Маргарет Джордж

Генрих VIII и шесть его жен. Автобиография Генриха VIII с комментариями его шута Уилла Сомерса

Посвящается Элисон и Полу

Margaret George

THE AUTOBIOGRAPHY OF HENRY VIII: WITH NOTES BY HIS FOOL, WILL SOMERS

Copyright © 1986 by Margaret George

All rights reserved

© М. Ю. Юркан, перевод, 2012

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

* * *

Пролог

Уильям Сомерс – Кэтрин Кэри Ноллис

Кент, Англия. 10 апреля 1557 года

Дорогая Кэтрин.

Я умираю. Вернее, близится мой смертный час – тут есть легкая (хоть и неутешительная) разница. А именно: умирающий уже не может писать письма, в то время как осознающий неизбежность скорой своей кончины еще способен взяться за перо. Что и доказывает сие послание. Милая Кэтрин, не спешите возмущаться и протестовать. Мы давненько не виделись (сколько уж лет минуло с тех пор, как вы отправились в изгнание в Базель). Сейчас вы не узнали бы вашего старого знакомца. Я и сам-то нынче с трудом узнаю себя, когда опрометчиво разглядываю собственное отражение, – подтверждая сим, что суетность живет в нас едва ли не до последнего вздоха. Себялюбие мы обретаем чуть не с колыбели и не расстаемся с ним до гробовой доски. И вот я, успешно и прибыльно для себя высмеивавший перед государем кичливых придворных, нынче сам поддался известному людскому пороку и пялюсь в зеркало тщеславия. И на меня оттуда таращится незнакомый старикан бесспорно непривлекательной наружности.

Но мне ведь стукнуло четверть века, когда ныне покойный король Гарри (тогда еще в расцвете молодости) приблизил меня к себе. А минуло уж десять лет с тех пор, как он покинул сей мир, и именно последние дни его пребывания на земле подвигли меня на сие письмо. Позвольте перейти прямо к делу. Вам известно, что я никогда не отличался чрезмерной чувствительностью. (По-моему, как раз эта черта и нравилась Гарри во мне более всего, поскольку сам он являлся образцом неисправимой сентиментальности.) Мне хочется передать вам небольшое наследство от вашего отца. Я знал его достаточно хорошо, даже лучше, чем вы сами. Он был замечательным человеком, и, полагаю, его крайне не хватает даже прежним его недругам.

Что до меня, то я мирно живу в кентской деревушке. Она находится достаточно далеко от Лондона, и это в некоторой степени защищает меня от ложных обвинений, однако расстояние до столицы не столь велико, чтобы я не услышал о наветах против иных придворных особ. В Смитфилде запылали очередные очистительные костры, вероятно, до вас уже дошли сведения о том, что там поджарили Кранмера, Ридли и Латимера[1]. Как же Мария, должно быть, ненавидела Кранмера! Припомните те времена, когда ей приходилось торчать рядом с ним на религиозных церемониях, особенно на таких, к примеру, как… крещение Эдуарда, где ее буквально вынудили нести Святые Дары! Любезный Кранмер – уступчивый духовный наставник Генриха. Если и был в нашем кругу сомнительный кандидат для мученичества, так это именно он. Мне раньше казалось, что сей смиренник начисто лишен совести. Теперь я понимаю, как ошибался. Известно ли вам, что сначала он в своей типичной манере отрекся от протестантства, а потом – о чудо! – от своего же отречения? Это могло бы показаться забавным, если бы не смертоносные последствия.

Но как же удачно, что вы и сторонники ваших… убеждений заранее почуяли дым костров и благоразумно убрались из Англии подальше. Я задам вам вопрос, понимая, что вы не сможете ответить на него, да еще в письме, если надеетесь когда-нибудь вернуться на родину. А именно: насколько вы сочувствуете протестантскому вероучению? Вам известно, что покойный король никогда не числил себя приверженцем этой доктрины и оставался убежденным католиком, хотя поссорился с папой, отказавшись признать верховную власть Рима. Ловкий ход, впрочем у Гарри были свои причуды. В дальнейшем сын его, Эдуард, почтительный юный ханжа, стал протестантом. Но не таким исступленным, как анабаптисты. А вы одобряете их крайние взгляды? Если одобряете, то в Англии вас не поймут, разве что Елизавета сядет на трон и тогда соизволит пригласить вас ко двору. Вам лучше осознать это и не тешить себя напрасными надеждами. Однако придет время, и вы снова ступите на британскую землю, если не будете поддерживать анабаптистов или прочих неумеренных еретиков.

Англия никогда больше не вернется к старому католицизму. Королева Мария с присущей ей испанской одержимостью позаботилась об этом, устроив кровавые преследования во имя «истинной веры». Гарри в свое время карал лишь изменников короны. Поскольку, подписав присягу верности Тюдорам, вы можете верить во все, что пожелаете, конечно не забывая о приличиях и не выказывая излишнего сочувствия тем или иным мятежникам. Томаса Мора обезглавили не за преданность католической вере (хотя католикам хотелось убедить людей в том, что он стал святым мучеником, и они вполне преуспели), а за отказ присягнуть на верность королевской династии. Все его домочадцы подписали присягу. А Мор геройствовал, жаждал мученичества и… утолил в итоге свою жажду. В сущности, он вынудил короля казнить его. Добился, с позволения сказать, небесного венца, коего желал так же страстно, как Генрих Анну Болейн. Гарри обманулся, воображая совершенства объекта своего вожделения; будем надеяться, что Мор не разочаровался подобным образом, достигнув желаемого.

Я забылся. Не следовало столь откровенно высказываться перед вами. Вы ведь уповаете на защиту Обители горней… Все верующие одинаковы. Они заняты поисками… Как бишь назвал Мор свой роман?.. Поисками Утопии. А это, знаете ли, в переводе с греческого означает «несуществующее место».

Как уже упоминалось, теперь я тихо живу в Кенте в доме моей сестры вместе с племянницей и ее мужем. У них здесь небольшой особняк, а Эдвард служит – не уверен, стоило ли это писать, – могильщиком и занимается резьбой по камню, изготавливая надгробные памятники. И занятие сие прилично оплачивается. (Ничуть не хуже, чем мои каламбуры.) Кроме того, как все нормальные люди, он успевает возделывать свой сад (в прошлом году у нас цвели замечательные розы), играть с детьми и любит вкусно поесть. Глядя на него, совершенно не скажешь, что ему приходится иметь дело… с теми, кто обрел вечный покой. Одно удивляет: как он смиряется с такой судьбой? Впрочем, по-моему, шутовское ремесло равно связано со смертью. Во всяком случае, оно так же позволяет скрыть ее гнилостный запашок.

Я прибыл в Кент еще до коронации Эдуарда. Наш юный король и его благочестивые советники не нуждались в шуте, и я мог плыть куда угодно, словно парусник по ветру. При дворе королевы Марии шутки тоже считаются неуместными.

Помните ли вы, Кэтрин, то лето в Хевер-кастле, когда мы собирались там все вместе во главе с королем? Вас и вашего брата Генри привезли тогда в эту резиденцию Болейнов в гости к бабушке и дедушке. В летнюю пору Хевер поистине великолепен – пышная зелень, приятная прохлада. А мускусные розы в его садах почитались лучшими во всей Англии. (Вы, часом, не припомните имя садовника вашей родни? Я проживаю недалеко и надеюсь, что он смог бы помочь мне кое-какими советами… ежели пребывает еще в добром здравии.) Какой чудесной была дорога из Лондона до Хевера! Мы ехали верхом. Король обычно останавливался на холме, с которого открывался вид на замок, и оглашал окрестности пением своего охотничьего рожка. И вы, услышав эти желанные звуки, бежали ему навстречу. Он всегда привозил вам подарки. Вы ведь первая внучка Болейнов.

А что выделывал ваш дядюшка Джордж! Помните? Он изо всех сил старался выглядеть благородным рыцарем и с упорством готовился к турнирным состязаниям: скакал на лошади, вырядившись в тяжеленные рыцарские доспехи, и то и дело натыкался на деревья. Помимо прочего его угораздило влюбиться в одну слезливую красотку из «Белого оленя». По-моему, ее благосклонностью пользовались все завсегдатаи этой таверны, за исключением бедняги Джорджа. Она с видом знатока пыталась остановить поток его сонетов, в коих он восхвалял ее непорочность и красоту, хотя с удовольствием посмеивалась над его пылкостью.

Разумеется, в родовые владения наезжали и ваша матушка Мария с супругом. Я неизменно считал, что она с легкостью затмила бы свою сестру Анну красотой. Правда, природа одарила их по-разному. Мария походила на ясное солнышко, а ее сестра – на таинственную полночную луну.

Все мы наслаждались тем дивным летом, не подозревая, что грядут ужасные перемены. Счастливый сезон, увы, быстро закончился, оставив в памяти лишь восхитительные воспоминания, возвышающиеся над непритязательной и слякотной равниной бренной жизни.

Я путано излагаю свои мысли. Нет, хуже того, я становлюсь романтичным и сентиментальным, хотя всегда считал недостойными и даже презирал эти людские качества. Итак, вернемся к главному: к наследству. Посоветуйте, как безопасно передать его в ваши руки через Английский канал. К сожалению, размеры сего имущества весьма неудобны: оно слишком велико и его невозможно скрытно перевезти за пазухой, но недостаточно большое, чтобы его ценность послужила надежной защитой от роковых превратностей судьбы. По сути, причины его гибели могут быть самыми простыми – море, огонь, воздух или даже людская небрежность.

Я прошу вас не медлить с ответом. Безусловно, в отличие от вас и ваших сторонников я не спешу лично познать божественный образ и нрав моего Создателя, но боюсь, что уже в ближайшем будущем мне окажут честь, пригласив на небесное собеседование. Бог, как известно, бывает прихотлив в своих привязанностях.

С неизменной преданностью,

ваш Уилл Сомерс.

Кэтрин Кэри Ноллис – Уильяму Сомерсу

Базель. 11 июня 1557 года

Мой дорогой Уилл!

Прошу прощения за то, что вам так долго пришлось ждать ответа. В нынешние времена мало осталось курьеров, способных открыто доставить корреспонденцию из Англии к нам в изгнание, – об этом позаботилась королева. Однако, при всем доверии к избранному посланнику, я надеюсь, что, прочитав письмо, из благоразумной осторожности вы сразу уничтожите его.

Мне печально слышать о вашем пошатнувшемся здоровье. Но вы, любимый шут короля Генриха, бывали склонны к преувеличениям в своих высказываниях, и я молю Господа, чтобы ваше сообщение оказалось всего лишь очередным примером шутовского искусства. Мы с Фрэнсисом молимся за вас еженощно. Наши богослужения не имеют никакого отношения к презренному идолопоклонничеству, которое попросту пародирует божественные обряды, мы лишь возносим Всевышнему наши личные молитвы (о, если бы королева могла это увидеть!). Здесь, в Базеле, мы ведем праведную жизнь. У нас достаточно одежды, чтобы не мерзнуть, достаточно пищи, чтобы поддерживать свои силы, не боясь разжиреть от чревоугодия, ибо таковое оскорбительно для Господа, ведь множество Его созданий прозябают в нужде, терпят голод и холод. Однако у нас осталось главное богатство – свобода следовать голосу совести. В Англии вас лишили такого блага. Паписты уничтожили его. Мы просим у Бога, чтобы бремя этого тиранства сняли с ваших плеч и явился новый Моисей, дабы вывести вас из духовного рабства.

Но о каком наследстве вы упомянули? Я заинтригована. Мой батюшка скончался в 1528 году, когда мне сравнялось всего шесть. Почему же вы ждали почти тридцать лет, чтобы передать мне семейные реликвии? Разве могло быть в них нечто непристойное или изменническое? Меня также озадачило одно ваше выражение. Вы упомянули о врагах отца. Но у него не было врагов. Уильям Кэри считался верным другом короля и благородным человеком. Я знаю это не только от моей матушки. Отца ценили при дворе, и многих огорчила его безвременная кончина от чумы. Я благодарна, что вы все-таки вспомнили обо мне, но если бы его наследство обнаружилось раньше… Нет-нет, я не виню вас. Тем не менее я сумела бы понять батюшку и прежде. Хорошо, когда дети понимают родителей до того, как сами становятся взрослыми.

Конечно, я помню то лето в Хевере. И дядюшку Джорджа, и вас, и короля. В детстве мне казалось, что он ангельски красив. Безусловно, он отличался прекрасным телосложением (не замешан ли тут сам дьявол?) и, должна признать, величественной наружностью. Не все государи так щедро одарены; Эдуарду определенно недоставало представительности, не говоря уже о нынешней королеве…

К сожалению, придется признать, что я запамятовала имя садовника. Возможно, оно начинается на букву Д… Зато сад, что раскинулся за рвом, так и стоит у меня перед глазами. Роскошные клумбы украшали склоны, и благодаря заботам того безымянного садовника цветение в саду продолжалось с середины марта до середины ноября. Всех поражало такое изобилие цветов. Весь наш небольшой хеверский манор[2] был уставлен многочисленными вазами, в которых красовались букеты. Странно, что вы решили напомнить мне о мускусных розах; я в детстве больше любила штокрозы с большими тяжелыми головками.

Ваше известие о Кранмере также опечалило меня. Все-таки мы с ним придерживались одних взглядов. Я тоже полагала, что ему пришлось играть роль пешки в игре власть имущих. Уверена, что он удостоился венца и «счастлив на небесах» (как говорил заблудший страдалец Томас Мор). Мор, возможно, пребывает там же, причем вопреки своей ошибочной верности. Если бы он держал паруса по ветру, то прожил бы гораздо дольше и, без сомнения, примкнул бы к тем, кто осудил Кранмера. Мор был злейшим врагом любого инакомыслия и поэтому не пользовался нашим уважением. Его кончина лишь уменьшила число наших преследователей. Да, их осталось еще много, но время благосклонно к нам, и с каждым годом наши ряды неуклонно крепнут и растут.

Вам, приверженцу старых традиций, трудно понять нас, тем более что вашим девизом всегда была осторожность. Однако, как говорил Гамалиил, фарисейский законник, в отношении преследования первых христиан, «…если это предприятие и это дело – от человеков, то оно разрушится, а если от Бога, то вы не можете разрушить его; берегитесь, чтобы вам не оказаться и богопротивниками». Так сказано в пятой главе Деяний. Если у вас нет под рукой перевода Писания (полагаю, королева приказала уничтожить священные тексты), то я могу устроить для вас пересылку одного экземпляра. Один наш верный друг ведет дела в Лондоне, и он сумеет позаботиться о безопасной переправе. Мой курьер сообщит вам его имя, и мы обменяемся посылками. Хотя, думаю, каким бы ни оказалось наследство, оно не может быть более ценным, чем Писание.

Вечно преданная вам христианка,

Кэтрин Кэри Ноллис.

Уилл Сомерс – Кэтрин Ноллис

Кент. 21 июля 1557 года

Милая Кэтрин.

Ваши молитвы, должно быть, возымели целительное действие, ибо силы мои начали восстанавливаться. Господь, очевидно, отложил нашу встречу до более удобной нам обоим поры. Как вы понимаете, я избегаю общения и с лекарями, и со священниками. Последние сорок лет я не обращался за помощью ни к тем, ни к другим. И полагаю, что прожил так долго именно благодаря моему своеобычному и избирательному затворничеству. Мне никогда не пускали кровь, никто не натирал меня жемчужной мазью (которой столь неумеренно пользовался Гарри), и меня не волновало, в какие одеяния облачаются нынешние первосвященники. Я ни в коей мере не хочу обижать вас, Кэтрин. Но верю я лишь в быстротечность всего сущего. Формы религии также преходящи. Совсем недавно непреложными считались пять месс в день – да и Гарри ревностно исполнял их! – и паломничества к Уолсингемскому святилищу Девы Марии; потом начались библейские искания и проповеди; теперь вновь возобладали мессы, да вдобавок запылали костры. А что будет потом, кто знает? Пожалуйста, молитесь тому женевскому богу, которого создало ваше воображение. Пока он имеет могущество. Возможно, есть нечто запредельное, более возвышенное, чем обычные виды поклонения. Но что именно, мне неведомо. Мое дело неизменно востребовано, и цель его – попросту отвлекать людское внимание от перемен, утрат и крушений, пока на заднем плане меняются декорации.

Кэтрин, умоляю, не присылайте мне Писание или его переводы. Мне они совершенно не нужны, и я не желаю держать их у себя. Неужели вы не понимаете, в какое опасное положение меня это поставит? Причем такой риск ничем не будет оправдан. Мне приходилось читать эти книги (в действительности пришлось серьезно поразмыслить над ними, дабы со знанием дела подшучивать над Гарри на людях и в личных беседах, когда Кранмер или последняя супруга короля не могли выкроить время для споров с Генрихом на его излюбленную теологическую тему). Я остался необращенным по причине полной незаинтересованности в обращении. А учитывая, как трудно нынче найти и тайно провезти подобные сочинения, я надеюсь, что ваши усилия будут вознаграждены, если вы отдадите сии дары достойному воспреемнику.

Тем не менее мне необходимо переговорить с вашим человеком о пересылке наследства. Пора покончить с таинственностью и объясниться. То, о чем идет речь, – дневник. Его написал ваш отец. Сей труд необычайно ценен, и многим хотелось бы уничтожить его. Уже стало известно о его существовании, но до сих пор деятельность заинтересованных особ ограничивалась расспросами герцога Норфолка, оставшихся в живых Сеймуров и даже лорда Клинтона, овдовевшего после кончины Бесси Блаунт. Рано или поздно ищейки разнюхают, что следы ведут ко мне в Кент.

Итак, осталось открыть вам последнюю тайну. Этот дневник вел не Уильям Кэри, не предполагаемый ваш отец, а настоящий. Король.

Кэтрин Ноллис – Уиллу Сомерсу

Базель. 30 сентября 1557 года

Уилл, король не мог быть моим отцом. Как смеете вы оскорблять моих мать и отца и меня саму! Чье давнее прошлое вы разворошили, чтобы выкопать столь гнусную ложь? А я-то считала вас своим другом! Я не желаю видеть этот дневник. Оставьте его при себе со всеми вашими низкими и отвратительными домыслами! Неудивительно, что король приблизил вас к себе. Вы оба родственные души: вульгарные натуры, склонные к подлым обманам. Христос учил нас прощать, но также говорил, что, выходя из дома или города, заполненного лжецами, язычниками и прочими грешниками, следует отрясти прах от ног своих[3]. Именно так и должна я отряхнуться.

Уилл Сомерс – Кэтрин Ноллис

Кент. 14 ноября 1557 года

Кэтрин, дорогая!

Удержитесь, прошу вас, от желания порвать это письмо на кусочки, даже не прочитав его. Я не виню вас за вспышку негодования. Она характеризует вас с прекрасной стороны. Парадигма возмущенной чувствительной души, моральных принципов и всего прочего. (Достойная, поистине, покойного короля! Ах, какие воспоминания вы вернули к жизни!) Но все-таки сами себе признайтесь в том, что ваш отец – Генрих Тюдор. Этим знанием вы обладали всегда. Вы упомянули об оскорблении вашего отца. Желаете ли вы так же поступить с королем, отказавшись признать его реальность? Вероятно, его главная добродетель (да, миледи, он обладал добродетелями) и высший дар заключались в умении принять действительность, вне зависимости от того, каковой она представлялась общему мнению. Разве вы не унаследовали этот дар? Или хотите уподобиться вашей единокровной сестре, королеве Марии (я тоже сожалею о вашем родстве с ней), ослепленной страстями и плачевно неспособной различить даже то, что маячит прямо перед ее слабыми глазами? У вашей другой сводной сестры, Елизаветы, иная натура, как и у вас, я полагаю. На мой взгляд, именно смешение кровей Болейнов и Тюдоров дает единственно четкое и ясное видение, не омраченное испанской чепухой. Но я прихожу к выводу, что заблуждался. Вы так же несправедливы, глупы и исполнены религиозной желчи, как нынешняя испанская королева. Следовательно, король Генри сгинул безвозвратно. И об этом позаботились его долгожданные дети.

Кэтрин Ноллис – Уиллу Сомерсу

Базель. 5 января 1558 года

Уилл!

Ваши оскорбления требуют ответа. Вы заявляете, что я без малейшего почтения отношусь к памяти моего настоящего отца. Но если в моих жилах и вправду течет его кровь, то разве сам он не нанес мне тяжкую обиду, не признав своей дочерью? (В отличие от Генри Фицроя, отпрыска блудницы Бесси Блаунт, которому был пожалован титул герцога Ричмонда.) Почему же тогда я должна признавать или уважать его? Сначала он соблазнил мою мать еще до ее замужества, а впоследствии – если верить вашим словам – продолжал наставлять рога ее законному супругу. Такое поведение заслуживает осуждения. Он всю жизнь грешил и сеял на пути своем лишь ужас и страх. Единственное его благое деяние и то было порождено грешными помыслами, ибо причиной разрыва с папой стало вожделение Генриха к моей тетушке Анне Болейн. (Так Владыка Небесный использует для своих целей даже грешников. Но сие есть заслуга Всевышнего, а не покойного монарха.) Я презираю короля и его воспоминания! Что касается моей кузины, принцессы Елизаветы (ведь для меня она дочь сестры моей матери, и не более), то я молю, чтобы она смогла… Нет, такие мысли слишком опасно доверять бумаге, несмотря на доверие к посыльным и получателям.

Живите, как вам заблагорассудится, Уилл. Я не желаю больше получать от вас письма.

Уилл Сомерс – Кэтрин Ноллис

Кент. 15 марта 1558 года

Кэтрин, призываю вас к терпению. В вашем смятенном письме было много пустого – за исключением одного вопроса, который кажется мне важным. Вы спросили: «…разве сам он не нанес мне тяжкую обиду, не признав своей дочерью?»

Ответ вам известен: Генрих отказался от своих изначальных честных намерений из-за той ведьмы (вновь мне придется оскорбить ваши чувства) Анны Болейн. Она попыталась отравить герцога Ричмонда. Представьте, что ее коварные замыслы обратились бы против вас! Кстати, ваша тетушка не гнушалась колдовством. Как же сильно отличалась от нее ваша матушка! Ее обаяние и привлекательность были врожденными, естественными и такими же чистыми и честными, как и все ее мысли и образ жизни. Из-за них она пострадала там, где преуспела злая ворожея. Честность редко остается безнаказанной, и, как вы знаете, ваша мать не достигла должного положения и благополучия. Король признал бы вас и, вероятно, вашего брата (правда, во втором случае он испытывал меньше уверенности в своем отцовстве), если бы ему не помешала эта колдунья. Она ревновала, ужасно ревновала к вашей доброй родительнице, хотя, Богу известно, сама предоставляла королю множество поводов для ревности: даже всемирное восхищение не удовлетворило бы ведьму, она жаждала поклонения всех придворных льстецов. В конце концов Анна заявила: король, дескать, наградил ее мученическим венцом, лишив мирских почестей. Смех, да и только! Не все казненные являются мучениками. Она пыталась возвыситься до Томаса Бекета и даже до Томаса Мора, но ничего у нее не вышло. Ей не удалось снискать посмертный почет и высшую славу.

Итак, вам следует принять сей дневник. Если у вас не хватит духу примириться с истиной, то сохраните его для вашей… родственницы, принцессы Елизаветы до того времени, когда… Я тоже не смею говорить здесь более откровенно. Это слишком опасно, и ощущение удавки не кажется привлекательным даже для моей дряблой старческой шеи. Сейчас я не могу отдать записки короля в руки принцессы, хотя – и вы явно дали это понять – она могла бы стать более очевидной наследницей. Ее окружают шпионы, за ней постоянно следят. Мария хочет отправить ее обратно в Тауэр и позаботиться о том, чтобы она оттуда никогда не вышла.

Должно быть, вас удивляет, почему королевский дневник попал ко мне. Как вам известно (впрочем, напрасная уверенность: просто нам нравится думать, что наши биографии всем важны, интересны и знакомы), король Генри впервые увидел меня, когда мой хозяин, торговец шерстью из Кале, прибыл во дворец на аудиенцию. Тогда шутовство еще не стало моим ремеслом, и я был всего лишь юным подмастерьем, коему разрешили побездельничать на дворцовой галерее. Не имея возможности для более приятных занятий, скажем для сна или винопития, я предавался любимому развлечению: болтовне. Королю довелось услышать ее; остальное, как обычно говорится, уже история (вот только чья?). Он взял меня к себе на службу, выдал колпак с колокольчиками, однако впоследствии нас связали узы гораздо более крепкие, чего я в то время не осознавал. Мы вместе взрослели и вместе постарели; но здесь мне следует написать, каким был Гарри в те годы. Солнце вечно слепит нам глаза… да, оно заставило зажмуриться даже меня, циничного Уилла. Мы сроднились, как братья, а когда он лежал на смертном одре в Уайтхолле, я оставался единственным, кто знал его молодым.

Однако я отвлекся. Вернемся к дневнику. Я познакомился с Гарри в 1525 году (незадолго до того, как его околдовала эта ведьма). Тогда он ежедневно пополнял некий журнал черновыми замечаниями. Позднее – уже после унизительного скандала с Екатериной Говард, его пятой, с позволения сказать, королевой, – Гарри, страдая от тяжкой болезни, начал вести личный дневник, дабы убить время и отвлечься от боли в ноге, а также от интриг и козней, что упорно плели вокруг него. О да, дитя, он понимал, что теряет власть, и видел, что при дворе в ожидании его смерти уже формируются разные партии. Поэтому открыто он разражался бранью, а свои мысли записывал втайне.

