справедливости ради надо сказать, что и во времена Мальтуса сочинялись куда более «оптимистические» социальные теории!

Сегодня же пессимистический мальтузианский сценарий актуален только для отсталых стран третьего мира. Население этих стран стремительно растёт – благодаря снижению детской смертности и увеличению продолжительности жизни (в чём сказываются, прежде всего, достижения современной медицины…). Однако средства существования – в том числе природные ресурсы – ограничены, экономика крайне неразвита; сама структура общества ещё «доиндустриальна»! Усугубляет ситуацию «доиндустриальная» психология населения: стремление к многодетности, ограничение социальной роли женщины исключительно продолжением рода, пренебрежение средствами контрацепции и т.д.

Что и говорить, картина тревожная. Однако вся история развитых стран (а ведь некоторые народы к концу 20–го века смогли вырваться из третьего мира в первый…) доказывает, что проблемы эти отнюдь не «фатальны», а вполне решаемы. И – что важно! – проблемы эти нельзя сводить исключительно к экономике. Многие из них решаются в политической, культурной и религиозной плоскости. И даже – нравственной и психологической. Уж что–что, а «ответственное отношение» к вопросам контрацепции мало зависит от уровня промышленного развития или достижений «зелёной революции»!..

Однако убеждённые мальтузианцы и сегодня грозят человечеству тотальным голодом вследствие роста численности населения Земли и истощения средств существования.

§ 3.2. Сергей Нефёдов – страстный проповедник мальтузианства. Именно мальтузианство, в сочетании с богатым воображением и фантастическими представлениями об истории человечества, составляют основу его исторической концепции. По крайней мере, на первый взгляд…

Даже при самом быстром «пробеге» по нефёдовским учебникам бросается в глаза то, как последовательно и настойчиво проводит автор идеи мальтузианства. Сквозь все эпохи всемирной истории назойливым рефреном повторяется (с небольшими вариациями) одна и та же мантра: «Но в конце концов пришло время невзгод: земледельческие деревни разрослись, и поля уже не могли прокормить крестьян; начались распри из–за земли, и проигравшие были вынуждены уходить куда глаза глядят, на болотистую равнину».

И вот ещё: «В одних семьях детей было мало, в других – много, и после разделов отцовской земли участки получались неодинаковыми. В общине появились бедные и богатые. Бедняки не могли кормиться со своих крохотных наделов, они брали зерно в долг у богатых соседей – так появилось ростовщичество. Несостоятельные должники, в конце концов, продавали свою землю заимодавцам и искали пропитания как могли».

И ещё: «Время и борьба формировали нравы Железного Века. Сжатие и голод преобразили уютный мир буржуазного общества, на смену тихому накопительству пришла яростная борьба за существование».

И вот: «Сжатие, голод и войны всегда порождали социалистические монархии, буржуазная демократия могла существовать лишь во времена сытости».

Или вот ещё: «С этого времени начинается великая борьба между морскими республиками и континентальными империями; она проходит через всю историю человечества: Греция, Венеция, Голландия, Англия сражаются с Персией, Турцией, Францией, Германией. Идея об извечности этой борьбы составляет суть учения, которое называют геополитикой. В глубине континента демографическое давление не имеет выхода и Сжатие приводит к революциям и рождению социалистических монархий; на побережье и островах давление снижается эмиграцией и торговой деятельностью, здесь процветает буржуазное общество».

Или вот: «Символом новой эпохи, Средневековья, стал всадник–рыцарь, привставший на стременах и замахнувшийся на врага мечом; рыцари построили замки и закабалили крестьян. Со временем крестьяне распахали новые поля и заселили новые деревни; затем появились города, ремёсла и родилась новая цивилизация. Снова началось Сжатие и голод, и в городах вспыхнули первые революции, а первые абсолютные монархи стали освобождать крестьян. История шла по накатанной дороге, которая называется демографическим циклом, население росло, голод повторялся все чаще, и голодающие снова и снова поднимались на восстания».

И вот: «Шведское нашествие принесло с собой катастрофу, охватившую треть Европы: это было окончание демографического цикла, начавшегося почти двести лет назад, после того как затихли опустошившие полмира чумные эпидемии. В начале этого цикла, в XV веке, в Европе было достаточно пустующих земель, и крестьяне могли свободно распахивать заброшенные в лихолетье поля; хлеба и мяса было вдоволь: на дневную зарплату плотника можно было купить 14 литров пшеницы. Однако в XVI веке население возросло примерно вдвое, и давление вновь достигло рокового рубежа времён Великой Чумы – началось Сжатие. Новый демографический цикл повторял то, что было уже много раз в Средневековье и в древние времена. Снова наступило время малоземелья; сыновья не могли прожить на оставшемся от отца наделе, и младшим братьям приходилось идти в город, заниматься ремеслом или просить милостыню. В городах быстро росли мастерские и мануфактуры, но ремёсла не могли прокормить всех голодных; города превратились в приюты для нищих, которые спали прямо на улицах, а днём заполняли площади перед соборами».

В общем, как сказал ещё один известный поэт: «В мире есть царь: этот царь беспощаден, голод названье ему».

Вот это–то и есть подлинная идея–фикс Сергея Нефёдова! – «история шла по накатанной дороге, которая называется демографическим циклом»; «новый демографический цикл повторял то, что было уже много раз в Средневековье и в древние времена». Так «историк–математик» Нефёдов и катается на этих качелях: «фаза роста», «фаза сжатия», «фаза экосоциального кризиса», «фаза роста», «фаза сжатия»…

Голод, как результат увеличения рождаемости, оказывается единственной пружиной человеческой истории: «В конце концов, голод поднимает народ на восстание, и начинается гражданская война, приводящая к демографической катастрофе и гибели большой части населения. Катастрофа завершает демографический цикл; гражданская война приводит к истреблению помещиков и рождению социалистической Империи – государства, которое наделяет крестьян землёй и пытается поддерживать социальную справедливость. Затем начинается новый демографический цикл, население начинает расти, логистическая кривая снова приближается к асимптоте, и снова приходит голод. Крестьяне, несмотря на запреты, продают за бесценок наделы, снова разрастаются помещичьи усадьбы, а монархия оказывается бессильной отвратить приближающуюся катастрофу. Новая революция порождает новую Империю – может быть, лучше организованную и более справедливую, – но затем все повторяется снова и снова. Так выглядит история с точки зрения математики».

«Так», конечно, история выглядит вовсе не «с точки зрения математики», а с точки зрения неомальтузианца Сергея Нефёдова!

§ 3.3. В «Википедии» Нефёдову посвящена статья (сам, поди, и написал…), где в соответствующем разделе – «Научный вклад» – кратко сформулирована суть его вероучения: «Внёс большой вклад в изучение неомальтузианских демографических циклов – циклов, в которых периодически возникающее перенаселение приводит к голоду, что в свою очередь ведёт к социальным революциям, войнам и демографическим катастрофам. Существование демографических циклов в доиндустриальной истории Европы было обнаружено в 1930–х годах В. Абелем и М. Постаном. С.А. Нефёдовым в последнее время был сделан наиболее серьёзный вклад в апробацию неомальтузияанской теории на материале России и стран Востока. Продолжая работы Ф. Броделя, Э. Ле Руа Ладюри и Дж. Голдстоуна, С.А. Нефёдову удалось показать, что демографические циклы были базовой характеристикой динамики всех сложных аграрных систем (а не только лишь исключительно китайским или средневековым европейским феноменом). В этом контексте С.А. Нефёдов описывает русскую революцию начала ХХ века как завершающую фазу демографического цикла».

Так что во вселенной Нефёдова Русская революция – не что иное как «завершающая фаза демографического цикла».

Впрочем, человеку проницательному и так понятно, к чему призваны «морально подготовить» читателя нефёдовские общеисторические обобщения: «В конце концов, голод поднимает народ на восстание, и начинается гражданская война, приводящая к демографической катастрофе и гибели большой части населения. Катастрофа завершает демографический цикл; гражданская война приводит к истреблению помещиков и рождению социалистической Империи – государства, которое наделяет крестьян землёй и пытается поддерживать социальную справедливость».

§ 3.4. Итак, Российская Империя была обречена на гибель – ибо к началу 20–го века находилась в завершающей фазе демографического цикла: «монархия оказывается бессильной отвратить приближающуюся катастрофу. Новая революция порождает новую Империю – может быть, лучше организованную и более справедливую». Теория, что и говорить, красивая и наукообразная!

В упомянутом материале «Математик Сергей Нефёдов совершил переворот в исторической науке» герой настолько саморазоблачился, что, казалось бы, более не нуждается в критике со стороны: «Случилось то, что объективно должно было случиться. И власть диктатуры, установившаяся после революции, – тоже закон истории. В условиях всеобщего кризиса только жестокими методами можно навести порядок. Ждать сразу после революции либерального режима бессмысленно.

Выявление подобных объективных законов делает невозможным обвинение каких–то политических партий в тех или иных событиях. Зима всё равно приходит. Понимаете, это закон природы. Так и революции приходят согласно закону демографических циклов. Это фатализм в большой степени, но и в нём есть своя польза: к зиме ведь можно быть готовым.

Для математиков очевидно, что теория Мальтуса – это распространение на человеческое общество экологических закономерностей, которые, в свою очередь, описываются математическими уравнениями. Мне удалось несколько модифицировать эти уравнения, приспособив их к специфике земледельческой популяции, и получить довольно точную математическую модель демографического цикла в Китае эпохи Хань. Мой учитель академик Николай Николаевич Красовский воспринял эту теорию как нечто вполне естественное, и в отзыве на мою кандидатскую диссертацию по истории отметил, что «работа заслуживает одобрения как образец работы методами экспериментальной математики». Для математиков весь мир является сферой приложения их науки, и они не видят ничего особенного в том, что история тоже описывается дифференциальными уравнениями».

После подобного сеанса чёрной магии с полным её разоблачением ни у кого не должно остаться никаких вопросов.

Воистину: математика – царица наук! Пороки, свойственные людям с математическим складом ума (стремление подогнать общественные реалии под выдуманную «математическую модель» и «дифференциальные уравнения»), в сочетании с пороками, присущими представителям профессионального исторического сообщества («объективная обоснованность» всех свершившихся событий и исторический фатализм), привели к тому, что вздорные басни «историка–математика» были встречены в научной среде вполне благосклонно.

А если к этому добавить полное оправдание Нефёдовым большевиков – на основании псевдонаучных умствований (революции приходят согласно закону демографических циклов; случилось то, что объективно должно было случиться; власть диктатуры – закон истории; навести порядок можно только жестокими методами), – то не приходится удивляться тому, что Нефёдов стал едва ли не самым цитируемым историком. В лице математика–неомальтузианца Сергея Нефёдова современный российский неосоветизм получил удобного союзника. Да ещё и с докторской учёной степенью! – есть на кого дать эффектную ссылку в статье: звучит солидно, а проверять (чего стоят все эти научные регалии) никто не побежит…

Глава 4

§ 4.1. Какой же предстаёт предреволюционная Россия (Российская Империя конца 19–го – начала 20–го века) в изображении Сергея Нефёдова?

Это – страна, обречённая на гибель. По причине социальной нестабильности! И «стабилизировать» Россию какими–то терапевтическими методами (политическими, административными, полицейскими…) было в принципе невозможно. Ибо постоянным источником нестабильности являлось не просто несовершенство политических институтов, социальное расслоение, бедность большинства населения, а то, что это большинство хронически недоедало! Уделом русского крестьянства при Николае Втором был постоянный голод.

Для того чтобы обосновать подобное утверждение, приходится идти на целый ряд подтасовок. Ведь теории теориями («за свою тысячелетнюю историю Россия пережила четыре демографических цикла – в Китае, история которого насчитывает более трёх тысячелетий, таких циклов было 14»), но при описании драматического финала последнего российского цикла надо ж и какую–то конкретику привести!..

Россия, по Нефёдову, уже в 19–м веке оказалась в мальтузианской ловушке – по классической схеме: рост крестьянского населения в условиях постепенного распространения противоэпидемических средств, при относительно высоких урожаях, начавших затем перманентно снижаться из–за истощения земли (которую, к тому же, приходилось всё более дробно делить). В ходе Великих реформ Александра Второго русское крестьянство было в очередной раз ограблено – получив в собственность явно недостаточное количество сельскохозяйственных земель.

В последующие десятилетия эта нехватка земли, в силу естественных причин (продолжающийся рост населения), приобретала всё более острый характер. Крестьянские наделы становились всё меньше, а положение крестьян – всё отчаяннее.

То есть в роли главного бича русского народа выступает… малоземелье.

Вот скажи–ка об этом любому европейцу! – тот рассмеётся. Самая большая страна на свете, обладающая невиданными земельными богатствами, умудрилась «угодить в мальтузианскую ловушку»: видите ли, средств существования (земли) оказалось слишком мало для прокормления населения. А ведь к этому надо добавить, что по плотности населения Россия значительно отставала от густонаселённой Европы!

Можно говорить о высокой плотности крестьянского населения в Центрально–Чернозёмном районе – по причине значительного преобладания сельского населения над городским, свойственного тогдашней России. Передовые государства Европы были к тому времени уже весьма урбанизированы… Но российские земельные резервы были практически неисчерпаемы (не говоря уж о потенциале, заключённом в переходе к более совершенным сельскохозяйственным технологиям!..).

Однако Нефёдов неумолим: «Проблема аграрного перенаселения не могла быть решена на том техническом уровне. Не могло помочь и переселение в Сибирь: там было мало пригодных для освоения земель, только узкая полоса вдоль железной дороги» (из программного интервью Нефёдова информагентству «Накануне.RU» к 100–летию Русской революции «Данные о неуклонном повышении уровня жизни в Российской империи – фальсификация»).

Вот так вот: как прорубил! – «не могла быть решена»; «не могло помочь». Да и земли–то в России – кот нарыдал: «только узкая полоса вдоль железной дороги»…

Тут впору вспомнить модную среди русофобов–западников концепцию большой территории как «русского проклятия». Мол, было бы у глупых русских поменьше земли – они бы и жили куда лучше (ибо более интенсивно, бережно и толково её использовали). Почти как умные европейцы! Ярким представителем этого идейного направления является академик Юрий Пивоваров. Это уже своего рода «мальтузианство навыворот». Но не кажется ли вам, что эти теории чем–то похожи?..

Кстати, в рамках какой теории лучше объяснить тот примечательный факт, что самым густонаселённым регионом Российской Империи – с огромным отрывом от остальных – были так называемые Привислинские губернии (то есть территории русской Польши)? И они же были – одним из самых богатых и благополучных её регионов!

Мальтузианцы, поди, скажут на это, что русская Польша была наиболее урбанизированным регионом – а потому и законы демографических циклов «на поляков не действуют». Однако даже в Привислинских губерниях (конкурировавших с Западной Европой по плотности населения), горожане составляли лишь одну его четверть! Выйти из затруднительного положения тут, наверно, помогут русофобы–западники – разъяснят, что поляки, несмотря на «вековой российский гнёт», в цивилизационном отношении «остались европейцами» и бесконечно превосходили пшеклентых москалей, дьяблов пекельных, в интеллекте…

То есть Россия (будучи Московским царством, а потом Российской Империей) несколько веков, в бесчисленных войнах, расширяла свои границы на западе, юге и востоке. В результате – оказалась владелицей огромных природных богатств (в том числе – малозаселённых земель, пригодных для сельскохозяйственного использования; а также – выходов к морям), а по Нефёдову выходит, что русскому народу «земли не хватало».

Ну какой мог быть у России дефицит земли?.. Отсталость аграрных технологий – возможно. Но уж никак не дефицит земли в результате «аграрного перенаселения»!

В действительности более продуктивному использованию имеющихся сельскохозяйственных угодий, а также освоению новых территорий (что подразумевает в том числе и их активную колонизацию русским крестьянством), если что и мешало – так это крепостное право. А после 1861 года – сохранившийся «осколок крепостничества»: общинное землепользование.

Препятствие это было весьма существенное (кто бы спорил!), но вполне преодолимое. И в руководящих кругах Империи это постепенно поняли – что и предопределило основные направления Столыпинской аграрной реформы: постепенная ликвидация крестьянской общины в сочетании с активной переселенческой политикой.

Кроме того, уже тот факт, что губернии с большей средней площадью крестьянских наделов обгоняли губернии с меньшей площадью наделов по объёму недоимок (а также – получаемой продовольственной помощи), не позволяет сводить крестьянскую проблему к «проблеме малоземелья» – хотя бы относительного, регионального! Дело в том, что губернии, лидирующие по размеру недоимок и ссуд, выделяемых правительством (в неурожайные годы), были в то же время заповедниками общинного землепользования. Именно это обстоятельство, во многом, и предопределяло их общую «малоуспешность»…

§ 4.2. Впрочем, крестьянину, которому выпало жить в финале «фазы сжатия», по мальтузианской науке полагается бедствовать и голодать (точно так же как крестьянину, умудрившемуся пережить «фазу кризиса», – полагается благоденствовать!..). Поэтому Нефёдов – вопреки любым свидетельствам – склонен доверять всем цифрам сельскохозяйственной статистики ЦСК МВД. Официальные цифры ЦСК он считает вполне достоверными; в систематическое занижение урожайных данных дореволюционными крестьянами он не верит.

Ещё бы! – вводи он в свои расчёты поправочный коэффициент, это портило бы картину «голодающей царской России».

Но самое забавное – то, что после революции осчастливленный ею русский крестьянин вдруг начал врать! Вот уж своей–то, народной власти он правды ни за что не скажет!.. Поэтому официальные данные нэповской сельскохозяйственной статистики Нефёдов почитает заниженными («прибеднялся» хитрый мужичок послереволюционной эпохи, уклонялся от уплаты сельхозналога…).

Ещё бы! – ведь для полноты картины надо, чтобы «послекризисные» показатели потребления оказались качественно выше докризисных. А для этого – все средства хороши: «тут верю, тут не верю». Конечно, не грех использовать официальные статистические данные. Более того, пользоваться ими – необходимо. Но зачем же так «разборчиво» подходить к цифрам ЦСК МВД и ЦСУ СССР?..

Более того, можно (хотя бы – в качестве эксперимента) отнестись с полным доверием к официальным цифрам дореволюционной сельскохозяйственной статистики! Что могут открыть любому добросовестному исследователю статистические данные, собираемые на территории всей Империи на протяжении нескольких десятилетий? Независимо от масштаба занижения (или завышения) реальных данных… Динамику! Уж динамику–то мы наверняка узнаем!.. Росли показатели душевого потребления или наоборот – падали?

Динамика в данном случае имеет принципиальное значение. Надо постараться уяснить главное: улучшалась жизнь народа в пореформенной России или наоборот – ухудшалась?

Теория Нефёдова однозначно требует, чтобы в «фазе сжатия» показатели душевого потребления последовательно, от поколения к поколению, падали (из–за роста численности населения и сокращения наделов). А иначе вся теория рассыпается в прах! То есть для Нефёдова это – «дважды принципиальный» вопрос.

На его беду, статистические наблюдения – независимо от любых применяемых поправочных коэффициентов (повышающих или понижающих) – показывают рост производства хлебов на душу населения на протяжении последних полувека существования Российской Империи (с 1860–х по 1910–е годы). Вот как это увязать с мальтузианской ловушкой, в которую якобы угодила аграрная Россия?!..

Нефёдов понимает грозящую ему опасность, а потому в своей программной работе «О причинах русской революции» делает заявление, фантастическое по степени научной недобросовестности: «Поскольку мы не знаем более точно динамики расходов на фураж в промежутке между серединой XIX и началом ХХ века, то мы никогда не сможем определить точную динамику потребления в пищу в этот период. Однако в целом вопрос об этой динамике имеет лишь академический интерес: важно, что в начале ХХ века потребление в пищу оставалось очень низким. Таким образом – в соответствии с теорией демографических циклов – с ростом населения потребление к середине XIX века упало до минимального уровня и затем колебалось возле него – главным образом, в результате климатических отклонений».

Вот это выверт!.. Оказывается, «в целом вопрос об этой динамике (потребления хлеба) имеет лишь академический интерес». Вдумаемся: динамика процесса – имеет «лишь академический интерес» (то есть, в переводе на русский: «ни разу не важна»). Да это принципиальный вопрос!

То есть в середине 19–го века крепостническая Россия оказалась в глубоком кризисе. Царская власть сделала из этого надлежащие выводы, решилась пойти на корневую ломку векового порядка и перестроила всю жизнь государства на принципиально новых началах. В результате – на протяжении последующего полувека (до самой революции 1917 года) наблюдается пусть медленный, но рост. Это естественно: ибо было принято глобальное «управленческое решение», которое постепенно начало приносить свои плоды: жизнь государства пошла по новому пути – по общемировому пути капиталистического развития.

А Нефёдов на это заявляет: да динамика (даже устойчивый тренд на протяжении полувека) вообще не важна! Важно только то, что «с ростом населения потребление к середине XIX века упало до минимального уровня»! Что, разумеется, произошло «в соответствии с теорией демографических циклов»…

А что? – разве в пореформенной России не продолжался стремительный рост населения?! И разве, в соответствии с мальтузианской теорией, это не должно было с неизбежностью привести к ещё большему падению потребления (ещё ниже того «минимального уровня», на котором оно оказалось в середине 19–го века)?.. А вместо этого уровень потребления хоть и медленно, но повышался. На протяжении полувека!

Разве это не опровержение (самой жизнью) ходульной, умозрительной кабинетной теории?

Подобные возражения Нефёдов пытается предупредить откровенно шулерским рассуждением о том, что–де понизившееся к середине 19–го века потребление «затем колебалось возле него». Скромно так: «колебалось возле». Назвать рост на протяжении нескольких десятилетий «колебаниями» (возле «минимального уровня») можно только при очень большом желании слукавить. Особенно странно выглядят такие выражения в устах математика – хотя бы и по первой профессии…

Не было, оказывается, никаких тектонических сдвигов в российской экономике и в социальном положении сословий (прежде всего – крестьянства)! – ни при Александре Втором, ни при Александре Третьем, ни при Николае Втором. «Историки–гуманитарии» нам всё наврали!.. Не было освобождения крестьян, не было Крестьянского банка, не было переселенческого движения, не было отмены выкупных платежей, не было выделений на отруба, не было замены общинного землевладения подворным, ничего не было! Только климат колебался.

Глава 5

§ 5.1. В юриспруденции есть такое понятие как «достаточность доказательств». У иного нетерпеливого читателя может возникнуть мысль: ну, может быть, хватит уже?! Сколько можно разбирать эту лживую теорию?

Проблема в том, что у этой теории немало поклонников. А лучше сказать – «потребителей»; людей, которые хоть и не пытались в неё вникнуть, зато всегда готовы использовать её как оружие, как аргумент в идеологических баталиях. Именно популярность концепции Нефёдова в среде неосоветчиков заставляет так долго кружиться на этом окопе…

Внимательный человек в вышеприведённой цитате из работы «О причинах русской революции» должен был обратить внимание на слова: «поскольку мы не знаем более точно динамики расходов на фураж…». Уже из этих слов видно, что данному вопросу в концепции Нефёдова предаётся принципиальное значение. Это действительно так! Было бы странно, если бы Нефёдов не привнёс никакой «изюминки» в неомальтузианскую теорию демографических циклов; ничего нового, ничего «специфически своего».

Именно роковая роль перманентного роста расходов на фураж – то есть на корм скоту (прежде всего: лошадям) – и есть подлинное «ноу–хау» Сергея Нефёдова!

И дело тут было не только в похвальном стремлении «историка–математика» отличиться; подметить что–то новое, упущенное из виду (или недооценённое) другими исследователями эпохи. Нефёдов понимал, что если ему не удастся задним числом отыскать какой–то огромной невосполнимой бреши в «хлебном балансе» дореволюционного крестьянского хозяйства; некой глобальной «пробоины» – которая должна была губить весь «корабль» аграрной России! – то даже безоглядное доверие к официальным цифрам дореволюционной статистики не спасёт его умозрительную теорию.

В самом деле: даже если доверять официальным данным ЦСК о сборах зерновых (основанным на сведениях, предоставленных крестьянами, а потому – заниженным), вычитать из этих цифр экспорт (сведения об объёмах которого достаточно точны), а остаток делить на официальные цифры населения Империи (в отчётах ЦСК безбожно завышенные!), то и тогда цифры внутреннего среднедушевого потребления получатся низкими, скромными… но и только.

Тут, конечно, нэповские экономисты подложили изрядную свинью. Ведь признавая в двадцатые годы (то есть ещё до массовой механизации сельского хозяйства!) душевое потребление в 19,2 пуда минимально достаточным, они тем самым подрывали версию о «хроническом недоедании» в дореволюционной России. Напомним, что в любимых неосоветчиками госплановских расчётах цифра в 19,2 пуда складывалась из двух составляющих: 15,3 пуда – минимум на корм людям; 3,9 пуда – минимум на фураж.

Сельскохозяйственные работы в 1920–е годы велись примерно теми же методами, что и в 1900–е и 1910–е. Что делать? – крестьянская Савраска не знала о свершившейся Великой Октябрьской социалистической революции, знаменовавшей начало эры новых социально–экономических отношений, и по–прежнему оставалась мужицкой кормилицей. Правда, революционные катаклизмы сильно сократили лошадиное поголовье; но на протяжении двадцатых годов оно быстро восстанавливалось…

§ 5.2. Нефёдова такие расчёты не устраивают. Ибо если из них (вкупе с недостоверной статистикой ЦСК, разумеется!..) ещё можно вывести бедность дореволюционного крестьянства, то вот «хроническое надоедание» – уже проблематично. Поэтому Нефёдов для предреволюционной России рассчитал свою собственную минимальную норму душевого потребления: 24–25 пудов зерна. И помогла ему в этом… лошадь.

Да, именно лошадь! Смиренная труженица – крестьянская лошадка; основа мужицкого благосостояния, незаменимая во всех крестьянских работах… В искусных руках «историка–математика» лошади дореволюционной России превращаются чуть ли не в коней Диомеда, питавшихся человеческим мясом.

Забудьте о такой проблеме как «безлошадность» (или «малолошадность») русского предреволюционного крестьянства, о которой криком кричали тогдашние печальники горя народного! Или, скажем, – знаменитая мухинская газета «Дуэль»: «В России продолжался хронический кризис животноводства. Так, число рабочих лошадей в сельском хозяйстве на 100 человек сельского населения упало с 38 в 1870 г. до 30 в 1911 г.» («Изобильная» царская Россия»).

Не знали эти печальники горя! Настоящее горе было не в отсутствии лошадей, а в их наличии. Крестьянская лошадь, о которой столько проникновенных слов сказал и сам народ и классики русской литературы, в изображении Нефёдова превращается в какое–то чудовище, в апокалиптическую саранчу, буквально опустошавшую русскую землю!..

Оказывается, одной из главных причин голода русского крестьянина было то, что его лошадь была слишком прожорлива. Оказывается, кормить лошадь крестьянской семье было – слишком накладно. Из–за прожорливости лошадей (чьё поголовье в пореформенной России быстро росло) не оставалось хлеба самим людям! Всё большую долю урожая зерновых приходилось скармливать лошадям.

Так что даже – внимание, следите за руками! – даже рост душевых сборов зерна в Российской Империи был не в состоянии компенсировать дефицита зерна из–за одновременного роста поголовья лошадей.

Подобное (краткое) изложение самой сути нефёдовской позиции кому–то может показаться «вульгаризацией взглядов оппонента», «злонамеренным искажением» и вообще – недостойным приёмом «оглупления противника». Что ж, подобные утверждения действительно напоминают какую–то глупую карикатуру; а то и откровенную издёвку над читателем… Но с этим ничего не поделаешь! – такова уж природа взглядов Сергея Нефёдова.

Специально для скептиков приведём несколько цитат из работы Нефёдова «О причинах русской революции»: «Б. Н. Миронов и некоторые американские историки полагают, что положение в российском аграрном секторе в конце XIX века улучшалось. Действительно, душевой чистый сбор по данным губернаторских отчётов в середине XIX века составлял 18,9 пуда, а остаток на потребление в начале XX века – около 21 пуда. Однако такое сопоставление данных не свидетельствует о росте потребления хлеба в пищу. Нужно учитывать, что эти величины включают расходы на фураж».

Вот так! Хлеба в России становилось всё больше. Притом – не только в абсолютных величинах, но и в расчёте на душу населения! Но это не значит, что русские люди при Николае Втором стали лучше питаться. Ведь к мужицкому столу, расталкивая крестьянских детей, протискивалась прожорливая лошадь!..

«Реальное потребление в пищу должно было составить в 1901–1914 годах не более 21,1 – 7,1 = 14 пудов, а в 1909–1914 годах 22,2 – 7,1 = 15,1 пуда».

Что же это за громадный вычет такой у «историка–математика» (7,1 пуда)? – после которого на пищу людям должно было оставаться когда 15, а когда и вовсе 14 пудов; что уже (учитывая структуру пищевого рациона тогдашнего русского крестьянина) действительно маловато?.. Неужели столько съедали лошади?!

«Для того чтобы оценить эти данные, необходимо сравнить их с минимальной душевой нормой потребления на продовольствие и фураж (нормой остатка на потребление). Как отмечалось выше, минимальная норма расходов на фураж составляет 7,1 пуда».

Однако!.. 7,1 пуда – доля фуражного зерна в расчёте на душу населения. Не «на одну лошадь», а на каждую душу населения Российской Империи; каковых (душ) было всё–таки в разы больше, чем лошадей. Такой «лошадиный налог» – 7,1 пуда – это очень много. А Нефёдов, к тому же, и его называет «минимальной нормой расходов»! Откуда ж взялись такие нормы?

«В балансе Б.Н. Миронова эти расходы в 1860–е годы и в 1909–1913 гг. указаны одинаковыми – 18 кг (1,1 пуда) на душу населения (Миронов 2008: 92) – благодаря этому и создаётся обманчивая картина «удовлетворения потребностей». В действительности за это время расходы на фураж резко возросли: количество лошадей увеличилось в полтора раза (Wheatcroft 1991: 144), а пастбища в густонаселённых районах были большей частью превращены в пашню. В связи с процессами урбанизации резко возросла численность лошадей в городах и на заводах, где их кормили, в основном, зерном. Всё это привело к тому, что перед войной душевой расход зерна на фураж составлял минимум 7,1 пудов (Лосицкий 1918: 22, 28). Таким образом, за вычетом фуража, потребление хлеба и картофеля в пищу фактически осталось на минимальном уровне около 15 пудов: росли лишь расходы на фураж».

Вот так вот: «росли лишь расходы на фураж». Пастбища распахиваются, лошадей – всё больше. И ведь прожорливы, гады! – это только людям можно выделять в пищу хлеба и картофеля «на минимальном уровне»; а тут попробуй не додай!.. Можно подумать, это не люди разводят помощников в хозяйстве (исходя из своих потребностей и возможностей), а нарастает неконтролируемый процесс размножения зловредных представителей фауны в дикой природе.

При чтении Нефёдова создаётся впечатление, что это какой–то автор–фантаст описывает появление (и стремительное размножение) неведомых тварей, враждебных человечеству: «В связи с процессами урбанизации резко возросла численность лошадей в городах и на заводах». Ну точно: не то «Роковые яйца», не то «Восстание машин»…

В начале 16–го века сэр Томас Мор, осуждая политику огораживаний, написал в своей «Утопии» язвительные слова: «Ваши овцы, – отвечаю я, – обычно такие кроткие, довольные очень немногим, теперь, говорят, стали такими прожорливыми и неукротимыми, что поедают даже людей, разоряют и опустошают поля, дома и города». Ну а русских крестьян начала 20–го века чуть не съели собственные лошади.

Кстати, о последствиях «процессов урбанизации»! Подумать только: оказывается, для России и урбанизация – негатив. Ибо влечёт за собой рост «численности лошадей в городах и на заводах» (где их «кормили, в основном, зерном»). Попробовал бы какой–нибудь горожанин кормить свою лошадь «в основном зерном»!.. Она бы у него быстро околела – либо от заворота кишок, либо от ламинита. О том, что кормить лошадь таким образом нельзя (и не из соображений «экономии зерна», а из–за жалости к животному!) знает не только любой ветеринар, но и всякий владелец лошади. Но, видимо, далеко не всякий «историк–математик».

§ 5.3. Не может Нефёдов удержаться и от клеветы на противников. Так, одному из главных своих оппонентов, Борису Миронову, он любит приписывать явно заниженную оценку расходов на фураж: 18 килограммов (1,1 пуда) на душу населения. В действительности же, по расчётам Миронова, на фураж в Российской Империи уходило примерно 60 килограммов от среднедушевого потребления зерна (из которых 50 килограммов шло на корм лошадям). Что, согласитесь, несколько больше, чем 18 килограммов!..

Мы теперь уже не сможем точно рассчитать, сколько именно зерна расходовалось на лошадь в крестьянском хозяйстве более века назад. Проблема в том, что здесь всё было очень индивидуально. Структура рациона лошади очень сильно зависела от климатических условий (ведь лошади использовались в разных широтах – от Белого моря до Чёрного); от характера местной растительности (лошадей в прежние времена крестьяне чем только не кормили!..), от наличия в данной местности (или в конкретном хозяйстве) кормов на основе остатков технических производств; от длительности летнего сезона (с пастбищным содержанием); от длительности и интенсивности сельскохозяйственных работ (когда лошади приходится выполнять усиленную работу) и т.д. и т.п.

Но очевидно, что 7,1 пуда, определённые Нефёдовым как «минимальная норма расходов на фураж», являются завышенными. Для того чтобы в этом убедиться, достаточно сравнить их с признанным минимумом 20–х годов: 3,9 пуда. Ну не может один «минимум» быть почти вдвое больше другого!

Нефёдов (что естественно) выбрал наиболее высокую оценку из имеющихся – дабы лучше справиться с поставленной сверхзадачей: доказать факт хронического голода в дореволюционной России. А можно было бы ещё взять норму для першеронов или брабансонов (тяжеловозов, весящих больше тонны) или для каких–нибудь средневековых «дестриэ» (возивших в бою закованных в латы рыцарей) – да ещё не «в среднем в год», а в дни активных физических нагрузок, – и вывести среднедушевые расходы на фураж, исходя из их аппетитов. Результаты наверняка будут ещё эффектнее!

Что же касается физических параметров российских лошадей предреволюционной эпохи, то они были куда скромнее (по причине, увы, беспородности подавляющего их большинства…). Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к материалам регулярных конских переписей – каковые в конце 19–го – начале 20–го века проводились в Российской Империи регулярно, каждые шесть лет.

А самое забавное – то, что ближе всего к тем злосчастным (якобы «мироновским») 18–ти килограммам оказывается позиция самого Нефёдова: «Как мы увидим далее, минимальная душевая норма потребления зерна в пищу составляет примерно 15,5 пуда; что касается расхода зерна на фураж, то в середине столетия у крестьян было ещё достаточно пастбищ, и скот очень редко кормили зерном, поэтому можно предположить, что минимальная норма потребления хлеба в пищу и на фураж составляло около 17 пудов».

Сопоставьте эти цифры! То есть ещё в середине 19–го века скромным крестьянским лошадкам (по Нефёдову) за глаза хватало 1,5 пуда зерна с человеческой души. Потому что тогда, видите ли, пастбищ было больше и «скот очень редко кормили зерном». А вот уже к началу 20–го века русским лошадям стало требоваться по 7,1 пуда зерна с души (и это ещё «минимум»). Чуть ли не пятикратный рост…

На что только не приходится идти, когда хочешь отыскать мальтузианскую ловушку там, где её нет!

Глава 6

§ 6.1. Мальтусу в случае с Нефёдовым вообще не повезло. Самое обидное – то, что Нефёдов на поверку оказывается… плохим мальтузианцем. Дело в том, что оригинальную нефёдовскую концепцию Русской революции трудно признать «мальтузианской» (или «неомальтузианской»); мальтузианство её носит весьма ограниченный и непоследовательный характер.

Конечно, добросовестный исследователь не обязан приносить присягу на верность «догматам учителя» (и больше всего на свете бояться ненароком выйти за пределы очерченного им круга). Но зачем тогда рекомендоваться мальтузианцем – да ещё столь назойливо, – когда твои взгляды настолько противоречат учению, что скорее подменяют, нежели «развивают» его? А ведь Нефёдов до сегодняшнего дня продолжает без устали повторять на разные лады, что главной причиной Русской революции стал мальтузианский кризис… Неужели всё дело в стремлении «посолиднее аттестоваться», подчеркнуть свою принадлежность к некой касте? По принципу: я не философ (или историк); я – киренаик или гегельянец («евразиец», «антирезунист»…).

Как бы то ни было, но некоторые моменты в теории Нефёдова – не мальтузианские, а скорее уж марксистские!

Если почитать «мальтузианским» само мнение об обнищании русского крестьянства после Великих реформ, о катастрофической нехватке у крестьян земли, то слишком многих отечественных историков пришлось бы записывать в мальтузианцы! В их число могли бы угодить и дореволюционные леваки народнического толка и официозные историки советского периода (ведь нарастающее «обнищание народных масс» и «крестьянское безземелье» были штампами как народнической, так и социал–демократической пропаганды!..). Так что при желании и об их взглядах можно сказать, что–де в них присутствуют «элементы мальтузианства» в более или менее размытом виде.

Спору нет, Нефёдов, видящий корень всех проблем в росте населения, – мальтузианец в гораздо большей степени, чем они! Однако даже в своей оценке дореволюционной ситуации Нефёдов достаточно вольно – для мальтузианца – расставляет акценты. Красочно расписав все ужасы российской «перенаселённости» и «истощения почв», полностью доверяя заниженным официальным данным об урожайности и добавив к этому от себя явно завышенные расходы на фураж, Нефёдов актуализирует (можно сказать: «демонизирует») дореволюционный хлебный экспорт.

Понятно, что в тех жутких условиях, которые Нефёдову было угодно «смоделировать», хлебный вывоз просто обязан был оказаться «голодным»! Завышенные внутренние потребности в зерне, в сочетании с занижением сборов, ретроспективно превращают хлебный экспорт (в процентном отношении не столь уж и значительный) в ту роковую соломинку, которая ломает спину слона.

Можно спорить, насколько такая модель является «мальтузианской» по своей сути. Всё–таки если речь идёт о торговом балансе и хлебном экспорте, то уж это точно не какая–то географическая или демографическая «данность»! – это сугубо политическая проблема: паразитизм социальных верхов, сочетаемый со слабостью (трусостью, нерешительностью, недальновидностью…) верховной власти.

Как бы то ни было, «модель работает». Выглядит это примерно так: поскольку проблема «недостаточности средств существования» в стране (проблема типично мальтузианская!) при тогдашней социально–экономической системе не разрешалась, то вопрос этот можно считать для России «по–мальтузиански роковым»… Опора царизма была исключительно в дворянстве; а развращённые и выродившиеся дворяне были кровно заинтересованы в сохранении, во–первых, помещичьего землевладения, и во–первых, значительных объёмов хлебного экспорта. Царизм рассориться с этими «социальными паразитами» не мог (это означало бы для него немедленную гибель!..); а стало быть, выхода из голодной ямы у царской России не было.

§ 6.2. Но дальше – ещё интереснее. Давайте на минутку согласимся с тем, что при старой системе социально–экономических отношений скопившиеся проблемы не могли быть разрешены; «страдания народа» всё усугублялись, «мальтузианская петля» затягивалась всё туже… В результате – произошёл неизбежный глобальный кризис: социальный переворот, сопровождаемый массовыми бедствиями и огромными жертвами.

Какое «продолжение» тут напрашивается? Чтоб всё было «по науке»?.. Примерно такое: новая власть завела в стране принципиально новые порядки; изменился уклад жизни, отношения собственности… И вот на этом – принципиально новом! – уровне социально–экономических отношений («новом витке общественного развития») ранее нерешаемые проблемы разрешились.

Тут и ликвидация алчного, паразитического дворянского сословия, и тотальный передел земли, «облагодетельствование» малоземельных русских крестьян (поколениями ждавших этого счастливого часа!) сельскохозяйственными угодьями бывших помещичьих «экономий», исчезновение проклятой «чересполосицы», увеличение размеров крестьянского надела и прочие приятные вещи, грезившиеся ещё народнику Энгельгардту в его деревенской ссылке. Словом, «сбылись мечты народные» (как писалось на сталинских плакатах).

Конечно, и здесь возможен чисто теоретический вопрос (вот уж на этот раз – действительно – представляющий «лишь академический интерес»): а «по Мальтусу» это произошло или всё–таки «по Марксу»? Смех смехом, но в ходе развернувшейся по этому поводу в российской академической науке дискуссии было высказано и такое мнение, что, мол, дореволюционная Россия попала в «мальтузианско–марксову ловушку»…

Как бы там ни было, а жизнь граждан новой, советизированной России (а это на четыре пятых – сельские жители) должен был кардинальным образом изменить новый социально–экономический порядок, установленный пришедшими к власти большевиками. Как же иначе?

Но тут Нефёдов явно оригинальничает. В работе «О причинах русской революции» об этом сказано так: «В нашу задачу не входит описание долгосрочных последствий революции, таких, как коллективизация, но на 1925/26–1928/29 годы экономические результаты революции были таковы: урожайность и посевные площади почти не изменились, экспорт зерна уменьшился сравнительно с 1909/10–1913/14 годами в 10 раз, душевой остаток на потребление зерна и картофеля увеличился с 22,7 до 27,5 пуда (Нефёдов 2008:103). Таким образом, наиболее реальным следствием революции стало фактическое прекращение экспорта, которое привело к увеличению потребления как раз до того уровня, какой мог бы быть и до революции – если бы весь собранный хлеб оставался в стране».

То есть посевные площади – почти не изменились. Урожайность – почти не изменилась. Но изменился – по счастью! – объём экспорта. Оказывается, «наиболее реальное следствие революции» – это «фактическое прекращение экспорта». И вот теперь русский крестьянин наконец–то наелся досыта! Так что же?.. Выходит, если бы не «голодный экспорт», то ни рост населения, ни недостаток земли, ни истощение почв не привели бы ни к какой мальтузианской ловушке? – раз уж прекращение экспорта повлекло за собой всеобщую сытость и довольство… Вот бы где Мальтусу перевернутся в гробу.

Мало того! – прекращение экспорта успешно «перевесило» ухудшение состояния сельского хозяйства и продолжающийся стремительный рост населения. То есть: «мальтузианские процессы» продолжаются, только они нам уже не страшны! И это – без всяких там столыпинских переселений и хрущёвской целины…

Вот как говорит об этом Нефёдов в своей монографии «Аграрные и демографические итоги сталинской коллективизации» (2013 год): «Тем не менее, очевидно, что после кризиса 1914–1922 годов производство зерновых на душу населения сократилось. Иного и нельзя было ожидать: в перенаселённой Европейской России все удобные земли были распаханы ещё до революции, и посевы здесь могли только сократиться. Что же касается освоения азиатской целины, то для этого требовались большие средства, которых не было ни у правительства, ни у населения. С другой стороны, в результате демографического взрыва численность населения превзошла довоенный уровень. Урожайность же не могла существенно увеличиться, так как в результате раздела между крестьянами крупных помещичьих экономий состояние агротехники могло только ухудшиться. Таким образом, уменьшение душевого сбора было предопределено демографическим взрывом, который, в свою очередь, был следствием демографической модернизации».

То есть российское сельское хозяйство (и без того, как мы знаем, отсталое) в результате Революции оказалось в ещё более глубокой… хм… яме.

Состояние агротехники – ухудшилось (оно и «могло только ухудшиться»). Производство зерна на душу населения – сократилось («иного и нельзя было ожидать»). Проклятая «перенаселённость Европейской России» – тоже никуда не делась («в результате демографического взрыва численность населения превзошла довоенный уровень»). Продолжать переселенческую политику и поднимать целину – стало не на что («для этого требовались большие средства, которых не было ни у правительства, ни у населения»).

В общем, всё логично – печально, зато научно: «предопределено демографическим взрывом, который, в свою очередь, был следствием демографической модернизации».

Но… исчезновение ренты и сокращение хлебного экспорта всё равно обеспечивало счастливым крестьянам нэповской России «райскую жизнь». Вот, оказывается, каковы были подлинные идеи Революции: «Долой хлебный экспорт!», «Нет вывозу зерна!», «Русский хлеб – русским детям, а не немецким!»

Правда, ели те дети хлеб, производившийся, в основном, в семи русских степных губерниях (особо обильных хлебом). Каким образом это могло обрекать на «хроническое недоедание» жителей всей остальной огромной России – не очень понятно. Правда и то, что немецкие дети перестали есть русский хлеб ещё в 1914 году (хлебный вывоз обвалился ещё до революции – в связи с началом Мировой войны). А за этим последовал огромный урожай 1915 года (лишь немного уступавший рекордному урожаю 1913–го). А в 1916 году в Российской Империи провели сельскохозяйственную перепись (которая наглядно показала недостоверность ежегодных статистических отчётов ЦСК).

Но это всё, конечно, частности, которые не должны мешать выводам «историка–математика»: Русская революция была «голодным бунтом», а наелся русский крестьянин только в послереволюционные годы. Вернее – после нескольких лет военного коммунизма, продразвёрстки, Гражданской войны и голода 1921–1922 годов…

§ 6.3. Словом, концепция получается – хромая на обе ноги. Сам же Нефёдов при описании дореволюционной ситуации подчёркивает неоднородность России: мол, где–то относительный достаток (и даже «излишки»), где–то вообще беда… А вот после сокращения экспорта – на всех обрушилось изобилие. Почти весь российский дореволюционный экспорт шёл из нескольких южных степных губерний. Однако как только они перестали поставлять хлеб иностранным покупателям – тут же всем стало хорошо. В экономике всё происходит немного по–другому.

Но главное – вопиющее противоречие между реальным НЭПом и той идиллией, которую изображает Нефёдов в своих работах!

Желая показать «благостность» революции для народа (несмотря на ужасы Гражданской войны, массовый террор, людоедский голод и тотальную разруху в стране…), Нефёдов рисует совершенно фантастические картины нэповской деревни. Русские крестьяне периода НЭПа – в изображении Нефёдова – это какие–то счастливые (хотя и несколько придурковатые) пейзане.

Порой Нефёдова «заносит» до такой степени, что его писанина граничит уже с уголовно наказуемым деянием. Ненависть и презрение к русскому народу (или уж такое сильное желание любой ценой оправдать его палачей?.. или стремление найти аргументы для своей фантастической теории?..) заставляют Нефёдова рисовать оскорбительные карикатуры на русское крестьянство.

Так, в работе 2012 года «О предпосылках сталинской коллективизации» Нефёдов описывает русского крестьянина следующим образом: «Деревня не могла отпустить миллионы работников в города, да сельчане в массе и не испытывали такого желания: хлеба и самогона было в достатке, а о чём–то большем они и ни не помышляли. Потребности крестьян были очень ограниченными, на уровне 20 пудов хлеба в год на душу… «Как только цель достигнута, – писал Л.Н. Литошенко, – 20 пудов хлеба и пара сапог обеспечены, стимулы к труду не только падают, но прямо исчезают, и крестьянин предпочитает целыми днями лежать на печи».

Вот так вот. Ничего этой русской скотине не надо… Все потребности у неё – совершенно животные: двадцать пудов хлеба да самогонка! И она целыми днями будет лежать на печи. Какие уж тут «крепкие собственники» и «самостоятельные хозяева» (о которых мечтал Столыпин)?! С этим народом надо по–другому управляться…

И ни в коем случае – не идти на поводу его желаний и интересов! Вот как говорит об этом Нефёдов в своей работе 2016 года «О русской революции». В ней есть главка с характерным названием «Райское время, которое быстро закончилось».

Говорится там следующее: «В конечном счёте белые потерпели поражение, но и большевики не одержали победу: крестьянские восстания заставили Ленина отказаться от продразвёрстки и ввести нэп. В итоге крестьяне добились своего: они получили землю, налоги резко уменьшились, и вдобавок было позволено варить самогон. Период нэпа вошёл в историю как «райское время»: крестьяне стали есть досыта, потребление хлеба и мяса было выше, чем в наши дни. В деревне не нужно было много работать; экономисты подсчитали, что из каждых пяти дней один день был выходным или праздничным и ещё один не использовался. Благодаря обилию самогона долгие деревенские праздники сопровождались массовым запоем. «На масленице пьют наповал, досшибу, на Рождестве пьют в течение двух недель, говоря просто, «отсеваются», – сообщал один из проводивших обследование сотрудников ЦСУ. Конечно, крестьяне ходили в лаптях и пахали сохой, но много ли человеку надо для счастья? После шести лет «крестьянского рая» оказалось, что для счастья нужно что–то ещё. Нужно было защищать этот рай – а крестьяне не хотели платить налоги и страна не имела средств на содержание армии. Между тем мировая война показала, что выжить может лишь государство, обладающее мощной промышленностью. Таким образом, военная угроза побуждала большевиков (хотя бы частично) отнять у крестьян завоёванный ими хлеб, чтобы накормить рабочих, которые будут строить заводы – и купить станки для этих заводов. «Либо мы сделаем это, – говорил Сталин, – либо нас сомнут».

Так–то… Ходят в лаптях, зато не работают и пьют неделями! Это и есть их «рай»; предел их мечтаний. Спасибо, нашёлся прозорливый и государственно мыслящий горец, взялся за этих скотов…

Попутно отметим ещё одно великое историческое открытие Сергея Нефёдова: «в деревне не нужно было много работать». Конечно! Кому ещё судить о крестьянском труде как не нашему «историку–математику»?..

Кстати, о скотах. В деле выправления «хлебофуражного баланса» без них не обошлось. В работе «О предпосылках сталинской коллективизации» Нефёдов говорит об этом так: «Во время революционного кризиса количество лошадей сильно сократилось, и в 1927 году оно было ещё на четверть меньше, чем в 1916 году. В значительной степени это объяснялось политикой советской власти, которая часто зачисляла владельцев двух и более лошадей в кулаки и облагала их повышенными налогами.

Кроме того, при прогрессирующем измельчании крестьянских хозяйств лошадь становилось трудно содержать, и многие семьи в сезон полевых работ предпочитали нанимать её у соседа. Подсчитано, что в восьми миллионах наиболее слабых крестьянских хозяйств, составлявших третью часть всех хозяйств, постоянное содержание лошади было нерентабельным. Это привело к распространению найма скота и практики «супряги», когда два–три хозяйства объединялись для ведения полевых работ. По обследованию, проведённому весной 1925 года, 51,8 % хозяйств обрабатывали землю с помощью своего рабочего скота, 15,1 % – «супрягой», 26,9 % – наёмным скотом (остальные использовали смешанные способы)».

Вот и опять спасибо Советской власти! Мало того что поголовье этих прожорливых животных сократилось во время «революционного кризиса»; так ещё и содержать больше одной лошади в хозяйстве стало накладно: народная власть враз запишет в «кулаки» и обдерёт как липку. Да что там «кулаки» и налоги!.. Держать даже одну лошадь для трети крестьянских хозяйств стало «нерентабельным». Это ли не верная примета наступившего «райского времени»?

§ 6.4. Зарисовки немудрящего крестьянского «пьяного счастья» в эпоху НЭПа, которые приводит в своих работах Нефёдов, представляют собой наглую и бессовестную ложь – такую же наглую, как плутни со статисткой. Цель этой лжи очевидна: противопоставить послереволюционный «рай» дореволюционному «аду» (дабы подтвердить свою концепцию о мальтузианской ловушке, в которую якобы угодила царская Россия, и о Русской революции как о бунте голодных).

Откуда вообще взялись эти «шесть лет крестьянского рая»? Этих шести счастливых лет попросту не было! Может быть, расчёт сделан на то, что большинство читателей помнят о «НЭПе, введённом Лениным в начале 1921 года»?.. Так хлеб–то из крестьян продолжали выбивать и в 1921–м, и в 1922–м!

О том, какими методами собирался сменивший продразвёрстку продналог, можно судить, например, по письму зампреда ОГПУ Уншлихта председателю Совнаркома Ленину: «Злоупотребления продработников в этом году по своей преступности не уступают прошлогодним! Почти поголовное пьянство, взяточничество, вымогательство, обвешивание крестьян при приёме продналога, всевозможные насилия: избиения и даже убийства, незаконные аресты и административные взыскания, сбор с крестьян продуктов в свою пользу… и, наконец, совершенно неслыханные издевательства над крестьянами». Это – декабрь 1922 года.

А слова о том, что «крестьяне стали есть досыта, потребление хлеба и мяса было выше, чем в наши дни»?.. Когда крестьяне стали так есть? Вот, например, более чем красноречивое свидетельство о «потреблении мяса» крестьянами: «В Благодарненском уезде голод не прекращается. Зарегистрированы несколько случаев людоедства. Население ощущает острый недостаток в продуктах. Наблюдается физическое истощение населения вследствие недоедания и полной неработоспособности». Это – хлебородная Ставропольская губерния, июль 1922 года.

Интересно, что буквально в те же самые дни советские дипломаты в Гааге предлагали на продажу российское зерно (но это, конечно, – не царский «голодный вывоз»!).

Более–менее стабильная ситуация на «хлебном фронте» установилась по всей территории Советской России только к 1923–1924 году – когда закончился голод, а продналог с крестьян был заменён единым сельскохозяйственным налогом (который, к тому же стал постепенно взиматься деньгами…). Но в 1924 году на Поволжье опять обрушилась жестокая засуха, повлёкшая неурожай, от которого пострадало население семи губерний. А с 1926 года Советская власть начинает сворачивание НЭПа. Первой под удар попадает частная хлеботорговля, а уже в 1927 году начинается «хлебная война»; отныне вся политика большевиков направлена на скорейшую ликвидацию частника – в том числе и на селе: установление твёрдых (заниженных) заготовительных цен, «наступление на кулака», введение контрактации.

Словом, эти «шесть лет крестьянского рая» оказываются какими–то… трудноуловимыми. Неслучайно сам Нефёдов предпочитал рассуждать об «экономических результатах революции» «на 1925/26–1928/29 годы».

§ 6.5. Особенно забавно стремление Нефёдова изобразить жизнь нэповской деревни как какой–то бесконечный пьяный загул.

Дело в том, что существует огромный массив статистических данных о потреблении алкоголя населением царской России. Эти цифры настолько велики, что уже сами по себе исключают всякую возможность настоящего голода в стране (потому что тогда людям было бы не до алкоголя!..). Эту тему Нефёдов предпочитает обходить стороной – ибо она слишком уж диссонирует с его версией о недоедании населения в предреволюционной России. А вот говоря о России послереволюционной, Нефёдов эту тему «педалирует». Ибо хорошо понимает, что высокие показатели потребления алкоголя – яркое свидетельство относительного материального благополучия населения.

Потому и врёт! Как, например, понимать вот эти его слова: «вдобавок было позволено варить самогон»?.. Вообще–то «сухой закон» на территории Советской России был введён декретом Совнаркома ещё в декабре 1917 года. Изготовление самогона каралось (а в условиях Гражданской войны – иногда вплоть до смертной казни: за «перевод хлеба на самогон»…). Правда, в августе 1923 года производство крепких спиртных напитков на территории СССР было возобновлено (ибо большевики отчаянно нуждались в деньгах). Но возобновлено – в форме государственной монополии!

Самогоноварение и после этого оставалось под полным запретом. Конечно, самогон в деревнях и городах гнали (как гнали «корчму» и до революции). Но конкурентов Советская власть, дорожащая своим исключительным правом на столь важный источник дохода, сурово преследовала: за самогоноварение можно было получить 5 лет лишения свободы с конфискацией имущества. А милиционеров щедро премировали за каждый обнаруженный и изъятый у населения самогонный аппарат!

Всё это было совершенно естественно для Советской власти. Необходимость неукоснительного поддержания государственной монополии на водку развёрнуто обосновал лично товарищ Сталин в ходе беседы с иностранными рабочими делегациями в ноябре 1927 года: «Конечно, вообще говоря, без водки было бы лучше, ибо водка есть зло. Но тогда пришлось бы пойти временно в кабалу к капиталистам, что является ещё большим злом. Поэтому мы предпочли меньшее зло. Сейчас водка даёт более 500 миллионов рублей дохода. Отказаться сейчас от водки, значит отказаться от этого дохода, причём нет никаких оснований утверждать, что алкоголизма будет меньше, так как крестьянин начнёт производить свою собственную водку, отравляя себя самогоном. Здесь играют, очевидно, известную роль серьёзные недостатки по части культурного развития деревни. Я уже не говорю о том, что немедленный отказ от водочной монополии лишил бы нашу промышленность более чем 1/2 миллиарда рублей, которые неоткуда было бы возместить. Значит ли это, что водочная монополия должна остаться у нас и в будущем? Нет, не значит. Водочную монополию ввели мы как временную меру. Поэтому она должна быть уничтожена, как только найдутся в нашем народном хозяйстве новые источники для новых доходов на предмет дальнейшего развития нашей промышленности. А что такие источники найдутся, в этом не может быть никакого сомнения. Правильно ли поступили мы, отдав дело выпуска водки в руки государства? Я думаю, что правильно. Если бы водка была передана в частные руки, то это привело бы: во–первых, к усилению частного капитала, во–вторых, правительство лишилось бы возможности должным образом регулировать производство и потребление водки, и, в–третьих, оно затруднило бы себе отмену производства и потребления водки в будущем».

Кажется, комментировать тут больше нечего.

При этом алкогольные доходы СССР эпохи НЭПа никогда не приближались к алкогольным доходам Российской Империи предвоенной поры – там они составляли четверть всех поступлений в бюджет! Считается, что в деле потребления алкоголя (в литрах на душу населения) Советский Союз достиг показателей эталонного 1913 года только к шестидесятым годам… А что касается красочных зарисовок пьянства и долгих праздничных загулов, так в дореволюционной деревне их можно было наблюдать ещё чаще! Именно эти тревожные известия, поступающие со всей Империи, и подтолкнули в конце концов императора Николая Второго к введению «сухого закона» в 1914 году.

Но, как говорится, «каждому – своё». Дореволюционный крестьянин (по Нефёдову) был обречён тяжело работать и при этом – бедствовать и голодать; а послереволюционный был просто обязан бездельничать и при этом – «пить наповал, досшибу, в течение двух недель»…

Кстати, о праздниках!

Вот Нефёдов пишет: «экономисты подсчитали, что из каждых пяти дней один день был выходным или праздничным и ещё один не использовался». Этот пассаж призван произвести на читателя то же впечатление, что и лживое упоминание о «позволении варить самогон»: мол, какой разительный контраст! Подумать только, как хорошо стали жить крестьяне после Революции!

«Подсчёты экономистов», как мы уже не раз убеждались, – штука скользкая и неоднозначная (ещё куда вывезет?..). Бог с ними. А не пробовал Нефёдов узнать количество нерабочих дней у русских крестьян начала 20–го века? 258. Двести пятьдесят восемь. Надо, ой надо было в Российской Империи ограничивать продажу спиртного! Хотя, конечно, и не в разгар Мировой войны… Но Нефёдов (то ли по незнанию, а скорее всего сознательно) расписывает в ярких красках вольную жизнь нэповской деревни как нечто невиданное, доселе небывалое!

Надо ли объяснять, для чего это делается?

§ 6.6. Изобильная, пьяная и праздная жизнь нэповской деревни – выдумка. Даже у Нефёдова не получается её убедительно изобразить… Впрочем, стоит ли удивляться бедности советских крестьян? Вопрос поставим так: а кто мог быть богат при Советской власти (естественно, кроме партноменклатуры и обслуживающих её госбезопасников…)?

Ставка на тотальную бедность населения является основой социализма. Соответственно, не приходится удивляться тому, что все «капиталистические» элементы НЭПа были крайне ограниченны, непоследовательны и недолговечны. Это был набор вынужденных временных уступок крестьянской массе в условиях Гражданской войны – которые большевики старались, во–первых, по возможности минимизировать; а во–вторых, при первом же удобном случае «отыгрывать назад». НЭП не мог принести настоящего благосостояния ни самой деревне, ни городам (для этого его пришлось бы не «свёртывать», а наоборот – расширять: до степени полной «реставрации капитализма»!).

Но была и ещё одна причина бедности – как русской деревни, так и русского города.

Дело в том, что уже на заре НЭПа, в августе 1923 года, большевиками был создан специальный инструмент для разорения России: Союзно–республиканский дотационный фонд СССР. Этот фонд формировался за счёт средств, выкачанных союзным руководством из РСФСР, – которые затем направлялись на «подъём национальных окраин». В том числе и поэтому города не могли многого дать русской деревне (а ей был нужен и сельскохозяйственный инвентарь, и мебель, и одежда и прочий «ширпотреб»…). Это ведь только по мнению нефёдовых русскому человеку ничего, кроме хлеба и самогонки, не нужно!

Вот и ещё одна из причин пробуксовки «смычки между городом и деревней». В результате с 1929 года хлеб в городах выдаётся по карточкам (какая уж тут сытость!); а деревню Советская власть начинает «ломать» – откровенно назвав это действо «Великим переломом».

Вся та видимость «сытости и благополучия», которая, быть может, кем–то и ощущалась в советской деревне середины 1920–х, была чистой иллюзией: как у тех бедняков, ютившихся в переполненной избе, – которые сначала завели козу, а потом зарезали её. После нескольких лет беспощадной продовольственной диктатуры, когда у крестьян безвозмездно изымалось практически всё зерно сверх биологического минимума (да ещё – после людоедского голода, поразившего большую часть страны!..) появившаяся вдруг возможность самостоятельно распоряжаться той частью своего урожая, что останется после сдачи государству сельскохозяйственного налога, кому–то действительно могла показаться «раем».