Перед кончиной он делал лишь краткие заметки, которые – о неисправимый жизнелюб! – собирался пояснить как-нибудь потом. (Всего за месяц до смерти он заказал для сада фруктовые деревья. Они могли начать плодоносить не раньше чем через десять лет. Какая ирония: мне сообщили, что в прошлом году они наконец зацвели, а Мария приказала оборвать весь цвет. Если уж ей суждено остаться бесплодной, то и королевский сад должен уподобиться королевской особе.) Но пояснений Генрих так и не дал – видно, не пожелал. Я решил приложить к дневнику эти последние заметки наряду с моими собственными замечаниями и комментариями. Сначала я подумывал о том, не следует ли вовсе уничтожить дневник, но когда принялся читать, то мне показалось, будто сам Генри вновь заговорил со мной, и у меня, как обычно, не хватило духу прервать его. Вы понимаете, старые привычки порой сильнее нас… Я полагал, что успел хорошо узнать Гарри, но в этих записках передо мной предстал другой, неизвестный мне человек – и сие наверняка доказывает, что мы порой не знаем даже самих себя.

Да, я начал говорить о том, как попал ко мне этот дневник. Ответ прост: я его украл. Все, что даже отдаленно связано с покойным королем или традициями былых времен, могли уничтожить сначала реформаторы, а теперь паписты. Первые били стекла в церквях, а вторые, судя по слухам, пошли еще дальше в своих зверствах, и я даже опасаюсь писать о них. Говорят, приспешники королевы тайно извлекли тело Генриха – ее собственного отца! – из могилы, сожгли его и бросили в Темзу! Поистине чудовищное злодеяние!

Таким образом, дневник является последним земным наследием короля. Неужели вы поступите по чудовищному примеру его преемницы и предадите огню эти бесценные страницы? Если вы не считаете себя кровным отпрыском Генриха (во всяком случае, настаиваете на этом), то станьте для него лучшей дочерью, чем законнорожденная.

Какая смехотворная ситуация. Но смех, в сущности, самое цивилизованное из доступных нам проявлений чувств. Шутки сглаживают острые углы и делают нас более терпимыми. Гарри понимал юмор. Вероятно, я могу подшутить и над собой, преступив границы собственного призвания.

Да пребудет с вами благословение вашего таинственного бога.

Прилагаю к сему письму королевский дневник.

Должен заметить, что Бесси Блаунт не была блудницей.

Уилл

Дневник Генриха VIII

1

Вчера один болван поинтересовался, какое первое событие детства сохранилось в моей памяти, явно ожидая, что я радостно предамся сентиментальным детским воспоминаниям, коими положено наслаждаться чудаковатым старикам. Он страшно удивился, когда я приказал ему убираться вон.

Но его любопытство все-таки причинило известный ущерб: ведь мне не удалось с такой же легкостью отделаться от собственных дум. Перед моим мысленным взором пронеслись картины детства, но какую из них я мог бы назвать самым ранним впечатлением? Так или иначе, никто не назвал бы его приятным. Уж в этом я уверен.

Должно быть, я помню себя лет с шести… Нет, моя сестра Мария родилась, когда мне исполнилось пять. Точно. А годом раньше умерла другая моя сестра, Елизавета, и это ужасно поразило меня. Значит, мне было три года?.. Наверное. Да. Именно тогда меня удостоили восторженных поздравлений… И в то самое время мне запали в душу слова «всего лишь второй сын».

Стоял чудный летний денек – жаркий и тихий. Я собирался отправиться с отцом в Вестминстерский дворец на церемонию пожалования титулов и званий. Король долго репетировал со мной весь ритуал, пока я не запомнил его назубок: поклоны, падения ниц перед владыкой Англии и проходы по залу. Мне пришлось пройти ритуальную науку, поскольку предстояло присутствовать на королевской аудиенции.

– Никогда не поворачивайтесь спиной к королю, – пояснил батюшка.

– Несмотря на то, что вы мой отец?

– Несмотря ни на что, – серьезно ответил он. – Ведь я еще и ваш король. Сегодня я произведу вас в рыцари ордена Бани. Перед посвящением вас оденут как отшельника. А потом вы вновь войдете в зал в ритуальном облачении и получите титул герцога Йорка. – Он рассмеялся сухим тихим смехом, похожим на шорох листьев, влекомых ветром по булыжникам мощеного двора. – Тогда они утихомирятся, осознав, что Тюдоры объединились с Йорками! Единственный настоящий герцог Йоркский будет моим сыном. Пусть все увидят это! – Вдруг он понизил голос и мягко произнес: – Вам придется достойно пройти перед всеми пэрами нашего королевства. У вас нет права на ошибку, нельзя показать страх перед ними.

Я глянул в его холодные, серые, как ноябрьское небо, глаза.

– Я не боюсь их, – сказал я, зная, что говорю правду.

Толпы горожан высыпали на улицы посмотреть, как мы проезжаем по Чипсайду к Вестминстеру. У меня была собственная лошадка – белый пони, и я ехал на нем следом за отцом. Его гнедого украшал ковровый чепрак. Даже верхом я почти не возвышался над рядами зевак, выстроившихся вдоль дороги. Я отчетливо видел их лица, запомнил их выражения. Народ радостно встречал наше появление, призывая небеса благословить нас.

Меня порадовала королевская церемония. Дети обычно скучают на официальных торжествах, но я наслаждался. (И любовь к ним я не утратил никогда. Неужели она зародилась именно в тот день?) Мне нравилось, что все глаза в Вестминстер-холле устремлены на меня и я один, без сопровождающих, прохожу по длинному залу, видя вдалеке фигуру отца. Грубая отшельничья одежда царапала мне кожу, но я не смел выказать и тени недовольства. Отец сидел на возвышении в темном резном кресле – на королевском троне. Он выглядел отстраненным, бесстрастным, как и подобает истинному монарху. Немного дрожа, я приблизился к нему, и тогда он встал, взял длинный меч и посвятил меня в рыцари ордена Бани. Подняв клинок, король слегка коснулся моей шеи, и меня поразило, что в такой жаркий день сталь была столь холодной.

Не поворачиваясь спиной и медленно отступая, я покинул зал. В приемной Томас Болейн, один из оруженосцев и телохранителей отца, ждал меня, чтобы помочь переодеться в богатый церемониальный наряд, пошитый специально для сегодняшнего ритуала. И вновь я вошел в зал, повторил проход к трону; теперь уже мне пожаловали титул герцога Йоркского.

Потом меня должны были удостоить великих почестей, всей знати и прелатам следовало выказать мне почтение, признавая меня высочайшим пэром Англии после короля и моего старшего брата Артура. Теперь-то я знаю, а тогда не понимал, что это означало. Титул герцога Йорка доставался лишь избранным претендентам на трон, и потому-то отец вознамерился добиться клятвы верности от придворных, дабы в дальнейшем они не присягнули никому другому – ведь не могло же быть двух герцогов Йоркских. (Так же как не может быть двух голов Иоанна Крестителя, хотя некоторые паписты настаивают на поклонении обеим!)

Но я еще не понимал этого. Мне было всего три года. Впервые я самостоятельно исполнил некую роль и жаждал всеобщего внимания. Я воображал, что теперь все взрослые подойдут ко мне с радостными поздравлениями.

Какое наивное заблуждение. Их поздравления и «признания» выразились лишь в легких наклонах голов и небрежных взглядах, брошенных в мою сторону. Я совсем растерялся среди этого леса ног (мне действительно казалось, что кругом странный лес, – ведь я еще не дорос до пояса взрослого человека, даже самого приземистого), люди то расходились, то сходились, собираясь группками по трое, четверо или пятеро. Я поискал глазами королеву, мою мать, но не нашел ее. Хотя она обещала мне прийти…

Фанфары возвестили, что на длинный стол, протянувшийся вдоль западной стены зала, уже поданы пиршественные блюда. На широкой, как поле, белой скатерти поблескивала золотом изысканная посуда. В тусклом освещении она казалась ярче выставленных кушаний. Вокруг стола начали сновать слуги с огромными золотыми кувшинами. Когда подошли ко мне, я потребовал вина, чем вызвал смех у окружающих. Слуга попытался возразить мне, но я настоял на своем. Он поставил передо мной маленький чеканный кубок и наполнил его кларетом, а я тут же выпил его до дна. Очередной взрыв хохота придворных привлек внимание отца. Он глянул на меня так, словно я совершил тяжкий грех.

Вскоре у меня закружилась голова, и я весь вспотел в своем плотном бархатном наряде. К тому же в переполненном зале стоял спертый воздух. Меня раздражали гудящие над моей головой голоса. Королева так и не появилась, и никто больше не обращал на меня внимания. Я мечтал уже покинуть это скучное пиршество и вернуться в Элтам. Что привлекательного находят в этих праздниках? И я решил больше не завидовать Артуру, который имел право посещать их.

Я заметил, что король стоит в стороне, беседуя с одним из членов Тайного совета, архиепископом Мортоном, как мне показалось. Расхрабрившись от вина (обычно я неохотно обращался к отцу), я собрался попросить его позволения немедленно уехать в Элтам. Благодаря маленькому росту мне удалось незаметно приблизиться к нему, лавируя между стайками сплетничающих придворных и лордов, и встать за его спиной. Полускрытый складками гобелена, я дожидался, пока он закончит разговор. Никому нельзя прерывать короля, даже родному сыну.

До меня донеслись обрывки фраз: «Королева… болезненно…»

Неужели матушка захворала и оттого не пришла? Я подобрался поближе и напряг слух.

– Но она должна похоронить эту боль, – заметил Мортон. – Хотя каждый новый претендент бередит ее рану…

– Вот почему необходима была сегодняшняя церемония. Настала пора покончить со всеми незаконными герцогами Йоркскими. Если бы они могли понять, как это оскорбляет ее величество. Каждый очередной наглец… хотя она знает, что они все обманщики и изменники, однако мне представляется, что слишком долго перед ней маячила физиономия Ламберта Симнела. Вы же понимаете, ей хотелось бы, чтобы остался в живых ее брат Ричард. – Король ронял слова тихо и печально. – Именно поэтому она не пришла. Ей невыносимо было видеть, как на Генри возложат сей титул. Это пробудило бы тяжкие воспоминания. Она любила брата.

– Но она любит и сына. – Утвердительный тон советника замаскировал подразумеваемый вопрос.

– Каждая мать обязана любить сына, – пожав плечами, ответил король.

– Только обязана? – с пылом проговорил архиепископ.

– Если она и любит его, то за известное семейное сходство… с ее отцом Эдуардом. Генрих похож на него, и вы сами, разумеется, подметили это.

Отец сделал очередной глоток вина из большого кубка, почти закрывшего его лицо.

– Принцу досталась приятная и благородная внешность, – согласился Мортон, кивнув так энергично, что его подбородок едва не утонул в меховом воротнике.

– Я могу предположить, на что Генри будет притязать в будущем. Ведь он – внук Эдуарда, а тот был не без претензий. Вы же помните ту женщину, которая кричала на рыночной площади: «Скажу как на духу, за такую прелесть не жаль отдать даже двадцать фунтов»! Красавчик Эдуард. Недаром же он величал себя Блистающим Солнцем.

– Но мы-то знаем, что его следовало бы прозвать Королем любовных объятий, – хихикнув, заметил Мортон. – Или он все же обвенчался тайно с Элеонорой Батлер?

– Какая разница? Он никогда не спал в одиночестве. Помните ту ироничную балладу о том, как «развалясь на ложе непристойной страсти»… Елизавета Вудвилл оказалась умнее и сумела выгодно использовать его вожделение. Мне не хочется умалять достоинства матушки королевы, но она была надоедливой старой каргой. Я уже опасался, что она переживет всех нас. Однако вот уже два года, как мы освободились от нее. Хвала Господу!

– И все же Генрих… разве он не достоин…

Мортона явно больше интересовали живые, чем мертвые.

Король оглянулся, желая убедиться, что никто не подслушивает. Я вжался в складки гобеленового занавеса, мечтая стать невидимкой.

– Он всего лишь второй сын. Молитесь Богу, чтобы все остались на своих местах. Если он когда-нибудь станет королем… – отец помедлил, потом понизил голос до шепота, словно не мог произнести громче столь ужасные слова, – то династия Тюдоров не удержится на троне. Как и династия Йорков не пережила Эдуарда. Он был красавцем и отменным воякой, надо отдать ему должное, но по натуре глупым и равнодушным. И Генри такой же. Англия смогла вытерпеть одного Эдуарда, но вынести его наследника ей не под силу.

– Ну, ей и не придется, – учтиво заявил Мортон. – У нас же есть Артур, и он станет великим королем. Уже сейчас в нем проявляется царственное величие. У него великолепные способности к учению. Его черты исполнены достоинства. И он для своих восьми лет весьма мудр.

– Артур Второй, – проворковал отец, и его глаза мечтательно заблестели. – Да, то будет великая коронация. А Генриху, вероятно, суждено стать архиепископом Кентерберийским. Более того, церковь будет для него самым подходящим пристанищем. Хотя его немного расстроит необходимость принять обет безбрачия. Как вы полагаете, Мортон?

Он холодно улыбнулся, показывая знание неких слабостей собеседника. У архиепископа имелось много незаконнорожденных отпрысков.

– Ваша милость…

Шутливо изображая скромность, Мортон отвернулся и едва не заметил меня.

Сердце мое отчаянно заколотилось. Я зарылся в складки занавеса. Они не должны узнать, что я стоял рядом и все слышал. Мне захотелось плакать… ужасно захотелось. Я почувствовал, как подступают к глазам горькие слезы… Однако по натуре я слишком равнодушен. Ведь так заявил сам король.

Уняв дрожь и подавив всхлипывания, я покинул свое убежище и затерялся в толпе знати, причем храбро заговаривал с каждым, кто попадался на моем пути. Впоследствии об этом часто вспоминали.

Не стану лицемерить. Положение принца порой вполне устраивало меня. Не в смысле обеспеченности, как принято считать. Сыновья лордов жили в большей роскоши, чем мы; нас же тяжелым комлем придавила королевская скупость, и нам приходилось, как хорошим солдатам, довольствоваться спартанскими условиями. Правда, жизнь наша проходила во дворцах, а это слово вызывает в воображении картины пышного великолепия – и ради того, чтобы они стали явью (отнесу сие к числу моих заслуг), мне довелось изрядно потрудиться во время моего правления – но в нашем детстве все было по-другому. Тогда замки представляли собой реликвии былых эпох – романтичные, пожалуй, овеянные исторической славой (здесь убили сыновей Эдуарда; там Ричард II отрекся от престола), но решительно непригодные для жилья: в них царили холод и мрак.

Да и особых приключений не припомню. Отец не слишком часто путешествовал и редко брал нас с собой. До десяти лет я почти безвылазно проторчал в стенах Элтамского дворца. Общение с внешним миром запрещалось нам исключительно из целесообразности. По всей видимости, ради нашей же безопасности. Но в результате нас сделали затворниками. Ни один монах не вел такую суровую, ограниченную и скучную жизнь, как я в свои ранние годы.

К тому же по решению отца в будущем меня ожидала участь священника. Артур будет королем. А я, второй сын, должен стать церковником, отдав все силы на служение Господу, дабы мне и в голову не пришло посягнуть на права брата. Итак, с четырехлетнего возраста моим воспитанием занимались занудные священники с унылыми взорами, приходившие один за другим.

Тем не менее мне нравилось быть принцем. Да, нравилось, хотя и по ускользающим и трудноопределимым для меня самого причинам. Возможно, если хотите, из-за исторической значимости. Неужели мало чувствовать себя кем-то особым, сознавать, читая историю Эдуарда Исповедника или Ричарда Львиное Сердце, что ты имеешь с ними мистическую кровную связь? Только и всего? Для меня – вполне достаточно. Это знание поддерживало меня, когда приходилось смиренно заучивать уйму латинских молитв. Во мне текла королевская кровь! Верно, кровь мою не грел потрепанный плащ, и кто знает, суждено ли мне передать ее наследникам, но она струилась по моим жилам, порождая внутри некий огонь вопреки холоду мрачных дворцов.

2

Мне не следовало начинать в таком духе. Сумбурный слог не может произвести достойное впечатление, не говоря уж о его непригодности для мемуаров. Постараюсь разумно упорядочить ход воспоминаний. Этому в свое время научил меня Уолси[4]: все должно быть изложено последовательно. Неужели я так скоро забыл его науку?

Я начал писать заметки (имею в виду дневник) несколько недель тому назад в тщетной попытке отвлечься от очередного приступа сильной боли, терзавшей мою окаянную ногу. Вероятно, я так мучился, что был не в состоянии собраться с мыслями. Однако приступы прошли. И теперь, надеюсь, я справлюсь с этой задачей. Необходимо восстановить реальную картину. Я уже написал о своем венценосном отце и о брате Артуре и даже не упомянул королевского имени. Не назвал правящей династии. Не обозначил время событий. Непростительные упущения!

Англией правил король Генрих VII из дома Тюдоров. Но мне не удастся похвалиться величием этой династии, поскольку о существовании таковой не приходилось и говорить до коронации моего отца. Тюдоры были валлийскими дворянами и (уж будем честными) смутьянами и искателями приключений. Они самозабвенно пускались в романтические авантюры для достижения успеха как в амурных делах, так и в баталиях.

Я отлично осознаю, что трудившиеся над составлением отцовского генеалогического древа придворные историки протянули его ветви к началу британской истории, представив нас прямыми потомками Кадваллона Благословенного, короля Гвинеда. Однако первый шаг к нашей нынешней славе сделал Оуэн Тюдор, заведовавший гардеробом королевы Екатерины, вдовы Генриха V. (Генрих V оказался самым гениальным воителем на английском престоле, покорившим значительную часть Франции. Он царствовал примерно за семьдесят лет до моего рождения. Сейчас о нем помнит каждый англичанин, но сохранится ли эта память в веках?) По политическим резонам воинственный Генрих женился на дочери французского короля и родил сына. После внезапной кончины отца Генриха VI провозгласили королем Англии и Франции девяти месяцев от роду, а его французская вдова, едва разменявшая третий десяток, осталась одна в Англии.

По долгу службы Оуэн постоянно сопровождал вдовствующую королеву. Говорят, он отличался миловидностью, она же тосковала от одиночества, и они тайно обвенчались. Вот так, Екатерина (дочь одного короля, жена другого, да еще и мать третьего) осквернила свою королевскую кровь с валлийским бродягой. У них родились два сына, Эдмунд и Джаспер, сводные братья Генриха VI.

Но в тридцать пять лет Екатерина умерла, и для Оуэна начались тяжелые времена. Регенты малолетнего Генриха VI издали приказ, предписывающий: «Оуэну Тюдору, проживавшему с вышеупомянутой королевой Екатериной», явиться к ним на совет в связи с тем, что он «дерзнул, обвенчавшись с королевой, смешать свою кровь с правящим родом». Сначала Оуэн артачился, но потом все же подчинился приказу, после чего его дважды заключали в Ньюгейтскую тюрьму, откуда он оба раза удачно совершал побеги. Тюдор слыл неуловимым и в высшей степени хитроумным. После второго бегства он предпочел вернуться в Уэльс.

Достигнув зрелости, Генрих VI сразу избавился от главного регента и по-дружески обошелся с двумя сыновьями Оуэна. Он пожаловал Эдмунду титул графа Ричмонда, а Джасперу – графа Пембрука. Более того, этот несчастный и наивно благодушный безумец нашел для Эдмунда родовитую невесту из рода Ланкастеров – Маргариту Бофор.

Изложение подобных историй сродни распутыванию клубка ниток: каждая из них проясняет краткий эпизод прошлого, но за ней тянется череда расхождений, ибо все они сплетаются в общий покров, в который рядились Тюдоры, Ланкастеры, Йорки и Плантагенеты.

Итак, мне придется совершить устрашающий исторический экскурс: вернуться к Эдуарду III, невольному виновнику всех дальнейших осложнений. Я сказал «невольному», потому что они возникли из-за плодовитости Эдуарда, – но какой король не пожелал бы иметь много сыновей?

У Эдуарда, явившегося на свет почти за двести лет до меня, их было шестеро. Божий дар? Можно и так сказать. Но честно говоря, их изобилие стало своеобразным проклятием, и печальные последствия сказываются до сих пор. Старшего сына короля, также Эдуарда, прозвали Черным принцем. (Не знаю точно происхождения сего прозвища, хотя предполагаю, что оно произошло от черного цвета ливрей его слуг. Он прославился как отважный воин.) Ему не удалось, однако, пережить своего отца, вследствие чего на трон взошел его сын, Ричард II, внук многодетного Эдуарда.

Среди младших сыновей Эдуарда известны умерший молодым Уильям, Лайонел, который получил титул герцога Кларенса и положил начало династии Йорков, и Джон Гонт, герцог Ланкастер, основатель одноименного рода, Эдмунд, герцог Йорк (позднее, кстати, наследники Кларенса и Эдмунда поженились, объединив претензии на трон), и, наконец, младший сын Томас Вудсток, первый из Бекингемов.

Далее произошло следующее: Генрих, сын Джона Гонта, свергнув своего кузена Ричарда II, короновался под именем Генриха IV. И как раз его сын, Генрих V, женился на королеве Екатерине Валуа – потом она стала супругой Оуэна Тюдора.

Сия история представляется вам слишком запутанной? Уверяю вас, что во времена моей юности паутина наших наследственных хитросплетений была известна так же, как нынче слова баллады, которая у всех на слуху, или значения пяти печальных христианских таинств[5]. Мы пойманы в эти сети и вынуждены играть те или иные роли, которые могут привести нас прямиком к удаче… или к гибели.

Сын Генриха V, коронованный в Париже под именем Генриха VI, короля Англии и Франции, не сумел удержать свое наследство. Достигнув зрелости, он показал себя бесхарактерным и полубезумным правителем.

Если провозглашенный монарх слаб, то появляется множество претендентов, считающих себя сильными. Тогда-то и зародилась оппозиция Йорков.

Существует легенда, что эта знаменитая война началась в саду Темпла со ссоры Ричарда Плантагенета (будущего герцога Йорка) с его сообщниками и соперниками: Сомерсетом, Уориком и Суффолком. Ричард сорвал с одного куста белую розу, тем самым обозначая свое происхождение от Лайонела, третьего сына Эдуарда III, и предложил сторонникам присоединиться к нему; граф Уорик из Невиллов, влиятельного рода Северной Англии, последовал его примеру. Но Сомерсет и Суффолк выбрали красные розы, подчеркнув кровную связь с Джоном Гонтом, герцогом Ланкастером, четвертым сыном нашего многодетного предка. И по их же пророчеству в сие противостояние было вовлечено все королевство.

Вот уж веселенькая история; хотя не знаю, насколько она правдива. Однако неоспоримо то, что после этого началась Война Алой и Белой розы, на которой погибли сотни людей, сражавшихся на обеих сторонах.

В конечном счете Генриха VI сверг отважный сын Йорков, ставший позднее Эдуардом IV. Он выдержал тринадцать крупных сражений, не проиграв ни одного из них. Военный гений!

Ветви всех этих родов, как я упомянул, тесно переплелись. Мне трудно говорить о жестокостях, проявленных по отношению друг к другу представителями враждующих семейств, поскольку их смешанная кровь течет и в моих жилах.

Пожалуй, Эдуард IV был великим борцом. Я мог бы гордиться им, ведь, так или иначе, он мой дед. Однако против него сражался мой прадед, вместе с моим двоюродным дедом Джаспером Тюдором. Их войско потерпело поражение, и в 1461 году после битвы при Мортимерс-Кросс в плен попал даже сам Оуэн. Его казнили – по приказу Эдуарда – на рыночной площади Херефорда. Оуэн не верил, что умрет, пока не увидел палача, поднявшегося на эшафот. Он оторвал воротник с камзола осужденного, и тогда все прояснилось окончательно. Тюдор огляделся и сказал: «Эта голова будет лежать так, как когда-то лежала на коленях королевы Екатерины». Потом какая-то безумная почитательница забрала его голову и зажгла вокруг нее множество свечей.

Я рассказал об этом, чтобы вы не подумали, будто старший сын Оуэна, женившийся на Маргарет Бофор, родовитой наследнице дома Ланкастеров, жил в тихие и спокойные времена. Вокруг трона шли яростные схватки. Эдмунд избавился от всей этой мороки, отойдя в мир иной в двадцать шесть лет и оставив в тягости свою молодую жену. Роженице не исполнилось и четырнадцати, когда ее ребенок появился на свет. Это был мой отец. Он родился 28 января 1457 года.

Уилл Сомерс:

Эта дата удручает меня. Ведь Генрих VIII умер 28 января. Причем, поменяв местами десятки и сотни, по странной преемственности мы получим 1547 – год его кончины. Отец рождается, сын умирает… Однако я не верю в значимость таких совпадений. Оставим их суеверным валлийцам и им подобным.

Генрих VIII:

Она назвала его Генрихом, королевским именем Ланкастеров. В то время, однако, он никак не мог считаться первоочередным наследником, оставаясь лишь мелким листочком на обширном генеалогическом древе. Несмотря на то, что он приходился внуком королеве (по отцовской линии) и праправнуком королю (по материнской линии). Но продолжавшаяся война устранила главных претендентов на трон (Эдуарда, единственного сына Генриха VI, и Ричарда, герцога Йорка), и каждое новое сражение приближало к трону Генриха Тюдора. В битве при Тьюксбери в 1471 году у Ланкастеров уже не осталось мужских наследников за исключением Генриха Тюдора. И тогда он бежал в Бретань вместе с дядюшкой Джаспером.

В том же году в Тауэре расстался с жизнью Генрих VI. О нем позаботились йоркисты. Это был акт милосердия: Генрих VI мог стать святым, но роль короля предназначалась не ему. Что и доказывают его стихи:

Нам в царствованиях нет покоя,

Гнетет и давит груз забот,

Богатства лишь силки готовят

И ускоряют наш уход.

Йоркистский меч, похоже, освободил его от хлопот по управлению страной, и остается лишь признать, что он оказал Генриху добрую услугу.

Жизненные странствия моего отца также весьма запутанны: в нашей истории все очень непросто. Он отправился в изгнание, перебравшись через Английский канал в Бретань, куда славный герцог Франциск – за особое вознаграждение – любезно пригласил его. Там отец спасался от преследований Эдуарда IV, всячески пытавшегося похитить и умертвить его. Отец оказался более хитрым – Эдуард был глуп – и спокойно пережил своего преследователя, в то время как его жестокосердный братец Ричард занял трон и покончил со своими племянниками Эдуардом V и Ричардом, герцогом Йоркским. Говорят, что он придушил их спящими и похоронил где-то в Тауэре.

Страдая от тирании нового правителя, многие бежали и присоединились к отцу в Бретани. Вскоре у него образовался приличный двор. А в Англии недовольство выросло до такой степени, что мятежники попросили отца вернуться и заявить свои права на корону.

Первую попытку он сделал в 1484 году; но судьба обернулась против него, и Ричарду удалось захватить и казнить нашего главного сторонника, герцога Бекингема. В следующем году опять сложилась подходящая обстановка, и отец решил больше не медлить, опасаясь ослабления поддерживающих его сил. Он приказал поднять паруса, пересек пролив и высадился в Уэльсе с армией всего в две тысячи человек – против десяти тысяч Ричарда III.

Что побудило его пойти на такой шаг? Я отлично знаю семейную легенду, однако не менее хорошо мне известны предельная пассивность и осторожность отца, его подозрительность и медлительность. И все же в свои двадцать восемь лет он не побоялся рискнуть всем – и главное, собственной жизнью – ради того, что представлялось безнадежным предприятием. Две тысячи против десяти тысяч.

В Уэльсе его встретили с восторгом, к нему начали стекаться толпы людей, увеличив число приверженцев Тюдора до пяти тысяч, хотя силы Ричарда по-прежнему превосходили их вдвое. И все же отец спешно повел своих солдат в поход по золотистым августовским полям, и в итоге противники сошлись в нескольких милях от Лестера на поле Босворта.

Там произошла ожесточенная битва, причем часть войск Ричарда не подоспела вовремя. И без них сражение было проиграно. Ричарда убили, причем множество ран нанесли ему предавшие его сторонники, когда он устремился в атаку на отца.

Говорят, в пылу сражения с головы Ричарда слетела корона и упала в колючие кусты утесника, а отец под восторженные возгласы «Король Генрих! Король Генрих!» извлек ее оттуда и водрузил на свою голову. Я сомневаюсь, что все произошло именно так, но как раз подобного рода истории распространяются с завидным упорством, и в результате все начинают в них верить. Незатейливые байки нравятся людям, и они, не желая вникать в сложную суть событий, предпочитают давать им простое и обнадеживающее толкование. Им хочется верить в то, что кто-то стал королем благодаря знамению, а не из-за нерешительной или неудачной атаки. Так и попала наша корона в кусты.

На самом деле отцовский путь к престолу был тернист. Несмотря на победу в Босвортской битве и корону, по вмешательству высших сил упавшую в заросли, многие смутьяны могли попросту не признать Генриха Тюдора. Да, в его жилах текла королевская кровь, он укрепил свое положение браком с дочерью покойного монарха из дома Йорков, но твердолобых йоркистов было нелегко умиротворить. Они желали, чтобы на трон взошел чистокровный Йорк (хотя таковых уже не осталось), и никто другой их не устраивал.

Так начался период заговоров и предательских убийств. Изменники надеялись «воскресить» задушенных сыновей Эдуарда IV (братьев моей матери). Они не посмели «оживить» старшего, Эдуарда; даже им не хватило наглости. И остановили свой выбор на младшем, Ричарде. Каждая заговорщическая фракция подобрала изрядное число светловолосых парнишек, намереваясь выдать кого-либо из них за наследника Йорков.

Первым стал Ламберт Симнел. Ирландцы короновали его под именем Ричарда IV. Отца это позабавило, и он спокойно отнесся к самозванцу. Разбив мятежников в 1487 году в битве при Стоук-Филде, он отправил Симнела поваром на королевские кухни. У горячих печей его амбиции быстро растаяли.

Следующий, Перкин Уорбек, оказался менее забавным. Его приветили шотландцы и обеспечили высокородной супругой. Отцу пришлось казнить его.

И тем не менее восстания не прекращались. В стране еще оставалась бездна заговорщиков и мятежников. Что бы отец ни делал, всегда находились недовольные, тайно стремившиеся свергнуть его с престола.

В конце концов их происки измучили и ожесточили его. Теперь мне многое стало понятным в поведении отца. Непрестанные козни лишили его молодости (как он однажды сказал: «С пяти лет я жил либо пленником, либо изгнанником»), и даже когда Генрих VII, по общему мнению, завоевал свое право на спокойное царствование, его не оставили в покое. Многим хотелось сбросить его с трона, а лучше всего попросту похоронить.

Отец женился на дочери своих заклятых врагов. Он не испытывал уважения к Эдуарду IV, однако дал торжественный обет в соборе Ренна, что если его вторжение в Англию пройдет успешно, то он женится на Елизавете, дочери Эдуарда.

Почему? Исключительно потому, что она являлась наследницей дома Йорков, а он – дома Ланкастеров. Он никогда не видел будущую жену и ничего не знал о ее внешности и склонностях. Она могла оказаться горбатой, косоглазой или рябой. Однако женитьба на ней положила бы конец войнам. И только это волновало его.

Как я уже говорил, мой отец презирал Эдуарда IV. И неудивительно, ведь тот пытался убить его и вдобавок казнил Оуэна, приходившегося Генриху дедом. И все же он согласился взять в жены дочь врага… Отец понимал требования времени. Убийство некоторых людей подобно возделыванию сада: надо удалять сорняки и мелкие боковые побеги, иначе в дальнейшем они могут погубить большое дерево, что вы заботливо выращиваете.

Я положил этому конец. Теперь никому в Англии не грозит тайная смерть. Нет больше удушений подушками, отравлений или кинжальных ударов в полночной тьме. Полагаю одним из великих достижений моего правления то, что эти варварские преступления навсегда ушли в прошлое.

Но я начал рассказывать об отцовской женитьбе. Елизавету, дочь Эдуарда, вывезли из тайного убежища (где она с матерью скрывалась от яростного гнева Ричарда III) и доставили к отцу в качестве одного из военных трофеев.

Вот так Елизавета Йоркская обвенчалась с Генрихом из дома Ланкастеров. Придворные художники создали для них особый герб: красно-белую розу Тюдоров, в коей сочетались цвета обоих родов. Не прошло и года, как королева произвела на свет желанного наследника. Его назвали Артуром, дабы избежать «узаконенных» имен (Генрих у Ланкастеров, Эдуард и Ричард у Йорков) и оживить в памяти народа образ легендарного вождя бриттов. Столь славное имя не могло никого задеть и одновременно вселяло прекрасные надежды.

Потом родились и другие дети – Маргарита, названная в честь отцовской матери, затем я. (Родители сочли безопасным дать третьему ребенку родовое имя Генрих.) После меня появились Елизавета, Мария и Эдмунд. И еще одна принцесса… Я не могу вспомнить ее имя, да и успели ли окрестить младенца… Она прожила всего два дня.

Отец мой женился в двадцать девять лет. К его сорока годам в живых остались четверо детей – два принца и две принцессы, – и упрочение новой династии не вызывало сомнений.

Мне рассказывали, что Генриха VII считали красивым мужчиной. Народ любил его. В нем видели отважного искателя приключений, а в Англии всегда привечали благородных разбойников и героев. Его встретили восторженно. Но с годами восторги поутихли, подданные разочаровались в своем короле. Отец явно не оправдал ожиданий. Он не отличался ни грубоватым добродушием Эдуарда, ни суровой простотой воинствующего монарха. По образу мыслей и взглядам его с трудом можно было назвать англичанином, ведь бо́льшую часть своей жизни он провел за морем либо в Уэльсе, что пагубно сказалось на его характере. Он с излишним недоверием относился к людям, они чувствовали это, и в конце концов он потерял их любовь.

Я описываю отца, подобно любому другому летописцу стараясь отметить, как он выглядел и как правил. Конечно, будучи ребенком, я многого не замечал и не понимал. Помню, король был высок и худощав. Однако видел я его редко, а уж о разговорах с глазу на глаз не могло идти и речи. Порой ему приходило в голову нанести своим четырем отпрыскам неожиданный и неофициальный визит, и тогда он вдруг появлялся в наших покоях. Мы с трудом терпели такие посещения. Он прохаживался по нашим залам, точно генерал, инспектирующий свои войска, проверяя наши успехи в латинском или арифметике.

Зачастую с ним приходила и его мать, Маргарита Бофор, хрупкая старая дама в неизменно траурном облачении. Никогда не забуду ее лицо, узкое, с резкими чертами. К восьми годам я сравнялся с ней ростом и мог смотреть ей прямо в глаза, горевшие черным огнем. Радости мне это не прибавляло. Она вечно задавала нам сложные вопросы и почти никогда не бывала довольна ответами, поскольку считала себя весьма ученой и даже время от времени покидала своего мужа, удаляясь в монастырь, где целыми днями читала умные книги.

Именно Маргарита выбирала для нас учителей и руководила нашим образованием. Разумеется, лучшие наставники занимались с Артуром (а те, что поплоше, обучали остальных детей), но некоторые из них иногда давали уроки и мне. Бернар Андре учил нас обоих истории, а Жиль д’Эве – французскому. Джон Скелтон, признанный поэт, начал заниматься с Артуром, но позже стал моим личным учителем.

Скелтон, несмотря на сан, слыл распутником, и мы сразу понравились друг другу. Он сочинял грубые сатиры и жил с любовницей; мне он показался чудесным. До знакомства с ним я считал, что все ученые должны быть похожими на мою бабушку Бофор. Книги в моем сознании связывались с траурными одеждами и монастырями. Скелтон эти представления разрушил. Когда королевская власть перешла ко мне, наука перестала нуждаться в монастырских библиотеках и скрипториях. (И не просто потому, что я разогнал всех этих святош!)

Естественно, мы изучали латынь, французский, итальянский, математику, историю и поэзию. Также меня усиленно пичкали цитатами из Библии и сведениями из теологии и истории церкви, поскольку готовили для духовного служения. Скажу, что знания никогда не пропадают даром. В дальнейшем я изрядно попользовался собственной религиозной осведомленностью, хотя область ее применения ужаснула бы мою благочестивую бабушку и выбранных ею наставников.

Наше детство проходило в постоянных переездах. Отец, вернее, английский монарх владел восемью дворцами, и каждый сезон его двор переезжал в один из них. Правда, мы, королевские отпрыски, редко жили в одном замке с правящей четой. Родители предпочитали держать нас в загородных резиденциях, где кругом леса и поля, да и воздух чище столичного. Дворец Элтам считался идеальным местечком. Небольшой по размерам, он возвышался среди лугов всего в трех милях от Гринвича и Темзы. Его выстроили из камня на обширном участке с ухоженным садом для моего любвеобильного деда, Эдуарда IV, и обнесли унылым круговым рвом. Элтам был слишком тесен для сонма придворных, зато места здесь с лихвой хватало для детей короля и немногочисленной челяди – поваров, слуг и стражи.

А нас действительно охраняли. В прелестном, обнесенном стенами садочке мы чувствовали себя скорее в далекой Шотландии, чем в десяти милях от центра Лондона. Без отцовского разрешения к нам никого не пускали – он слишком хорошо помнил о судьбе принцев Йорков. Мы же не думали об этом и оттого находили такие ограничения весьма досадными.

Я не сомневался, что сумею отразить нападение убийцы. Упражнения с мечом и луком сделали свое дело: силы и ловкости мне было не занимать, несмотря на юный возраст. Мне даже грезились схватки с вражескими наемниками – вот тогда я мог бы показать свои достижения и завоевать восхищение отца. Но никто из сговорчивых убийц не объявился, и мои наивные мечты так и не сбылись.

Тренировки наши проходили на свежем воздухе. Как уже говорилось, я рано обнаружил способности к боевым искусствам. Скачка на лошади казалась мне младенческой забавой. Я не хвастаюсь; уж если я что-то записываю здесь, то должен быть честен как относительно моих талантов, так и относительно моих слабостей. И в данном случае я нисколько не преувеличиваю: природа щедро одарила меня не только силой, но и ловкостью и проворством. Мне с легкостью давались как полевые состязания, так и верховая езда. К семнадцати годам меня считали одним из лучших воинов в Англии – я искусно владел большим луком, мечом, копьем и побеждал противников на турнирах, в рукопашных схватках и даже в теннисе, своеобразной новой игре.

Понимаю, подобные утверждения могут вызвать сомнения. Кто-то скажет, что мне позволяли выигрывать. Придворные зачастую поддаются принцам или королям. Как раз по этой причине я делал все возможное, чтобы выходить на бой под чужим именем. Разумеется, недоброжелатели, не поверив и этим словам, заявят, что я поступал так всего лишь из детской любви к переодеванию. Но это неправда. Мне впрямь хотелось испытать свои силы, и я не получил бы никакого удовольствия от борьбы, узнав, что противник поддается. Клянусь Богом! Разве принц лишен чести? Почему же его должна радовать очевидная уступка соперника? Отчего люди готовы допустить, что мое стремление узнать свои способности слабее, чем у других? Рыцарские турниры по сути своей прежде всего испытание, причем весьма суровое, и я честно участвовал в них. Так нет же, мне отказывают в этом, пороча турнирные победы моей молодости.

Но довольно отвлекаться. Я рассказывал о наших скромных домашних упражнениях в дворцовом саду, а не о серьезных состязаниях. Артуру не нравились подобные занятия, и он старался избегать их. А Маргарита, как и я, любила порезвиться, и мы вместе лазали по деревьям и плавали во рву, что окружал дворец. Сестра стала моей главной наперсницей в проказах. Она была на три года старше меня. Уже тогда в ней обнаруживалась такая черта характера, как полное бесстрашие, можно сказать, безрассудство. Не задумываясь, Маргарита перепрыгивала через стены, заставляла лошадь брать опасные преграды или первой совала в рот незнакомые дикие ягоды. Меня обвиняли в безоглядной смелости и опрометчивости, но я никогда ими не отличался. И понял я это в детстве, наблюдая за сестрой. (Когда она стала королевой Шотландии, то вела там себя не лучше, чем в Элтаме. Несдержанность в конце концов и сгубила ее.)

Если с Маргаритой мы имели схожие физические склонности, то с Марией нас связывало духовное родство. Нами попросту владели одинаковые настроения и мысли, и обычно мы понимали друг друга без слов.

А вот с Артуром ни у меня, ни у сестер общих черт не нашлось. Он не походил ни на кого из нас – высокий, замкнутый, чересчур серьезный…

3

Ко двору нас привозили на Рождество, Пасху и День Святого Духа. В промежутках я обычно считал дни. Больше всего мне нравились рождественские праздники, и долгие месяцы до них (шесть или семь, в зависимости от того, как рано бывал Духов день) казались бесконечными.

Естественно, больше всех ждали таких поездок мы с Маргаритой. Она мечтала получить новые наряды, подарки и сладости, изъявления любви. А чего же хотел я? Пожалуй, того же самого. Но сильнее всего я лелеял надежды, что буду часто видеться со своей матерью, королевой. И возможно, возможно… но нет, я никогда не позволял себе признаться в этих мыслях и не могу это сделать даже сейчас.

В том году, когда мне уже минуло семь, король решил провести Рождество в Шинском маноре. Я еще ни разу не бывал в нем (или попросту не запомнил того места). Там, выше по течению Темзы, находился один из самых старых королевских дворцов.

Зима выдалась ранняя, и к началу декабря морозы стояли уже две недели, а землю укрыло чистое снежное покрывало.

Шестнадцать миль от Элтама до Шина мы преодолели медленно, потратив целый день. Можно было бы быстро домчаться туда галопом, но приходилось тащиться шагом – с нами отправили двенадцать тяжеловесных повозок, груженных пожитками. Лишь к вечеру удалось добраться до знаменитых лесов Ричмонда – королевских охотничьих угодий, где водились олени, лани и кабаны. Но грохот колымаг распугал всю дичь, и по пути мне на глаза не попался ни один зверь.

Выехав на опушку, мы увидели внизу Темзу – более узкую и мелкую, чем в Гринвиче, залитую золотистыми лучами заходящего солнца. На другом берегу возвышались красные кирпичные башни Шинского замка.

И все-таки нам предстояла еще долгая дорога. На спуске к реке огромные возы надо было сдерживать, и мы перешли на черепашью скорость. Я глянул на Маргариту.

– Может, сбежим? – предложила она, и я знал, что она не шутит.

– Давай, – охотно согласился я.

Даже не оглянувшись, мы пришпорили лошадей и помчались как безумные к королевскому манору. Сестра разразилась такими восторженными восклицаниями и смехом, что заглушила раздавшиеся позади возгласы.

Мы достигли цели, на добрую милю опередив наш обоз. Совершенно поглощенные бешеной скачкой, я и Маргарита не замечали, что крики несутся не только нам вслед, но и навстречу – из-за стен замка. Остановившись, мы услышали вопли большой толпы. Вдруг все стихло. Хотя никто не вышел, чтобы открыть нам ворота.

Маргарита скривилась и, спешившись, привязала коня.

– Похоже, нам придется открывать самим, – заявила она, направляясь к калитке для прислуги.

Раздосадованный, я тоже оставил лошадь и последовал за сестрой. Навалившись плечом на старую дверцу, она безуспешно пыталась отворить ее. Тогда Маргарита принялась разглядывать доски обшивки, прикидывая их прочность. Внезапно калитка распахнулась, и дерзкая девчонка повалилась на землю.

В проеме стоял рассерженный парень. Он смерил нас пристальным взглядом и спросил:

– И кто же вы такие?

Страж показался мне громадным.

– Я принцесса Маргарита, – чопорно ответила сестрица, поднимаясь и поправляя задравшиеся юбки.

На лице его отразилось недоверие.

– А я принц Генрих, – прибавил я, надеясь убедить его, что мы оба именно те, за кого себя выдаем.

Парень вышел из ворот. Увидев вдали обоз, он явно удивился еще больше. Однако стало ясно, что мы не лжем.

– Ну тогда ладно, – сказал он. – Я могу отвести вас к королю.

Маргарита сразу направилась за ним, но я остался на месте и решил, в свою очередь, поинтересоваться:

– А вы кто такой?

Верзила обернулся. Я думал, он рассердится, но его, похоже, обрадовал мой вопрос.

– Меня зовут Чарлз Брэндон, – ответил он так, словно мне следовало знать его имя. – К вашим услугам, мой принц.

Он улыбнулся и поклонился. Этот здоровяк вдвое старше меня признал, что я вправе приказывать ему. Для моей невинной души это была не просто затертая придворная фраза, а обет, подразумевающий особую связь между нами. Я протянул ему руку, и он с готовностью пожал ее.

Это рукопожатие соединило нас до конца наших дней.

Брэндон проталкивался сквозь плотную людскую стену. Все увлеченно смотрели на что-то, скрытое от наших взоров. Вскоре и мы увидели предмет всеобщего внимания. В воздухе болтались четыре мастифа. Их попросту повесили, как преступников! Скуля и задыхаясь, они дергались и извивались, неистово и тщетно пытаясь содрать лапами удавки. Спустя мгновение собаки затихли, высунув языки, и их тела безжизненно обмякли. Они медленно покачивались, и никто не попытался обрезать веревки.

Позже я понял, почему устроили собачью казнь. Появился король в серой мантии, отделанной старым мехом. Он вышел на помост, поднял руки, призывая к тишине, и медленно заговорил. Его тонкий пронзительный голос разнесся над умолкнувшей толпой:

– Теперь вы воочию убедились, что вероломные псы не смеют восставать против государя.

С каждым словом в морозный застывший воздух вырывалось облачко пара. Отец отступил на шаг и бросил небрежный взгляд на собак, собираясь удалиться. В этот момент кто-то подошел к нему с тихим сообщением.

– Ах! Прибыли мои дети. Мы должны приветствовать их.

Внимая повелительному жесту короля, люди послушно повернулись к главным воротам.

Мы с Маргаритой и Брэндоном замерли на месте. Когда народ расступился, мы увидели, что на помосте лежит мертвый лев, окровавленный и искалеченный.

– Что случилось? – воскликнула Маргарита. – Почему убит лев? И за что повесили собак?

Она выглядела просто заинтригованной, а не испуганной. А сам я испытал сильное отвращение.

– Его величество натравил собак на льва. Он хотел показать, как королевские хищники уничтожают любых врагов. А вместо этого псы одержали верх. Поэтому король повелел наказать их как изменников. Это была единственная возможность извлечь пользу из задуманного урока.

Брэндон тщательно подбирал слова, но тон его подсказал мне, что он не одобряет действий моего отца. Мгновенно я проникся к Чарлзу еще большей симпатией.

– Но король… – осторожно начал я.

– Крайне обеспокоен незыблемостью трона, – беспечно бросил Брэндон. – Он получил известие об очередной смуте. Опять восстали корнуолльцы. – Парень оглянулся, дабы убедиться, что нас не подслушивают. – Уже в третий раз…

И тут он замолк – должно быть, почувствовал исходящее от Маргариты волнение, готовое выплеснуться в потоке вопросов.

Но она уже отвернулась и смотрела, как толпа шумными возгласами встречает появление Артура. Створы распахнулись, и наш брат въехал в ворота, вцепившись руками в луку седла. Он скривился, увидев вокруг восторженные лица. В одно мгновение приветственные крики достигли апогея. Король выступил вперед и обнял Артура, едва не стащив его с лошади. После короткого объятия Генрих обратился к подданным:

– Теперь для меня действительно наступил праздник! Приехал мой сын! Мой наследник, – закончил он многозначительно.

Отец даже не заметил нас с Маргаритой. Через несколько минут мы присоединились к остальным детям и выслушали яростную отповедь нашей вечно кудахтающей няни Энн Льюк.

Шагая по двору, я украдкой поглядывал, как волокут куда-то тушу растерзанного царя зверей.

Нам показали наши покои, и прибывшие с нами слуги тут же принялись сновать взад-вперед, распаковывая вещи и расставляя привезенную мебель. Празднества должны были начаться сегодня вечером с пиршества в Большом зале.

Потом няня Льюк сообщила, что мы с Марией туда не пойдем.

Понятно, почему сестра должна остаться в детской – ей ведь всего два года! Но мне-то уже семь лет. Почему же я не могу присоединиться к взрослым? Целый год я надеялся, что буду участвовать в грядущих рождественских пирах. Неужели, справив минувшим летом день рождения, я еще не достиг разумного возраста?

Разочарование было столь сокрушительным, что я зарыдал и начал разбрасывать по полу свою одежду. Впервые я открыто показал свой характерец, и все застыли, уставившись на меня. Ну и отлично! Наконец они поймут, что я заслуживаю внимания!

– Лорд Генрих! Прекратите! – воскликнула Энн Льюк, подскочив ко мне. – Ваши выходки просто неподобающи!

Она пригнулась, уворачиваясь от летящего наугад башмака, и попыталась схватить меня за руки, но я вырвался от нее.

– Такое поведение недостойно принца!

Последняя фраза возымела желаемый эффект. Я остановился, хотя по-прежнему задыхался от злости.

– Я желаю пойти на этот пир, – переведя дух, спокойно заявил я. – Мне уже сравнялось семь, и, по-моему, жестоко со стороны короля лишать меня удовольствия и в нынешнем году.

– Принцы, достаточно взрослые для участия в королевских праздниках, не разбрасывают свои вещи и не визжат, как обезьянки.

Обрадовавшись, что я успокоился, Энн неуклюже поднялась с колен.

Тогда я понял, что надо делать.

– Пожалуйста, няня Льюк, – ласково сказал я. – Мне так сильно хочется пойти на пир. Я ведь столько ждал! В прошлом году его величество обещал… А теперь опять хочет оставить меня в детской.

Это была выдумка чистой воды, но я надеялся, что она поможет.

– Вероятно, его милость узнал о том, что вы с Маргаритой выкинули сегодня, – туманно намекнула няня. – Помчались вперед как оголтелые, оставив позади всю свиту.

– Но ведь Маргарите не запретили идти, – логично возразил я.

– Ах, Генри, – вздохнула Льюк. – Ну что с вами делать…

Увидев, что она с улыбкой смотрит на меня, я понял, что нашел верный подход.

– Так и быть, я поговорю с лорд-камергером и спрошу, не согласится ли его милость пересмотреть решение.

С радостным видом я начал собирать разбросанную одежду, уже прикидывая, во что лучше принарядиться. Вот так я узнал, как надо добиваться своего: сначала показать характер, а уж потом ласково изложить свои просьбы. Урок запомнился легко, а я никогда не упускал случая поучиться.

В семь часов вечера Артура, Маргариту и меня повели на пиршество в Большой зал. В коридоре музыканты готовились к выступлению. Они изрядно фальшивили и, словно извиняясь, жалобно поглядывали на нас, когда мы проходили мимо.

В числе прочих наук всех детей короля обучали и музыке. Предполагалось, что каждый из нас будет играть на одном из инструментов. Это вызывало сильное сопротивление со стороны Артура и Маргариты, но я научился перебирать струны лютни с той же легкостью, с какой освоил езду на лошади. Мне хотелось заодно овладеть верджинелом[6], флейтой и органом, но учитель сказал, что придется подождать, поскольку на каждом инструменте учатся играть по отдельности. Поэтому пришлось набраться терпения, хотя его мне явно не хватало.