Всё это вполне объяснимо с точки зрения общественной психологии.

Надо только сказать ещё несколько слов о «благословенном» прекращении Советской властью хлебного экспорта (который якобы заставлял голодать дореволюционных крестьян…). Как Советская власть его прекратила, так она его и возобновила – на исходе 1920–х.

Только вот одним из необходимых условий для успешной внешней торговли являются устойчивые позиции на международном рынке: прочно удерживаемый сегмент этого рынка, постоянные покупатели… Всё это обеспечивается стабильностью поставок, многолетней конкурентной борьбой. Российская Империя занимала достаточно устойчивое положение на мировом хлебном рынке на протяжении десятилетий.

А вот когда большевики вдруг захотели торговать зерном (отнятым у крестьян), им пришлось начинать с нуля. Причём время было выбрано максимально неблагоприятное для появления на хлебном рынке нового игрока! – разгар мирового экономического кризиса; обрушившиеся цены на зерно. Оставалось только проводить демпинговую политику, продавать как можно больше и как можно дешевле… Поэтому в каком–то смысле именно временное прекращение хлебного экспорта обрекло миллионы советских крестьян на очередной страшный голод.

Лучшим подтверждением этому служат слова Сталина, адресованные Молотову в августе 1930 года (когда СССР начал массированные поставки зерна на внешний рынок, увеличив объём хлебного экспорта в 27 раз): «Надо бы поднять (теперь же) норму ежедневного вывоза до 3–4 мил[лионов] пудов минимум. Иначе рискуем остаться без наших новых металлургических и машиностроительных (Автозавод, Челябзавод и пр.) заводов. Найдутся мудрецы, которые предложат подождать с вывозом, пока цены на хлеб на междун[ародном] рынке не подымутся до «высшей точки». Таких мудрецов немало в Наркомторге. Этих мудрецов надо гнать в шею, ибо они тянут нас в капкан. Чтобы ждать, надо иметь валютн[ые] резервы. А у нас их нет. Чтобы ждать, надо иметь обеспеченные позиции на междун[ародном] хлебн[ом] рынке. А у нас нет уже там давно никаких позиций, – мы их только завоёвываем теперь, пользуясь специфически благоприятными для нас условиями, создавшимися в данный момент. Словом, нужно бешено форсировать вывоз хлеба».

К чему привёл этот «бешеный форсированный вывоз хлеба», сегодня хорошо известно. Но люди, забывшие что такое совесть, будут и дальше рассказывать сказки о царском «голодном вывозе».

Глава 7

§ 7.1. Последующие рассуждения могут кому–то показаться ещё одним, совершенно излишним, ударом по уже забитому гвоздю; но обойтись без них нельзя! Необходимо разобрать саму праоснову нефёдовщины (она же – главная причина её популярности и востребованности у неосоветчиков).

Дело в том, что Нефёдов представляет Сталина спасителем России, а его людоедские методы хозяйствования – вынужденными и необходимыми. Собственно говоря, гнусная эта идея подспудно присутствует во всех экономических экзерсисах Нефёдова… Но иногда он высказывается предельно откровенно.

Примером может служить хотя бы вот этот кусок из работы «О русской революции»: «После шести лет «крестьянского рая» оказалось, что для счастья нужно что–то ещё. Нужно было защищать этот рай – а крестьяне не хотели платить налоги и страна не имела средств на содержание армии. Между тем мировая война показала, что выжить может лишь государство, обладающее мощной промышленностью. Таким образом, военная угроза побуждала большевиков (хотя бы частично) отнять у крестьян завоёванный ими хлеб, чтобы накормить рабочих, которые будут строить заводы – и купить станки для этих заводов. «Либо мы сделаем это, – говорил Сталин, – либо нас сомнут».

Более развёрнуто та же мысль высказана Нефёдовым в работе «О предпосылках сталинской коллективизации»: «Решение о форсированной модернизации было предопределено исходящей от Запада военной опасностью. Промышленная революция дала Западу не только новую технику, но и новое оружие. Фундаментальные инновации в области военной техники всегда вызывают волну завоеваний. Те общества, которые избежали завоевания, перед лицом военной угрозы вынуждены спешно перенимать технику завоевателей и строить заводы, производящие эту технику. Военная угроза висела дамокловым мечом; атмосфера была насыщена ожиданиями войны, почти истерическим страхом перед неминуемым и близким нападением капиталистических держав. В этой обстановке индустриализация, которая обычно была следствием, становилась причиной и самоцелью развития. «Либо мы сделаем это, – говорил И.В. Сталин, – либо нас сомнут».

Таким образом, постепенное движение «по пути прогресса» заменялось форсированной модернизацией. Требовалось быстро создать мощную, прежде всего военную, индустрию; нужно было строить заводы и промышленные города».

Можно, конечно, посмеяться над общеисторическими рассуждениями Нефёдова – касаемо того, что «инновации в области военной техники всегда вызывают волну завоеваний». Эта незамысловатая трактовка мировой истории всегда была ему присуща (как присуща она многим ПТУшникам…). Предельно упрощённые, инфантильные представления о всемирном историческом процессе – подлинный «конёк» Нефёдова!

Достаточно вспомнить «перлы» из его школьных учебников:

«Металлический овал на боку лошади породил страшную Волну, принёсшую гибель цивилизации и оборвавшую ход всемирной истории».

И вот ещё: «Каждая мутация по существу порождала новый подвид, новую разновидность Homo sapiens, обладавшую новыми возможностями в искусстве выживания и войны с окружающим миром. Первой такой мутацией было изобретение колесницы древними ариями, второй – освоение всадничества скифами. Каждая мутация–открытие порождала Волну: обладатели нового оружия объединяли степные племена и лавиной обрушивались на окружавшие их земледельческие народы».

И ещё: «Древний мир был отделён от Средневековья видимой гранью – огнём пожаров и гибелью цивилизации – и всё это было следствием великого Фундаментального Открытия, изобретения седла, стремени и сабли. Эти изобретения попали в руки варваров и породили волну нашествий, стёршую с лица земли древние города и государства; возделанные равнины снова заросли лесами, и мир вернулся к первоистокам».

И вот: «В этот самый момент появилось новое Фундаментальное Открытие – Большой Лук, породивший новые волны завоеваний».

Или вот ещё: «Изобретение цельнолитой пушки было Фундаментальным Открытием, изменившим облик человеческого общества».

На первый взгляд всё это забавно. А если задуматься… к чему только порой такие «исторические вольности» не приводят!.. В том числе и к оправданию порабощения и ограбления собственного народа, создания лагерных условий для миллионов людей, рукотворного голода и массовых репрессий…

Отрывочные исторические знания – опасная штука! Особенно когда эти знания «попали в руки варваров» – представителей точных наук, обладающих не в меру буйным воображением.

Впрочем, в том, что касается «неминуемого и близкого нападения капиталистических держав», Нефёдов не оригинален. В этом вопросе он всего лишь дополнил привычную аргументацию неосоветчиков своими излюбленными детскими игрушками, которые якобы и определяют – наряду с «демографическими циклами» – всю человеческую историю…

Почти в тех же самых выражениях оправдывает беспощадную сталинскую коллективизацию Максим Калашников: «Слабая индустрия – это слабая техническая наука. Слабая промышленность – это слабый ВПК и плохо вооружённая армия в то время, как наступила эпоха «войны моторов». В условиях ХХ века с его глобальными машинно–бомбардировочными и танково–механизированными войнами это предопределяло гибель нашей страны. Кое–как ещё можно было потянуть в Первой мировой, но она в любом случае была незавершённой, беременной Второй. И Вторая мировая неизбежно разражалась, лаже если бы наша страна не попала бы под власть красных. А вот такую войну полуаграрная Россия уже не выдерживала. Даже если бы и сохранилось единство страны – всё одно западные враги с их танками и пикирующими бомбардировщиками, боевыми газами и «летающими крепостями» стёрли бы нас в мелкий порошок» («О жизни в царской Расее – 1»).

§ 7.2. Поскольку именно эти вопли о «военной угрозе, висевшей дамокловым мечом», являются главным аргументом неосоветчиков в пользу сталинских колхозов, лагерей и голодного – только теперь уже безо всяких кавычек! – хлебного вывоза, придётся остановиться на этом вопросе поподробнее. Итак: от кого же «нужно было защищать этот рай» (если следовать выражению Нефёдова)?

Ирония в том, что в период с 1918–го и как минимум до 1953 года на земле было трудно найти государство более агрессивное и опасное для всех своих соседей, нежели Советская Россия. Ибо изначально главной целью Советской власти была «экспансия социализма»!

Современные неосоветчики любят изображать большевиков великими патриотами России – «державниками» и чуть ли не «русскими националистами», сумевшими в ходе Гражданской войны собрать воедино распавшуюся Державу (хотя и в иной форме, на новых идейных основах). Лживость подобной трактовки Октябрьской революции и последующей вооружённой борьбы на российских просторах очевидна. Однако не будем сейчас разбирать все перипетии Гражданской войны (это – тема для отдельного долгого разговора); вспомним о внешней политике Советской России на протяжении двадцатых годов – когда ей якобы смертельно угрожала «исходившая от Запада военная опасность».

С самого момента Октябрьского переворота в Петрограде большевики стремились распространять свою власть на всё новые и новые территории. При этом их не сдерживали ни политические (неважно – предвоенные или «версальские»…), ни этнические границы. В своих экспансионистских устремлениях они руководствовались идеями марксизма, представлениями о «международной солидарности трудящихся» и верой в мировую пролетарскую революцию.

Действуя руками своих эмиссаров или путём открытой агрессии, большевики в годы Гражданской войны предпринимали попытки «установить власть трудящихся» не только в Финляндии, Эстонии, Латвии и Литве (ранее входивших в состав Российской Империи), но даже в Венгрии (никогда никакого отношения к «исторической России» не имевшей). Прежние закавказские и среднеазиатские окраины Империи большевикам удалось захватить – хотя независимость тех же Грузии, Армении и Азербайджана была ими в своё время официально признана! – благо, разбой этот они чинили далеко от границ «агрессивного Запада»…

Понятно, что и бывшие южные границы Российской Империи не были в глазах большевиков каким–то «непреодолимым препятствием» на пути распространения социализма!

Так, в 1920 году, после разгрома Вооружённых Сил Юга России и захвата Азербайджана, они решили вторгнуться в шахский Иран. Иранские революционеры обратились к Советской России за военной помощью для борьбы с шахским правительством: «Если будет поддержка 20–30 тысяч человек, трудовой народ Персии не только будет избавлен от английских империалистов, но раз и навсегда будет освобождён от собственных эксплуататоров и войдёт в братскую семью советских республик».

В мае 1920 года Волжско–Каспийская военная флотилия под предводительством Раскольникова и Орджоникидзе совершает акт агрессии в отношении Ирана: захватывает портовый город Энзели – под предлогом возвращения кораблей, уведённых в Иран отступавшими белогвардейцами (хотя иранское правительство официально заявляло о своей готовности вернуть корабли Советам!). А в июне 1920 года местные революционеры при поддержке большевиков захватывают столицу провинции Гилян и провозглашают Гилянскую (впоследствии – Персидскую) Советскую Социалистическую Республику. Кстати, главнокомандующим её революционной Красной Армии был природный перс Василий Каргалетели (назначенный на эту должность задолго до начала «революционных событий» в Иране…).

Однако сказалась азиатская специфика: местные революционеры и бандиты почти сразу насмерть переругались между собой, боевые действия против шахских войск велись без особого успеха, поход персидской Красной Армии на Тегеран так и не состоялся… В конце концов большевикам пришлось налаживать отношения с законным шахским правительством. В сентябре 1921 года советские войска были полностью выведены с территории Ирана, а уже к ноябрю 1921–го прекратила своё существование Персидская Республика. На этом история иранского социализма закончилась.

Конечно, тут многое можно списать на «восточный колорит» и даже (при большом желании) углядеть в «экспорте социализма народам Азии» продолжение традиционного вектора имперской экспансии; «только в новой обёртке»… Но и события, разворачивавшиеся в то же самое время на Европейском театре, содержали немало пикантных штрихов.

§ 7.3. Излюбленная тема всех неосоветчиков – Советско–Польская война 1919–1921 годов. Ведь именно здесь, по их утверждению, большевики проявили свою «русско– национальную» сущность! Ибо на начальном её этапе они (как положено всякому русскому патриоту) отражали внешнюю агрессию со стороны алчных польских панов–поработителей; а в ходе своего последующего похода на Запад – желали восстановить историческое единство западно–белорусских и западно–украинских земель с Россией.

Так вот это – ложь от первого до последнего слова.

Шулерским приёмом является уже сама попытка обосновать «патриотизм» большевиков позицией их противников. Если Пилсудский и претендовал на восстановление прежней Речи Посполитой (под видом Междуморья) и пытался вернуть под польскую руку украинские, белорусские и литовские земли, оказавшиеся под властью большевиков, – что послужило прологом Советско–Польской войны в 1919 году, – то из этого следует только то, что Пилсудский был польским патриотом–державником (имперского толка). Но аналогичного вывода в отношении его противников–большевиков на этом основании сделать ещё нельзя!..

То, что Пилсудский выступал в роли крылатого гусара, «мечом раздвинувшего пределы» Польского королевства, ещё не означает, что Ленин играл роль этакого эпического богатыря, стерегущего западные рубежи Святой Руси.

В годы Гражданской войны на территории бывшей Российской Империи действовало великое множество противоборствующих сил (при этом каждый из участников борьбы «искал своего»). Так что примитивные логические построения тут не работают!

Скажем, некоторые представители антибольшевистских сил на Кавказе и в Средней Азии посчитали нужным объявить большевикам «джихад». Следует ли из этого, что большевики в ходе Гражданской войны выступали в роли воинствующих анти–исламистов?! И не разыгрывали «мусульманской карты» – ни в Поволжье, ни в Средней Азии, ни на Кавказе? И не проводили «съездов народов Востока»? И не создавали «обществ единства революции с исламом»? И не было лозунга «За Советскую власть, за шариат!»?..

Всю меру своего цинизма и равнодушия к судьбе России большевики показали ещё в марте 1918 года – при заключении Брестского мира с Германией и её союзниками. Плевать они тогда хотели и на белорусские земли, и на украинские. Да и на все южные российские территории вплоть до Дона! – им тогда «за счастье» было хоть в столицах усидеть… В начале 1919 года они чувствовали себя куда увереннее. Да и новорождённая Польша – это далеко не Германская Империя! Так что было бы очень странно, если б жадные до власти экспансионисты–большевики не оказали сопротивления притязаниям Пилсудского, отдавая контролируемые ими территории без борьбы.

При этом особых переживаний по поводу «наших братьев, оказавшихся под польским игом», большевики в 1919–1920 годах не испытывали!

Сам Ленин по горячим следам событий, в сентябре 1920 года, выступая с политическим отчётом ЦК на IX–й Всероссийской конференции РКП(б) хвастал своим «миролюбием»: «Мы предложили мир на основании линии Пилсудского, то есть той линии, на которой поляки стояли до начала наступления 26 апреля текущего года, то есть линии, по которой они получали всю Белоруссию и порядочный кусок Украины, потому что они имели тогда Волынскую губернию, много хвостов от Ровно, которые они отбили теперь. На этой линии мы соглашались заключить мир, считая мирную хозяйственную работу, на которую мы перевели жизнь армии и жизнь десятков тысяч рабочих и крестьян, гораздо выше, чем возможность военными успехами освободить Белоруссию и часть Украины или восточную Галицию».

Так что большевики оказались даже «щедрее» Великобритании! – которая ранее, в декабре 1919 года, призывала Пилсудского удовлетвориться землями этнической Польши и не претендовать на территории с литовским, белорусским и украинским населением (так называемая Линия Керзона). Зато когда военное счастье отвернулось от поляков и началось масштабное наступление красных на запад, той же Великобритании оказалось не по силам умерить большевистские аппетиты: напрасно требовала она заключить перемирие и остановиться, не доходя до Линии Керзона, то есть до границ этнической Польши. Лозунгом большевиков было: «Двигай на Запад!»

Словом, «и в горе и в радости» западнорусские земли не были для большевиков сутью их противостояния с Польшей. Их манила Варшава! Оно, конечно, добить врага в его логове – тоже дело хорошее. И требованиями посторонних наблюдателей можно при этом пренебречь… Беда в том, что на данном этапе Советско–Польской кампании подлинная цель большевистской борьбы (вопиюще антинациональная и антипатриотическая!) проявилась особенно ярко.

§ 7.4. К сожалению, у многих современных россиян под влиянием макулатуры неосоветчиков (и мемуаров дяди Сандро) сложилось совершенно неверное представление о целях и планах большевиков в условиях Польской войны. Не приходится удивляться тому, что Ленин, будучи опытным тактиком и записным демагогом, в разгар событий активно использовал патриотическую фразеологию! – это было для него важно не только в связи с обстановкой на Польском фронте, но и в более широком смысле: в видах разобщения внутрироссийских антибольшевистских сил.

Однако «национально–патриотическая» трактовка Польского похода РККА никак не вяжется с реальными событиями. Осуществляя свой «Дранг нах Вестен», большевики были одержимы явно не идеей «единства великороссов, белорусов и малороссов» и освобождения братьев от чужеземного гнёта… Их воодушевляла совсем другая идея. В воспалённом воображении большевистских вождей – всех, начиная с Ленина (один только Троцкий решил выставить себя в мемуарах прозорливым умником), – главенствовала бредовая идея общеевропейской пролетарской революции, пожар которой они надеялись разжечь. Не то что Украина–Белоруссия; Польша–то была лишь промежуточной целью! Большевиков манили Венгрия, Румыния, Германия! Особенно – Германия.

Можно ли было быть большими безумцами (и большими анти–националистами)?..

Ещё 7 марта 1920 года Ленин в своей телеграмме Сталину требовал ускорить ликвидацию деникинских войск, чтобы высвободить силы для похода на Запад: «Только что пришло известие из Германии, что в Берлине идёт бой и спартаковцы завладели частью города. Кто победит, неизвестно, но для нас необходимо максимально ускорить овладение Крымом, чтоб иметь вполне свободные руки, ибо гражданская война в Германии может заставить нас двинуться на Запад на помощь коммунистам». Хотя восстание «спартаковцев» было ликвидировано ещё в январе 1919–го, и никто в Германии не ждал Красную Армию с распростёртыми объятиями, память о Январском восстании в Берлине и Баварской Социалистической Республике не давали покоя «Ильичу»!

9 мая 1920 года «Правда» открыто призывала к пролетарскому походу на Европу: «На Запад! На Запад, рабочие и крестьяне! Против буржуазии и помещиков, за международную революцию, за свободу всех народов! Бойцы рабочей революции! Устремите свои взоры на Запад. На Западе решаются судьбы мировой революции. Через труп белой Польши лежит путь к мировому пожару. На штыках понесём счастье и мир трудящемуся человечеству. На Запад! К решительным битвам, к громозвучным победам!»

Вообще–то за «трупом белой Польши» находилась Германия… То есть её труп должен был стать следующим. Вслед за Варшавой должен был пасть Берлин. Недаром штаб Первой Конной армии заказал Анатолию Д’Актилю вирши, ставшие текстом «Марша Будённого»; где были слова «Даёшь Варшаву! Дай Берлин!».

2 июля командующий Западным фронтом Тухачевский издаёт приказ войскам (примерно того же содержания, что агитки «Правды» и песенки будённовцев): «Бойцы рабочей революции. Устремите свои взоры на запад. На западе решаются судьбы мировой революции. Через труп белой Польши лежит путь к мировому пожару. На штыках понесём счастье и мир трудящемуся человечеству. На Запад! К решительным битвам, к громозвучным победам! Стройтесь в боевые колонны! Пробил час наступления. На Вильну, Минск, Варшаву – марш!»

16 июля большевики официально отвергают предложение Керзона; Красная Армия продолжает двигаться на запад. 23 июля в российском Смоленске возникает новое «польское правительство» – Польревком (Временный революционный комитет Польши), состоящий из членов ЦК РКП(б). Как только Красная Армия переходит Линию Керзона и оккупирует польский Белосток, в нём располагается Польревком. 1 августа от имени Польревкома оглашается «Обращение к польскому рабочему народу городов и деревень» (составленное фактическим руководителем новоявленного «польского правительства» – председателем ВЧК Дзержинским).

Польревком провозгласил создание Польской Республики Советов и набор «социалистических преобразований», по образцу тех, что большевики провели в России; а также призвал польских трудящихся и солдат восстать против власти помещиков и капиталистов. На территории, занятой Красной Армией, создаются органы советской власти (Ревкомы), госбезопасности (ЧК); началось формирование Польской красной армии. Одним словом – типичная советская оккупация под видом создания новой социалистической республики! Подобный приём большевики применяли не раз; и до Польского похода, и после него…

Когда войска Западного фронта в ходе Варшавской операции достигли «Данцигского коридора» (территории, отданной Польше, но заселённой, по преимуществу, этническими немцами…), Тухачевский тут же начал формировать из немцев так называемую Германскую стрелковую бригаду – создаваемую специально для вторжения в Германию. Тухачевский впоследствии комментировал это так: «Из Восточной Пруссии, когда мы соприкоснулись с ней, к нам потекли сотни и тысячи добровольцев, спартаковцев, беспартийных рабочих под знамёна Красной Армии».

Пролетарскую революцию в Германии (и других странах Западной Европы) – как прямое следствие вторжения Красной Армии – Тухачевский считал вполне достижимым итогом: «Революция извне была возможна. Капиталистическая Европа была потрясена до основания, и если бы не наши стратегические ошибки, не наш военный проигрыш, то, быть может, польская кампания явилась бы связующим звеном между революцией Октябрьской и революцией западноевропейской». Столь патриотическими соображениями руководствовался в Польском походе командующий красными войсками!

Характерно, что претерпев сокрушительный разгром на внешнем фронте, Тухачевский тут же подправил своё пошатнувшееся положение новыми услугами, оказанными антирусской власти: сначала залил кровью мятежный Кронштадт, затем – Тамбовскую губернию.

Но в конце концов: кто такой Тухачевский?.. А что думал в разгар военных успехов Западного фронта сам Ильич? Ведь не все свои планы Ленин высказывал открыто… Однако сегодня планы эти хорошо известны. Вот текст ленинской телеграммы Сталину от 23 июля: «Харьков Сталину Положение в Коминтерне превосходное. Зиновьев Бухарин а также и я думаем что следовало бы поощрить революцию тотчас в Италии. Моё личное мнение что для этого надо советизировать Венгрию а может быть также Чехию и Румынию. Надо обдумать внимательно. Сообщите ваше подробное заключение. Немецкие коммунисты думают что Германия способна выставить триста тысяч войска из люмпенов против нас. Ленин».

Как там у Маяковского? – «Я планов наших люблю громадьё…».

§ 7.5. Получив по зубам на Западе, большевики были вынуждены несколько умерить свой «экспансионистский порыв» и действовать (а главное – говорить!..) более осторожно. Выступление Ленина с политическим отчётом ЦК на IX–й Всероссийской конференции РКП(б) в сентябре 1920–го – сразу после эпического поражения под Варшавой – в этом отношении особенно показательно. Удивительное сочетание хитрости и предприимчивости на тактическом уровне с абсолютной наивностью и прожектёрством на уровне стратегии!

Понятно, что это – неизбежное следствие ошибочности исповедуемого большевиками учения; но всё же требования Ленина к присутствующим «записывать меньше» (ибо сказанное «не должно попадать в печать»), упоминания о том, что решение не фиксировалось «в официальной резолюции, записанной в протоколе» («но между собой мы говорили, что мы должны штыками пощупать…»), забавны донельзя! Как видим, старались большевики не зря: по крайней мере, многим потомкам им удалось задурить головы.

Вот несколько принципиальных моментов из ленинского доклада:

«И вот тогда перед нами встал основной вопрос. ЦК должен был принять важнейшее решение. И это является исходным пунктом, к которому в моём докладе придётся возвращаться, чтобы дать оценку важнейшего и основного вопроса.

Перед нами стоял вопрос – принять ли это предложение, которое давало нам выгодные границы, и, таким образом, встать на позицию, вообще говоря, чисто оборонительную, или же использовать тот подъём в нашей армии и перевес, который был, чтобы помочь советизации Польши. Здесь стоял коренной вопрос об оборонительной и наступательной войне, и мы знали в ЦК, что это новый принципиальный вопрос, что мы стоим на переломном пункте всей политики Советской власти».

И вот ещё: «И вот, значит, в сумме получилось то обстоятельство, что у нас созрело убеждение, что военное наступление Антанты против нас закончено, оборонительная война с империализмом кончилась, мы её выиграли. Польша была ставкой. И Польша думала, что она, как держава с империалистическими традициями, в состоянии изменить характер войны. Значит, оценка была такова: период оборонительной войны кончился. (Я прошу записывать меньше: это не должно попадать в печать). С другой стороны, наступление показывало нам, что при бессилии Антанты военным путём задавить нас, при бессилии её действовать своими солдатами, она может только толкать на нас отдельные маленькие государства, не представляющие военной ценности и держащие у себя помещичье–буржуазный порядок только ценой тех мер насилия и террора, которые им предоставляет Антанта. Нет сомнения, что тот меньшевистско–демократический капитализм, который держится ещё во всех пограничных с Россией государствах, образованных из прежнего состава бывшей Российской империи, начиная с Эстонии, Грузии и т.д., он держится при помощи того, что доставляет Антанта. Она даёт пушки, солдат, обмундирование, деньги, чтобы держать в подчинении рабочих.

Перед нами встала новая задача. Оборонительный период войны со всемирным империализмом кончился, и мы можем и должны использовать военное положение для начала войны наступательной. Мы их побили, когда они на нас наступали. Мы будем пробовать теперь на них наступать, чтобы помочь советизации Польши. «Мы поможем советизации Литвы и Польши» – так говорилось в нашей резолюции.

Когда эта резолюция выносилась в Центральном Комитете, у нас не было недостатка в понимании несколько неуклюжего характера этой резолюции в том смысле, что против неё будто бы нельзя голосовать. Как можно голосовать против помощи советизации?»

И ещё: «По отношению к Польше мы изменили эту политику. Мы решили использовать наши военные силы, чтобы помочь советизации Польши. Отсюда вытекала и дальнейшая общая политика.

Мы формулировали это не в официальной резолюции, записанной в протоколе ЦК и представляющей собой закон для партии до нового съезда. Но между собой мы говорили, что мы должны штыками пощупать – не созрела ли социальная революция пролетариата в Польше? И здесь мы ставили практически вопрос, который, как оказалось, теоретически не вполне ясен для лучших коммунистических элементов международного товарищества, то есть Коммунистического Интернационала.

Когда съезд Коминтерна был в июле в Москве, это было в то время, когда мы решали в ЦК этот вопрос. На съезде Коминтерна поставить этот вопрос мы не могли, потому что этот съезд должен был происходить открыто».

Дальше Ленин ругмя ругает те несознательные иностранные «элементы», из–за присутствия которых на съезде большевики не могли высказаться со всей откровенностью. Зато он находит возможным сделать это теперь, на партконференции РКП(б): «Таким образом, на съезде Коммунистического Интернационала мы должны были говорить открыто. Поэтому вопрос этот на конгрессе сознательно не затрагивался. Переход к наступлению против союзников Антанты не мог быть там поставлен, потому что там была не та стадия развития, которая нужна для обсуждения этого вопроса. Мы должны были терпеть.

"Роте Фане" и многие другие не могут и мысли допустить, что мы своей рукой поможем советизации Польши. Люди эти считают себя коммунистами, но некоторые из них остаются националистами и пацифистами. Конечно, коммунисты, которые пережили больше, к таковым относятся финляндские товарищи, и тени не оставили у себя от этих предрассудков. Говорю – не оставили, потому что они пережили более длинный период войны. Когда у меня была английская рабочая делегация и я говорил с ней, что всякий порядочный английский рабочий должен желать поражения английского правительства, то они меня совершенно не поняли. Они состроили такие лица, которые, я думаю, не может схватить даже самая лучшая фотография. В их головы совершенно не вмещалась та истина, что в интересах международной революции английские рабочие должны желать поражения своего правительства».

Националист–державник Ленин, говорите? Ну–ну…

§ 7.6. Тут интересно другое! С одной стороны, Ленин сотоварищи прекрасно видели, что даже «политический авангард» европейского пролетариата «не дорос» до того, чтобы растоптать (подобно российским большевикам) национальное сознание и в условиях войны действовать против своего Отечества. И вроде бы учитывали это в своих политических игрищах! С другой стороны, они слишком сильно уповали на то воздействие, которое должен произвести на европейского пролетария вид красноармейца в будёновке… Но вот Польский поход закончился. И закончился ужасно (боевые действия ещё ведутся, однако масштаб разгрома уже ясен). И как же Ленин оценивает теперь свою попытку «экспортировать революцию» в Европу?

И – самое главное – в чём видит причины неудачи?

Вот в чём: «Насколько нам удалось прощупать штыком готовность Польши к социальной революции? Мы должны сказать, что эта готовность мала. Прощупать штыком – это значило получить прямой доступ к польскому батрачеству и к польскому промышленному пролетариату, поскольку он остался в Польше. Промышленный пролетариат оставался в Варшаве, в Лодзи, в Домбровицах, которые от границы очень далеко. С другой стороны, чтобы действительно прощупать степень готовности пролетариата Польши, в первую голову промышленного и во вторую голову батрацкого, стоящего на базисе засилья, мы должны были очистить от польских буржуазных войск и занять не только район Варшавы, но и те районы, где есть промышленный пролетариат. А эти районы начинаются ещё дальше, чем Варшава, которую занять не удалось. Поэтому прощупать готовность Польши к социалистической революции удалось чрезвычайно мало».

То есть: не удалось нам добраться до больших скоплений польского пролетариата. Иначе всё было бы по–другому. А ведь Польша – не самая высокоразвитая страна! За ней лежит промышленная Германия; к которой стремился комфронта Тухачевский, с его Германской стрелковой бригадой (куда немцы–добровольцы якобы «текли сотнями и тысячами»).

В ленинском отчёте картина предстаёт ещё фантастичнее!

По словам Ленина выходит так, что проклятая панская Польша не дала Красной Армии дорваться до Германии и освободить немецкий народ от ига капиталистов. А сам немецкий народ только этого и жаждал: «Приближение наших войск к границам восточной Пруссии, которая отделена коридором Польши, выходящим дальше на Данциг, указывало, что Германия вся закипела. Стали доходить известия, что десятки и сотни тысяч немецких коммунистов переходят наши границы. Полетели телеграммы [об образовании] немецких коммунистических полков. Приходилось принимать решения помочь не публиковать и продолжать заявлять, что мы ведём войну с Польшей».

Так что стремление «на Берлин» не было отсебятиной военного руководства. Из Кремля европейская ситуация виделась примерно так же (столь же бредово).

Даже теперь, после претерпленного «афронта», Ленин с гордостью напоминает участникам партконференции о своём решительном отказе признавать Линию Керзона в качестве будущей границы: «И, таким образом, получилось, что мы имели силу, и значительную силу, против Антанты. И в то время мы Керзону ответили: «Вы ссылаетесь на Лигу Наций. Но что такое Лига Наций? Она плевка не стоит. Ещё вопрос, кто решит судьбу Польши. Вопрос может решиться не тем, что скажет Лига Наций, а тем, что скажет красноармеец». Вот что мы ответили Керзону, если перевести нашу ноту на простой язык».

Характерно, что сама перспектива присоединить земли Западной Украины была интересна большевикам только как возможность «просунуть революционный штык» поглубже в центр Европы (где пролетарская революция вот–вот вспыхнет).

Или, по крайней мере, иметь хороший плацдарм для военного вторжения в Европу в будущем: «Может быть, мы должны были бы ответить так: принимаем в основу, что остановимся на 50–й версте, или на той границе, которую вы даёте. Это определяется условиями военных фронтов. Получая восточную Галицию, мы имели [бы] базу против всех современных государств. При таких условиях мы становились в соседство с прикарпатской Русью, которая кипит больше, чем Германия, и является прямым коридором в Венгрию, где небольшого толчка достаточно для того, чтобы вспыхнула революция. Мы [бы] сохраняли в международном масштабе ореол страны, которая непобедима и является великой державой. Это большая похвала.

Но тут вырисовывалась другая политика. Мы тогда не получили бы того кипения, которое было. Наверное, мы не получили бы «Комитета действия». Мы не получили бы перехода всей английской политики, пролетарской и буржуазной, на новую стадию. Но мы выиграли [бы] прочную спокойную твёрдую базу для операций против срединной Европы через намеченные границы».

И ещё раз об этом же: «Мы великолепно понимаем, что ставка поставлена большая, что мы сильны, что мы, беря Галицию, где советский строй обеспечен, беря Галицию, которая имеет связь с Чехословакией и Венгрией, где уже кипит, мы этим самым развиваем прямую дорогу революции. Из–за этого стоит повоевать, пренебрегать таким фактом нельзя».

Вообще Западная Европа (как более промышленно развитая, а потому и «более пролетарская») была большевикам гораздо интересней, чем Восточная.

Мало ли что потерпели поражение в Польше! – зато вот мы как этим английских рабочих революционизировали: «Оказалось, что для того, чтобы воевать с нами, надо прежде спросить английского рабочего. В результате нашего заявления оказалось, что английский пролетариат поднялся на совершенно новую революционную ступень. Мы, стоя под Варшавой и не умея эту Варшаву взять и прощупать, какова готовность польского рабочего к революционному действию, мы прощупали английских рабочих и подняли их на новую ступень революционного действия».

Оказывается, пролетарская революция в Великобритании – дело уже почти решённое: «Сколько раз потребуется надувать английских рабочих английским меньшевикам, этого ни в какой книжке не написано и написать нельзя. Это будет видно. Но английские большевики должны уметь все время стоять вместе с массами, просвещать их, показывать, говорить им: вот вас опять надувают, вот вас ещё раз надули. И в процессе теперешних событий в Англии мы видим, и товарищ Каменев резюмирует свои впечатления, что английские меньшевики уже чувствуют себя, как правительство, они знают, что буржуазному правительству в Англии не усидеть, что оно будет свергнуто».

Словом, надо «прощупывать» и «прощупывать» пролетариаты разных стран! Сим победим! Для этого, собственно, и был большевиками (ещё в 1919 году) создан Коминтерн.

Теперь Ленин основные надежды связывает именно с подрывной деятельностью Коминтерна (а не с прямой военной агрессией): «Мы должны по отношению к политике западноевропейской от первой попытки активной политики вернуться к последствиям. Последствия не так страшны. Последствия военные не означают последствий для Коммунистического Интернационала. Под шумок войны Коминтерн выковал оружие и отточил его так, что господа империалисты его не сломают. Развитие всех партий идёт пока по–нашему – так, как предписано Коминтерном».

Это – заключительные слова ленинского выступления.

§ 7.7. Итак, Коминтерн «под шумок» выковал оружие… Фактически это международное объединение коммунистов до самой своей ликвидации в 1943 году выполняло функции одной из главных спецслужб Советской России по ведению разведывательной и подрывной деятельности за рубежом.

Подрывной во всех смыслах! – при Коминтерне было создано несколько специальных школ и курсов, где руководители коммунистических партий и движений проходили специальную подготовку (в том числе по ведению партизанских действий и организации диверсий). Пользуясь общей слабостью Запада после Мировой войны, большевики с помощью Коминтерна «прощупывали» позиции иностранных государств везде, где только возможно.

Впрочем, в выборе друзей и попутчиков они не были слишком щепетильны – всегда будучи готовы сотрудничать не только с мировой социал–демократией, но и с любыми Силами Добра.

Показательна в этом отношении история «отца геноцида», военного преступника № 1 той эпохи Энвер–паши. Руководитель страны–агрессора, запятнанный кровью сотен тысяч невинных жертв (уничтоженных в ходе организованного им геноцида армян, греков и ассирийцев), заочно приговорённый у себя на родине к повешению, в 1920 году он находит тёплый приём в Советской России, где работает в «Обществе Единства Революции с Исламом». Большевики рассчитывали, что Энвер возглавит басмаческое движение и ориентирует его на борьбу с британским колониализмом. С этой целью в 1921 году он был направлен ими в Среднюю Азию (однако ничего хорошего из той затеи не вышло – Энвер предпочёл вести собственную игру и освободить Туркестан от большевиков).

Неудивительно, что со времён «Энзелийской побудки» и Персидской Советской Социалистической Республики всякая внешнеполитическая активность большевиков на южном направлении крайне нервировала англичан – боявшихся за свою колониальную империю (которая после Первой Мировой войны и так уже начала трещать по всем швам).

Можно констатировать, что на протяжении двадцатых годов большевики сами – периодически – нагнетали международную обстановку. В некоторых случаях это делалось в расчёте на реальный внешнеполитический успех (как правило: в деле советизации прилегающих территорий). В других случаях (когда внешнеполитические перспективы были изначально сомнительны…) – это явно делалось с внутриполитической целью: укрепить собственную власть в стране, «прижать» остатки оппозиции, найти предлог для ужесточения репрессий, вызвать «военный психоз», мобилизовать общество, «закрутить гайки» в экономике и т.д.

Достаточно вспомнить знаменитую Ноту Керзона (май 1923 года) и вызванный ею советско–британский кризис. Название слышали все; но многие ли знают, что побудило министра иностранных дел Великобритании Керзона выступить со своим меморандумом?

Непосредственным поводом стал захват Советским Союзом британских рыболовных траулеров. При том что юридическая сторона вопроса (имели ли право британские рыбаки заниматься рыболовством в 12–мильной прибрежной зоне, как они это делали всегда…) была более чем спорной. Однако же СССР – якобы до ужаса боявшийся провокации и интервенции со стороны «враждебного капиталистического окружения»! – для чего–то захватывает мирные суда, принадлежащие «Владычице морей».

В опубликованной ноте британского МИДа речь шла уже не только о незаконно захваченных английских судах, но и о подрывной антибританской деятельности советских полпредов в Иране и Афганистане (кто б ещё сомневался в том, что большевики её вели!..), и об арестованных и расстрелянных английских агентах, и о религиозных преследованиях в СССР. Конфликт с Великобританией был быстро улажен (и это говорит о том, что английская сторона изначально не собиралась использовать его как «повод к войне»), зато внутри страны большевики раздули массовую истерию по поводу «нахального ультиматума» английского министра и «нашего ответа Керзону».

Сами же большевики предпочитали добиваться политических целей на международной арене не дипломатическими нотами, а насилием и террором.

Так, в 1923 году видные деятели Коминтерна Коларов и Димитров (впоследствии – генеральный секретарь Исполнительного комитета Коминтерна), воспользовавшись политической нестабильностью в Болгарии, организовали вооружённый мятеж – так называемое Сентябрьское восстание. На территории Болгарии развернулись полномасштабные боевые действия; коммунисты и сочувствующие захватили несколько населённых пунктов. Однако правительственным войскам удалось разгромить силы мятежников. Общее количество погибших в ходе вооружённого противостояния не известно, но счёт идёт на тысячи…

На протяжении всего 1924 года СССР готовил вооружённый переворот в сопредельной Эстонии. Советские эмиссары из Коминтерна и РККА создали на территории Эстонии разветвлённую сеть боевых организаций, объединившую в общей сложности до тысячи человек. Предполагалось, что в ходе вооружённого восстания (под эгидой компартии Эстонии) в стране будет создано революционное правительство, которое установит Советскую власть и обратится с просьбой о включении Эстонии в состав СССР. В ходе Перводекабрьского восстания было убито несколько десятков человек (в том числе – один из членов правительства Эстонии), однако переворот не удался. Оставшиеся в живых организаторы бежали в СССР.

Из–за этого провала советизация Эстонии была осуществлена только в 1940 году – после того как Восточная Европа была поделена на советскую и германскую зоны интересов и Эстония была оккупирована Красной Армией.

На протяжении 1924–1925 годов агенты Разведупра РККА и Коминтерна вновь готовились к вооружённому захвату власти в Болгарии. Для дестабилизации обстановки в стране в апреле 1925 года ими был совершён ряд терактов – в том числе покушение на царя Бориса Третьего. Самым крупным из терактов стал взрыв столичного кафедрального собора Святой Недели 16 апреля 1925 года: в результате него погибло 213 и было ранено около пятисот человек. Советские агенты рассчитывали разом обезглавить Болгарию: уничтожить царя Бориса Третьего, правительство и высшее армейское руководство. В обстановке возникшей анархии власть в стране должна была захватить Болгарская коммунистическая партия.

Однако цель теракта не была достигнута: царь Борис и члены правительства по счастливой случайности не пострадали; ситуация в стране была взята под контроль. Исполнители и организаторы теракта были быстро установлены; многие из них – арестованы, осуждены и казнены. Оставшиеся на свободе исполнители и организаторы бежали в СССР.

В феврале 1927–го начинается знаменитая «Военная тревога двадцать седьмого года»; позднейшим поколениям больше известная как «Нота Чемберлена». Подоплёкой конфликта стали события китайской революции, где СССР оказывал поддержку революционному гоминьдановскому правительству. В ноте британского МИДа, требующей прекращения антибританской деятельности, содержалась угроза разорвать торговое соглашение с СССР и прекратить дипотношения. В ходе обысков в советском полпредстве в Пекине и торговом представительстве в Лондоне были получены документы, подтверждающие подрывную антибританскую деятельность Коминтерна. После этого Великобритания разорвала дипломатические и торговые отношения с Советским Союзом.

Скандал был громким; однако и на этот раз (точно так же, как в случае с Нотой Керзона) советское руководство само накалило обстановку. После того как ситуация в Китае (независимо от воли Москвы) склонилась в пользу Великобритании – ибо Чан Кайши порвал с коммунистами, – Лондон не стремился к дальнейшему нагнетанию напряжённости в отношениях с Советским Союзом. Однако Сталин инициировал «военный психоз» в стране, обвиняя капиталистический мир в подготовке «крестового похода» против СССР. В рамках этой кампании была ликвидирована внутрипартийная оппозиция, ужесточена карательная политика, активизировано «наступление на деревню» и чётко обозначена линия на сворачивание НЭПа.

§ 7.8. Словом, как в годы Гражданской войны, так и в период НЭПа Советская власть оставалась агрессивным и непредсказуемым политическим режимом – одним из главных «возмутителей спокойствия»; непреходящей угрозой для мира. В то же время Советская власть (как это свойственно тоталитарным режимам…) постоянно изображала из себя жертву враждебных козней и агрессивных замыслов.

Такого рода фразеология вообще присуща потенциальному агрессору – достаточно вспомнить нацистскую Германию конца 1930–х годов. Оборонческая демагогия помогает диктаторским режимам «цементировать» нацию, сплачивать её вокруг Вождя. По принципу: «В единоначалии всё наше спасение! – ведь мы в осаждённой крепости!..» Она оправдывает милитаризацию бюджета и урезание социальных благ. По принципу: «Мы готовы ещё туже затянуть пояса и пойти на любые материальные жертвы – лишь бы быть готовыми дать отпор врагу!» Она позволяет дискредитировать любую оппозицию. Для этого достаточно сказать: «Ведь все эти политические силы – «пятая колонна»; вольные или невольные пособники внешнего врага!»

В действительности Советскому Союзу никакая серьёзная опасность извне не грозила. Грозить было просто некому. Тот самый «Запад», которым (ретроспективно) пугают своих читателей нефёдовы и калашниковы, вышел из Первой Мировой войны обессиленным и обескровленным; «надорвавшимся» как в физическом, так и в моральном отношении. Невиданные материальные, финансовые и человеческие потери, понесённые в Мировой войне, настолько деморализовали Западный мир, что воевать там больше никто не хотел (кроме явных политических маргиналов).

Это стало одной из главных причин вялой и непоследовательной реакции Антанты на большевистский переворот в России, её фактического отказа от полноценной военной интервенции; а в конце 1930–х – привело Западные державы к малодушной политике «умиротворения агрессора» (когда ещё достаточно слабый в военном отношении Гитлер начал свои аншлюсы, аннексии и захваты). Уж очень не хотелось снова вести большую войну! Ради чего бы то ни было…

В двадцатые годы разве что между глупыми участниками тайного «Союза меча и орала» могли вестись разговоры вроде следующего:

«– Как же большевики будут воевать? Чем? Чем они будут воевать? Старыми винтовками? А воздушный флот? Мне один видный коммунист говорил, что у них – ну, как вы думаете, сколько аэропланов?

– Штук двести!

– Двести? Не двести, а тридцать два! А у Франции восемьдесят тысяч боевых самолётов».

На самом деле Франция после 1918 года… «в войну больше не могла». Что и проявила во время Второй Мировой – позорно, почти без борьбы, капитулировав перед нацистской Германией. Галльский дух был надломлен чудовищными потерями Первой Мировой, когда смерть пришла почти в каждую французскую семью, – такого испытания французы не выдержали. Конечно, колониальные войны они вели (как же без них?); ведь Франция владела огромной колониальной империей. Но события Рифской войны показали, что «победителям тевтонов» непросто справиться даже с восставшими против марокканского султана берберами.

Кстати, о колониальных империях. Крупнейшей колониальной империей мира была Великобритания – основной партнёр Франции по Антанте, держава–победительница (и, как считается, один из главных зачинщиков Мировой войны). Ну и чем же обернулись для «коварного Альбиона» двадцатые годы?..

Одновременно с последними залпами Великой войны в мире начался естественный процесс постепенного разрушения колониальной системы. Колонии и доминионы стали получать всё большую и большую самостоятельность. Сразу же после окончания Первой Мировой Великобритании пришлось признать независимость Афганистана (в 1919 году), «независимость и суверенитет» Египта (в 1922–м). Да что там чужедальние страны и народы! – победоносная Великобритания тогда же (в 1922–м) потеряла находящуюся прямо у неё под боком Ирландию – та добилась статуса Ирландского Свободного Государства, фактически независимого…

Какой уж тут «крестовый поход против СССР»?

Повторим, что не сила, а именно слабость дряхлеющей Британской империи побуждала Форин–офис так болезненно реагировать на антианглийские интриги советских эмиссаров в Иране, Афганистане, Китае и т.д. То была – вынужденная реакция защиты, а не самоуверенное «бряцание железом» потенциального агрессора. «Неизбежная и нарастающая военная угроза со стороны Запада» была типичной большевистской демагогией; страшилкой для дураков.

Конечно, в нэповском СССР далеко не все были так глупы, как хотелось большевикам!

Например, в приложении к Обзору политического состояния СССР за сентябрь 1928 года, составленном ОГПУ, приводился текст листовки, распространявшейся в Армавирском округе Северо–Кавказского края. Там были такие слова: «Товарищи хлеборобы. За 10 лет советская власть причинила вам зла столько, сколько вы не видели за 300 лет царствования дома Романовых. Советская власть душит вас, будет душить и дальше. Все обещания оказались ложью. Она обещала вам землю, а теперь за неё дерут 10 шкур, обещала свободу слова, печати, совести, а вместо этого позажала вам рты, поотрезала языки, религиозных травит, разврат насаживает, выпускает 10000 газет, которые только врут, пугает кулаками, войной и буржуями».

Всё верно. Тоталитарному государству без «военной угрозы» – никуда! Если даже её нет – её надо выдумать; переложив с больной головы на здоровую…

§ 7.9. Но было бы крайней наивностью считать государства Запада этакими «мальчиками для битья», робко пасовавшими перед нахрапистой и беспардонной, устраивающей заговоры и теракты, поддерживающей любые волнения и мятежи Советской Россией. Всякое действие, как известно, рождает противодействие. Недаром ещё в ходе Версальской конференции лидерами Антанты была сформулирована идея создания «санитарного кордона» от большевизма. Именно этим объяснялась их трогательная любовь к молодым национальным государствам Прибалтики и Восточной Европы: Западу не хотелось иметь своим соседом большевика!

Панический страх перед агрессивным большевизмом способствовал также росту популярности национал–социалистов в Веймарской Германии. Реваншизм реваншизмом, но если б не реальная угроза советизации – никто бы в немецких политических верхах и бизнес–элитах даже не вздумал делать ставку на таких «ультра».

Глядя с высоты сегодняшнего дня, нельзя не поразиться глубине мысли такого оригинального человека как академик Иван Павлов – который в декабре 1934 года писал в письме Совнаркому: «Вы напрасно верите в мировую пролетарскую революцию. Я не могу без улыбки смотреть на плакаты: «да здравствует мировая социалистическая революция, да здравствует мировой октябрь». Вы сеете по культурному миру не революцию, а с огромным успехом фашизм. До Вашей революции фашизма не было. Ведь только нашим политическим младенцам Временного Правительства было мало даже двух Ваших репетиций перед Вашим октябрьским торжеством. Все остальные правительства вовсе не желают видеть у себя то, что было и есть у нас и, конечно, вовремя догадываются применить для предупреждения этого то, чем пользовались и пользуетесь Вы – террор и насилие. Разве это не видно всякому зрячему! Сколько раз в Ваших газетах о других странах писалось: "час настал, час пробил", а дело постоянно кончалось лишь новым фашизмом то там, то сям. Да, под Вашим косвенным влиянием фашизм постепенно охватит весь культурный мир, исключая могучий англо–саксонский отдел (Англию наверное, американские Соединённые Штаты, вероятно), который воплотит–таки в жизнь ядро социализма: лозунг – труд как первую обязанность и главное достоинство человека и как основу человеческих отношений, обеспечивающую соответствующее существование каждого – и достигнет этого с сохранением всех дорогих, стоивших больших жертв и большого времени, приобретений культурного человечества.

Но мне тяжело не оттого, что мировой фашизм попридержит на известный срок темп естественного человеческого прогресса, а оттого, что делается у нас и что, по моему мнению, грозит серьёзною опасностью моей родине».

Лучше старого физиолога, пожалуй, и не скажешь.

Глава 8

§ 8.1. Поэтому слова Сергея Нефёдова, сказанные к 100–летию Русской революции, выглядят как злая издёвка: «Большевики победили именно потому, что они обещали немедленно дать землю крестьянам. Когда миллионы вооружённых людей что–то требуют, то всегда находится какая–то партия, которая это им обещает. Пусть это даже маленькая никому не известная партия – у неё сразу же появляется масса последователей. И большевики в итоге попросту выполняли волю народа» («Данные о неуклонном повышении уровня жизни в Российской империи – фальсификация»).

Выполняли волю народа, стало быть…

Что ж, главным «мотором» нефёдовских работ является лживый тезис, будто до революции русское крестьянство мучилось от безземелья и голодало, а после революции – чудесным образом – разом насытилось. Ну и?.. Дальше–то что?

Дальше произошло то, что должно было произойти! – и что изначально предусматривалось вождями «маленькой никому не известной партии» как непременная часть «преобразования старого мира на новых, коммунистических началах». Иначе говоря, Советская власть заменила вольный труд на земле – рабским и отняла у крестьян как средства производства, так и плоды их труда. На языке Сергея Нефёдова это звучит более мягко: «военная угроза побуждала большевиков (хотя бы частично) отнять у крестьян завоёванный ими хлеб».

Большевики отняли у крестьян не только хлеб – они отняли у них вообще всё (в том числе – личную свободу), превратив их в крепостных. Только, оказывается, на сей раз это было сделано – «правильно»; для их же блага!.. Правда, глупые и своенравные крестьяне не понимали своего счастья: «не хотели платить налоги и страна не имела средств на содержание армии».

Фактически Сергей Нефёдов выдвигает в адрес крестьянства те же обвинения, что и Иосиф Сталин.

Сталин тоже – на письма Михаила Шолохова (написанные в апреле 1933 года из станицы Вёшенской – то есть в самый разгар голода и из эпицентра голода!..); письма, в которых Шолохов рассказывал Сталину о том, как из крестьян выбивают хлеб: ломая суставы, выгоняя с грудными детьми умирать на мороз, раздевая догола, ставя босыми ногами на горячую плиту, «понуждая женщин к сожительству», имитируя расстрелы и т.д., – отвечал так: «Вы видите одну сторону, видите неплохо. Но это только одна сторона дела. Чтобы не ошибиться в политике (Ваши письма – не беллетристика, а сплошная политика), надо обозреть, надо уметь видеть и другую сторону. А другая сторона состоит в том, что уважаемые хлеборобы вашего района (и не только вашего района) проводили "итальянку" (саботаж!) и не прочь были оставить рабочих, Красную армию – без хлеба. Тот факт, что саботаж был тихий и внешне безобидный (без крови), – этот факт не меняет того, что уважаемые хлеборобы по сути дела вели "тихую" войну с советской властью».

Что ж, это не удивительно: в глазах преступника жертва всегда «сама виновата». Хотя в действительности войну на селе развязала именно Советская власть – та война была подобна войнам спартанцев против илотов! Жертвой той войны стало именно крестьянство. Советская же власть, разгромив и окончательно поработив деревню, несказанно укрепила своё могущество.

§ 8.2. Надо сказать, что огромные человеческие жертвы, понесённые крестьянством, а также полное разорение и закрепощение деревни – не дали большевикам выдающихся экономических результатов. Первая Пятилетка была безнадёжно провалена. Реальные объёмы производства основных видов продукции отличались от запланированных в разы. Кстати, никогда в российской истории власти не врали так чудовищно о «достижениях» и «успехах», как при Сталине, – то было время тотального вранья!..

Естественно, ничего хорошего коллективизация не принесла самому «коллективизированному» сельскому хозяйству (это – даже помимо неисчислимых человеческих жертв, в которые она обошлась…). После отмены крепостного права урожайность в Российской Империи медленно, но неуклонно росла. После установления Советской власти этот процесс замер на три десятилетия: к концу правления Сталина урожайность зерновых оставалась примерно на дореволюционном уровне. Зато колхозная система позволяла государству безнаказанно (и без особых хлопот) «доить» деревню – выкачивая из неё все ресурсы; нещадно эксплуатировать колхозников – заставляя их работать на износ, почти даром; отбивая тем самым всякий стимул к труду.

По принципу организации труда сталинские колхозы мало чем отличались от лагерных бригад. Рабский же труд, как известно, – малопроизводителен. Потому и производительность колхозного труда оставалась невысокой (несмотря на постепенную его механизацию…). Не надо забывать и о том, что колхозники в сталинские годы периодически подвергались принудительным вербовкам и трудовым мобилизациям (это ещё больше стирало грань между колхозом и пенитенциарным учреждением).

Зато выбитый из крестьян хлеб тёк в города, помогал покупать за рубежом оборудование и специалистов для сталинских «строек Пятилетки» и ковать оружие для будущего торжества коммунизма. Хоть советские колхозы и расшифровывались как «коллективные хозяйства», но никаким аналогом кооперации они не были! – фактически это были крепостные хозяйства, позволявшие государству–крепостнику наращивать производство товарного хлеба.

Тут грех не процитировать ещё раз Нефёдова: «Необходимо подчеркнуть, что ситуация в России не была чем–то особенным; в экономической истории много примеров, когда дворянство вывозило из страны хлеб, сужая экологическую нишу своего народа и доводя его до нищеты. Наиболее известный пример такого рода – это так называемое "второе издание крепостничества", когда дворянство балтийских стран под воздействием мирового рынка создавало экспортные хозяйства, фольварки, – и не только отнимало хлеб у своих крестьян, но и низводило их до положения, близкого к рабству» («О причинах русской революции»).

Не в бровь, а прямо в глаз!

Только вот почему–то Нефёдов вспоминал о «втором издании крепостничества» в связи с Россией Николая Второго – основанной, как известно, не на принуждении, а на свободном труде свободных людей. А вот аббревиатуру ВКП(б) советские колхозники расшифровывали именно как «Второе Крепостное Право (большевиков)».

§ 8.3. В действительности дело было не во «враждебном капиталистическом окружении», а в стремлении большевиков превратить всю страну в подобие не то военной казармы, не то лагерного барака.

Пытаясь доказать необходимость и обоснованность подобного «государственного строительства», можно приводить разные аргументы. Так или иначе, но главная цель тоталитаризма – закабаление народа. «Дорожная карта» этого процесса не имеет принципиального значения (уж что бы в ней ни было указано: «необходимость мобилизации общества в связи с реваншистскими устремлениями контрреволюции», «обострение классовой борьбы в деревне», «необходимость форсированной индустриализации», «нота Чемберлена», «борьба с кулаками и подкулачниками», «неприспособленность мелких крестьянских наделов для использования современной техники», «отсутствие у государства современной техники» или что–то ещё).

Выбираемые неосоветчиками «объективные причины» могут варьироваться; но любые возражения будут ими приниматься в штыки.

Потому и исходит Максим Калашников ядовитой слюной: «А потому, читатель, даже перевешав большевиков и победив в Первой мировой, старая Россия ментально столкнулась бы с необходимостью готовиться к новой большой войне. И ей бы даже без коммунистов пришлось бы осуществлять ту же коллективизацию–латифундизацию: жестоко, с кровью сгонять крестьян с земли, заменяя их тракторами – и раскрестьяненное население загонять на фабрики. И времени на то, чтобы дать процессу течь сравнительно мирно (позволить кулакам доесть общину и завладеть её землями) у русских не было. Восхождение кулака ещё лет пятьдесят могло продолжаться – а стране нужно было решить аграрную проблему в считанные годы, ибо требовалась форсированная индустриализация. Вот почему прав мой товарищ Сергей Кремлёв: и белую Россию ждала жуткая война на селе. И без большевиков пришлось бы вести коллективизацию – хотя и под другим названием» («О жизни в царской Расее – 1»).

Вот–вот!.. Что и требовалось доказать.

То есть надо было превратить вольную деревню в лагерный барак. Раскулачить и сослать миллионы. Погубить голодом миллионы. И всё это – для того, чтобы остальных заставить работать за трудодни, за Славу Партии родной! Чтобы получить возможность клепать десятками тысяч танки для советизации Европы!

Что тут сказать?.. Когда кому–то страстно хочется «осуществить коллективизацию–латифундизацию» и для этого «жестоко, с кровью сгонять крестьян с земли», «население загонять на фабрики», вести «жуткую войну на селе», – он всегда найдёт то или иное оправдание для своих людоедских инстинктов.

Советизм (как и неосоветизм) есть полная противоположность той идеи, которая была заложена в основу государственной политики Российской Империи ещё в пору отмены крепостного права и которая наиболее полно выражена в словах из проекта Высочайшего манифеста 1861 года: «Довольство добывается не иначе как собственным трудом, умножается доброю жизнью и строгой бережливостью, а закон издаётся для того, чтобы всякий, исполнив свои обязанности, мог трудиться невозбранно себе на пользу, в меру своих сил и способностей, и чтобы каждый трудящийся мог безбоязненно утешаться нажитым честно добром».

Именно этой идеей было проникнуто всё царствование Александра Второго, Александра Третьего и Николая Второго. Так что в своей ненависти к Российской Империи и Нефёдов, и Калашников, и все их подпевалы и последователи, безусловно, правы! Ведь без сокрушения Империи нельзя было даже надеяться на реализацию социально–экономических идей прямо противоположного свойства (являющихся по своей сути попыткой организовать жизнь человеческого общества по образцу пчелиного улья).

Пятьдесят лет пореформенной России являются «наглядным укором» всему последующему советскому семидесятилетию – потому и вызывают в неосоветчиках искренний зубовный скрежет!

§ 8.4. В заключение надо отметить ещё одну характерную особенность Сергея Нефёдова как полемиста: стремление приписать противникам собственные пороки. По–русски это называется «на воре шапка горит». Своих оппонентов из мира академической науки (а это прежде всего – доктор исторических наук Борис Миронов и доктор исторических наук Михаил Давыдов) он обвиняет в том, что они попросту… выполняют социальный заказ.

Так, в программном интервью к 100–летию Русской революции Нефёдов заявил следующее: «Аналогия в том, что теперь, как и тогда, авторитарная власть борется с либералами, главным оружием которых является политическая пропаганда. И вот власти говорят народу: посмотрите, что происходило 100 лет назад. Страна успешно развивалась под властью мудрого правителя, а либералы с помощью "чёрного пиара" обманули рабочих и устроили революцию. И это привело к неисчислимым бедствиям. Не надо верить современным либералам, которые опять с помощью "чёрного пиара" тащат страну в революцию. И власти находят историков, которые фальсифицируют данные и пытаются показать, что 100 лет назад страна успешно развивалась под руководством мудрого правителя.

Со стороны властей это, конечно, глупость: проще было бы сказать, что те события не имеют отношения к современности. Ведь они происходили, когда 80 % населения составляли крестьяне, страдавшие от малоземелья. Какие сейчас крестьяне? Какое сейчас малоземелье? Так нет же, пытаются найти какие–то аналогии и ради этого фальсифицируют историю» («Данные о неуклонном повышении уровня жизни в Российской империи – фальсификация»).

В действительности дерзкими на услугу конъюнктурщиками, фальсифицирующими историю в угоду господствующему идейному направлению, являются именно Нефёдов и его последователи. И та ложь, которую они сеют сегодня, завтра может дать очень горькие всходы – если ей не противодействовать.

Принципиальную важность данной проблемы – далеко выходящей за рамки академического спора! – очень верно подметил публицист Егор Холмогоров в своём очерке «Ошибка академика Милова и парадокс профессора Ключевского. Была ли аграрная история России юдолью безысходных страданий» (2018 год). Критически разобрав содержащиеся в работах академика Милова данные об урожайности в российском сельском хозяйстве (в сравнении с Европой) и делаемые на этом основании выводы об особенностях российской цивилизации, обусловленных климатом, о довлеющей роли государства и т.п., Холмогоров предостерегает читателей: «Об этом важно помнить, поскольку ошибки в прикидках пудов сена, приходящегося на одно домохозяйство, вполне могут запустить цепочку идейных и политических ошибок, ведущих на лагерную вышку».

Потому–то и надо – уже сегодня – разоблачать лживые построения и исторические фальшивки «идейных ВОХРовцев»!

Часть IV

Голод или не голод?

Словарь основан на гипотезе – очевидно недоказанной, – что языки состоят из равноценных синонимов.

Хорхе Луис Борхес

Глава 1

§ 1.1. Понятно, что сельскохозяйственная статистика и полемика вокруг неё – чтение специфическое, не для всех… Недаром большинство неосоветчиков в своих работах статистики касаются мало – как правило, в виде уже готовой «выжимки» (обычно из того же Нефёдова).

Львиную долю их публикаций составляют выдержки из произведений Толстого, Энгельгардта, Солоневича (разобранные выше) и дореволюционные документы – только уже без нудных цифр и таблиц! – административные распоряжения, деловая переписка, протоколы и стенограммы, в которых зафиксированы высказывания высших должностных лиц, а также тематические статьи из дореволюционных справочников и словарей.

Словом – любые «официальные бумаги» той поры, в которых так или иначе упоминается голод.

В случае с неподготовленным читателем такой приём срабатывает безотказно – сразу отбивая у него всякую охоту задумываться. По принципу: «А о чём тут вообще спорить? – раз в дореволюционных источниках прямо говорится о голоде в Российской Империи!» Стало быть, с утверждениями неосоветчиков о голоде в дореволюционной России можно соглашаться сходу (даже не пытаясь вникнуть в какие–то «узкоспециальные» вопросы – типа достоверности урожайной статистики, данных о численности населения и доле расходов на фураж).

В действительности мы здесь имеем дело с довольно специфической проблемой – связанной не столько с изменениями в уровне жизни, сколько с изменениями в русском языке; проблемой не только продовольственной, но и филологической.

Конечно, Российская Империя начала 20–го века – это не какой–нибудь Древний Египет, чьи иероглифы ещё надо было расшифровать (и до Шампольона всем вольно было «добросовестно заблуждаться»…). Каждый, кто интересуется предреволюционной эпохой, прекрасно знает, сколь разные оттенки значения могли вкладывался в знакомое всем слово. Беда в том, что кое–кто сегодня предпочитает об этом сознательно забывать.

Так вот слово «голод» в предреволюционную пору имело гораздо более широкое значение, нежели сегодня. В России начала 20–го века голодом называлась всякая обозначившаяся нехватка каких–либо материальных благ и ресурсов (или хотя бы скачкообразный рост цен на них!). Любую неприятность такого рода, приключившуюся в какой угодно сфере народного хозяйства, администраторы Российской Империи – и не только они – на полном серьёзе называли голодом.

Например, в 1910 году «Продамет» обвиняли в организации «металлургического голода» в стране. А в 1912–м фирму «Нобель» обвинили в организации «нефтяного голода». А вот управляющий «Продугля» в 1907 году в своём ежегодном докладе, наоборот, сетовал на то, что «периоды угольного голода бывают очень редко, а с ними и период высоких цен»…

§ 1.2. Разумеется, голодом называли не только перебои с какими–либо видами сырья или промышленных товаров, но и проблемы в сфере сельского хозяйства и продовольственного снабжения. Однако и здесь была своя специфика. Скажем, если в какой–то губернии обозначилась нехватка мяса (или местная цена на него поднималась слишком высоко), то заходила речь о «мясном голоде».

Пожалуй, наиболее комичное упоминание о «голоде» содержится в дневниках великосветского бонвивана, дипломата князя Урусова. Жизнь в Петрограде военной поры Лев Урусов описывает следующим образом: «Мы, мирное столичное население, весьма мало чувствуем тягости войны: вина нет и лёгкое столовое вино достаётся с трудом, извозчиков мало, и они до невероятности плохи, иногда нет мяса, сегодня говорят о сахарном голоде, но это и всё. Театры полны. Летний сад также, дамы весьма хорошо одеты, магазины торгуют, в клубах идёт крупная игра, весенние парочки – много военных и сестёр милосердия – токуют вовсю, словом жизнь идёт своим чередом».

То есть – всё хорошо в ведущем войну городе на Неве; только вот говорят о возможном голоде. Сахарном. В блокадных дневниках будут содержаться немного другие зарисовки… Понятно, что после Ленинградской блокады никто уже не станет писать о «сахарном голоде». И не только в Санкт–Петербурге! События последующих десятилетий (примерно так года с 1918–го по 1952–й) навеки – или, по крайней мере, очень надолго – изменили отношение россиян к слову «голод». Теперь его никто, кроме неосоветчиков, не употребляет всуе.

Так что нельзя сказать, что причина сей смысловой мутации всецело объясняется какими–то таинственными «внутренними законами» живого языка, – на судьбе данного слова явно сказались события последующей российской истории!

Сегодня суть перечисленных выше проблем и неприятностей (при всей их досадности для нас) мы передадим иными словами: «дефицит», «нехватка», «подорожание», «перебои»; но никак не «голод». Перед революцией же этот термин имел слишком широкое значение. Поскольку он охватывал собой любую существенную нехватку – в том числе и продуктов питания, – то он мог подразумевать как «сахарный голод» (наряду с трудностями в доставании лёгкого столового вина и плохими извозчиками), так и проблемы с обеспеченностью населения хлебом насущным (из–за неурожая).

Согласно известному выражению, инфляция слов не может затмить сущности дела. Никто не говорит, будто прежние вольности в употреблении слова «голод» исключали возможность реального голода, без иронических кавычек. Но данное обстоятельство в какой–то мере способствовало стиранию принципиальной, а потому необходимой, грани при освещении и обсуждении (в земских кругах, в Госдуме, в печати…) социальных язв и народных бедствий. Сама «универсальность», размытость этого термина – в сочетании с известной направленностью тогдашних оппозиционных кругов! – часто использовалась для нагнетания обстановки, манипулирования общественным мнением и антиправительственной пропаганды.

Особенно действенными спекуляции на тему голода и «голода» оказались в наше время! – ибо среднестатистический читатель вряд ли способен оценить наличествующий здесь семантический нюанс. Зато он обогащён историческим опытом Советской эпохи!.. Поэтому когда он встречает в дореволюционном документе слово «голод», у него автоматически возникает вполне определённый ассоциативный ряд: Голод в Поволжье, Голодомор, Ленинградская блокада, Послевоенный голод. А ещё (фоном) – голодный колхоз, голодный лагерь, голодный плен…

§ 1.3. Этим и пользуются нынешние неосоветчики! Действительно: ну как не использовать в полемике дореволюционный документ, когда в нём упомянут голод в Российской Империи? Им–то ведь любыми путями надо доказать, что в начале 20–го века «часть страны регулярно голодала и подыхала от бескормицы» (Максим Калашников «О жизни в царской Расее – 1»).

Вот и Игорь Пыхалов в работе «Кормила ли Россия пол–Европы?» с удовольствием опирается на дореволюционные источники: «Откроем такой авторитетный дореволюционный источник как «Новый энциклопедический словарь» Брокгауза и Ефрона. Что же мы там обнаружим? Статью «Голод», а в ней – обширный раздел «Голод в России»: «В 1872 г. разразился первый самарский голод, поразивший именно ту губернию, которая до того времени считалась богатейшей житницей России. И после голода 1891 г., охватывающего громадный район в 29 губерний, нижнее Поволжье постоянно страдает от голода: в течение ХХ в. Самарская губерния голодала 8 раз, Саратовская 9. За последние тридцать лет наиболее крупные голодовки относятся к 1880 г. (Нижнее Поволжье, часть приозёрных и новороссийских губерний) и к 1885 г. (Новороссия и часть нечернозёмных губерний от Калуги до Пскова); затем вслед за голодом 1891 г. наступил голод 1892 г. в центральных и юго–восточных губерниях, голодовки 1897 и 1898 гг. приблизительно в том же районе; в ХХ в. голод 1901 г. в 17 губерниях центра, юга и востока, голодовка 1905 г. (22 губернии, в том числе четыре нечернозёмных, Псковская, Новгородская, Витебская, Костромская), открывающая собой целый ряд голодовок: 1906, 1907, 1908 и 1911 гг. (по преимуществу восточные, центральные губернии, Новороссия)». Как мы видим, в дореволюционной русской деревне голод был отнюдь не редким гостем».

Да, видим. Видим и ужасаемся.

Подумать только! – при благословенной Советской власти с 1922 года и до самого 1932–го никакого голода знать не знали, ведать не ведали (конечно – те, кто не был посажен, раскулачен или сослан…). А при проклятом царизме – сущий ад: «в течение ХХ в. Самарская губерния голодала 8 раз, Саратовская 9» (при том что цитируемый словарь издан в 1913–м!). И как ещё кто–то умудрялся выжить в этой стране голодной смерти?

Павел Краснов в работе «Как жилось крестьянам в царской России» приводит ту же самую статью из Брокгауза и Ефрона – только цитата у него чуть покороче; зато комментирует он её ещё более витиевато: «А есть ли научные статистические данные тех лет? Да, есть, они суммировались и о голоде открыто писали даже в энциклопедиях.

«После голода 1891 г., охватывающего громадный район в 29 губерний, нижнее Поволжье постоянно страдает от голода: в течение ХХ в. Самарская губерния голодала 8 раз, Саратовская 9. За последние тридцать лет наиболее крупные голодовки относятся к 1880 г. (Нижнее Поволжье, часть приозёрных и новороссийских губерний) и к 1885 г. (Новороссия и часть нечернозёмных губерний от Калуги до Пскова); затем вслед за голодом 1891 г. наступил голод 1892 г. в центральных и юго–восточных губерниях, голодовки 1897 и 98 гг. приблизительно в том же районе; в ХХ в. голод 1901 г. в 17 губерниях центра, юга и востока, голодовка 1905 г. (22 губернии, в том числе четыре нечернозёмных, Псковская, Новгородская, Витебская, Костромская), открывающая собой целый ряд голодовок: 1906, 1907, 1908 и 1911 гг. (по преимуществу восточные, центральные губернии, Новороссия)».

Обратите внимание на источник – явно не ЦК партии большевиков. Так вот обыденно и флегматично энциклопедический словарь рассказывает о всем известном в России событии – регулярном голоде. Голод раз в 5 лет был обыденным явлением. Причём прямо говорится о том, что народ в России голодал и в начале ХХ в., то есть речи нет о том, что проблема постоянного голода была решена царским правительством.

«Хруст французской булки», говорите? Вы хотели бы вернуться в такую Россию, уважаемый читатель?»

Нет, ну кто ж захочет? – начитавшись подобного!.. Тем более что несколькими страницами ранее Краснов пишет: «Интересно, что скажут на это любители поописывать «ужасы голодомора» – единственного голода СССР (за исключением войны, естественно)?»

То есть при большевиках–то, оказывается, голод был всего один раз (да и то – настолько пустяшный, что не грех и посмеяться над «любителями поописывать «ужасы голодомора»…), а вот при Николае Кровавом голод был постоянно!

Вот как пишет об этом Алексей Щербаков в своей книге «Пётр Столыпин. Революция сверху» (2013 год); у него – приведена наиболее развёрнутая цитата из полюбившегося неосоветчикам словаря: «А ведь случался ещё и голод. Стоит привести очень известную цитату. Её достоинство в том, что она взята из энциклопедии Брокгауза и Эфрона – то есть из самого авторитетного дореволюционного справочника. Обвинять данное издание в предвзятости пока ни у кого наглости не хватало.

«Голод в России… Вплоть до середины XIX в. наименее обеспеченными хлебом и наиболее страдавшими от голодовок являются губернии белорусские и литовские… Но уже с середины XIX века центр голодовок как бы перемещается к востоку, захватывая сначала чернозёмный район, а затем и Поволжье. В 1872 г. разразился первый самарский голод, поразивший именно ту губернию, которая до того времени считалась богатейшей житницей России. И после голода 1891 г., охватывающего громадный район в 29 губерний, нижнее Поволжье постоянно страдает от голода: в течение XIX в. Самарская губерния голодала 8 раз, Саратовская 9. За последние тридцать лет наиболее крупные голодовки относятся к 1880 г. (Нижнее Поволжье, часть приозёрных и новороссийских губерний) и к 1885 г. (Новороссия и часть нечернозёмных губерний от Калуги до Пскова); затем вслед за голодом 1891 г. наступил голод 1892 г. в центральных и юго–восточных губерниях, голодовки 1897 и 98 гг. приблизительно в том же районе; в XX в. голод 1901 г. в 17 губерниях центра, юга и востока, голодовка 1905 г. (22 губернии, в том числе четыре нечернозёмных, Псковская, Новгородская, Витебская, Костромская), открывающая собой целый ряд голодовок: 1906, 1907, 1908 и 1911 гг. (по преимуществу восточные, центральные губернии, Новороссия)…»

А что происходило во время голода? Крестьяне вымирали. Просто и без затей».

Вот так вот: «просто и без затей». И «наглости» (чтобы писать такой бред) у неосоветчиков – «хватает»!

Проще говоря, эти люди, пользуясь темнотой и невежеством большинства современных россиян, выворачивают себе во благо то, что перед революцией слово «голод» имело гораздо более широкий (и в целом – более «мягкий») смысл, чем сейчас. Применительно к сельскому хозяйству и продовольствию слово это обычно обозначало просто сильный неурожай, недород, и – как следствие – значительный недостаток собственных зерновых (в той или иной местности).

Потому и «голодать» губерния могла и восемь, и девять лет сряду! Но неосоветчики злонамеренно толкуют старый дореволюционный термин «голод» как синоним послереволюционного смертного голода.

Зачем они это делают? – смешной вопрос!..

Для особо непонятливых Павел Краснов сам всё объяснил так откровенно и подробно, что уже и комментировать ничего не надо: «За все 33 года правления Сталина в СССР, раздираемом последствиями Гражданской, жестокой классовой борьбой в обществе, несколькими войнами и их последствиями, было приговорено к расстрелу по максимуму 800 тысяч человек (приведено в исполнение существенно меньше, но пусть так). Так вот это число запросто перекрывается всего 3–4 годами повышенной смертности в «России–которую–мы–потеряли».

Глава 2

§ 2.1. Почитав публицистов–неосоветчиков, мы узнаём, что голод в дореволюционной России, оказывается, не просто «сохранялся», не «исчезал как явление»; он – напротив! – повторялся всё чаще и чаще.

Павел Краснов в работе «Как жилось крестьянам в царской России», после любовного цитирования Энгельгардта (писавшего, как мы помним, о пореформенной деревне 1870–х годов), задаётся риторическим вопросом и сам же уверенно на него отвечает: «Быть может, в начале 20 века всё наладилось, как твердят сейчас некоторые «патриоты царской России». Увы, это совершенно не так».

Удивляться всему, что пишут наши неосоветчики, уже не получается! – они многократно доказали, что могут написать абсолютно всё что угодно; любую ересь… И рука не дрогнет. Но в данном случае дело обстоит не так просто, как это кажется на первый взгляд. Проблема в том, что представление о «всё учащающихся и учащающихся» голодовках в Российской Империи распространено в наше время очень широко.

С неожиданными проявлениями этого нелепого заблуждения можно столкнуться буквально где угодно. И отнюдь не только у сталинистов! – а например, у молодого писателя (журналиста, драматурга, музыканта, радио–редактора, лауреата всяческих литературных премий…) Евгения Бабушкина. В июле 2016 года, в связи с отмечаемым православными Днём Петра и Февронии, сей вечно ёрничающий умник решил поиздеваться над царской Россией и опубликовал очерк под названием «День насилия и верности» (в рамках своего цикла «История зла»).

Что ж, для любого российского либерала это – дело обычное. Можно было бы и не обращать внимания на привычно тасуемый набор «чернухи» и малопристойных подробностей из криминальной хроники тех времён, если бы не следующее (обронённое автором совершенно «между делом», как нечто само собой разумеющееся) утверждение: «Голод, как по часам, случается раз в десять лет: 1891, 1901, 1911, 1921».

Вот так и распространяются мифы!

Что может знать средний потребитель творчества Евгения Бабушкина о голоде 1891–го, 1901–го или 1911–го годов? Практически ничего. И дело тут не только в историческом невежестве, а ещё и в несоизмеримости событий! – про голод 1921 года даже нынешняя читающая публика (слушательская аудитория, массовка в телестудии…) хоть что–то да читала (видела, слышала краем уха…). А вот таким – на первый взгляд абсолютно нелогичным – упоминанием в одном ряду с «царскими голодовками» советского Голода в Поволжье людям навязывается ложное представление о сопоставимости этих общественных бедствий.

Для России это, оказывается, – дело привычное! В Российской Империи такой голод наступал регулярно: «как по часам», «раз в десять лет»…

Понятно, что такая трактовка событий очень выгодна для большевиков (и их нынешних сторонников). Ведь почти у всякого хватит ума уже самостоятельно домыслить: раз в поздней Империи это происходило каждые десять лет – стало быть, и голод 1921 года (сразу вскоре после революции!) должен был наступить «естественным образом»; как некое «тяжкое наследие прошлого», от которого большевикам ещё только предстояло «избавиться».

§ 2.2. Именно сторонники большевиков больше всего и стараются!

Так, в сверхпопулярной, растасканной неосоветчиками на цитаты, книге Сигизмунда Миронина «Голодомор» на Руси» (2008 год) содержатся следующие утверждения: «Отметим, что вступление России на путь капитализма привело к увеличению частоты голодовок, и в России периодически свирепствовал массовый голод»; «территория, охватываемая голодовками в России, начала расти с началом развития капитализма»; «всего за вторую половину XIX века было свыше двадцати «голодных годов»; ну и тому подобное…

Из всего этого – вполне ожидаемый вывод: «Только в советское время, при Сталине, произошёл решительный переворот в сельском хозяйстве, позволивший решить, наконец, проблему с голодом в России. Но сделать это сразу было, конечно, нельзя – таким образом, голод 1932–1933 гг. в историческом плане явился в какой–то мере расплатой за то положение вещей, которое сложилось в сельском хозяйстве России во второй половине XIX – нач. XX века».

О том же самом можно прочитать на популярном неосоветском интернет–ресурсе «Разбор антисоветских мифов». Вот, например, материал под названием «Зачистка истории путинского периода от негатива». Вообще–то материал (как это явствует уже из заголовка) представляет собой «наезд» на нынешнее российское руководство. Однако заодно, походя, там проводится такая историческая параллель: «Так же предсказуемо, что в советском периоде истории всё описано так, как завещал «великий» Солженицын: То есть там имеется и про «массовый голод» 1932–33 гг., хотя он был локальный и масштабы его не превышали массовых голодовок дореволюционного периода, про которые ничего не написано».

Так то… Мало того что массовый голод 1932–1933 годов взят в иронические кавычки, так ещё и прямо указано, что был он, оказывается, никаким не «массовым», а всего лишь «локальным». А самое главное – «масштабы его не превышали массовых голодовок дореволюционного периода»!

О том же самом (и буквально в тех же выражениях) пишет активный и плодовитый публицист Николай Выхин в своей работе с говорящим названием «Советская эпоха не начала, а закончила эру голодоморов». В частности, он утверждает: «Очень важно отметить (и знать), что советская эпоха не начала, а закончила эру голодоморов. В ранней советской истории голодомор присутствует, но только лишь потому, что материальная база нового общества была ещё не достроена. Советский голодомор – последний отголосок, последний аккорд столетий народного голода, так сказать, «наследие проклятого прошлого».

Вот как. Не только в голодной смерти российских крестьян в 1921–м – 1922–м, но даже в гибели советских колхозников, заморённых голодом в мирные (и даже не «послевоенные»!..) 1930–е годы, были повинны проклятые российские императоры. Великий Сталин выправлял созданную ими людоедскую систему, но исправить всё до 1932 года просто–напросто не успел…

Конечно, чёрт бы с ним, со Сталиным! – но откуда у наших неосоветчиков такое нахальство: «вступление России на путь капитализма привело к увеличению частоты голодовок»; «территория, охватываемая голодовками в России, начала расти с началом развития капитализма» и т.д.?..

Написал же наивный Николай Выхин в своей работе такие примечательные слова: «Классик мировой литературы, человек глубоко православный, почитавшийся в революционных кругах «реакционером–монархистом», Н. Лесков (тот самый, автор «Левши») – так описывает будничные реалии окружавшей его жизни «освобождённого» либеральными реформами народа, прежде не знавшего голода…».

Уже ясно, что Выхин – неосоветчик из числа тех, что читали роман Лескова «Соборяне», но не читали его же повести «Юдоль». Иначе не допустил бы такой смешной ошибки – не стал бы ссылаться на авторитет Николая Лескова, доказывая, будто до «освобождения» (естественно, в иронических кавычках!) народ «не знал голода».

Ибо Лесков как раз утверждал, что при крепостном праве было гораздо хуже; и что люди пореформенной России даже не могут себе представить такого голода, какой был прежде: «Кто хотел бы составлять себе представление о деревенском голоде, бывшем в сороковом году, по тем явлениям, какие можно было наблюдать прошлой зимой, 1892 года, когда народные страдания были облегчаемы дружными усилиями разумных и добрых людей, тот получил бы очень неверное понятие о том, как страдал народ при тех порядках беспомощия, о которых вспомянул генерал Мальцев».

Своеобразный «исторический оптимизм» Лескова подтверждает и статистика: в 19–м веке в дореформенный период случались годы и с более высокой смертностью, чем в 1892–м.

§ 2.3. Это, кстати, новейший российский «тренд» – охаивать всех отечественных правителей, при которых увеличивалось количество свободы в стране. И голод (которым якобы неизбежно оборачивался процесс эмансипации) – важный пункт этих ретроспективных обвинений в адрес освободителей народа.

Характерно, что в русле данного «тренда» действуют не только академисты–леваки, но и профессиональные развлекатели публики. И это обстоятельство по своим последствиям будет, пожалуй, ещё опаснее…

Вот, например, Владлен Чертинов – военный корреспондент, прошедший через множество горячих точек; журналист, сотрудничавший с крупнейшими столичными СМИ; руководитель и «лицо» таких популярных изданий как «МК в Питере» и «Ваш тайный советник», – озаботился выяснить, «Кто из царей нанёс наибольший вред экономике». В этом хамски–разухабистом материале (опубликованном в очередном номере «Вашего тайного советника») одна главка уделена императору Александру Второму. Называется: «Александр II – Ельцин XIX века».

Нетрудно догадаться, какой оценки удостоился от современного российского журналиста Царь–Освободитель (негативное отношение явствует уже из специфического заголовка).

Вот что там написано: «Царь–освободитель Александр II c экономической точки зрения – полный лузер. Крымская война, конечно, серьёзно ударила по экономике. Но Александр своими действиями негативный эффект военного поражения многократно усугубил. Новый царь оказался большим либералом–рыночником. Почти всё его правление – нескончаемый экономический кризис. Александр II снизил таможенные пошлины в среднем в 10 раз, в страну хлынул импорт и остановил промышленный рост. Заработал печатный станок, Россия снова погрязла в иностранных займах. Освобождение крестьян не дало ожидаемого эффекта. При Александре II в страну вернулся голод, которого не было со времён Екатерины II». Ну и так далее.

Видно, что рыночная экономика, иностранные займы и освобождение крестьян вызывают в авторе негативные эмоции. Его право!.. Но вот это что за бред? – «при Александре II в страну вернулся голод, которого не было со времён Екатерины II». То есть при Николае Палкине всё было хорошо (и голода русские крестьяне не знали), а тут, при этом «Ельцине XIX века», началось, понимаешь!..

Кстати, Николаю Первому у Чертинова тоже одна главка была посвящена, называется: «Николай I – эффективный менеджер». Что ж, уважение – его надо заслужить.

Вот так сегодняшние поборники тоталитаризма и используют тему голода – как ещё один аргумент в пользу тоталитаризма. И историческая правда их при этом совершенно не интересует.

И всё же: откуда у неосоветчиков такая уверенность? Неужели всё это – просто бессовестные выдумки на пустом месте? Понятно, что тут и Ленин поддавал на каменку: «С 1891 года голодовки стали гигантскими по количеству жертв, а с 1897 г. почти непрерывно следующими одна за другой» («Признаки банкротства»). Но только ли в Ленине и Сталине тут дело?

Разумеется, нет. Неосоветчики, как уже было сказано, опираются на предреволюционные источники – то есть документы той поры, когда слово «голод» использовалось в гораздо более широком смысле, нежели сейчас. И это – первый (очевидный) смысловой нюанс. Но вот откуда берётся сама эта пугающая динамика: «увеличение частоты», «рост охватываемой территории»?

§ 2.4. Здесь срабатывает ещё одна специфическая «смысловая ловушка». Только на этот раз несколько более сложная – и куда более растянутая во времени (она – «не только про начало 20–го века»!).

Дело в том, что отечественные историки – в том числе специалисты в области сельского хозяйства – заходят в своих исследованиях очень далеко; вплоть до времён Киевской Руси. Столь широкий хронологический охват можно только приветствовать. Но в связи с этим возникают неизбежные проблемы. Чем дальше в глубь десятилетий (а тем более – веков), тем меньше источников. На это наслаивается уже знакомая проблема с терминологией: насколько она устойчива во времени? – раз уж значение одного и того же слова могло так сильно измениться за какие–то несколько десятков лет!..

Можно ли вообще полагать, что мы опираемся на «однотипные источники» (будь то ведомственные циркуляры или высочайшие указы), когда они относятся к разным историческим эпохам? Ведь у людей разных эпох – свои представления о терпимом и нетерпимом, свой «болевой порог». В соответствии с этим в разные эпохи – как в обиходной речи, так и в официальных документах – употребляются разные выражения. То, что при одном царствовании почиталось «крамолой», при другом назовётся «активной гражданской позицией». «Допустимые потери» позапрошлой войны признают «неоправданными жертвами» в следующей…

То, что в одну эпоху было бы упомянуто как неурожай или какие–нибудь «прузи» (или вообще никак не упомянуто! – коль скоро затронуло исключительно простонародье и не сильно помешало власти выбивать подати и вести войну…), то в другую эпоху однозначно расценивается как «голод» и требует специальных мер правительственного реагирования.

Рисуя ретроспективную картину такого страшного народного бедствия (и – столь важного демографического, экономического и политического фактора) как голод, наши историки–медиевисты вынуждены опираться, главным образом, на тексты отечественных летописей: домонгольского периода, периода татарского ига, времён Великого княжества Московского… Порой к ним добавляются фрагментарные свидетельства иностранных послов. И лишь по относительно поздней допетровской эпохе имеется более полная (и «стабильная») источниковая база: царские указы, решения Соборов, приказная переписка и т.п.

Как известно, жизнь в Средневековье была исключительно тяжела, а русские летописи – достаточно лаконичны. Более–менее подробно они фиксировали разве что жизнь правящих представителей рода Рюриковичей, Гедиминовичей и Чингизидов, а также проблемы Церкви. Беды простонародья их интересовали едва ли не в последнюю очередь. А самое главное – представления о «качестве жизни», приличествующем простолюдину, были тогда… специфические. Сейчас такие взгляды обозвали бы социал–дарвинизмом.

Потому и голод на страницах русских летописей упоминался только тогда, когда он был «силен» даже по меркам Средневековья.

Да и во времена Империи (при Петре и его ближайших преемниках) на простонародье власть смотрела почти исключительно как на источник податей, рекрутов и дармовой рабсилы. Вникать во все нужды «чёрного сословия» было не в обычаях крепостнического государства. Обязанности по прокормлению крестьян в неурожайные годы власть традиционно возлагала на помещиков, которым они принадлежали (в чём была своя логика…). Кроме того, сама система администрирования и учёта оставалась весьма несовершенной; хотя определённые правительственные меры во избежание массового голода (устройство на местах запасных магазинов) предпринимались и в 18–м веке.

Более–менее дотошно власти стали собирать сведения о состоянии сельского хозяйства, урожайности, обеспеченности населения продовольствием и т.д. только в 19–м столетии. Этот бюрократический процесс отчасти совпадал с либерализацией политического режима, отменой крепостного права и общей гуманизацией общества. Соответственно, неизбежно менялись критерии, определявшие, «голод это или не голод».

Постепенно стало более широко пониматься и само понятие «голодание»: не только как отсутствие пищи, но и как явный её недостаток и ухудшение качества (то есть в обществе стала стираться грань между голодом абсолютным и голодом относительным). Под голодом как массовым социальным бедствием стали понимать не только недоедание большинства населения, но и хотя бы какой–то его части.

Поэтому при попытке «широкого огляда» истории российского голода (с опорой на документы эпохи!) может сложиться обманчивая картина непрерывно учащающихся голодовок.

Потому и появляются сегодня совершенно идиотские тексты, вроде следующих: «Для самой же России голод никогда не был редким явлением. Как свидетельствует ещё словарь Брокгауза и Эфрона, со времени первого летописного упоминания о нём в 1024 году отмечается не менее 7–10 случаев массового голода, а в XVII–XVIII веках число их доходит порой и до полутора десятков. Не изменил ситуацию и XIX век, отмеченный как общим ростом числа случаев голода, так и их распространением с запада на восток и юго–восток страны».

И вот ещё: «В общем, число неурожаев и голодовок в течение XVII, XVIII и XIX столетий увеличивается. В XVIII столетии было 34 неурожая, а в течение XIX столетия лишь до 1854 года их было 35». Ну а уж к 1913 году, как мы знаем благодаря Брокгаузу и Ефрону, и вовсе беда пришла: «в течение ХХ в. Самарская губерния голодала 8 раз, Саратовская 9».

Да, конечно: в 17–м веке было лучше, чем в 1913 году! А ещё лучше было в 11–м веке: всего–навсего восемь случаев голода за целое столетие, на всю огромную Русь. Вот когда было «райское время»! И невдомёк слабоумным, что в прежние века, если мёртвых из скудельниц не воровали, летописец мог никакого «глада» в стране и не отметить. Кстати, и болезней у людей того времени было на порядок меньше, чем у теперешних!..

Столь своеобразная трактовка нашими современниками того факта, что к концу 19–го века правительство Российской Империи стало уделять более пристальное внимание проблеме неурожаев и голода в стране, заставляет вспомнить известный анекдот о представителе одного северного народа, который развёлся с женой–француженкой из–за того, что та была «слишком грязная» («мылась слишком часто»).

Вот откуда идёт вся эта негативная динамика голодовок в Российской Империи – «увеличение частоты» и «рост охватываемой территории»…

Глава 3

§ 3.1. Не надо думать, что мы здесь имеем дело исключительно с «недоразумением», – замешанным на чьём–то невежестве или наивности. Как правило, «обличители царизма» (те, которые пишут; а не те, которые читают!..) прекрасно понимают, в чём тут дело, но… содержание их публицистики предопределяется политическим расчётом.

Самое интересное – то, что «политическая ангажированность» такого рода была свойственна и некоторым современникам событий, подданным Российской Империи. Сегодня на их свидетельства любят ссылаться неосоветчики – справедливо полагая, что читатель скорее поверит «свидетелям эпохи».

Вот, например, типичная «неосоветская» публикация под заголовком «Страшная правда о России». Она представляет собой сокращённый текст «Доклада в соединённом собрании Общества Русских Врачей, Общества Детских Врачей в Петербурге и Статистического отделения Высочайше утверждённого Русского Общества охранения народного здравия», прочитанного в марте 1901 года в музее Пирогова (авторы–докладчики – Соколов и Гребенщиков).

Сначала докладчики приводят статистику детской смертности – действительно удручающую; затем переходят к причинам бедствия. При этом они активно ссылаются на других авторов, близко наблюдавших жизнь крестьян той или иной местности (и надо сказать, что факты, приведённые в выдержках из их работ, совершенно ужасны…).

А сразу вслед за последним приведённым свидетельством говорится вот что: «Что ещё можно добавить к этим ужасным картинам, не выдуманным, не нарисованным в кабинете фантазией учёного, а картинам, срисованным с натуры столь почтенными наблюдателями, видевшими эти картины ежедневно в течение многих лет совместной жизни с народом. Могут сказать, что все эти сцены происходили давно, именно во времена наблюдений упомянутых авторов, т.е. более 30 лет тому назад».

Неужто в столь представительном собрании (притом – «сугубых практиков»; каковыми по определению являются врачи…) стоило зачитывать мемуаристику более чем тридцатилетней давности? Вот кто сейчас станет собирать медиков – для обсуждения актуальных проблем российской медицины! – и потчевать их исключительно историями из времён, предшествовавших началу горбачёвской Перестройки?..

Почему такой странный выбор? – обращение всё к тем же реалиям пореформенной деревни 1860–1870 годов (которую столь яркими красками живописал ещё Энгельгардт). Не было ли здесь у докладчиков желания «сгустить краски» (и не ради этого ли им пришлось заимствоваться столь далёкими примерами)? Иначе говоря: не примешивалась ли к профессиональному долгу идеология? Притом – совершенно определённого толка?..

Во всяком случае, именно на эту мысль наводит продолжение процитированной выше фразы: «Но в том–то весь и ужас, что прошло с тех пор более чем 30 лет, а подобные сцены в настоящее время можно встретить почти повсюду не только в глухих деревнях, но и в больших сёлах и даже городах, и развитие по России фабрично–заводской промышленности сделало такие сцены ещё более частыми, соблазняя женщин заработками, ради которых они и оставляют своих детей без питания и призора».

Если подобные сцены стали «ещё более частыми» и их «можно встретить почти повсюду», то зачем было искать примеры более чем тридцатилетней давности? – надо было найти что–нибудь посвежее. Видимо, таких примеров в распоряжении авторов доклада не было. Но зато один из врагов русских детей обозначен! – «развитие по России фабрично–заводской промышленности» (кабы она не «соблазняла женщин заработками», всё обстояло бы гораздо благополучнее).

Неужели это развитие капитализма виновато?!

По крайней мере, из текста доклада можно легко вывести, что не очень–то и нужны российскому крестьянству капиталистические отношения и фабрично–заводская промышленность. Лучше бы ему оставаться на прежнем, «патриархальном» положении – из которого, правда, и приходится теперь брать все душераздирающие примеры народной нищеты и дикости… Писал же Энгельгардт: «В России кнехта нет! И слава Богу, что нет! И быть не должно!» (то есть России надо идти от крестьянской общины к социализму; к полному обобществлению земли, труда и средств производства).

§ 3.2. Не слишком ли вольное «домысливание»? Энгельгардт–то ладно; но сами уважаемые авторы доклада вроде бы ничего подобного не говорят?.. Это как посмотреть! Идейные «пережитки крепостничества» были свойственны представителям самых разных кругов пореформенной России – от оппозиционных до охранительных. И в разных кругах они проявлялись по–разному.

Интересно, что именно в эти дни (март 1901–го) Ленин пишет для газеты «Искра» свою статью «Рабочая партия и крестьянство». Вот там уж никаких полутонов! В той статье отмена крепостного права расценивается как усиление крестьянской эксплуатации (и конечно же – утверждается, что голод в России повторяется «всё чаще и чаще»).

Впрочем, статья Ленина настолько феерична, что стоит привести развёрнутую цитату из неё: «А к этому помещичьему гнёту, сохранённому благодаря великодушию создававших и осуществлявших реформу чиновников, прибавился ещё гнёт капитала. Власть денег, придавившая даже, напр., французского крестьянина, освобождённого от помещичьей власти не жалкой, половинчатой реформой, а могучей народной революцией, – эта власть денег всей своей тяжестью обрушилась на нашего полу крепостного мужика. Доставать деньги нужно было во что бы то ни стало: и на уплату податей, увеличенных благодетельной реформой, и на наём земли, и на покупку тех нищенских продуктов фабричной промышленности, которые стали вытеснять домашние продукты крестьянина, и на покупку хлеба и проч. Власть денег не только придавила, но и расколола крестьянство: громадная масса неуклонно разорялась и превращалась в пролетариев, меньшинство выделяло кучки немногочисленных, но цепких кулаков и хозяйственных мужиков, прибиравших к рукам крестьянское хозяйство и крестьянские земли, составляющих кадры нарождающейся сельской буржуазии. Всё пореформенное сорокалетие есть один сплошной процесс этого раскрестьянивания, процесс медленного, мучительного вымирания. Крестьянин был доведён до нищенского уровня жизни: он помещался вместе со скотиной, одевался в рубище, кормился лебедой; крестьянин бежал от своего надела, когда только было куда бежать, даже откупаясь от надела, платя тому, кто соглашался взять надел, платежи с которого превышали его доходность. Крестьяне голодали хронически и десятками тысяч умирали от голода и эпидемий во время неурожаев, которые возвращались все чаще и чаще. Так стоит дело в нашей деревне и сейчас».

Вот так вот. К помещичьему гнёту после 1861 года «прибавился ещё гнёт капитала»! «Всё пореформенное сорокалетие» – это «процесс медленного, мучительного вымирания»! Получившие свободу крестьяне были доведены «до нищенского уровня жизни»; а самое главное – теперь они «голодали хронически и десятками тысяч умирали от голода и эпидемий во время неурожаев, которые возвращались все чаще и чаще»!

Это ли не бред сумасшедшего?..

Но уж кем–кем, а сумасшедшим Ленина точно не назовёшь! Вся эта откровенная ложь была циничной, целенаправленной пропагандой. И недаром непосредственно вслед за нарисованной Лениным фантастической картиной «нашей деревни» излагается политическая программа преобразования этой деревни: «Спрашивается, в чём искать выхода и какими средствами добиваться улучшения участи крестьянина? От гнёта капитала мелкое крестьянство может избавиться, только примыкая к рабочему движению, помогая ему в его борьбе за социалистический строй, за превращение земли, как и других средств производства (фабрик, заводов, машин и пр.), в общественную собственность».

Вот! Не будет тебе, крестьянин, никакой «прирезки барской землицы»! Будете все коллективно пахать на социалистическое государство на обобществлённой (отнятой у вас) земле обобществлёнными (отнятыми у вас) средствами производства!

Впрочем, разве не о том же грядущем социалистическом рае на селе грезил в своей ссылке мечтатель Энгельгардт?.. Конечно, вряд ли прекраснодушный гуманист мог представить себе, во что выльется на практике реализация этих идей.

Глава 4

§ 4.1. Есть у неосоветчиков в рукаве ещё один козырь, который они охотно выкладывают – в качестве «официального дореволюционного признания» голода в Российской Империи. Естественно, и эта их карта является краплёной…

Вот Игорь Пыхалов в своей работе «Кормила ли Россия пол–Европы?» продолжает цитировать явно полюбившуюся ему статью про голод из «Нового энциклопедического словаря» Брокгауза и Ефрона: «Наряду с низкой урожайностью, одной из экономических предпосылок наших голодовок является недостаточная обеспеченность крестьян землёй. По известным расчётам Мареса в чернозёмной России 68 % населения не получают с надельных земель достаточно хлеба для продовольствия даже в урожайные годы и вынуждены добывать продовольственные средства арендой земель и посторонними заработками».

А вот к каким выводам приходит – после чтения дореволюционных словарей – Павел Краснов в своей работе «Как жилось крестьянам в царской России»: «Наряду с низкой урожайностью, одной из экономических предпосылок наших голодовок является недостаточная обеспеченность крестьян землёй. По известным расчётам Мареса в чернозёмной России 68 % населения не получают с надельных земель достаточно хлеба для продовольствия даже в урожайные годы и вынуждены добывать продовольственные средства арендой земель и посторонними заработками». Как мы видим, к году издания энциклопедического словаря – последнему мирному году Российской Империи ситуация не поменялась и не имела тенденций к изменению в положительную сторону».

Вот: и никакой надежды не было поесть! Хотя бы в будущем…

А вот как говорится об этом на «Правдоискателе» (pravdoiskatel177 – одна из популярнейших страниц в «Живом журнале»; советско–кургинянской направленности…): «Участились голодные годы. В статье «Голод в России» словаря Брокгауза и Ефрона о причинах голодовок: «Наряду с низкой урожайностью, одной из экономических предпосылок наших голодовок является недостаточная обеспеченность крестьян землёй. По известным расчётам Мареса в чернозёмной России 68 % населения не получают с надельных земель достаточно хлеба для продовольствия даже в урожайные годы и вынуждены добывать продовольственные средства арендой земель и посторонними заработками».

Вот: «участились голодные годы». Ну а как им не участиться, когда даже дореволюционный академический словарь заявляет, что в чернозёмной России 68 % населения не имеют «достаточно хлеба для продовольствия»?!..

И это – «даже в урожайные годы»! А что ж тогда говорить о неурожайных?

В действительности понять автора энциклопедической статьи немудрено. Ключевые слова здесь: «не получают с надельных земель».

Дело в том, что в пореформенной России (как уже упоминалось) были сильны пережитки крепостничества. Столетия крепостного права не прошли даром! – ни для крестьян, ни для представителей привилегированных сословий. Именно традиции крепостничества в немалой степени способствовали популярности социалистических идей в оппозиционных кругах. В старой, доброй крестьянской общине наши народники видели прообраз грядущего социализма. Те же предрассудки довлели и над многими охранителями – в том числе во властных кругах! – способствуя «ставке на общину» (якобы – залог стабильности, порядка и «верноподданнического духа» в народе).

Понятно, что позиции крайних бунтарей и крайних консерваторов – условно говоря, «революционеров» и «жандармов» – очень сильно отличались друг от друга. Однако же непонимание общемировых законов экономического развития, наивные представления о некоем «особом российском пути», стремление обуздать дух предприимчивости и самостоятельности в народе, желание сохранить деспотическую опеку над его волей (в частности – ограничивая его рамками традиционного крестьянского труда, властью уравнительно–распределительной общины и размерами полученного надела!..) – были у них буквально общим местом. «Левые и правые социалисты», как называл их заместитель Столыпина Владимир Гурко…

Так что вышеупомянутая расшифровка советскими крестьянами аббревиатуры ВКП(б) – как «Второе Крепостное Право (большевиков)» – была отнюдь не дешёвым остроумием! Народ тут как раз смотрел в самый корень.

В дореволюционной же России такого рода «крепостническо–социалистические» представления были свойственны многим представителям общественных наук: историкам, юристам, экономистам. При желании можно было бы долго перечислять известные – и даже «канонизированные» – имена знаменитостей, поднятых когда–то на щит прогрессивной публикой именно за их левизну.

Такая левацкая, народническая позиция была свойственна и автору статьи в предреволюционном энциклопедическом словаре – что и предопределило столь специфическую (откровенно ненаучную) интерпретацию такого естественного явления как «аренда земель и посторонние заработки». Предвзятость многих научных статей словаря Брокгауза и Ефрона не раз становилась предметом обсуждения в исторической науке. Так что появление в книге Алексея Щербакова «Пётр Столыпин. Революция сверху» примечательной фразы: «Обвинять данное издание в предвзятости пока ни у кого наглости не хватало», можно объяснить только запредельным невежеством автора – его полным незнакомством с темой, о которой он взялся писать. Но это к слову.

§ 4.2. Итак: почему же увеличивающееся крестьянское население Российской Империи должно было по–прежнему жить полунатуральным хозяйством; на той земле, что в своё время досталась от помещика–крепостника? Понятно, что этой земли при прежнем способе хозяйствования рано или поздно перестанет хватать! Благосостояние передовых европейских народов росло благодаря всесторонней социально–экономической модернизации: переходу от феодально–крепостнических порядков – к буржуазным; замене натурального средневекового хозяйства – товарным капиталистическим; перетеканию населения из деревень – в города.

Собственно говоря, что такого противоестественного (или «однозначно негативного») в появлении – в стремительно развивающейся стране, с перестраивающейся экономикой, – полупролетариев (по ленинскому выражению), «наёмных рабочих с наделом»?..

Модернизационный процесс в России сильно запаздывал – по сравнению с наиболее развитыми европейскими странами. Однако, встав на этот путь в 1861 году, Россия за последующие полвека достигла немалых успехов. Но поборники феодализма и социализма словно игнорируют общемировой прогресс: капитализм и рынок, научно–техническую революцию и политическую либерализацию, раскрестьянивание и урбанизацию!.. Отсюда – «сугубо трагическое» освещение ими естественных и неизбежных социально–экономических процессов.

Словом, можно было бы бросить ещё немало камней в огород дореволюционных экономистов и социологов, но главная–то проблема – не в них; проблема – в наших неосоветчиках! Это они предпочитают «не замечать» тот факт, что 68 % населения чернозёмной России (не получающие достаточных средств со своей надельной земли) всё же не погибают от голода и не идут в разбойники, а должны «добывать продовольственные средства арендой земель и посторонними заработками».

Неужели это – «предпосылки наших голодовок», «причины голодовок» и свидетельство «учащения голодных годов»?!

Интересно, а что тогда должно было произойти с американским фермером–арендатором начала 20–го века? А таких там было немало… У такого сельского хозяина (в отличие от его счастливого русского собрата) не было вообще никаких «надельных земель». Он арендовал всю землю, на которой работал. Он был «вынужден добывать продовольственные средства» исключительно «арендой земель и посторонними заработками».

Бедные американские арендаторы! Неужели же все они, с чады и домочадцы, были обречены истаять от голода – подобно лемурам на рассвете?..

Не будем смущать читателей живописанием судьбы американских фермеров, от которого дыбом поднялись бы их волоса. Лучше опять заглянем в столь любимую нашими неосоветчиками статью Льва Толстого «О голоде». Вопрос «недостаточности хлеба для продовольствия с надельных земель» разобран в ней весьма основательно, и даже не без юмора: «Списки составлены с необыкновенною роскошью граф и подробностей. Но тот, кто знает обиход крестьянина, знает, что списки эти говорят очень мало. Думать то, что крестьянский двор наживает только то, что он получает с своей надельной земли, и проживает только то, что он проест, большая ошибка. В большинстве случаев то, что он получает с надельной земли, составляет только меньшую часть того, что он наживает. Главное богатство крестьянина в том, что зарабатывают он и его домашние, зарабатывают ли они это на наёмной земле, или работая на помещика, или живя у чужих людей, или промыслами».

§ 4.3. Ещё один аргумент неосоветчиков, часто используемый в доказательство голода в предреволюционной России, – это высказывания высших должностных лиц имперской администрации.

Цитаты из докладных записок, отчётов, публичных выступлений и мемуаров Бунге, Витте, Коковцова, Ермолова и других царских министров являются – в глазах неосоветчиков – ценной находкой; гораздо более ценной, нежели цитата из книги Солоневича! Ведь Солоневич был всего лишь эмигрантским публицистом, а те – в разные годы возглавляли российское правительство или важнейшие его министерства.

Можно было бы привести уйму примеров того, как нынешние неосоветчики используют слова царских администраторов о голоде. Но уж больно небрежно они это делают! – часто с ошибками: в датировке, титулатуре (а то и вовсе приписывая одним высказывания других), – да ещё порой и сопровождают всё это совершенно неприличной бранью.

Чтобы предупредить возможную критику (мол, к чему цитировать непристойную писанину явно нездоровых людей?..) приведём в качестве примера высказывания академиста – доктора исторических наук, как–никак! – Сергея Нефёдова.

Вот тема массового голода при Николае Втором всплывает в работе Нефёдова «Россия в плену виртуальной реальности»: «Да, конечно, бывали случаи, когда министры выступали с опровержениями. Вот, например, министр земледелия А.С. Ермолов в открытой печати оспаривает сообщения о самоубийствах голодающих, об убийствах или продаже ими своих детей во время голода 1906 года – но тут же почему–то оговаривается: «Скажу, однако, что все эти опровержения… приводятся мною не для того, чтобы доказать отсутствие в посещённых мною губерниях нужды и народного бедствия – несомненно, что нужда была…» (Ермолов 1909: 414–417)».

Да, Ермолов пишет о том, что «нужда была». Ещё бы ей не быть! – Ермолов, как министр земледелия, был хорошо осведомлён о бедности крестьянского населения центральной России. А что уж говорить о неурожайном периоде 1905–1906 годов (до крайности усугублённого революционными бунтами и железнодорожными забастовками)?!.. Но всё–таки «страшилки» тогдашних либеральных щелкопёров – предшественников нынешних «обличителей царизма» – он опровергает, а не подтверждает.

Сразу вслед за словами Ермолова Нефёдов приводит свидетельство министра финансов (правда – времён ещё Александра Третьего…) Николая Бунге: «Но вот что удивительно: в закрытой переписке высшие чины не опровергают «виртуальную реальность», а подтверждают навязанный врагами тезис о нужде и бедствиях народа. Министр финансов Н.Х. Бунге пишет в докладной записке: «Когда население возросло, отведённая земля оказалась недостаточной для прокормления крестьян и для доставки им средств к уплате налогов и выкупных платежей. Когда же к этому присоединились неурожаи… тогда положение крестьян в целых уездах и даже губерниях стало бедственным…» (Бунге 1960: 133–134)».

Что ж, всё так и было! Нерешённость аграрного вопроса действительно делала положение крестьян в случае неурожаев «бедственным». И прежняя надельная земля – по мере роста населения – действительно оказывалась недостаточной для того, чтобы крестьяне с неё могли и кормиться, и платить налоги и выкупные платежи.

Бунге, как умный, образованный и прогрессивно мыслящий человек, это понимал. И потому – принимал соответствующие меры: добился отмены подушной подати (а также соляного акциза) и учреждения Крестьянского поземельного банка; был сторонником активизации переселенческой политики. При этом – всю жизнь оставался убеждённым противником любых социалистических идей (как народнических, так и марксистских), потратив немало сил на научную полемику с этими учениями; считал злом сельскую общину, в бытность министром добивался отмены крестьянской круговой поруки.

Одним словом, о хроническом голоде у министра речь не идёт; а что касается назревших проблем российской деревни, то Бунге вполне их осознавал и имел определённую программу действий по исправлению ситуации. Впоследствии его идеи были развиты Витте, Гурко, Столыпиным, Кривошеиным, Крыжановским.

§ 4.4. Кстати, о Столыпине!

Нефёдов часто поминает Столыпина в своих работах. Притом не только деяния премьер–министра, но и его высказывания… Вот это, судя по всему, является у Нефёдова самым любимым (он не раз приводил его в разных работах; цитируя более или менее развёрнуто, с более или менее изысканными комментариями).

Например: «Но вот уж кто точно марксист – так это Столыпин! Вот что он говорил прямо на заседании Государственной Думы:

«Переходя к предложениям разных партий, я прежде всего должен остановиться на предложении партии левых, ораторами которых выступили здесь прежде всего господа Караваев, Церетели, Волк–Карачаевский и др. Я не буду оспаривать тех весьма спорных по мне цифр, которые здесь представлялись ими. Я охотно соглашусь и с нарисованной ими картиной оскудения земледельческой России. Встревоженное этим правительство уже начало принимать ряд мер для поднятия земледельческого класса…» (Столыпин 1991: 208)

То есть Пётр Аркадьевич не хочет спорить из–за деталей, но в целом он вполне согласен с марксистами и «уже принимает меры». И понятно – он ведь тоже был министром внутренних дел и подписывал эти самые сводки ЦСК. Это его материалами мы пользуемся.

Так что в такой компании я не прочь быть марксистом» («Не судите, да не судимы будете…», 2009 год). Нефёдов здесь приводит отрывок из речи Столыпина, произнесённой перед депутатами Государственной Думы 10 мая 1907 года.

Что важно иметь в виду?

Практически во всех своих работах Нефёдов активно полемизирует с оппонентами. В многолетней научной дискуссии, известной как «Нефёдов vs. Миронов» (хотя круг участников намного шире), противоборствующие учёные мужи давно уже усвоили роль «сторон» в судебном процессе. Причём – в уголовном процессе. И даже – в двух уголовных процессах! Причём каждая сторона в одном процессе выступает в роли защитника, а в другом – в роли обвинителя.

Как известно, государственные деятели «России Николая Второго» и «России Ленина–Сталина» были непосредственными политическими противниками. До 1917 года революционеры всеми методами боролись против представителей царской администрации, а те – репрессировали революционеров. После 1917 года победившие революционеры постарались уничтожить всех высших представителей прежней царской администрации, до которых смогли добраться.

Тут – вражда непосредственная, кровная. Не то что «мы не можем относиться с одобрением к деятельности такого–то царя и его министров, так как нам не нравится господствовавшая тогда монархическая форма правления»; а – мы сами против них боролись! Тут – сплошная драма (даже с некоторым налётом «шекспировщины»): император–отец казнит старшего брата; младший брат, придя к власти, казнит императора–сына вместе с семьёй…

Кроме того, сами эти системы – пореформенная Российская Империя и Советская Россия – являются непримиримыми антагонистами. Полвека пореформенной России поныне остаются живым укором всему последующему советскому периоду. При этом «Совок» до сих пор не хочет уходить! Напротив, как раз сейчас наблюдается ползучая «ресоветизация» (по крайней мере, на уровне идей и общественных симпатий). Принципиальным – и до сих пор не решённым русскими людьми – остаётся вопрос: чьими преемниками, продолжателями чьего пути мы являемся?..

Данные обстоятельства актуализируют вопрос исторической оценки того и другого периода, а также – до предела обостряют накал полемики. Научные споры профессоров древней истории, безусловно, вызывают меньше эмоций! В нашем же случае на оппонента смотрят как на политического врага. Главное – любой ценой одержать верх в схватке; подорвать идейную позицию противника. Тут уже не до «частностей»! Да и само по себе многолетнее напряжённое противостояние не могло пройти даром участникам (хотя помогало исправлять случайные ошибки и оттачивать аргументацию).

§ 4.5. Соответственно, роли участников научной дискуссии распределены чётко. Одни – защитники Российской Империи (и обвинители Советской России). Другие – обвинители Российской Империи (и защитники Советской России). Всякая же сторона в процессе «ищет своего» – не заботясь о стопроцентной объективности; по принципу: «обвинять–то и без меня есть кому; моё дело – защищать, всячески подрывать позицию обвинителя» (и наоборот).

Поможет ли это в конце концов выстроить детальную и вполне достоверную картину эпохи (насколько это вообще возможно применительно к делам минувших дней…)? – вопрос сложный. Порой создаётся впечатление, что участники дискуссии (в большей или меньшей степени это касается всех) имеют в виду прежде всего не цель, а противника, который мешает достижению цели.

При оценке каждого нового аргумента нужно чётко осознавать, «в чей огород» прилетел этот камень. Так вот: все жёсткие оценки царскими министрами положения дел в российской деревне если что и доказывают, то разве лишь чрезмерный «оптимизм» нынешних оппонентов Нефёдова, – положение дел было далеко от удовлетворительного.

Нельзя списывать со счётов и «тактический момент». Характерно, что практически все негативные оценки ситуации исходили из уст наиболее прогрессивных и деятельных, «беспокойных» министров. Чтобы вернее добиться «Высочайшего распоряжения» (от слишком консервативного монарха), поддержки (от чересчур осторожных коллег по кабинету), одобрения правительственного законопроекта (от оппозиционной и крайне левой Думы), реформаторам надо было приводить впечатляющие примеры и употреблять решительные выражения.

Но Нефёдову–то этого мало! У него – если кто не забыл – своя сверхзадача: доказать, что дореволюционная Россия угодила в мальтузианскую ловушку, голод всё учащался и (самое главное) никакого выхода из этого трагического положения у Российской Империи не было: спасла русский народ только большевистская революция. И к доказательству этой своей теории Нефёдов мчится на всех парах.

Но разве министерские речи и доклады подтверждают его концепцию?

Для того чтобы доказать, будто это так, Нефёдов порой идёт на откровенные передёргивания. Так, думскую речь Столыпина он комментирует весьма своеобразно: «то есть Пётр Аркадьевич не хочет спорить из–за деталей, но в целом он вполне согласен с марксистами». То есть слова Столыпина Нефёдов расценивает как согласие с видением ситуации депутатами–марксистами (за исключением каких–то там мелких «деталей»; из–за которых даже и спорить–то нечего…).

Пётр Аркадьевич с марксистами был категорически не согласен! Что и доказал всей своей деятельностью – прямо противоположной чаяниям марксистов. Просто в данном случае Пётр Аркадьевич, как опытный оратор, не посчитал нужным выискивать ещё один повод для спора с Думой – в момент, когда он ещё не до конца расстался с надеждой на сотрудничество с ней. Так что это «согласие» – что–то вроде действий морехода, пытающегося уловить в сложную систему парусов хоть какой–то (даже почти противный!) ветер; чтобы хоть как–то, пусть галсами, но всё–таки двигаться в нужном направлении.

Поэтому Пётр Аркадьевич в своей знаменитой речи перед Второй Думой весь свой скепсис по отношению к названным социал–демократами цифрам высказал кратко: «Я не буду оспаривать тех весьма спорных по мне цифр, которые здесь представлялись ими».

Неужели по–русски это называется «в целом он вполне согласен с марксистами»?!

Соглашается Пётр Аркадьевич с тем, что положение в российском сельском хозяйстве – неудовлетворительное; нуждается в корневой перестройке: «Я охотно соглашусь и с нарисованной ими картиной оскудения земледельческой России. Встревоженное этим правительство уже начало принимать ряд мер для поднятия земледельческого класса». А меры эти: кредитование крестьянства, освобождение крестьянина от власти общины, переселенческая политика. Речь–то – известная («им нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия» – это оттуда…).

§ 4.6. А хитрый Нефёдов рад случаю и это приспособить к своему утверждению о полной достоверности урожайной статистики ЦСК МВД (как мы помним, существенно заниженной): «И понятно – он ведь тоже был министром внутренних дел и подписывал эти самые сводки ЦСК. Это его материалами мы пользуемся».

Уловка, что и говорить, наивная; на уровне детского сада. Уж очень хочется «историку–математику» опереться на авторитет Столыпина! По принципу: Столыпин ведь был не дурак? – не дурак… Далеко не дурак! А это он статистику предоставлял; это его материалами мы пользуемся! Так вы что ж: своему кумиру не верите?

То есть: если министр внутренних дел Пётр Столыпин был умным, грамотным и толковым администратором, то историк Сергей Нефёдов (со своими оценками дореволюционной урожайной статистики) – прав.

Однако если следовать этой странной логике, то можно прийти и к гораздо менее выгодному заключению об интеллектуальном уровне (и даже – психическом здоровье) руководителей российского МВД. Например – заключить, что в Российской Империи МВД мог возглавить только ненормальный человек, страдающий диссоциативным расстройством идентичности. Напомним: по данным ЦСК МВД, накануне Первой Мировой войны численность населения Империи (без Финляндии) составляла 175 миллионов 137,8 тысяч человек, а по данным УГВИ МВД – 166 миллионов 650 тысяч человек. На восемь с половиной миллионов подданных меньше! Неужели «правая рука не ведала, что творит левая»?!

А не проще ли обстоит дело? Может быть, министры внутренних дел понимали (хотя бы – на таких красноречивых примерах!..), что статистика, которую собирают и предоставляют подчинённые им службы, неточна; но пользовались ею – за неимением лучшей.

Вообще забавно то, как используют неосоветчики высказывания «первых лиц» Российской Империи. Иной составит красочную подборку, свидетельствующую о «невежестве» власти, о её «равнодушии к судьбам страны», «наплевательском отношении к нуждам народа», «потрясающей слепоте» и «вопиющем непонимании ситуации» («даже в преддверии Революции!»). И – именно на этом основании выведет заключение, что никакого иного результата, кроме кровавой всесокрушающей революции, тут и быть не могло.

Другой – составит красочную подборку, свидетельствующую о подтверждении властью «навязанного врагами тезиса», о «полном и охотном согласии» с оппозицией, об откровенных речах за закрытыми дверями, о понимании властью ситуации. И – именно на этом основании выведет заключение, что никакого иного результата, кроме кровавой всесокрушающей революции, тут и быть не могло. То есть наскрести–то неосоветчики могут каких угодно свидетельств (в зависимости от избранной ими тактики ведения полемики), но – обязательно подгонят это под «правильный ответ».

Единственное, что можно сказать в оправдание такой недобросовестности, – это то, что «обличители царизма» свято убеждены: раз они обладают «послезнанием» (мы же знаем, что произошло в 1917 году; а всё остальное – неважно!), то можно смело строить любые пессимистические и фаталистические теории – лишь бы подвести дело к неизбежности и «спасительности» Октябрьской революции.

§ 4.7. Ну и в заключение – толику откровенного курьёза. Неосоветчики часто не понимают смысла простейших выражений (тем более они не способны понять всю меру условности и «оценочности» некоторых социально–экономических категорий), а поэтому смело используют их в споре как «нокаутирующий аргумент».

Вот Павел Краснов в работе «Как жилось крестьянам в царской России» пишет: «К началу ХХ века ситуация в деревне Российской Империи стала приобретать характер критический. Так, просто для примера, по Тверской губ. 58 % крестьян имели надел, как это изящно называют буржуазные экономисты – «ниже прожиточного минимума». Хорошо ли сторонники России–которую–мы–потеряли понимают, что это означает в реальности?»

Само собой, вопрос этот – риторический! Читатель должен схватиться за сердце (или провести ладонью по зашевелившимся на голове волосам…) и представить себе истощённые детские трупики, отчаяние в глазах матерей и весь тот беспросветный ужас, который скрывается за этими «изящными» словами «буржуазных экономистов»: имели надел ниже прожиточного минимума…

Ну, о том, что «буржуазные экономисты» понимали под «достаточностью надела», уже говорилось. Но мы сейчас – не о соотношении имевшихся у крестьян надельных и арендуемых земель (с отхожими промыслами в придачу); мы – о значении термина «прожиточный минимум». Хорошо ли понимает сам Павел Краснов, что это означает в реальности? Дело в том, что такое понятие как «прожиточный минимум» существует уже давно и употребляется весьма широко. Только вот под этим термином не понимается биологический порог выживания (или что–то близкое к нему).