Я полагал, что королевские музыканты должны мастерски исполнять песни и танцы, однако меня захлестнуло разочарование. В своем искусстве они недалеко ушли от меня.

Уилл:

Это заблуждение, поскольку у Генриха был исключительный талант к музыке. Думается, уже в семь лет он играл лучше этих нерадивых дармоедов.

Генрих VIII:

Переступив порог зала, мы попали в сказочное царство сияющего золотистого света. Там пылало множество свечей, расставленных на длинных столах вдоль боковых стен, между которыми возвышался помост с королевским столом. На белых скатертях поблескивали золотые блюда и кубки.

Как только мы вступили в зал, сбоку к нам приблизился чопорный распорядитель в шикарном наряде бордового бархата и, поклонившись, заговорил с Артуром. Тот кивнул в ответ, и его препроводили к возвышению, где брату полагалось занять место рядом с королем и королевой.

Почти одновременно появился и другой придворный, обратившийся к нам с Маргаритой. Этот парень с круглой физиономией выглядел помоложе и попроще.

– Вашим светлостям отведены места за ближайшим к королю столом. Оттуда будут прекрасно видны все пантомимы и шутовские трюки.

Он развернулся и провел нас через толпу гостей; мне казалось, мы пробираемся сквозь лес бархатных плащей. Показав наши места, он поклонился нам и удалился.

– Кто он такой? – спросил я Маргариту.

Сестра уже побывала на нескольких дворцовых приемах, и я надеялся, что она хорошо осведомлена.

– Граф Суррей, Томас Говард. Раньше его называли герцог Норфолк. – Видя мое непонимание, она добавила: – Ты же знаешь! Он возглавляет род Говардов. Они поддерживали Ричарда Третьего. Поэтому теперь он граф, а не герцог. И ему приходится доказывать свою верность, рассаживая на пирах королевских детей! – Маргарита злорадно усмехнулась. – Возможно, когда-нибудь он вновь заслужит титул герцога. Видимо, рассчитывает на это.

– А род Говардов… – вопросительно начал я, но она, как обычно, предупредила мой вопрос:

– Могущественный и ветвистый. Они повсюду.

Так оно и оказалось. Потом я припомнил, что до того празднества ни разу не слышал такой фамилии. Став королем, я взял за себя двух женщин этого рода, трех его представителей казнил и женил сына еще на одной из Говардов… Однако эти события произошли много позднее, а тогда никто из моих будущих родственников еще не появился на свет, и сам я, семилетний, второй сын английского монарха, ждал дня, когда мне велят принести церковные обеты. Если бы я знал, чему суждено быть в действительности, то, вероятно, мне следовало бы, опередив время, убить Томаса Говарда в тот же вечер. Или ему меня. Но вместо этого он повернулся ко мне спиной и исчез в толпе, отправившись по своим делам, а я уселся на стул, подложив под себя одну ногу, чтобы казаться повыше. Праздничная жизнь, как и положено, потекла дальше, словно вода по склону холма.

Внезапно гул людских голосов прорезал звучное (хотя слегка несогласованное) пение корнетов и сакбутов[7]. Гости мгновенно затихли. Музыканты начали исполнять медленный церемониальный марш, и в зал торжественно вступили король, королева и мать короля, а за ними следовали первые сановники: лорд-канцлер, архиепископ Уорхем; лорд – хранитель малой печати, епископ Фокс; министр, епископ Рассел. Завершал процессию Томас Уолси, священник, ведавший раздачей королевской милостыни. Должно быть, он не перетруждался, поскольку наш прижимистый король не был щедр на подаяния.

Но вот чудесное явление! Душа моя воспарила, я не мог отвести взгляд от нее – от королевы, моей матушки. С раннего детства я благоговел перед Богоматерью, Царицей Небесной. Ее изваяния стояли в наших детских, и каждый вечер я возносил к ней молитвы. Но один образ я любил более всего: находившуюся в часовне статую из слоновой кости. Она казалась мне очень красивой, стройной и безгранично милостивой, ее лицо озарялось рассеянной печальной улыбкой.

Моя мать всегда напоминала мне ту Богородицу. В душе моей они слились воедино, я одинаково почитал обеих и преклонялся перед ними.

Во все глаза глядя, как королева медленно проходит по залу, я будто лицезрел саму божественную Марию. Я напряженно подался вперед. От волнения у меня закружилась голова.

В полном молчании она шла рядом с королем, но не касалась его, и взор ее был устремлен вперед. Королева шествовала по залу, возвышенная и отстраненная, она плыла в голубом платье, и ее золотистые волосы почти скрывал усыпанный драгоценностями головной убор. Мать поднялась на помост. Она улыбнулась, приблизившись к Артуру, коснулась его щеки, и они обменялись парой слов.

Не могу вспомнить, перепадали ли мне такие ласки, да и радость от разговора с матерью я испытывал не чаще чем раз в год. Она легко родила меня и столь же легко забыла. Но возможно, на сей раз, когда королевская семья уединится для вручения подарков, матушка побеседует и со мной…

Государь обратился к придворным со вступительной речью. Его высокий голос звучал вяло и монотонно. Он приветствовал собравшийся в Шине двор и своего возлюбленного сына и наследника Артура, жестом повелев ему подняться, дабы все гости узрели его на рождественском празднестве. Король даже не упомянул о нас с Маргаритой.

Слуги принесли нам разбавленного водой вина, и начался пир: оленина, раки, креветки, устрицы, баранина, засоленная свинина, морские угри, карпы, миноги, лебеди, цапли, перепела, голуби, куропатки, гуси, утки, кролики, фруктовый заварной крем – так называемый кастард, ягнята, белый хлеб и так далее. Вскоре я потерял интерес к еде, хотя разнообразная снедь продолжала появляться на столе. После миног я уже ничего не мог в себя впихнуть и начал вежливо отказываться от новых предложений.

– Тебе следовало лишь пробовать каждое блюдо, – наставительно прошептала Маргарита. – Это же не вечерняя детская трапеза! Ты объелся креветками и теперь не сможешь отведать других вкусностей!

– Я же не знал, что их будет так много, – промямлил я, осоловев от вина (пусть разбавленного) и сытости, да и час был поздний.

Мерцающее и колеблющееся пламя свечей и сама застольная атмосфера повлияли на меня странным образом. Я гнал от себя сон и старался держаться достойно. Смутно помню, как привезли грандиозный десерт, сахарную копию Шинского замка, но я уже решительно ничего не хотел. Все мое внимание сосредоточилось на борьбе с сонливостью, я крепился изо всех сил, боясь уронить голову на стол или сползти вниз и крепко заснуть.

После уборки столов началось бесконечное представление. Шутовские выступления перемежались непонятными пантомимами. Я не мог постичь суть праздничного зрелища и молился лишь о том, чтобы оно завершилось прежде, чем я опозорюсь, свалившись на пол и доказав правоту отца, который считал, что мне еще рановато посещать пиры.

Уилл:

Откровенное мнение о том, как тогда зрители воспринимали шутов. Явно ошибочной была традиция выпускать нас после застолий; набитые животы делали людей невосприимчивыми к любой умственной деятельности. После обильного угощения человеку тяжело смеяться, ему хочется спать. Я всегда полагал, что вместо древних римских вомиториев (где пирующие освобождались от тяжести раздутой утробы) у нас следовало бы устроить спальни, где гости могли бы вздремнуть и переварить поглощенные яства. Возможно, в будущем королевские архитекторы догадаются предусмотреть такие помещения. Безусловно, их нужно расположить непосредственно по соседству с Большим залом.

Генрих VIII:

Представление закончилось. Шуты удалились, выделывая причудливые акробатические трюки и забрасывая зрителей бумажными розами и склеенными шарами. Король поднялся из-за стола, жестом побуждая Артура последовать его примеру. Никому здесь не разрешалось двинуться с места, пока венценосное семейство не покинет зал. Увидев, как отец с матерью и Артуром направляются к выходу, я озадаченно думал, что же теперь делать мне и Маргарите. Вдруг король обернулся и величественным кивком велел нам с сестрой присоединиться к ним. Значит, он все-таки помнил, что мы участвуем в пиршестве.

Мы вяло потащились следом, понимая, что никто не собирается обращать на нас внимание. Король на ходу деловито беседовал с Уорхемом, а мысли королевы, казалось, пребывали далеко отсюда. За ней, вся в черном, точно ворон, семенила Маргарита Бофор, силясь подслушать, о чем говорит король. Рядом со мной шла моя сестра, жалуясь на свои узкие туфли, поздний час и жаркое из лебедя, из-за которого у нее разболелся живот.

Королевские покои находились далеко от Большого зала, в другом конце манора, что частенько являлось темой кухонных пересудов. Когда мы достигли их, я испытал крайнее разочарование. Комнаты выглядели убогими и запущенными, даже детские в Элтаме были более просторными и хорошо обставленными. Потолки потемнели от копоти чадящих сальных свечей, плиты полов покрылись щербинами и сколами. Несмотря на горящие камины, тут царил ужасный холод. Сквозняки выдували все тепло, пламя факелов и свечей колыхалось и мерцало в воздушных потоках. От холода я внезапно взбодрился и совершенно расхотел спать.

Но взволнованный король, казалось, не замечал никаких неудобств. Он призвал к себе Рассела и Фокса, после короткого совещания оставил их и натянуто произнес:

– А теперь нам надлежит веселиться! Начались Святки. – Он улыбнулся королеве, хотя его улыбка вышла похожей на нервный тик.

Она поднялась, стройная и прямая, как мраморная колонна.

– Дети мои! – сказала матушка, протягивая к нам руки. – Без них не бывает праздников. – Она повернулась к стоявшему рядом с ней Артуру и, взъерошив ему волосы, ласково произнесла: – Мой первенец.

Потом королева окинула взглядом комнату.

– И Маргарита. И Генри.

Улыбающаяся сестра быстро подбежала к матери. Я же направился к ней медленно, словно хотел удержать ее внимание подольше.

– Ах, Генри! Как вы подросли. Я слышала от Андре о ваших успехах в учебе.

Ее тон казался сердечным, но слова… Они могли быть сказаны любому из нас. На мгновение я возненавидел королеву.

– Благодарю вас, миледи, – выдавил я и умолк, ожидая продолжения разговора. Но его не последовало.

Король опустился в старое, продавленное кожаное кресло. Приказав принести вина, он осушил два кубка для продолжения «веселья». Я уже сожалел, что не остался в детской.

Внезапно отец поднялся.

– Да, начались Святки, – повторил он, словно забыв, что уже говорил это. – И я благодарен, что праздную их вместе со всей семьей. Сейчас мы обменяемся подарками… вернее, вручим подарки нашим детям.

По его знаку церемониймейстер вынес поднос со свертками.

– Вот это для Артура.

Я обрадовался. Раз стали вызывать нас по именам, то и для меня вскоре настанет черед получить подарок.

Взяв объемистый пакет, Артур обхватил его поудобнее и вернулся на свое место.

– Нет, нет! – резко воскликнул король. – Откройте же!

Брат поспешно сорвал обертку. Внутри оказалась сложенная вещь. Что-то мягкое и белое. Я понял: это бархатная мантия, отделанная горностаем! Она упала на колени Артура. Он встряхнул мантию, и ему пришлось встать, чтобы полностью развернуть ее. Король напряженно следил за ним.

– Благодарю вас, отец, – сказал Артур. – Благодарю вас, матушка.

– Шикарная? – просияв, спросил король. – Примерьте-ка ее!

Артур накинул мантию, и все неловко примолкли. Она оказалась слишком большой и смехотворно волочилась по полу. Брат выглядел в ней как карлик.

Увидев это, его величество взмахнул рукой.

– К вашему венчанию она будет как раз впору, – вспыльчиво произнес он. – Разумеется, вам еще надо подрасти.

– Разумеется, – льстиво прошелестели придворные.

Артур снял и свернул свой подарочек.

Маргарите вручили жемчужный головной убор.

– К вашей свадьбе, – проговорила королева и мягко добавила: – Ждать осталось недолго. Года два или три…

– Да.

Сестра сделала неуклюжий реверанс и протопала на свое место. Она плюхнулась на стул, сжав изящное украшение в испачканных руках так, что едва не испортила его.

– А вот это для Генри…

Услышав свое имя, я подошел к королеве, и она протянула мне подарок со словами:

– Также к вашему венчанию.

Я взял маленький пакет, и матушка кивнула, предлагая развернуть его. Я обнаружил в нем изысканно иллюстрированный часослов и удивленно взглянул на нее.

– К вашему венчанию с церковью, – пояснила она. – Раз уж вы достигли хороших успехов в учебе, то, вероятно, с пользой изучите и сию богослужебную книгу.

Я огорчился по совершенно необъяснимым причинам. Чего же еще я мог ожидать?

– Благодарю вас, миледи, – пролепетал я и понуро вернулся на свое место.

Праздничная ночь продолжалась, но веселье было весьма натянутым. Бо́льшую часть времени король совещался со своей матерью, а королева, ни разу не поднявшаяся с украшенного затейливой резьбой стула, чтобы поговорить с кем-то из нас, беспокойно теребила завязки наряда и прислушивалась к напряженному шепоту сидевшей рядом с ней Маргариты Бофор.

Порой и до меня доносились отдельные слова: «Корнуолльцы… Войска… Тауэр… Поражение…»

Никто больше не упоминал об участи льва и мастифов. Надо сказать, этот праздник все больше озадачивал меня. Я не понимал, что происходит, хотя тогда многое оставалось для меня неясным.

Я удивлялся: зачем королю (известному своей прижимистостью) понадобилось устраивать столь дорогостоящий пир? Почему, несмотря на призыв веселиться, отец выглядел мрачным? И какое отношение к нашему Рождеству имеют корнуолльцы?

Пытаясь разобраться во всех этих непонятностях, я покорно таращился в часослов, чтобы порадовать матушку, и вдруг в нашу гостиную ворвался курьер. Дико озираясь, он выпалил во всеуслышание:

– Ваша милость… корнуолльцы набрали пятнадцать тысяч! Они уже в Уинчестере! Уорбек коронован!

Отец выпрямился, лицо его стало непроницаемым. Тишина прерывалась лишь его затрудненным дыханием. Потом губы короля разомкнулись, и он произнес лишь одно слово:

– Опять!

– Изменники! – презрительно прошипела Бофор. – Накажите их!

Генрих Тюдор повернулся к ней.

– Всех, мадам? – вежливо поинтересовался он.

Я заметил, как сразу исказились ее черты. Тогда я не знал, что брат ее мужа, сэр Уильям Стенли, только что переметнулся на сторону нового претендента на трон.

Она не отвела взгляд, сталь столкнулась со сталью.

– Всех, – подтвердила она.

Курьер подошел к ним, и началось бурное, крайне тревожное совещание. Я следил за королевой: она побледнела, но казалась бесстрастной. Вдруг матушка встала и направилась к нам с Маргаритой и Артуром.

– Уже поздно, – сказала она. – Вам, дети, пора спать. Я пошлю за госпожой Льюк.

Только началось что-то интересное, как ей захотелось отправить нас в детскую!

К моему великому огорчению, няня Льюк пришла очень быстро и увела нас. Она оживленно забрасывала нас вопросами о прошедшем пиршестве и о наших подарках. На обратном пути в наши покои я замерз еще больше, чем в апартаментах короля. Холод струился по открытым галереям, словно вода через решето.

Укрепленные на стенах факелы отбрасывали длинные тени. Светили они тускло, должно быть, из-за позднего времени, а прогорев почти до конца, начинали сильно чадить.

На самом деле в коридорах стояла дымовая завеса, которая становилась все гуще. Когда мы свернули в очередной проход, вдруг ощутимо потеплело, хотя нельзя сказать, что стало жарко. Я начал стаскивать плащ. Помню, мне удалось расстегнуть пряжки на полах потертого бархата, и я с облегчением избавился от его душной тяжести – и почти в то же мгновение услышал первый истошный крик: «Пожар!» Даже сегодня, когда я берусь за плащ, в ушах раздается тот жуткий вопль…

А потом перед нашими глазами предстала страшная картина – красные сполохи вырывались из Большого зала. Огонь пировал там, как мы сами всего несколько часов тому назад. Прожорливые языки пламени уже лизали крышу замка. До сих пор никто не поднял никакой тревоги, никто не бегал по двору, призывая на помощь. Казалось, разбушевавшаяся стихия устроила во дворце собственный праздник.

Вскрикнув, Льюк побежала обратно в королевские апартаменты, увлекая нас за собой. По пути мы наткнулись на двоих спящих стражников; она разбудила их, крича о пожаре. Мы влетели в гостиную, и перепуганная няня начала что-то бессвязно лепетать и заикаться. Король, еще говоривший с курьером, явно рассердился из-за ее вмешательства. Но Энн распахнула массивную дверь, впустив внутрь черное дымное облако.

– Ваша милость, ваша милость… – бормотала она, беспомощно взмахивая руками.

Король подскочил к окну и выглянул во двор. Пламя уже охватило крышу. Мы с ужасом видели, как коробится и оплавляется, будто свечной воск, черепица. Чуть погодя порыв ветра обдал волной жара наши лица.

Король опомнился и стал отдавать приказы.

– Уходим! – воскликнул он, и в его невыразительном голосе зазвучали четкие повелительные нотки. – Все уходим!

Мы бросились в коридор, заполненный дымом и освещенный отблесками огня, и спустились по потайной лестнице в подземный ход, который вывел нас за стены манора. За нами последовали стражники. Король крикнул:

– Бейте в набат! Выводите всех за крепостные стены! А не во двор! К реке! – Он обернулся к нам и, подталкивая нас к дороге на пристань, повторил: – Да, всем к реке!

Манор уже напоминал гигантский пылающий факел. Почти все постройки были деревянными, а сухое дерево отлично горело. Начали обваливаться прогорающие крыши, и мы ускорили шаги, услышав за спиной жуткий треск и скрежет: рухнули своды Большого зала. Оглянувшись, я увидел огромную арку взлетевших к небу искр и клубов дыма. Потом меня сбил с ног бегущий сзади Артур.

– Хватить глазеть, тут нельзя медлить! – крикнул он. – Надо торопиться!

Я поднялся и устремился вперед, к реке, в которой чудно отражались красные отсветы пожара. В незамерзшей глубине плясали языки огня, будто воспламеняя саму воду.

Король остановился на берегу.

– Здесь мы будем в безопасности, – заявил он.

Собравшись вокруг него, мы молча смотрели, как сгорает Шинский манор.

– Sic transit gloria mundi[8], – перекрестившись, произнесла Маргарита Бофор.

Она глянула на меня сверкающими черными глазами, а я в странном оцепенении, какое бывает в моменты потрясений, отметил, что в ее зрачках мечутся огоньки пожара.

– Однажды это будет темой вашей проповеди, Генрих, – добавила бабушка, – поучения о том, как скоротечно все в земном мире. – С каждым словом речь ее становилась более напыщенной и цветистой. Очевидно, ей самой хотелось сейчас прочитать проповедь. – Сие есть кара Господня в наказание за наше тщеславие.

– Сие есть происки корнуолльцев, – возразил отец. – Либо их приспешников.

Он поднял булыжник и яростно швырнул его в реку. Отскочивший ото льда камень пролетел несколько футов и тихо плюхнулся в стылую воду. По ней пошли черные круги с жидкой огненной каймой.

– Теперь нам придется отправиться в Тауэр. И наше бегство будет выглядеть так, словно мы вынуждены искать спасительное убежище. Они предусмотрели такой исход.

И вдруг меня осенило. Я понял то, что слегка озадачивало меня сегодня: отец устроил роскошный пир, чтобы показать двору и влиятельной знати, сколь он богат и могуществен, как надежно и незыблемо его положение. Он приказал доставить всех детей в Шин, Артура усадил рядом с собой и после празднества привел в свои апартаменты Маргариту и меня, дабы показать сплоченность королевской семьи, представить фалангу своих наследников.

Он повесил собак, потому что страна кишела заговорщиками и ему хотелось предупредить потенциальных изменников, что никакой милости от него они не дождутся. Зрелище имеет особую ценность, оно даже важнее действительности. Люди верят только тому, что видели воочию; не важно, было ли это обдуманным обманом или ярким представлением.

И еще я осознал нечто более важное: враг силен и способен разрушить все в одно мгновение, вынуждая вас сыпать проклятиями и швырять камни в реку. Поэтому всех недругов необходимо уничтожить. Надо всегда быть настороже.

Но более всего меня потрясло ужасное открытие: трон отца не так уж прочен. Эту истину вбили мне в душу ледяными гвоздями. Завтра, через неделю или через год он может потерять корону…

– О Генри, ну почему?.. – всхлипнул Артур, все еще прижимая к себе горностаевую мантию.

Чуть помедлив, он сам попытался ответить на свой вопрос.

– Наверное, повара проявили небрежность. – Он шмыгнул носом и вытер его рукой. – Когда я стану королем, то сделаю кухни более безопасными.

И тогда я тоже заплакал, но не от страха перед пожаром, а из-за Артура, жалкого глупого Артура… Но пришлось согласиться с ним, и я сказал:

– Конечно. Очень важно, чтобы на кухне все было надежно.

Шинский манор выгорел дотла. Ради безопасности мы перебрались в Тауэр, войска отца разбили корнуолльских мятежников, но не сразу, а лишь когда они подошли к Лондону. Великая битва произошла за Темзой на пустоши Блэкхит, и из верхних окон Тауэра нам было видно, как сражались солдаты, как поднимались вверх клубы пушечного дыма. Мы различали даже распростертые кое-где тела, которые уже не шевелились, а к концу дня они гораздо превосходили числом передвигающиеся фигурки.

Уорбека взяли в плен и надежно заперли в тюремной камере Тауэра, после чего мы сразу покинули его. Все оказалось так просто: сила на стороне того, кто вышел из этой крепости. Отец утвердил свое королевское могущество и мог ходить свободно, где пожелает, а самозванца заключили в темницу за неприступными стенами.

Король лелеял грандиозные планы по перестройке Шинского манора в современном стиле, со множеством застекленных окон. Дабы подчеркнуть недавнюю победу, он дал новому дворцу название Ричмондского. (До восшествия на престол Генрих Тюдор носил титул графа Ричмонда.) Наш бережливый отец затратил огромные, по его понятиям, суммы на строительство этого сооружения, и результат получился на редкость великолепным.

Еще король вознамерился как можно скорее обвенчать Артура с его давней нареченной, принцессой Екатериной Арагонской. Он мечтал увидеть, как наследник взойдет на супружеское ложе.

4

Обручение брата состоялось еще в купели, когда его нарекли именем Артур «в честь британского народа». Разве не лучше всего почтить Британию, осчастливив ее новой королевской династией? Отец, как обычно, метил высоко. (Лишь спустя годы я понял, что он мог бы стать отменным игроком. Какая жалость – и урон для кошеля! – что он не играл из принципа.) Испания была очевидным выбором, поскольку король верно решил, что не стоит домогаться очередной невесты у нашего вечного врага Франции. Если испанцы позволят своей принцессе войти в династию Тюдоров, то это станет доказательством того, что нас признали законными правителями. И тогда отец в который уж раз – как в случае с предателями-мастифами – покажет свое умение устраивать грандиозные зрелища. Они должны возвестить всему миру: «Смотрите, смотрите, я – истинный монарх». Ведь древние королевские династии никогда не согласились бы на брачные узы с Перкином Уорбеком или ему подобными самозванцами. А как только новый союз принесет сыновей, иссякнут любые мыслимые сомнения о достоинстве рода Тюдоров. Отпрысков Артура и Екатерины с радостью примут при любом европейском дворе.

По-моему, в то время в Европе еще упорно считали, что Англия не является государством с культурной точки зрения. Нас воспринимали как отсталых островных варваров, из-за наших ужасных династических войн, память о которых еще жива в нынешнем поколении. Конечно, англичане не казались столь же дикими, как шотландцы или ирландцы, но все же нашу страну опасались признавать частью цивилизованного мира.

До нас все новшества доходили слишком долго. Когда мне было около десяти лет, в самом начале шестнадцатого века, народ наш еще не слыхивал о застекленных окнах. Без всяких шуток, простые англичане не пользовались вилками (они их даже не видели), носили исключительно шерстяные одежды, а рацион ограничивался традиционно тремя «би»: beer, bread и beef – то есть пивом, хлебом и говядиной. Каменные полы не застилали коврами, там валялась лишь солома, заплеванная и грязная от объедков и прочего мусора. Сам король трапезничал за шатким складным столом, и лишь во время родов женщины могли надеяться, что им дадут подушку. Такую жизнь вели англичане, тогда как итальянские принцы роскошествовали в особняках, залитых солнцем и окруженных парками, обедали за мозаичными мраморными столами, вкушая разнообразные и изысканные блюда.

Ренессанс, Возрождение – иноземные для нас термины, а все чужое считалось подозрительным. Наши лорды упорно содержали частные войска, хотя европейские правители давно уже сосредоточили государственные военные силы в своих руках. В Англии даже при дворе не исполняли иной музыки, кроме древних мелодий на устарелых инструментах, причем зачастую играли их бедные и неумелые менестрели, собравшиеся вместе волей случая. Парламент созывался только для сбора денег на королевские нужды, а потом зачастую подданные отказывались выплачивать названные суммы. Европейские послы рассматривали назначение в нашу страну как ссылку, где им придется терпеть всяческие лишения и жить среди странных необузданных дикарей; они молили Бога дать им силы выдержать сие испытание и дождаться заслуженного поста при дворе просвещенного владыки.