Да и сами эти научные расчёты «выживаемости» – та ещё абстракция!.. Для наглядности стоит привести несколько примеров. Конечно, отечественных; заграница нам не указ.

Известный деятель белогвардейского подполья (а впоследствии – РОВСа) Сергей Трубецкой – представитель княжеского рода Трубецких, сын своего знаменитого отца и племянник не менее знаменитого дяди, – написал в эмиграции интереснейшие мемуары «Минувшее». Вот Трубецкой описывает голодную жизнь в большевистской Москве в период Гражданской войны: «Вообще, тяжёлые лишения тогда переносились всё же легче, чем можно было ожидать. Помню, как профессор Шилов, с которым я разговаривал на эту тему, кажется в 1919 году, говорил мне, что, «согласно научным данным», почти всё население Советской России должно было уже вымереть. «К счастью, как мы видим, наука тоже иногда ошибается!» – прибавил он…».

Вот так вот! Премудрые профессоры к 1919 году почти всё население Советской России уже похоронили. А советские граждане их так подвели… Понятно, что Гражданская война и её тяготы – это особый случай (трудно поддающийся оценке); но ведь наверняка почтенный профессор руководствовался не только эмоциями, но и какими–то расчётами, прикидками или методиками предреволюционного времени.

А вот – конкретно о «прожиточном минимуме».

Существует ошибочное мнение, будто в СССР самого термина «прожиточный минимум» не знали – оперировали другими, более обтекаемыми и «политкорректными», понятиями: например, «малообеспеченность». Это не так. Разумеется, широкого употребления выражение «прожиточный минимум» (с неизбежно идущим к нему довеском «ниже прожиточного минимума»…) не имело! Но в документах, идущих в ЦК КПСС под грифом «Секретно», такие термины встречались.

Вот, например, директор Центрального научно–исследовательского экономического института (ЦЭНИИ) Государственной плановой комиссии РСФСР направляет в Отдел тяжёлой промышленности ЦК КПСС интересный документ под названием «О дополнительных мероприятиях по ликвидации малообеспеченности рабочих и служащих в 1966–1970 гг.».

Там, помимо прочего, говорится следующее: «По расчётам НИИ труда прожиточный минимум соответствует [уровню] доходов в 40 рублей на душу, а доход в 65 рублей обеспечивает уровень достатка. По данным специальных подсчётов распределения семей рабочих и служащих РСФСР по уровню доходов на члена семьи, выполненных вычислительным центром Госплана СССР по просьбе ЦЭНИИ при Госплане РСФСР, в 1963 году почти у 40 % рабочих и служащих (с членами семей) доходы были ниже прожиточного минимума, примерно 35 % – имели доходы от 41 до 65 рублей в расчёте на душу».

Да, РСФСР была самой обездоленной из всех союзных республик! Да, то, что россияне производили, союзное руководство перераспределяло в пользу национальных окраин! Да, жизнь простых людей в российской глубинке была бедной! Но значит ли это, что в 1960–х годах почти 40 % российских рабочих и служащих (с членами семей) «балансировали на грани», «не жили, а выживали» и т.п.? Разумеется, подобное утверждение было бы лихим перехлёстом.

Что сказали бы сегодня о неадекватном антисоветчике, который стал бы, размахивая этими цифрами, кричать о том, что «согласно рассекреченным архивам ЦК КПСС, в шестидесятые годы 40 % населения РСФСР голодало»?..

Ну и наконец, сегодняшняя Российская Федерация.

Табу с термина «прожиточный минимум» давно снято; никто никакой тайны из него не делает. Размер прожиточного минимума определяют субъекты РФ (что естественно – ибо дифференциация доходов населения по регионам огромная…). Например, в соответствии с Постановлением Правительства Москвы от 04.12.2018 г., с 1 января 2019–го среднедушевой прожиточный минимум в Москве составил 16260 рублей. Разумеется, для Москвы это очень мало. Но лишь убеждённый оппозиционер станет утверждать, что если вдруг – не дай Бог, конечно! – на одного члена семьи пришлось меньше 16260 рублей, то семья обречена на голод.

Понятно, что за прошедшие сто с лишним лет всё изменилось (о «неустойчивости» терминологии говорилось уже достаточно). Но нельзя не восхититься ловкости наших неосоветчиков. Любой – зачастую весьма сомнительный и расплывчатый – термин они используют как некий «языковой шаблон» из арсенала «нейролингвистического программирования»!

Собственно говоря, и цели у неосоветчиков – примерно те же, что у практиков НЛП.

Глава 5

§ 5.1. Так что же: выходит, голода – настоящего массового голода (подобного голоду в прежние, крепостнические, или в последующие, советские, времена) – в пореформенной Российской Империи никогда не было?

Почему ж? – был. Конечно, не такой, как в советские времена (такого–то голода Россия не ведала со времён Бориса Годунова!..), но был. Настоящий, без кавычек, массовый голод. В 1891–1892 годах. Вошёл в историю под названием Царь–голода.

Поскольку между голодом 1891–1892 годов и революцией 1917–го пролегла целая четверть века – и как раз на неё пришлось царствование императора Николая Второго (при котором Российская Империя достигла больших успехов в экономической, социальной и политической сфере), – это печальное событие, относящееся к предшествующему царствованию, можно было бы оставить за рамками исследования. Ибо его хронологически трудно отнести к «предреволюционной эпохе»!

К чему уподобляться неосоветчикам – которые, расписывая «ужасы николаевской России», вынуждены уснащать свои лживые опусы яркими зарисовками из эпохи Александра Третьего, а то и Александра Второго (на чём и были уже не раз пойманы)?.. Отчего бы не пролистнуть эту страницу отечественной истории и не сосредоточиться на событиях последнего царствования?

Но в том–то и дело, что голод 1891–1892 годов отбросил мрачную тень на всю последующую эпоху, – «обличители царизма» (как дореволюционных времён, так и послереволюционных) постоянно вспоминали о нём, ссылались на него, проводили параллели с ним; активно используя его в своей пропаганде. Можно сказать, что противники Российской Империи (как из революционного, так и либерального лагеря) старательно «вменяли» России Николая Второго и этот грех. Делают они это и сейчас.

Потому и нам придётся хотя бы кратко коснуться темы голода 1891–1892 годов – хотя бы с точки зрения эксплуатации этой темы нынешними неосоветчиками!

§ 5.2. Во–первых, рассказывая о голоде 1891–1892 годов, неосоветчики бессовестно завышают количество жертв. Достаточно привести – навскидку – несколько примеров.

Павел Краснов: «В 1891–92 голодало свыше 30 миллионов человек. В открытых Красным Крестом столовых кормилось до 1,5 миллиона человек. По официальным резко заниженным данным тогда погибло 400 тысяч человек, современные источники считают, что умерло более полумиллиона человек, с учётом плохого учёта инородцев смертность может быть существенно больше» («Как жилось крестьянам в царской России»).

Сигизмунд Миронин: «Всего за вторую половину XIX века было свыше двадцати «голодных годов», причём (по данным доклада царю за 1892 год): «Только от недорода потери составили до двух миллионов православных душ» (то есть считали только тех, кого отпевали в православных церквах, а свидетельства о количестве умерших «инородцев» и старообрядцев нет вообще)» («Голодомор» на Руси»).

Доктор философских наук Георгий Ткаченко: «В 1891 году от голода, охватившего 40 млн, умерло более 2 млн…» («Миф о голодоморе – изобретение манипуляторов сознанием»).

Виктор Шапинов: «В 1891–1892 году голод в России поразил около 50 миллионов крестьян, в том числе и на Украине, погибло по разным данным до 3 млн человек» («Спасает ли частное хозяйство от голода?»).

Доктор исторических наук Таисия Китанина: «Голод 1891 г. унёс миллионы жизней» («Хлебная торговля в России в 1875–1914 гг.»).

Забавно, что в данном случае относительно «адекватным» оказался наш старый знакомый Павел Краснов. А наименее адекватными – доктора наук (в том числе исторических). Оцените взвешенность и научность суждения: «унёс миллионы жизней»… Правда, «Хлебная торговля» – книга ещё застойных времён; но автор так и остался на прежних позициях!

Итак: «более полумиллиона или существенно больше»; «до двух миллионов православных душ плюс староверы и инородцы»; «более 2 миллионов»; «до 3 миллионов»; «миллионы». Правильно! – прямо по заветам генералиссимуса Суворова: «Пиши больше, чего их жалеть, басурманов?»

А подданные Российской Империи для неосоветчиков – именно такие басурмане и есть! Чем больше их удастся ретроспективно «истребить», тем лучше для дела реставрации социализма.

Каковы же были реальные демографические потери России в 1891–1892 годах? Учитывая неудовлетворительное состояние имперской статистики (о котором говорилось уже много раз), ответить на этот вопрос точно не удастся. Но попытки такие неоднократно предпринимались. Можно долго перечислять имена отечественных и зарубежных статистиков, историков и демографов, которые в разные годы обращались к данной теме. Однако почти все они так или иначе опирались на расчёты Сергея Новосельского.

Это не случайно. Академик Новосельский был «ближе всех к событиям» – как хронологически, так и по должности. Дело в том, что он на протяжении многих лет возглавлял медико–статистическую часть УГВИ МВД (а кроме того – был профессором на статистических курсах ЦСК МВД). После революции Новосельский продолжал работать по специальности. Согласно его расчётам, опубликованным в нэповском СССР, потери России во время голода 1891–1892 годов составили около 350 тысяч человек.

То, что эти цифры были, с одной стороны, выведены знающим специалистом царского статистического ведомства, а с другой стороны, изданы Советской властью, заставляет относиться к ним с известной долей доверия.

По крайней мере, заниматься «приукрашиванием дореволюционной действительности» Новосельскому в 1920–е годы никто бы не позволил! Ведь именно в эти годы советскими исследователями были дотошно разобраны все злодеяния старого режима (злодеяния – с точки зрения Советской власти…). Скрупулёзно подсчитывались все действительные и мнимые вины «царизма» перед «трудовым народом» – начиная от применения оружия войсками (в ходе Первой русской революции) и заканчивая перипетиями известных уголовных процессов (дело Бейлиса).

При этом нельзя сказать, что советские исследователи всегда были объективны, – обычно они старались «вменить» Империи как можно больше грехов! Касалось это и количества жертв: как действий воинских команд («Кровавое воскресенье», Ленский расстрел), так и решений военно–полевых судов («столыпинские галстуки») и даже банальной нерасторопности и нераспорядительности администрации (Ходынка).

Впрочем, исследователи позднейшего времени (в том числе иностранцы – Ричард Роббинс, Майкл Эллман) называли более–менее близкие цифры «избыточной смертности»: 350 тысяч, 400 тысяч, 450 тысяч… Правда, советский демограф Борис Урланис, известный своей вопиющей недобросовестностью и всегдашним стремлением к завышению любых дореволюционных потерь (достаточно вспомнить его расчёты потерь Русской императорской армии в Первой Мировой войне!..), и в этом случае «не поскупился» – довёл цифру демографического урона аж до 500 тысяч.

Словом, никаких «миллионов умерших» нет и в помине: у большинства учёных–академистов цифры ниже на порядок (до некоторой степени исключением можно считать щедрого Урланиса – с его 500 тысячами…).

Ну и конечно, своё, особое мнение имеется на этот счёт у одного «историка–математика»: «в конце 1891 года начался страшный голод, унёсший, по разным оценкам, от 400 до 700 тыс. жизней» (Сергей Нефёдов «А причём тут Ленин?»). Или вот: «По новым подсчётам, в период «Великого голода» 1890–1893 годов так называемая излишняя смертность составила 1,2 млн человек» (Сергей Нефёдов «Данные о неуклонном повышении уровня жизни в Российской империи – фальсификация»).

Почему–то все эти «новые подсчёты» уже не удивляют! Они лишь доказывают, что место доктора исторических наук Нефёдова – в первом списке; где–то рядом с докторами наук Ткаченко и Китаниной (с их «миллионами унесённых жизней»).

Такие сенсационные цифры излишней смертности – выведенные сегодня, спустя более чем сто лет после событий (на основании старой имперской статистики, но с использованием новой, революционной методики!), – занятие перспективное. Для научных «фриков». Ибо так можно «вывести» что угодно. Было бы желание. У Нефёдова такое желание есть; и об этом уже говорилось достаточно.

Аналогичное желание было у антисоветчиков перестроечных времён – которые опирались, например, на футуристические расчёты Дмитрия Менделеева о дальнейшем росте населения Российской Империи, отнимали от менделевской цифры реальную численность населения в позднем СССР и из этого «научно выводили», что коммунисты уничтожили 100 миллионов человек. Для большей убедительности к этому иногда добавляли «записки Шатуновской» – согласно которым, Сталин только в годы Большого террора «расстрелял в тюрьмах НКВД» 7 миллионов человек…

Такого рода демографические экзерсисы даже получили в обществе специальное определение: «миллиард расстрелянных лично Сталиным».

Вспоминается и другой, менее «политически ангажированный», но также показательный статистический расчёт (до сих пор фигурирующий в публицистических работах о Петре Первом), согласно которому при Петре «вымерла пятая часть населения России». А ведь расчёты эти давным–давно опровергнуты: даже Урланис утверждал, что при Петре Первом убыль населения составила около 5–6 % – с учётом снижения рождаемости!

§ 5.3. Во–вторых, по утверждению неосоветчиков, главной причиной голода 1891–1892 годов, являлся «царизм» – который чуть ли не сознательно морил свой народ голодом. Неосоветчики буквально обвиняют царскую власть в «убийстве, совершённом с косвенным умыслом». Стоит привести несколько наиболее красноречивых цитат…

«Ради чего терпели лишения русские крестьяне, ради чего голодали русские дети? Чтобы, не дай бог, западный обыватель не переплатил лишний пенс или пфенинг за буханку?» (Игорь Пыхалов «Кормила ли Россия пол–Европы?»).

И вот ещё: «Русская дворянско–чиновная и буржуазная «элита» действительно жила по принципу: «Пусть Россия недоедает – но мы будем вывозить на экспорт всё больше и больше зерна». Вместо того чтобы кормить народ и производить, скажем, то же мясо, эти сволочи гнали хлеб за рубеж» (Максим Калашников «О жизни в царской Расее – 1»).

И ещё: «Голод при Александре Третьем стал совершенной обыденностью, ситуация стала заметно хуже, чем при его отце – «царе–освободителе». Зато Россия стала интенсивно вывозить хлеб, которого не хватало своим крестьянам. Это так и называли, ничуть не стесняясь – «голодный экспорт». В смысле, голодный для крестьян» (Павел Краснов «Как жилось крестьянам в царской России»).

И вот: «В 1889 году министр финансов Вышнеградский произвёл радикальное снижение железнодорожных тарифов и установил экспортные премии, за вывоз хлеба теперь доплачивали. Эти меры привели к тому, что вывоз увеличился в полтора раза, в 1889/90–1890/91 из страны было вывезено 29 % чистого сбора хлебов. В результате в конце 1891 года начался страшный голод, унёсший, по разным оценкам, от 400 до 700 тыс. жизней» (Сергей Нефёдов «А причём тут Ленин?»).

О том, «причём тут Ленин», мы ещё поговорим; но сначала – о голоде 1891–1892 годов.

Причиной голода явился целый набор неблагоприятных природных факторов. В 1889–1890 годах урожаи были плохими – так что к 1891 году резервных запасов зерна практически не осталось ни в частных крестьянских хозяйствах, ни в хлебных магазинах (существенным недочётом со стороны властей было отсутствие должного контроля за состоянием запасных магазинов – ибо крестьяне охотно брали из них зерно, но неохотно восполняли запасы!). Зима же 1890–1891 оказалась ранней (морозы ударили уже в октябре) и крайне морозной, но при этом бесснежной (из–за чего земля глубоко промёрзла). Кроме того, сильно пострадали пойменные луга: из–за отсутствия весеннего половодья.

Весна в 1891 году началась очень рано, но в середине марта снова вернулись морозы, – что привело к гибели озимых на большой части Европейской России. А с апреля и до конца лета 1891–го стояла сильнейшая засуха (сопровождающаяся суховеями), которая сгубила яровые. В результате крайне низкий урожай был собран в семнадцати губерниях Европейской России (в которых проживало более тридцати миллионов человек). Ещё шесть европейских губерний пострадали менее значительно. В эпицентре бедствия урожай погиб практически полностью: так, в Воронежской губернии было собрано всего 2,1 пуда зерна на душу населения.

Конечно, подобные природные катаклизмы нельзя сравнить с теми, что обрушились на Россию в царствование Бориса Годунова (когда в августе встал лёд на Москве–реке…). Но масштаб недобора зерновых, а самое главное – площадь охваченной неурожаем территории, были исключительными. Поэтому называть голод 1891–1892 годов «рукотворным», вызванным «политикой вывоза хлеба», могут только люди крайне предвзятые и недобросовестные.

Самое же главное, что нужно знать о голоде 1891–1892 годов, – это то, что от голода (в строгом смысле слова) никто тогда в России не умирал. На этом нужно заострить особое внимание! – не дав себя обмануть ни тогдашним «обличителям царизма», ни (особенно) нынешним неосоветчикам…

Дело в том, что почти одновременно с неурожаем на Россию обрушились другие бедствия – совсем иной природы; но действовавшие в этих условиях «заодно» с голодом, – эпидемии. Ситуация с инфекционными болезнями тогда была вообще крайне неблагополучной. А в условиях голода – и, как следствие, перемещения значительных масс людей (в поисках работы, за подаянием…), а также вследствие использования населением в пищу некачественных продуктов и различных суррогатов, – произошла настоящая вспышка эпидемий: различных тифов, дизентерии и т.д.

Конечно, голод нельзя считать первопричиной всех этих эпидемий: в частности, тифом оказались наиболее поражены территории, не пострадавшие от неурожая… Самый же большой демографический урон нанесла эпидемия холеры, обрушившаяся на Россию в 1892 году. Вспышки холеры были зафиксированы на территории 77 российских губерний. То была очередная, шестая по счёту, пандемия холеры – начавшаяся в Азии, а затем распространившаяся на Европу и Российскую Империю. Холеру тогда лечить, к сожалению, не умели – потому она и собрала такую обильную жатву (по мнению многих исследователей, более 300 тысяч человек).

Именно холера – а также сыпной тиф, дизентерия, малярия, оспа и другие болезни – дали тот эффект увеличения общей смертности, которым теперешние неосоветчики обосновывают свои заявления о «сотнях тысяч россиян, умерших в Голод 1891–1892 годов».

Если кого–то одолевают сомнения: мол, а действительно ли могло в государстве «от одних только эпидемий» дополнительно умереть несколько сот тысяч человек? – тому следует обратиться к всемирной истории. Не будем даже разбирать подробности «Чёрной смерти» (эпидемии чумы, поразившей Европу в середине 14–го века) – от которой, по мнению иных историков, умерла не то четверть, не то треть европейцев. Вспомним лучше «испанку» (эпидемию испанского гриппа). А это уже и вовсе – 20–й век! И медицина уже – на достаточной высоте; и (что для нас сейчас важнее) цифры человеческих потерь куда достоверней, чем в Средневековье.

И что же?.. В 1918–1919 годах за какие–то 18 месяцев «испанка» погубила гораздо больше людей, чем Первая Мировая война за четыре с лишним года. Ладно там многолюдный и отсталый Китай (9,5 миллиона умерших: 2 % населения) или Индия (18,5 миллиона умерших: 7 % населения)… Ладно там Сербия! – страна хоть и европейская, но бедная, неудачно воевавшая, оккупированная неприятелем (180 тысяч умерших: 4,2 % населения)…

Но вот США – передовая держава! Фактически мирная страна! – население которой не испытало никаких военных тягот (немножко повоевали только экспедиционные войска в Европе на заключительном этапе войны). Государство, извлёкшее из европейской войны максимум выгод! – превратившееся из должника Европы в её кредитора; пережившее настоящий бум производства в связи с войной (огромные военные заказы, сокращение безработицы и прочие приятные вещи…). К этому надо прибавить довольно высокое качество жизни среднего американца: хорошее питание, бытовые удобства, развитая медицина и т.д. и т.п. И – 675 тысяч американцев, умерших от «испанки» (0,6 % всего тогдашнего населения США).

Так что для отсталой полуаграрной России Александра Третьего демографические итоги бедствия 1891–1892 годов не были, увы, чем–то удивительным. Достаточно сказать, что половина всех земских врачей, умерших в 1892 году, скончалась от сыпного тифа.

§ 5.4. Интересно то, что факт отсутствия голодных смертей во время голода 1891–1892 годов подтверждают все известные современники событий; в том числе – яростные обличители Российской Империи (которых так любят цитировать неосоветчики).

Слова Николая Лескова из повести «Юдоль» о том, что «в 1892 году в деревнях об этом (случаях голодной смерти) пробовали говорить; но теперь писаря и старшины читают газеты и знают, что о таких событиях пишется, а потому ложь скоро опровергается», уже приводились. Однако куда интереснее отзывы убеждённых противников существующего строя: уж этих–то никто не заподозрит в «замалчивании фактов» и стремлении «приукрасить действительность»!..

В качестве примера можно привести слова такого непримиримого врага Империи как князь Владимир Оболенский. Потомственный оппозиционер, с детства воспитанный в духе ненависти к властям; восторженный поклонник народовольцев, восхищавшийся убийством Царя–Освободителя и возмущавшийся казнью цареубийц; сообщник революционеров–подпольщиков, дававший в своём доме приют Ленину; человек, оставивший след в отечественной истории своими брызжущими ядом, полными инсинуаций мемуарами «Моя жизнь. Мои современники», с негодованием пишет о голоде 1891–1892 годов: «И вот миллионы голодают, сотни тысяч умирают от холеры и тифа».

Что ж, всё так и было… В 1891–1892 годах миллионы российских крестьян недоедали, а сотни тысяч – умерли от эпидемий холеры, тифа и других болезней. Однако о том, что «сотни тысяч умирают от голода», даже Оболенский не писал!

А вот свидетельства едва ли не главного (по крайней мере, самого известного) обличителя российских властей в связи с событиями 1891–1892 годов – Льва Толстого.

В своей знаменитой статье «О голоде» Толстой позволяет себе такие сильные выражения: «Разве теперь, когда люди, как говорят, мрут от голода, помещики, купцы, вообще богачи изменили свою жизнь, перестали требовать от народа для удовлетворения своих прихотей губительного для него труда, разве перестали богачи убирать свои палаты, есть дорогие обеды, обгоняться на своих рысаках, ездить на охоты, наряжаться в свои наряды? Разве теперь богачи не сидят с своими запасами хлеба, ожидая ещё больших повышений цен, разве фабриканты не сбивают цен с работы? Разве чиновники перестают получать жалование, собираемое с голодных? Разве все интеллигентные люди не продолжают жить по городам – для своих, послушаешь их, самых возвышенных целей, пожирая там, в городах, эти свозимые для них туда средства жизни, от отсутствия которых мрёт народ?»

То есть главное для утописта и фанатика Толстого – в очередной раз «обличить» всех своих цивилизованных современников; осудить горожан за то, что те живут в городах (куда приходится – что характерно! – «свозить средства жизни»), обвинить чиновников в том, что они не хотят работать даром (без жалованья, «собираемого с голодных») и т.п. Однако же – при всей силе своих выражений и смелости обобщений – о смерти крестьян от голода Толстой (лично обследовавший ситуацию в поражённых голодом местностях!) говорит очень осторожно: «теперь, когда люди, как говорят, мрут от голода».

Характерно, что столь же осторожно (мол, «ходят слухи», «рассказывают»…) Толстой писал о голодных смертях и в своих черновых набросках к статье: «Голодные смерти, по сведениям газет и слухам, уже начались. Были такие случаи, что матери приводили детей в волостные правления и бросали их там, говоря, что им нечем кормить их. Рассказывают про мать, которая убилась со своими детьми; другая повесилась, чтобы не видеть умирающих детей. Описывают трёх детей, умерших от голода».

Так что дело тут было не в страхе перед царской цензурой и надежде как–то её обойти – Толстому действительно не было известно ни одного случая голодной смерти. Только слухи и газетные «утки» (неизбежные при бедствии такого масштаба)… Но Толстой, как положено обличителю, прилежно упоминает и о них.

Впоследствии же, по прошествии шести лет после событий (время, достаточное для того, чтобы собрать и проанализировать всю информацию о голоде 1891–1892 годов!), Толстой по поводу голодных смертей высказался вполне определённо: «Так что, если разуметь под словом «голод» такое недоедание, вследствие которого непосредственно за недоеданием людей постигают болезни и смерть, как это, судя по описаниям, было недавно в Индии, то такого голода не было ни в 1891–м году, нет и в нынешнем» (статья «Голод или не голод?»).

Интересно, что такого рода противопоставление – массовое недоедание в России (относительный голод) и настоящий смертный голод в Индии (абсолютный голод) – не побуждает самого Толстого хоть немного умерить свой обличительный раж. Должно быть, русскому графу дореволюционной поры и в голову не могло прийти, что в России может быть что–нибудь подобное «такому недоеданию, вследствие которого непосредственно за недоеданием людей постигают болезни и смерть». Ведь у разных народов – разный голод! У диких – один, у цивилизованных – другой. Что, разве герой романа Кнута Гамсуна не голодал?.. Чай у нас, слова Богу, не Индия!

Но ничего, Ваше Сиятельство!.. Ещё несколько лет напряжённых усилий «лучших русских людей» – вроде Вас, Энгельгардта, Оболенского, Шингарёва, Короленко – будет и в России, как в Индии.

И тогда – останется только горько посмеяться над наивным дореволюционным графом, с умным видом рассуждавшим о том, что «обыкновенно люди, не видящие и не видавшие того, что делалось и делается среди голодающих, думают, что вид голодания представляет нечто яркое, ужасное: валяются трупы людей, скотов, умерших с голоду, народ бежит и т.п. Ничего подобного нет»…

После такого вот, например: «Голод дошёл до ужасных размеров: крестьянство съело все суррогаты, кошек, собак, в данное время употребляют в пищу трупы мертвецов, вырывая их из могил. В Пугачёвском и Бузулукском уездах обнаружены неоднократные случаи людоедства. Людоедство, по словам членов волисполкома, среди Любимовки принимает массовые формы».

Или такого: «Голод усиливается. Смертность на почве голода увеличивается. В некоторых деревнях вымерло 50 % населения. Скот беспощадно уничтожается. Эпидемия принимает угрожающие размеры. Учащаются случаи людоедства».

И такого: «В богатых степных уездах Самарской губернии, изобиловавших хлебом и мясом, творятся кошмары, наблюдается небывалое явление повального людоедства. Доведённые голодом до отчаяния и безумства, съевши всё, что доступно глазу и зубу, люди решаются есть человеческий труп и тайком пожирают собственных умерших детей».

И ведь из подобных сообщений – взятых не из «Сборника слухов и сплетен», а из советской административной переписки и материалов газеты «Правда», – можно было бы составить целые тома! Это и заставляет сегодняшних неосоветчиков превращать те 350–400 тысяч россиян, которые умерли в 1891–1892 годах от эпидемических болезней (далеко не все из них голодали), в «миллионы умерших от голода».

§ 5.5. Возможно, у кого–то здесь возникнут специфические сомнения – касающиеся не столько самой исторической фактуры, сколько… скажем так… её исторической оценки. Мол, «а такой ли уж это было удачей» для жертв постигшего Россию бедствия: умереть не собственно от голода, а от тяжёлой болезни, сопровождающейся недоеданием (порой – им и вызванной); чтобы предавать данному обстоятельству такое принципиальное значение?.. Ведь – всё равно же умерли!

В ответ на подобные сомнения «скептику» надо врезать со всей определённостью: да именно этот вопрос – кто от чего умер – и является самым принципиальным! Ибо – все умерли! Все, кто жил в 19–м веке, – и венценосцы, и торбоносцы…

Если «обессмыслить» причину человеческой смерти, то чего стоят любые сокрушения о бедствиях (рукотворных и нерукотворных), когда–либо постигавших сынов человеческих?.. Ведь – так или иначе – все умерли. Причём на наш, «ретроспективный» взгляд – почти одновременно! – как засыпанные пеплом в Помпеях, так и не засыпанные; как заболевшие «Чёрной смертью», так и не заболевшие; как казнённые в годы Опричнины, так и казнившие.

«Актуальное», «наличное» человечество всегда представляет собой лишь тонкий живой слой над нагромождением костей своих предшественников. И так ли уж важно, как те умерли?.. Однако же не до конца ещё растерянный «антропоцентризм» нашей цивилизации не позволяет нам пренебрегать судьбой наших предков и побуждает нас давать моральную оценку деяниям злодеев и благодетелей человечества минувших эпох.

Да и всякий из ныне живущих – даже не способный на столь «отвлечённые» построения, – когда дело касается его самого, прекрасно понимает принципиальную разницу как в «мере ужаса» (между тихой смертью во сне и смертью на пожаре), так и в «мере вины» (между умышленным садистским убийством и невнимательностью на дороге, повлёкшей ДТП).

Мы возмущаемся злодеяниями тиранов прошедших эпох, спорим о количестве их жертв – и при этом всегда считаем раздельно: скончавшихся в период уголовного преследования и расстрелянных в противотанковом рву; тех, кто умер в опале, высланным «за 101–й километр», и тех, кто «дошёл» в каторжном лагере. Именно эти «подробности» жизни (а особенно – смерти) давно ушедших людей и составляют в совокупности «лицо эпохи»: как жилось людям той поры, при том режиме?..

В противном случае – нам оставалось бы только «гордиться свершениями», оставшимися от того или иного «царства»: дворцами, пирамидами и акведуками, заводами, плотинами и каналами. Вот, мол, – «умели тогда организовывать рабсилу»! Кстати, сталинисты именно так и рассуждают…

Поэтому, говоря о голоде 1891–1892 годов, надо заострить внимание на двух принципиальных моментах.

Во–первых, как уже было сказано, в 1891–1892 годах абсолютного голода в России не было: от алиментарной дистрофии никто и нигде не умирал. Не было ничего похожего на те ужасы, что творились во время знаменитого голода в Бенгалии (да и сейчас порой случаются в Африке, в самых отсталых странах «четвёртого мира»). Впрочем, что Африка! Нечего и говорить про Африку… Такое будет происходить и в России при большевиках. В Российской же Империи ничего подобного не было. На территориях, поражённых неурожаем, наблюдался только относительный (скрытый) голод.

Понятно, что умереть можно и при относительном голоде! Этому способствуют болезни – как непосредственно вызываемые недоеданием (цинга, пеллагра, различные заболевания желудочно–кишечного тракта), так и болезни, часто сопутствующие голодовкам: массовые отравления (из–за того, что люди начинают есть что попало) и инфекционные болезни (из–за начавшегося перемещения больших масс людей). Да и любая серьёзная хроническая болезнь, с которой человек раньше ещё как–то «перемогался», или новая, случайно подхваченная, могут легко «доконать» голодающего.

Но всё же ничего близкого тем мукам голода, описаниями которых полны, например, блокадные дневники, никто тогда не испытывал. Это когда человек умирает не от какого–то недуга – или целого букета недугов, вызванных недостаточным либо некачественным питанием (или просто по воле случая хронологически совпавших с голодом), – а от полного отсутствия или (что чаще бывает) катастрофической нехватки пищи.

Во–вторых, голод 1891–1892 годов был вызван не чьими–то политическими решениями, а стечением крайне неблагоприятных природно–климатических факторов в условиях отсталого, традиционного сельского хозяйства. Перечислять все недостатки российского «аграрного сектора» (по части севооборота, обработки почвы, селекции, механизации, минерализации и т.д.) можно было бы бесконечно долго. Но не менее важна общая отсталость, архаичность организации труда на земле – общинное землепользование. В результате русский крестьянин оставался почти беззащитным перед капризами природы…

Это, конечно, тоже может быть поставлено в вину тогдашней российской власти. Но всё–таки вина властей в данном случае – очень, так сказать, «размытая»; заключающаяся скорее в бездействии, а лучше сказать – в недостаточно активных и недостаточно последовательных действиях по модернизации страны. А также – в недостаточной гибкости и расторопности (при оказании помощи пострадавшим).

Однако же эту вину нельзя даже сравнивать с теми безусловно преступными действиями Советской власти, которые приводили к страшному массовому голоду в 1921–1922, 1932–1933, 1946–1947 годах. Там было – явное злодейство!

Конечно, и при Советской власти первопричиной крупнейших голодовок были природные катаклизмы (и последовавшие за ними неурожаи). Но неурожаю 1921 года непосредственно предшествовали несколько лет «военного коммунизма» – с экономическим террором, запретом торговли, комбедами, продразвёрсткой (проводившейся «по нарастающей»: то есть с каждым годом выметавшей из голодной деревни всё больше и больше!..). Так что к тому моменту, когда разразилась засуха 1921 года, у обескровленных и разорённых большевиками дотла российских крестьян уже три года как не было ни возможности, ни стимула сеять больше, чем нужно для прокормления семьи до следующего урожая. Не говоря уж о том, чтобы надеяться сохранить хоть какие–то запасы!..

О том, что голод 1921–1922 годов носил не природный, а рукотворный характер, во времена Советской власти писали достаточно откровенно (видимо, коммунисты чувствовали себя тогда настолько уверенно, «на коне», что даже не считали нужным таиться!..).

Достаточно открыть учебник Ордена Ленина Высшей Партийной Школы при ЦК КПСС «История СССР» (издательство «Мысль», 1973 год) и прочитать там следующее: «В январе 1919 года началось изъятие всех излишков хлеба в распоряжение государства по твёрдым ценам. Это являлось главным в политике военного коммунизма. Первоначально развёрстка распространялась только на хлебопроизводящие губернии. Летом 1919 года, когда продовольственное положение в стране особенно ухудшилось, развёрстка была введена повсеместно. Осенью 1919 года она уже распространилась на все продукты сельского хозяйства и промыслов.

Успешное проведение продразвёрстки явилось выдающейся победой Советской власти. Заготовки хлеба в 1918/19 году составили 110 млн. пудов, в 1919/20 году – 220 млн. и в 1920/21 году – более 285 млн. пудов. Кроме того, были заготовлены десятки миллионов пудов мяса, жиров, овощей и других сельскохозяйственных продуктов. Развёрстка, говорил В.И. Ленин, "спасла пролетарскую диктатуру в разорённой и отсталой стране"».

Интересно, сами авторы партийного учебника застойных времён понимали, что это – материал для нового Нюрнберга?!..

Кроме того, в условиях уже разразившегося голода 1921–1922 годов большевистское руководство преступно распоряжалось средствами, собранными (и отобранными) «на помощь голодающим». До голодающего Поволжья мало что дошло – большая часть была израсходована на совершенно другие нужды (вроде финансирования зарубежного коммунистического движения и поддержки «дружественных режимов»).

Это – к вопросу «а причём тут Ленин?»…

Памятному неурожаю 1932 года предшествовало беспощадное «раскулачивание» (то есть – террор в отношении наиболее работоспособных сельских хозяев и изъятие их из деревни) и принудительная коллективизация (то есть – тотальное ограбление крестьян: отъём у них всей земли, скота, сельхозинвентаря; и возвращение их в крепостное состояние: принуждение их к отбыванию «барщины», почти безвозмездному…). Так что к тому моменту, когда разразилась засуха 1932 года, у обескровленных и разорённых большевиками дотла российских крестьян уже два года как не было ни возможности, ни стимула к производительному труду. А зерно, производимое подневольными колхозниками, Советская власть беспощадно изымала и вывозила за рубеж!

Кроме того, даже в условиях разразившегося неурожая сталинское руководство отрицало сам факт голода, препятствовало выезду умирающих крестьян за пределы охваченных неурожаем территорий и продолжало «выбивать» из голодающих колхозов хлеб.

Голод 1946–1947 годов также не удастся всецело списать на засуху 1946 года и «последствия Великой Отечественной войны». В условиях разразившегося неурожая – при том что советская деревня действительно была страшно разорена войной, понесла катастрофические демографические потери (особенно в мужском населении), осталась почти без техники, а поголовье лошадей сократилось более чем вдвое по сравнению с довоенным! – Сталин по–прежнему беспощадно выкачивал из деревни хлеб. Именно в эти годы репрессиям подверглось огромное количество руководителей колхозов (за срыв хлебопоставок и утаивание зерна), а также рядовых «расхитителей» (то есть голодных колхозников, укравших мешок зерна, чтобы не умереть с голоду).

Кроме того, даже в условиях массового голода, охватившего огромные территории РСФСР, Украины и Молдавии (только за шесть месяцев 1947 года только официально было зарегистрировано 130 случаев людоедства и 189 случаев трупоедства), Советский Союз поставил сотни тысяч тонн хлеба за рубеж! Надо было помогать странам Восточной Европы строить социализм (да и прекрасной Франции нужно было помочь оправиться от «ужасов оккупации»…). Каждому – своё: Европе – русский хлеб; своим умирающим от голода колхозникам – одновременное увеличение розничных цен и налогов!

Поэтому поражает бесстыдство нынешних неосоветчиков, которые твердят о «голодном вывозе», о «хлебе, отнятом у крестьянских детей», применительно к хлебному экспорту Российской Империи, – при том что до революции российские крестьяне работали сами на себя и хлеб никто ни у кого не отнимал! А вот Советская власть действительно отнимала хлеб у крестьянских детей. А укрепившись – отняла у крестьян вообще всё, кроме избы и носильных вещей, и заставила их работать в колхозах на положении государственных рабов. И при этом – продолжала отнимать у них хлеб! Даже когда они голодали! Жестоко карая за попытку утаить что–то из произведённого!..

Потому–то и последствия неурожаев 1921, 1932 и 1946 годов оказались столь катастрофическими – несопоставимыми с последствиями сильнейших «царских» неурожаев: 1891, 1897, 1898, 1901, 1905, 1906, 1911 годов. Можно не сомневаться, что если бы вместо Александра Третьего или Николая Второго у власти тогда находились Ленин или Сталин, то и в те годы миллионы российских крестьян умерли бы от бескормицы.

И после всего этого неосоветчики клянут «царизм, при котором крестьяне умирали от голода»! Впрочем – потому они его и клянут. Надо ведь кем–то «заслониться»; попытаться переложить хотя бы часть вины на старую Россию – выдать советские голодоморы за некие «остаточные явления», доставшееся большевикам «дурное наследство»…

§ 5.6. Третьей большой ложью о голоде 1891–1892 годов является обвинение царского правительства в «неадекватном реагировании» на уже разразившееся бедствие (якобы власть запрещала любые упоминания о голоде и пресекала общественные инициативы, направленные на помощь голодающим; сама же вела борьбу с голодом крайне неэффективно).

В действительности упрёки в адрес царского правительства справедливы лишь отчасти.

Тогдашние власти – как, впрочем, и «прогрессивная общественность» в лице земств – были виноваты в том, что не смогли сразу оценить масштаб недорода и его последствия. Это приводило к тому, что на первоначальном этапе запросы с мест о выделении средств на оказание продовольственной помощи (в которых, надо сказать, фигурировали явно недостаточные суммы!..) ещё и урезались «экономной» и «не поддавшейся панике» губернской (в том числе земской!..) администрацией. Впоследствии же на борьбу с голодом из государственного бюджета пришлось выделить в несколько раз больше денег, нежели изначально запрашивали земства на местах.

Вот, например, как вспоминал об этом Владимир Короленко: «Губерния слышала раньше из уезда ужасные вопли о голоде, и губернская земская управа сама успокаивала напуганных: не бойтесь, не четыре с половиной миллиона, – вам нужно только шестьсот тысяч. Теперь уезд вдруг успокоился и успокоился так излишне, что не желает уже и шестисот тысяч. Давайте ему триста, и притом без всяких резонов. И это – в то самое время, когда губерния уже признала наличность голода и «развивает энергию» в борьбе с бедствием, губерния насторожилась и начала терять терпение» («В голодный год. Наблюдения и заметки из дневника»).

То есть ни царская администрация, ни земства не смогли своевременно спрогнозировать развитие ситуации – они неверно оценивали имеющиеся на местах резервы, виды на урожай и, соответственно, количество населения, которому придётся оказывать продовольственную помощь, и размер этой помощи. Когда же масштабы бедствия стали ясны, власть действовала достаточно решительно и энергично.

Так, уже в августе 1891 года был запрещён экспорт ржи (основного продукта внутреннего потребления); в октябре был запрещён экспорт всех зерновых, кроме пшеницы; а в ноябре запрет распространили и на пшеницу (основной экспортный продукт). Запрет на вывоз пшеницы действовал на протяжении семи месяцев; на вывоз ржи – в течение целого года.

Эти ограничения – из–за которых были подорваны позиции России на международном хлебном рынке, ибо образовавшуюся нишу поспешили занять американцы, – тогда же были осуждены некоторыми отечественными специалистами как недальновидные. И в наши дни многие исследователи признают это решение правительства Александра Третьего ошибочным! О том, насколько была экономически обоснована данная мера, можно спорить. Но очевидно, что правительство, осознав масштаб угрозы, старалось сделать всё возможное для прекращения голода в стране.

Большие проблемы возникли при организации общественных работ для голодающих, а также – при доставке продовольствия в пострадавшие районы (главным образом, по причине отсутствия в стране достаточно густой железнодорожной сети). Важно и то, что для Российской Империи было принципиально неприемлемо насильственное изъятие и перераспределение имеющихся в стране хлебных запасов – власть действовала путём административных ограничений (временный запрет экспорта) и экономическими мерами (закупка зерна для голодающих по рыночным ценам, льготные транспортные тарифы и т.д.).

В ходе продовольственной операции органы местного самоуправления фактически выступали в роли «торговых агентов» правительства: власти выделяли губернским земским управам денежные средства, на которые земства закупали хлеб. К сожалению, делали они это не особенно успешно. Суетливая торгово–закупочная деятельность земцев приводила к росту внутренних цен на зерно – что было не только обременительно для государственного бюджета, но и оборачивалось ростом задолженности крестьянских обществ (ибо полученная продовольственная помощь должна была ими возвращаться в течение 2–3 лет).

Однако большая часть накопившейся задолженности по продовольственным ссудам была впоследствии «сложена» с населения правительством Александра Третьего и Николая Второго; а основные функции по обеспечению продовольственной безопасности были сосредоточены (с 1900 года) в руках МВД. Можно считать, что это решение себя оправдало. Во всяком случае, за всё царствование Николая Второго ни один неурожай – а сильных недородов было много (в 1897–м, 1898–м, 1901–м, 1905–м, 1906–м, 1911–м году…) – не привёл к катастрофическим последствиям.

§ 5.7. Так что действия общества (прежде всего земств) в условиях голода оказались ничуть не эффективней действий правительства. Скорее наоборот. Но вот в чём «прогрессивная общественность» явно опередила власть – так это в негативной пропаганде!

Психологически это объяснимо. Людям недалёким и непрактичным, но оказавшимся – по воле случая – причастными к какому–то большому делу, свойственно приписывать себе преувеличенную роль и предавать исключительное значение своим заслугам. Весьма вероятно, что многие земцы (получившие почти всё то, что они распределили среди нуждающихся, из рук ненавистного правительства…), искренне считали себя не «мелкими подмастерьями», а чуть ли не государственными мужами и благодетелями обездоленных.

Несмотря на всю поднятую либералами шумиху, неправительственная помощь (во всех её формах) составляла менее 10 % от общего объёма средств, потраченных на голодающих. Более 90 % – выделило царское правительство. Так что господам либералам можно было бы вести себя и поскромнее. Однако основной посыл либеральной пропаганды – изначально! – заключался в лживом утверждении, будто власть ничего не хочет делать для голодающих, а главная роль в спасении «гибнущих братьев» принадлежит им, рыцарям общественности.

Если вспомнить, какое безумие охватило русское просвещённое общество ещё в эпоху Великих реформ, когда в глазах всякого «мыслящего человека» законная власть стала главным преступником и виновником всех бед (а ниспровергатели существующего строя – героями и святыми мучениками!..), то позиция, занятая либералами в годину народного бедствия, не представляется чем–то удивительным.

Отсюда – известная насторожённость власти по отношению к любой общественной активности. Либералами это толковалось как наглядное проявление «косности и жестокости» царской власти (в самом деле: как можно запрещать людям заниматься благотворительностью?!..). Конечно, курьёзные случаи, проистекающие из «запретительного ража» местных держиморд, имели место быть. Россия – страна большая, дураков в ней достаточно…

Однако свойственная левой публицистике и историографии трактовка противостояния власти и «прогрессивной общественности» в 1891–1892 годах – весьма лукава! В действительности в роли «нападающей стороны» выступали именно либералы; и главной их целью была дискредитация правительства (в сочетании с всемерным самовосхвалением) и расшатывание политической ситуации в стране. Так что голод для них был, в известной степени, «счастливым случаем», которым грех было не воспользоваться. Самым ярким примером похвальной либеральной «ловкости» является изобретённый ими и запущенный в народ гнусный термин Царь–голод.

Человек, знакомый с историей Февральской революции, наверняка вспомнит печально знаменитый «Земгор» (Земско–Городской союз); общероссийскую организацию, созданную на базе земств и городских дум, – сыгравшую исключительную роль в разрушении Российской Империи. «Земгор», призванный оказывать помощь правительству в деле снабжения армии, почти на 100 % финансировался из казны. Выделяемыми средствами «Земгор» распоряжался бездарно, расточительно и своекорыстно; зато активно занимался антиправительственной пропагандой – что, с поправкой на войну, правильнее будет назвать «подрывной деятельностью».

При этом российскому обществу старательно навязывался миф о вопиюще бездарных и беспомощных действиях гражданских и военных властей (являющихся чуть ли не препятствием на пути к победе…) и необычайно распорядительных и успешных мероприятиях «Земгора» (которому надо дать как можно больше средств и полномочий…). И неслучайно председателем Временного правительства стал председатель «Земгора» князь Львов.

Разумеется, ситуация в Российской Империи в 1891–1892 годах несколько отличалась от той, что сложится к 1917 году. Однако «резоны» оппозиционно настроенных либералов были прозрачно ясны императору Александру Третьему. Вполне естественно, что он не собирался лить воду на мельницу оппозиции и позволить ей всецело завладеть «повесткой дня»!

Поэтому в ноябре 1891 года при МВД был создан «Особый комитет по оказанию помощи населению губерний, пострадавших от неурожая» (более известный как «Особый комитет Наследника Цесаревича Николая Александровича») – призванный возглавлять и организовывать дело благотворительной помощи в Империи. Председательство наследника Престола имело важное символическое значение. По этой же причине цензура стремилась препятствовать распространению преувеличенных (часто – откровенно лживых!..) сведений о голоде, исходящих из стана оппозиции.

Понятно, что оппозиция не могла простить власти этой твёрдости и неготовности спасовать перед первым же натиском «прогрессивной общественности». Отсюда и идут все эти обвинения в «равнодушии к народному горю» и «запрете говорить правду».

§ 5.8. Особенно интересно наблюдать за тем, как старая ложь дореволюционных брехунов огрубляется и «масштабируются» в наше легкомысленное время. Стоит привести несколько примеров такого вранья.

Уже упоминавшийся Владимир Оболенский в книге «Моя жизнь. Мои современники» описывал реакцию царских властей на информацию о голоде следующим образом: «В Петербурге получались письма из разных губерний с описанием крестьянской нищеты и голода, но сообщать о голоде в печати было запрещено цензурой. Передавали, что Александр III на докладе одного из министров, в котором упоминалось о голодных крестьянах, сделал пометку: "У меня нет голодающих, есть только пострадавшие от неурожая". Эта формула была принята в руководство цензорами, которые вычёркивали из газетных столбцов слова "голод", "голодающие" и заменяли их словами – "неурожай" и "пострадавшие от неурожая".

Официальный запрет говорить о бедствии, происходившем у всех на глазах и волновавшем широкие круги столичного общества, не только не действовал успокоительно, как того хотело правительство, а вносил ещё больше волнения, раздражения и беспокойства, ибо слухи, бороться с которыми правительство было бессильно и которым верили, даже преувеличивали размеры голода. Создавалась целая "подпольная литература" из писем с описанием голода, которые переписывались или гектографировались и распространялись во множестве».

Вот так вот! – «передавали» (якобы царь «сделал пометку»); на докладе «одного из министров»…

То есть был ли в действительности такой доклад, была ли такая пометка, – неизвестно. Даже сам мемуарист на этом не настаивает! – передаёт как один из многочисленных слухов, ходивших в оппозиционных кругах (в которых он родился, вырос и вращался всю жизнь). Да и можно ли считать «официальным запретом говорить о бедствии» замену в газетных столбцах «голодающих» на «пострадавших от неурожая»?.. Особенно – зная реалии голода 1891–1892 годов… Это вопрос спорный.

А вот о том, что бедствия народа «волновали широкие круги столичного общества», нельзя читать без горького смеха. Если бы действительно «волновали», то оппозиционное «столичное общество» легко могло бы пожертвовать голодающим на порядок большую сумму, нежели оно соблаговолило отщипнуть от своих богатств! Однако если сопоставить размер правительственной помощи и вклад «добровольных жертвователей», то последние рядом с царским правительством смотрятся – как муха при рабочем воле…

Для столичных оппозиционеров главным было не оказание помощи населению пострадавших губерний, а причинение максимального вреда правительству. Вот о чём Оболенский пишет с уверенностью, как о хорошо известном ему факте: «Слухи, бороться с которыми правительство было бессильно и которым верили, даже преувеличивали размеры голода. Создавалась целая "подпольная литература" из писем с описанием голода, которые переписывались или гектографировались и распространялись во множестве».

Как назвать такого рода «деятельность»? – создание «целой подпольной литературы», «преувеличивающей размеры голода»; которая «переписывалась, гектографировалась и распространялась во множестве»… Не следует ли признать эту деятельность антигосударственной?..

И неужели дело здесь и впрямь было в царской цензуре (свирепо заменяющей «голод» на «недород»)?.. Да если бы в 1891 году цензуру вообще отменили, то либеральные щелкопёры, выдумывавшие лживые (смотри позднейшее признание Льва Толстого) истории об умерших от голода, врали бы ещё больше!

Но сознание либералов было, похоже, безнадёжно повреждено. Потому правительственную помощь голодающим Оболенский объясняет себе и читателям следующим образом: «Однако, ни строгая цензура газет, ни административные кары не могли остановить общественного движения. Правительству пришлось уступить. Голод был официально признан, ссуды земствам увеличены».

Конечно, можно было бы пренебречь этими эмигрантскими записками князька–революционера, покровителя Ленина… Мало ли было – на горе старой России – таких либеральных безумцев?.. Беда в том, что на его мемуары сегодня активно ссылаются. И не только неосоветчики!

Вот, например, забавный интернет–ресурс «Маленькие истории» (с претензией на просветительскую направленность…) публикует материал под названием «Флотилия надежды». Если кто не понял, это – об американской благотворительной помощи в 1891–1892 годах. Ведь Александр Третий до такой степени «замалчивал» факт голода в стране, что аж американскую продовольственную помощь принимал! И в столичных газетах об этом писал! И американские флаги вывешивал! И капитанов американских кораблей удостаивал высочайшей аудиенции! И выражал свою признательность американскому народу!..

Американцам, разумеется, спасибо и низкий поклон. Чужое добро надо помнить… Но без Оболенского, к сожалению, не обошлось: «Что касается голода 1889–1892 гг., то его российские власти упорно старались не замечать. Князь В. Оболенский пишет в своих мемуарах: «Передавали, что Александр III на докладе одного из министров… сделал пометку: "У меня нет голодающих, есть только пострадавшие от неурожая", и эту удобную формулу с готовностью подхватили газетные цензоры. (Заметим на полях, что в истории бывают удивительные сближения: в современной Северной Корее принято заменять однозначно трагическое "голод" на почти героическое "трудный марш".)

Но скрыть проблему уже не получалось. В Тамбовской губернии академик Владимир Вернадский организует сбор средств в помощь голодающим крестьянам, его поддерживают студенческие друзья, которым удаётся привлечь благотворителей из России и Франции…

Особый резонанс общественному движению придавало присутствие в нём известных писателей, деятелей науки и искусства – Ивана Айвазовского, Владимира Вернадского, Льва Толстого. Наконец, замалчивать проблему далее стало решительно невозможно. Голод был официально признан, ссуды земствам увеличены, и к концу 1892 года ситуация была взята под контроль».

Так что это неравнодушная «прогрессивная общественность» не дала преступной царской власти спокойно заморить свой народ голодом (хоть российский режим и был под стать северокорейскому)!..

Отрадно, что кто–то сегодня читает мемуары эмигрантов первой волны. Но делать–то это надо с умом – задумываясь над прочитанным, учитывая личность мемуариста; не принимая на веру всё, что исходит от первого попавшегося под руку «свидетеля эпохи».

§ 5.9. Кстати, о Льве Толстом. О Толстом, с его «обличениями», в современной России не забывают. И – так же, как в случае с Оболенским, – не только неосоветчики!

Тот же Евгений Бабушкин считает нужным привести затёртую до дыр цитату из черновых набросков Толстого к статье «О голоде»: «Из избушки, около которой мы остановились, вышла оборванная грязная женщина и подошла к кучке чего–то, лежащего на выгоне и покрытого разорванным и просетившимся везде кафтаном. Это один из её 5–х детей. Трёхлетняя девочка больна в сильнейшем жару чем–то в роде инфлуэнцы. Не то что об лечении нет речи, но нет другой пищи, кроме корок хлеба, которые мать принесла вчера, бросив детей и сбегав с сумкой за побором. И нет более удобного места для больной, как здесь на выгоне в конце сентября, потому что в избушке с разваленной печью хаос и ребята. Муж этой женщины ушёл с весны и не воротился».

Это из его черновиков. В окончательную редакцию статьи "О голоде" этот кусок так и не вошёл: Толстой боялся, чтоб статья не стала «нецензурною» – чтоб не попала под запрет за очернение действительности, как и в наши дни случается со многими статьями» (Евгений Бабушкин «День насилия и верности»).

Приём знакомый! – апеллировать к эмоциям современного российского либерала, боящегося цензуры: «как и в наши дни случается со многими статьями». Очень напоминает вышеприведённую параллель с Северной Кореей.

Ну да Бог с ними, с параллелями!.. Но почему же «в окончательную редакцию статьи "О голоде" этот кусок так и не вошёл»? Пожалуйста, вот он: «У крайнего домика этой слободки, у которого мы остановились, вышла к нам оборванная, худая женщина и стала рассказывать своё положение. У неё пять человек детей. Старшей девочке десять лет. Двое больны, – должно быть, инфлуенцей. Один трёхлетний ребёнок больной, в жару, вынесен наружу и лежит прямо на земле, на выгоне, шагах в восьми от избушки, покрытый разорванным остатком зипуна. Ему и сыро, и холодно будет, когда пройдёт жар, но всё–таки лучше, чем в четырёхаршинной избушке с развалившейся печкой, с грязью, пылью и другими четырьмя детьми. Муж этой женщины ушёл куда–то и пропал» (Лев Толстой «О голоде»).

Нет, понятно!.. Евгений Бабушкин – сам писатель; ему толстых читать некогда. Но раз уж взялся что–то утверждать («в окончательную редакцию статьи «О голоде» этот кусок так и не вошёл»), то желательно проверить это по Полному собранию сочинений Льва Толстого, а не по какому–нибудь интернет–сайту «Сталин избавил Россию от голодоморов».

Вот так и рождаются апокрифы.

То была присказка. А нас всё–таки больше интересует другой вопрос: почему же «Толстой боялся, чтоб статья не стала "нецензурною"»? А он этого действительно боялся! – в данном случае Бабушкин не соврал…

Неужели дело было в тех печальных картинах народного бедствия, которые запечатлел Толстой?.. Нет, дело было совсем в другом. И это осознавал сам Толстой. И признавался в этом! – например, в своём письме Новосёлову: «Пишу теперь о голоде. Но выходит совсем не о голоде, а о нашем грехе разделения с братьями. И статья разрастается, очень занимает меня и становится нецензурною».

К сожалению, статья в результате стала действительно «нецензурною». Ибо «выходило» у Толстого – «совсем не о голоде».

Некоторые перлы толстовского красноречия (касаемо голода, проистекающего из–за фабрик и заводов, воинской повинности и налогов, водки и чиновников, правительственных и церковных школ) в своё время цитировались. Но то были – черновые наброски к статье. Однако же и в окончательном, «каноническом» тексте статьи (наряду с вполне резонными замечаниями, свидетельствующими о знании автором крестьянской жизни) можно найти вещи… скажем так… странные. О горожанах, не желающих покидать города, и о чиновниках, не желающих работать без жалования, уже говорилось. Но ими Толстой не ограничился.

Кстати, заметим: вот уж тут–то одна явная параллель с социалистической Азией действительно напрашивается! В новейшей азиатской истории тоже был великий моралист, который считал, что правительственные чиновники и вообще горожане «паразитируют», объедают крестьян (вместо того чтобы честно трудиться на земле). Он даже жителей столицы – два с половиной миллиона человек – в 72 часа под страхом смерти выгнал в деревню, где заставил по–толстовски «опроститься» и выращивать рис в сельскохозяйственных коммунах.

Вот ещё несколько характерных высказываний из толстовской статьи: «Вольтер говорил, что если бы возможно было, пожав шишечку в Париже, этим пожатием убить мандарина в Китае, то редкий парижанин лишил бы себя этого удовольствия.

Отчего же не говорить правду? Если бы, пожавши пуговку в Москве или Петербурге, этим пожатием можно было бы убить мужика в Царёвококшайском уезде и никто бы не узнал про это, я думаю, что нашлось бы мало людей из нашего сословия, которые воздержались бы от пожатия пуговки, если б это могло им доставить хоть малейшее удовольствие.

И это не предположение только. Подтверждением этого служит вся русская жизнь, всё то, что не переставая происходит по всей России».

И вот ещё: «Все эти дворцы, театры, музеи, вся эта утварь, все эти богатства, – всё это выработано этим самым голодающим народом, который делает все эти ненужные для него дела только потому, что он этим кормится, т.е. всегда этой вынужденной работой спасает себя от постоянно висящей над ним голодной смерти. Таково его положение всегда».

Добавим от себя: и это впоследствии тоже будет усвоено «Товарищем № 87» (равно как и ненависть к школам!). Вообще – интересно читать классиков. Аж дух захватывает!..

И ещё: «Заботы общества теперь о помощи народу в беде голода подобны заботам учредителей Красного Креста на войне. Энергия одних на войне направляется на калечение и убийство людей, других – на то, чтобы помогать калеченным и убиваемым. Всё это хорошо, пока деятельность войны и также деятельность истощения народа, угнетения его – считаются нормальными».

Особенно пикантным было размещение всего этого… хм… потока сознания не где–нибудь, а именно в лондонской «Дейли Телеграф»; под провокационным названием «Почему голодают русские крестьяне?». Дело в том, что в эпоху Александра Третьего в Великобритании Российская Империя (как главный политический противник) неизменно поливалась грязью, клеймилась как жестокая азиатская деспотия… Так что статья Толстого (да ещё в недобросовестном диллоновском переводе!) оказалась очередным инструментом антироссийской пропаганды.

Но даже этот факт (не красящий Толстого) в современной России стараются как–то «вывернуть» в негативном для российского правительства смысле. Вот, например, Юлий Менцин – заведующий сектором истории астрономии Государственного астрономического института МГУ – зачем–то опубликовал статью «Лев Толстой о голоде 1890–х годов».

Финал статьи завораживает, как вид звёздного неба: «В качестве информации к размышлению. Статья Толстого "О голоде" впервые была полностью напечатана в 1892 году в Лондоне и уже оттуда в обратном переводе с английского начала распространяться в копиях в России, вызывая бешеную ругань всевозможных реакционеров. А тем временем на смену голоду 1891–1892 годов приближался не менее страшный голод 1897–1898 годов. В 1898 году также состоялся первый съезд РСДРП».

О голоде 1897–1898 годов, «не менее страшном, чем голод 1891–1892 годов», не известно никому, кроме Юлия Менцина (это уже, конечно, – глупость астрономического масштаба!..). Но авторская мысль понятна: царское правительство морило народ голодом – потому неизбежно должна была появиться «такая партия».

§ 5.10. Итак, для чего же сейчас тиражируется весь этот бред?! – о свирепой царской цензуре, о нежелании правительства признавать факт голода, о том, что правду подданные Российской Империи были обречены узнавать «в обратном переводе с английского»?..

Да для того же самого, для чего были выдуманы «миллионы умерших» и «голодный экспорт»: просто и в этом случае приходится «валить с больной головы на здоровую». Ибо слишком хорошо известна позиция Лучшего Друга Неосоветчиков в разгар Голодомора и Послевоенного голода.

В то время как в поражённых неурожаем регионах умирали сотнями тысяч (о чём Сталину было хорошо известно! – ибо факты повальной смертности от голода и массовые случаи каннибализма фиксировались во внутренней переписке партийных органов, в сводках ОГПУ и передавались наверх…), говорить о голоде в СССР было запрещено. И запрет этот не был каким–то иллюзорным «предписанием»! – за разглашение информации о голоде можно было ответить по всей строгости уголовного кодекса. Это было бы расценено «компетентными органами» как саботаж, провокация, антисоветская агитация и т.п. (с роковыми последствиями для виновного).

Советским гражданам – в отличие от подданных Российской Империи – рот был заткнут наглухо; под страхом смерти.

Что уж говорить о возможности «зарубежной помощи»? О торжественной встрече иностранных кораблей, об американских (или ещё чьих–то дружественных…) флагах в благодарных за оказанную помощь советских колхозах?.. О торжественной встрече Сталиным капитанов кораблей, привёзших зерно для голодающих?.. Сталин до последнего старался отрицать проникающие за границу слухи о страшном голоде в СССР!

А когда отвертеться от ответа было невозможно (как в мае 1933–го – при встрече с хорошо осведомлённым о реальном положении дел «другом Советского Союза», американским полковником Робинсом), Сталин скромно признавал «некоторые трудности». При этом, по заверению Вождя, голодали только колхозники–лодыри, поздно вступившие в колхоз, и не пожелавшие вступить в колхоз единоличники, которые теперь лишены возможности безнаказанно воровать колхозное зерно. Гуманная Советская власть, разумеется, оказывает им помощь – хотя и навлекает этим на себя гнев трудящихся: «Колхозники крепко нас ругают – нельзя помогать лодырям, пускай они погибнут».

Конечно, такие наивные сказки годились разве что для зарубежных леваков. А вот нынешние сталинисты – те в подобных выдумках попросту не нуждаются!

В качестве наглядной иллюстрации достаточно привести слова Павла Краснова из его работы «Как жилось крестьянам в царской России»: «Александра III раздражали упоминания о "голоде", как слове, выдуманном теми, кому жрать нечего. Он высочайше повелел заменить слово "голод" словом "недород". Главное управление по делам печати разослало незамедлительно строгий циркуляр, – писал известный адвокат–кадет и противник большевиков Грузенберг. К слову, за нарушение циркуляра можно было совершенно не в шутку сесть в тюрьму. Прецеденты были.

При его царственном сыне Николае–2 запрет смягчили, но когда ему говорили про голод в России, он сильно возмущался и требовал ни в коем случае не слышать (так у Краснова) «про это когда оне изволиле обедать». Правда, у большинства народа, которого угораздило иметь такого, прости господи, правителя, с обедами дела обстояли не столь удачно и слово «голод» они знали не по рассказам».

И – сравнить этот эмоциональный пассаж со следующим многомудрым рассуждением…

В сентябре 2011 года Павел Краснов выступил со своим мнением о причинах Голодомора на мощном неосоветском интернет–ресурсе «Русский проект». Правда, оригинальным его мнение не назовёшь: «Первая и решающая причина – организация голода блоком самых разных противников Советской власти, или фактор классовой борьбы. Без этого никакого «голодомора» бы не случилось». Что ж, примерно в том же духе выдержаны книги Николая Старикова и прочих сталинистов! Разбирать все их бредовые версии о причинах Голодомора (будь то преступная деятельность троцкиста Голощёкина или «золотая блокада» со стороны Запада) мы сейчас не будем. Это – тема для отдельного долгого разговора.

Но нельзя не процитировать вот эти вот слова Павла Краснова: «Кстати, именно рукотворность голода объясняет молчание центральной власти. На войне собственные поражения и победы противника преуменьшают или скрывают. Кто знает, сколько ещё крестьян выжидали и были готовы присоединиться к вредительству, если бы были уверены, что это сбросит Советскую власть?»

Сказано предельно откровенно. Действительно, что ж ещё и делать, кроме как скрытничать, – когда ведёшь войну со своим народом?!..

На этой оптимистической ноте мы, пожалуй, и закроем тему голода 1891–1892 годов.

Глава 6

§ 6.1. При чтении неосоветской литературы возникает стойкое ощущение раздвоения сознания у авторов: когда Александр Третий (якобы) отрицает факт голода в стране – это плохо; когда Сталин (и это действительно было так!) отрицает факт голода в стране – это хорошо. Конечно, подобная «разборчивость» отнюдь не красит авторов–неосоветчиков. Но она хотя бы не удивляет! О таком явлении как «готтентотская мораль» знают все: когда я ворую у соседа жену – это хорошо; когда сосед ворует у меня жену – это плохо.

Однако этим проблема не исчерпывается. Дело в том, что неосоветская критика сельскохозяйственной политики Российской Империи (помимо того что перевирает факты и искажает действительность!..) ещё и содержит внутренние противоречия.

Как известно, неосоветчики жестоко осуждают дореволюционную Россию за экспорт зерна (и мы с этим вопросом уже разбирались достаточно). Причём под критику российского хлебного вывоза они порой подводят соответствующую теоретическую базу. Якобы это вообще – «очень плохо». Гораздо лучше зерно ввозить, нежели вывозить.

А посему «при выборе, что выгоднее производить и экспортировать – современную промышленную продукцию или зерно, намного выгоднее производить и экспортировать промышленную продукцию, если, конечно, умеешь её производить. Если не умеешь и нужна иностранная валюта, то только и остаётся экспортировать зерно и сырьё. Чем и занималась царская Россия и занимается постсоветская ЭрЭф, разрушившая свою современную промышленность» (Павел Краснов «Как жилось крестьянам в царской России»).

Понятно: зерно продают только те, кто ничего не имеет (или кто разбазарил всё, что имел…). Заграничные капиталисты и зарубежные правительства – те были куда умнее глупых Романовых и алчных русских купцов и помещиков!

Отсюда неизбежное следствие: «Импорт зерна вообще весьма характерен для развитых индустриальных европейских стран – они занимаются этим с конца 19 века и нисколько не стесняются» (Павел Краснов «Как жилось крестьянам в царской России»).

О том же самом много говорится у Максима Калашникова: «Романовское государство должно было всячески ограничивать вывоз зерна, заставляя тогдашнюю верхушку искать другие статьи доходов. Дескать, хотите хорошо жить – не спускайте денежки в Париже, а ставьте перерабатывающие производства, занимайтесь металлургией, производством машин, часов, оптики. И не смейте рассчитывать только на экспорт сырья! Работайте – как работает французская, английская, немецкая элита!» («О жизни в царской Расее – 1»). И вот ещё: «Вместо того, чтобы кормить народ и производить, скажем, то же мясо, эти сволочи гнали хлеб за рубеж» (там же).

Но из тех же самых работ тех же авторов мы можем узнать, что на этом «аграрные беды Российской империи» (по выражению Калашникова) не заканчивались!

Вот, например: «С начала 90–х годов 19 века быстро развивающиеся и использующие новые технологии сельского хозяйства Соединённые Штаты Америки уверенно вытеснили Россию с места главного экспортёра пшеницы в мире. Очень быстро разрыв стал таким, что Россия наверстать потерянное уже в принципе не могла – 41,5 % рынка прочно держали американцы, доля России опустилась до 30,5 %» (Павел Краснов «Как жилось крестьянам в царской России»).

Чёрт!.. Выходит, не только импортировать, но и экспортировать зерно – тоже не стыдно?! Но не спешите радоваться, поклонники дореволюционной России! К этому вопросу надо подходить дифференцированно, по–советски… Иностранцам – тем можно.

Ибо: «США и Канада были во главе научно–технической революции в сельском хозяйстве, широко применяя химические удобрения, современные машины и новый, грамотный севооборот и высокопродуктивные сорта зерновых, и уверенно выдавливали Россию с рынка» (Павел Краснов «Как жилось крестьянам в царской России»).

Это США и Канада–то «были во главе научно–технической революции в сельском хозяйстве»?! Уж не потому ли их урожайность почти не отличалась от российской (бесконечно отставая от передовых стран Западной Европы)?.. Наивный автор, видимо, увлёкся и забыл, что урожайность российских полей положено сравнивать с Голландией, а не с США и Канадой!

Или уж просто автор так любит Америку?.. Ибо даже внешнеторговый проигрыш американцев он засчитывает им в безусловный плюс: «Кстати, стали уменьшать вывоз хлеба и США, но по другой причине – перед Первой Мировой у них шло быстрое развитие более выгодного индустриального производства и при небольшом населении (менее 100 миллионов) рабочие руки стали перемещаться в промышленность» (Павел Краснов «Как жилось крестьянам в царской России»).

То есть знать мы ничего не хотим ни об изменениях мирового спроса на тот или иной товар, ни о беспощадной конкурентной борьбе на мировом рынке, ни о торговых войнах, ни о протекционных тарифах. Одной из самых долгих и жестоких, кстати, была торговая война между Россией и Германией. Просто за границей – умные (что бы они ни делали и что бы у них в итоге ни выходило), а в царской России (что бы та ни делала и какие бы результаты ни получила) – дураки!

§ 6.2. Да что там хлебный вывоз! Темой непосредственно хлебного экспорта (его объёмы и перипетии борьбы с конкурентами на мировом рынке) обвинения не исчерпываются. Применительно к производству зерновых неосоветчики тоже высказывают специфические претензии. Они постоянно уличают дореволюционную Россию в том, что она выращивала совсем не то, что следовало бы. Хотя, конечно, связь между структурой экспорта и производством – самая прямая…

Потому и горюет Павел Краснов об участи ржицы–матушки, которую традиционно кушали русские крестьяне (и которая была куда более устойчива к перепадам русской погоды, нежели капризная и нежная пшеница!..): «Экспорт привёл к вытеснению традиционных для России зерновых культур культурами, пользовавшимися спросом за границей. Это классический признак страны третьего мира» («Как жилось крестьянам в царской России»).

Ах, ну да, ну да!.. Недаром ещё главный печальник горя народного, поэт Николай Некрасов в своей поэме «Кому на Руси жить хорошо» оставил такой примечательный отзыв об этих двух злаках–конкурентах: «Довольны наши странники, То рожью, то пшеницею, То ячменём идут. Пшеница их не радует: Ты тем перед крестьянином, Пшеница, провинилася, Что кормишь ты по выбору, Зато не налюбуются На рожь, что кормит всех».

Правда, если задуматься о первооснове этих известных со школы некрасовских строк – забытой народной пословице «Матушка рожь кормит всех дураков сплошь, а пшеница по выбору», – то приверженность крестьян к этому злаку предстаёт в новом свете.

А вот ещё один автор, далёкий от мира академической науки, но весьма известный среди читающей публики, особенно среди любителей медиевистики, – Денис Абсентис (псевдоним). Был активен, главным образом, в интернете, но и в «БукСтриме» печатался. Самая известная книга Дениса Абсентиса, «Христианство и спорынья», всецело посвящена хлебной проблеме. В сём фундаментальном труде содержится немало злой критики в адрес поклонников дореволюционной России. Выражения у Абсентиса, конечно… брутальные; ну да из песни слов не выкинешь.

Вот от него достаётся на орехи биологу Николаю Мушу (которого, если помните, уже высмеял Игорь Пыхалов в своей работе «Кормила ли Россия пол–Европы?»).

«Из того же, выше уже цитированного, номера журнала РУССКИЙ ДОМ № 10, 2001:

На европейском хлебном рынке Россия была со своим дешёвым и качественным зерном неоспоримым монополистом. За двадцать лет – с 1860 по 1880 год – объём экспорта русского зерна вырос с 75 до 247 млн пудов. К 1909 г. Россия выходит на первое место в мире по производству зерна и выращивает более половины мирового сбора ржи, более четверти – пшеницы, овса, ячменя. (Николай Николаевич Муш, кандидат биологических наук).

Это из патриотической серии «Кормила ли Россия пол–мира». А вот такой вопрос – трудно ли выращивать больше ржи, чем весь остальной мир вместе взятый, если учесть, что этот мир к тому времени давно на рожь болт забил, кушает хлеб белый и выращивать её вовсе не хочет, кандидату в голову не приходит? Количеством выращенной ржи не гордиться надо, а плакать».

Да–да, действительно! Весь мир сеет всё больше здоровой и питательной пшеницы; а мы, россияне, чем хуже? Мы–то почему должны по–прежнему есть вредную рожь («плебейку» среди злаков)?!.. Хорошо, хоть ситуация постепенно выправлялась: с конца 19–го века в России сеяли много пшеницы; с начала 20–го века – всё больше ячменя!

А теперь сопоставим это с критикой предреволюционного российского сельского хозяйства Игорем Пыхаловым: «Во–первых, непонятно, почему наращивание производства пшеницы расценивается как несомненное благо. Действительно, из всех зерновых пшеница тогда была наиболее востребована мировым рынком и вполне естественно желание срубить на этом деньгу. Однако с точки зрения прокормления населения России картина совершенно другая. Как отмечали современники:

«Основной причиной русских голодовок является необычайно высокая колеблемость наших урожаев, в два раза превышающая колеблемость урожаев Германии и Англии и на 38 % превосходящая неустойчивость урожаев для Австрии, максимальную в Европе».

(Голод в России // Новый энциклопедический словарь. Под общ. ред. акад. К.К. Аресеньева. Т. 14. СПб.: Ф.А. Брокгауз и И.А. Ефрон, 1913. Стб.42)

При этом

«Из зерновых культур наибольшей абсолютной неустойчивостью урожаев отличаются пшеница и ячмень. Между тем, под влиянием спроса на мировом рынке именно эти хлеба имеют тенденцию расширяться за счёт наиболее устойчивых ржи и овса».

(Там же. Стб. 44)

К чему это привело, наглядно свидетельствует произошедшая в первом десятилетии ХХ века серия российских голодовок».

Вот блин!.. Опять не угодили. Надо было сеять рожь да овёс и не париться. Какие тут, к чёрту, ячмень и пшеница!.. Не для нас, россиян, белые булки!

А тут уже на подходе самый цитируемый и авторитетный критик сельскохозяйственной политики Российской Империи – «великий и ужасный» учёный–аграрий Александр Энгельгардт: «Осмотревшись, сообразив условия своего хозяйства, я увидел, что хозяйничать по–прежнему, хозяйничать так, как хозяйничает большинство наших помещиков, невозможно. После «Положения» прошло уже 12 лет, но система хозяйства остаётся у большинства все та же; сеют по–старому рожь, на которую нет цен и которую никто не покупает, чуть у крестьян порядочный урожай; овёс, который у нас родится очень плохо…».

Всё, закружили!.. Оказывается, запутаться можно не только в трёх соснах, но и в четырёх российских хлебных злаках (пшеница, рожь, овёс и ячмень). И как же нам быть при таких обстоятельствах? За что же нам критиковать царскую Россию, а за что хвалить?..

§ 6.3. Всё было одновременно проще и сложнее.

Как известно, сельское хозяйство – очень специфическая отрасль человеческой деятельности. Им надо заниматься всерьёз! При этом сельскохозяйственные условия имеют тенденцию меняться от года к году – в зависимости от погоды, от конъюнктуры рынка… Не говоря уже о том, что периодически происходят глобальные подвижки, обусловленные развитием аграрной техники, процессами урбанизации, изменением мирового спроса на те или иные сельскохозяйственные культуры и колебаниями климата на Земле.

То, что в своё время было вполне разумно и оправдано, несколько лет спустя может оказаться не соответствующим новым реалиям.

Поэтому нынешним историкам и публицистам немудрено «промахнуться» со своей критикой! Ещё проще – вольно или невольно обмануться, доверившись каким–то вырванным из контекста цифрам или данным за какой–нибудь отдельный год (показатели которого сильно выбиваются из общей картины). Одним словом, «скромнее надо быть, господа»! Сдержанней и умеренней… Так меньше шансов угодить впросак и выставить себя на посмешище.

Но беда в том, что у неосоветчиков есть совершенно определённая цель. Даже не цель! – сверхзадача: любой ценой опорочить предреволюционную Россию. Во что бы то ни стало! И тут – все средства хороши.

Что, в какие–то годы Российская Империя успешно завоёвывала позиции на мировом хлебном рынке? – давайте заклеймим это как «голодный вывоз», обзовём это «хлебом, отобранным у крестьянских детей». Россия сократила экспорт зерновых; увеличилась доля внутренних продаж? – а это отсталую царскую Россию выдавили с хлебного рынка передовые, прогрессивные конкуренты!..

Россия выращивает больше ржи, чем всё остальное человечество? – значит, «алчные и коррумпированные приматы» травят народ спорыньёй. Вставшая на капиталистические рельсы Россия наращивает производство высокотоварных пшеницы и ячменя? – значит, «жадная и ленивая низшая раса» сознательно морит народ голодом, увеличивая колеблемость российских урожаев.

Знаете, что это больше всего напоминает? – известный армейский анекдот про прапорщика. «Почему в шапке?!..» «Почему без шапки?!..»

То есть угодить нынешним критикам правительство Российской Империи не могло в принципе – не для того неосоветчики его поминают! Что бы ни делала Российская Империя, какую бы сельскохозяйственную политику она ни проводила в тот или иной период, – нашими бойцами Левого Фронта это неизбежно будет заклеймено как политика преступная и антинародная; историческая альтернатива которой могла быто только одна – принудительный труд, колхозы и социализм.

Часть V

В погоне за антирекордом

Не таскайте за собой больших обозов, главное – быстрота и натиск, ваш хлеб в обозе и ранцах врагов.

Александр Суворов

Глава 1

§ 1.1. Эпоха Николая Второго примечательна тем, что на всём её протяжении в России параллельно развивались два процесса. С одной стороны, царствование императора Николая было ознаменовано подъёмом экономики и совершенствованием государственного управления, ростом благосостояния населения и всесторонней эмансипацией, общим цивилизационным «поворотом к Европе». С другой стороны, стремительный рост общественных амбиций и аппетитов явно опережал темпы развития Империи; вследствие чего разлад между властью и обществом продолжал углубляться, а политически активные круги всё больше радикализировались.

Не будем сейчас разбирать весь клубок проблем, связанных с этим роковым для России противостоянием. Даже принципиальный вопрос: кто же, в конечном счёте, был в этом противостоянии «более прав» (непримиримая прогрессивная общественность или неуступчивое царское правительство)? – оставим за рамками нашей работы. Всё–таки речь–то у нас – о хлебе и голоде, о положении простого народа…

Известно, что «хлеб открывает любой рот»; а тогдашние революционеры и радикальные либералы были не глупее нынешних неосоветчиков. Поэтому не приходится удивляться тому, что политически выигрышную для оппозиции тему голода и бедствий народных они эксплуатировали на все сто. Вот на этой теме и остановимся поподробнее.

Как уже говорилось, ещё со времён социалистов–народников 1860–х годов всякому интеллигентному, «мыслящему» человеку – дабы не потерять лицо, не подвергнуться остракизму со стороны прогрессивной общественности, не прослыть холуём и ретроградом, – полагалось замечать в российской деревне лишь обнищание, голод, непосильный гнёт и социальную несправедливость. О том, какой видели русскую деревню наши оппозиционеры, можно судить уже по названию пропагандистской книжки Шингарёва (в будущем – видного кадета, думского оратора и члена Временного правительства): «Вымирающая деревня: Опыт санитарно–экономического исследования двух селений Воронежского уезда».

И как уже не раз говорилось, поводов для критики ситуация в аграрном секторе давала предостаточно: порочная общинная система, поражение крестьян в гражданских правах (по сравнению с прочими сословиями); как следствие этого – нерешённый земельный вопрос и крайняя бедность большей части населения. Плюс к тому – всеобщая безграмотность и грубость нравов, низкий уровень бытовой культуры и недоступность медицины…

Впрочем, в ту пору (конец 19–го – начало 20–го века) «простонародье» почти повсеместно жило в бедности. Счастливое исключение составляли лишь наиболее передовые страны Европы и Нового Света.

Однако же проблемы эти, во–первых, носили во многом «местный» характер: Российская Империя была очень велика и весьма пестра в плане аграрного благополучия/неблагополучия. А во–вторых, сами эти проблемы отнюдь не были «неразрешимыми» на государственном уровне! – и правительство Империи принимало меры к выправлению ситуации (в конечном счёте это вылилось в грандиозную Столыпинскую аграрную реформу).

Можно долго спорить о степени успешности столыпинских реформ. Они были рассчитаны на долгий срок; но были сначала замедлены Мировой войной, а потом и вовсе пресечены и сведены на нет разрушительной революцией. В любом случае, ни о каком крахе реформ «ещё при Столыпине» говорить не приходится. Более того! – уже в первые годы эти реформы начали приносить плоды.

Но даже отказавшись от спора о дальнейших аграрных перспективах Российской Империи («что было бы, если бы…») и сосредоточившись исключительно на том, «что имелось в реальности», нельзя не отметить предвзятость и недобросовестность тогдашних оппозиционеров, с их воплями о тотальном обнищании и «вымирании» деревни.

§ 1.2. Во–первых, численность населения Российской Империи на всём протяжении царствования Николая Второго стремительно росла. А население это на 3/4 составляли крестьяне. Следовательно, ни о какой «вымирающей деревне» в масштабах страны говорить не приходится! – это можно воспринимать разве что как фигуру речи…

Во–вторых, уровень жизни населения Российской Империи (в том числе и крестьян) постепенно повышался. Об этом говорит и рост внутрироссийского хлебного рынка, и наметившееся вытеснение ржи пшеницей, и резкое увеличение производства продовольственных товаров, ранее малодоступных «социальным низам» (так, к началу Мировой войны производство сахара увеличилось в 3,8 раза по сравнению с предыдущим царствованием).

Тогдашняя российская оппозиция стенала по поводу крестьянского малоземелья, а также огромных платежей, ложившихся на крестьян непосильным бременем.

Факт малоземелья обосновывался тем, что «крестьяне не могут прокормиться со своих наделов» (доставшихся им в ходе Великих реформ 1860–х годов); вынуждены брать земли в аренду и заниматься отхожими промыслами. Однако данный «аргумент» уже был в своё время подробно разобран. Непонятно, почему растущие крестьянские семьи должны и дальше сидеть на тех участках, которые когда–то выделил их предкам барин–крепостник?! Да и аренда земли сама по себе ещё не свидетельствует о бедственном положении арендатора – он может быть вполне процветающим сельским хозяином (примером чему служат западные фермеры–арендаторы). И отчего бы, спрашивается, в условиях промышленного переворота кому–то из крестьян не поменять привычные буколические занятия на, скажем, фабричный труд?!..

Разумеется, все эти очевидности не опровергают того факта, что многим российским крестьянам действительно не хватало земли. Но земли российскому крестьянству не хватало по многим причинам! – тут и гнёт передельно–уравнительной общины, и вопиюще низкий уровень аграрной культуры, и отсутствие дешёвого кредита, и всё ещё «сохранявшиеся под спудом» земли (земли, которые русский народ давным–давно завоевал, но которые ему только предстояло включить в сельскохозяйственный оборот).

Среднему же размеру российского крестьянского надела – если уж всё сводить к количеству десятин! – средний европейский крестьянин мог бы позавидовать.

Так что возводить малоземелье в ранг «главного фактора крестьянской нищеты» (устрани который – и жизнь сразу наладится!..) не стоит. Зато в плане снискания быстрой популярности и набора политических очков – более выгодной тактики нельзя и вообразить. Кричи о крестьянском безземелье, требуй немедленного и безвозмездного отчуждения крупной земельной собственности (как вариант: призывай устраивать «иллюминации» из помещичьих усадеб) – и «имя громкое народного заступника», слава «специалиста по аграрному вопросу», а то и кресло в Государственной Думе тебе обеспечено.

§ 1.3. Что касается огромных и непосильных крестьянских платежей, то в качестве доказательства их «огромности» и «непосильности» (и вообще – крестьянского безденежья) традиционно приводили рост крестьянских недоимок.

Ну, о недоимках тоже уже говорилось… Львиная доля недоимок числилась за всего лишь восемнадцатью губерниями – из сотни имевшихся в Российской Империи административно–территориальных образований (и полусотни губерний Европейской России!). Эти же «неплатёжеспособные» губернии отличались и наиболее крепким общинным порядком. Но речь сейчас даже не о том, как именно коррелируют крестьянское процветание и уравнительно–передельная община, и не о степени неравномерности аграрного благополучия разных губерний. Речь – о недоимках.

Дело в том, что какой–то строгой системы кар за накопившиеся недоимки в Империи не было. Следовательно – отчего бы крестьянам их было не копить? Тем более что время от времени недоимки частично списывались царским правительством… В свете этого «низкая налоговая дисциплина» российского крестьянства не должна никого удивлять. Ведь заработанными тяжким крестьянским трудом деньгами можно было распорядиться с куда большей выгодой!

Не будем даже спорить по поводу земельной аренды (давайте согласимся, что аренда земли – вынужденный шаг; не самый лучший выход из положения…). Но вот покупка земли?! – уж это точно не «акт отчаяния» нищего мужика, у которого дома плачут голодные дети!..

А ведь крестьянство 1860–х – 1900–х годов купило 24,5 миллиона десятин земли. И заплатило за эту землю 971 миллион рублей. Общая же сумма крестьянских недоимок к 1910 году составляла 35 миллионов. Соответственно, земли хитрые русские мужички прикупили на сумму, в 27,7 раза превышающую сумму тяготевших на них недоимок! Соответственно, и те либеральные трибуны, что живописали ужасы тотального крестьянского разорения, в разы «сгущали краски» и создавали не вполне достоверную картину русской деревни.

На это традиционно отвечают, что в дореволюционной деревне крепнул и богател сравнительно небольшой процент крестьянства (прежде всего – пресловутые кулаки–мироеды); вот, мол, присутствие этих немногочисленных «крепких хозяев» в общекрестьянской статистике и создаёт видимость «благополучия».

Но во–первых, присутствие зажиточных крестьян в общей статистике сказывалось двояко: зачастую именно богатые крестьяне лидировали в списке злостных неплательщиков (что и немудрено: люди предприимчивые…). Во–вторых, царствование Николая Второго было отмечено существенным ростом банковских вкладов населения – в том числе и крестьянства. Причём росла не только сумма вкладов, но и количество сберегательных книжек (следовательно, нельзя списать всё на «немногочисленных богатеев», которые–де и обеспечивали весь этот статистический рост…). В третьих, почти половина купленной земли была приобретена крестьянскими обществами и товариществами.

Так что объяснить всю статистическую положительную динамику «присутствием кулацкого элемента» никак не получится.

§ 1.4. Есть, наконец, ещё один аргумент, разбивающий вдребезги все представления о предреволюционной российской деревне как о царстве вечного голода и нищеты. Беда в том, что данная статистическая позиция (в отличие от активной покупки крестьянами земли и роста крестьянских денежных вкладов) сама по себе далеко не столь благостна и позитивна… А уж в дореволюционных либеральных кругах и вспоминать–то о ней было неприлично!

После неудачной Русско–Японской войны прогрессивные российские СМИ изощрялись в политическом остроумии и сарказме; печатали на своих страницах специфические шуточки и анекдотики… Вроде следующего: «Где у нас флот? – В Японии». Мол, сдавшиеся в плен (или затопленные, но вскоре поднятые неприятелем) корабли пополнили собой состав флота Страны восходящего солнца.

Или вот:

«– Слышали? – решили расширить морской корпус…

– В стенах?

– Нет, стена сословности останется всё так же незыблема!

– Что же расширяется?

– Бюджет на содержание».

Смешно. А что если всерьёз заняться флотскими и бюджетными проблемами? Да ещё и увязать их между собой?.. Тогда вопрос: «Где у нас флот?» – приобретает вовсе неожиданную окраску.

Дело в том, что на протяжении почти двадцати лет правления императора Николая Второго – с момента его восшествия на престол вплоть до принятия «сухого закона» (в связи с началом Мировой войны) – питейный доход из года в год либо незначительно уступал, либо существенно превосходил доход от экспорта зерновых. В целом за 1894–1913 годы хлебный вывоз принёс России 10,4 миллиарда рублей (в то время как казённый питейный доход составил 11,8 миллиарда).

Какой уж тут «голодный экспорт»! – если население аграрной страны, крупнейшего хлебного экспортёра, из года в год пропивает столько же (или больше), сколько даёт весь хлебный вывоз!..

В эталонном 1913 году россияне выпили водки на 952 миллиона рублей – в то время как Большая флотская программа (направленная на восстановление и модернизацию флота после разгромной Русско–Японской войны) должна была обойтись Империи в 430 миллионов. Так что известные слова бретонской боевой жиги: «Без колебаний пропью линкор, но флот не опозорю», – нельзя считать художественным гротеском.

Это – что касается той «аскезы», которой было вынуждено предаваться несчастное крестьянство при Николае Втором (и которая нам не по плечу…).

Что здесь важно уяснить? То, что землю–то (теоретически) ещё могли скупать одни преуспевающие «богатеи». Даже – явно «сверх требуемых»; сверх того, что они сами могут и хотят обрабатывать. Мол, «пусть гольтепа потом у меня арендует»! И даже: «пусть бурьяном зарастёт»! Но вот вплести в миллиардную цифирь водочных расходов населения «преобладающую долю кулацких денег» никак нельзя.

Что, неужто жирующие кулаки–мироеды выпивали всю водку? Решили, так сказать, на этом празднике жизни всё спиртное вылакать (чтоб больше никому не досталось)? Нет, уж что–что, а водку – в столь огромных количествах; да ещё постоянно, из года в год! – должно было покупать и выпивать огромное же количество народа.

Какое уж тут «хроническое недоедание», «нехватка хлеба» и «постоянное балансирование на грани голода»!..

Но с другой стороны, не о пьянстве же крестьянском, не о лени, не о падении нравов, не о чудовищном количестве нерабочих дней в году писать в революционных прокламациях, либеральных газетах и выдержанных в духе общинного социализма статьях НЭС? Не об этом же кричать с трибуны Государственной Думы?! А если учесть, что Российская Империя была погублена именно радикальными либералами и революционерами (последние потом ещё семьдесят лет пытались строить социализм…), то не приходится удивляться, до какой степени их предвзятые, предопределённые политическим расчётом оценки въелись в отечественную историографию.

Глава 2

§ 2.1. Понятно, что катастрофический недород 1891 года, случившийся в царствование Александра Третьего, отнюдь не закончил историю российских неурожаев. Сильные неурожаи случались и в царствование императора Николая Второго – в 1897–м, 1898–м, 1901–м, 1905–м, 1906–м, 1911–м годах. Для обширных областей Империи неурожайными оказались 1907–й и 1908–й годы. Хорошими (или даже отличными) были урожаи 1895–го, 1896–го, 1899–го, 1900–го, 1902–го, 1903–го, 1904–го, 1909–го, 1910–го, 1912–го, 1913–го, 1914–го, 1915–го, 1916–го годов.

Самыми тяжёлыми для крестьян периодами оказывались зима–весна после наиболее сильных неурожаев (да ещё – когда наслаивались два неурожайных года подряд, а в стране война и смута!..) – в 1897–98–м, 1901–02–м, 1905–07–м, 1911–12 годах.

Надо ли объяснять, что непримиримая оппозиция старалась выжать из этих народных бедствий максимум политической выгоды?

Порой сами оппозиционеры были вполне откровенны на сей счёт. Например, один из самых видных «обличителей», Александр Панкратов, писал об этом так: «Оно (общество) напряжённо ждало и пользовалось каждым самым незначительным случаем, как средством борьбы. Голод потому был один из крупных козырей общества против надоевшей опеки» («Без хлеба. Очерки русского бедствия», 1913 год).

Именно! Всё так и было: «напряжённо ждало»; «пользовалось каждым самым незначительным случаем как средством борьбы»; «голод – крупный козырь общества». Убийственное саморазоблачение.

Дело в том, что правительство Николая Второго принимало активные меры по борьбе с последствиями недородов: оперативно оказывало крестьянам пострадавших районов помощь продовольствием; снабжало их семенным зерном и даже закупало тягловый скот; списывало накопившиеся за крестьянами недоимки (и в конце концов полностью отменило выкупные платежи); «слагало» (частично или полностью) долги по продовольственным ссудам. В результате властям неизменно удавалось минимизировать негативные последствия недородов, ни разу не допустив настоящего голода в стране.

За весь период правления императора Николая в России ни разу не наблюдалось ничего подобного событиям 1891–92 года (хотя масштабы недорода иной раз были сравнимы с ситуацией во время Царь–голода…). И уж вовсе глупостью было бы проводить какие–то параллели между «голодом» времён Николая Второго и голодом где–нибудь в английских колониях (или, скажем, в большевистской России).

Даже Панкратов вынужден был в своём опусе процедить сквозь зубы: «Конечно, у нас нет таких смертей от голода, как в Индии: там во время голода тощие, исхудалые люди сидят на улицах и ждут смерти, неделями не видя никакой пищи. Было бы просто стыдно переживать такую картину. Такого страшного голода у нас нет. Но голодные смерти всё–таки есть. Они только принимают иную, малозаметную, не бьющую в глаза форму. В России и голодают просто, и умирают от голода так же просто. Не эффектно…».

Переживать такую картину, как в Индии, было бы действительно – стыдно. И – для Российской Империи невозможно в принципе (для этого надо было сначала установить в России большевистскую диктатуру!). Но о каких «голодных смертях», «принимающих иную, малозаметную, не бьющую в глаза форму» говорит автор?

Оказывается, речь идёт об инфекционных болезнях: «Называют болезни, но не говорят о голоде. А между тем, очевидно, что первоисточник смерти – недоедание, другими словами – голод». Ну, о взаимосвязи инфекционных болезней и голода в своё время уже говорилось достаточно… Они далеко не всегда связаны между собой. Интересно, будь Панкратов не российским, а американским оппозиционером, он и тогда бы стал утверждать, что 675 тысяч американцев, умерших в 1918–1919 годах от эпидемии испанского гриппа, умерли «голодной смертью» (только «малозаметно», «просто», «не эффектно»)?..

§ 2.2. Но ведь и без голодных смертей можно отнюдь не иллюзорно бедствовать и голодать. Что же происходило при Николае Втором в поражённых недородом губерниях? Как там жилось людям в голодные (по терминологии того времени) годы?

Там продолжалась жизнь – со всеми её светлыми и теневыми сторонами. Так, министр земледелия Ермолов в своём капитальном труде, посвящённом ситуации в отечественном сельском хозяйстве, приводил удивительные примеры: «В кампанию 1906–1907 гг. было израсходовано на ссудную помощь населению в тех 12–ти губерниях, о которых здесь идёт речь, 128 329 т.р. Пропито же в них за 12 мес., с 1 мая 1906 г. по 30 апреля 1907 г. вина на сумму 130 505 т.р., т.е. на 2 176 т.р. более той суммы, которую население в этих губерниях получило за предохранение его от голода и на обсеменение его полей» («Наши неурожаи и продовольственный вопрос», 1909 год).

Примечательно и то, что в охваченных голодом регионах мог наблюдаться рост числа заключаемых браков, рождений; а также – рост вкладов в сберкассах. Очевидно, что ничего подобного не могло происходить среди по–настоящему голодающих людей, которым нечего есть. Так что голод при Николае Втором – даже в официально «голодные» годы; в губерниях, числившихся как «наиболее пострадавшие от голода», – был весьма и весьма относительный…

В то же время было бы большим заблуждением не видеть за вывеской «царских голодовок» никакого реального бедствия! Просто картина этого бедствия сильно отличается от той, которая складывается перед нашими глазами (после грандиозных гуманитарных катастроф 20–го века) при упоминании о голоде.

Во–первых, нигде не было полного отсутствия пищи: мог наблюдаться её существенный недостаток. Во–вторых, недостаток пищи испытывали далеко не все жители поражённых недородом территорий («голодающей» губернии, уезда и даже конкретной волости). На сей счёт сохранилось огромное количество свидетельств. Об этом писали не только царские министры, но и убеждённые критики существующих порядков – Толстой, Короленко, Панкратов. К ним можно добавить красноречивое свидетельство Липеровского («Поездка на голод. Записки члена отряда помощи голодающим Поволжья», 1912 год).

Только вот акценты авторы расставляли по–разному: если министры писали о том, что «не следует вообще ничего преувеличивать», то обличители упирали именно на «социальную природу» бедствия, на вопиющее различие в положении богатых и бедных.

Вот, например, как эмоционально писал об этой проблеме (правда, вспоминая о далёком голоде 1891–92 года; но ведь писал–то в 1907 году!..) Владимир Короленко: «Тот самый мужик, который продал хлеб, пойдёт в столовую? Вот в том–то и дело, что не тот самый, что хлеб продал Федот, а в столовую пойдёт Иван, а если и Федот так не тот, а другой… В том–то и дело, что "мужика", единого и нераздельного, просто мужика – совсем нет; есть Федоты, Иваны, бедняки, богачи, нищие и кулаки, добродетельные и порочные, заботливые и пьяницы, живущие на полном наделе и дарственники, с наделами в один лапоть, хозяева и работники… В том–то и дело, что нам народ кажется весь на одно лицо, и по первому мужику мы судим о всех мужиках. Когда мы с ним кокетничали, когда у нас были в моде славянофильство и народность, тогда стоило первому трактирному половому, первому прасолу изречь какую–нибудь более или менее характерную сентенцию, – и мы уже кричали: вот что думает, вот как судит мудрый русский народ… ну, хоть о либерализме. И этого было достаточно, чтобы умилиться перед «народною мудростью» и чтобы посрамить либерализм на основании столь высокого авторитета. Теперь время другое, и, увидя у первого кабака первого пьяницу, мы уже готовы кричать: "Вот он, русский народ! Пьяница и оболтус! Русский народ спился, русский народ не голодает, а пропивает ссуды…"» («В голодный год. Наблюдения и заметки из дневника»).

Да, приезжавшие «на голод» доброхоты–общественники изрядно удивлялись, что хлеб для голодающих зачастую можно было купить у здешних же мужиков (только – по изрядно завышенной цене!). Или же – привезти в голодающий уезд хлеб со стороны, но потом платить безумные деньги местным извозчикам за доставку этого хлеба! Что делать?.. Крестьянское своекорыстие, прижимистость и лихоимство – не самые лучшие человеческие качества.

Но это ещё раз говорит об относительности голода! И если бы люди в деревне действительно помирали с голоду, то эти алчные хозяйственные мужички своих запасов (ни в одоньях, ни в амбарах) уж точно не уберегли бы.

§ 2.3. Ну да чёрт с ним, с любимым нашими социалистами и традиционалистами «народом–богоносцем», искателем Высшей Правды и хранителем нравственности… А как вели себя в голодные годы сами страдатели за народ – оппозиционеры и революционеры? Как именно тогдашнее прогрессивное общество, в лице своих лучших представителей, «пользовалось голодом как средством борьбы» (если следовать формулировке Панкратова…)? Не «вообще», а – конкретно в голодные годы?

Поведение левых оппозиционеров (не только террористов–бомбистов, но и вполне респектабельных либералов) было как минимум странным. Не станем утверждать, что, мол, «плевать они хотели на голодающих»! Очень может быть, что многие из них искренне сочувствовали пострадавшим крестьянам и желали им помочь. Но в любом случае, на первом месте для наших оппозиционеров неизменно оставалась «борьба с режимом». И логика этой борьбы вольно или невольно сказывалась на всей их деятельности (даже благотворительной).

Так, ещё со времён голода 1891–92 года либералы считали возможным сочетать работу на благо голодающих с ведением антиправительственной пропаганды. Пикантности добавляет то, что, как правило, все эти земцы и прочие «общественники» были лишь распределителями правительственной помощи; выступали в качестве посредника между правительством и голодающими. Не оставили они этой привычки и в последующие годы. При этом любые ограничительные действия властей, направленные на пресечение антигосударственной деятельности благотворителей, воспринимались как «репрессии». Порой репрессии эти были и впрямь ужасны! – например, разрешение открывать столовые только «на собственные средства».

Особенно ярко «двойственность» позиции левых оппозиционеров проявилась во время неурожая 1905–1906 годов – ибо тот грандиозный недород совпал с Русско–Японской войной, общим политическим кризисом в стране и Первой Русской революцией.

Как, например, можно было говорить о своём сочувствии «обездоленному мужику», обвинять власть в нежелании помочь народу и в то же время организовать (в октябре 1905–го) общероссийскую стачку железнодорожников – в которую было вовлечено до 750 тысяч человек, – парализовав тем самым всю железнодорожную сеть Российской Империи? Да, власть тогда была вынуждена пойти на уступки… Но ведь действия забастовщиков (и подстрекателей, и организаторов, и участников), в условиях послевоенной демобилизации, массовых беспорядков и наметившейся угрозы голода в стране, были настоящим преступлением.

Верхом цинизма было поведение Первой Государственной Думы (так называемой «Думы народного гнева»), начавшей свою работу – если это можно назвать работой – в апреле 1906 года, то есть в условиях уже разразившегося голода.

Дума, почитавшая своим главным вопросом именно аграрный вопрос, криком кричавшая о крестьянской неустроенности и безземелье, отказала Министерству внутренних дел в выделении 50 миллионов рублей на помощь голодающим (согласившись выделить лишь 15 миллионов). Правда, жителям неурожайных губерний повезло: уже в июле 1906–го Дума была распущена Николаем Вторым, а МВД получило на помощь голодающим 55 миллионов рублей – даже больше, чем запрашивало изначально.

А страдатели за народ, узнав о роспуске Думы императором, тут же отправились в полунезависимый финляндский Выборг, где и составили своё знаменитое обращение «Народу от народных представителей» (так называемое «Выборгское воззвание»), подписанное 180 депутатами.

В нём были такие слова: «Граждане! Стойте крепко за попранные права народного представительства, стойте за Государственную Думу. Ни одного дня Россия не должна оставаться без народного представительства. У вас есть способ добиться этого: Правительство не имеет права без согласия народного представительства ни собирать налоги с народа, ни призывать народ на военную службу. А потому теперь, когда Правительство распустило Государственную Думу, вы вправе не давать ему ни солдат, ни денег. Если же правительство, чтобы добыть средства, станет делать займы, заключённые без согласия народного представительства, отныне недействительны, и русский народ никогда их не признает и платить по ним не будет».

Итак, «стойте крепко за Государственную Думу» (то есть – за господ депутатов); не давайте правительству ни копейки. Ибо «ни одного дня Россия не должна оставаться без народного представительства».

А сколько дней голодающие люди в неурожайных регионах могут оставаться без хлеба? – такой вопрос интересовал господ депутатов?.. Равно как и другой: где правительству «добыть средства» на закупку продовольствия, если никто в стране не платит налоги? Может быть, тогда правительство станет «делать займы»?! – и такая возможность господами депутатами трогательно предусмотрена: они заранее всех предупреждают, что даже под проценты деньги правительству давать не надо (ибо никто из кредиторов своих денег назад не получит!..).

Словом, политические расчёты левой оппозиции были построены на простой формуле: «чем хуже – тем лучше».

§ 2.4. Именно из этих соображений (нагнать жути, ещё больше накалить ситуацию) выдумывались – при недостатке реального материала – душераздирающие истории на тему «ужасов народного голода»; призванные «переполнить чашу терпения» и настроить людей против власти.

При этом был задействован широкий арсенал приёмов.

Так, жанр многих «обличительных» книг – в том числе «В голодный год. Наблюдения и заметки из дневника» Короленко и «Без хлеба. Очерки русского бедствия» Панкратова – был, по сути дела, художественно–публицистическим. Это очень удобно, когда берёшься обличать. С одной стороны, люди готовы верить каждому твоему слову (и ссылаться на вычитанное в книге, как на железное доказательство), а с другой стороны – «собственные имена как этой деревни, так и Потапа Ивановича вымышлены». Вот и гадай: что и где автор действительно увидел–услышал, а что – добавил от себя заради красоты–яркости?.. При случае – и за руку не поймают.

О специфической направленности публицистики Льва Толстого тоже уже говорилось достаточно. Но то Толстой, Короленко – колоссы, «совесть нации»… Люди, во всяком случае, лично честные. А вот что творилось в тогдашней периодике, в мелкой (на злобу дня) безответственной публицистке, в «партийной литературе» разного толка, в «жёлтой прессе» – это уму непостижимо!

По итогам событий 1905–1907 годов министр земледелия Ермолов сокрушался, что периодическая печать всячески преувеличивала масштабы неурожая, тиражировала фантастические слухи о голодных смертях, об убийстве детей из–за голода, о продаже голодающими родителями дочерей и т.п. Все эти слухи, как показывали проведённые проверки, неизменно оказывались ложными. Но целей своих сочинители и распространители сплетен достигали! Лживые сообщения расходились, подобно кругам по воде, и застревали в людских умах. А последующие правительственные опровержения… да кто их будет читать и запоминать?

Особенно забавно наблюдать за причудливыми «рикошетами» этой лжи.

Вот, например, выдумал некто, будто голодающие казанские татары продают дочерей работорговцам (должно быть, прослышал что–то про практиковавшийся среди мусульман калым). Владимир Короленко, в ту пору работавший у себя на Полтавщине над беллетризированными воспоминаниями о голоде 1891–92 года, где–то прочитал (или услышал) эту басню. И сделал в своей книге «В голодный год. Наблюдения и заметки из дневника» ироническую сноску за № 28 следующего содержания: «Теперь (1906–7 год) в голодающих местностях отцы продают дочерей торговцам живого товара. Прогресс русского голода очевидный».

Обидно, что поныне многие носятся с этой фразой, как с «аргументом»! – мол, сам Короленко в своей известной книге «В голодный год» поведал нам о страшных реалиях голода 1906–07 года…

И в последующие годы страдатели за народ не перестали упражнять своё скверное воображение нелепыми выдумками. После недорода 1911 года и в Государственной Думе, и на страницах либеральной прессы продолжали тиражировать фальшивки.

Премьер–министр Коковцов в своих мемуарах писал о периоде 1911–12 года следующее: «Тем не менее, оппозиционная печать с самого начала осени стала умышленно раздувать неурожай до совершенно фантастических размеров, а съехавшиеся из мест застигнутых недородом депутаты, из левых группировок, щеголяли друг перед другом невероятными небылицами, которые хотя и встречали отпор со стороны более благоразумных элементов той же Думы, тем не менее настроение общественного мнения принимало всё более и более повышенный тон, который неизбежно заставлял Министерство внутренних дел засыпать губернаторов запросами в разъяснение получаемых сведений».

Да, царская власть предавала большое значение всему, о чём сообщалось в средствах массовой информации! Сообщения прессы о бедственном положении крестьян (а тем более – о голодных смертях, продаже детей, убийстве или самоубийстве из–за голода) проверялись не только представителями местных губернских властей, но и командированными чиновниками центральной администрации.

Однако результаты проведённых расследований обескураживали: «сообщения о смерти от голода в посёлке Грузинове, Саратовского уезда, проверить не удалось, так как такого посёлка в данной местности не оказалось»; «Порезнов, о котором сообщалось, что он повесился, оказался жив и заявил, что о своём якобы покушении на самоубийство он узнал из газет»; «в «Русских ведомостях» 28 декабря 1911 г. была перепечатана заметка «Волжско–Камской Речи» из Спасского уезда, в которой утверждалось, что в селе Старо–Бариновском от бескормицы пало 600 голов скота, в особенности лошадей. Однако села Старо–Бариновского в уезде не оказалось». И подобные примеры можно приводить десятками.

Если же газетная «утка» и имела под собой какую–то реальную подоплёку, то ситуация оказывалась гораздо более сложной, нежели это хотелось представить бойкому репортёру; порой – откровенно комичной.

В своё время много шума в обществе наделало сообщение из Оренбурга (находившегося в эпицентре неурожая 1911 года): «Врач отряда официально сообщает о том, что в посёлке Денисовском Кустанайского уезда голодные крестьяне, не получая помощи, в отчаянии распродают своих детей киргизам». Сейчас такой фразой фиг кого удивишь (и даже не факт, что заинтересуешь!) – все знают, что это типичный приём «накрутки посещаемости сайта». А тогда многие верили…

Потом, правда, выяснилось, что никакого «официального сообщения» не было, а слух был пущен из–за совершенно конкретного инцидента. Местный крестьянин пришёл в сельскую управу и стал требовать выдачи ему пособия, на которое он права не имел – так как властями для вспомоществования жителям были организованы общественные работы (поэтому пособия выдавались только семьям, не имевшим работников). Получив отказ, крестьянин пригрозил, что тогда он продаст двенадцатилетнего сына киргизу – своему знакомому, находившемуся у него в гостях!

То есть – обычный скандал в сельской управе (с экстравагантными угрозами со стороны «несправедливо обиженного»), и только. Зато какая новость получилась: голодные крестьяне, не получая помощи, в отчаянии распродают своих детей киргизам!

Кстати, по поводу неполучения помощи… Не менее подлым приёмом, чем сочинение всяческих страшилок, было стремление оппозиции опорочить любые правительственные мероприятия по борьбе с голодом. Если, например, пострадавшие от неурожая получали кукурузную крупу, то это называлось: «голодающим раздают крупу, которую не ест даже скот».

Тут нужно пояснить ситуацию. Дело в том, что к началу 20–го века кукуруза в России была ещё не слишком распространённым злаком (в отличие от ржи, пшеницы, овса и ячменя). Так что в 1892 году, когда американцы направляли в Россию благотворительную помощь, Изабелле Хэпгуд (переводчице Гоголя и Толстого) пришлось составить специальную брошюру с рецептами – иначе многие крестьяне не знали бы, что делать с кукурузой. В последующие годы доля кукурузы в структуре российских зерновых также оставалась небольшой – так что мало где домашний скот кормили кукурузой… Животные же, как известно, в вопросах пищевого рациона весьма консервативны. Поэтому нет ничего удивительного в том, что скотина, впервые увидевшая кукурузу, не сразу начинала её есть.

Но конечно, куда выгоднее было публиковать не такие вот нудные историко–агрономические экскурсы, а хлёсткие сообщения о том, что власть предлагает голодным пищу, от которой отворачивается даже скот (читай: к народу царизм относится хуже, чем к тягловому скоту).

§ 2.5. Находились порой и халтурщики от художественной литературы (из числа третьеразрядных авторов…), готовые живописать яркими красками смертный голод в российской деревне.

Вот, например, произведший в своё время сильное впечатление на читающую публику рассказ Алексея Чапыгина «В праздник (набросок)». Под таким названием он был впервые опубликован 25 декабря 1904 года на страницах петербургской газеты «Наша жизнь». То есть это – рождественский рассказ! Впоследствии он был немного переработан и публиковался под названием «Макридка».

На двух–трёх страничках этого коротенького (какими и полагается быть всем рождественским историям!..) рассказа описывается мучительная смерть от голода маленькой девочки и её матери. Не будем сейчас много говорить о дешёвом приёме, использованном автором и редакцией газеты: читатели ждали добрый рождественский рассказ, а вместо него получили такой «шок–контент». Поговорим о другом.

Например, о таком моменте: «Помнит Макридка, как она просила мамку: "Теперь бы, мамка, по миру сходить?" – но мамка упрямилась, сама такое баяла: "Не подадут, Макридка… Нашим суседям нечего есть… Сами мужики да бабы пошли хлеба просить в иную волость… Старики да ребятёнки дома, и те тоже голодают да мрут…"».

То есть от голода умирают не только несчастные героини рассказа, мать и дочь, – «за кадром» повествования тоже царит голодная смерть! Хлеба нет ни у кого из местных жителей: взрослые отправились побираться в соседнюю волость, а оставшиеся в домах дети и старики «голодают да мрут».

В какое же время осуществляется этот «голодный геноцид»?

Да прямо в тот самый день, когда читатель разворачивает газету – на Рождество 1904 года: «Макридка переводит глаза в угол, к дверям, на то место, где стоял татка… Потом пришёл староста и увёл его на войну. Тогда татка стукал головой о стену и плакал. Ей жалко татку. Он всего раз плакал, но так жалостно, что она всё время помнит это… Мамку вот не жаль – она часто плачет, Макридка обыкла. Татка когда пошёл, то баял: – Пропадут ведь мои–то… изведутся.

– А бог–от на что?.. Ироем будешь… – баял староста и перекрестился».

Так вот оно что! – проклятый царизм погнал крестьянина на Японскую войну и этим самым обрёк его семью на голодную смерть!.. Кстати, сам Чапыгин впоследствии признавался, что рассказ был им написан в авральном порядке, специально «против японской войны».

То есть это – пропагандистский, пораженческий рассказ. Какова его мораль? – прячься от мобилизации, русский человек! Или дезертируй! Или сдавайся в плен напавшим на Россию врагам!.. В общем, не подчиняйся властям (от царя до старосты), которым плевать и на тебя и на твоих близких. Иначе – вот что будет с оставленными тобой дома женой и детьми. Зато «ироем будешь»!

В Великую Отечественную за подобную публикацию расстреляли бы и автора и редактора – за пособничество врагу. И правильно бы сделали. А Российская Империя времён Николая Второго была слишком либеральна для этого (чем успешно пользовались её противники).

Но хоть бы автор побольше заботился о правдоподобии! Всё–таки ни в 1902–м, ни в 1903–м, ни в 1904–м году катастрофических неурожаев в России не было. Тогда почему не то что какая–то одна обездоленная семья, а население целой волости ещё до Рождества голодает и мрёт?! Впрочем, вряд ли такие вопросы сильно интересовали будущего пролеткультовца Алексея Чапыгина и его прогрессивных читателей…

§ 2.6. Одним словом, пора делать выводы. И выводы эти представляются вполне очевидными: На всём протяжении царствования императора Николая Второго (в том числе – в «голодные годы») никто и нигде в России от голода не умирал. Все периодически появлявшиеся в оппозиционной печати «сообщения с мест» о голодных смертях, о продажах детей родителями, об убийствах и самоубийствах из–за голода на поверку оказывались либо злонамеренной ложью (это – чаще всего), либо следствием недоразумения, преувеличения и неверной интерпретации событий.

Но мы не будем столь категоричны. Не будем спешить с окончательными выводами (при всей их кажущейся очевидности) и «рубить сплеча»! И вот почему…

Для понижения градуса «ретроспективного оптимизма» достаточно будет просмотреть заголовки российских газет хотя бы за последние двенадцать месяцев. Например, такие: «Нижегородцы, ребёнок которых умер от голода, осуждены на 11–13 лет»; «Кировчанка оставила в квартире умирать трёхлетнюю дочь от голода»; «В Петербурге малыш умер от истощения при живой матери»; «В Петербурге родители оставили умирать 7–месячную девочку». Самое страшное – то, что это отнюдь не журналистские «утки». Здесь – только те сообщения СМИ, которые были официально подтверждены правоохранителями.

К сообщениям же о том, что где–то кого–то продали (то в заграничный публичный дом, то на кавказский кирпичный завод…) все уже давно привыкли. И ведь нередко сообщения эти оказываются правдой! А как вам такая новость: «Обнищавшая мать удавила детей и повесилась»?!..

Всё это, конечно, ужасно. Но о чём говорят эти факты? О запредельной деградации и одичании отдельных представителей людского рода? О чудовищном падении морали в нашем обществе? О плохой работе патронажных медицинских и социальных служб? О низком уровне жизни в стране? Да, безусловно. Но свидетельствуют ли они о голоде в Российской Федерации? – разумеется, нет.

Ну а если кому–то вдруг очень захочется свести всё к «царящему в России голоду»? Лет так через сто?.. Тогда сделать это будет намного проще!

Любой идейный противник нынешней российской власти (особенно – завидующий лаврам Сергея Нефёдова) может, например, поднять статистические данные, показывающие динамику численности населения Российской Федерации; убедиться в том, что численность населения сокращается (несмотря на миграционный приток из–за рубежа!..); сопоставить эти данные с официальными размерами МРОТ и прожиточного минимума, а также – налоговыми декларациями россиян, «проведённых по минималке», после чего сделать выводы о неизбежной нехватке калорий и постоянном балансировании огромной части населения РФ на грани голода.

А для более наглядного подтверждения верности своих математических расчётов (и – более эффектного разоблачения «механизма геноцида», действовавшего в Российской Федерации в ту страшную эпоху) останется только предъявить сведения о детях, умерших от голода и убитых отчаявшимися матерями. Уже сама география этих трагедий способна растопить любой скепсис: Нижний Новгород, Киров, Санкт–Петербург, Челябинск. Сразу видно, что голод был частым гостем не только в каком–то отдельном депрессивном регионе! – он был в России в ту пору привычным, повсеместным явлением…

Разумеется, всё это – не более чем мысленный эксперимент, призванный наглядно показать методу, которой пользовались (и продолжают пользоваться) идейные враги Российской Империи. Но речь сейчас не о врагах.

Вопрос в другом: можем ли мы быть на 100 % уверены, что в Российской Империи начала 20–го века не происходило трагедий, подобных вышеприведённым? Да ещё – при тогдашней крестьянской бедности, патриархальном укладе и родительском всевластье, пьянстве и жестокости нравов, наличии в стране легальной проституции и традиции покупки невест (у мусульман), при отсутствии медицинского контроля и катастрофически высоком фоновом уровне детской смертности?.. Скорее можно предполагать обратное – что подобные случаи имели место и тогда; только обычно оставались невыявленными.

Но вот напрямую связывать эти криминальные деяния с «голодом в стране» в начале 20–го века было так же неразумно, как и сейчас.

Глава 3

§ 3.1. Нынешнее поколение леваков мало чем отличается от леваков дореволюционных времён. Неосоветчики старшего поколения (родившиеся и выросшие в СССР) будут даже поискренней в своих убеждениях, нежели предшественники! – ибо их мозг с юных лет был поражён метастазами лжи…

Всем им в школе читали рассказы Зои Воскресенской о Ленине. Там они, например, могли узнать о жизни трудящихся в Великом княжестве Финляндском (один из самых развитых и богатых регионов Империи): «Хлеб в доме пекли раз в месяц и подвешивали к потолку, чтобы он высох. Сухого хлеба много не съешь, и достать его с шеста было непросто». А потом многие из них учились в институте и сами читали в Большой советской энциклопедии: «Царское правительство никакой борьбы против неурожая не вело».

А теперь уже они приходят на помощь учащейся молодёжи и выкладывают в Интернете идиотские «рефераты», где в качестве одного из отрицательных итогов Столыпинской аграрной реформы указан такой пункт: «в 1911–1912 гг. страну поразил голод, охвативший 30 млн. человек» («Реформы Столыпина и анализ причин их краха»).

То есть недород 1911 года был следствием столыпинских реформ?

Ну, отношение леваков к Столыпину и его реформам хорошо известно… Но откуда взялось 30 миллионов голодающих?! А ведь Интернет, на беду молодому поколению, прямо–таки переполнен подобной информацией: «На грани смерти находилось 30 млн. человек» («1896–1911. Голод и эпидемии в царской России»).

Так откуда же такие устрашающие цифры?

Делается это просто. Берутся данные о численности населения губерний, включённых в разряд пострадавших от неурожая; данные эти суммируются и выводится общая цифирь «находившихся на грани смерти» (куда попадают и те, кто в это же самое время спускал огромные суммы на водку или напротив – откладывал денежки впрок…). Все они оказываются «жертвами голода».

Кстати, о водке! Неосоветчики прекрасно понимают, что ежегодные астрономические расходы населения на алкоголь – очень убедительный аргумент против их лживых басен о десятках миллионов россиян, находившихся на грани голодной смерти. Поэтому – пытаются хоть как–то данный аргумент подорвать. Но потуги эти смешны и убоги; рассчитаны исключительно на людей, не умеющих логически мыслить.

Вот, например, как говорится об этом в острополемической работе кандидата исторических наук Сергея Ермолаева (направленной против «позитивной» концепции российской истории Бориса Миронова): «Но оцените аргументацию Миронова. Разумеется, он, как и Давыдов, не мог обойтись без ссылки на… русское пьянство, почему–то оказавшееся признаком крестьянского благополучия. «Если бы деревня голодала, – пишет Миронов, – она не могла бы тратить на алкоголь столь значительные и всё возраставшие средства. Это было возможно только в случае повышения благосостояния». Наверное, надо предложить Миронову (и заодно Давыдову) выглянуть в окно и посмотреть на тех, кто сегодня торчит у ларьков и клянчит гроши на самое дешёвое пойло. По этим людям не скажешь о «повышении благосостояния» в современной России» («Лжеисторик №…», 2012 год).

Скажите пожалуйста, какой убийственный сарказм! Ни Миронов, ни Давыдов (ни тот, ни другой!..) «не могут обойтись» (ну куда ж им, бедным, деваться; при отсутствии–то серьёзной аргументации?..) без ссылки на (и тут следует изумлённое многоточие, призванное показать всю глубину авторского изумления перед столь вопиющей нелепостью!..) русское пьянство; «почему–то» оказавшееся признаком крестьянского благополучия.

А в самом деле: почему? Ведь голодали люди (десятками миллионов), балансировали на грани биологического выживания, хлеба чёрного вдоволь не видели; «при этом в силу статистического разброса половина населения получала пищи меньше нормы, и были периоды (1906–1910 годы), когда среднее потребление опускалось ниже нормы и когда недоедало более половины населения» (Нефёдов, «О причинах русской революции»).

Ну и как же тут не запить с горя? Как не пропить губернией броненосец?! А на следующий год – ещё один?.. Какое уж тут, к чёрту, крестьянское благополучие…

Да, все знают, что «много пить – вредно». И что люди, которые пьют слишком много водки, редко преуспевают в жизни. Но неужели не понятно, что при массовом голоде никакой массовой пьянки быть не может? Если население способно из года в год покупать (и выпивать) столько водки – значит, настоящего голода (в современном значении этого слова, а не как аналог упомянутого ранее «сахарного голода») не наблюдается.