Толпы простолюдинов изумленно глазели на переезды английского короля из одного дворца в другой. Вне сомнения, мы были для них важными персонами. Больше они ничего не знали – в отличие от иноземцев. Те откровенно подшучивали над венценосными особами и всей нашей потертой, нелепой и устарелой роскошью.

В десять лет, разумеется, я ничего этого не понимал, однако смутно догадывался о многом. Скажем, о том, что испанскому королю не хотелось посылать к нам свою дочь, несмотря на все подписанные договоры и обещания. Отмечал я и тот факт, что французский король или император Священной Римской империи ни разу не встречались с отцом, никогда не посещали его двор и не приглашали к себе. Видел иностранных послов – бедно одетых стариков (а некоторые государства, насколько я знал, вовсе никого не присылали).

Я надеялся, что все изменится, когда мой брат займет трон. Мне хотелось, чтобы он стал новоявленным королем Артуром – могущественным властелином, исполненным чести, незыблемой силы и сиятельного величия, который способен превратить наш мир в райский сад. Безнадежно готовясь к участи церковного сановника, я воспринимал грядущее правление Артура как приближение нового золотого века, чье влияние распространится и на религию. При таком короле монастыри будут цветниками просвещения, а священники, достигнув высших добродетелей, примутся прославлять дары Спасителя… и так далее. Да, я усердно осваивал духовные премудрости, стремясь стать образцовым служителем Господа. У меня уже сложилось стойкое убеждение в том, что какое бы призвание ни уготовила нам судьба, его надо принять искренне и безоговорочно. Разве ветхозаветный пророк Самуил не был «испрошен от Бога» еще до рождения? Вероятно, и я избран Всевышним: должно быть, для меня у Бога есть особая миссия. И это оказалось правдой, хотя не в том смысле, в каком она мне виделась в детстве. Разве, став королем, я не исполнял Божью волю? Ведь я защитил истинную веру и уберег английскую церковь от заблуждений папства! Смог бы я осуществить это, если бы не получил должных знаний, если бы не провел детство за изучением Священного Писания? Ничто не пропадает даром, все в нашей жизни наделено особым смыслом. Все в руках Господа. Я уверен в Его всемогуществе.

Уилл:

Слышали ли вы когда-нибудь подобную чепуху? Генри обычно бывал весьма докучлив, когда надувался перед кем-либо и начинал разводить религиозную канитель. Сие есть великолепный пример. А хуже всего то, что он искренне и глубоко верил в свою правоту.

Генрих VIII:

Мне следовало бы испытывать неприязнь к Артуру, но я был далек от этого. Запрещалась даже зависть: если брату суждено быть королем, значит то Божий замысел. Мне ли соперничать с Создателем? В незапамятные времена Иаков попытался купить первородство, но его должным образом покарали. Изучая Книгу Бытия, я многое понял.

Артура называли образцовым принцем: любезным, блестящим, подающим большие надежды. Он отличался изяществом, внешней привлекательностью, образованностью, обладал восхитительными талантами. Никто не замечал его болезненности, мучительной застенчивости и явной нелюбви к военным искусствам (и это у наследника Генриха Тюдора, завоевавшего власть с оружием в руках!). Будущий король всегда обязан быть чудо-ребенком, феноменом, новым воплощением Александра Великого.

Когда с годами я стал выше и сильнее Артура и к тому же догнал его в учебе (бывало, он тайно просил меня сделать за него латинские переводы), этого никто тактично не замечал, как, впрочем, и меня самого.

И лишь Артур не обходил меня вниманием. Он любил меня и до странности завидовал моей свободе.

– Вы такой счастливый, Генри, – тихо сказал брат однажды после одного из визитов отца, когда тот превознес успехи Артура и небрежно кивнул остальным детям. – Никто вас не замечает. Их не волнует, что и как вы делаете.

«И поэтому он считает меня счастливчиком», – уныло подумал я.

– Вы вольны заниматься, чем вам угодно, – продолжил он, – выбирать, что нравится, браться за то, что подскажет вам воображение.

– Нет, – в итоге возразил я. – Так жить можете именно вы. Ведь за что бы вы ни взялись, вас все равно похвалят. А любые мои поступки могут назвать неправильными.

– Но разве вы не понимаете? Как прекрасна такая свобода… вы имеете право ошибаться! Как бы мне хотелось… – Вдруг смутившись, он умолк.

В тот чудесный день ранней весны, когда мы так откровенно разговорились, ему уже минуло пятнадцать, а мне – десять лет.

– Я хочу, Генри, чтобы вы помогли мне, – внезапно выпалил брат, меняя тему беседы.

– Как?

Меня озадачила его внезапная искренняя просьба.

– Вы такой ловкий… искусный наездник, – наконец произнес Артур. – Знаете, мне никогда… не нравились лошади. А теперь придется ехать верхом вместе с отцом встречать Екатерину, мою нареченную.

– Ну, когда она соберется сюда, вы успеете, пожалуй, разменять третий десяток, – усмехнулся я.

Всем было известно, что планы на венчание с Екатериной опять зашли в тупик.

– Нет. Ее приезд ожидается грядущей осенью. И мы сразу поженимся. Я знаю, что испанцы прирожденные наездники. Мать Екатерины, будучи беременной, скакала в битву на коне! А я… в общем, мне…

– Вам не хочется свалиться с лошади перед Екатериной, – закончил я. – Но, Артур, вы же ездите много лет, вас тренировали лучшие учителя. Чем же я могу помочь, если они не сумели?

«Он не любит лошадей, не чувствует их, – подумал я, – и тут ничего не поделаешь».

– Я не знаю, – с несчастным видом вымолвил он. – Если бы только…

– Изо всех сил попытаюсь быть вам полезным, – сказал я, – но если уж вам не удается верховая езда, то почему бы вообще не отказаться от этой затеи при встрече с Екатериной? Может, вместо того, чтобы гарцевать на лошади, вы удивите ее песнями или танцами?

– У меня нет ни голоса, ни грации, – мрачно заметил он. – Вот вы хорошо поете и танцуете, а я в этих искусствах не силен.

– Почитайте невесте стихи.

– Терпеть не могу поэзию.

На что же тогда он способен? Я задумался.

– Тогда заставьте петь и плясать шутов и снисходительно поглядывайте на их выкрутасы.

– Есть и еще одна сложность! Э-э… первая брачная ночь! – Его голос прозвучал выразительнее обычного.

– Ах. Ночь… – беспечно бросил я, изображая знатока.

Он слабо улыбнулся.

– По крайней мере, тут неуместно просить вас о помощи, – попытался пошутить Артур, и эта его шутка – я не преувеличиваю! – не давала мне покоя долгие годы.

Итак, планы наконец осуществились. Артур должен жениться без промедления, и испанская принцесса уже на пути в Англию. Плавание займет не менее двух месяцев. Но она приезжает! И тогда, после долгих лет скучных будней, начнутся великолепные празднества в честь новобрачных. Отцу придется расщедриться, ибо внимание всей Европы будет приковано к английскому двору, все будут смотреть на нас и оценивать. В столице ожидаются роскошные пиры, пышные уличные зрелища, повсюду возведут затейливые аллегорические арки, а городские фонтаны в день свадьбы будут бить красным и белым вином. (Мой духовник уже укорял меня за то, что я, по его словам, чрезмерно очарован блеском и тщетой суетного мира.) А больше всего меня радовало, что мне тоже сошьют новый наряд.

Я ненавидел отцовскую скупость. Мне надоели траченные молью плащи, застиранные рубашки с рукавами, из которых руки торчали почти по локоть. Ростом я уже почти сравнялся с Артуром, и вся моя одежда была мне смехотворно мала. Когда я наклонялся, штаны врезались в зад, а если расправлял плечи, то камзолы трещали по швам.

– Вы прямо вылитый дедушка, – с восхищением твердила няня Льюк, не замечая, как я морщился от ее слов. – Таким же рослым, должно быть, станете. Уж он-то был видным мужчиной. Шутка ли – шесть футов и четыре дюйма ростом!

– К тому же он слыл красавцем! – не удержавшись, добавил я.

– Да уж, – с кислой миной согласилась она, – только чрезмерная красота, видно, не пошла ему на пользу.

– А разве может красота кому-то повредить? – поддразнил я.

– Еще как! Она-то его как раз и сгубила. И вам красота ни к чему. Зачем она священнику? Если вы станете слишком красивым, один ваш вид будет пробуждать в людях тревогу. Никто не захочет исповедаться вам в своих грехах.

– Но мне же самому придется в них признаваться, – рассмеялся я.

– Генрих! – возмутилась няня. – Не следует настраивать себя на греховные мысли.

– Вы правы, госпожа Льюк. Надо грешить бездумно, как придется.

Я с удовольствием наблюдал за растерянным выражением ее лица. Она спешно удалилась, не желая слушать непристойные речи. По правде говоря, я смутно представлял, что значит согрешить, хотя порой замечал, как некоторые молоденькие служанки зазывно поглядывают на меня. Для них, наверное, это не было тайной.

Екатерине не удалось высадиться в Дувре, как предполагалось. Из-за шторма корабль сбился с курса, и испанцы смогли причалить только в Плимуте – откуда к Лондону вела длинная дорога, утопающая в слякоти.

Тем не менее протокол требовал, чтобы король официально встретил невесту сына и выразил радость по поводу ее прибытия в Англию. Стало очевидно, что Артур не сможет сопровождать его. Он недавно болел, и его еще мучил кашель. Врачи предписали ему сидеть дома и греться у камина, дабы окрепнуть и набраться сил в преддверии грядущего свадебного испытания. Поэтому мне велели отправиться с отцом в Плимут и привезти Екатерину в ее новый дом.

Стояла поздняя осень, туманная и холодная. Листья с деревьев уже облетели, земля стала уныло-бурой, и окутанные туманом дали выглядели безрадостно. Путешествие наше обещало затянуться из-за грязных дорог. Однако меня это ничуть не обескуражило; я радовался тому, что вырвался из надоевших дворцовых стен. Распахнув глаза, я с интересом взирал на все, мимо чего мы проезжали: на убогие деревни, восторженные толпы поселян, бескрайние желтеющие луга и темные, напоенные влагой леса.

Через несколько дней мы добрались до места высадки испанцев. Они кое-как разбили лагерь – поставили несколько жалких палаток. С высокомерно задранной крыши стоящего в центре королевского шатра стекали дождевые струи. На флагштоке трогательно болтался насквозь промокший королевский штандарт.

Близился вечер, в конце дня холод уже пробирал до костей и промозглый туман просачивался под плащи. Как хорошо, что скоро мы будем сидеть под пологом, где сухо и тепло. Спешившись, я бодро шлепал по лужам рядом с отцом, который широким шагом направился к входу в шатер.

Но его тут же выставили обратно. Короля – выгнали вон! Он расхохотался, не веря происходящему. Выяснилось, что по испанскому обычаю невесту нельзя видеть до дня свадьбы никому, кроме ее родных.

Отец стоял как вкопанный.

– Я король этой страны, – произнес он обманчиво спокойным тоном, – а в Англии так не принято. Чужой обычай силы у нас не имеет.

И он решительно устремился к пологу, отпихнув протестующих стражников.

– Неужели испанцы считают меня дураком? – проворчал отец. – Не могу же я женить наследника на той, кого в глаза не видел, – может, она рябая или увечная! Я желаю лично увидеть принцессу!

Верная охрана делала робкие попытки остановить его, но он пролетел мимо и ворвался в шатер. Я последовал за ним.

Мы попали в настоящий гарем. Здесь были одни женщины! Нас встретила стайка смущенных камеристок, они лихорадочно пытались привести в порядок разбросанные повсюду вещи и туалетные принадлежности. В воздухе витал аромат благовоний. Стоя посреди дамских накидок и бархатных подушек, мы ощущали себя грязными, громоздкими и неуклюжими.

В занавешенной пологом части шатра началось явное смятение: принцессе доложили, что в ее личные покои ворвались чужие. Безусловно, она была вправе выйти и выразить свое возмущение. Я уже представлял ее: худощавую и нервную, с поджатыми губами, – идеальную невесту для Артура.

Но прежде чем увидеть Екатерину, я услышал ее голос: тихий, мелодичный, вовсе не ворчливый или рассерженный. Потом появилась и она сама – в пеньюаре, с непокрытой головой. Распущенные волосы раскинулись пышными золотисто-русыми волнами по ее хрупким плечам.

Принцесса была прекрасна, как дева из романа «Смерть Артура»[9], как златовласая Элейн, очаровательная Инид[10]. Я мог бы сравнить ее с Андромедой, прикованной цепями к скале, в ожидании спасителя Персея в том древнем мифе, который я старательно перевел с греческого. Эти красавицы ожили для меня, когда я взирал на Екатерину.

Что уж тут говорить? Я влюбился в нее с первого взгляда. Конечно, вы возразите, что ребенку, десятилетнему мальчику, недоступно это чувство. Однако оно вспыхнуло мгновенно, хоть мы не успели сказать друг другу ни слова. Я полюбил испанскую принцессу с поразившей меня самого слепой преданностью. Я глазел на нее, охваченный неведомой мне доселе острой ревностью к Артуру, которому Екатерина будет принадлежать.

Нам предстояла формальная церемония обручения, где я должен был заменить Артура. И мне подумалось, что я не вынесу этого.

Но все прошло на редкость гладко. Ранним утром следующего дня мы с невестой стояли перед священником в ее шатре, вяло повторяя латинские обеты. Екатерине исполнилось пятнадцать лет, но по росту я уже догнал ее. Покосившись в ее сторону, я выяснил, что наши глаза находятся вровень.

Вдруг обнаружив, что она то и дело посматривает на меня, я испытал странное волнение. Но потом, перехватив ее взгляд, я понял, что он выражает. Введенная в заблуждение моим высоким ростом и крепким телосложением, Екатерина видела во мне, втором сыне короля, мужчину. Так на меня никто никогда не смотрел, и за это она полюбилась мне еще больше.

Но ее предназначили в жены Артуру, а сам он станет королем, что я принимал безоговорочно – по крайней мере, так мне казалось. Могут ли тайные желания, желания, в коих не признаешься даже самому себе, сбыться? Задаваясь таким вопросом, я не желал знать ответ.

Венчание должно было состояться четырнадцатого ноября, и ожидалось, что в течение года у молодых супругов родится первенец. Король никогда не говорил об этом, но я слышал болтовню шутов и слуг (все они так откровенничали при мне, словно я уже стал священником). Да, все ждали, что к Рождеству будущего года в Англии появится очередной наследник; более того, только такие надежды и могли питать верноподданные.

Для особы, обремененной столь громадной ответственностью, Артуру явно недоставало воодушевления. По мере приближения дня свадьбы он делался все более апатичным. Он похудел и совсем упал духом; очевидно, ему не хотелось жениться. Однажды он зашел ко мне якобы для того, чтобы я помог ему примерить новые одежды, и с ходу начал плакать и жаловаться, как ему неохота рядиться в них и как все осточертело…

– Я не желаю проходить свадебный ритуал на глазах тысяч людей, – произнес он дрожащим голосом, стоя перед поясным зеркалом в своей белой бархатной мантии.

Через три года она таки стала ему впору.

– Ну это же ваш долг, ничего не поделаешь, – беспечно бросил я и, гримасничая перед зеркалом, стащил с брата шляпу с перьями и нахлобучил на свою голову. – Думайте лучше о том, что произойдет после всех церемоний.

Кое-что я уже знал об этом деле, хотя представления мои были туманными и путаными.

– Об этом мне вообще не хочется думать, – тихо проронил он.

– Тогда и не надо. Возможно, так даже лучше.

Повертевшись, я оценил, как смотрится на мне шикарная шляпа. Честно сказать, мне не понравились завернутые поля.

– Вы не понимаете… – Он помедлил и прошептал: – Ничего не понимаете.

– Да мне ясно, что вам страшно, – внезапно рассердившись, заявил я. – А то, чего вы боитесь, не имеет значения. Но ежели и другие увидят, что вы трясетесь, ничего хорошего не выйдет. Страх нельзя показывать, Артур. Вам необходимо избавиться от него, по крайней мере, скрыть от людей.

– Разве вы, Генри, никогда ничего не боялись? Нет, я не верю, вас тоже наверняка что-то пугает…

Мне пришлось отвернуться, чтобы избежать честного ответа: «Да. Меня частенько охватывает страх». Ничего не поделаешь, он жил и во мне, и все же я давно научился подавлять его и прятать под маской. Но меня порадовали слова Артура. Он думает, что я безбоязнен. Это означало, что окружающие не понимают, что я испытываю на самом деле.

С нарочитой небрежностью я бросил шляпу, целясь брату в голову. Она шлепнулась ему прямо на макушку. Невольно расхохотавшись, я услышал и его ответный смех.

Артур считал меня счастливчиком. Этого было достаточно. Скромный триумф на фоне его главной победы казался мне сладким как мед и опьянял, словно неразбавленное вино. Хотя по молодости лет мне еще не разрешали его пробовать… А также считалось, что я слишком мал для того, чтобы испытывать любовь к принцессе Екатерине.

Четырнадцатое ноября выдалось ясным и теплым – из той краткой череды последних ласковых солнечных дней перед воцарением зимы, что в одних странах называют бабьим летом, а в Португалии, к примеру, летом святого Мартина.

«В хорошую погоду на улицы может выйти очень много людей», – подумал я, удивившись пришедшей мне в голову зрелой мысли.

Я не появлялся перед лондонской толпой семь лет, с тех самых пор, как меня провозгласили герцогом Йоркским.

Мне предстояло сопровождать Екатерину от ее восточных покоев в Вестминстерском дворце до собора Святого Павла, где их с Артуром обвенчают. Ей не полагалось видеть его до их встречи в храме: преждевременное знакомство сулило несчастье. Таким образом, мне выпала честь проехаться рядом с невестой по Лондону, внимая восторженным приветствиям, предназначенным для жениха.

По этому случаю меня нарядили в новый костюм из белого бархата. Екатерина, как и подобает невинной деве перед свадьбой, надела платье из белой, отделанной серебром парчи. Для нас приготовили белоснежных лошадей. Наша пара будет выглядеть ангельски красиво, и ее издалека заметят даже полуслепые горожане, когда мы поедем бок о бок по улицам.

Верхом на изящной белой кобыле невеста выехала на двор. По-моему, с нашей первой встречи она успела еще больше похорошеть, ее бледные щеки раскраснелись маковым цветом. Принцесса волнуется или боится? Я склонился к Екатерине и слегка пожал ее руку, а она в ответ крепко стиснула мою. Ее пальцы были ледяными. Должно быть, она похолодела от страха.

И вот распахнулись дворцовые ворота. За ними простиралось море голов. Люди дожидались нашего выезда, некоторые стояли здесь с рассвета. При нашем появлении они разразились восторженными криками и забросали нас охапками поздних осенних цветов. Я заметил, что Екатерина съежилась, но я словно опьянел, чувствуя странное возбуждение в чреслах. Мне ужасно нравились изумленные взгляды, приветствия, внимание толпы и хотелось ехать вот так всю жизнь. Я порадовался тому, что нам предстоит длинный путь до собора Святого Павла.

В Лондоне согласно переписи населения, которую постоянно проводили по приказу отца, насчитывалось уже более ста тысяч горожан. Мне подумалось, что все они нынче высыпали на улицы поглазеть на нас. Воистину, я даже представить не мог такое множество народу. И такое всеобщее ликование…

Дорога к главному собору проходила вдоль Темзы по немощеному Стрэнду. Справа от нас возвышались особняки дворян и прелатов, а к набережной узкими полосами тянулись их сады, ворота которых выходили на личные лодочные пристани. На другом берегу реки я хорошо видел Ламбетский дворец архиепископа Кентерберийского. В лучах полуденного солнца старые кирпичи порозовели. Здание стояло уединенно, хотя неподалеку там и сям темнели жилые домики и лавки. Это местечко называлось Саутуорк, и я знал (от Скелтона), что именно тут, прямо под стенами резиденций архиепископа и прочих Отцов Церкви, расположены пивные, таверны, увеселительные парки и публичные дома. Один из самых известных притонов находился в такой близости от особняка епископа Уинчестера, что тамошних проституток прозвали уинчестерскими гусынями. Вопрос о том, принадлежит ли южный берег Темзы к святейшей или к мирской природе, очевидно, оставался открытым.

Наконец мы достигли Ладгейт-Хилла и вдруг сразу оказались в самом сердце столицы. Отсюда до собора Святого Павла уже было рукой подать. Перед входом в храм соорудили дощатый тротуар и покрыли его белыми коврами. Сейчас мы с Екатериной пройдем по центральному нефу до самого алтаря, где я передам невесту жениху.

После яркого солнечного света в сумраке собора я почти ничего не видел. Сам он казался огромной пещерой, в глубине которой что-то ослепительно сияло среди неровно мерцающих огоньков канделябров. Там, судя по всему, и был алтарь. Взяв Екатерину за руку, я обнаружил, что она безжизненно холодна. Я заглянул в ее глаза. В них плескался страх. Под вуалью ее настороженное лицо стало совсем бесцветным.

Мне очень хотелось поговорить с ней, успокоить ее, но ее скудные познания в английском языке, равно как и мои в испанском, препятствовали взаимопониманию. Поэтому я лишь мягко коснулся ее рук и ободряюще улыбнулся. Ее ответная улыбка словно стала своеобразным сигналом к началу церемонии. Полились серебристые звуки труб, и мы торжественно направились к алтарю, где нас ждал Артур. Он стоял в просторной дали главного нефа, белея в полумраке, будто мотылек.

За церемонией венчания последовал сказочный свадебный пир. По всей длине Вестминстерского зала тянулись бесконечные столы, уставленные золотыми приборами и блюдами с самими изысканными и дорогими яствами – они походили на трехъярусные замки с фазанами и золотистыми лебедями, которые отражались в сказочных водоемах. Всю эту красоту создали изобретательнейшие королевские пекари и кулинары. Испанский посол посматривал на угощение оценивающе. Я заметил, как он ходит туда-сюда, делая вид, что любуется сервировкой, а на самом деле мысленно составляет список блюд для доклада Фердинанду. Однажды, перехватив мой взгляд, он улыбнулся. Он не боялся моего неодобрения, мнение второго королевского сына, как он думал, имело ничтожное значение. Послы Франции и Священной Римской империи тоже прикидывали, во что обошлась свадьба англичанам. Отец же наблюдал за ними со своего возвышения. Он явно радовался, что все его безумные свадебные затраты сослужат ему добрую службу в дипломатических отчетах.

По окончании свадебного пиршества слуги унесли блюда и раздвинули столы, освободив место для бала.

Со мной еще не занимался учитель танцев, однако танцевать я очень любил и самостоятельно преуспел в этом искусстве, постигая его премудрости в уединении своей спальни. Сейчас узнаю, каких успехов я добился, ведь у меня будут настоящие партнеры, вот-вот зазвучит музыка… Я молился только о том, чтобы не выставить себя неуклюжим увальнем.

Мои молитвы были услышаны, да и самостоятельные занятия изрядно помогли мне. Хотя пришлось на ходу учиться незнакомым поклонам и поворотам, многое я уже умел. Я станцевал павану, бассданс и не опозорился в затейливом бургундском бранле. Вскоре мне стало так жарко, что захотелось снять камзол. Я забросил его в угол и с удивлением услышал одобрительные возгласы.

– Смотрите-ка, как разошелся юный лорд Генри! – воскликнул кто-то.

И я продолжал отплясывать, но в конце концов запыхался и взмок от жары. Тогда я пробрался в уголок и привалился к стене. Ручейки пота заливали мне глаза, стекали по щекам и спине, пропитывая рубашку.

– Не желаете ли узнать вашу славную судьбу? – вдруг прошептал чей-то голос мне на ухо.

Обернувшись, я увидел рядом нарядную даму. Глаза ее странно поблескивали, и она склонилась ко мне с заговорщическим видом.

– Мне нельзя находиться здесь, – продолжила она. – Если меня заметят, я пропала. Но я прихожу на все королевские свадьбы. Гуляла и у нынешнего короля, – дама кивнула в сторону моего отца, – а также у несчастных Ричарда и Эдуарда… Да, не попала, пожалуй, только на один пир, хотя то было тайное венчание, может, ведьме так и не удалось окрутить его!

Она явно подразумевала мою бабушку, Елизавету Вудвилл. Я стоял в напряженной позе, не говоря ни слова.

– Так вы не любопытны? – спросила женщина, словно мое молчание обидело ее.

Медленно подобрав подол платья, она собралась уходить. И как только она отступила от меня, ее узнал один из королевских гвардейцев.

– Ну надо же, опять она! – вздохнув, воскликнул он, быстро направляясь следом за ней. – Валлийская гадалка! Колдунья!

Задержав даму, он спешно препроводил ее к выходу и выставил из зала. С извиняющимся видом страж глянул в мою сторону и, расстроенно покачав головой, добавил:

– Гости слетаются сюда как мухи! За всеми не уследишь!

В тот вечер Артур повел Екатерину в свою постель. А я, в одиночестве ворочаясь в своей детской кровати, раздумывал о том, почему та валлийская дама назвала мою бабку ведьмой… Надо же было отвлечься от мыслей о том, чем сейчас занимается – или не занимается – Артур. Кто знал, что спустя многие годы над этим вопросом будут ломать голову многие ученые мужи?

5

На следующее утро Артур призвал в спальню придворных. Потребовав вина, он осушил пару кубков, после чего поведал о том, что исполнение супружеского долга усиливает жажду и прочие чувства. Его просто распирало от гордости. Наследник твердил о своих подвигах целый день. С этими словами он бросился и ко мне, как только увидел. И даже изобразил мужественный смешок.