Особенно поражает своей наивностью ироническое предложение Ермолаева «выглянуть в окно и посмотреть на тех, кто сегодня торчит у ларьков и клянчит гроши на самое дешёвое пойло». Ключевые слова здесь: «клянчит гроши». Объём доходов российской казны от монопольной торговли водкой (в том числе – в голодные годы, в голодающих губерниях) хорошо известен. Неужели Ермолаев надеется убедить читателей в том, что эти астрономические суммы из года в год «выклянчивались» для казны какими–то опустившимися маргиналами, побиравшимися у дверей кабаков?.. А какие–то неведомые доброхоты каждый день, от года к году всё щедрее, им подавали (и рука дающего не оскудевала)?.. И именно таким образов в казну ежегодно поступали сотни миллионов водочных рублей?

Нет уж!.. Тут уместней будет вспомнить классика: «Мои друзья хоть не в болонии, зато не тащат из семьи; а гадость пьют – из экономии, хоть поутру да на свои».

А ведь была ещё и «корчма», оборот которой подсчитать невозможно, – ибо доход с неё в казну не поступал… Да, до революции самогоноварение было не слишком развито (по крайней мере, до введения «сухого закона» в 1914 году), но и о нём забывать не следует.

Так о каком хроническом недоедании половины (а то и «более половины») населения Российской Империи можно после этого вести речь; о каких десятках миллионов «жертв голода»?.. Всё это – не более чем бессовестное жонглирование терминами и цифрами.

§ 3.2. Повторяя – с некоторыми вариантами и дополнениями – голодные страшилки, сочинённые их дореволюционными предшественниками, нынешние леваки точно так же стремятся умалить и опорочить усилия царской администрации, направленные на борьбу с голодом.

В интернете пруд пруди таких вот зарисовок: «Политика вывоза хлеба ради поддержания золотого запаса не оставляла крестьянам ничего сверх потребления, что автоматически превращало неурожай в голод, начиная с бескормицы 1892. При этом русские традиции уже тогда давали о себе знать: до 90 % денег, выделенных на помощь бедным, могло быть разворовано, а чудеса логистики приводили к тому, что тонны хлеба просто–напросто гнили. Стоит ли удивляться, что в первую очередь именно проблема со жратвой стала поводом революции?»

Ну, о «политике вывоза хлеба» («не оставлявшей крестьянам ничего сверх потребления») и о «превращении каждого неурожая в голод» (причём – «начиная» с 1892 года) говорилось уже достаточно. О «проблемах со жратвой» во время Первой Мировой войны (как о «поводе к революции») мы ещё поговорим особо… Но вот это они откуда берут: «до 90 % денег, выделенных на помощь бедным, могло быть разворовано»?!

Это опять–таки случай мастерской «интерпретации событий», на которую наши неосоветчики зело горазды.

Понять, откуда у этого заявления ноги растут, помогают другие публикации подобной направленности – например, «Афера Лидваля или распил в царской России» или «Россия, которую они потеряли. Казнокрадство и монархия. Дело о хлебопоставках…». Из них современный читатель может узнать, что представляла собой помощь голодающим при царе: «Любители французских булок любят рассказывать о том, что в Российской империи существовала система помощи голодающим регионам. Хм… существовала… и такая тоже…». Как, читатель, уже страшно?..

Понятно, что прежде всего для этого в стране должен быть голод. Он и был, да ещё какой! – «Начались голодные смерти, грабежи, разбой, крестьяне, чтоб купить хлеб, продавали своё имущество за бесценок. В Казанской губернии отмечались случаи, когда матери, ради того чтобы прокормить остальных детей, продавали молоденьких дочерей в гаремы кавказских вельмож, а обещанного хлеба всё не было». Гаремы кавказских вельмож, значит…

Ну а потом товарищ министра внутренних дел, «любитель экстравагантных развлечений» Владимир Гурко незаконно, не проводя никаких «открытых тендеров», заключает контракт на поставки хлеба с предпринимателем Лидвалем (с которым «сблизился на почве игральных домов и борделей»). Лидваль обязался поставить 10 миллионов пудов зерна, получил задаток из казны, но потом – провалил всё дело, поставив менее 1 миллиона пудов. В результате «пришлось искать новых поставщиков и заключать новые контракты».

По счастью, вмешалась прогрессивная общественность: «Быть может, в другое время скандальную историю удалось бы замять. Но текущая политическая обстановка в стране не позволила это сделать». В отношении Гурко были выдвинуты обвинения в коррупции, хоть это и вызвало недовольство в верхах: «При дворе негодовали, как можно судить сына такого героя и вообще замечательного человека из–за того, что где–то какая–то чернь голодает». В итоге негодяй Гурко отделался отстранением от должности и пустяковым приговором.

К сожалению, в наше время обстоятельства скандального «дела Гурко–Лидваля» перепеваются (в том же ключе) не только безымянными интернет–чудаками, но и известными авторами историко–публицистического жанра.

Например, Александр Бушков упоминает эту историю в своём бестселлере «Сталин. Красный монарх»: «Ещё один фаворит царя, товарищ министра внутренних дел Гурко, которому было поручено создать резерв зерна, за взятку переуступил свои полномочия иностранцу Лидвалю – а тот вообще сорвал поставки». Коротко и ясно: «за взятку» (ну а как могло быть иначе?..) «переуступил свои полномочия» (какие? – товарища министра внутренних дел?..), а тот взял и напортачил.

На самом деле всё было гораздо сложнее.

Владимир Гурко известен как один из наиболее прогрессивных, прозорливых и решительных государственных деятелей Российской Империи; при этом – как человек, никогда не боявшийся брать на себя личную ответственность за успех рискованного предприятия. Понятно, что такие достоинства имеют и свою оборотную сторону (азартность натуры Гурко отмечали даже многие его доброжелатели).

Задача же перед ним в 1906 году стояла архисложная и крайне деликатная. Дело в том, что по опыту всех предшествующих неурожаев было известно, что как только правительство начинает массированные закупки продовольствия для голодающих, это немедленно вызывает спекулятивный рост цен на хлебном рынке. Эти соображения и побудили Гурко выбрать одного правительственного агента, чьи рыночные операции (проводимые якобы «от себя», а не в рамках казённой закупки) не вызовут нежелательного скачка цен. Однако задуманное мероприятие провалилось: Лидваль смог обеспечить поставку лишь 915 тысяч пудов зерна. Казне пришлось срочно заключать контракты с другими поставщиками.

О наличии злого умысла у Лидваля и о степени его вины в той истории можно спорить; но никаких оснований для обвинения в каком–либо корыстном преступлении самого Гурко не имеется! – поэтому вынесенный Сенатом приговор (за «превышение власти и нерадение в отправлении должности») следует считать вполне адекватным.

Особого внимания заслуживает роль непосредственного начальника Гурко – министра внутренних дел и премьер–министра Столыпина (отвечавшего, в конечном счёте, за всё продовольственное дело в Империи). Никаких попыток замять дело, избежать огласки, выгородить своего зама и т.п. Столыпиным не предпринималось. Так что завистники и недоброжелатели премьера уже тогда обвиняли его (и сейчас продолжают обвинять!..) в том, что он, напротив, «раздул из мухи слона» – воспользовался случайной неудачей с закупками как поводом, чтобы поскорей избавиться от опасного конкурента в лице своего заместителя. Нанесённый же казне в ходе той операции ущерб был совершенно ничтожен по сравнению с общим объёмом средств, выделяемых правительством на борьбу с голодом.

Но как бы там ни было, а главными «выгодоприобретателями» в этом деле оказались… нынешние неосоветчики. Ведь Лидваль по условиям контракта должен был поставить 10 миллионов пудов зерна, а поставил менее 1 миллиона. То есть контракт был им выполнен менее чем на 10 %. И хоть денег за весь предусмотренный контрактом объём Лидваль от казны тоже не получил, этот частный случай позволяет изобретательным неосоветчикам утверждать, что, мол, при царе «90 % средств, выделяемых голодающим, разворовывалось».

Вот бы кому заниматься рыночными спекуляциями!

Глава 4

§ 4.1. Отдельная тема – история последних двух с половиной лет существования царской России. Насколько остро стоял в Империи вопрос с продовольствием в условиях мировой войны (в период с августа 1914–го по февраль 1917 года)?

Понятно, что Первая Мировая война – невиданная в истории по масштабам и ожесточённости – явилась страшным испытанием для всех стран, участвовавших в ней. Война изъяла из мирной жизни многие миллионы людей – не только отняв у сельского хозяйства и промышленности миллионы рабочих рук (что само по себе было тяжелейшим ударом!..), но ещё и заставив тех, кто остался при мирных занятиях, кормить эти миллионы, одевать и обувать их, вооружать и обеспечивать всем необходимым. Боевые действия разыгрывались на огромных пространствах и длились годами. Эта война велась прежде всего на истощение ресурсов (ибо никакая «генеральная битва» не могла сама по себе решить ход столь грандиозной кампании) и буквально высасывала из стран–участниц все соки.

Поэтому годы Первой Мировой («Германской», как её называли в России…) войны были ознаменованы существенным падением уровня жизни и значительным ухудшением продовольственной ситуации в стране. Было бы странно, если б было иначе!

Но не менее странно было бы, если б сегодня этим фактом не пожелали воспользоваться идейные враги Российской Империи. Они им и пользуются! – распространяя миф о Русской революции как о «голодном бунте». При этом наблюдается трогательная близость позиций убеждённых «красно–коричневых» неосоветчиков и просто критиканов–леваков (разной степени «розовости»).

Чтобы в этом убедиться, достаточно прочитать, например, работу Алексея Мишина «Дефицит продовольствия в России как причина революции», опубликованную аккурат к столетию Февральского переворота. Искусственная драматизация ситуации идёт по нарастающей: «Исходя из совокупности данных, можно прийти к выводу о том, что кризис начался в России с 1914 г.». При этом (что принципиально важно!): «Нет никаких оснований предполагать, что февральский кризис с хлебом в Петрограде явился обособленным явлением, а не следствием развивающегося процесса».

Дальше – больше: «1916 год считается началом полномасштабного продовольственного кризиса». Но потом стало ещё хуже: «В конце 1916 г. царское правительство в условиях катастрофической ситуации с поставками продовольствия вынуждено пойти на необычные меры – введение продразвёрстки». О как! – уже в конце 1916 года «катастрофическая ситуация» с поставками продовольствия. Интересно, а тогда в блокадном Ленинграде в конце 1941 года какая была ситуация с поставками продовольствия? Впрочем, о блокадном Ленинграде речь ещё впереди…

Пока отметим «введение продразвёрстки» – как «необычную меру»; следствие сложившейся «катастрофической ситуации». То есть это подаётся читателям не как вполне ожидаемая (хотя и несколько запоздалая) мера правительства – аналогичная тем, которые (в той или иной форме) вынуждены были предпринимать правительства других воюющих стран, а как нечто страшное и ужасное. Ведь у современного россиянина слово «продразвёрстка» однозначно ассоциируется с большевистской продразвёрсткой в годы «военного коммунизма» и Красного террора: сразу представляются сожжённые деревни и расстрелянные за утайку хлеба «кулаки». В дореволюционной же России ничего подобного не было.

Но и эти крайние меры загнивающему царизму не помогли: «Длившаяся всего несколько месяцев политика более жёсткого сбора продовольствия потерпела полный крах». Вот так! – «полный крах». Опять же возникает законный вопрос: если уж в 1916 году в Российской Империи политика сбора продовольствия «потерпела полный крах», то как назвать результаты большевистской «политики более жёсткого сбора продовольствия» к 1921 году? Что же у нас считается «полным крахом»?..

И вот – закономерный итог этого (развивавшегося по нарастающей аж с 1914 года) гибельного процесса: «Результаты продовольственного кризиса зимой 1916/17 гг. хорошо известны. Страшная нехватка продовольствия охватила не только Петроград, но и всю страну. Данные свидетельствуют о том, что во многих районах в магазинах не было даже чёрного хлеба».

Уверенное заявление: «данные свидетельствуют о том, что во многих районах в магазинах не было даже чёрного хлеба»; свидетельствует только о том, что автор плохо знаком с темой. Как раз чёрный хлеб (как более дешёвый) и пользовался особым спросом среди петроградской бедноты! – именно его прежде всего и сметали. Белый–то мог и на полках лежать…

Зато опять повторяется: «страшная нехватка продовольствия». Которая, оказывается, охватила «не только Петроград, но и всю страну»!.. О чём вообще пишет человек?! Причём пишет не в феврале 1917–го (будучи благополучным, непуганым подданным Российской Империи, наивно думающим, что «хуже, чем сейчас, уж точно не может быть»), а в феврале 2017–го. Неужто Вам, батенька, в школе не рассказывали, какая бывает «катастрофическая ситуация с поставками продовольствия» и «страшная нехватка продовольствия»?

Однако здравый смысл принесён в жертву идеологии. Всё – ради вот этого вот, ключевого, момента: «Но обратимся непосредственно к катастрофической ситуации, наступившей в Петрограде в январе–феврале и приведшей к радикальным переменам. 9 января, в годовщину Кровавого воскресенья, началась стачка 112 предприятий Петрограда, вызванная невыносимыми условиями труда».

Ну вот! – в который уже раз: «катастрофическая ситуация». НЛП есть НЛП…

Да если б в 1916 году (или хотя бы в начале 1917–го) в Петрограде была катастрофическая ситуация с продовольствием – которая впоследствии только ухудшалась! – то Петроград полностью вымер бы от голода. Однако этого, как известно, не произошло. И уже в 1918–м питерцы с ностальгией вспоминали «сытый и благополучный» 1917 год. Мемуарных свидетельств на сей счёт имеется немало.

Особенно умиляет уточнение, что массовая стачка «9 января, в годовщину Кровавого воскресенья», была вызвана «невыносимыми условиями труда». А не политическим ли расчётом она была вызвана? И не с политическими ли целями она организовывалась?..

§ 4.2. Если Мишин хотя бы признаёт факт принятия царской администрацией «необычных мер» в условиях Мировой войны – ограничения в сфере торговли продовольственными товарами, введение продразвёрстки, «политика более жёсткого сбора продовольствия», – то обвинения в адрес Российской Империи, звучащие со стороны иных российских либералов, изумляют.

Вот, например, Дмитрий Лысков – политический обозреватель, журналист, телеведущий и весьма успешный писатель (специализирующийся как раз на эпохе Николая Второго и Русской революции). В ноябре 2017–го, к столетию большевистского переворота, Лысков опубликовал статью «Экономическую мощь Российской империи недопустимо преувеличивают».

О содержании опуса можно судить уже по названию… Но всё равно не могут не удивить некоторые заявления в последнем разделе («Чёрные дни империи»): «Никаких попыток нормировать отпуск продовольствия, наладить распределение ставшего дефицитным хлеба, ввести карточную систему распределения государство Российской империи в ходе войны не предприняло. Кое–где карточки по собственному почину вводили власти на местах, в каждом случае – свои, но они не обладали возможностями контролировать рынок в целом, так что не шли дальше попыток как–то распределить имевшиеся в городах запасы».

Положим, карточная система на практике только это и позволяет: «как–то распределить имевшиеся в городах запасы» (потому карточки действительно «кое–где» появились – в городах чуть не полусотни губерний и в обеих столицах!). А вот меры, направленные на то, чтобы «контролировать рынок в целом», «государство Российской империи» в условиях войны как раз таки предпринимало: установление предельных закупочных цен, ограничения на вывоз продовольствия, введение продразвёрстки.

Но… видимо, именно такая трактовка событий должна способствовать правильному, демократическому, пониманию «природы Февральской революции 1917–го, когда рабочие требовали на улицах хлеба».

§ 4.3. Из лагеря неосоветчиков можно привести в пример Сергея Нефёдова. А как иначе? Ведь толкование Русской революции как голодного бунта – стержень всего нефёдовского учения! Правда, об «учении» том и так уже было сказано более чем достаточно… Упомянём лишь нефёдовские живописания революционных событий непосредственно зимой 1916–го – 1917–го.

Вот, скажем: «Всё началось с продовольственного кризиса. Чтобы финансировать войну, правительство в огромных размерах печатало бумажные деньги, и они обесценились. И помещики, и крестьяне не желали отдавать хлеб за эти бумажки. С осени 1916 года поставки хлеба в города почти прекратились, и в городах начались голодные бунты. Женщины, которые стояли в очередях и которым не хватило хлеба, громили магазины и хлебные склады. Власти вызывали солдат, и офицеры заставляли их стрелять в этих женщин. Солдаты зачастую отказывались стрелять – в 1916 году было девять таких случаев. В конце концов, голодные волнения дошли до Петрограда – и там произошёл десятый случай. Это и была Февральская революция» («Данные о неуклонном повышении уровня жизни в Российской империи – фальсификация»).

Вот оно как… Оказывается, с осени 1916 года хлеб в города почти не поставляли. И как только все эти города к весне 1917–го от голода не вымерли?.. Тут–то и пошли по российским городам бунты голодных женщин (и кровавые расправы со стороны свирепой царской власти). И «в конце концов» голодные волнения «дошли» до Петрограда – взбунтовалась и голодающая столица Империи!

В общем, бунт узников Собибора.

К сильным сторонам Нефёдова как полемиста (и – автора детских учебников) относится вот эта его способность рисовать фантастические картины, нимало не заботясь хоть о каком–то правдоподобии изображаемого! – лишь бы картинка вышла поярче, бедствие пограндиозней.

Конечно, Нефёдов не только апеллирует к эмоциям; он на авторитеты ссылается… Вот, например: «Между тем в городах начинались голодные бунты. "В конце января, – вспоминал Керенский, – ЦК союза городов и земств представил правительственной Комиссии по снабжению меморандум… 'Все запасы исчерпаны. В феврале хлеба не будет'. И действительно, в феврале в городах хлеба не было. В провинции разгорались голодные бунты. 10 февраля в Петрограде начались волнения, спровоцированные, по выражению властей, 'нехваткой продовольствия'. Голод толкал рабочих на выступления, перераставшие в бунты…"» («О русской революции»).

Поздравляю, господин исправник. Ай да бумага! Действительно: разве можно ещё с чем–то спорить, прочитав свидетельство такого беспристрастного очевидца? – одного из главных творцов Февральской революции, одного из главных губителей Российской Империи Александра Фёдоровича Керенского?.. Да ещё когда он рассказывает о ситуации в стране на момент Февральского переворота (расписывая, как там всё было плохо, и как он, придя к власти, всё исправил). Раз уж сам Керенский в своих воспоминаниях написал, что в феврале все запасы были исчерпаны, в городах не было хлеба и именно голод толкнул несчастных рабочих на бунт, значит, так оно и было!

И это – не просто апеллирование к логике: мол, можно ли быть вполне уверенным в беспристрастности Керенского (непримиримого врага Российской Империи и виднейшего деятеля революции)? Дело в том, что Керенский–мемуарист, выгораживая себя, любимого, часто писал вещи, не укладывающиеся в голове. Эмигрантские воспоминания Керенского – это апофеоз бесстыдства и издевательства над читателем.

Так, известно, что именно Керенский был одним из главных виновников развала русской армии (к осени 1917–го превратившейся в почти неуправляемую вооружённую толпу – сочувствующую, к тому же, пораженцам–большевикам…). Революционные солдаты, развращённые армейскими комитетами, стали разрушительной силой в руках Ленина и его соратников, активными участниками установления Советской власти в стране. Но похоже, для Нефёдова Керенский – истина в последней инстанции!

Вот, например, как видится Сергею Нефёдову ситуация на фронте накануне Февральского переворота: «Ситуация в армии становилась всё более безнадёжной, – свидетельствует Керенский. – В январе 1917 года насчитывалось 1,2 млн. дезертиров и число это постоянно росло. В армии шла самовольная демобилизация. Высшее командование было бессильно остановить разбегавшихся по домам солдат. Создавались особые отряды военной полиции для отлова дезертиров… Исчезла всякая воинская дисциплина. Целые роты отказывались сражаться… Солдаты то и дело покидали траншеи, братались с немцами, иногда уходя вместе с ними» («Данные о неуклонном повышении уровня жизни в Российской империи – фальсификация»).

Что за фантастика?! Но Нефёдов приводит это «свидетельство» как веский аргумент.

Отчего бы уж тогда Нефёдову – для ещё большей убедительности – не поместить здесь же, рядом, оценку Керенским ситуации на фронте накануне Октябрьского переворота: «Несмотря на катастрофические последствия военного мятежа (это Александр Фёдорович не о Феврале! – это он о Корниловском выступлении в августе 1917–го вспоминает…), конструктивная работа в течение шести предшествовавших ему месяцев не прошла даром. Ни в один из дней сентября 1917 года не находилась русская армия в том состоянии паралича, который поразил её в первые недели после падения монархии. Подавляющее большинство офицеров остались верны своему долгу. Они сохраняли спокойствие и делали всё возможное, чтобы справиться с теми силами, которые подрывали боевой дух солдат. Армейские комитеты и другие организации на фронте, за редким исключением, вели напряжённую борьбу по искоренению пораженческих тенденций. На Демократическом совещании представители фронтовых организаций решительно выступили против деструктивных настроений, которые быстро распространялись среди интеллигенции и рабочих в столице. Можно утверждать, что в целом правительство республики пользовалось твёрдой поддержкой армии» («Россия на историческом повороте: Мемуары»).

Вот уж тут–то (к октябрю 1917–го) никакой тебе критической ситуации! И работа самого Керенского – конструктивная, и армейские комитеты – воинственные и патриотичные, и армия – надёжная и преданная Временному правительству.

Есть у них что–то общее – у Нефёдова с Керенским, не правда ли?.. Не потому ли первый второго так охотно цитирует? Даром, что один – поборник тоталитаризма, другой – безудержный либерал…

§ 4.4. Причина такого трогательного единодушия неосоветчиков–сталинистов и либералов–западников состоит в том, что у них общий объект ненависти – дореволюционная Россия. И цель у них в данном случае одна: опорочить любой ценой, очернить, напридумывать несуществующих «ужасов».

И уж тут всё в ход пойдёт: и свойственное обывателю критиканство и стремление «гиперболизировать» свои проблемы; и объективные тяготы войны (и вызванное ими всеобщее озлобление); и присущее публичной политике (а особенно – политикам, стремящимся захватить власть!..) специфическое «парламентское красноречие»; и мемуары бывших «февралистов», пытающихся переложить ответственность с больной головы на здоровую.

Но принимать всё это за чистую монету?!.. Это то же самое, что воспринимать всерьёз вынесенное в заголовок заявление ещё одного известного российского либерала (общественного деятеля, предпринимателя, популярного блогера и т.д.) Ильи Варламова: «Жизнь в СССР: народ умирал и сходил с ума в очередях».

Да, жизнь в застойном СССР была довольно убога. Особенно – в российской глубинке. Но это не значит, что несчастные советские граждане реально «умирали в очередях». А ведь найдутся году так в 2091–м, через сто лет после развала Союза, и такие, кто будет охотно цитировать эти хлёсткие заголовки и рассуждать: мол, ну а как же было «Совку» не развалиться? – ведь там люди прямо в очередях умирали и сходили с ума.

Глава 5

§ 5.1. Для пущей убедительности идейные враги Российской Империи всегда рады приплести удобных им зарубежных историков; как «объективных» (ибо – беспристрастных и незаинтересованных!..) иностранцев.

Взять хоть такой «беспристрастный и незаинтересованный» информационный ресурс как «Радио Свобода». Там решили, что лучшим подарком для россиян к столетнему юбилею Русской революции будет свежая (2016 года) книга английского историка Хелен Раппапорт «Caught in the Revolution: Petrograd, Russia, 1917» («Застигнутые революцией: Петроград, Россия, 1917 год)». Материал разместили аккурат к столетию Февральского переворота! – а именно 1 марта 2017 года.

Вот что, в частности, заявила госпожа Раппапорт в интервью «Радио Свобода»: «Это была подлинно массовая, народная и абсолютно спонтанная революция; так, по крайней мере, считают её свидетели–иностранцы. По их мнению, она не была организована никакой политической силой. В любом случае Ленин и большевики были непричастны к её организации. Революцию вызвал массовый протест против нехватки продовольствия. Обычно иностранные свидетели рисуют такую картину: в Петрограде женщины вышли на улицу и потребовали дать им возможность накормить голодных детей. Гнев и отчаяние этих женщин воспламенили народ. К ним присоединились военные. Можно провести параллель с Великой французской революцией 1789 года, которую также начали женщины. Свидетели–иностранцы считают, что Февральскую революцию невозможно назвать организованным политическим событием».

Так–то. Не было ни думского заговора, ни военного, ни великокняжеского, ни заговора послов; ничего не было! Были только несчастные женщины, которым царская власть не давала накормить голодных детей. Вот их–то гнев и отчаяние и «воспламенили народ»; и «военные к ним присоединились». Так что Февраль – «подлинно массовая, народная и абсолютно спонтанная революция», причиной которой стал массовый голод.

Правда, всё это – с характерными прибавками: «так, по крайней мере, считают её свидетели–иностранцы»; «по их мнению»; «иностранные свидетели рисуют такую картину»; «свидетели–иностранцы считают». Собственно говоря, книга Раппапорт и представляет собой сборник таких частных мнений иностранцев, высказанных ими в переписке, в дневниках и мемуарах. При том что многих из них трудно назвать «свидетелями–иностранцами» – иным больше подходит процессуальный статус подозреваемых (учитывая роль зарубежных политиков, дипломатов, финансистов и разведчиков в событиях Русской революции). Однако же – несмотря на эту специфику – позиция госпожи историка ясна: спонтанная народная революция, вызванная голодом.

Забавно, что собеседница из «Радио Свобода» (как будто испытав некоторый шок от такой категоричности) считает нужным уточнить у госпожи Раппапорт: «Вы действительно считаете, что причиной Февральской революции были хлебные бунты в Петрограде? Ведь были же и другие причины».

Но даже «уйти в туман» (как любят осторожные историки, претендующие на «непредвзятость» и «объективность»…) не захотела Хелен Раппапорт. Предложенный компромиссный вариант её не устраивает. Поэтому она даёт предельно чёткий и однозначный ответ: «Без сомнения, главной, фундаментальной причиной начала революции был голод, ставший сигналом к бунту. Все свидетели, бывшие в Петрограде в 1916–м и начале 1917–го года, в один голос твердят, что люди ночами стояли на холоде в очередях, ожидая открытия булочных, а утром оказывалось, что хлеба было мало и на всех не хватало. Люди голодали, умирали от голода. Но самое страшное и трагичное, что продовольствие имелось, и в немалых количествах, за пределами Петрограда, проблема была в его доставке. Кое–кто мог себе позволить доставать продукты даже в близлежащих деревнях. Но возник коллапс всей железнодорожной сети. Железные дороги не справлялись с доставкой продовольствия в столицу. К тому же процветала коррупция, продовольствие разворовывалось, уходило на сторону. Я убеждена, что всё это не имело никакого отношения к политике. Народный протест был вызван голодом, холодом, хаосом и безалаберностью властей. Никаких политических требований не было – по крайней мере в конце февраля».

Вот тут уж никаких оговорок: «без сомнения»; «я убеждена». Что тут поделаешь? – убеждён английский историк в том, что «главной, фундаментальной причиной революции был голод».

Только вот некоторые вопросы могут возникнуть даже у человека, не знакомого с творчеством Хелен Раппапорт, – уже на основании одного этого интервью… Некоторые моменты просто обескураживают.

Например, вот этот: «Никаких политических требований не было – по крайней мере в конце февраля». Не надо быть английским учёным, чтобы найти целую кучу достоверных свидетельств выдвижения политических требований в бунтующей столице ранее 1–го марта 1917 года. И как можно историку, взявшемуся писать о Февральской революции, этого не знать?

И вот ещё… Участники революционных февральских событий были склонны доверять паническим слухам; но сейчас–то известно, что уже имевшегося в Петрограде хлеба должно было хватить как минимум до конца первой декады марта (без всяких железнодорожных поставок!). А по мнению госпожи Раппапорт, «самое страшное и трагичное» заключалось в том, что «продовольствие имелось, и в немалых количествах, за пределами Петрограда»; да вот только «железные дороги не справлялись с доставкой продовольствия в столицу»… «Самым страшным и трагичным» были всё–таки не временные перебои в железнодорожных перевозках (во многом – из–за сильных снегопадов), а чья–то политическая активность; стремление «не упустить момент» и воспользоваться народными тяготами для достижения своих политических целей.

Но всё это можно считать мелочью по сравнению со следующим заявлением: «Люди голодали, умирали от голода» (то есть – в Петрограде, в феврале 1917–го!..). Поневоле закрадывается мысль: не спутал ли человек ненароком одну мировую войну с другой? Не к другому ли военному февралю относятся все эти зарисовки?.. Конечно, слухи такие (о жителях Петрограда, умерших от голода) вполне могли иметь хождение в феврале 1917 года. Примеров такого рода антиправительственной пропаганды приводилось уже достаточно. Но ретранслировать всё это сегодня – как достоверные сведения, как реальные факты, – попросту стыдно.

§ 5.2. Так в чём же причина такой… мягко говоря… недобросовестности? Человеку, не знакомому с творчеством Хелен Раппапорт, ответ мог показаться очевидным; лежащим на поверхности.

Чего стоит эмоциональная тирада: «Я была потрясена, когда, собирая материал для книги, обнаружила, какими ужасающими насилием и убийствами сопровождалась Февральская революция. Нет никакой информации о числе убитых в то время. Советские источники называют цифру в несколько сотен, но они абсолютно недостоверны. Когда вы знакомитесь с многочисленными свидетельствами очевидцев, становится ясно, что счёт идёт на многие тысячи. В то время никто не подсчитывал убитых, настолько хаотичной, сумбурной и неуправляемой была ситуация. В Петрограде шли жуткие грабежи и побоища, происходили взрывы изуверского насилия. Пьяная толпа громила и убивала. Никто не считал убитых и раненых. Больницы были переполнены жертвами этого разгула страстей. Нужно ещё учитывать, что многих раненых и убитых подбирали родственники и друзья и увозили домой. Подсчитать количество жертв этой якобы «мирной» революции невозможно. Она была и не мирной и не организованной. Всё это меня невероятно ужасало».

Итак, в Петрограде в дни Февральской революции были убиты «многие тысячи»! С подсчётами российских историков (где жертвы революционного насилия исчисляются максимум сотнями) госпожа Раппапорт категорически не согласна – их она обзывает «абсолютно недостоверными». А какие достоверные? Но тут идёт шквал заклинаний: «нет никакой информации о числе убитых в то время»; «в то время никто не подсчитывал убитых»; «никто не считал убитых и раненых»; «нужно ещё учитывать, что многих раненых и убитых подбирали родственники и друзья»; «подсчитать количество жертв этой якобы «мирной» революции невозможно».

И всё это – в обрамлении истеричных выкликов: «я была потрясена»; «ужасающие насилие и убийства»; «жуткие грабежи и побоища»; «взрывы изуверского насилия»; «разгул страстей»; «всё это меня невероятно ужасало»… И – делаемый из этого многомудрый вывод: «Когда вы знакомитесь с многочисленными свидетельствами очевидцев, становится ясно, что счёт идёт на многие тысячи».

Давно известно, что эмоциональные люди особенно подвержены такому когнитивному искажению как «ошибка, связанная с частными примерами». Особенно – когда речь идёт о каком–то негативе! Однотипная информация о многочисленных трагических происшествиях (а ведь это, к тому же, могут быть повторяющиеся сообщения, дублирующие друг друга; или переиначивающие одно и то же происшествие на разные лады; или вовсе недостоверные!..) заставляет их невольно «масштабировать» бедствие, раздувать из мухи слона. Такие люди обычно распространяют слухи, способствуют возникновению паники при чрезвычайных происшествиях и т.д.

Именно отсюда – раппапортовские «умершие от голода» петроградцы и «многие тысячи» растерзанных революционной толпой.

Да у нас почти перед каждым подъездом сидит по такому «историку»! – не надо даже за морем искать… А интерес просвещённых английских дам к России давно известен: ещё Набоков в «Университетской поэме» упоминал об «одной из тех учёных дур, какими Англия богата» (которая «читала лекции рабочим, культуры чтила идеал, и полагала, между прочим, что Харьков – русский генерал»). Удивляться ли тому, что находятся такие и сегодня?..

Но есть ещё одна причина. И она напрямую связана с тем, что Хелен Раппапорт – именно английский историк.

Стремление представителя английского научного сообщества отмести всякие подозрения насчёт причастности заграницы вообще и «коварного Альбиона» в частности к событиям Русской революции вполне понятно. Не потому ли госпожа историк «педалирует» тему голода (порождённого, естественно, «коррупцией и безалаберностью» российских властей) и вызванного им спонтанного бунта?..

Недаром госпожа Раппапорт, отвечая на вопросы корреспондента о роли иностранного лобби (в частности, английского посла Бьюкенена), не скрывает эмоций: «Это то, что меня постоянно тревожило и раздражало, когда я знакомилась с российскими публикациями о февральских событиях»; «Россия в то время была союзником Франции и Британии в войне, и не в интересах Антанты было дестабилизировать ситуацию в её столице. Угроза исходила из бедных рабочих окраин Петрограда, где рабочие требовали улучшения экономических условий труда. Но, как я уже сказала, непосредственным импульсом революции был голод и роковая нехватка продовольствия».

Надо сказать, что книга «Caught in the Revolution: Petrograd, Russia, 1917» в том же 2017 году была издана в России крупнейшим издательством «Эксмо» под названием «Застигнутые революцией. Живые голоса очевидцев». Так что всякий россиянин может при желании легко ознакомиться с этим компилятивным трудом. Конечно, представленные там суждения восьми десятков очевидцев Русской революции (в числе которых – политики и дипломаты, шпионы и военные, бизнесмены и учёные, благотворители и авантюристы) представляют немалый интерес. Однако роль самого автора минимизирована; а что до рассказчиков, то… в криминалистике давно есть понятие «врёт как очевидец».

Что же касается голода, то он в цитируемых источниках действительно фигурирует. Равно как и холод – страшный, невыносимый холод! – что, впрочем, неудивительно (если учесть личность авторов–иностранцев). Неудивительно и то, что Антанта предстаёт ни в чём не повинной перед своей союзницей Россией. И это вполне соответствует общему настрою всего цикла книг Хелен Раппапорт, посвящённого судьбе последних Романовых. Старая добрая Англия ни в чём не виновата! Даже предоставить убежище своему кузену Ники кузен Джорджи никак не мог!

Так что позицию госпожи Раппапорт можно объяснить не только спецификой используемых ей источников, но и авторской пристрастностью, своеобразным «научно–историческим патриотизмом». Это ведь только у российских образованцев проклятое Отечество всегда кругом виновато…

§ 5.3. Есть, правда, и другое объяснение; хотя оно, может быть, кому–то покажется совсем уж неприличным. Но ведь, если подумать, госпожа Хелен Раппапорт (как и многие её собратья по перу) – мало того что английский учёный; она ещё и «британский учёный»!

В самом деле: строила английская дама всю жизнь театральную карьеру – играла на сцене, снималась в кино, работала на радио, на телевидении, занималась переводами пьес. Потом заинтересовалась биографиями знаменитых женщин прошедших эпох. И на почве этого – начала писать биографические книги. Ну и писала бы себе про мадам Рейчел, Викторию и Альберта… Это, в конце концов, нас не касается (равно как и беллетристика талантливой англичанки). Но знание русского языка и опыт переводов Чехова не прошли даром – затянула восточная экзотика!

Результат известен: на сегодняшний день дамой написан уже целый ворох историко–биографических книг, навеянных событиями русской истории, – есть и про Сталина, и про Ленина, и про членов семьи последнего царя. И похоже, останавливаться Хелен Раппапорт не собирается: новые книги она штампует с завидной регулярностью.

Мы, конечно, бесконечно далеки от той мысли, что «всяк сверчок должен знать свой шесток» (и ни в коем случае не выходить за пределы своих узкопрофессиональных интересов). Действительно, отчего бы человеку с богатым и разнообразным жизненным опытом, знающему русский язык и любящему русскую художественную культуру, не заняться и русской историей?..

К сожалению, всё упирается в проблему подготовленности и добросовестности историка. И дело тут даже не в наличии или отсутствии у человека специального исторического образования, учёных степеней и прочих регалий. Дело в том, что лавры общественных и гуманитарных наук в последние десятилетия изрядно пожухли. Причём не только у нас, но и на Западе!

С одной стороны, тяга к «научной респектабельности» побуждает авторов цензурировать свои идеи, следовать господствующим тенденциям, надевать добровольную узду «толерантности» и «политкорректности» (обуявших современный Западный мир) – ради грантов, карьеры, благосклонного приёма академическим научным сообществом… С другой стороны, жажда быстрой популярности (и открывающиеся коммерческие перспективы!) оказываются не менее мощным стимулом – совращая многих на скользкий путь сенсационности и скандалёзности.

В зыбком, неверном мире гуманитарных и общественных наук – не имеющих (в отличие от наук точных и естественных) строгого ОТК в виде математического расчёта и экспериментальной проверки – все эти пороки расцветают пышным цветом.

И ладно ещё – когда дело касается своей (европейской, американской) истории! Тут есть хоть какие–то «сдерживающие факторы». Но далёкая экзотическая Russia, страна КГБ и Распутина, царей и казаков, где–то там, у Северного полюса?.. Уж здесь–то можно не стесняться.

Это ж какая благодарная тема для любого творческого человек! – настоящая отдушина… Вроде как на сафари съездить. И подобно тому как английский джентльмен где–нибудь в далёкой колонии мог позволить себе гораздо больше, нежели в метрополии, так и здесь «обстановка позволяет» куда большие вольности. Благо, жестокая и кровавая, насыщенная событиями русская история даёт богатый материал для фантазии.

Примеры вольного обращения авторов–иностранцев с фактами можно было бы приводить бесконечно, составив из этих сказок целые тома. Но поскольку у Хелен Раппапорт речь идёт о печальной участи жителей российской столицы, – просто нельзя не упомянуть страшную судьбу её первых обитателей (засвидетельствованную столь же объективными иностранцами).

Так, например, датский дипломат Юст Юль писал, что на строительстве Петербурга погибло 100 тысяч человек. Французский дипломат Жак де Кампредон полагал, что на строительстве Петербурга, Ладожского и Кронштадтского каналов погибло 150 тысяч человек. Ещё более объективный и беспристрастный прусский дипломат Иоганн Фоккеродт насчитал 200 тысяч погибших при строительстве Петербурга. А ганноверский дипломат Фридрих Вебер утверждал, что при строительстве Петербурга и Кронштадта погибло более 300 тысяч человек.

Впечатляющая щедрость. И ведь это всё – свидетельства дипломатических работников (коих так любит госпожа Раппапорт); не каких–нибудь безответственных путешественников или авантюристов! Интересно, что отголоски тех лживых «свидетельств» можно найти и в творчестве русских литераторов – от Пушкина до Мережковского. Однако исследования российских историков, опиравшихся на ведшиеся при строительстве Петербурга именные списки работников, убедительно опровергли все эти легенды про «город на костях».

Смертность в первое десятилетие строительства новой столицы действительно была высока. То была примета эпохи: тогда и армии постоянно несли огромные потери в живой силе (даже без всякого соприкосновения с неприятелем); и любое крупное строительство оборачивалось огромными жертвами (достаточно вспомнить попытку Швеции достроить Гёта–канал, предпринятую в те же самые годы!..). И всё же ни о каких «сотнях тысяч», ни о какой «поголовной смертности» среди строителей Петербурга речи быть не может: минимальные и максимальные оценки числа умерших варьируются в диапазоне от 12–ти до 26 тысяч человек.

Но фантазии иностранных дипломатов эта скучная проза не мешала.

И дело тут не только в излишней доверчивости, в «некритическом отношении к слухам»… У иностранца порой мог быть вполне определённый недобросовестный расчёт. Чего стоит один саксонский дипломат Георг Гельбиг, изобретатель мифа о «потёмкинских деревнях» (мифа, которому многие россияне верят до сих пор)!

Собирателю же слухов, живущему десятилетия, а то и века спустя, соврать ещё проще, чем современнику событий. Особенно – в том, что касается негатива. Что делать? Любят авторы нагнать жути, изобразить побольше «ужасов» (до которых так охоч массовый читатель), завлечь броским заголовком – в духе «Жестокость ацтеков зашкаливает! В Мексике найден чудовищный храм!».

§ 5.4. Впрочем, западные авторы иногда умудряются и в этом вопросе оригинальничать.

Случалось, что они видели «ужасы, достойные дантовского ада», там, где их не было (например, в Российской Империи времён Александра Третьего). А бывало и так, что судьба заносила их в Россию в пору, когда там действительно творились страшные злодеяния, но они – «смотрели и не видели».

Чего здесь было больше? – запредельной наивности (оборачивающейся полным непониманием происходящего вокруг и детской доверчивостью к любой «лапше на уши»)?.. Или – небрежного равнодушия белого европейца к «жертвам среди туземцев»? Второй фактор представляется даже более существенным.

Кстати, подобное «лёгкое» отношение к трагедиям чужедальних экзотических народов свойственно не только европейцам и американцам, но и русским.

Наглядней всего его иллюстрирует описание идеологом русского национализма Александром Севастьяновым геноцида в Руанде: «Как известно, в прошлом году в Африке (я, конечно, не держу в голове название государства) произошла дикая, чудовищная трагедия. Неслыханная резня, в ходе которой племя хуту подняло восстание и вырезало начисто около двухсот тысяч (!!!) представителей господствующего племени тутси. Но потом тутси опомнились, собрались с силами и показали, кто в доме хозяин, ответно вырезав порядка двухсот же тысяч хуту. Вот такие дела. Уверен, что Вы читаете про это, недоуменно подняв брови: какие ещё к черту тутси, хуту? Какое мне до них дело? Ни один мускул на Вашем лице, я думаю, не дрогнул при известии об этом море крови, ни одна слезинка не пролилась. И правильно! Так и должно быть! Какое нам, действительно, дело до этих тёмных народов, с их смешными, «ненастоящими», кукольными названиями? Да хоть бы и вовсе перебили друг друга! («Азбучные истины национализма»).

Как–то так…

Но даже тот, кто готов воспринять боль любого народа, как свою собственную, в случае с Африкой непременно опозорится! Например – доктор философских наук и кандидат исторических наук Андрей Буровский: «Почему не объявляются преступлением отрицание преступлений британцев в Индии? Или отрицание геноцида армян турками в 1915 г.? Или отрицание резни еврейскими боевиками в Дейр–Ясин? Или геноцид хутси и туту в Руанде в 1994 г.» («Холокост. Были и небыли»).

Что делать? – уж больно далека и непонятна та Африка и её загадочные аборигены. Прозвищ–то – и тех не запомнишь (а не то что разбираться, кто там у кого и сколько убил…).

Ну а в связи с рассматриваемой нами темой – «свидетельства иностранцев о голоде в России» – нельзя не вспомнить трагикомическую историю визита американской делегации во главе с вице–президентом США Генри Уоллесом в СССР в мае 1944 года. В ходе той поездки любопытствующим американцам довелось провести несколько дней не где–нибудь, а буквально в девятом круге ада! – на землях Дальстроя, – где в это время десятки тысяч узников в нечеловеческих условиях добывали золото.

О страшных колымских лагерях (где смертность среди заключённых порой была сравнима с немецкими концлагерями) написано столько, что уже, кажется, ни убавить, ни прибавить!.. Но всё же интересно, что написали о Дальстрое зарубежные гости; что они там увидели…

Надо также иметь в виду, что вице–президент Уоллес долгое время (с 1933–го по 1940 год) возглавлял министерство сельского хозяйства. Поэтому неудивителен тот интерес, который он – как специалист – проявлял к вопросам снабжения, пищевого рациона работников, функционирования подсобных хозяйств и т.д.

В 1946 году в США была опубликована книга Уоллеса «Миссия в Советскую Азию», посвящённая его поездке в СССР. Можно долго смеяться над дифирамбами, которые автор поёт сопровождавшим и принимавшим его высокопоставленным палачам (типа Гоглидзе и Никишова), но это – тема для отдельного разговора… А вот то, как Уоллес описывает самих золотодобытчиков Дальстроя, нельзя не процитировать: «Золотодобытчики Колымы – рослые и сильные молодые люди, приехавшие сюда из европейской России. Я разговаривал с некоторыми из них. Все они очень обострённо воспринимали известия с фронта и страстно желали победы в войне. "Мы написали Сталину и просили отправить нас на фронт, но Сталин ответил, что мы нужнее здесь", – сказал один из них. Сталин сделал золотодобычу приоритетной военной индустрией, и люди, работающие в ней, получали бронь».

Да и как золотодобытчикам Колымы не быть рослыми и сильными?! – ведь, по словам Уоллеса, «на Колыме, в зоне вечной мерзлоты, есть сельское хозяйство, выращивающее под стеклом свежие продукты для горняков. Среди посадок есть помидоры, опыляемые импортными пчёлами. Это предприятие находится в составе Дальстроя».

И Уоллес не был оригинален в своих оценках! Учёный–востоковед Оуэн Латтимор, сопровождавший вице–президента США, также не мог скрыть своего восторга перед жизнью обитателей Колымы. Он ещё раньше Уоллеса, в своей статье на страницах «Нэшнл Джеографик», писал об этом так: «Мы с интересом обнаружили вместо преступлений, пьянства и постоянных ссор, золотой лихорадки прошлых времён – обширные теплицы, где выращивают помидоры, огурцы и даже дыни, чтобы отважные шахтёры получали достаточно витаминов».

Народный артист СССР Георгий Жжёнов, бывший одним из тех отважных шахтёров, вспоминал о рационе золотодобытчиков в военные годы так: «На выходе из посёлка, проходя мимо механического цеха, где под навесом стояли железные бочки с техническим солидолом для смазки тракторов и прочей техники, наиболее слабые потерявшие над собой волю и контроль заключённые набрасывались на солидол и, судорожно давясь, запихивали его в рот, стараясь скорее проглотить, пока конвой или бригадир не отгонит их. Цинга отняла у людей и последнюю волю, валила с ног. Человеком овладевала апатия, безразличие ко всему, покорность судьбе… Приближающаяся смерть уже не пугала, а скорее была желанной. В эту зиму смерть стала привычным, не вызывающим никаких сострадательных эмоций явлением. Из семисот с лишним человек, населявших лагерь, перезимовала только половина».

Но объективные и непредвзятые иностранцы увидели на Колыме только то, что пожелали увидеть, – рослых и сильных молодых людей, свежие продукты для горняков, обширные теплицы, дыни, чтобы отважные шахтёры получали достаточно витаминов, и помидоры, опыляемые импортными пчёлами…

Не позволим же опылять свои мозги этим «импортным пчёлам»!

Глава 6

§ 6.1. И всё–таки главные хулители сражающейся Империи – это неосоветчики. Именно они больше всех изощряются в красноречии, расписывая «голод и нищету» трудового народа в условиях Первой Мировой войны и «глупость и преступность» царской власти (которая своими преступными действиями и преступным бездействием «довела страну до поражения и краха»).

Про действия и бездействие – это не для красного словца! Дело в том, что неосоветчики – неизменно хулящие любую политику царской власти, любую «правительственную линию», проводимую в тот или иной момент, – мало заботятся о логичности и последовательности своей критики.

Особенно ярко это проявляется в их критике продовольственной политики царской России. По принципу: что, население Российской Империи (в отличие от жителей других стран – участниц войны) не знает продуктовых карточек; сохраняется свободная торговля продовольственными товарами?! – а это глупая и ленивая царская власть не хочет взять дело продовольственного снабжения в свои руки. Что, в воюющей Империи учреждено Особое совещание по продовольствию с чрезвычайными полномочиями; установлены предельные цены на товары и введена продразвёрстка?! – а это жестокая и деспотичная царская власть беззаконными методами выколачивает последний хлеб из народа. И ведь хватило же наглости у перестроечных либералов приписать введение продразвёрстки большевикам!..

В данном вопросе у бедных неосоветчиков ум окончательно заходит за разум. Наиболее ярко этот «раскол сознания» проявляется в тексте популярного неосоветского интернет–паразита «Продразвёрстка и продуктовые карточки в Российской империи»: «Царское правительство, хоть и придумало всю эту схему, преуспело в деле продразвёрстки мало. Ему не хватило времени (буржуи и генералы спихнули царя). В абсолютном выражении больше всего хлеба взяли большевики. Но по интенсивности ограбления крестьян лидировало Временное правительство».

Вот поразмыслите–ка об этом на досуге!

Если же говорить о реальной продовольственной ситуации в воюющей Российской Империи, то её следует признать вполне удовлетворительной. Ни в коем случае не «отличной». И даже не «хорошей» (по крайней мере, если рассматривать положение дел на февраль 1917 года). В стране, третий год подряд выносящей на своих плечах тяжесть мировой войны, ситуация с продовольствием и не могла быть ни отличной, ни хорошей! Тут возможно было только два варианта: удовлетворительно или неудовлетворительно; «зачёт или незачёт».

Детальный разбор властных мероприятий, направленных на обеспечение продовольствием фронта и тыла, осуществлённых на протяжении Первой Мировой войны императором Николаем, Ставкой, Советом Министров, Особым совещанием по продовольствию, Министерством внутренних дел, Министерством сельского хозяйства, представителями царской администрации на местах, органами местного самоуправления и т.д., выходит за рамки данной работы. Равно как и анализ военной логистики и общая оценка «оптимальности» государственного этатизма, обусловленного войной…

Но на конкретный вопрос: голодала ли воюющая Россия? – можно дать вполне однозначный ответ: нет, не голодала. В отличие от своих противников, не голодала!

Это, конечно, не значит, что правительства стран Центрального Блока были глупее царского правительства. Тут сказалось несколько объективных причин. Во–первых, державы Четверного Союза с началом Мировой войны оказались в состоянии военной и экономической блокады (чему способствовало их географическое положение и наличие мощных флотов у их противников). Во–вторых, в условиях глобальной войны на истощение любые «стартовые условия», любая «экономическая специфика» будут иметь свои плюсы и минусы – так что даже высокий уровень индустриализации (в ущерб сельскому хозяйству) окажется не только благом.

§ 6.2. В этой связи особенно смешны постоянно приводимые неосоветчиками сравнения царской России с её главным противником – кайзеровской Германией: вот, дескать, насколько же немцы нас «превосходили во всём»; сколько у них было крупнокалиберных орудий, сколько снарядов!.. Вообще–то сравнение с противником – вещь не только уместная, но даже необходимая. Вот давайте и будем сравнивать продовольственную ситуацию в воюющей Российской Империи образца 1914–1917 годов не с продовольственной ситуацией в сегодняшней России (или, тем паче, в сегодняшней Германии…), а – как это и надо делать! – с продовольственной ситуацией в воюющей Германской Империи образца 1914–1917 годов.

В первые годы войны положение с продовольствием в России мало чем отличалось от довоенных лет: и фронт и тыл были сыты. Вызванное всеобщей мобилизацией сокращение рабочих рук на селе компенсировалось почти полным прекращением хлебного экспорта (сбылись мечты Нефёдова и иже с ним!..). К тому же и в 1914–м и в 1915 году в Российской Империи выдались хорошие урожаи хлебов (не намного уступавшие урожаю 1913 года). Так что уж чего–чего, а хлеба в стране было достаточно. И даже урожай 1916 года давал излишек в 444 миллиона пудов…

Немалая доля населения – семьи мобилизованных – с началом войны стала питаться (и вообще жить) лучше, чем в мирное время. Так, по заявлению председателя Тамбовской городской думы, «в настоящее время большинство женщин, имеющих право на получение пособия, не считая неспособных к труду старух, получают до 15 и более рублей в месяц, чего они прежде никогда не получали». Бывший товарищ министра внутренних дел Владимир Гурко (который и в годы войны был хорошо осведомлён о положении дел в стране – являясь членом Государственного Совета, Особого совещания, братом главнокомандующего и т.д.) писал об этом: «Были случаи, и неоднократные, назначения семье запасного, особенно многочисленной, по 30 и до 45 руб. в месяц, т.е. суммы, которую сам призванный, безусловно, не зарабатывал».

Тут – специально для читателей, плохо ориентирующихся в дореволюционных ценах, – имеет смысл привести доходчивое разъяснение из уст ещё одного свидетеля эпохи, Первого секретаря Президиума ЦК КПСС Никиты Хрущёва: «Как слесарь в Донбассе до революции я зарабатывал 40–45 рублей в месяц. Чёрный хлеб стоил 2 копейки фунт (410 граммов), а белый – 5 копеек. Сало шло по 22 копейки за фунт, яйцо – копейка за штуку. Хорошие сапоги стоили 6, от силы 7 рублей. А после революции заработки понизились, и даже очень, цены же – сильно поднялись».

Так что не приходится удивляться наивным словам тамбовской солдатки, сказанным в 1916 году: «Мы теперь воскресли, свет увидели. Дай, Господи, чтобы эта война прошла подольше». Кстати, подобная ситуация была не только в России, но и во Франции: там тоже после мобилизации многие семьи зажили значительно лучше, нежели в мирное время!

Конечно, к 1916 году далеко не у всех подданных Российской Империи были основания желать дальнейшего затягивания войны. Призывы продолжали «выкачивать» из села мужские руки, «Великое отступление» 1915 года породило волну беженцев, рубль дешевел, а продукты дорожали. Нарастали перебои в деле продовольственного снабжения городов; повсеместно развивалась спекуляция.

Центральная власть старалась избегать применения «нерыночных механизмов», но постепенно ей пришлось пойти на непопулярные меры: установление предельных цен, запрет на вывоз продовольствия, введение продовольственной развёрстки по губерниям (что оборачивалось «зажиманием» хлеба производителями и увеличением доли «теневого сектора»). Местные власти стали вводить карточную систему снабжения; и процесс этот, начавшийся в 1916 году, шёл по нарастающей. Однако и сами карточные нормы не были «блокадными», и введение карточек не означало ликвидации торговли (так что продовольственные товары можно было приобретать сверх нормированного объёма).

Здесь надо заметить, что сам по себе факт введения карточек ещё не говорит о «катастрофе»: достаточно вспомнить, что карточки были и в послевоенной Великобритании, и в перестроечном СССР. Да и непосредственно в годы Первой Мировой хлебные карточки были введены не только в воюющих странах, но и во вполне благополучной нейтральной Швеции.

§ 6.3. А что же воюющая Германия, с её железным немецким порядком?..

Вот для Германии мировая война действительно обернулась продовольственной катастрофой, без всяких кавычек… Государство, традиционно импортировавшее треть продовольствия, с самого начала войны оказалось в тяжелейшем положении. Те незначительные объёмы, которые удавалось теперь ввозить через нейтральные страны, никак не могли восполнить огромную брешь, образовавшуюся в германском продовольственном импорте.

Но и немецкий «отечественный производитель» тоже не много выгадал! – война нанесла страшный удар и по нему. Острая нехватка рабочих рук (из–за массовой мобилизации), недостаток тяглового скота (по той же причине) и удобрений (из–за сокращения импорта и перераспределения имеющихся ресурсов в пользу армии и военной промышленности) – все эти факторы ударили по немецкому сельскому хозяйству гораздо раньше и гораздо сильнее, чем по российскому!

Поэтому собственные урожаи зерновых (и без того, как известно, не способные удовлетворить потребность Германии в продовольствии) от года к году обвально сокращались – так что урожай 1917–го составил 8 пудов зерна на душу населения. Те, кто забыл, много это или мало, могут ещё раз перечитать стенания неосоветчиков по поводу двадцати пудов на душу… Аналогично сокращалось производство прочих видов сельскохозяйственной продукции.

При этом правительство Германской Империи очень рано встало на путь жёсткого регулирования в продовольственной сфере, введя государственную хлебную монополию в 1914 году, хлебные карточки – в 1915–м, принудительное изъятие сельхозпродукции (сверх минимальной нормы потребления) – в 1916–м. Постепенно карточная система была распространена на все основные продукты питания. Нормы выдачи хлеба в городах снижались от года к году (в 1917–м они опускались до 170 граммов на человека). При том что хлеб обязательно суррогатировался!

Итогом стала массовая смертность от недоедания и вызванных им болезней.

Как это обычно и бывает в таких случаях, разные исследователи называют разные цифры жертв военного голода в Германии: 400 тысяч человек; 750 тысяч; около 800 тысяч… Несмотря на значительный разлёт цифр, масштабы бедствия вполне представимы.

Так можно ли назвать продовольственную политику Германской Империи успешной?..

А ведь там власть «не побоялась» и «не поленилась» взять дело продовольственного снабжения в свои руки! К концу Мировой войны политика кайзеровского правительства была близка к большевистской «продовольственной диктатуре». Невиданное «затягивание поясов»; экономия во всём! А в результате – жесточайшие лишения, голод, массовая смертность среди мирного населения… И как венец всему – проигранная война! При том что Германия вплоть до капитуляции продолжала оккупировать огромные территории, и на Западе и на Востоке! Несмотря на это, мировую войну – войну на истощение ресурсов – она вдребезги проиграла.

То есть подданные Германской Империи уже к 1917 году сполна испытали все тяготы «тотальной войны»: запредельную милитаризацию экономики, продовольственную диктатуру, голод, «брюквенную зиму» и т.д. Подданные же Российской Империи – Империи, продолжавшей успешно противостоять «тевтонскому натиску»! – находились в гораздо более благоприятном положении. А уж голода (как массового явления) россияне не знали вплоть до установления большевистской диктатуры и начала Гражданской войны.

Так что сравнение воюющей Российской Империи с её главным противником – кайзеровской Германией – оказывается не в пользу кайзеровской Германии.

Глава 7

§ 7.1. Но сравнение продовольственной ситуации в царской России с продовольственной ситуацией в стане её противников – это ещё полдела. Полезно было бы сравнить положение подданных воюющей Российской Империи с положением граждан Страны Советов – в ходе очередной войны с немцем.

И ведь сравнивают! Именно неосоветчики особенно назойливо сравнивают «мудрую», «твёрдую» (и вообще «гениальную») сталинскую политику в годы Великой Отечественной войны с «бездарной», «безвольной» (и вообще «преступной») царской политикой в годы Первой Мировой.

Война, да тем более мировая, – явление сложное и многоплановое. Писать о курсе, проводимом в тот или иной момент высшим военно–политическим руководством, о боевых действиях на фронте, об организации военной промышленности и о ситуации в тылу можно бесконечно долго. Всё это очень интересно (и очень важно), но – выходит за рамки нашей работы… Лучше вспомним известное солдатское выражение «Война войной, а обед по расписанию» и зададимся вопросом: а какой была в Великую Отечественную ситуация с продовольствием?

Обрекая большую часть населения то на голодное, то на полуголодное существование даже в мирное время, Советская Власть – что естественно – и в военные годы заставила народ жестоко голодать. Именно в Великую Отечественную (в отличие от Первой Мировой) жители России испытали настоящий голод – как на фронте, так и в тылу.

Население СССР вообще не имело никакой «подушки безопасности», никакого «жирка». Традиционное выжимание соков из колхозников (составлявших большинство населения!..), их малопроизводительный полурабский труд; бедность рабочих и служащих (перебивавшихся на грошовую зарплату, закрепощённых на своих производствах, обкрадываемых принудительными госзаймами!..); огромная масса узников тюрем, лагерей и спецпоселений (и в мирное–то время балансировавших на грани смерти!..) – все эти «факторы голода» война только усугубила. Война ещё больше ужесточила и без того террористический режим.

Сталин, в условиях начавшейся Мировой войны, старательно кормил русским хлебом Третий Рейх: последний эшелон с советским зерном пересёк немецкую границу за 1 час 15 минут до «вероломного нападения». Когда же тотальная мобилизация выгребла из народного хозяйства мужчин 24–х призывных возрастов (а также машины, трактора и лошадей); когда – вследствие бездарного ведения войны – были потеряны сельскохозяйственные регионы, являвшиеся житницей страны; когда вымели (ради выполнения плана поставок сельхозпродукции и в пылу эвакуации…) запасы семенного зерна, голод просто не мог не наступить. По официальным советским данным, валовой сбор зерна в 1942 году составил 38 %, а в 1943–м – 37 % от довоенного уровня.

Уже в июле 1941 года начались перебои с хлебом (что порой вызывало настоящую панику среди населения). И уже в июле 1941–го были введены карточки в Москве и Ленинграде. В августе недостаток хлеба стал ощущаться почти во всех регионах страны – так что к 1942 году карточки на основные продукты питания и товары первой необходимости были введены повсеместно. Впрочем, сама по себе карточная система не могла предотвратить массовых злоупотреблений и спекуляции в условиях голода (а порой – порождала их).

И все эти «объективные факторы» ещё и множились на традиционное отношение Советской власти к народу как к скоту, который нечего жалеть. Отсюда – многие реалии Великой Отечественной (в которые трудно поверить нашим благополучным союзникам по антигитлеровской коалиции…).

§ 7.2. Сразу после начала немецкого вторжения был брошен лозунг: «Всё для фронта, всё для победы!» И действительно, из тыла для нужд войны выжимали всё что можно – до последней нитки и до последней крошки.

Тем более шокируют случаи гибели солдат Красной Армии от голода.

Так, страшная участь постигла многих военнослужащих Южного фронта и 51–й отдельной армии, из числа которых формировались партизанские отряды в районе Одессы и в Крыму. Имевшиеся у них припасы были столь недостаточны, а хранение продовольствия было организовано столь неудовлетворительно, что это повлекло многочисленные голодные смерти. Распространённым явлением стал и каннибализм, к которому в разных отрядах относились по–разному: где–то – расстреливали, где–то – «относились философски». А порой инициаторами людоедства становились сами командиры.

Конечно, в Одесских катакомбах и в Крыму были совершенно исключительные условия: то была партизанская война, которую вели люди, оставшиеся (по воле случая или по заданию командования) в тылу врага. Что уж говорить о людях, фактически замурованных под землёй!..

К сожалению, подобные ситуации возникали не только в глубоком вражеском тылу – от голода советские солдаты гибли и на фронте. Причём – не только в первые месяцы войны; в пору тотального отступления, паники и анархии…

Так, смертность от голода наблюдалась в феврале 1942 года среди бойцов 29–й армии, оказавшейся отрезанной от взаимодействующих с ней войск в ходе Ржевско–Вяземской наступательной операции (которая, как известно, была заключительным этапом Битвы за Москву). «Групповая смертность от голода» была зафиксирована в июне 1942 года в ходе Операции по выводу из окружения 2–й ударной армии. Случались там и случаи каннибализма.

Понятно, что то были реалии войны – следствие тяжёлой обстановки, сложившейся в тот или иной момент на том или ином участке фронта, – но факт есть факт: советские солдаты погибали не только от вражеских пуль, бомб и снарядов, но и от голода. И тут нельзя всё списать на «войну моторов», на стратегические, оперативные и тактические просчёты командования! – не в последнюю очередь это объяснялось безжалостностью к своему солдату; неумением и нежеланием беречь живую силу.

Но если массовые голодные смерти и людоедство имели место только в частях, попавших в окружение (то есть – отрезанных от снабжения противником), то более «прозаические» проявления хронического недоедания (цинга, куриная слепота, пеллагра и т.п.) были в РККА нередким делом на протяжении почти всей войны!

Участники Великой Отечественной в своих книгах оставили уйму красочных свидетельств на сей счёт.

Вот, например, Леонид Рабичев: «В один из вечеров марта 1943 года он вдруг заявил, что ничего вокруг себя не видит, ослеп. Все решили, что он, как всегда, симулирует. Но на следующий вечер зрение потеряли двенадцать из сорока моих бойцов. Это была военная, весенняя, вечерняя болезнь – куриная слепота. На следующий день произошла катастрофа. Ослепло около одной трети армии» («Война всё спишет»).

Кстати, тут же автором приводится и способ лечения: «Чтобы восстановить зрение, достаточно было съесть кусок печени вороны, зайца, убитой и разлагающейся лошади».

Что ж, разлагающиеся лошадиные трупы – штука полезная! Они в книге не раз помянуты добрым словом: «На третий день голодного существования все обратили внимание на трупы людей и лошадей, которые погибли осенью и зимой 1942 года. Пока они лежали засыпанные снегом, были как бы законсервированы, но под горячими лучами солнца начали стремительно разлагаться. С трупов людей снимали сапоги, искали в карманах зажигалки и табак, кто–то пытался варить в котелках куски сапожной кожи. Лошадей же съедали почти целиком. Правда, сначала обрезали покрытый червями верхний слой мяса, потом перестали обращать внимание и на это. Соли не было. Варили конину очень долго, мясо это было жёстким, тухловатым и сладковатым, видимо, омерзительным, но тогда оно казалось прекрасным, невыразимо вкусным, в животе сытно урчало. Но скоро лошадей не осталось».

Правда, точность и достоверность мемуарных зарисовок Рабичева ныне некоторыми неосоветчиками ставится под сомнение. Но уж в чём другом, а во всём, что касается катастрофических последствий хронического недоедания на фронте, с ним полностью солидарна целая когорта именитых писателей–фронтовиков!

Вот Даниил Гранин: «В конце апреля 1942 года я заболел цингой. Это было хуже, чем голод, зубы сперва зашатались, затем стали выпадать. Хлеб жевать невозможно, приходилось сушить, сухари сосать. Цингой болела большая часть батальона.

Из полковой санчасти рекомендовали зубы, которые выпадали, обратно всовывать, они иногда приживались. Мы страдали не так от голода, как от цинги. Затем уже от чирьев, вшей и морозов» («Мой лейтенант»).

Об этом же Гранин говорил в своём обширном интервью, приуроченном к 65–летию Победы: «Хотя солдат на фронте кормили лучше, чем блокадников в Ленинграде, многие вскоре заболели цингой, из–за чего стали выпадать зубы. Мы пальцами вставляли их обратно. Зря улыбаетесь, думаете, шучу? Так и происходило, как рассказываю. Иногда зубы приживались, и это была радость. Дёснами ведь не пожуёшь! Батальон целыми днями сосал хвойные противоцинготные брикетики, это немного помогало, укрепляло костную ткань» («Дно великой победы»).

А вот Николай Никулин: «Ночи стали короче, и в сумерках на дорогах можно было встретить странные шествия, напоминающие известную картину Питера Брейгеля старшего. Один солдат медленно вёл за собою вереницу других. Большой палкой он ощупывал путь, а остальные шли гуськом, крепко держась друг за друга. Они ничего не видели. Это были жертвы так называемой куриной слепоты – острого авитаминоза, при котором человек лишается зрения в темноте. Я тоже прошёл через это, но болезнь не продвинулась дальше начальной стадии. У меня лишь сузилось поле зрения, и я видел только два небольших участка местности прямо перед собою. Вокруг них всё окружал мрак. Лечить куриную слепоту можно было витаминизированным сливочным маслом. Но его разворовывали, как разворовывали и обычное масло. Болезнь стойко держалась среди солдат» («Воспоминания о войне»).

А вот Борис Слуцкий: «Той же весной в госпиталя часто привозили дистрофиков с нулевым дыханием – старичьё из дорожных батальонов. Во время двенадцатикилометрового перехода в мартовскую грязь полки теряли по нескольку солдат умершими от истощения. Не только казахи и узбеки, но и заведующие и управляющие из МПВО в артполку разбавляли свою кашу многими литрами воды – болталось бы хоть что–нибудь в брюхе. Серьёзное улучшение питания началось с приездом на сытую, лукавую, недограбленную немцами Украину» («Записки о войне»).

Неужто все врут?!

Но, собственно говоря, чему же здесь «поражаться»?.. Это косвенно и сталинской статистикой подтверждается. Именно «сытые», «недограбленные немцами» территории, освобождённые на протяжении 1943 года, в следующем году дали стране почти столько же продовольствия, сколько весь остальной огромный тыл.

§ 7.3. Это – действующая армия; предмет особой заботы сталинского руководства. А что в тылу? Удивляться ли тому, что в годы Великой Отечественной войны голод в тылу был повсеместным явлением?..

Так ведь об этом сами кричали и писали! Десятилетиями!.. О страшных лишениях, о карточках и голоде, о жертвах ради Победы, о голодных подростках на заводах и фабриках, подставлявших ящики, чтоб дотянуться до станка… Тут, казалось бы, и спорить не о чем. Надо только правильно расставить акценты. У нас всё стараются заглушить рёвом фанфар и прославлением народного героизма: «Страна последний кусок отдавала фронту». Но ведь у данного явления есть ещё и другая сторона (главная! – которую и стараются затмить, затемнить, замазать): отвратительная ситуация с продовольственным снабжением.

Ведь даже военнослужащие в тылу недоедали. Это боевые части на фронте полагалось снабжать по 1–й категории – то есть, грубо говоря, по довоенным нормам пищевого довольствия (а у лётчиков, подводников и т.д. нормы были значительно выше). Остальные были посажены на голодный паёк. Личный состав запасных частей – через обучение в которых проходили призванные на службу, прежде чем попасть на фронт, – должен был обеспечиваться по 3–й категории (то есть уже очень скудно). Но в реальности солдаты запасных частей обычно не получали и этого, ибо их снабжение зависело от местных властей и продовольственной ситуации в данном регионе. Случалось, что солдатики прямо во время присяги падали в обморок.

Голодные учебные лагеря (со всеми сопутствующими прелестями: воровство начальства, беззаконие и блат, произвол уголовников) занимают немалый объём военных мемуаров. Немногим лучше было положение с кормёжкой в военных училищах.

Ну а мирное население? – труженики тыла и члены их семей?.. Здесь ярких свидетельств и душераздирающих фактов можно было бы привести целый вагон. Даже не вагон! – состав, и конца б ему не было. Но стоит ли? Почти в каждой российской семье есть свои семейные предания, рассказы родителей (дедушек–бабушек), чьи детство или молодость пришлись на военные и послевоенные годы.

Ограничимся парой характерных свидетельств – от людей, успевших в молодые годы на собственной шкуре прочувствовать, что это было.

Один – Валентин Фалин, профессиональный советский дипломат, референт Громыко и Хрущёва, Чрезвычайный и Полномочный Посол СССР в ФРГ, член ЦК КПСС, заведующий международным отделом ЦК, доктор исторических наук. Вот что он вспоминал о своей работе токарем–инструментальщиком на московском заводе «Красный пролетарий» в 1942–1945 годах: «На заводе смена по двенадцать часов в неотапливаемых цехах, эмульсия застывает на металле. Голод. В зиму 1942–1943 годов в больницы прямо от станков увезли за один приём более двухсот дистрофиков. Война – она и в тылу война».

Другой – Айдзава Хидэюки, высокопоставленный японский финансист, председатель Финансовой комиссии Японии (кроме того – председатель Всеяпонской ассоциации принудительно интернированных). Вот что он вспоминал о своём пребывании в лагере для японских военнопленных в Елабуге: «Все молодые мужчины ушли на войну. В тылу оставались только дети, старики и женщины. Видя это, мы понимали, какую тяжёлую войну вёл СССР. Дети, бегающие вокруг лагеря, кричали: «Когда я вырасту, я стану военнопленным». Они знали, что нам дают сахар и мясо, и завидовали нам. Мы делились с ними селёдкой, они с жадностью доедали её».

Так–то: в один приём прямо от станков увезли более двухсот дистрофиков. Это в Москве (всё ж таки не самом голодном городе). А если б не грандиозная помощь от Америки, если б не американские поставки семенного зерна, – и до трупов на улицах дело бы дошло.

§ 7.4. Кстати об Америке. По Ленд–лизу СССР за годы войны получил, по разным оценкам, от 4 до 5 миллионов тонн продовольствия. При этом некоторых товаров американцы поставили значительно больше, нежели их произвёл сам СССР (скажем, мясных консервов – впятеро больше…). Солдаты называли американскую тушёнку «второй фронт». По самым осторожным подсчётам, Ленд–лиз обеспечивал треть всех потребностей Красной Армии в продовольствии.

Колоссальное значение тех поставок признавали даже советские вожди – правда, только приватно. Так, «главный по продовольствию», член Политбюро и ГКО Анастас Микоян, отмечал, что когда «к нам стали поступать американская тушёнка, комбижир, яичный порошок, мука, другие продукты, какие сразу весомые дополнительные калории получили наши солдаты! И не только солдаты: кое–что перепадало и тылу».

Именно: кое–что перепадало. Ведь самому Микояну победной весной 45–го приходилось читать такие вот, например, мольбы (от подыхавших с голоду учащихся Работкинского сельскохозяйственного техникума): «13 дней живём без хлеба. В нашей группе две девушки опухли». «Начиная с 1 числа, в техникуме не давали ни разу хлеба, все студенты слегли, некоторые начали опухать». «Хлеба не давали ни грамма с 1 апреля. Студенты даже не могут ходить, а лежат на постели еле живые».

Понятно, что тылу если что и доставалось, то – по остаточному принципу. Но даже в тылу американский яичный порошок и американские консервы запомнились многим.

Как известно, за эту помощь (поистине спасительную!) Советский Союз отплатит чёрной неблагодарностью. Уже в 1948 году «Госполитиздатом» была выпущена лживая пропагандистская книга Николая Вознесенского «Военная экономика СССР в период Отечественной войны», в которой председатель советского Госплана постарался всячески принизить значение американских поставок. Ну а потом дело дойдёт и до издевательских плакатов – вроде «Помощь голодающим по–американски» (где отрезаемые от батона ломти хлеба превращаются в падающие бомбы).

Уж кому–кому, а Советской России – дважды безвозмездно получавшей от Америки продовольственную помощь (в 1921–1922 и 1941–1945 годах) – поступать так было ох как некрасиво.

Однако такая позиция вполне объяснима. Такие приёмы в русском языке традиционно называются «делать хорошую мину при плохой игре», «валить с больной головы на здоровую» и «сам дурак!».

А что ж ещё делать, коли «могучий сталинский СССР» в этом отношении смотрится… хм… бледновато? Ну не было в Германскую среди русских солдат «групповой смертности от голода»! Не слепли от недоедания армии императора Николая Второго! И дистрофиков с московских заводов сотнями в больницы не свозили! Стало быть, остаётся только одно: клеветать ещё яростней и ещё подлее – как на своих союзников времён Второй Мировой войны, так и на царскую Россию времён Первой Мировой…

§ 7.5. Всё это подводит нас к самой страшной теме. Ведь наши неосоветчики и либералы (и примкнувшие к ним англичанки), рассуждая о «голоде как причине Февральской революции», речь ведут прежде всего о Петрограде. Так давайте вспомним, когда в Северной Столице был настоящий голод.

У кого–то может возникнуть вопрос: стоит ли «приплетать» сюда ещё и тяжёлую, болезненную тему Ленинградской блокады?..

Ещё как стоит! Дело в том, что лживость и цинизм неосоветчиков побуждают их, говоря о революции 17–го года, пугать читателя и сбивать его с толку именно такими бесстыжими сравнениями. Так что мы всего лишь следуем за ними по пятам… Вот, например, Сергей Нефёдов: «Продовольственное положение в Петрограде становилось катастрофическим. 31 августа выдача хлеба по карточкам уменьшилась до 1/2 фунта – меньше, чем в Ленинградскую блокаду» («О русской революции», 2016 год).

Бедное продовольственное положение!.. Оно, в изложении неосоветчиков и либералов, столько раз на протяжении 1915–1917 годов становилось «катастрофическим», что диву даёшься. Но всегда оставался «резерв возможностей» – так, чтоб через несколько месяцев ему стать ещё более «катастрофическим». А потом – ещё раз! И так – сколько надо (пока повествование не дойдёт до захвата власти большевиками, реализовавшими наконец–то чаяния народные).

В то же время ужасы Ленинградской блокады – наряду с прочими трагедиями советской эпохи – являются одной из причин, побуждающих неосоветчиков клеветать на дореволюционную Россию. Надо же показать, что не только в Советской России были голод и лишения!

Специфика советской (и неосоветской) лжи о Блокаде заключается в том, что уж здесь–то при всём желании не получится возложить всю вину на Российскую Империю – кроме того, что «напрасно построили город у самой границы». Поэтому в данном случае пытаются «выехать» за счёт внешнего врага (немцев и финнов), заглушая голос разума в людях привычными заявлениями о «злодеяниях фашизма».

В действительности злодеяния фашизма тут ни при чём.

Дело в том, что вся человеческая история – это история войн. И соответственно – история захвата вражеских городов. Часто бывало так, что город оказывался хорошо укреплённым; или же противник просто не мог себе позволить нести большие потери (неизбежные при решительном штурме) и поэтому начинал долговременную осаду.

Что в мировой, что в отечественной истории можно найти уйму характерных описаний – будь то «Гражданские войны» Аппиана («Эзерния была покорена временем и голодом») или «Иудейская война» Иосифа Флавия (с леденящими душу подробностями голода в Иерусалиме), будь то рассказы Нестора о «белгородском киселе» или об осаде Корсуня. Словом, долговременные осады – когда осаждающие старались полностью блокировать вражеский город и «удушить» его голодом, жаждой и прочими лишениями – дело нередкое.

Кстати, со времён «Илиады» осада города (оборона города) является архетипическим сюжетом мировой литературы. Так что у нас в России даже не искушённый в истории человек со школы знает, что умирающие в муках голода женщины и младенцы ещё не порочат вражеских воинов, взявших их город в кольцо блокады. Все в школе изучали «Тараса Бульбу», все подчёркивали патриотизм и героизм казаков!..

Приведём оттуда несколько цитат. Цитат довольно обширных; но они необходимы! – ибо нарисованная Гоголем картина (специфика продовольственного снабжения осаждённого города, планы осаждающих и надежды осаждённых) пугающе напоминает события Ленинградской блокады. Как, впрочем, и любой другой…

Вот расчёты командования осаждающей стороны:

«– Слушайте же, господа, дальше, – отозвался снова кошевой. – Брать крепость, карабкаться и підкопуватись, как делают чужеземные, немецкие мастера, – пусть ей леший с такой работой! И не годится, и не казацкое это дело. И ещё учтём то, что враг вошёл в город с небольшими запасами: телег что–то было с ними немного. Народ в городе голодный стало быть, всё съест одним махом, да и коням тоже сена… даже не знаю, разве с неба кинет им на вилы какой–нибудь их святой… только про то разве ещё Бог знает; а ксёндзы их только на слова горазды».

Вот положение мирного населения в осаждённом городе:

«Площадь казалась мёртвою, но Андрию почудилось какое–то слабое стенание. Рассматривая, он заметил на другой стороне её группу из двух–трёх человек, лежавших почти без всякого движения на земле. Он вперил глаза внимательней, чтобы рассмотреть, заснувшие ли это были или умершие, и в это время наткнулся на что–то лежавшее у ног его. Это было мёртвое тело женщины, по–видимому, жидовки. Казалось, она была ещё молода, хотя в искажённых, измождённых чертах её нельзя было того видеть. На голове её был красный шёлковый платок; жемчуги или бусы в два ряда украшали её наушники; две–три длинные, все в завитках, кудри выпадали из–под них на её высохшую шею с натянувшимися жилами. Возле неё лежал ребёнок, судорожно схвативший рукою за тощую грудь её и скрутивший её своими пальцами от невольной злости, не нашед в ней молока; он уже не плакал и не кричал, и только по тихо опускавшемуся и подымавшемуся животу его можно было думать, что он ещё не умер или, по крайней мере, ещё только готовился испустить последнее дыханье. Они поворотили в улицы и были остановлены вдруг каким–то беснующимся, который, увидев у Андрия драгоценную ношу, кинулся на него, как тигр, вцепился в него, крича: «Хлеба!» Но сил не было у него, равных бешенству; Андрий оттолкнул его: он полетел на землю. Движимый состраданием, он швырнул ему один хлеб, на который тот бросился, подобно бешеной собаке, изгрыз, искусал его и тут же, на улице, в страшных судорогах испустил дух от долгой отвычки принимать пищу. Почти на каждом шагу поражали их страшные жертвы голода. Казалось, как будто, не вынося мучений в домах, многие нарочно выбежали на улицу: не ниспошлётся ли в воздухе чего–нибудь, питающего силы. У ворот одного дома сидела старуха, и нельзя сказать, заснула ли она, умерла или просто позабылась: по крайней мере, она уже не слыхала и не видела ничего и, опустив голову на грудь, сидела недвижимо на одном и том же месте. С крыши другого дома висело вниз на верёвочной петле вытянувшееся, иссохшее тело. Бедняк не мог вынести до конца страданий голода и захотел лучше произвольным самоубийством ускорить конец свой».

А вот характерный диалог, происходящий между осаждающим и осаждённой:

«При виде сих поражающих свидетельств голода Андрий не вытерпел не спросить татарку:

– Неужели они, однако ж, совсем не нашли, чем пробавить жизнь? Если человеку приходит последняя крайность, тогда, делать нечего, он должен питаться тем, чем дотоле брезговал; он может питаться теми тварями, которые запрещены законом, всё может тогда пойти в снедь.

– Всё переели, – сказала татарка, – всю скотину. Ни коня, ни собаки, ни даже мыши не найдёшь во всём городе. У нас в городе никогда не водилось никаких запасов, всё привозилось из деревень.

– Но как же вы, умирая такою лютою смертью, всё ещё думаете оборонить город?

– Да, может быть, воевода и сдал бы, но вчера утром полковник, который в Буджаках, пустил в город ястреба с запиской, чтобы не отдавали города; что он идёт на выручку с полком, да ожидает только другого полковника, чтоб идти обоим вместе. И теперь всякую минуту ждут их…».

Всё, кажется, очевидно. Не в доктрине национал–социализма тут дело; не в человеконенавистнической идеологии… Блокада была вызвана ходом войны.

Понятно, что жизнь в блокированном и осаждённом городе не могла не быть драмой. Но ужасы Блокады не были какими–то специфическими «злодеяниями фашизма», следствием некоего вражеского «изуверства», – то были ужасы войны. Недаром Нюрнбергский трибунал не усмотрел вины германского военно–политического руководства и германской армии в том, что происходило в блокадном Ленинграде.

«Сдать город или обороняться?» – на этот страшный вопрос отвечают сами обороняющиеся. Ленинградцы не были в той ситуации пассивными жертвами – они были сражающейся стороной! Поэтому нельзя ставить знак равенства между погибшими от голода ленинградцами и уничтоженными врагом жителями оккупированных территорий, угнанными в Германию «остарбайтерами», узниками нацистских тюрем, гетто и лагерей. Сделать это – значило бы принизить подвиг ленинградцев.

§ 7.6. Соответственно, события Блокады надо оценивать трезво, с холодной головой. Не подменяя анализ того, как вели войну, как готовились к обороне города, как организовали снабжение, что считали приоритетным в сложившейся ситуации (а что – второстепенным…), ритуальными проклятиями по адресу внешнего врага!

О Блокаде у нас всегда много говорили и говорят – что при Советской власти, что сейчас. Однако основной упор традиционно делается на героизм бойцов Ленинградского фронта и стойкость жителей блокадного города. В такой расстановке акцентов есть глубокий смысл. Во–первых, сама по себе тема героизма – тема выигрышная: как законный повод для национальной гордости; как воздаяние почестей тем, кто это по праву заслуживает… Можно быть уверенным, что любой народ (имей он в своей новейшей истории подобный героический эпизод) тоже сделал бы его предметом государственного культа.

Но есть и вторая причина. Известно, что на практике героизмом обычно приходится прикрывать чьи–то промахи (лень, глупость, косность, воровство, разгильдяйство…). Проявляется это и на стадии «освещения событий» – в реляциях начальства, в трудах историков, в литературе. Нет ничего соблазнительней, чем прикрыть ошибки и преступления – особенно если это ошибки и преступления власти! – красочными описаниями подвигов и геройства.

Нигде и никогда этот подлый приём не задействовали так успешно, как в случае с Ленинградской блокадой. Воспевание героизма ленинградцев и описание выпавших на их долю тягот (правда, тут уже – более сдержанно; избегая всего, что сейчас называют «шок–контентом») было призвано затмить главное: вину режима в случившейся катастрофе.

Что именно постарались заслонить и заглушить? Прежде всего – вот это.

Во–первых, никакого «равенства в несчастье» в блокадном Ленинграде не было. Напротив, было чудовищное расслоение. Расслоение по самому страшному и циничному принципу: меньшинству – жить (и даже обогащаться!), подавляющему большинству – умирать с голоду. Стоит ли говорить, что за всю Блокаду, на фоне сотен тысяч голодных смертей, ни один партийный функционер (ни областного, ни городского, ни районного звена) от голода не умер?.. Ведь власть была – их; и о себе они заботиться умели! Это – в то время, когда рядовые ленинградцы за большие деньги покупали «бадаевскую землю» (грязь с территории Бадаевских складов, куда во время пожара вылился расплавленный сахар).

В последние годы – в рамках общей «ресоветизации» – стало модным разоблачать «очернителей советского прошлого». Вот и до знаменитого дневника Рибковского добрались (с его гомерическими описаниями застольного изобилия в стационаре усиленного питания горкома партии). Что ж, возможно, то и впрямь был голодный бред малокультурного человека, начитавшегося «Демидовых». Возможно.

Беда в том, что, помимо Рибковского, есть уйма других свидетельств о возмутительном благополучии ленинградской номенклатуры в годы Блокады. Например, воспоминания балерины Красношеевой (об оргиях в Союзе художников) или продавщицы Спировой (о буднях Елисеевского гастронома). Интересно и спецдонесение областного УНКВД в Ленинградский горком – о нравах Приморского райкома и райисполкома. Уж это – не желчные записи голодающего блокадника!

Кстати, об НКВД!.. Не может не поразить своим спокойным цинизмом дневник Боброва, особиста Ленинградского металлического завода имени Сталина. Уж там точно не «спровоцированный литературой» голодный бред. Такие – книг не читают (и не голодают).

Во–вторых, Ленинградская блокада наглядно показала, что присущее социализму «зарежимливание», тотальный учёт и контроль, всевластие государства как распределителя материальных благ, не дают рядовому человеку никаких гарантий! – даже на уровне элементарного выживания… На деле всё обернулось всевластием начальства, получившего в условиях блокады роль Хозяина Жизни; решавшего, кому жить, а кому умирать, – принимая и увольняя с работы или определяя, к какой категории какого подчинённого отнести (ведь ситуация часто была «вилочной»).

В–третьих, Блокада обернулась фантастическим «повышением статуса» всех профессий, так или иначе связанных с распределением продуктов. Не только завмагов, директоров и главврачей, но и кладовщиков, продавщиц продовольственных магазинов, пекарей, поваров, официанток, посудомоек! Представители всех этих категорий не просто «были сыты». Наиболее успешные и предприимчивые активно приобретали – скупая за бесценок у умиравших с голоду людей – мебель, антиквариат, ювелирные изделия, произведения искусства (зачастую представляющие большую художественную и историческую ценность). Это – помимо обычной, общеуголовной преступности (кражи, грабежи и т.д.), которая тоже никуда не делась.

Так что в годы Блокады в городе произошло грандиозное перераспределение имущества.

Рядовой же ленинградец, честно получая по карточке свою хлебную пайку – сплошь и рядом становился жертвой вопиющего обворовывания – вплоть до отрезания лишних карточек; вплоть до пропитывания хлеба водой (для увеличения веса). Чтоб дотянул до положенных 125 граммов! Данный факт – хлебные пайки, из которых буквально лилась вода, – отмечали многие блокадники. А ведь это для многих оборачивалось голодной смертью…

§ 7.7. Могут возразить, что вот это она и есть – суровая логика войны. Мол, да, действительно: к великому нашему стыду, подобные вещи происходили. И конечно же, они историю Блокады не украшают. Это говорит, прежде всего, о наивности советских теорий о «классовой природе преступности» и об исключительных моральных качествах «людей новой формации». На самом же деле негодяи были, есть и будут всегда.

Просто в обычной, более–менее благополучной обстановке большинство из них не имеют случая в полной мере проявить свою натуру. А вот при экстраординарных обстоятельствах (скажем, при кораблекрушении) вся подлость и жестокость человеческой натуры проявляется моментально! Желание выжить любой ценой, готовность идти по головам (в буквальном смысле), предательство близких ради собственного спасения, мародёрство… История бедствий на море – кладезь подобных гнусностей. Вот именно таким «кораблекрушением» (только – мега–масштаба) и стала Ленинградская блокада.

Но что это доказывает? Только то, что такие вещи возможны всегда и при любом режиме! – будь этот режим большевистским, царским или демократическим. И ещё большой вопрос, смог бы кто–то другой обеспечить хотя бы такой уровень мобилизации, дисциплины и порядка, какой обеспечила во время Блокады Советская власть!..

Вот это вот и есть враньё.

Особенность Ленинградской блокады состоит в том, что снабжение города продовольствием было организовано преступно бездарно. Помимо объективных причин голода (вражеская осада в условиях почти полной блокады), были ещё и другие, специфические, – в которых уже прямо повинны руководители обороны (как сидевшие в Смольном, так и сидевшие в Кремле).

Прежде всего, в Ленинграде практически не было запасов продовольствия. Сталин собирался воевать в Европе – поэтому почти все запасы складировались на территории западных военных округов (потому–то с началом войны они, по большей части, были уничтожены или достались немцам!..). И даже после 22 июня – когда стало очевидно, что события развиваются совсем не так, как рассчитывали, – необходимых запасов в Ленинграде так и не сделали. Пресловутые Бадаевские склады, уничтоженные немецкой авиацией в сентябре 1941–го, в любом случае не могли исправить ситуацию – ибо запасы продовольствия там были совершенно ничтожны по сравнению с потребностями огромного города.

Это, кстати, не грех сравнить с воплями неосоветчиков о «бездарной» подготовке и «бездарном» ведении войны царскими генералами и царским правительством. Советы–то что сделали для спасения «Колыбели Революции», второго города страны, за первые месяцы войны – до того как вражеское кольцо сомкнулось?..

Потом, правда, спохватились (когда было уже поздно). Уж тогда ленинградцев стали лечить сильными методами – вроде решения Ленинградской городской прокуратуры о квалификации непредусмотренного уголовным законом каннибализма по статье 59–3 УК РСФСР («бандитизм»). Устранение этой правовой лакуны позволяло поступать с людоедами как с бандитами – то есть приговаривать их к расстрелу или, если надо, убивать прямо на месте. Что–что, а убивать Советская власть считала себя вправе!

Зададимся таким вопросом: а какое право имела Советская власть держать в Ленинграде кого–либо, кроме рабочих (тех, кто получал «рабочую карточку»)?! Ведь старые и малые – «иждивенцы» – были этой властью посажены на такую норму (125 граммов), что это буквально обрекало их на голодную смерть. Спастись от мучительной смерти могли только те, у кого были близкие, получающие «рабочую карточку» (и – готовые делиться своим хлебом, отрывая его от себя!..); либо те, у кого были какие–то продуктовые запасы (или – хотя бы было что менять на продукты!..); либо те, кто имел возможность приобретать продукты не по карточкам (ну, для таких–то Блокада была матерью, а не мачехой!..).

Понятно, что возможности «Дороги жизни» и транспортной авиации были ограничены, зависели от времени года, погодных условий и т.д. Но ведь во время Блокады из Ленинграда чего только не вывозили! И оружие, и боеприпасы… А в январе 1942 года Москва приказала срочно вывозить из Ленинграда на большую землю цветной лом. Цветмет срочно вывозить! – не женщин, не детей, не стариков, которые в эти самые дни тысячами умирают голодной смертью!..

Вывозить цветмет – когда в Ленинграде мрёт от голода по 12–15 тысяч человек в сутки. Вывозить цветмет – когда в Ленинграде доходит до того, что родители выбирают, кого из детей кормить, а кого – заморить голодом (иначе умрут оба); когда матери отнимают от груди младенцев, обрекая их на голодную смерть, – чтобы не умереть самим и спасти детей постарше; когда мясом одного ребёнка (умершего от голода) кормят другого.

Широко растиражирована история спасения знаменитой вавиловской коллекции семян, хранившейся во Всесоюзном институте растениеводства (ВИРе). Помимо того что это – уникальная научная ценность, это ещё и десятки тонн зерна и тонны картофеля. И вот не то 13, не то 28 работников института (цифры в разных источниках разнятся) берегут эти семена, поддерживают необходимые условия хранения и… один за другим умирают от голода. Буквально – сидя за едой, раскладывая её по пакетикам и т.д.

При том что уполномоченный ГКО по обеспечению продовольствием г. Ленинграда и Ленинградского фронта Павлов впоследствии утверждал, что о ВИРе попросту забыли: «Не до него было в то время органам власти. Знали об этом и работники института, они могли поступить с коллекцией по своему усмотрению, и никто не спросил бы с них». Но вот – предпочитали умирать на мешках с едой.

Ну, тут понятно: уникальная научная коллекция… Но зверьё–то, содержавшееся в городском зоопарке, уж точно исключительной научной ценности не представляло?.. Однако и их берегли – не резали, а кормили и обогревали. Так что животные Блокаду благополучно пережили – в отличие от тысяч ленинградских детей, умерших от голода. Ну конечно! – это ж не зоопарковский бегемот, которого мало того что кормить надо было; так ещё и кожу жиром мазать (чтоб не потрескалась). И не зоопарковские хищники, которых мало того что самих не съели; так их ведь ещё мясом кормили всю войну!..

Разве этот пример не показателен? В глазах Советской власти люди значили меньше скотов.

Даже не так… В глазах Советской власти люди значили меньше скотьих потрохов.

Дело в том, что в Ленинграде производились субпродукты (из потрохов животных). В самую страшную зиму 1941–1942 года тысячи тонн этих субпродуктов так и сохранялись в неприкосновенности (как товар, предназначенный на экспорт!). Уж там кишки не кишки, а в голодную блокадную зиму всё это был бы воистину «харч богов»… Но сам вопрос об их дальнейшей судьбе был поднят лишь весной 1942 года (в связи с истечением срока хранения!).

Чтобы лучше понять ситуацию – немного статистики: в январе 1942 года в Ленинграде было арестовано 366 каннибалов, в феврале – 612, в марте – 399, в апреле – 300, в мае – 326.

В секретном отчёте о работе Управления предприятиями коммунального обслуживания за первый год войны (от 5 апреля 1943–го) в разделе «Похоронное дело» о том периоде говорится с идиотической гордостью: «В противовес десятки лет проектировавшемуся крематорию, но так и не построенному, 15 марта 1942 г. в Ленинграде на указанном заводе заработал невиданный в истории и во всём мире крематорий, рождённый мыслью по–фронтовому работавших людей, блокадой и тяжёлой обстановкой, в которой находился тогда наш город. 16 марта 1942 г. крематорий принял и успешно кремировал первые 150 трупов, а 29 марта он довёл пропускную способность уже до 880 трупов, 18 апреля 1942 г. он кремировал 1425 трупов за сутки, работая уже на 2 печах».

Ага! – верной дорогой идёте, товарищи!..

Словом, тогда действовали два однонаправленных фактора. Первый (основной) – объективные условия войны. Второй (дополнительный) – советские тоталитарные порядки. Результатом была катастрофическая продовольственная ситуация (вот на сей раз катастрофическая – без кавычек!). Это привело к страшному голоду, массовому людоедству и мучительной смерти сотен тысяч людей. Здесь, помимо проявленной организационной бездарности, сказалась общая сталинская установка: люди – мусор, представляющий для государства наименьшую ценность; людьми можно пожертвовать ради чего угодно; человеческие жертвы интересуют власть в самую последнюю очередь.

Вот ещё и поэтому нынешние неосоветчики так старательно муссируют тему «голода» в военном Петрограде (и даже позволяют себе сравнения с Ленинградской блокадой). А то как же? Тоже ведь Мировая война, немцы – только ни блокады, ни голода! Значит, надо что–нибудь да придумать; хоть в чём–нибудь да обвинить царскую власть… Иначе совсем уж некрасиво получается.

§ 7.8. А как же с «голодными волнениями» в предреволюционном Петрограде?! Их, что ж, тоже не было?.. Почему? – были. И не только в Петрограде, и не только в 1917 году. Во время тяжёлой, длительной войны проявления массового недовольства населения ухудшившимися условиями жизни – дело обычное.

У тех же немцев (уж на что законопослушная, милитаризированная и дисциплинированная нация!..) – и то массовые беспорядки, вызванные ухудшением продовольственного положения, начались ещё в 1915 году. То есть ещё в пору их военных успехов; ещё до «брюквенной зимы» и настоящего голода. С тысячными толпами, разгромом магазинов и бросанием камней в полицейских… И ведь не где–нибудь, а тоже в столице империи – в Берлине! Ничего удивительного: в мирное–то время столица живёт лучше, чем провинция. И население столичное – куда более «политически продвинуто» и активно.

Да что немцы! Нечего и говорить про немцев… «Голодные бунты» случались даже у Сталина во время Великой Отечественной.

Характерно, что волнения в Ивановской области происходили в сентябре–октябре 1941 года – в первые месяцы войны; ещё до того как наступил повсеместный голод в тылу. Массовое недовольство среди работниц текстильных предприятий (начавшееся со слухов о том, что где–то после забастовки рабочим увеличили норму хлеба до килограмма, и резонных заявлений, что «Гитлер хлеб–то ведь не силой взял, ему мы сами давали…») дошло до откровенно антисоветских и пораженческих высказываний.

А неуклюжие действия местного начальства по подготовке предприятий к эвакуации (а также – мобилизации населения на строительство оборонительных укреплений) привели к настоящим бунтам в городах Иваново и Приволжск – с избиением директоров и партийных функционеров, уничтожением фабричного оборудования и здравицами Гитлеру. Зачинщиками всякий раз выступали женщины, а «стартовые» требования прибавки 100 граммов хлеба на обед, бесплатной выдачи мануфактуры и т.п. – быстро приобретали политическую окраску.

Ивановский бунт на протяжении десятилетий оставался «скелетом в шкафу» советской истории.

Что уж говорить о жительницах предреволюционного Петрограда? К 1917 году у подданных Российской Империи не было ещё ни опыта голодоморов, ни воспитанного террором страха; и все «социально активные» (то есть – скорые на протест, готовые отстаивать свои интересы…) не были ещё перестреляны и пересажаны. Да, женщинам не нужна война! И своё недовольство происходящим они, когда «припечёт», высказывают очень эмоционально. Более того: можно сказать, что в своём гневе они были правы (в той мере, в какой прав любой противник войны и социальной несправедливости).

Однако сегодня принимать на веру любой слух, любую сводку тогдашнего «сарафанного радио»; воспринимать как железный аргумент революционную фотографию женщин с транспарантом «Прибавку пайка семьям солдат защитникам свободы и народного мира», – всё это ради вывода, что в Петрограде был настоящий голод, а Русская революция была «типичным голодным бунтом»! – верх научной недобросовестности.

Глава 8

§ 8.1. Но как уже говорилось, ни проблемы достоверности официальной урожайной статистики, ни споры о «зерновом балансе» дореволюционного крестьянского хозяйства, ни полярные оценки эффективности имперской продовольственной политики в условиях Первой Мировой войны, ни тому подобные сложные вещи – не в чести у широких масс неосоветчиков. Этому ско… хм, скажем так: этой публике нужен корм попроще.

А коли есть спрос, то должно появиться и предложение! Правда, на сей раз наших леваков (воспользовавшись их традиционной неразборчивостью и равнодушием к качеству) их идеологи накормили каким–то уж вовсе несъедобным продуктом. И похоже – не ошиблись в своём циничном расчёте! Неосоветчики доверчиво отведали этой отравы и стали делиться ей да нахваливать.

Достаточно набрать в любом поисковике несколько ключевых слов (типа «голод», «царская Россия», «Николай Второй»), как тут же вылезет чёртова гора совершенно адских материалов: «Голодомор Николая Кровавого», «Во что русскому народу обходился Николай II», «Николай II – трагедия России. Расточительство царской семьи. Великий голод в России», «Николай Гольштейн–Готторп II Кровавый – убийца русского народа» и т.п. Создатели этого интернет–мусора не особенно заботятся об оригинальности своих материалов (они у них похожи как близнецы); при этом – почти все любовно цитируют «Как жилось крестьянам в царской России» Павла Краснова.

Ну, о Краснове было уже говорено достаточно… Куда интереснее периодически встречающиеся в этих интернет–помоях цифры: «миллионы погибших от голода». Это вам уже не «девочка Аксютка» с дореволюционной фотографии, которую злой премьер–министр Столыпин заставил «жевать белую огнеупорную глину, имеющую сладковатый вкус»; и не 30 миллионов человек, «находившихся на грани смерти» в 1911 году. Тут всё серьёзнее!

И ведь дело не ограничивается анонимными (или полу–анонимными – выступающими под вымышленными никами) производителями интернет–шлака. О «миллионах россиян, погибших от голода при Николае Втором», пишут самые разные (зачастую – очень известные) люди.

Вот, например, не раз уже помянутый недобрым словом Борис Ихлов в работе «Правда и ложь о голодоморе» просвещает своих читателей: «Начнём с того, что голод в царской России не был редкостью. В 1911 году от голода погибло до 1,6 млн лишних смертей. В 1901–1903 гг. – от 2 до 3 млн человек».

Конечно: что взять с Ихлова? – когда его свои же бьют (реальный факт из биографии идеолога «пролетаризма»).

Но ведь и доктор философских наук Георгий Ткаченко в работе «Миф о голодоморе – изобретение манипуляторов сознанием» не ограничился двумя миллионами умерших в 1891 году! – полностью фраза у него звучит так: «В 1891 году от голода, охватившего 40 млн, умерло более 2 млн; голода 1900–1903 годов умерло 3 млн; 1911 года – 2 млн человек. Однако воспоминания о трагедиях тех лет мало дают "навара" антикоммунистам и русофобам. Вот и хватаются они за интерпретацию тех исторических событий, за которые получают, надо полагать, щедрое вознаграждение от «хозяев» современной жизни, и врут не зная меры».

Что ж, про русофобию и «враньё не зная меры» – очень даже к месту сказано.

А кстати, о науке! – да не о «марксистско–ленинской философии» (в дебрях которой подвизался доктор наук Георгий Ткаченко), а о настоящей науке… Тут нельзя не вспомнить такого колоритного типа как Сергей Лопатников: физик, сотрудник Делаварского университета; при этом – убеждённый сталинист и активный блогер, утверждающий, что в Российской Империи «случались регулярные голодные годы, когда гибли реально сотни тысяч и даже миллионы».

Об авторах разного рода левацких СМИ нечего и говорить.

Вот Сергей Крючков публикует на страницах политического еженедельника «Левая Россия» критическую работу «Быть тебе, Иван Дронов, гвардейским трубачом». Работа – как видно уже из её иронического названия – посвящена жестокому разгрому очередного «лакировщика дореволюционной действительности», православного писателя Ивана Дронова. Правдолюбец Крючков, громя и опровергая Дронова, рассказывает, как всё было на самом деле: «А была ещё голодуха большая, всероссийская, что охватывала европейскую часть страны зимами на стыке 1891–1892, 1901–1902, 1911–1912 годов. По самым скромным подсчётам каждая из них стоила России полмиллиона загубленных крестьянских жизней от голода, не считая тех, чей ослабленный организм угасал от цинги, тифа, туберкулёза и прочих сопутствующих болезней».

Так–то… Каждая – по полмиллиона. И это ещё – «по самым скромным подсчётам»! Не считая умерших от сопутствующих голоду болезней!

А вот Виктор Шапинов на страницах «Трудовой России» помещает материал «Спасает ли частное хозяйство от голода?» Смешной вопрос! – ну разумеется, не спасает. Хозяйство должно быть государственным, а труд – принудительным. Но мы сейчас – не о социально–экономических воззрениях Шапинова, а вот об этой его исторической отсылке: «Даже в урожайный 1913 год от голода умерло почти миллион крестьян».

Это ж настоящая историческая сенсация! Вот тебе и «благословенный 1913 год»! Впрочем, в другие годы – было ещё хуже…

А вот это – одна из наиболее ранних публикаций, где приводится общая цифра: 8 миллионов погибших от голода (впоследствии подхваченная и растиражированная целым сонмом неосоветских публицистов).

Итак, знаменитая мухинская газета «Дуэль», № 5 (27) от 11 марта 1997 года. Статья за подписью некоего А. Брусилова под витиеватым названием «Цифры: – "ИЗОБИЛЬНАЯ" царская РОССИЯ». В статье содержится такой пассаж: «В ХХ в. голодными были 1901/02 гг., 1905; 1906; 1907; 1908 г.; 1911/12 гг. В 1901–1902 годах голодали 49 губерний, в 1905; 1906; 1907; 1908 гг. голодало от 19 до 29 губерний, в 1911–1912 гг. за 2 года голод охватил 60 губерний. На грани смерти находилось 30 млн. человек. По различным оценкам в 1901–1912 гг. от голода и его последствий погибло около 8 млн. человек. Царское же правительство было более всего озабочено тем, как бы скрыть масштабы голодовок. В печати цензура запрещала употреблять слово голод, заменяя его словом "недород"».

О запредельной глупости автора говорит уже утверждение о запрете на слово «голод» в царствование Николая Второго. Как известно, при Николае Втором этим словом – наоборот! – безбожно злоупотребляли (о чём уже говорилось достаточно). Но вдумайтесь в цифры: 8 миллионов погибших от голода. Да Российской Империи и никакие империалистические войны были не нужны, чтобы вымереть и прийти в полное запустение…

§ 8.2. Однако ж верх в этом соревновании удерживает не детище Юрия Мухина (впоследствии запрещённое российскими властями) – и даже не какой–нибудь буйный интернет–аноним, – а весьма популярная и читаемая газета «Советская Россия».

В июле 2008 года в «Советской России» была опубликована статья Андрея Райзфельда «Зловещая тень трона». Статья получилась настолько фантастической по концентрации лжи и глупости, что её можно было бы принять за хитрую провокацию какого–то антисоветчика. Но нет: Андрей Райзфельд – постоянный автор «Советской России»; и всё, что он написал в своей очередной работе, было написано всерьёз.

Поводом для написания статьи послужило проводившееся в 2008 году всенародное голосование «Имена России». В первых же строках Райзфельд выражает свою радость по поводу итогов голосования: «Честно признаюсь, был очень рад, когда увидел, что в число лидеров опроса "Имена России" с огромным отрывом от всех прочих вошло имя И.В. Сталина. И это несмотря на оголтелую, истерическую кампанию по его очернению».

В связи с этой «кампанией по очернению» Райзфельд находит нужным упомянуть о голоде 1932–1933 годов. Правда, он его почему–то называет «голодом 1933–1934 гг.» (что уже говорит о его научной квалификации и добросовестности…): «Действительно, сколько проклятий послано сванидзе, познерами, млечиными и К° в адрес И.В. Сталина за голод 1933–1934 гг. Хотя многие современные исследователи указывают на громадную вину значительной части самого крестьянства в этом голоде. Так, есть множество документов, свидетельствующих, что, например, на Украине многие крестьяне САМИ вырезали волов – основную тягловую и пахотную силу деревни, только бы не отдавать их в колхозы, в результате чего не смогли провести нормальную посевную весной 1933 года, на которую наложилась засуха, что и привело к голоду. Громадная доля вины лежит и на подстрекателях этого процесса – кулаках, затаившихся белогвардейцах, троцкистах».

Так–то вот: глупые украинские крестьяне (поддавшиеся на подстрекательства кулаков, «троцкистов» и «затаившихся белогвардейцев») сами заморили себя голодом. А проклятые сванидзе, познеры и млечины взваливают теперь их собственную «громадную вину» на святого Сталина!

И тут же Райзфельд сворачивает на тему голода при Николае Втором – чьё попадание (наряду со Сталиным) в список «Имена России» его не радует: «Однако давайте посмотрим. За 30 без немногого лет правления И.В. Сталина это был ЕДИНСТВЕННЫЙ голод. ЕДИНСТВЕННЫЙ. А что мы имеем во времена «очаровательного ничтожества» Николая Второго? В 1901–1902 гг. голод охватил 49 губерний Российской империи, в 1906, 1907, 1908 гг. голодали от 19 до 29 губерний. И – апофеоз столыпинской реформы! – в 1911–1912 гг. страшный голод охватил 60 (!!!) губерний Российской империи из 100. Самое малое, Российская империя потеряла в эти годы от голода и его последствий около 12 млн. человек умершими! 12 МИЛЛИОНОВ! Это сопоставимо с потерями убитыми ВСЕЙ Европы в годы Первой мировой войны.

Быть может, «сострадательный» самодержец был жутко опечален свалившимся на его подданных бедствием? Отнюдь! В 1911–1912 гг. была не только введена жесточайшая цензура на все упоминания о голоде. Любое земство, попытавшееся создать комитет помощи голодающим, немедленно распускалось, а его члены из мещан и крестьян подлежали ссылке в Сибирь. Из страны в Европу в это время потоком текло зерно. В 1911–1912 годах Россия ежегодно экспортировала 11,4 млн тонн зерна! ОДИННАДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ ЧЕТЫРЕСТА ТЫСЯЧ ТОНН ЗЕРНА БЫЛО ВЫВЕЗЕНО ИЗ СТРАНЫ, ЗАДЫХАВШЕЙСЯ В ТИСКАХ ГОЛОДА! Более того, с голодающих крестьян выбивались карательными отрядами недоимки по т.н. «голодным ссудам» за предыдущие годы. Только в Саратовской губернии было изъято таких недоимок около 20 млн руб. Колоссальная сумма по тем временам! Но вот что интересно: хлебозаготовки в СССР в голодные 1933–1934 гг. – это преступление, варварство, геноцид и далее по списку. А вот выбивание недоимок из голодающих крестьян царской властью для сванидзе, познеров, млечиных и К° ни в коем случае не предосудительно. Ну ещё бы, ведь зерно текло за границу для обогащения пуришкевичей, юсуповых, рябушинских и прочих разных романовых. А для сванидзе, познеров, млечиных и К° прибыли частных собственников священны. И что с того, что за этими прибылями – миллионы умерших от голода крестьян… это же чернь, крестьяне, лапотники… Владельцев корчем в Шепетовке и Гродно этот голод не затрагивал. Вот если бы они голодали и умирали от голода, вот тогда бы сванидзе, познеры и млечины бесновались бы по полной программе».

Комментировать эту писанину уже не хочется. «Голодный вывоз», «жесточайшая цензура», «выбивание недоимок» – всё это уже знакомо до боли и много раз опровергнуто. Но разве неосоветчиков можно переубедить?.. Такое не лечится.

Вот только обратим внимание на повторно упоминаемые Райзфельдом «голодные 1933–1934 гг.» (так что это отнюдь не опечатка с его стороны!..); а также на его утверждение, будто тот голод был «единственным» за тридцать лет правления Сталина. Ну, можно ещё отметить отчётливые антисемитские пассажи: «владельцев корчем в Шепетовке и Гродно этот голод не затрагивал»; «тогда бы сванидзе, познеры и млечины бесновались бы по полной программе»…

Однако нас сейчас больше интересует не такое специфическое явление как антисемитизм Райзфельда, а вот этот момент: «Самое малое, Российская империя потеряла в эти годы от голода и его последствий около 12 млн. человек умершими! 12 МИЛЛИОНОВ! Это сопоставимо с потерями убитыми ВСЕЙ Европы в годы Первой мировой войны». Тут автора нельзя укорить ни за обилие восклицательных знаков, ни за крупный шрифт. Информация действительно – убийственная. Один только вопрос возникает по прочтении: в каком страшном сне (или, быть может, наркотическом бреду…) ему всё это привиделось?

§ 8.3. Но если бы это писали одни только неосоветчики!.. К сожалению, подобные утверждения можно встретить где угодно: ложь распространяется подобно эпидемии.

Наверное, всем россиянам, интересующимся историей, известен такой информационный ресурс как «Хронос: всемирная история в интернете». Портал существует с 2000 года, содержит уйму статей на исторические темы. Основатель и главный редактор «Хроноса» – Вячеслав Румянцев – профессиональный историк, окончил истфак МГУ, много лет занимался преподавательской деятельностью; известен как человек с активной общественной позицией (был депутатом в перестроечные и постперестроечные годы). Кстати, идейную направленность «Хроноса» – в той мере, в какой она присутствует, – нельзя назвать «просоветской».

Тем больше шокирует следующий фрагмент размещённой на «Хроносе» хронологической таблицы «Революция в России» (посвящённой событиям Первой русской революции).

Даты: «1906.12.31». События: «(18 декабря по ст. ст) За период революции с января 1905 по декабрь 1906 года в стране было убито около 14 тыс. человек; 75 тыс. человек заключено под стражу».

Даты: «1907». События: «Сильный голод, приведший к гибели нескольких миллионов людей. Литература: Максим Горький. «Мать»».

Даты: «1907.01.05». События: «(23 декабря 1906 по ст. ст.) Санкт–Петербург. Созвана II Государственная Дума (18.01–16.07.1907 г). Екатеринослав. Группой анархистов П. Аршинова взорван полицейский участок в рабочем посёлке А м у р–Н и ж н е д н е п р о в с к и й ».

Чёрт с ними, с точными цифрами убитых и взятых под стражу за два революционных года (равно как и с взорванным анархистами полицейским участком в рабочем посёлке Амур–Нижнеднепровский…). Но это что такое: «Сильный голод, приведший к гибели нескольких миллионов людей» в 1907 году? Что это за ахинея?! Откуда взялась? Зачем уважаемым людям повторять явную глупость?..

Также нельзя пройти молча мимо следующей публикации (тем более что это – не просто очередная статья на историческую тему, а часть программного документа новой политической партии!..). Авторы этой работы – Степан Сулакшин и Вардан Багдасарян.

Если кто не помнит, Степан Сулакшин – один из наиболее известных публичных политиков современной России: депутат Верховного Совета СССР в 1989–1991 годах; депутат Государственной Думы РФ первого и второго созывов; Полномочный Представитель Президента РФ в Томской области в 1991–1993 годах; генеральный директор Центра научной политической мысли и идеологии (Центр Сулакшина). В 2017 году Сулакшин учредил общественное объединение «Партия нового типа». При этом он – доктор физико–математических наук, доктор политических наук, профессор, автор 20 книг и нескольких сотен печатных работ.

Вардан Багдасарян – один из авторитетнейших российских историков и политологов: доктор исторических наук; декан факультета истории, политологии и права Историко–филологического института МГОУ; профессор кафедры государственной политики факультета политологии МГУ; эксперт Центра проблемного анализа и государственно–управленческого проектирования; действительный член РАЕН и Академии геополитических проблем.

В процессе создания «Партии нового типа» отцами–основателями был выпущен целый цикл историко–политических очерков – как части программного документа «Послание России». В январе 2016 года была опубликована (под номером VI) очередная часть этого цикла, называющаяся «Что случилось с Российской империей?».

Не будем сейчас разбирать общую идею этой работы. Процитируем из неё только один пассаж: «В то время как помещики торговали зерном в Европе, сама Россия не доедала, не единожды попадала в пандемии голода. Голод повторялся в 1891–1892, 1897–1898, 1906–1907, 1911 гг. Голодные смерти уносили тысячи, а в отдельные периоды – миллионы жизней».

Что же это за бред пишут уважаемые люди?.. Какие «пандемии голода»? Какие «миллионы унесённых жизней»? Откуда доктора исторических и политических наук всё это взяли?!

Собственно говоря, именно этот вопрос: откуда они всё это взяли? – и является ключевым.

§ 8.4. Ответить на данный вопрос помогают неосоветчики второго эшелона (этакие мелкие бесы на подхвате…), которые – в силу своей неопытности и наивности! – не ограничиваются общими заявлениями о «пандемиях голода» и «миллионах жизней», а пытаются подкрепить подобные утверждения ссылкой на документы. Эти несчастные явно не понимают, что в их положении лучше тупо «идти в несознанку», нежели изображать готовность помочь следствию и выстраивать какую–то сложную лживую версию событий (поминутно рискуя оступиться, попасть впросак и запутаться в собственной лжи).

Стоит привести несколько примеров таких наивных потуг.

Вот один интернет–аноним размещает пост под хорошим, кстати, заголовком «Позор всем фальсификаторам истории». Материал предваряет своеобразное вступление (стоящее заголовка!). Оно небольшое, поэтому приведём его полностью: «Позор всем фальсификаторам истории. В особенности тем, кто сознательно вводит в заблуждение, приводя "упрямые факты истории" однобоко. Поговорим ещё раз о дореволюционной России, о которой якобы "клевещут" люди, знающие историю не по рассказам "корнетов Оболенских", а хотя бы немного поинтересовавшихся статистикой того периода (им гуртом наклеивают ярлык "сталиниста")».

Далее следует собственно материал; называется он «Голод в дореволюционной России». Ну, сначала там, как полагается, идёт Энгельгардт, затем Брокгауз–Ефрон, а вот потом – самое интересное:

«Из доклада Александру Третьему в 1892: «Только от недорода потери составили до двух миллионов православных душ».

Из доклада Николаю Второму в 1901 году: «В зиму 1900–1901 гг. голодало 42 миллиона человек, умерло же их них 2 миллиона 813 тыс. православных душ». Для подавления крестьянских волнений в связи с этим голодом только в Полтавской и Харьковской губерниях было использовано 200 тысяч регулярных войск, т.е. 1/5 всей русской армии тех лет, и это – не считая тысяч жандармов, казаков, урядников и т.п. (по свидетельству генерал–адъютанта Куропаткина).

Из доклада уже Столыпина в 1911 году: «Голодало 32 миллиона, потери 1 млн. 613 тыс. человек».

В царской России голод был частым явлением (наберите строку в инете). А ещё существовала цензура и по величайшему указу богобоязненного помазанника голод называли недородом».

Что за бред?! Что это за «доклады» такие? Конечно, интеллектуальный и образовательный уровень автора поста виден уже из его аргументации: «наберите строку в инете». Но… последуем этому грешному совету, наберём.

И – тут же обнаружим другой материал; похожий на только что прочитанный, как брат–близнец. Называется он оригинально: «О царстве всеобщего благоденствия, власовцах и предателях».

Чёрт с ними, с власовцами и предателями, но вот это уже смешно: «Информация подобрана мной из инета и форума Казарла. Такие вот выплывают факты.

По данным доклада царю за 1892 год: «Только от недорода потери составили до двух миллионов православных душ» (то есть считали только тех, кого отпевали в православных церквах, а свидетельства о количестве умерших «инородцев» и старообрядцев нет вообще). По данным доклада за 1901 год: «В зиму 1900–1901 гг. голодало 42 миллиона человек, умерло же их них 2 миллиона 813 тыс. православных душ». А в 1911 году «Голодало 32 миллиона, потери 1 млн. 613 тыс. человек».

Из доклада уже Столыпина в 1911 году: «Голодало 32 миллиона, потери 1 млн. 613 тыс. человек».

Самое интересное, что при таком повальном периодическом голоде объёмы продаж зерна только за границу колебались на уровне 50%!».

О боги, боги!.. Как видим, от материала к материалу меняется только антураж, обрамление; лирика, так сказать… Вся же страшная суть повторяется практически дословно – на основании каких–то таинственных «докладов» царям.

А вот другой сумасшедший поместил в интернете материал под говорящим названием «Против чего с царизмом боролись революционеры». Этот – сразу начал с главного:

«За вторую половину ХIХ века было свыше двадцати голодных годов.

Данные на конец ХIХ – нач. ХХ вв.

Из доклада царю за 1892 (особенно неблагоприятный и неурожайный) год: "Только от недорода смертей до двух миллионов православных душ". Ведь по законам того времени в статистику попадали только те, кого отпевали в православных церквах, а свидетельства о количестве умерших "инородцев", старообрядцев, "безбожников" нет вообще. Но ведь любому нормальному человеку ясно, что вот хоть в той же Вятской губернии, бок о бок с русскими мужиками, издавна жили и на той же земле работали староверы, "инородцы" вроде "некрещёной мордвы и вотяков". Католики вели свой счёт умершим, но эти данные в общий доклад не подавались.

Доклад Николаю II за январь 1902 года: "В зиму 1900–01 года голодало 12 губерний с общим народонаселением до 42 миллионов человек. От того смертность 2 миллиона 813 тысяч православных душ".

В № 10 "Российского еженедельника" за 1903 год читаем: "На подавление бунта крестьян и работников Полтавской и Харьковской губернии отправлено до двухсот тысяч солдат регулярной армии, а также все наличные местные казачьи и жандармские силы". Газета "Киевский вестник" от 9 марта того же года в разделе происшествий сообщает: "Вчера трое жандармов изрубили саблями слепого певца за песни возмутительного содержания: 'Ой, настанет доброе время, станет труженик есть досыта, а панов – на одну ракиту' ".

В 1911 году (уже после столь расхваленных "столыпинских реформ"): "Голодало 9 губерний с общим народонаселением до 32 миллионов человек. От того смертность 1 миллион 613 тысяч православных душ"».

Ну, этот хоть порадовал новой информацией о «законах того времени»! Суровые то были законы… За людей считались только лица православного вероисповедания; а слепых певцов, певших возмутительные песни, жандармы рубили саблями прямо на улице.

А вот и легендарный Василий Иванович Чапаев отметился в этом дружном неосоветском хоре. «Комдив–25» в своём «военно–политическом журнале» тоже поместил материал «Царские голодоморы». Кое–что из этого опуса ранее уже цитировалось. Сейчас приведём оттуда только вот эту выдержку: «В ХХ в. голод 1901 г. поразил 17 губерний центра; по данным доклада за 1901 год: "В зиму 1900/01 г. голодало 42 миллиона человек, умерло же из них 2 миллиона 813 тыс. православных душ".

А в 1911 году (уже после столь расхваленных столыпинских реформ): "Голодало 32 миллиона, потери 1 млн. 613 тыс. человек". Причём, в каждом докладе подчёркивалось, что сведения составлены на основе данных, поставляемых церквами, а также сельскими старостами и управляющими помещичьих имений. А сколько было глухих деревень?»

Это–то мы уже видели!.. Но откуда же взялись те «доклады»?

§ 8.5. Может быть, на помощь придут независимые исторические исследователи?

Как же без них?.. Вот один из этой славной когорты – весьма широко представленный в интернете Юрген Хольтман. Аттестует он себя очень уверенно: «Для всех, кого это интересует (таких, к сожалению, немало) сразу сообщу – во мне нет ни капли еврейской крови. Как, впрочем, и немецкой ("Юрген Хольтман" – мой литературный псевдоним и не более того). Так что чисто с национальной точки зрения я абсолютно объективен. Как и с любой другой "кочки зрения". Меня, как и любого независимого исторического исследователя (для меня это хобби, на жизнь я зарабатываю консалтингом и разработкой программного обеспечения) интересует лишь Истина. Не более, но и не менее. А как кто–то воспринимает эту Истину, меня совершенно не волнует. Как говорится, это их проблемы».

Вот Юрген Хольтман (хочется всё–таки верить, что он не зарабатывает на жизнь консалтингом и разработкой программного обеспечения, а учится в школе…) пишет в своей работе «Ложь и правда о голодоморе 1933 года»:

«На самом деле, по официальной статистике (а почему бы ей не доверять, ведь собирали её "только для своих" и нигде не публиковали), в 1932–33 годах по всему СССР умерло от голода около 650 000 человек. Немало конечно, но не семь миллионов. А такое количество умерших за год действительно смогут "переварить" имеющиеся кладбища (нет нужды в массовых захоронениях).