Все рождественские празднества Артур и Екатерина провели при дворе, и я понял, что мне невыносимо видеть их вместе. Пребывая в мрачном настроении, я старался избегать увеселений. Это было так не похоже на меня, что однажды сама королева отыскала своего злосчастного сына в пустой мансарде под дворцовой крышей. Мне казалось, никто не знает, где я прячусь, но она, очевидно, выяснила.

В моем уединенном уголке стоял дикий холод; никто не зажигал там камины. Снизу из Большого зала до меня доносились лишь слабые отзвуки музыки и людского смеха. Проходил очередной маскарад, очередной бал. Заткнув покрепче уши, я приник к затянутому паутиной оконцу и грустно смотрел, как косые лучи низкого декабрьского солнца озаряют бурую землю, достигая дальних лесных угодий. Золотистая дымка покрывала застывший мир. Я видел суда, бросившие якоря на Темзе. Они замерли, словно в ожидании. В ожидании чего?..

Мне вдруг отчаянно захотелось стать моряком, жить на одном из кораблей и провести на море всю жизнь, плавая под парусами по всему свету. В сравнении с такой заманчивой перспективой положение принца – такого, как я, – казалось чрезвычайно скучным и нудным. Я мог бы для начала… спуститься к докам и побольше разузнать о кораблях. Я схожу туда тайно! Если одеться попроще, то никто меня не узнает… Тогда отец не запретит… А уж потом я стану опытным моряком и поплыву, куда захочу, исчезну из Англии, забуду прежнюю тоску, стану странствующим принцем… и испытаю много увлекательных приключений! Здесь больше никто не услышит обо мне, а я буду хранить тайну о своем дворцовом прошлом. Я стану сражаться с чудовищами, участвовать в морских баталиях и…

– Генри? – прервал мои мечты тихий голос.

Я обернулся с виноватым видом и увидел королеву.

– Генри, что вы делаете здесь в одиночестве?

– Думаю о своем будущем.

– Ваш отец уже позаботился о нем.

Еще бы. Он хочет сделать из меня священника. Что ж, им придется подыскать кого-то другого, чтобы напялить на него сутану, стихарь и пояс. А я буду плавать по морям и океанам.

– Вам незачем беспокоиться о будущем, – сказала матушка, желая меня утешить, – не надо прятаться и избегать веселья.

– Праздники утомили меня, – с важным видом заявил я. – Надоели и поеденные молью маскарадные костюмы!

Почему-то именно их потрепанный вид сильно смущал меня. Я знал, что испанский посол все видит и посмеивается над нами.

– Да, я понимаю, – кивнула она. – Они изрядно поношены…

– Но почему бы тогда не сшить новые? – с жаром спросил я. – Почему?

Она предпочла не расслышать мой вопрос и отмахнуться от всего, что он влек за собой.

– Скоро начнутся танцы. Пожалуйста, приходите. Вы очень способный танцор.

– Способный танцор! – ворчливо повторил я. – Мне придется выкинуть балы из головы… если, конечно, Артур не позволит священникам отплясывать в сутанах. Вы полагаете, что его святейшество соблаговолит дать нам такое разрешение?

Безнадежно… Значит, уповать я могу лишь на побег к морю.

Внезапно королева склонилась и легко коснулась моей щеки.

– Милый Генри, – сказала она, – мне тоже многое не нравится. Очень не нравится.

Значит, она поняла, она догадалась. Ведь моя мать была старшей дочерью короля. Но дочь не имеет законного права наследовать корону. Матушка тоже не могла проявить свои способности. Ей оставалось лишь ждать и надеяться. Вечное ожидание – участь того, кому уготована второстепенная роль.

Я кивнул. И покорно спустился за ней в Большой зал.

Там было жарко и многолюдно, повсюду пестрели шелковые, бархатные и парчовые наряды, обильно украшенные драгоценностями. Убожество моей одежды в очередной раз больно укололо мое самолюбие. К свадьбе и Рождеству мне пошили всего три костюма, прямо скажем не слишком шикарных, и я таскал их и в пир, и в мир.

Артур и Екатерина восседали на возвышении в конце зала. Разряженный, будто идол, брат выглядел хрупким, очаровательным ребенком, которого посадили в огромное золоченое кресло. Его нервный блуждающий взгляд то и дело останавливался на супруге. Сразу по окончании рождественских праздников новобрачным предстояло покинуть Лондон и отправиться в холодный старый замок на валлийской границе. Там они будут готовиться к роли короля и королевы. Эта идея всецело принадлежала отцу; он верил в выносливость Артура, в его закалку.

Но Артур, несомненно, не хотел закалять свой характер. Хотя готов был к испытаниям, поскольку сознавал свой долг. Его Артур всегда честно исполнял. Он словно чувствовал, что приличествует королю или даже является сущностью королевского бытия.

Наши менестрели уже заняли отведенные им на каменной галерее места. Их собралось пятнадцать человек – вдвое больше обычного. Капельмейстер объявил, что нас почтили своим присутствием венецианский лютнист и шалмеист[11] из Фландрии. Поднялся одобрительный гул голосов. Далее он добавил, что перед нами выступят музыканты, один из которых весьма сведущ во французских придворных танцах, и другой обучался при испанском дворе.

Начали с английских танцев. Дамы и кавалеры в большинстве своем охотно выходили в круг, отлично зная эти мелодии. Всем были известны павана, бранль и аллеманда.

Артура балы не интересовали. С величественным видом он сидел сиднем в своем огромном кресле, намеренно не замечая беспокойства Екатерины, отбивающей ритм носками туфелек. Она явно хотела поплясать – я замечал это в каждой ее черточке, в каждом движении.

Внезапно я решился исполнить как свое, так и ее желание. Мы оба были пленниками своего положения: она стала супругой не желавшего танцевать увальня, меня ждала стезя священника. По прихоти судьбы последующие годы нам, вероятно, придется провести без танцев. Да, но пока еще оставалось немного времени…

Я прошел по залу, приблизился к Екатерине и, склонившись перед возвышением, пригласил ее на бургундский танец. Она нерешительно кивнула, я предложил ей руку, и мы вместе вышли на середину зала.

Голова у меня закружилась. На глазах у всех я сделал то, что захотел! Ах, какое упоение… восхитительное чувство, которое я уже никогда не забуду и с этого момента буду искать всегда и во всем.

Мой взгляд задержался на Екатерине. Она подарила мне столь счастливую улыбку, словно я спас ее. И к благодарности за спасение примешивалось еще что-то… похоже, она сочла меня привлекательным, достойным внимания кавалером. Я почувствовал ее симпатию ко мне, ее расположение, которое согрело меня, как лучи летнего солнца.

Она потрясающе танцевала, причем знала много затейливых движений, не известных нам в Англии. И я изо всех сил старался соответствовать ей. Ее проворство, грация, чувство ритма приятно поразили меня. Постепенно все танцоры расступились и начали с интересом наблюдать за нами, пока мы исполняли гальярду, королевский гавот, а потом и катр-бранль, и тот испанский танец Альгамбры, что она показала мне. Когда музыканты умолкли, Екатерина остановилась, переводя дух, лицо ее пылало. Мгновение зрители неловко молчали, а потом разразились восторженными похвалами в наш адрес.

Сидя один на возвышении, побледневший Артур смотрел в зал, как обиженный ребенок.

6

Спустя четыре месяца Артур умер от чахотки в холодном, продуваемом сквозняками валлийском замке, и Екатерина овдовела.

А я вдруг стал наследником – единственной защитой от забвения и надеждой на продолжение молодой династии Тюдоров.

Эта новость уже распространилась по двору, но я еще ничего не знал и сидел один в своих покоях. Отцовский паж принес мне короткое послание от короля с просьбой без промедления явиться к нему.

– Без промедления? – удивился я.

Отец никогда не посылал за мной, и уж тем более в середине дня, когда мне полагалось корпеть над уроками.

– Да, ваше высочество, – ответил парень.

В его голосе прозвучала напряженная нотка, и это заметил даже я, десятилетний мальчик. Я всмотрелся в лицо посланника. Он пялился на меня во все глаза.

На пути к королевским апартаментам меня сопровождали пристальные взгляды придворных. И вдруг я понял, что произошло нечто ужасное. Неужели меня решили отослать в какой-нибудь дальний монастырь якобы для обучения?

Наконец я открыл массивную деревянную дверь отцовского кабинета. Внутри, как обычно, царил унылый полумрак. Король, с его извращенным пониманием бережливости, вечно скупился на топливо, если только не ожидал высокопоставленного гостя. В его покоях неизменно стоял такой холод, что слуги держали там за ширмами скоропортящиеся припасы. Особенно хорошо, как мне рассказывали, сохранялось масло.

В тусклом освещении я с трудом разглядел темную фигуру, стоящую ко мне спиной. Король… Он обернулся и увидел меня.

– Генрих!

Он направился ко мне, раскинув руки. Его пальцы слегка посинели от холода, как я заметил. Лицо отца осунулось, словно незримое бремя растянуло его кожу.

– Артур умер. Ваш брат умер. – Он будто бросал мне обвинения, кривя тонкие губы.

– Когда? – задал я единственный вопрос, пришедший в голову.

– Три дня назад. Курьер только что прибыл из Ладлоу. Артура замучила простуда. Чахотка. Не знаю толком.

Он удрученно покачал головой и растерянно развел руками.

– Вы отправили его туда, – услышал я собственный голос, странный, чужой. – Вы отослали его в Уэльс, в тот ужасный замок.

Отец выглядел больным и постаревшим. Я видел перед собой сморщенный кожаный мешок с костями.

– Ему нужно было научиться повелевать… – вяло возразил он.

– Или умереть. Конечно, ему не удалось выжить в вашем холодном Уэльсе. Он никогда не отличался крепким здоровьем. И он не хотел ехать.

«Артур умер… Артур умер…» – эти слова стучали в моей голове, словно дождевые капли по оконным стеклам.

– Верно. Я отправил его в Уэльс. – Серые глаза отца словно остекленели. – И по-видимому, поступив так, я сделал вас королем.

Я и не подумал о последствиях того, что случилось: Артур умер, теперь корона моя.

– Все в руках Господа, – машинально произнес я.

Эту фразу обычно говорили священники, когда происходило какое-либо бедствие.

Отцовские глаза странно выпучились, и он шагнул ко мне с поднятой, точно для удара, рукой.

– Вы смеете полагать, что Господь предназначил вам трон?!

– Я лишь имел в виду… – начал я, но оплеуха не дала мне закончить.

– Артур умер, а вы живы! – выкрикнул он. – Я ненавижу Бога! Ненавижу Его! Я проклинаю Его!

Я испугался, что в холодном кабинете сейчас появится дьявол во плоти и утащит короля в ад. По утверждению церковников, такое наказание грозит всем, кто оскорбляет Бога. Но ничего не произошло. Мне суждено припомнить и это тоже, но гораздо позднее…

Вдруг королева – я не заметил ее в глубине кабинета – стремительно подошла к нам.

– Прекратите! Время ли спорить и обвинять друг друга в смерти Артура? – повелительно произнесла она.

Ее лицо было мокрым от слез, волосы свисали спутанными прядями, но громкий голос звучал решительно и твердо.

– Он обидел меня! И Всевышнего, – запоздало пробормотал я с интонацией праведника, ожидая, что матушка отругает отца, но вместо этого она повернулась ко мне.

«Все теперь разглядывают меня», – сердито подумал я, словно вдруг ужасно устал от такого внимания…

– Вы будете королем, Генрих. Неужели сейчас, став наследником трона, вы настолько довольны собой, что чувствуете себя в безопасности? Ведь вам также угрожает гибель, и спастись от нее трудно. Ваше теперешнее положение не защитит вас, а, напротив, сделает уязвимым.

Она приблизилась и глянула на меня в упор. Внутренний голос вдруг помимо воли отметил сумеречный цвет глаз матери, и они навсегда запечатлелись в моей памяти.

– Теперь смерть будет охотиться и за вами, – продолжила она. – Вы не знаете, что она обожает наследников. Это ее любимая пища. Отныне она возьмет вас на заметку. Сумеете ли вы перехитрить ее?

Всего несколькими словами мать посеяла в моей душе такой страх, что в течение всего времени, что я правил страной, мне не удавалось заглушить его.

Потом она обратилась к тому, кому прежде во всем уступала и перед кем обычно хранила молчание.

– Вы обезумели от горя, – сухо произнесла она. – И даже не соображаете, что говорите. Вы же не хотели обидеть Генриха, вашего единственного сына, и даже не помышляли ни о чем подобном?

Он слабо кивнул.

Я вошел в этот кабинет вторым сыном правителя Англии, готовящимся принять священный сан, а покинул его единственным наследником и будущим королем. Любому дураку понятно, что после этого все изменилось, что и говорить. Наверное, первым делом вы учтете внешние обстоятельства: улучшился мой гардероб, преобразились жилые покои, появились новые учителя. Все так, но величайшая перемена произошла почти мгновенно, в сущности, еще до того, как я вышел от короля.

Когда я направился к выходу из кабинета, дворцовый страж распахнул передо мной дверь и застыл в поклоне. Я едва доставал до плеча этого рослого парня. Когда он выпрямился, я заметил, что его глаза, устремленные на меня, выражают особую тревогу. Он боялся меня, этот здоровенный, сильный вояка, вернее, боялся того, кем я мог оказаться. Ведь он совсем не знал меня, а я должен был стать его будущим королем.

Никто при дворе раньше не замечал меня, но теперь я повсеместно ловил на себе столь же тревожные взгляды. Они словно говорили: «Что он за человек? Надо ли нам опасаться его?» И я привык не смотреть в глаза людям, чтобы не видеть их настороженности. Ни пользы, ни покоя не приносит знание того, что твое существование угрожает заведенному порядку.

Все кругом приноровились к отцовской воле и, наблюдая за Артуром в течение пятнадцати лет, успели изучить его характер. Но Генрих оставался темной лошадкой…

– Ваше высочество, – сказал стражник с фальшивой ухмылкой.

Эта гримаса была еще хуже опасливого взгляда, хотя их породила общая причина. Вяло махнув рукой, я прошел мимо гвардейца.

Никто отныне не будет откровенен или искренен со мной. Вот какова была главная метаморфоза моей жизни.

Произошли, конечно, и хорошие перемены. Отныне мне надлежало жить при королевском дворе, моего церковного наставника сменил отошедший от дел посол. Мне позволили заниматься танцами и даже наняли француза для обучения манерам, принятым в том обществе, что славилось изяществом и совершенством (вы бы только послушали, как витиевато он изъяснялся). У меня появились собственный оркестр менестрелей и новый учитель музыки, ознакомивший меня с ее теорией и композицией, для моих занятий даже привезли из Италии орган. Я познакомился с детьми лордов, моими ровесниками, и впервые в жизни завел друзей-приятелей.

Кое-что, разумеется, мне совсем не нравилось: мне запретили участвовать в любых «опасных» затеях – к примеру, в охоте и рыцарских турнирах, – ведь отныне мою персону следовало оберегать от малейшей вероятности несчастного случая. В результате я торчал дома, с завистью наблюдая из окна за играми моих сверстников, а если и выходил к ним во двор, то стоял в сторонке, что казалось еще обиднее.

Меня поселили в смежных с королевскими покоях, поэтому я не мог никуда улизнуть и никто не мог прийти ко мне, миновав кабинет его величества. В определенном смысле он спрятал меня так же надежно, как одну из тех прекрасных дам в «Смерти Артура», коих заключали в башни их отцы. За исключением того, что при жизни короля никто не мог спасти меня из заточения и даже просто приблизиться к моей драгоценной персоне.

А долго ли еще проживет мой отец? Ему всего сорок пять, и выглядит он вполне здоровым. Возможно, король просидит на троне еще лет двадцать, и все это время я буду затворником под его присмотром. Смогу ли я выдержать это?

Несколько месяцев после смерти Артура отец вел себя совершенно замкнуто, почти не интересуясь происходящими вокруг событиями. Как и прежде, он часто призывал для развлечения лютниста. Но неумелая игра этого не слишком способного музыканта только раздражала меня. Однажды я вышел со своей лютней и предложил отцу послушать меня. Он вяло согласился, и я исполнил несколько написанных мной мелодий. Но вскоре стало ясно, что король вовсе не слушает музыку, и тогда, перестав играть, я тихо вышел. А он продолжал смотреть в окно и даже не подал вида, что заметил мой уход.

Глупо, но я огорчился. Мне явно стоило поумнеть.

По распоряжению отца я осваивал иные премудрости. Ежедневно меня приходил воспитывать престарелый посол. Его звали Стивен Фарр, более двадцати лет он прослужил Ричарду III и Эдуарду IV, а потом и отцу в посольствах Нидерландов, Бельгии и Люксембурга, Франции и Испании, а также отстаивал интересы Англии перед папой и императором. Округлое розовощекое лицо моего наставника явно не соответствовало его преклонному возрасту – Фарр был уже на восьмом десятке. Однажды я упомянул об этом.

– Знаете ли, мой секрет – полнота, – заявил он. – Люди доверчивее относятся к толстякам. Именно тощие кажутся наиболее вероятными обманщиками. Скажите мне, ваше высочество, кого вы скорее заподозрили бы в измене или заговоре – дородного увальня с пухлыми щеками или тощего, с физиономией как сушеное яблоко? Мог ли славный брат Тук делать пакости? Или, с другой стороны, мог ли быть добродушным толстяком шериф Ноттингема? Разумеется, нет. Прошу вас, пользуйтесь услугами только тучных послов.

Я рассмеялся. (Если бы кто-то услышал наш разговор, то меня могли бы обвинить в том, что именно по данному принципу я выбрал Уолси.)

– Уверяю вас, ваше высочество, я не шучу. Люди придают большое значение внешнему виду. Первые впечатления и чувства никогда не забываются. В мире полно тех, кто одарен проницательностью и способен мгновенно составить о человеке определенное мнение. Завистники называют подобные суждения опрометчивыми. Но не это главное. Я слышал, – он встал и подошел ко мне с игривым выражением лица, – что ваше высочество – искусный стрелок. Вы метко стреляете из большого лука. Скажите-ка, разве у вас не бывало удачных дней, когда вы попадали в цель с первого раза?

Я кивнул. Зато в неудачные дни случались сплошные промахи.

– То же самое происходит со многими. Однако прозорливый никогда не ошибается. Причем делает верный вывод с ходу, с первого взгляда.

– Какое отношение ваши слова имеют ко мне?

Мне не терпелось скорее отбарабанить заданный урок и заслужить похвалу Фарра.

– Самое прямое. Во-первых, вам надо развить в себе такие исключительные навыки, какие вы демонстрируете в верховой езде или игре на музыкальных инструментах. Проницательность и быстрота мысли для короля поистине бесценны. Во-вторых, вам надо научиться играючи пользоваться этой способностью, дабы производить на людей именно то впечатление, какое вам будет угодно.

– Как? – изумился я.

Разве это возможно? Ведь мне не удается повлиять даже на мнение собственного отца!

Стивен развернулся и направился к окну. Его походка изменилась, он еле переставлял ноги. Подол его плаща прошелестел по соломе. Остановившись, наставник издал глубокий вздох. Вполне понятно. Ведь начались затяжные ноябрьские дожди, и тяжелые капли стучали по стеклышкам в наборных рамах. Спина Фарра сгорбилась, плечи поникли… Я еще не понимал того, как он стар.

И вдруг, обернувшись, он словно помолодел. Его походка стала почти изящной и легкой, голова горделиво поднялась. Теперь, глядя на него, я сразу забыл о непогоде и вспомнил о летнем солнце.

– Вы поняли? – Фарр остановился передо мной. – Все зависит от поведения, от манеры держать себя. Лицедеи пользуются этим мастерски. Меняя одежду и позы, они играют стариков и молодых, нищих и венценосцев. Все очень просто: король должен выглядеть по-королевски.

Он сел рядом со мной, бросив взгляд на дверь.

– А сейчас, к сожалению, его величество придет проверить, насколько успешны наши занятия.

Казалось, посол пребывал в замешательстве от того, что только что рассказал мне, и ему хотелось, чтобы я забыл об этом как можно скорее.

– Вы выучили заданный мной урок? – спросил он.

– Да, – ответил я.

Я посмотрел на камин. Пальцы у меня совсем закоченели, и мне захотелось подбросить в топку пару поленьев. Но дров больше не осталось. До Нового года отец разрешал сжигать в день не больше шести поленьев, вне зависимости от капризов погоды. Я подул на руки, согревая их.

– Начну с Франции. Там живет шестнадцать миллионов человек. Это самое сильное государство в Европе. Когда мой отец был там в изгнании, Бретань считалась независимым герцогством. Но в тысяча четыреста девяносто первом году, после женитьбы короля Карла Восьмого на Анне Бретонской, оно стало частью Франции. Французы – наши враги. Наш король Генрих Пятый покорил почти всю Францию…

– Не всю, ваше высочество, – поправил Фарр.

– Примерно половину, – признал я. – И его сына короновали в Париже как государя Франции! А я должен воевать с ним, чтобы восстановить наши владения!

Он снисходительно улыбнулся:

– Много ли англичан живет в нашем королевстве?

– Три миллиона. Нет, даже три с половиной миллиона!

– А во Франции, ваше высочество, шестнадцать миллионов.

– Разве дело в количестве? Один англичанин стоит двадцати французов! Они боятся нас. Должно быть, французские матери пугают своих детей les Anglais![12]

– Но ведь и английские матери пугают детей сказочными чудовищами.

– В наших владениях по-прежнему находится Кале, – настойчиво возражал я.

– Надолго ли? Для нас это невообразимо далекий аванпост.

– Но он часть Англии. Нет, я намерен добиться своего наследства! И вновь завоевать Францию.

– Вы опять начитались Фруассара[13], ваше высочество?

– Вовсе нет! – воскликнул я.

Но он понял, что я солгал. Я обожал хроники, повествующие о рыцарях, прекрасных дамах и сражениях, и зачитывался ими зачастую до поздней ночи, когда мне давно следовало спать.

– Разве что слегка освежил память, – покаянно добавил я.

– Вы перестарались. Не забивайте голову подобными историями. Они глупы и, более того, опасны и старомодны. Английский король, который попытается завоевать Францию в наше время, будет рисковать не только жизнью и казной, ему грозит осмеяние. Первые два обстоятельства можно пережить. Но третье – никогда. А теперь скажите, вы выучили общую карту Европы?

– Да. Французы проглотили Бретань и набросились на Бургундию. Император Максимилиан начал…

– Какой император?

– Священной Римской империи.

– Каковая не является ни священной, ни римской, – весело дополнил он.

– Да. Она просто объединяет германские герцогства и другие королевства и земли.

– Однако формально под властью Максимилиана находится двадцать миллионов подданных.

– Которых ничто не объединяет, – заученно повторил я.

– Точно. – Он довольно улыбнулся. – А как дела в Испании?

– Фердинанд и Изабелла выгнали мавров, и страна вновь стала христианской. У них десять миллионов подданных.

– Очень хорошо, принц Генрих. Я вижу, что вы выучили задание, несмотря на увлечение Фруассаром.

Мой учитель подался вперед и шутливо похлопал меня по плечу.

– Далее обсудим планы Фердинанда и историю папства. Папа Юлий играет в ней важную роль, как вы понимаете. Похоже, он буквально следует словам Христа: «Не мир пришел Я принести, но меч»[14]. Прочтите дальше те записи, что я выдал вам, и проанализируйте все депеши из красного портфеля. В них отражены годы моей службы во Франции.

Фарр поднялся с церемонным видом. Он явно показывал, что наш урок подошел к концу, но я догадался, что наставнику просто стало очень холодно. Огонь в камине почти догорел, и наше дыхание оставляло в воздухе облачка пара.

– Забыл сказать, – добавил он. – Завтра день святого Мартина, и поэтому обычные дневные уроки отменяются.

Я огорчился. Какой бы теме ни посвящались наши занятия, их постоянно прерывали церковные праздники, коих в году насчитывалось больше сотни. Почему нельзя воздать дань памяти святым, просто сходив к мессе? Почему в их честь все должны еще и бездельничать?

– И еще, ваше высочество… передайте, пожалуйста, ее величеству, как порадовало меня известие о том, что в семье короля ожидается прибавление. Молю Бога о благополучном разрешении королевы от бремени и рождении нового здорового принца.

Он поклонился и ушел, спеша вернуться в теплые уютные комнаты. А мне пора привыкнуть к другой обстановке… Я все равно не смог бы расспросить его как следует, если бы он задержался. Не подобало спрашивать учителя, почему он знал то, чего не знал я. Ни отец, ни мать пока не сообщили мне о радостной новости. Почему?

Я подошел к окну. Дождь сменился мокрым снегом, налипавшим на стены и стекла. Снежинки без помех проникали сквозь щели в плохо пригнанных рамах и таяли на подоконнике.

Окно выходило не в сад, а на сараи и сточные канавы. Я ненавидел эти уродливые строения, соседствующие с дворцом, но больше всего – смердящую внизу клоаку. Если я стану королем, то прикажу закрыть ее. Если я стану королем…

Выпавший снег уже покрыл землю, засыпав крыши и смягчив их убогость. Но краше они не стали. Время делает белыми и гладкими даже бренные останки, но не придает им привлекательности.

Пробирающий до костей холод вынудил меня отойти от окна к угасающему огню камина.

7

Слова Стивена Фарра подтвердились. Королева, моя мать, ждала ребенка. Она разрешилась от бремени в феврале 1503 года, на Сретение, но очередной наследник английского престола так и не увидел свет. У королевы родилась мертвая девочка. А спустя девять дней, в свой тридцать седьмой день рождения, умерла она сама…

Даже сегодня я лишь вскользь говорю об этом, чтобы не завязнуть в воспоминаниях и не дать волю… ярости… или скорби? Не знаю… Возможно, и тому и другому.

Страна погрузилась в долгий траур, целыми днями резчики в поте лица трудились над традиционным погребальным изваянием, которое устанавливалось на катафалк. Требовалось создать точную копию, чтобы она могла предстать перед толпой, словно живая, в королевской мантии и мехах, когда похоронная процессия будет проезжать по улицам Лондона из Тауэра, где умерла моя мать, в Вестминстер, где ее похоронят. Народ должен вновь увидеть свою славную королеву и запомнить ее образ. Последнее впечатление также считалось очень важным. Я хотел сказать об этом Фарру.

Но мне-то больше не суждено увидеть ее! Никогда, никогда, никогда… Взглянув на деревянную статую, я возненавидел ее, она казалась почти живой, тогда как на самом деле жизнь моей матери прервалась… Мастера отлично справлялись с таким заказами. Особенно когда им приходилось работать с посмертной маской, а не с живой натурой. Но ведь ей было всего тридцать семь, и казалось немыслимым, что в столь молодые лета пора служить образцом для погребальной статуи. Нет, нет, слишком рано…

Ночью я услышал рыдания короля. Но он ни разу не зашел ко мне, не попытался разделить со мной горе. Так же как не желал видеть, как мне больно. Отец ограничился кратким объявлением о том, что мы все должны отправиться на похороны.

Этот день выдался морозным и туманным. Солнце так и не появилось, оно скрывалось за голубой дымкой. Земля словно погрузилась в вечные сумерки. В Лондоне на улицах зажгли факелы, и мимо них от Тауэра к Вестминстеру под приглушенный бой барабанов медленно продвигалась похоронная процессия. Впереди выступали три сотни лейб-гвардейцев, за ними ехал запряженный восьмеркой черных лошадей катафалк, обитый траурной тканью, своеобразная посмертная колесница высотой около двадцати футов. На крыше ее возвышалась ужасная (на мой взгляд) статуя улыбающейся королевы, облаченной в церемониальный наряд. За одром следовали тридцать семь призрачных, как туман, фигур – молодые женщины в белых одеждах, которые несли белые свечи. Позади шло наше семейство: король, Маргарита, Мария и я.

Испытание этим не ограничилось. В Вестминстерском аббатстве мне еще пришлось выдержать заупокойную мессу и надгробную речь. Катафалк установили в дальнем конце церковного нефа, где он дожидался ужасной завершающей части: погребения.

По-моему, погребальную службу проводил Уорхем, хотя точно не помню. А вот панегирик произнес молодой мужчина. Тогда я увидел его впервые.

– В память королевы я сочинил элегию, – заявил он, – и, с вашего милостивого дозволения, хочу прочесть ее. – В его голосе странно сочетались повелительность и кротость.

Король сухо кивнул, и тот начал читать. В его стихах сама королева прощалась с нами, что вызвало у меня глубочайшие страдания – ведь при жизни она ничего такого не говорила, ей не удалось проститься со мной. И поэт, видимо, пытался исправить упущенное, словно знал об этом. Но откуда?

Adieu![15] Мой дорогой супруг и господин земной!

Отныне вам вверяю я любви наш дивный сад,

Где годы брачные прошли в гармонии мирской,

И завещаю вам хранить с любовью наших чад;

Смирите строгий взор отца, и щедрою душой

Вы одарите за меня их материнской лаской,

Дабы, покинув мир земной, я обрела покой.

Adieu, лорд Генрих, и adieu, возлюбленный сын мой, —

Да укрепит Господь ваш дух и ниспошлет вам славу…

Каким-то непостижимым образом от одного его вида и голоса я обрел удивительное успокоение. Причиной тому послужили не слова элегии, а проявление всеобъемлющего понимания и сочувствия. Их, вероятно, я встретил впервые в жизни.

– Кто это? – спросил я, склонившись к Маргарите, которая обычно знала имена и титулы.

– Томас Мор, – прошептала она, – адвокат.

В тот вечер, собираясь ложиться спать, я чувствовал себя как никогда ослабевшим и усталым. Давно стемнело. Скудный дневной свет уже иссяк, когда мы покинули аббатство.

Возле моей кровати стоял ароматный поссет[16]. Я улыбнулся. О нем, наверное, позаботилась няня Льюк, она по-прежнему не забывала меня, хотя я уже вышел из-под ее опеки. Я взял кубок. Напиток был еще теплым. В нем явственно присутствовали мед, вино и какие-то травы…

Я уснул. И увидел странный сон. Мне приснилось, что я играю в глубине элтамского сада и ко мне идет королева, улыбающаяся и здоровая, как во время нашей последней встречи. Она протянула ко мне руки.

– Ах, Генрих! – воскликнула она. – Я так рада, что вы будете королем!

Она наклонилась, чтобы поцеловать меня. Я вдохнул розовый аромат ее духов.

– И красивым королем! Таким же, как мой отец! У вас родится дочь, вы, следуя его примеру, назовете ее Елизаветой…

Я расправил плечи и по волшебству сна вдруг оказался гораздо выше матери, гораздо старше ее, хотя сама она почти не изменилась.

– Останьтесь со мной, – попросил я.

Но ее фигура начала таять или удаляться… Я не понимал, что происходит. Мой голос сорвался на отчаянный крик:

– Пожалуйста!

Но ее облик уже странным образом изменился, и матушка обрела черты незнакомой женщины с бледным овальным лицом. Я услышал ее шепот:

– Королям надлежит вести себя по-королевски.

Она истерически расхохоталась. А потом исчезла.

Я проснулся с колотящимся сердцем. На мгновение мне показалось, что в спальне кто-то есть. Я отвел в сторону край полога.

Никого и ничего, кроме шести светлых квадратиков, нарисованных лучами лунного света, которые проникали через разделенное рамами окно. Но ощущение того, что мать рядом, сохранилось…

Я опять откинулся на подушки. Неужели она действительно приходила ко мне? Нет. Она умерла. Умерла. Сегодня ее опустили в могилу. Позднее отец воздвигнет на том месте памятник. Так он сказал.

Понимая, что никто не услышит и не остановит меня, я заплакал… С этими слезами закончилось и мое детство.

8

Очередная перемена в моей жизни совпала с достижением зрелости. И это было весьма кстати.

Покинув Гринвич, мы переехали в шикарный, заново выстроенный отцом Ричмондский дворец, где намеревались провести несколько месяцев, дожидаясь теплых дней и уделяя должное внимание государственным делам. Всякий раз, приезжая в Ричмонд, я замечал нечто новое. Сейчас я увидел отполированные деревянные полы, настеленные по приказу отца. Я счел его решение превосходным. Да и новые стенные панели, скрывшие старомодную и грубую каменную кладку, придавали покоям очень уютный вид. Все это скрасит нам ожидание весны.

Голые ветви деревьев еще коченели на морозе, когда отец вызвал меня к себе в рабочий кабинет – так он называл небольшой, облицованный деревянными панелями альков. Там был и камин, хотя огонь в нем, как обычно, еле тлел. Я всегда потеплее одевался, когда получал сообщение, что король желает видеть меня.

Услышав, что я вошел, он едва кивнул. Все его внимание сосредоточилось на ворохе документов, разбросанных по старому поцарапанному столу. Понять, для чего он предназначен, было бы трудно, если бы не стоящий на нем письменный прибор. Я молча ждал, когда отец соблаговолит заметить мое присутствие.

– Очередные жалобы проклятых бродяг! – наконец неодобрительно проворчал он и, тряхнув головой, взглянул на меня. – А что на сей счет думаете вы? Более того, что вам известно об этом?

– О чем, сир?

– По поводу этих законов о бедных!

– Каких именно?

Законов о бедных у нас хватало с избытком.

Король поднял руку и показал на свое ухо.

– Тех, что пресекают деяния шарлатанов и гадалок? После второго нарушения им отрезают ухо. А после третьего они вовсе лишаются ушей.

Мне вспомнилась валлийская гадалка на свадебном пиршестве Артура. Интересно, удалось ли ей избежать наказания? Отец тем временем продолжал:

– А если прорицатель имеет духовный сан и заявляет, что он свидетель божественных откровений? Как быть тогда?

– Все будет зависеть исключительно от того, какова суть его прозрений, – ответил я саркастически.

Король одобрительно кивнул.

– Вы удивляете меня, – добавил он язвительно. – Я мог бы подумать…

Его прервал чиновник, прибывший из ближайшего городка. По вторникам, а сегодня как раз был вторник, отец, разбирая государственные дела, обычно устраивал прием посетителей.

Посланец явился не с пустыми руками. Он притащил с собой большую разорванную сеть и с несчастным видом развернул ее. Очевидно, государю полагалось понять все без слов. Однако он сурово спросил:

– В чем дело?

– Ваша милость, взгляните, в каком плачевном состоянии эта ловчая сеть!

– Она подходит для ловли крупных птиц, скажем канюков. Неужели канюки повадились воровать овес с ваших полей?

– Ваша милость, нам нужны новые сети. Когда мы сеяли в прошлом году…

– Так купите их, – резко перебил его отец.

– Мы не можем! По закону каждый город должен производить надлежащие сети для ловли грачей, ворон и клушиц. Но налоги-то выросли… Нам не под силу заплатить охотникам за воронами даже обычную цену и…

– Господи боже мой! – Король вскочил, гневно вращая глазами. – Кто впустил сюда этого нищего?

Посетитель закутался в свою старую сеть.

– Да, нищего бродягу! – взревел отец.

Я поразился, как громко он может кричать при желании.

– А есть ли у тебя такое право? Где твоя лицензия на сбор подаяния? Пора приобрести ее, раз ты попрошайничаешь вне пределов твоего города. Уж не надеешься ли ты, что сам король раскошелится на ваши дрянные сети? Налоги платят все мои подданные! Видит Бог, вы совсем разбаловались из-за многолетних поблажек…

Проситель съежился под раскинутой сетью, словно прачка, собравшаяся стирать белье перед грозой.

– Да, ваша милость…

– Пополни свою нищенскую суму! – возмущенно добавил король, бросив ему какую-то монету.

Когда проситель удалился, государь спокойно сказал:

– А что наш закон говорит о милостыне?

– Если кто-то дает милостыню в неположенных местах, то его следует оштрафовать на сумму, десятикратно превышающую размер данной милостыни.

Король одарил меня сияющей улыбкой – так обычно улыбалась его мать, когда мне удавалось успешно проспрягать по ее заданию неправильный латинский глагол.

– Значит, вы знаете этот закон. И будете следовать ему? Не забивая себе голову чепухой об этом бедняке или о золотом веке, когда все мы, подобно дружному хороводу пастушков и пастушек, станем плясать на деревенских лугах, украсившись ловчими сетями? – Он отвернулся. – Такие мысли естественны в юные годы… Меня тоже когда-то посещали идеи… Сколько лет вам нынче?

– Одиннадцать, сир.

– Одиннадцать… – Взгляд его стал рассеянным. – В свои одиннадцать лет я прозябал в йоркистской тюрьме. А через два года обстоятельства изменились, и бедный полоумный Генрих Шестой… мой дядюшка, как вы помните, вновь оказался на троне. А другой мой дядя, сводный брат Генриха Джаспер Тюдор, привез меня в Лондон. Безумец увидел меня и сказал то, что мог услышать весь ближний круг: «Безусловно, именно ему мы и наши противники должны будем смиренно передать трон». Дядюшка Генрих был святым, но умалишенным. Пророчество? Следовало ли наказать его?

Я учел недостаток моего предыдущего утверждения по этому поводу и попытался исправиться:

– Очевидно, это зависит как от положения прорицателя, так и от сути его откровения.

Отец закашлял… но не из вежливости, то был надсадный, мучительный кашель. Почему король упорно отказывается обогревать свои покои?

– Прошу извинить меня, – сказал он, удаляясь в нишу своего рабочего кабинета.

Там находилась прекрасно обустроенная уборная – очередное новшество Ричмондского дворца. Здесь его величество мог спокойно облегчиться. В нише стоял шикарный, похожий на трон мягкий стул, обитый бархатом. А рядом – истинно королевского вида огромный оловянный горшок. Его опорожняли по утрам, как и любой подобный сосуд, который держали в спальне для отправления нужды. (Как говорят французы: vase de nuit[17].) Отвернувшись, король застыл над ним на целую, казалось, вечность, продолжая при этом повелительно наставлять меня на путь истинный.

Уилл:

Став королем, Генрих во всем старался превзойти своего отца, и особенно в данной области. Он завел поистине божественное «личное седалище» (так он величал его), обитое подушками из гусиного пуха, богато украшенное, усыпанное самоцветами. Сидеть на нем, наверное, было несказанным наслаждением. Как Гарри умудрялся посещать его всего лишь раз в день (разумеется, если не страдал желудочным расстройством), остается одной из его многочисленных загадок. Я с удовольствием проводил бы там по полдня.

Помнится, несмотря на мои фривольные замечания, Гарри чертовски привередливо относился к таким делам. Он никогда не позволял мне отпускать шуточки на тему данных естественных процессов (обидный запрет для шута) и не разрешал пользоваться добрыми старыми глаголами вроде «отливать» или «пердеть» и даже словом, которое, по его выражению, «рифмуется с бревном».

Генрих VIII:

– Я пригласил вас сюда не для того, чтобы болтать о ловчих сетях или о полоумном Генрихе Шестом, а для обсуждения матримониального вопроса, – заявил король.

Его голос еле слышался из-за трубных звуков, сопровождавших отправление естественных надобностей. Однако, вернувшись в кабинет, отец убедился, что мои глаза почтительно опущены.

– Брачные узы! – веско произнес он, приводя в порядок одежду. – Вот что крайне важно в нашем нынешнем положении.

Его тонкие губы изогнулись в чопорной скупой улыбочке, которую он позволял себе, когда полагал, что изрекает мудрые мысли.

– Маргарита завоюет то, что не смогут завоевать армии.

Он только что сговорился о браке моей сестры Маргариты с королем Шотландии Яковом IV. Она выйдет замуж за Стюарта, достигшего средних лет, но вполне здорового, и волей-неволей отправится жить в варварскую северную страну. Англию и Шотландию свяжет родство правящих домов.

Отец взял со стола какое-то письмо.

– Я получил также… интересное предложение. От Фердинанда и Изабеллы. Они пожелали, чтобы вы женились на их дочери Екатерине.

Я пытаюсь сейчас припомнить, что почувствовал вначале. Да, меня охватили ужас и желание уклониться. Но их быстро сменила радость.

– На вдове Артура?

– А разве у Фердинанда и Изабеллы есть еще одна дочь с таким именем?

– Но она ведь уже… она была…

– Папа может дать разрешение. Тот брак не будет помехой. Порадует ли это вас, сын мой?

– Да, – выдохнул я, не смея пока думать о глубине моей радости.

– Я тоже буду весьма доволен. Ибо вновь укрепится наш союз с Испанией. И увеличится приданое… Женщина согревает постель, а деньги – душу. Разумнее всего заполучить супругу с прибылью.

И король бросил короткий взгляд в мою сторону.

Его слова вызвали у меня отвращение. Он оскорбил мою мать, на которой, без сомнения, женился вовсе не ради пополнения казны.

– Возможно, – с трудом выдавил я.

– Тогда я договорюсь об обручении. А теперь вам лучше удалиться и оставить меня на расправу яростным жалобщикам, нищим ловцам птиц.

С раздраженным видом он вернулся за рабочий стол и жестом велел страже впустить очередного просителя.

Я ушел с большим удовольствием. У меня уже давно сосало под ложечкой от голода, а отец, насколько я знал, никогда не ел до самого вечера. Вернувшись в свои покои, я попросил принести немного хлеба с сыром, эля и в ожидании завтрака принялся беспокойно слоняться взад-вперед. Из головы не шло отцовское предложение. Взялся было за лютню, однако не смог сыграть ничего путного. Потом мое внимание привлек раскинувшийся за окнами дворцовый сад. Изломанные ветви деревьев чернели на фоне белоснежного покрывала.

Тихий шорох заставил меня повернуться, и я увидел пажа с нагруженным подносом. Взяв его, я сел за свой рабочий столик и подкрепился. С недавних пор сыр мне стали подавать не твердый и сухой, а исключительно вкусный, золотистый и сочный. Темный эль явно достали из холодных погребов. Я быстро прикончил все до крошки. Всегда с жадностью поглощая еду, я все равно оставался тощим, только упорно тянулся вверх. Линакр, один из отцовских лекарей, говорил, что это вызвано моим ускоренным ростом. Он сказал еще, что в процессе роста кости могут болеть. За прошлый год я вымахал на целых пять дюймов и уже стал выше короля: мне совсем немного осталось до шестифутовой отметки.

Близилось мое любимое послеполуденное время, когда живущие при дворе юноши и молодые пажи собирались в большом Рыцарском зале (еще одно новшество) для занятий военными искусствами. Решив, что эти тренировки не представляют опасности, король неохотно позволил мне участвовать в них.

С ноября по март юные отпрыски знатных родов не покидали дворцовых покоев. Единственное утешение доставляли такие сборища, проходившие очень шумно и беспорядочно. Я был самым юным среди всех: остальным исполнилось от четырнадцати до девятнадцати лет. Благодаря физическим данным и врожденной ловкости я никоим образом не проигрывал им по малолетству, хотя дело обстояло сложнее из-за моих королевских кровей. Поначалу ко мне относились настороженно и сдержанно (опасаясь высоких титулов), но всяческие сложности, как обычно и бывает в молодежном кругу, исчезли после близкого знакомства. Да, все знали, что я стану их королем, но во время наших шумных игр (не могу придумать более подходящего слова), по-моему, все начисто забывали о церемониях. Я же на тренировочных турнирах никогда не испытывал иных чувств, кроме стремления как можно лучше проявить свои способности перед старшими.

Уилл:

Вероятно, ты, Гарри, действительно не испытывал иных чувств, но я уверен, что с тобой изрядно «церемонились». Ознакомление с этой страницей дневника огорчило меня. Мне даже в голову не приходило, насколько наивным был принц, коль скоро убедил себя в том, что окружающие могут забыть о его положении! Удивительно, что с такого раннего возраста человеку свойственно поддаваться самообману. Безусловно, товарищи Гарри отлично понимали, с кем состязаются, и легко проигрывали будущему королю. Клянусь Богом, те зимние детские турниры немало способствовали их придворной карьере в следующие два десятилетия.

Генрих VIII:

На занятия собиралось около дюжины юношей. Самым старшим был Чарлз Брэндон, тот парень, с которым я познакомился у ворот Шина. Ему уже минуло девятнадцать лет, но теперь наша разница в возрасте казалась не столь большой. В отличие от остальных Чарли привез в Лондон не его отец. Он погиб, сжимая штандарт с тюдоровским драконом, в той самой битве при Босворте, где Генрих VII отвоевал корону у Ричарда. Победитель не мог наградить геройски павшего знаменосца и вместо этого приблизил ко двору его сына, взяв на себя заботу о сироте. Таким образом, нас связала не только личная симпатия, но и в какой-то мере семейные узы.

Николасу Карью исполнилось шестнадцать. Будучи отменным красавцем, он очень любил наряжаться, заявляя, что крайне важно быть au corant[18] французской моды. Он обручился с сестрой Фрэнсиса Брайена, своего лучшего друга и сослуживца, также страстного поклонника французского стиля. Они вечно обсуждали, кто во что одет, и спорили о том, какие перья заменят меховую отделку головных уборов. Молодые люди имели склонность скорее к балам, нежели к военным искусствам, и, вероятно, поэтому Фрэнсис Брайен в дальнейшем лишился глаза на рыцарском поединке. Он прямо-таки наткнулся на копье противника. Зато впоследствии щеголял в украшенной драгоценными камнями глазной повязке.

Эдвард Невилл, ровесник Николаса, принадлежал к одному из самых влиятельных родов северных графств и в отличие от Брайена и Карью увлекался полевыми играми. Мы с Невиллом были весьма похожи, так что издали нас даже путали. Позднее это породило абсурдный слух о том, что он мой незаконнорожденный сын. Весьма интересная мысль, учитывая, что он старше меня почти на пять лет.

Пятнадцатилетних Генри Гилдфорда и Уильяма Комптона ничего не интересовало, кроме чтения военной истории и жаркого обсуждения планов вторжения во Францию. А Томас Уайетт[19], сын одного из королевских советников, был еще моложе меня. Он родился в Кенте и, подобно мне, провел детство в загородных замках. Томас писал стихи с раннего возраста, хотя никогда не показывал мне своих первых опытов.

Уилл:

Чему вам следовало бы порадоваться. Ведь одной из героинь уайеттовских пасторалей в Кенте стала Анна Болейн… Вероятно, с ним она впервые познала восторги любви. Какая знаменательная честь. Позже он посвятил ей много нескромных стихов, которые благоразумно утаил от Гарри.

Генрих VIII:

Когда я в тот день спустился по лестнице в Рыцарский зал, большинство моих приятелей уже натягивали защитные жилеты. Значит, сегодня у нас будут уроки фехтования и, наверное, занятия по рукопашной борьбе.

Брайен и Карью пришли следом за мной, притащив большую черную штуковину, которую опустили на пол с громким лязгом.

– Поглядите-ка! – хором крикнули они. – Вот вам новые итальянские доспехи!

Мы тут же бросились смотреть. Все, кроме Брэндона. Он стоял, скрестив на груди большие сильные руки.

– Где вы их взяли? – спросил он.

– Да просто стащили, – ответил Карью.

– Ничего подобного, – возразил Брайен. – Мы лишь позаимствовали их. У одного рыцаря. Он прибыл с петицией к королю и как раз снял их в караулке, а сам отправился на аудиенцию.

– Отнесите обратно, – потребовал Чарлз.

– Да пожалуйста, – хором отозвались друзья. – Нам лишь хотелось, чтобы вы поглядели на них. Смотрите, какие украшения…

– Я сказал, верните на место! – взревел Брэндон.

Карью взглянул на меня с мольбой, чего я как раз и опасался. Однако это должно было произойти рано или поздно…

– Да. Отнесите, – проворчал я.

Мне не нравилось решать подобные споры.

– Только если вы пообещаете учредить ваш личный арсенал, когда станете королем. Должен же быть хоть один такой в Англии.

– Ну ладно! – в замешательстве пробормотал я.

Они подхватили доспехи и нехотя потащили их вверх по лестнице.

Позже, когда Комптон и Брайен сражались врукопашную на набитых соломой тюфяках, я подошел к Брэндону.

– Спасибо, – тихо произнес я, – за то, что вы сказали им. Я не осмелился.

– Однако именно вас они послушались, – ответил он, пожимая плечами. – Вам лучше привыкнуть к этому, ваше высочество.

Глухой тяжелый удар. Брайен склонился над упавшим на спину Комптоном. Теперь на поединок вышли Невилл и его напарник. Спертый воздух, в котором ощущался душок вчерашнего ужина, вдобавок пропитался запахом пота от напряженных тел.

Близился вечер. Слуга только что пришел, чтобы зажечь факелы. Скоро наши игры должны закончиться, и мне придется опять торчать одному в своих покоях.

Я глянул на окружавших меня парней. Что и говорить, привлекательные здоровые молодые мужчины! Некоторые уже обзавелись невестами, и почти все успели познать женщин. Они иногда упоминали об этом, небрежно, желая показать, что эти радости далеко не внове для них. Подобно первому причастию, такого события долго ждут и много размышляют о нем впоследствии. Но когда оно происходит, человек обычно спокойно заявляет: «Я приобщился к своему Создателю». Именно так Брайен, Комптон и Карью отзывались о своих отношениях с женщинами.

Уилл:

Как нравится Гарри находить духовные сравнения для любовных связей! Причастие – вот уж поистине близкое понятие!

Генрих VIII:

Зато в уединении я мог помечтать о Екатерине. Мне предстояло обручение. Хотя пока нельзя было никому рассказать об этом. И я задумался: когда же будет моя свадьба?

Официально нас обручили спустя три месяца, уговорившись, что свадебные торжества отложат, пока мне не исполнится четырнадцать.

Церемония обручения в резиденции епископа Солсбери на Флит-стрит состоялась в июне, холодном и дождливом на редкость. Садовники утверждали, что такая погода отлично подходит для цветов, и действительно – цветение в тот год продолжалось удивительно долго. Я и отец должны были встретиться с невестой, английскими и испанскими адвокатами непосредственно в епископском доме. Участники обеих сторон поехали туда верхом по разным улицам Лондона. А на месте пришлось делать вид, что мы с Екатериной незнакомы.

По правде говоря, я не видел ее с тех пор, как они с Артуром уехали из столицы в Ладлоу. Она переболела той же лихорадкой, что сгубила ее супруга, и даже не присутствовала на похоронах, не успев оправиться от болезни и вовремя вернуться в Лондон. А по возвращении ее поселили в особняке на широкой открытой набережной Стрэнда, что соединяла Вестминстер с городским центром. Этот дом называли Дарем-хаус. Там Екатерина и жила в окружении испанской челяди – говорила по-испански, носила исключительно испанские платья и питалась испанскими блюдами. Сперва все надеялись, что она носит под сердцем ребенка Артура, но вскоре выяснилось, что мечты короля были тщетными. Принц умер, не оставив наследника.

И теперь мне предложили объедки с Артурова стола. В тот дождливый июньский день, через год с небольшим после кончины брата, я отправился заявить о своих претензиях на этот лакомый кусочек.

Королевский баркас причалил к пристани возле монастыря доминиканцев. Там нас ожидали лошади, и от Стрэнда мы поскакали по расхлябанной дороге к Флит-стрит, столь же грязной, размытой, мрачноватой улочке, ведущей к центру столицы. Большую часть пути мы проделали по малолюдным окраинам Лондона. Путешествие оказалось малоприятным, и, словно в довершение наших бед, закрапал мелкий дождик.