Для сравнения – в царские времена (1892, 1902, 1911) число жертв было много бОльшим – от полутора до двух с половиной миллионов только православных душ.

Из доклада Александру Третьему в 1892: "Только от недорода потери составили до двух миллионов православных душ". Сколько неправославных – татар, башкиров и т.д. – не учитывалось (ещё маленький штришок к портрету царской России). Думается, что немало.

Из доклада Николаю Второму в 1901 году: "В зиму 1900–1901 гг. голодало 42 миллиона человек, умерло же их них 2 миллиона 813 тыс. православных душ". То же самое.

Из доклада уже Столыпина в 1911 году: "Голодало 32 миллиона, потери 1 млн. 613 тыс. человек".

И ещё немного ФАКТОВ…».

Стиль–то, стиль!.. Прослезиться можно. «Для всех, кого это интересует (таких, к сожалению, немало)»… «Башкиров»… «Ещё маленький штришок к портрету царской России»… Где–то мы такое уже видели: «Находясь под свежим впечатлением возмутительного поступка… (зачёркнуто). Проезжая через эту станцию, я был возмущён до глубины души следующим… (зачёркнуто). На моих глазах произошло следующее возмутительное происшествие, рисующее яркими красками наши железнодорожные порядки… (далее всё зачёркнуто, кроме подписи). Ученик 7–го класса Курской гимназии Алексей Зудьев».

Смех смехом, но вопрос о происхождении «докладов» и у объективного Хольтмана не разрешён.

Может быть, авторы толстых книг (хотя бы и неосоветских) разъяснили этот вопрос?

Как же! – «разъяснили»… Даже Сигизмунд Миронин (которого явно внимательно читали процитированные выше интернет–бойцы) в книге «"Голодомор" на Руси» писал всё то же самое: «Всего за вторую половину ХIХ века было свыше двадцати "голодных годов", причём (по данным доклада царю за 1892 год): "Только от недорода потери составили до двух миллионов православных душ" (то есть считали только тех, кого отпевали в православных церквах, а свидетельства о количестве умерших «инородцев» и старообрядцев нет вообще)».

И вот: «В ХХ в. голод 1901 г. поразил 17 губерний центра; по данным доклада за 1901 год: "В зиму 1900/01 г. голодало 42 миллиона человек, умерло же из них 2 миллиона 813 тыс. православных душ".

А в 1911 году (уже после столь расхваленных столыпинских реформ): "Голодало 32 миллиона, потери 1 млн. 613 тыс. человек". Причём, в каждом докладе подчёркивалось, что сведения составлены на основе данных, поставляемых церквами, а также сельскими старостами и управляющими помещичьих имений. А сколько было глухих деревень?»

И вот ещё: «В 1911 году в Европе случился серьёзный неурожай на зерновые из–за засухи. Естественно, что цены на зерно в Европе взлетели. Стремясь получить максимум прибыли, российские предприниматели быстро продали то, что было собрано в России. В том числе и значительную часть стратегического запаса, содержащегося на случай голода. Так что, в отличие от времён Сталина, во время голода 1911 года, когда недоедали десятки миллионов крестьян и сотни тысяч умерли от голода, более 50% хлеба с российского рынка ушло на экспорт. Да! Законы рынка жестоки. Даже в 1911 г., в год исключительно тяжёлого голода, было вывезено 53,4 % всего зерна – больше и относительно, и тем более абсолютно, чем в годы предыдущего пятилетия».

Ну и вот ещё (повторение – мать учения): «Выводы же из вышесказанного таковы. Только в советское время, при Сталине, произошёл решительный переворот в сельском хозяйстве, позволивший решить, наконец, проблему с голодом в России. Но сделать это сразу было, конечно, нельзя – таким образом, голод 1932–1933 гг. в историческом плане явился в какой–то мере расплатой за то положение вещей, которое сложилось в сельском хозяйстве России во второй половине XIX – нач. XX века. Переход к новым отношениям на селе при Сталине был болезненным и мучительным (к тому же, по роковому стечению обстоятельств, осложнённым, как мы уже говорили, целым комплексом неблагоприятных природных явлений), но этот переход был необходимым. Голод в России будет потом отмечен ещё только один раз – в тяжёлые послевоенные годы – чтобы уйти в прошлое».

Это–то мы понимаем! – что «царские голодоморы» нужны неосоветчикам для оправдания людоеда–Сталина и социалистического способа хозяйствования. Но… что ж это за «доклады» такие? Откуда взялись? Да ещё и с такими точными цифрами погибших!..

§ 8.6. А взялись они все из одного источника. Мутного и зловонного до жути! Причём зловонного – в буквальном смысле.

Можно ли считать, что, добравшись до него, мы доскреблись до самого дна (то есть – нашли сочинителя тех самых «докладов царю»)? Или же и он – всего лишь перепевщик чужих басен?.. Вопрос этот интересный, но не имеющий практического значения. В любом случае, исторической науке о таковых «докладах» ничего не известно; а в других (более ранних) публикациях леваков такой ахинеи тоже не содержится. А самое главное: именно этого автора (притом не только представленные им липовые «выдержки из докладов», но и его комментарии к ним!..) тут же принялись радостно цитировать остальные неосоветчики – начиная от безымянных интернет–троллей и вплоть до авторов толстых книг.

Удивляться последнему обстоятельству не приходится. Мы уже не раз убеждались в том, что неосоветчики – люди не только патологически лживые, но ещё и патологически ленивые. Работать они не любят – предпочитают передирать текст целыми абзацами друг у друга (как это было в случае с разбором структуры дореволюционного российского импорта).

Видимая история такова. В далёком уже октябре 2007 года интернет–газета с характерным названием «Скунс–инфо» поместила материал, представленный как перепечатка статьи из газеты «Большевистская правда» (автор – некий И. Козленко из г. Киров). Статья называлась мудрёно: «Благословенная Россия»? (правда цифр и клевета вымыслов)».

Структурно статья состояла из нескольких глав, в каждой из которых большевик Козленко разоблачает очередной «миф», созданный «господами демократами» о дореволюционной России. Неосоветчики тут же принялись данную статью «постить» и цитировать. При этом в текст ими порой вносились мелкие изменения; как правило, стилистического порядка. К тому же публикацию в электронном СМИ всегда можно подкорректировать (это тебе не «бумажный носитель»!).

Как бы то ни было, интересующий нас фрагмент выглядел у И. Козленко примерно так: «Ежегодно Коллегия Лейб–Канцелярий, в состав которой входили врачи, инженеры, специалисты сельского хозяйства, готовили для царя отчёт, озаглавленный "Полное сообщение о положении дел в Империи Российской". В таком докладе от января 1913 года говорится: "Урожайность в России на круг – 18 пудов 30 фунтов с десятины, в Малороссии – 37 пудов 20 фунтов". (То есть, в переводе на современную систему мер, три центнера с гектара в России и шесть – на Украине. Для сравнения: в 1970 году на Украине и в Центрально–Чернозёмном районе России – до 30 центнеров с гектара, по остальной части России – 13,58 центнеров с гектара.)

Смотрим тот же доклад далее: "Произведено 30 пудов на душу населения" – то есть около 480 килограммов в год. По данным того же доклада, 53 % урожая продано за границу. Посчитайте сами, что же народу оставалось? Неудивительно, что за вторую половину XIX века было свыше двадцати "голодных годов", причём (по данным доклада царю за 1892 год): "Только от недорода потери составили до двух миллионов православных душ" (то есть, считали только тех, кого отпевали в православных церквах, а свидетельства о количестве умерших "инородцев" и старообрядцев нет вообще). По данным доклада за 1901 год: "В зиму 1900–1901 гг. голодало 42 миллиона человек, умерло же их них 2 миллиона 813 тыс. православных душ". А в 1911 году (уже после столь расхваленных столыпинских реформ): "Голодало 32 миллиона, потери 1 млн. 613 тыс. человек". Причём, в каждом докладе подчёркивалось, что сведения составлены на основе данных, поставляемых церквами, а также сельскими старостами и управляющими помещичьих имений. А сколько было глухих деревень?»

И вот в эту белиберду наши неосоветчики вцепились мёртвой хваткой, растаскали её на цитаты и до сих пор используют как «убийственный» аргумент в споре.

Кем надо быть, чтобы написать подобную ересь? Кем надо быть, чтобы воспринимать её всерьёз (а не как глупый розыгрыш)?

Что это за «Коллегия Лейб–Канцелярий» (да ещё столь представительная!..), готовящая «ежегодные отчёты для царя»? В царствование Николая Второго в Российской Империи никаких коллегий в помине не было – их ещё Александр Благословенный за 10 лет до нашествия императора Наполеона Французского упразднил. А вот «лейб–канцелярий» в России не было вообще никогда! А уж «Коллегия Лейб–Канцелярий» – это совершенно идиотская конструкция (из серии «маркиз Пушкин, племянник царя»…).

И готовил тот фантастический коллегиальный орган документ с не менее фантастическим названием: «Полное сообщение о положении дел в Империи Российской». Во–первых, что это за невиданный канцелярит такой – «Полное сообщение»?.. Отчего не Всеподданнейший доклад? Во–вторых (и это смешнее всего), что ещё за «в Империи Российской»?.. За этим оборотом сразу виден безграмотный, не отягощённый интеллектом человек, который наивно полагает, будто инверсия – верный признак «старины» (и что выразившись столь заковыристо, он надёжно закамуфлировал свою глупую фальшивку под «дореволюционный стиль»).

Да, а почему «2 миллиона 813 тыс. православных душ» умерло «в зиму 1900–1901 гг.»? Они что ж – решили избегнуть мук и помереть заранее; не дожидаясь знаменитого неурожая 1901 года?! Или это тогдашние «врачи, инженеры и специалисты сельского хозяйства», составляя в 1901–м для царя своё «Полное сообщение», немножко ошиблись: перепутали текущий (и наступающий) голодный год с прошедшим, благополучным?

А в каком сне автору привиделось, будто во времена Николая Второго считали только умерших православных? А это что за фантастика: «53 % урожая продано за границу»? Вот бы где Игорю Пыхалову волосы на себе порвать! – он–то, бедный, разливался соловьём по поводу отсталой царской России, у которой почти весь хлеб уходил на собственное пропитание (в отличие от Канады и Аргентины, вывозивших большую часть произведённого зерна за рубеж…).

Впрочем, все эти вопросы – риторические. И так понятно, что статью писал явно больной человек. Это видно уже из его заботы о народном здравии: «По докладу на ежегодной сессии Министерства здравоохранения Российской империи: «Из 6–7 миллионов ежегодно рождаемых детей 43 % не доживает до 5 лет». Альтернативно одарённый автор даже не знает, что в Российской Империи министерства здравоохранения не было; соответственно собираться на ежегодные сессии оно не могло.

Точно так же не было в дореволюционной России «Коллегии Лейб–Канцелярий», с её ежегодными «Полными сообщениями о положении дел в Империи Российской». Не было и умерших от голода «миллионов православных душ».

Глава 9

§ 9.1. Наглость, как известно, – «второе счастье».

Именно наглость всегда была главным оружием неосоветчиков в борьбе за умы. Среднестатистическому российскому обывателю (их «целевой аудитории») трудно представить, что люди, пишущие толстые книги, приглашаемые в качестве экспертов на радио и телевидение, могут столь бессовестно врать. Максимум, что он может заподозрить в их сенсационных разоблачениях, – это известная доля преувеличения, «сгущение красок». Но чтобы всё было чистой фантастикой, выдумкой на пустом месте?! – такое ему просто в голову не придёт…

Поэтому напоследок, «под занавес», для пущей наглядности, надо привести ещё один пример их бессовестного вранья – ещё один миф, порождённый буйной фантазией неосоветчиков (несколько менее известный и популярный, чем миф о голодной царской России; но тоже активно используемый в политических игрищах). Собственно говоря, и этот миф – не новый; ему уже пошёл второй десяток лет. Однако он и поныне – несмотря на всю свою вопиющую бредовость! – старательно тиражируется неосоветчиками и навязывается российскому обществу.

Зайдём на такой популярный просоветский интернет–ресурс как «Информационно–новостной сайт «Заметки на манжетах». Там мы увидим материал под названием «Рукотворный голод в США». Одно название чего стоит! – «голод в США». Да ещё «рукотворный»! Любого далёкого от истории человека заинтригует…

Вот о чём говорится в этом материале: «Если сравнивать жизнь советских колхозников не с неким абстрактным идеалом в голове всяких странных, не с жизнью людей в абсолютно других условиях десятки лет спустя, а взять для сравнения время, когда жили сталинские колхозники. Можно с определёнными допущениями их сравнить, например, с реальностью, в которой существовали сельские жители стран Северной Америки тех лет – США и Канады.

Это одни из самых богатых западных стран, мировые лидеры в области сельского хозяйства, образец «демократии», «прав человека», «свободного рынка» и т.п. для граждан с альтернативным восприятием реальности.

Эти страны имели по отношению к СССР колоссальную фору – они уже провели свою индустриализацию более 70 лет назад, не знали войн на своей территории в течение многих десятков лет, у их порога тогда не собирались вражеские армии, там не было аграрного перенаселения, особенно в Канаде. Кроме всего этого, у стран Северной Америки есть огромное природное преимущество перед Россией – климат. Даже в сельскохозяйственных районах Канады он намного мягче, чем в России, и условия для земледелия существенно лучше. Те заселённые широты, которые в Канаде считаются севером, в России относятся к югу, а американские равнины существенно более влажные, чем русские степи.

В южных штатах США в условиях субтропического климата фермеры снимают три (!) урожая в год. Никаких запасов сена на зиму и трат земли на это, просто выгони животное в поле – и всё. Фермеру в тёплых краях не надо надрываться, чтобы посеять всё за две недели, когда «день год кормит», чтобы уложиться в самые короткие в мире сроки вегетационного периода, а потом убирать срочно, до распутицы, заморозков и снега. Для дома достаточно поставить коробку из досок, которую можно практически не отапливать. По сравнению с климатом России – просто рай. Да ещё капитализм, рынок, "демократия" и "выборы из двух и более кандидатов". Как, интересно, жили в те годы в столь благодатных местах? А жили там на удивление плохо».

Чудесно! Пока отметим в тексте три принципиальных момента.

Во–первых, такие понятия как демократия, свободный рынок, реальные выборы и права человека употребляются автором исключительно в негативной коннотации; всякий раз заключаются в издевательские кавычки. Ну ещё бы! – любой уважающий себя неосоветчик эти вещи ненавидит всеми фибрами души. Его идеал – концлагерь; и чтоб вышки кругом…

Во–вторых, не может не восхитить оборот: «у их порога тогда не собирались вражеские армии» (то есть: в отличие от порога сталинских колхозников…). Но такое противопоставление американских фермеров и советских крестьян – лживое! Вокруг сталинского СССР периода сворачивания НЭПа и коллективизации тоже никакие вражеские армии не «собирались». Напротив, это СССР был опасным и непредсказуемым соседом для всех окружающих государств.

В–третьих, умиляет старательное перечисление автором климатических преимуществ США и Канады перед Советским Союзом. И ведь всё это верно: в США и Канаде условия для ведения сельского хозяйства неизмеримо более благоприятные, нежели в России! Но вот ведь вопрос: почему неосоветчики напрочь забывают об этом принципиально важном обстоятельстве, когда сравнивают США и Канаду с Российской Империей? Неужели климат изменился только в октябре 1917–го?!

Однако проследим за авторской мыслью дальше (ведь центральная тема здесь – голод в США, а не голод в России!..).

Итак: «В начале 30–х в США была засуха и это сильно ударило по американским крестьянам, по–ихнему – фермерам. Для сравнения – в середине 30–х в СССР тоже была очень сильная засуха и, несмотря на климат, не то что не произошло никакой катастрофы – страна продолжала развиваться самыми быстрыми в мире темпами. Но, кроме засухи, для американских крестьян пришла беда посерьёзнее – падение цен на продовольствие. Просто из–за Великой Депрессии народ США обеднел и стал намного меньше есть. Власти и банки требовали от фермеров срочно сокращать посевы и уничтожать излишки продовольствия. Через пару лет (в 1933 г.) это правительство Рузвельта в рамках "Нового Курса" приняло акт "о коррекции" сельскохозяйственного производства ("Agricultural Adjustment Act 1933"), который определял правила выплат тем фермерам, которые сокращают посевы, закапывают зерно в землю и т.п. Потрясающе, не правда ли? В это время в стране голодали десятки миллионов людей, умирали от голода и недоедания, минимум, сотни тысяч, а рядом с ними, под охраной, уничтожалось продовольствие».

§ 9.2. Да уж не розыгрыш ли это?.. «В середине 30–х в СССР тоже была очень сильная засуха и, несмотря на климат, не то что не произошло никакой катастрофы – страна продолжала развиваться самыми быстрыми в мире темпами».

То есть: то ли никакого Голодомора в действительности не было (всё это – выдумки Госдепа…); то ли голодная смерть миллионов советских крестьян – для автора «никакая не катастрофа». И если парадоксальные взгляды неосоветчиков на причины и масштабы голода в России (царской и советской) общеизвестны и уже привычны, то умершие от голода американцы неподготовленного человека шокируют всерьёз. «Умирали от голода и недоедания, минимум, сотни тысяч», – о чём это вообще?!

Но удивляться нашему незнанию не приходится. Ибо: «В США скрывают, сколько людей погибло от голода 30–х годов. Официальные статистические данные за самый тяжёлый – 1932 год уничтожены, официально – отчёты якобы «не составлялись». По всей видимости, в 30–е годы в США погибли от голода миллионы людей. Анализ половозрастной пирамиды показывает демографический провал в 5–7 миллионов человек, большинство из которых составляют дети, как и бывает при голоде. Но это косвенные оценки, реальная информация скрыта. Рассказывающих об этой трагедии в США травили внесудебными расправами, сажали в тюрьмы как "коммунистических агентов" и "советских шпионов" до 60–х годов».

Час от часу не легче… Так вот где в тридцатые годы был Голодомор – в Америке! Оказывается, это не у нас, а у них умерло от голода 5–7 миллионов «крестьян, по–ихнему – фермеров». Просто хитрые американцы всё переврали: мало того что скрыли правду про свой Голодомор; так ещё и выдумали, будто в то самое время Голодомор был не в США, а в СССР! А тех, кто пытался рассказать, как всё было на самом деле, убили или посадили в тюрьму как «советских шпионов»!..

Дальше, кстати, тюремная тема получает мощное развитие: «После введения мер "Нового Курса" Рузвельта тех безработных, кого не удалось трудоустроить, массово согнали в трудовые лагеря за колючую проволоку. В отличие от заключённых ГУЛАГа, осуждённых судами за совершённые преступления, заключённые трудовых лагерей не совершили никаких преступлений. Кто там говорил о правах человека и презумпции чего–то там? Кстати, обычно они не получали никакой зарплаты, в отличие от заключённых ГУЛАГа, кстати, получавших зарплату по расценкам, установленным для промышленности.

С начала 30–х благотворительные организации в крупных городах начали раздачу бесплатного супа для отчаявшихся. Очередь за ним нередко растягивалась на километры, хватало далеко не всем. Часто эти бесплатные столовые были единственным, что спасало людей от голодной смерти. Суп раздавали далеко не только из человеколюбия – вскоре выяснилось, что дать человеку тарелку супа проще, чем получить проблемы, когда отчаявшийся человек пойдёт грабить или воровать.

Как американцы относятся ко всему этому? Очень просто: "Мы через это прошли, мы стали сильнее!"

Более чем десятилетие отчаяния, идиотизма, голода, разорения и стагнации – повод для гордости и подтверждение стабильности строя. Почему–то в случае с СССР трудности первых пары лет в намного худших исходных условиях – прямо ад, вселенская катастрофа и истерика на тему "неэффективного строя". Очевидно, это имеет отношение не к истине, а бесчестной манипуляции психикой людей».

Святители небесные, спасите!.. Так вот где в тридцатые годы был ГУЛАГ – в Америке! Оказывается, это не у нас, у них за колючей проволокой сидели миллионы ни в чём не повинных людей. И бесплатный рабский труд был не у нас, а в США. У нас–то (а отличие от американского ГУЛАГа) узниками лагерей были исключительно преступники, осуждённые судом за свои преступления. Да и то – в советских лагерях им жилось совсем не плохо (расценки труда как у вольных рабочих в промышленности). То в Америке был ад и вселенская катастрофа! Просто хитрые американцы всё переврали: мало того что скрыли правду про свой ГУЛАГ; так ещё и выдумали, будто ГУЛАГ был не в США, а в СССР! И из мухи («трудности первых пары лет») раздули слона!..

Темой США автор не ограничивается: «Были ли проблемы у других стран в те же годы? Сколько угодно. Кроме того, полно стран со "свободным рынком", "демократией" и всем прочим, но в которых крестьяне всегда живут на грани катастрофы».

Понятно, почему автор посчитал нужным пройтись и по другим регионам мира! – ради принципиального вывода (которым его опус и заканчивается): «Вывод очевиден – ничего из ряда вон выходящего на уровне жизни тех лет в колхозах не было. Были закономерные трудности организации нового дела, которые были везде и всегда. Эти трудности были весьма успешно преодолены».

Словом, ничего страшного в советском голоде не было: ибо «у других было ещё хуже»! У нас же были просто «закономерные трудности организации нового дела»; которые, к тому же, «были весьма успешно преодолены».

Ну да чёрт с ними, с другими странами!.. Да и с советскими колхозниками тоже… Нас сейчас больше интересуют американцы – те самые миллионы американцев, умерших от голода. Ведь у неподготовленного читателя (впервые столкнувшегося с подобным бредом) может возникнуть мысль, что вся вышеприведённая фантастика – целиком и полностью на совести сомнительного интернет–ресурса «Заметки на манжетах». А следовательно – не стоило и предавать такого значения этой писанине: мало ли сумасшедших?..

§ 9.3. К сожалению, таких сумасшедших на просторах русскоязычного интернета очень много. И они очень активны: «Стоит так же отметить, что неурожайными эти годы были в США, и США потеряло в населении до 7 млн человек. В результате чего, американцы отказались за построенные тракторные заводы в СССР, принимать оплату золотом, и настоятельно потребовали оплаты зерном. Так что это так же повлияло на голод, когда руководство вынуждено было при нехватке зерна для своих, расплачиваться с американцами. А куда было деваться, тракторный завод = танковый завод».

Ну и гадами же оказываются эти американцы! Своё зерно – жгут, топят и закапывают в землю, а русских заставляют расплачиваться за построенные заводы исключительно зерном (которого русским самим не хватает). Даже золота не надо! – пусть лучше и у комми будет голод!..

Это, кстати, – отличительная черта англосаксов. Чтобы убедиться, достаточно заглянуть хотя бы в материал под названием «Голодомор, которого не было. США. Фото. Факты. Расчёты». Там демографическая ситуация в Америке тридцатых годов прокомментирована следующим образом: «Итак, 7 миллионов 394 тысячи человек по состоянию на 1940 год просто отсутствуют. Впрочем, это наследственная черта англосаксонской политики. Так, в 1943 г. британские власти допустили чудовищный голод в Бенгалии, в результате которого погибло свыше 3,5 млн. человек, а до этого вполне успешно морили голодом Ирландию. Организация массового голода в Индии была ответом британской администрации на восстание 1942 г. и поддержку населением "Индийской национальной армии". Только обретение Индией независимости позволило позже собрать и обнародовать эти материалы. В противном случае британский голодомор 1943 года никогда бы не стал нам известен.

Но мы живём сегодня, где чудовищному Сталину, заморившему целые народы, противостоит белопушистый Ангел Добра вида "Made in USA", и этот ангел надрывно вопит о миллионах намеренно умученных голодом».

Кто же это так красиво пишет?! Конечно, чёрт бы с ними, с тракторными заводами, британской администрацией, Бенгалией и Ирландией!.. Нас сейчас больше интересуют американцы. Откуда же берут все эти авторы (более или менее грамотные, более или менее вменяемые…) этот назойливый рефрен: семь миллионов умерших от голода американцев?

Рунет переполнен материалами–паразитами – зачастую почти идентичными, но публикуемыми под разными названиями: «Настоящий Голодомор 1932–1933 годов был в США», «Голодомор в США унёс 7 миллионов жизней» и т.п. Порой в них, вперемежку с самодеятельностью (вроде ужасов польского голодомора и т.п.), целыми абзацами идёт – без всяких ссылок – один и тот же текст…

Дело не ограничивается анонимными или полу–анонимными героями интернета. Порой подобные высказывания можно услышать из уст очень известных людей. Вот, например, признанный кумир всех леваков – экономист и политолог, писатель и публицист, теле–и радиоведущий Михаил Хазин. 10 марта 2016 года в программе «Персонально ваш» на «Эхе Москвы» он заявил следующее: «Но я напоминаю, что в США во время великой депрессии 2 миллиона от голода умерло, в нашей стране во время коллективизации тоже миллиона полтора, так что, в общем, жизнь штука тяжёлая – никуда не денешься».

Конечно, «два миллиона умерших от голода американцев» – это меньше, чем «семь миллионов умерших от голода американцев»; но утверждение Хазина не становится от этого менее фантастическим! Особенно – в сравнении с приведённой им цифрой жертв голода в СССР: «миллиона полтора» (то есть: у Сталина – меньше, чем в Америке!..).

Знакомый нам Николай Выхин в своей – уже цитированной – работе «Советская эпоха не начала, а закончила эру голодоморов» тоже не преминул использовать в качестве аргумента участь несчастных американцев 1930–х годов.

Под тему «Голод в капиталистических странах» у Выхина подведена необходимая теоретическая база: «Главная причина массового голода – конечно же, не советская власть (которая в итоге с голодом покончила) – а чрезвычайная зависимость человека прошлых эпох от погодно–климатических факторов, от капризов природы, умноженная на рыночный, капиталистический эффект "выгребания". Эффект "выгребания" связан с ликвидацией хозяйствующими субъектами долгосрочных запасов, с попытками в удачные годы (на гребне экономических "бумов") – продать всё до последнего зёрнышка. Запасливость, припрятывание натурального продукта, иногда портящегося без сбыта, рыночные отношения воспринимали как "бесхозяйственность". Соединившись, чрезмерная зависимость человека от природы и рыночное выгребание дали особенно чудовищный эффект "в комплекте". То, что рыночные отношения не уменьшили, а усилили свойственный зависимым от капризов природы обществам ужас голодомора – много говорили и писали современники. Для возникновения голода никакой советской власти не требовалось: он приходил регулярно, циклично, систематически в общество, советской власти не знавшее».

Вот оно как. Капиталистические, рыночные отношения не покончили с голодом, а напротив – «усилили ужас голодомора»! Ибо теперь, в отличие от прежних, благословенных времён господства натурального хозяйства, неблагоприятные погодно–климатические факторы оказались «умножены на рыночный, капиталистический эффект выгребания»!..

Только Советская власть избавила человечество от голода (правда, не сразу): «Советская власть начала строить новое общество, без голода – но не могла выстроить его мгновенно. Именно поэтому в первые свои годы она сталкивается с проблемами, аналогичными вышеописанным».

Не будем тратить время и приводить выхинские примеры «голодоморов» в Польше или Румынии – ибо бедной и отсталой Восточной Европой Выхин не ограничивается: «Но речь идёт не только о Восточной Европе. Пусть не от ржавчины и головни, но в тот же самый период, в начале 30–х годов в США случился свой голодомор: от голода умерли более 7 миллионов человек. На основании анализа статистических данных историк Б. Борисов в научном труде «Голодомор по–американски» оценил число жертв финансового кризиса в США в более чем 7 миллионов человек – и впервые напрямую сравнил произошедшее в США в 1932–33 годах с голодомором в СССР 1932–33–х».

Ага! Стало быть, «историк» Б. Борисов и его «научный труд»…

Вот на кого опираются все наши неосоветчики, рассказывая об ужасах американской жизни! – подобно тому как они опираются на Нефёдова при описании ужасов жизни в дореволюционной России…

Что же это за Прометей исторической науки, принёсший людям свет истины (вопреки попыткам коварной Америки замести следы…)? Стоит познакомиться поближе и с ним и с его эпохальным трудом.

§ 9.4. Вообще–то Борис Авенирович Борисов – разносторонне одарённая личность; что называется – на все руки мастер… В перестроечные годы – кооператор, в 1990–е – банкир; при этом активно публиковался в разного рода скандалёзных, склонных к конспирологии «жёлтых» изданиях («Завтра», «Солдаты России», «Комсомольская Правда» и т.п.), специализируясь на темах экономики, истории и «геополитики». В 2014 году неожиданно всплыл на волне «Русской весны» в качестве… заместителя министра иностранных дел Донецкой Народной Республики. Правда, на высоком посту не задержался, перешёл в ряды оппозиции, арестовывался местными спецслужбами. После чего стал активно смешивать с грязью руководство ДНР и ЛНР. Словом, персонаж колоритный.

Свой «Магнум опус» Борис Борисов успел опубликовать и «распиарить» ещё задолго до неудачной донецкой эпопеи, в 2008–2009 годах… Именно этой своей работой – назвать её трудом нельзя как по причине крайне малого объёма (буквально несколько страничек), так и по причине её сугубо публицистической направленности, – Борисов и известен широкой публике.

Называется работа «Голодомор по–американски».

Как бы определить её жанр?.. Правильнее всего, наверное, будет отнести её к специфической категории так называемых «журналистских расследований». По крайней мере, по несопоставимости авторского «замаха» (ибо тема–то затронута серьёзная, макро–масштаба!..) и сжатости, лаконичности самой работы; а также по слабости аргументации и сенсационности выводов, – это типичный образчик журналистского исторического верхоглядства.

Начинает Борисов с того, что корит власти США за назойливое муссирование темы советского Голодомора. Он считает, что исключительно «интересы политической борьбы с СССР и влиянием России на постсоветском пространстве, стремление навсегда отколоть от единой русской нации малороссов – вновь и вновь искушают американцев повторять зады геббельсовской фашистской пропаганды». При этом Борисов припоминает Штатам геноцид коренного населения Америки (о котором–де американцы избегают говорить…).

А потом – заходит с главного козыря: «В американской истории есть и другое преступление против своего народа – это Великий Американский Голодомор того же, злополучного 1932/33 года, в результате которого США недосчитались миллионов своих граждан. Об этом, как и о геноциде коренного населения, вы не найдёте осуждающих резолюций конгресса, гневных выступлений американских политиков, "памятных знаков", сооружённых в годовщину массового уничтожения людей, и других знаков памяти. Память об этом надёжно замурована в подделанных отчётах статистики, в вычищенных от свидетельств преступлений архивах, списана на "невидимую руку рынка", залакирована панегириками о гениальности президента Рузвельта и счастье организованных им для нации "общественных работ" – по сути мало отличавшихся от ГУЛАГа и эпопеи строительства Беломорканала.

Разумеется, по американской версии истории только "в Советском Союзе миллионы мужчин, женщин и детей стали жертвами жестоких действий и политики преступного тоталитарного режима", к американской истории такие определения неприемлемы. Попробуем развеять этот миф, опираясь только на американские источники».

Сразу скажем, что подобная попытка – развеять столь старательно взлелеянный хитрыми американцами миф, «опираясь только на американские источники», – представляется изначально невыполнимой. Раз уж «память об этом надёжно замурована в подделанных отчётах статистики, в вычищенных от свидетельств преступлений архивах», то на какие же «только американские источники» собирается опираться автор?

А вот именно на них–то он всецело и опирается! – именно на «подделанные отчёты статистики»!.. Только подходить к этому делу ему приходится творчески, новаторски, – ибо «явные признаки подделки позднейших отчётов заведомо лишает права правительство США давать какие–то заслуживающие доверия комментарии в этом вопросе»; «официальная американская статистика (задним числом, напомним) показывает не рост, а снижение (!) смертности населения в 1932/33 годах – это на фоне более пяти миллионов беженцев, 2,5 миллионов потерявших жильё и 17 миллионов полностью потерявших работу и средства к существованию – что определённо и доказательно свидетельствует о поддельном характере американской государственной статистики». И т.д. и т.п.

То есть – пришлось напрячься…

Главный аргумент Борисова сформулирован следующим образом (подраздел «Подделанная статистика, или Где семь миллионов человек?»): «Попытка ознакомиться с официальной демографической статистикой США ошеломляет с самого начала: данные статистики за 1932 год уничтожены – или очень хорошо спрятаны. Их просто нет. Без объяснений причин. Да, они появляются позже, в статистике более поздней, в виде ретроспективных таблиц. Изучение этих таблиц также приводит внимательного исследователя в некоторое изумление.

Во–первых, если верить американской статистике, за десятилетие с 1931 по 1940 год по динамике прироста населения США потеряли не много ни мало 8 миллионов 553 тысячи человек, причём показатели прироста населения меняются сразу, одномоментно, в два (!) раза точно на рубеже 1930/31 года, падают и замирают на этом уровне ровно на десять лет. И так же неожиданно, спустя десятилетие, они возвращаются к прежним значениям. Никаких объяснений этому в обширном, в сотни страниц, тексте американского доклада US Departament of commerce "Statistical Abstract of the United States" не содержится, хотя он наполнен пояснениями по другим вопросам, не стоящим по сравнению с вышеназванным даже упоминания. Вопрос просто обойдён фигурой умолчания. Нет такого вопроса. Любой ответственный демограф скажет вам, что одномоментное двойное изменение показателей динамики населения в стомиллионной огромной стране возможно только в результате массовой гибели людей».

Интересно, а такая простая мысль, что, поскольку «точно на рубеже 1930/31 года» находится рубеж между учётными десятилетиями (1921–1930 и 1931–1940), то об «одномоментном падении», «одномоментном двойном изменении показателей» речь не идёт, в голову автору не закралась?.. Однако ж у него нет никаких сомнений на этот счёт: такое «возможно только в результате массовой гибели людей»!

Ну и так далее, в том же духе: «Может быть, так сократилась рождаемость? Но даже в 40–е, во время второй мировой, невзирая на все потери и миллионы призванных на военную службу мужчин – рождаемость восстановилась, почти до прежних значений. Огромные демографические потери 30–х невозможно объяснить никаким "сокращением рождаемости". Это следствие огромного количества добавочных смертей, след, прочерченный миллионами потерянных детских жизней, чёрная метка Великого американского голодомора».

Аргументация явно рассчитана на дураков. «Но даже в 40–е» «рождаемость восстановилась, почти до прежних значений». Скажите пожалуйста!.. Да 1940–е годы в США – это период роста экономики и (в целом) повышения уровня жизни! Именно начавшаяся в 1939 году Вторая Мировая война помогла Америке выйти из затянувшейся Великой Депрессии и семимильными шагами пойти вперёд! Как вообще можно сравнивать успешные 1940–е и бедственные, отчаянные, полные лишений 1930–е?!

Похоже, хитрый автор делал ставку на специфическое восприятие истории россиянами (в представлении которых страшнее 1940–х ничего быть не может…). Но у американцев–то всё было иначе!

Правда, Борисов тут же делает примечание: «Предвижу вопрос о пропорции разделения доказанной убыли населения между смертностью и снижением рождаемости. Поскольку данные самих США недостоверны, приходится обращаться к методу аналогии (международных сопоставлений). В аналогичных Великой Депрессии условиях в других странах (в том числе в России 90–х) убыль населения примерно пополам (хотя и в широких пределах, примерно от один к двум до два к одному) распределяется между снижением рождаемости и ростом смертности. Именно эта пропорция – пополам – и принята как базовая, к которой затем можно делать обоснованные уточнения. Но в любом случае и при любых уточнениях мы приходим к цифре в несколько миллионов погибших».

Вот что тут делать: смеяться или плакать? Данные США (исключительно на которые автор грозил опираться в своих разоблачениях…) в сотый раз обозваны им недостоверными. А посему – он с лёгкой душой прибегает к куда более продуктивному способу: «методу аналогии». Но и тут опять всё не слава богу! Оказывается, «в России 90–х» условия были «аналогичными Великой Депрессии». То есть что? – и в ельцинской России, «по Борисову», миллионы людей умерли голодной смертью?!

§ 9.5. А собственно говоря, отчего бы и нет?..

Можно быть уверенным: пройдёт ещё десяток лет, и недобитые неосоветчики начнут рассказывать молодёжи сказки о том, что в «лихие девяностые» в наиболее благополучном и самом богатом городе страны, Москве, люди массово умирали от голода (просто власти это до сих пор скрывают, статистика недостоверна, архивы подчищены…). Про США Борисов уже сейчас именно так и пишет: «В Америке начался голод, когда даже в наиболее благополучном и самом богатом городе страны, Нью–Йорке, люди начали массово умирать от голода, что вынудило городские власти начать раздачу бесплатного супа на улицах».

Такова уж природа проклятых капиталистических государств! – правду мы узнаем только тогда, когда к власти везде придут леваки. Вот и Борисов на это надеется: «Когда Соединённые Штаты развалятся – и только тогда – мы с вами узнаем много и много интересного о преступлениях властей США против собственного народа, геноциде коренного населения континента и об этом трагическом времени».

А до той счастливой поры ни слова правды от американских властей мы не дождёмся! – этому полностью посвящён финал борисовского опуса: «Мы не можем ждать от Штатов саморазоблачений на тему американского голодомора, публикации архивных документов и признаний, по типу тех, что были инициированы – а возможно и сфальсифицированы – командой Горбачёва в конце 80–х под лозунгом "восстановления исторической правды".

Никакого восстановления исторической правды до крушения западной Империи Зла не состоится. Замалчивание правды о Великом Американском Голодоморе – консенсусное решение всей американской политической элиты, и республиканской, и демократической. В огромных жертвах 30–х годов равно повинны и республиканская администрация Гувера, и демократическая администрация Рузвельта. И у тех, и у других на совести миллионы жертв их живодёрской политики. Именно поэтому политическая система Соединённых Штатов достаточно консолидирована в вопросе полного отрицания факта голодомора в США и его многомиллионных жертв. С пеной у рта будет отрицать это и пятая колонна правозащитников, из тех, что стоят на балансе Государственного департамента США и имеют инвентарный номер.

Но историческая правда неизбежно будет раскрыта. Вместо того чтобы продолжать привычно тявкать на Россию, Соединённым Штатам следует получше понюхать у себя под хвостом».

Вот такой «научный труд» изваял, на радость всей неосоветской братии, «историк» Борис Борисов. Впрочем, к нему не может быть никаких претензий – корм оказался вполне достойным этой аудитории.

§ 9.6. На протяжении последующих лет Борис Борисов старательно «продвигал» свой опус в средствах массовой информации и интернете. В частности, поместил статью в «Википедии» (а когда администрация удалила его бред – инициировал коллективный визг и стенания в патриотическо–почвеннических кругах: мол, Америка и проамериканские силы боятся правды и репрессируют правдолюбцев…).

Особенно показательно – показательно в плане саморазоблачения! – интервью, данное Борисовым корреспонденту газеты «Комсомольская Правда». Это интервью (в сокращённом виде) было опубликовано «Комсомолкой» 20 августа 2009 года под заголовком «Историк и публицист Борис Борисов: "Настоящий голодомор был не в СССР, а в США!"».

Конечно, «Комсомолка» – она «Комсомолка» и есть… Что с неё возьмёшь?.. Поэтому интервью она предварила таким вступлением: «Российские историки уверяют: в годы Великой депрессии, бушевавшей в США в 30–е годы, в Америке от голодной смерти умерли около 5 миллионов граждан. При этом многие из них погибли по вине правительства США. Почему же сегодня за океаном предпочитают стыдливо помалкивать об этом, мы поговорили с исследователем истории ХХ века Борисом Борисовым».

То есть: не авантюрист–многостаночник очередную «утку» запустил, а «российские историки уверяют»!

В ходе того интервью Борисов поведал немало интересного. Притом – не только о выдуманных им «Голодоморе в США» и «американском ГУЛАГе», но и о реальных Голодоморе и ГУЛАГе в сталинском СССР.

Вот характерный обмен репликами между ним и корреспондентом:

«– Восхищаться мудростью Рузвельта, организовавшего "общественные работы", – это то же самое, что восхищаться мудростью Сталина, который организовал строительство Беломорканала и ряда других великих строек коммунизма. Память о гуманитарных преступлениях правящего тогда режима США вытравлена из официальной истории, подменена пропагандой, в которой есть место "мудрому" Рузвельту, но нет места миллионам американцев, погибших от голода. Всего через американский "ГУЛАГ" общественных работ прошло около 8,5 миллиона человек. Только безработной молодёжи было привлечено около 2 миллионов. Платили им 30 долларов, но 25 из них вычитали за "содержание"… Всё это происходило в жутких малярийных условиях и на фоне небывалой смертности. Вот об этом нужно писать исследования, а не о выдуманном украинском голодоморе.

– Но ведь голод–то на Украине был!

– Голод был. Но голодомора как геноцида на Украине не было. И от нас этого никто не скрывал».

С какой луны свалился человек на нашу грешную землю? – «от нас этого никто не скрывал»!.. Да о голоде 1930–х годов в Советском Союзе не полагалось говорить вплоть до горбачёвской Перестройки. Тема эта замалчивалась официальной советской историей вплоть до конца 1980–х. То была одна из страшных тайн коммунистического режима.

И вот вдруг нашёлся великий разоблачитель, готовый поведать нам сенсационную правду не только о том, что происходило в далёкой Америке в начале 1930–х, но и о том, что же нам рассказывали в СССР на протяжении 1930–1980 годов!

На какую аудиторию рассчитана эта глупость? Верит ли сам «исследователь истории ХХ века» в то, о чём говорит?

Последний вопрос – отнюдь не риторический. И судя по всему, отвечать на него следует отрицательно: нет, не верит сам рассказчик в рассказываемые им сказки! Просто – занимается негативной пропагандой! В пользу этого говорит следующее откровенное заявление Борисова: «Важно только понять, что нельзя выиграть информационную войну, сидя в окопе и отстреливаясь от обвинений типа "голодомор на Украине", "оккупированные Прибалтика и Европа", "изнасилованная русским солдатом Германия" и далее по списку. Пора и нам наступать на информационном фронте. Находить чувствительные точки в истории и прицельно наносить удары».

Вот наш «солдат информационной войны» и решил выйти из окопа и перейти в наступление. И причём тут какая–то историческая правда? – она его просто не интересует. Ему интересна только тактическая сторона дела: нельзя пассивно сидеть в окопе; надо самим наступать! Видимо, Борисову знакомо изречение великого воителя Франции маршала Виллара: «Гибнут только в обороне».

Потому он и торопится сам всех атаковать – подобно бешеной собаке…

§ 9.7. Самое интересное – то, что Борисов не удовольствовался материалом, опубликованным в «Комсомольской Правде», и ровно через неделю, 27 августа 2009 года, опубликовал в общественно–политическом интернет–издании «Русский обозреватель» более объёмный текст под заголовком «Голодомор: в плену исторической лжи».

Однако же и на «Комсомолку» Борисов не был в обиде – поэтому прокомментировал свою публикацию в «Русском обозревателе» следующим образом: «Постарался высказаться подробно и полно. В "Комсомолке", к сожалению, это невозможно – бумажная газета, не резиновая, там и так выделили целую полосу, чего я сам не ожидал. Спасибо очаровательной Юлии за точную расшифровку моих записей».

Словом, обе публикации вполне аутентично отражают позицию автора. Но поскольку публикация в «Русском обозревателе» полнее и подробнее, то исследовательская недобросовестность и сугубо пропагандистский характер борисовских «исторических изысканий» предстают там в ещё более ярком свете.

Вот с какого обмена репликами между корреспондентом и Борисовым начинается эта (более полная) версия интервью:

«– В мае этого года президентом Медведевым основана "Комиссия по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России". Вы известны своими материалами, раскрывающими забытые страницы истории ХХ века, в том числе трагические события 30–х годов, включая годы Великой депрессии в США. Ваши выкладки, что в годы Великой депрессии Соединённые Штаты потеряли более семи миллионов человек, вызвали жаркие споры и у нас и за рубежом. Как Вы видите задачи Комиссии применительно к истории 30–х годов?

– Информационную войну нельзя выиграть, сидя в окопе и отстреливаясь. Информационная война выигрывается только в наступлении. Необходимо находить у противника слабые места и прицельно наносить удары. Тем более что история ХХ века даёт нам огромное количество материалов по всем ключевым игрокам. Не исключение тут и Соединённые Штаты Америки. У них свои скелеты в шкафу, о которых, впрочем, не принято говорить вслух. Но мы можем нарушить эту традицию. Если Комиссия будет отсиживаться в своём комфортном информационном окопе и лишь отвечать на известные вызовы Запада ("Голодомор", Прибалтика, "Советская оккупация Европы", "Изнасилованная Германия" и далее по списку), откажется от наступательной позиции, – сокрушительный информационный разгром нам обеспечен».

Вот так вот. То есть любая негативная информация о советском периоде воспринимается Борисовым исключительно как «вызовы Запада» (а не как вызовы Правды и Справедливости; Здравого Смысла, в конце концов…). И он сам осознаёт, что если не «перейти в наступление», то весь мусор защитить не удастся («сокрушительный информационный разгром нам обеспечен»). А потому – нужно не «отсиживаться в своём комфортном информационном окопе», а поторопиться самим оклеветать всех остальных!

В этом самоотверженном порыве Борисов готов пренебречь любыми соображениями приличия! – ему наплевать даже на явное неправдоподобие, смехотворность его выдумок: «Надо понять, что историческая память в современном мире – это не объект свободного творчества народа, а объект манипуляций со стороны господствующей в стране элиты, которая и формирует удобный ей облик истории. В американской истории места американскому голодомору нет, и поэтому, разумеется, американцы ничего про это не знают».

То есть действовала в 1930–е годы легальная – и достаточно многочисленная – Коммунистическая партия США (фактически, как мы знаем, креатура сталинского Коминтерна); и ничего не заметили американские коммунисты вокруг себя, никаких умирающих от голода американцев. Тем более – миллионы умерших от голода!.. Или уж так боялись об этом сказать? А ну как упрячут всех (все сорок тысяч человек) в тюрьмы за «антиамериканскую деятельность»?..

А возглавлял в те годы Коммунистическую партию США её генеральный секретарь и председатель, большой друг Советского Союза Уильям Фостер (как раз в том самом «роковом» 1932 году в очередной раз в президенты США баллотировавшийся) и тоже ничего не заметил вокруг себя, никаких умирающих от голода американцев. Тем более – миллионы умерших от голода!.. Или уж так боялся об этом сказать? А ну как объявят советским шпионом и подвергнут травле?..

Кстати, о советских шпионах. В 1930–е годы в США таких и впрямь было немало! – как под легальным прикрытием (сотрудники дипломатического агентства, затем – представительства; работники наркомата внешней торговли), так и нелегалы. И – тоже ничего не заметили и не сказали. Хотя у них работа такая: всё замечать и обо всём докладывать!

Путешествовали в 1935–1936 году по США корреспонденты «Правды», замечательные советские писатели Илья Ильф и Евгений Петров, – за три с половиной месяца исколесили всю Америку от океана до океана и обратно… Общались с огромным количеством самых разных американцев; разных сословий и национальностей, в разных местах. Увидели (и добросовестно описали в своей книге «Одноэтажная Америка») немало всякого негатива: тут тебе и рэкет, и реслинг, и электрический стул, и танцы до упаду, и нищета рядом с богатством. Только вот умерших от голода американцев они не увидели. И даже не услышали о таких. Никто и нигде не рассказал им ни о чём подобном (мол, «приехали бы вы два–три года назад; вот был ужас!..»).

Уста американского народа были запечатаны страхом, не иначе.

И только многие десятилетия спустя, на излёте двухтысячных, нашёлся в далёкой России человек, который изучил американскую статистику 1930–х годов и поведал изумлённому миру правду о Великом Американском Голодоморе (о котором понятия не имеют американцы). Уж ему–то не могла заткнуть рот господствующая в США «элита, которая и формирует удобный ей облик истории»!..

Впрочем, нельзя исключать и того, что все «исторические изыскания» Бориса Борисова – просто некий стёб с его стороны. Ну, захотелось ему разыграть наивных людей, посмеяться над дураками… По крайней мере, в пользу этого говорит финал интервью (версия в «Русском обозревателе»): «Закончить могу фразой одного американского участника дискуссии, который написал: "Ребята, что вы так накинулись на этого парня с 'семью миллионами погибших'? Если он неправ, то и Холокоста тоже не было. Число его жертв подсчитали точно так же"».

Так–то! То есть для Бориса Борисова эта тема, похоже, – весёлый розыгрыш; игра ума. Мол, а если взять и воспользоваться методикой, аналогичной той, какую применяли исследователи при попытке установить число жертв Холокоста, то, при известном усердии, и вот что можно вывести, ха–ха!..

Подобные «розыгрыши» (хотя, конечно, не столь циничные и не такого масштаба, как у Борисова) известны истории. Достаточно вспомнить знаменитого французского писателя и антиклерикала Лео Таксиля, который вдруг раскаялся в своих заблуждениях, обратился в католицизм и поведал миру о чудовищном обществе масонов–сатанистов, буквально опутавшем весь Земной Шар. А через двенадцать лет напряжённой антимасонской деятельности публично раскрыл свою грандиозную литературную мистификацию, выставив Папу Римского и всю Католическую церковь на посмешище.

Окажутся ли наши неосоветчики – ныне славящие взахлёб «историка» Бориса Борисова и его «научный труд» – в глупом положении Льва Тринадцатого и его кардиналов (принявших, на свою беду, за чистую монету такие «труды» как «Дьявол в XIX веке» и «Антихрист или Происхождение франкмасонства»), покажет время.

Глава 10

§ 10.1. Словом, Российская Империя (с приписываемыми ей мифическими «голодоморами») оказалась в неплохой компании! – заодно с Соединёнными Штатами Америки (которым столь же мифический «голодомор» приписывается столь же странными людьми…).

Различие в том, что если страшные сказки про Америку тут же получили дружную отповедь со стороны наших «западников» (и статью–то борисовскую из «Википедии» уже в 2009 году удалили!..), то у Российской Империи такой сильной «крыши» нет. Зато есть то, чего нет у рузвельтовской Америки, – а именно: гораздо более сильная мотивация у её клеветников; гораздо более мощный «идейный базис» под чёрной легендой…

Сходство же ситуации в том, что убогие, шитые белыми нитками страшилки, сочиняемые неосоветчиками о предреволюционной России, – во всём подобны их же убогим, шитым белыми нитками страшилкам о капиталистической Америке; пронизанным духом исступлённого, воинствующего «антиамериканизма». Но самое главное – все эти байки преследуют одну и ту же цель: любыми способами отвести удар от себя!

Забавное саморазоблачение содержится в первых же строках знаменитого интернет–паразита под названием «Настоящий Голодомор 1932–1933 годов был в США» (этакий поток мыслей «по мотивам» Бориса Борисова…): «Проницательные по–настоящему люди давно понимают, что США, как правило, обвиняют в совершённых ими преступлениях других. Это как раз тот случай, когда на 100 процентов верен принцип "Преступника всегда тянет на место преступления" или то, что, как правило, кричит "Держи вора!" сам вор…».

Поразительно верно подмечено! Всё так и есть. И «проницательные по–настоящему люди» это «давно понимают»! Только надо дать сему шедевру последний чекан – вместо «США» поставить «коммунисты и сочувствующие». И тогда – всё будет верно от первого до последнего слова: «обвиняют в совершённых ими преступлениях других»; «тянет на место преступления»; «кричит «Держи вора!» сам вор».

Дело в том, что неосоветчикам ничего другого не остаётся. Когда поднимаешь на щит злодеев, разрушивших прежнее российское государство (являвшееся не «тормозом на пути прогресса», а лидером модернизации, локомотивом российского общества!..), необходимо смешать это государство с грязью и чем похуже, заклеймить его власть «преступной», представить жизнь простых людей в этом государстве «подлинным адом», а перспективы его дальнейшего развития «безнадёжным тупиком». Только тогда можно надеяться изобразить врагов этого государства «спасителями нации».

Кстати, о тупике.

В июле 2010 года скандальный историк и писатель Борис Юлин – «штатный историк» одного из главных неосоветских интернет–ресурсов «Тупичок Гоблина» – опубликовал в высшей мере характерный материал под названием «Россия, которую мы потеряли?», в котором осуществил этакий экспресс– пробег по реалиям и перспективам предреволюционной Российской Империи. Понятно, что большая часть этого маленького текста оказалась посвящена положению крестьянства и аграрному вопросу! – ибо: «Большая часть населения у нас – крестьяне. Притом крестьяне в основном малоземельные. Такие крестьяне большую часть выращенного (и не ушедшего на уплату податей) вынуждены съедать, дабы с голоду не умереть.

Значит, сельское хозяйство в РИ низкотоварное, чуть ли не натуральное. Большая часть населения не покупает или мало покупает промышленных товаров. Внутренний рынок в такой огромной и населённой стране оказался мал. А следовательно и товаров много выпускать смысла не было – всё равно больше не продашь.

Из–за привязки людей к сельской общине мал был и рынок рабочей силы. Потому и рабочих так мало было и число их почти не росло. Не хотят крестьяне с земли уходить – там хоть и бедно, но стабильно.

Понимали у нас это государственные мужи в РИ? Понимали. Потому Столыпин свою реформу и затеял – крестьян из общины вырвать и на хутора… Стало бы наше сельское хозяйство товарным. Крестьянин продавал бы хлеб, да покупал бы товары у заводчика, а не у деревенского кузнеца или у мастериц. Конечно, часть крестьян разбогатела бы, другая – разорилась. Часть разорившихся сдохла бы или повесилась, другая – подалась бы в города пахать за кусок хлеба. Весь этот процесс давно известен и называется умным словом "пауперизация".

Но не прошла реформа Столыпина. Это в Германии промышленникам и реформаторам хорошо было – там крестьян на волю отпустили аж в начале 19 века и, главное, без земли. А у нас никак не вышло.

Может, тогда у нас большие перспективы были как у аграрной державы?

Увы, и здесь засада. Участки земли маленькие, механизировать в те времена такое хозяйство невозможно. И выгнать с земли не выходит. Вот и получается, что сельское хозяйство российское, при огромных землях и огромнейшем количестве рук, кормило в основном самоё себя. Перспектива одна была – крестьяне ещё детишек нарожают и вообще излишков хлеба не останется. А это одна перспектива – голод».

Скажите, какая трогательная заботливость о русском крестьянстве!.. И рынок–то был мал в капиталистической России (покупать крестьянину было нечего и не на что…). И аграрная реформа Столыпина привела бы к тому, что «часть разорившихся сдохла бы или повесилась, другая – подалась бы в города пахать за кусок хлеба». Интересно, что чувство юмора у неосоветчиков отсутствует напрочь: да ведь при Сталине вообще всех крестьян разорили дотла; при этом немалая их часть «сдохла», а другая – «подалась в города пахать за кусок хлеба»!

Ну и конечно же, у Российской Империи «перспектива одна была» – «голод». А проклятые антисоветчики всё кричат да кричат про «военный коммунизм» и Красный террор, про комбеды и продотряды, про раскулачивание и расказачивание, про ссылки и «тройки», про Голод в Поволжье и Голодомор!.. А ведь это коммунисты так российских крестьян от грозившего им голода спасали! По методу: «лечите подобное подобным»…

Заканчивается сей материал вполне предсказуемо: «Ну и какие были перспективы у РИ? Примерно такие же, как у Цинской империи перед Опиумными войнами. Но тут встряли проклятые большевики…».

Спасители вы наши! Кормильцы!

§ 10.2. Неосоветчики, грезящие о реставрации социализма и возрождении «социалистического Отечества», вынуждены (правда, в их случае, похоже, – рады!..) защищать беспримесное зло и обелять законченных негодяев. А для этого чёрное надо называть белым; ну а белое, соответственно, – чёрным.

Вот им и приходится идти по пути абсолютного «расчеловечивания», морального самоубийства, – подобно всякому беспринципному адвокату. Забили насмерть чужеземного ребёнка–сироту приёмные родители? – «но ведь вопрос дисциплины является одним из важнейших в воспитании»! Оставил маньяк жертву навек инвалидом? – «но ведь жизнь после этого продолжается»! И так далее, в том же духе… А поэтому надо – если уж не полностью оправдать подзащитного, – то, во всяком случае, переквалифицировать состав на более мягкий, усмотреть вместо умысла неосторожность, учесть противоправность и аморальность поведения потерпевшего, стечение тяжёлых жизненных обстоятельств и проявить понимание и снисхождение.

А вот жертву – для успеха дела – желательно всячески опорочить! Вот и выдумывают неосоветчики полнейшую фантастику (благо, бумага не краснеет…).

Такой оклеветанной жертвой – наряду со всей старой Россией – оказался и непосредственно российский крестьянин. Этот беспримерный цинизм неосоветской пропаганды является лучшим доказательством лживости всех исторических построений неосоветчиков.

То есть если до революции крестьянина (якобы) угнетала и держала на голодном пайке антинародная власть Романовых, то после революции он, дурак, сам себя голодом морил! Вопреки матерним заботам Советской власти. Мол, не буду собирать урожай с поля в колхозный амбар! – пусть его мыши съедят… Порежу всю скотину! – лишь бы колхозному двору не досталось ни рога, ни копыта… Назло маме отморожу уши!

Это – не «гротеск» и не «окарикатуривание»: достаточно почитать изложение неосоветчиками обстоятельств коллективизации, раскулачивания и голода тридцатых годов (хоть у Калашникова, хоть у Пыхалова, хоть у Мухина, хоть у Нефёдова). Глупая жертва сама восемь раз упала на нож!

§ 10.3. Но есть и «свет в конце тоннеля». Ложь неосоветчиков настолько запредельна, настолько «избыточна», что порой оборачивается против них самих. Ибо это оказывается даже по нынешним меркам – «чересчур». В качестве примера можно привести одного из самых ярких представителей неосоветского лагеря – Игоря Пыхалова (чьи суждения о российском дореволюционном сельском хозяйстве многократно цитировались и изобличались на страницах данной работы).

Пыхалов – убеждённый сталинист, создатель интернет–проекта «За Сталина!», автор многочисленных апологетических книг о «Вожде народов» (в сериях «Сталинист», «Сталина на вас нет!», «Сталинский ренессанс», «Вожди без лжи. Проклятие власти» и т.д.). Одна из самых известных и популярных книг Пыхалова называется «За что Сталин выселял народы? Сталинские депортации – преступный произвол или справедливое возмездие?». Книга вышла в свет в 2008 году, а впоследствии неоднократно переиздавалась. Основную идею книги можно выразить словами: так им всем и надо было! Впрочем, такая позиция вполне естественная для неосоветчика…

Вот только на сей раз «не все» с этим согласились. В ноябре 2009 года Магасский районный суд Республики Ингушетия признал статью, излагавшую точку зрения Пыхалова на депортацию чеченского и ингушского народов («Историк Игорь Пыхалов утверждает, что знает правду о депортации чеченцев и ингушей»), экстремистским материалом. В ноябре 2010 года Пыхалов возле своего дома был жестоко избит двумя неизвестными мужчинами, которые сломали ему нос. Впоследствии состоялось несколько встреч Пыхалова с руководством Ингушетии, ингушскими историками и ветеранами войны. И в декабре 2016 года Пыхалов «выкинул белый флаг» – публично извинился за оправдание сталинской депортации ингушского народа.

В частности, Пыхалов заявил: «Глубже изучив историю ингушского народа, я пришёл к выводу, что решение о депортации 1944 года было ошибочным и крайне несправедливым». За что и заслужил одобрение со стороны президента Республики Ингушетия Юнус–Бека Евкурова: «На днях мы вновь пригласили Игоря Пыхалова в Ингушетию. Публицист, как выяснилось, уже кардинально изменил своё мнение о нашем народе. Самое главное, что мы с ним можем интеллигентно общаться, обосновывать, доказывать и показывать те или иные страницы нашей истории. Главное, бесспорное достоинство Игоря Васильевича в том, что он умеет признавать свои ошибки, и заслуживает за это огромного уважения».

Так что, как видим, даже признанные идеологи неосоветизма – не вовсе «непробиваемые»! Оказывается, и они способны «кардинально изменять своё мнение».

То есть в данном случае маленький кавказский народ – в лице своих республиканских властей, представителей научного сообщества и общественников, стоящих на страже национальных интересов и исторической памяти, – одержал верх над клеветником–неосоветчиком, поливавшим этот народ грязью и оправдывавшим его палачей. И это – неплохой прецедент.

Дело теперь – за государствообразующим народом Российской Федерации; за его общественными объединениями и организациями, учёными и администраторами и просто неравнодушными людьми. Смогут ли они постоять за себя? Смогут ли победить в затянувшемся историческом споре?.. Добьются ли они извинений от неосоветчиков за гнусную клевету на историческую Россию и русский народ; за оправдание и возвеличивание его палачей?

Победа эта должна быть одержана прежде всего в сфере научного знания – в виде аргументированного разоблачения неосоветской лжи. Как с точки зрения простой логики, так и с точки зрения исторической хронологии, именно опровержение чёрной легенды о дореволюционной России должно стать первым шагом на этом пути.

май 2019–го

Content

Шамиль Куряев
Русский хлеб в жерновах идеологии

Введение

1

2

3

4

5

Часть I По старым прописям

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть II Уравнение с тремя неизвестными

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть III Уральский сказочник

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть IV Голод или не голод?

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть V В погоне за антирекордом

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10