В епископском доме нас препроводили в небольшой зал, где уже сидели в ожидании Екатерина с законниками. Духота усугублялась запахами мокрой шерсти и множества людей, набившихся в тесное помещение. Адвокатов, привлеченных к церемонии обручения в качестве законоведов и свидетелей, собралось так много, что, казалось, здание расположенных поблизости Судебных иннов должно было опустеть. Причем все они, подобно огромной стае мартышек, жестикулировали и тараторили, подняв жуткий гвалт.

Екатерина скрывалась где-то среди них, но через мгновение я увидел ее. Когда затих шум ученых споров и скрип перьев по пергаменту, мою невесту вывели вперед и велели нам с ней встать рядом.

«Какая она маленькая», – отметил я про себя.

Ведь в отличие от меня принцесса совсем не выросла.

«Как же она прекрасна», – посетила меня вторая мысль.

Екатерине уже минуло семнадцать лет, и ее красота достигла расцвета. После кончины Артура она жила столь уединенно, что все успели забыть о ней, и ни слухи, ни легенды о ее неповторимой прелести до меня не доходили. Но ее возвращение… Ах, какие воспоминания оно оживило!

Мы стояли бок о бок в напряжении и неловком смущении. Королевский адвокат передал брачные документы в руки нашего епископа и испанского адвоката. Далее мы с Екатериной, не глядя друг на друга, послушно повторили за епископом священные клятвы, длинные обеты на латинском языке. И поставили подписи на нескольких бумагах.

Обручение завершилось, почтительные законники незамедлительно развели нас в разные стороны. Жениху и невесте не полагалось разговаривать до тех пор, пока они не окажутся на супружеском ложе. Но до того оставалось ждать два года. Резиденцию епископа мы покинули через разные двери, так же как вошли.

Отец обратился ко мне только тогда, когда мы удалились на безопасное расстояние, на борту неповоротливого баркаса, что вез нас в Гринвич, на другой берег Темзы. Хмурое небо отражалось в спокойной реке. Вода была неприятного бурого оттенка. Мимо то и дело проплывал всякий мусор. Похоже, народ считал реку личной клоакой, несмотря на указ, запрещающий «бросать в Темзу любые старые вещи и отбросы, отравляющие и загрязняющие ее воды в Лондоне и его окрестностях». Я заметил медленно влекомый течением и опускающийся на дно труп собаки. Когда я стану королем, то обязательно позабочусь о надлежащем уважении к нашей реке.

– Вы понимаете, – внезапно произнес отец почти шепотом, чтобы гребцы не могли его услышать, – что вам не следует так или иначе общаться с принцессой. Пусть она остается с испанцами в своем особняке.

– Но ведь мне, несомненно, следует посылать ей памятные подарки, писать…

– Вы болван! – гневно воскликнул он, скривив рот. – Неужели вы считаете себя ее поклонником? Подарки! – Король презрительно фыркнул. – Никаких подарков и писем. Ничего. Забудьте о ее существовании.

– Но… почему?

– Потому что договор об обручении заключен лишь на бумаге. Я сомневаюсь, что свадьба вообще состоится.

– Тогда зачем мы провели церемонию? К чему все эти долгие переговоры?

– Они ничего не значат. То, что одобрено на одной церемонии, на другой можно отменить. Уверен, что вам сие известно! Это едва ли не главное правило королевской власти. Мы устроили официальное обручение лишь для того, чтобы выиграть время и показать испанцам наши добрые намерения.

– Каковые на самом деле не являются ни добрыми, ни благими, ни честными…

Мимо нас, кружась в пенном водовороте, опять проплыло дохлое животное. От него шел мерзкий запах. Все казалось мне прогнившим: река, воздух, да и сам отец. Все, кроме принцессы.

– Испанцы обманули нас с приданым. Ваше обручение основано на обманных маневрах и ложных толкованиях. И я сомневаюсь в том, что дело завершится к взаимному удовлетворению. Более того, как я уже сказал, до свадьбы вряд ли дойдет.

– Неужели принцесса… согласилась… на такое жульничество?

– Она ничего не знает. Лишь делает то, что ей велят. Как должно поступать и вашему высочеству.

Я до боли в пальцах стиснул резные перила.

Мне не хотелось подчиняться подобным приказам.

9

Но ничего другого не оставалось. Отцовские распоряжения приходилось выполнять. Я не мог отправить весточки Екатерине, ведь кто-то должен был стать моим посыльным, однако королевские слуги не осмеливались нарушать волю короля. Должен признать, что такая преданность произвела на меня впечатление. Отцу верно служили.

Близился мой четырнадцатый день рождения, но никто даже не вспоминал о предстоящей свадьбе. Вместо этого я готовился к скромному празднованию по случаю достижения дееспособного возраста. (Говоря дипломатическим и официальным языком, в четырнадцать лет уже разрешалось подписывать документы, жениться и вступать в права наследования, если, конечно, имелось само наследство.)

Хотя до самого того дня, до двадцать восьмого июня, я еще считался ребенком, и со мной именно так и обращались.

Накануне вечером отец вызвал меня и безапелляционным тоном велел мне переодеться и быть готовым к поездке в город. Он не стал объяснять, куда именно мы отправляемся и почему в столь позднее время.

Выехали в сумерках. В июне они тянутся долго, тьма сгущается не раньше десяти. Проезжая по Лондонскому мосту, мы обнаружили, что жизнь здесь течет более оживленно, чем днем. По обеим сторонам тянулись ряды двухэтажных домов, и в полумраке улица между ними превращалась в место развлечений и приятного досуга. Взрослые отдыхали на лавках, а дети играли или рыбачили прямо с моста. Мне показалось, что все они знают друг друга. Именно это поразило меня более всего. Здесь жило много народа, огромное количество семей, и все они запросто общались между собой.

В наших кругах о таком повальном дружелюбии не могло быть и речи. Двор, конечно, тоже опутывали родственные связи, – к примеру, глава семейства служил в личных покоях короля, его жена исполняла обязанности камеристки королевы, а их дети числились в пажах или фрейлинах. Они имели право жить во дворце, чем обычно и пользовались, и в общей сложности там проживало около двух сотен семей. Но они сторонились друг друга, и между ними не завязывалось теплых дружеских отношений, какие я подметил тем июньским вечером у обитателей Лондонского моста.

Мы петляли по лабиринту улиц в самом сердце столицы. Дома лепились один к другому, и в каждом из них наверняка ютилось не менее двух десятков жителей, судя по толпам гуляющих горожан. Они праздновали окончание трудового дня и благодаря медленно увядающему фиалковому свету могли веселиться еще несколько часов.

Повернув на запад, мы миновали собор Святого Павла и выехали из города через Ладгейт, и тогда я понял, куда мы направляемся. Мы пересекли мостик над зловонной и застойной речонкой Флит и вскоре остановились возле особняка епископа Солсбери.

Уже почти стемнело. Король спешился и велел мне последовать его примеру. Перед самым входом в дом отец сжал мое плечо и резко сказал:

– Сейчас вы сообщите епископу, что прибыли к нему, дабы законно опротестовать ваше обручение с принцессой Екатериной. Вы поясните, что муки совести побуждают вас подписать новые документы.

– Да, – глухо произнес я.

Значит, отец вознамерился обеспечить два пути: открытое обручение и тайное отречение. Дела с приданым так и не разрешились. Я слышал это от Брэндона. В его присутствии придворные говорили свободно, а он, в свою очередь, рассказывал мне о том, что касалось моих интересов.

Подтолкнув меня вперед, король показал жестом, что я должен сам постучать в дверь. Хозяин проворно распахнул ее; очевидно, они обо всем сговорились заранее.

– Принца терзает сознание того, что он обручился с вдовой брата, – заявил отец. – Он прибыл к вам, дабы облегчить муки совести и успокоить душу.

Прошелестев сочувственным тоном несколько подобающих случаю слов, епископ провел нас в дом. На его письменном столе уже лежали аккуратно разложенные и заблаговременно составленные документы. Под текстами было оставлено место для моей подписи.

– Он очень страдает, – добавил отец, отлично играя свою роль.

– Ах, как печально, – сказал епископ, – и что же мучает вас, сын мой?

Король не репетировал со мной ответы на вопросы. Я понятия не имел о том, что надо говорить, поэтому выпалил правду:

– Мне тяжко думать о том, что принцесса лежала в постели с моим братом! Это невыносимо.

Да, я не покривил душой. Мысль об их соитии терзала меня. Я хотел обладать Екатериной, но изначально и безраздельно. Однако она уже отдавалась другому…

– Наверное, вас мучает возможное кровосмешение… – подсказал епископ. – Ведь сказано же в Писании: «Наготы жены брата твоего не открывай, это нагота брата твоего».

– Не совсем так…

Мне хотелось пояснить, что терзаюсь я не потому, что Артур был моим братом, а по другой причине. Я испытывал бы те же чувства, если бы на его месте оказался любой другой мужчина…

– Он живо интересуется священными книгами, – быстро перебил меня отец. – Ведь он глубоко изучал их, готовясь к духовному сану. Было бы странно, не правда ли, если бы он не стремился к точности их толкования…

– Да. Мерзостен грешник, возлегший с женой брата, – произнес епископ с улыбкой, которая показалась мне неуместной. – Мы успокоим вашу совесть, мой принц.

Приняв величественный вид, он протараторил слова, кои мне надлежало повторить.

– …Питая отвращение… к мерзости… союза с вдовой нашего возлюбленного брата…

Затем он подсунул мне перо и указал на бумаги. Я поспешно подписал их. Плохо заточенное острие оставляло кляксы и царапало пергамент.

– И теперь моя совесть будет чиста? – спросил я.

Все это напоминало фарс, ведь я нарушил собственную клятву.

– Воистину так, – ответил епископ.

– Как просто, – заметил я. – Очень просто. Казалось бы, меня ожидали более серьезные осложнения. В столь важном деле…

– Важнейшие дела зачастую разрешаются простым актом, – с уверенностью заявил он.

– Нам пора, – поторопил меня отец, опасаясь, что я могу некстати что-нибудь брякнуть. – Дело сделано.

Уилл:

В сущности, Генрих с презрением отнесся к описанным им махинациям и тайным маневрам, хотя в какой-то мере оценил открывшиеся перед ним возможности. По моим подозрениям, первое зерно «угрызений» запало в его совесть тем самым вечером благодаря хитроумной замене совершенно естественной ревности к своему предшественнику на основательную, означенную в Писаниях, заповедь. Несмотря на приверженность к высокой церкви, Генрих оставался суеверным. Раз уж он подписал эти документы, то должен был в конечном счете уверовать в их подлинность. Ничто не вызывало у него такого смятения, как гнев Всемогущего, который он мог навлечь на себя. Более того, во всем Гарри видел промысел Божий и всячески стремился поддерживать свою связь с Ним. Генрих воспринимал общение с Всевышним как своеобразное партнерство, полагая, что если он будет честно исполнять свое предназначение, то Господь, безусловно, будет милостив к нему. Вы помните высказывание Гарри (нет, конечно, вы же тогда еще не родились), которое частенько повторяли: «Воля Господа и моя совесть пребывают в совершенном согласии»? Ничто иное его удовлетворить не могло.

Генрих VIII:

Вскоре после этого очередные пререкания по поводу приданого вынудили Екатерину покинуть Дарем-хаус со всей его челядью и переселиться во дворец. Теперь она могла полагаться лишь на щедроты Генриха VII, пусть даже весьма скудные. Ни ее отец Фердинанд, правитель Испании, ни ее тесть, английский король, не желали тратиться на содержание свиты принцессы, поэтому испанских слуг распустили. Еще бы, ведь столь скромное существование обходилось гораздо дешевле. Короче говоря, принцессу обрекли на затворническую и одинокую жизнь без денег, без друзей, лишь за счет отцовской милости. Она никуда не выезжала, не видалась ни с кем из наших придворных. Отец предупредил меня, чтобы я ни в коем случае не пытался встречаться и даже переписываться с ней – хотя, по ее мнению, мы оставались обрученными. (Тайна нашего путешествия в канун моего четырнадцатилетия строго сохранялась.)

Тем не менее до меня дошли вести о плачевном положении Екатерины. У нее совсем не было наличных денег, за исключением тех, что выделял отец, который славился своей скупостью. Если уж своего законного сына и наследника он держал в черном теле, вынуждая ходить в обносках и мерзнуть в холодных и нищенски обставленных покоях, то чем же он мог обеспечить женщину, от которой не ждал выгоды и которая лишь напоминала ему о потерянном сыне и провалившихся планах?

С самого приезда из Испании для принцессы не заказывали гардероба, и ей приходилось носить залатанные и неоднократно перелицованные вещи. Ей подавали тухлую рыбу, отчего она частенько страдала расстройством желудка. У нее появился странный духовник, некий фра Диего, которому она доверяла. Болтали даже, что он стал ее любовником и ежедневно налагал на нее епитимью за те греховные деяния, коими они занимались по ночам, а она, дескать, полностью подпала под влияние этого монаха и слушалась его беспрекословно.

Я никогда особо не доверял слухам, которые разносили льстивые придворные, но само их распространение все же кое-что значило. Я начал опасаться за жизнь Екатерины, понимая при этом всю сложность собственного положения. Однако ее участь была гораздо хуже. Я, по крайней мере, находился в родной стране, говорил на родном языке. Меня окружали друзья, опекал отец (признаю это, хоть порой я и испытывал к нему неприязнь). Сейчас я мог быть единственным другом и защитником принцессы. И я решил, что должен увидеться с Екатериной и помочь ей во что бы то ни стало.

Теперь она жила в другом крыле дворца, неподалеку от королевских покоев, и связаться с ней не представляло большой трудности. Я успел обзавестись приятелями, у них были знакомые… Не доверяться же королевским слугам.

Где же нам лучше встретиться? Я много думал об этом. Наше свидание должно остаться тайной. Лучше всего выбрать место подальше от дворца, где-нибудь в лесу или на лугу, но это зависело от таких условий, как немота присматривающих за лошадьми конюхов и благосклонность погоды. Нет, надо найти укрытие, где нас не увидят, а в противном случае не заподозрят в том, что мы заранее сговорились.

Днем в дворцовой часовне бывало пусто. После полудня там не проводились службы до вечерни. В дневные часы священник никого не исповедовал без особой договоренности. К тому же Екатерина славилась своей набожностью…

Я послал ей записку с просьбой прийти к трем часам пополудни в часовню – там, мол, исповедник поможет мятущейся душе обрести покой. Подпись гласила: «Томас Уолси, податель королевской милости».

Незадолго до трех часов я пришел в нашу церковь, небольшую, но богато убранную. Ее украшал образ святой Маргариты в драгоценной короне и мантии из чистого золота. В алтаре поблескивала изысканная утварь. Особенно красивы были потир, дискос и дароносица.

Замкнутое пространство маленькой, лишенной окон часовни навечно пропиталось запахом ладана. Дневной свет туда проникал редко, лишь через открытые двери. Храм освещался только горящими перед образами свечами. Их пламя мерцало и трепетало, отбрасывая причудливые тени на резные деревянные лики.

До назначенного часа оставалось немного времени. Быстро преклонив колени, я зажег свечу перед Богоматерью и помолился о ее покровительстве. Потом зашел в исповедальню, опустился на скамью и накинул на голову капюшон.

Мне не пришлось долго ждать. Сразу после того, как часы во дворе отбили третий удар, на порог упала полоска света, затем дверь тихо закрылась. Шорох одежды выдавал чье-то присутствие, кто-то приблизился к исповедальне – видно, чтобы покаяться. Я опустил голову, не желая показывать свое лицо. Судя по звуку, принцесса встала на колени на молитвенную скамеечку рядом со мной. Помедлив немного, она вздохнула и сказала:

– Благословите меня, святой отец, ибо я согрешила. Последний раз я исповедовалась…

– Погодите, Кейт! Я не хочу выслушивать ваши признания! – взволнованно воскликнул я и откинул капюшон.

Она явно перепугалась. В полумраке я разглядел ее бледные щеки и удивленно открытый рот.

– Генри! – прошептала она. – Это же святотатство…

– Я не собирался осквернить тайну исповеди. Но боже мой, Екатерина, я должен был вас увидеть! Три года! Уже три года мне не позволяют видеть вас, говорить с вами и даже…

Склонившись к ней, я успокаивающе коснулся ее руки.

– Я… знаю, – кротко проговорила она с заметным акцентом.

Возможно, Екатерина плохо поняла мои слова.

– Но ведь мы обручены! И я несу за вас ответственность.

Трудно сказать, от кого я услышал эту фразу… уж определенно не от отца. Скорее, почерпнул ее в рыцарских историях, которые продолжал увлеченно читать.

– И меня огорчает, что вы так одиноки и живете в столь стесненных условиях.

Принцесса вспыхнула.

– Кто это вам сказал? – возмутилась она.

«Испанская гордость», – подумал я.

– Это всем известно. Говорят…

– Я не нуждаюсь в жалости!

– При чем тут жалость. Вы нуждаетесь в любви, моя дорогая Екатерина… – Я завладел ее руками. – А я люблю вас.

Она выглядела смущенной и явно испытывала неловкость.

– Мы должны уйти, – после долгой паузы проговорила она.

– Никто не найдет нас здесь. В нашем распоряжении еще целый час, – уверенно произнес я. – О, побудем тут немного! Расскажите мне… расскажите, что вы делаете, как проводите дни.

Она подалась вперед. Наши лица оказались совсем близко в теплом сумраке.

– Я… я молюсь. Читаю. Занимаюсь рукоделием. Пишу письма королю, моему отцу. И… – ее голос понизился до такого шепота, что я с трудом разобрал слова, – я думаю о вас, милорд.

От волнения я едва не заключил ее в объятия.

– Правда? И я думаю о вас, миледи.

Как жаль, что я не захватил лютню и мы не сидели в каком-нибудь славном местечке, где я смог бы спеть принцессе о своей любви. Я уже сочинил несколько лирических баллад в ее честь и хорошо разучил их.

– Я женюсь на вас, Кейт! – пылко воскликнул я, совершенно не имея права давать такое обещание. – Клянусь вам. При первой же возможности…

– Наша свадьба должна была состояться после вашего четырнадцатилетия. С того дня миновал уже год, – задумчиво сказала она.

Не мог же я рассказать ей о том ужасном «отречении», которое меня вынудили подписать.

– Да… знаю, – с запинкой признал я, – и тем не менее мои намерения серьезны… Король должен…

– Королю, очевидно, не хочется, чтобы вы обвенчались со мной. Мне уже двадцать лет, я бездетна… возможно, у него есть для вас иные претендентки.

Со стороны Екатерины было излишне жестоко говорить это мне, ее единственному стороннику и защитнику.

– С моей молодостью я ничего не могу поделать, миледи. Не я выбирал, когда мне родиться. Но я не такой наивный и неопытный, как можно подумать.

Выпалив эту загадочную фразу (даже сейчас не понимаю, что именно она значила), я страстно сжал ее руку.

– Вы сами во всем убедитесь, – добавил я шепотом, – а теперь нам лучше разойтись. Скоро придут священники.

Она быстро поднялась и поправила юбки. К запаху ладана добавился легкий лимонный аромат, рассеявшийся после ее ухода.

Немного погодя я тоже покинул часовню, вполне довольный успехом нашего тайного свидания. Мне стало ясно, что я люблю Екатерину и должен жениться на ней. Я также вполне убедился в ложности оскорбительных слухов о фра Диего. Как ее расстроила мысль о том, что наше невинное свидание может осквернить исповедальню! Она и вправду глубоко религиозная и благочестивая дама.

Уилл:

Да, для Гарри было бы куда лучше, если бы принцесса оказалась не столь «религиозной и благочестивой». Если бы она порезвилась с тем доминиканцем (который, кстати, позднее вел себя в Лондоне – только представьте, в самом Лондоне! – с вопиющей распущенностью), то во время знаменитой бракоразводной кампании Генриха он мог бы заслужить графский титул. Но, увы, Екатерина осталась безгрешной. Как Гарри вообще умудрился дождаться от нее детей, остается одной из тайн их странного супружества. Пожалуй, правы католики, утверждая, что брак является таинством. А разве таинства не даруют нам «благословение на исполнение данных обетов»?

Интересно отметить, что в таком нежном возрасте Гарри уже использовал церковь в своих интересах. Я не сомневаюсь, что если бы невеста согласилась, то он с радостью овладел бы ею прямо под сенью алтаря.

10

Генрих VIII:

Теперь у меня появилась высокая миссия: освободить принцессу от заточения в башне, как и подобало истинному рыцарю. А состояние влюбленности (равно как и возбуждение, которое я неизменно испытывал, мысленно рисуя прекрасный образ Екатерины) решительно усиливало желание совершить этот подвиг.

Шла подготовка к одному из государственных летних походов короля, что сулило мне свободу действий на несколько недель его отсутствия. Когда-то я мечтал сопровождать отца в подобных путешествиях и ужасно огорчался, когда меня лишали такого удовольствия, теперь же я с нетерпением ждал его отъезда.

Король не любил бывать в обществе, ему не нравилось пристальное внимание к его особе, он испытывал тревогу, когда не мог полностью владеть ситуацией. Несмотря на это, он довольно часто отправлялся в поездки. Отец считал их необходимостью, но более всего его привлекала возможность сберечь изрядное количество денег – ведь он ежегодно проживал по месяцу за чужой счет.

Предполагалось, что во время походов монарх должен отдыхать от дворцовой рутины. На самом деле цель была иной: король осматривал свои владения, видел, сколько у него подданных, а самое важное – дарил им великую милость лицезреть себя. Людям следовало напоминать, каков из себя их правитель. Одна из первейших его обязанностей – показываться народу во всей красе. Как только разносилась весть о королевском путешествии, англичане, бросая дела, пускались в дальний путь и выстраивались по обочинам дорог, в надежде хоть мельком увидеть своего монарха. Отцы поднимали на плечи детей, желая, чтобы и они увидели его. Бывало, к кортежу прорывался золотушный страдалец и умолял его величество прикоснуться к нему, поскольку простолюдины верили, что королевское прикосновение исцеляет эту болезнь.

Эти поездки никогда не проходили впустую, исключительно ради наслаждений красотами окружающей природы, привалов на прекрасных речных берегах, простой и здоровой сельской еды. Хотя именно так все выглядело со стороны. В действительности о тщательно спланированном в зимние месяцы пути следования заранее оповещались все богатые землевладельцы и дворяне, чьи имения находились неподалеку, дабы благодарные подданные успели подготовиться к приему и размещению короля со всей его свитой. Он не путешествовал в одиночестве; его сопровождала бо́льшая часть двора, что являлось серьезным затруднением для устроения непритязательных трапез на луговых просторах. Для этого требовалось непомерное количество пищи, и домовладелец, которого удостаивали подобной чести два года подряд, подвергался опасности разориться или влезть в долги.

Существовал и другой, менее явный повод для поездок по стране: король желал проверить преданность высшей знати и воочию убедиться, соблюдают ли они его закон о запрещении феодальных свит, одетых в ливреи своего господина. Хотя в данном случае обмануть могли и собственные глаза. Эдуард IV, к примеру, приказал распустить личные войска, которые лорды держали в своих владениях. Это угрожало его правлению по очевидным причинам. Однажды он гостил у графа Оксфордского, одного из ярых сторонников Ланкастеров. Тот переодел своих людей в ливреи и выстроил их вдоль дороги, чтобы они приветствовали короля, всячески выказывая ему преданность. Эдуард помалкивал на сей счет до самого отъезда.

– Я благодарю вас за хороший прием, – сказал он графу на прощание, – но мне нестерпимо видеть, как законы нарушаются прямо у меня на глазах.

Он наказал графа, взыскав с него десять тысяч фунтов – что являлось гораздо более существенной суммой в те времена, когда ценность денег не падала с такой тревожной скоростью, как сейчас.

Первого августа в дворцовой церкви проводилась традиционная месса в честь праздника урожая, во время которой у алтаря освящали хлеб, испеченный из первого собранного зерна. После полудня король отправился в путь. Он собирался вернуться лишь в конце сентября, к Михайлову дню, когда зима была уже не за горами, а к столу подавали жирного жареного гуся.

Устроившись на верхнем этаже возле окна, я смотрел на участников похода. Пока еще стояло жаркое и знойное лето, а осень с ее Михайловым днем представлялась бесконечно далекой. Меня охватило головокружительное ощущение свободы. Похоже, весь двор отбывает в путешествие! Я разглядел в толпе Фокса и Рассела, Томаса Говарда и Томаса Ловелла, а также двух отцовских министров финансов Эмпсона и Дадли. Король обязан думать о финансах, уж если не на лугах при ярком свете дня, то хотя бы под прикрытием ночи.

Во дворце оставались лишь архиепископ Уорхем и моя бабушка Бофор. Знатные дворяне и сановники, необязанные сопровождать короля, могли вернуться в собственные владения, поскольку в его отсутствие занятий при дворе у них не было. Дела отбывали вместе с кортежем короля, а его свита располагалась там, где ей приказывали расположиться.

Впрочем, брать в поход весь груз государственных забот не предполагалось, поскольку целый мир, казалось, предавался заслуженным удовольствиям в эти золотые августовские деньки.

И для меня они стали поистине чудесными. Я постоянно упражнялся в любимых боевых искусствах, участвовал в запретных конных и пеших турнирах и поединках с приятелями, непрестанно рискуя жизнью. Зачем? Даже сейчас не знаю толком, как ответить на этот вопрос. Однако я жаждал опасностей так же, как человек жаждет воды в пустыне. Вероятно, потому, что меня так долго и упорно от них оберегали. А может, мне хотелось испытать себя, проверить, на каком же пределе моя смелость сменится страхом. Или все объяснялось гораздо проще. «Молодая кровь играет и требует развлечений!» – однажды написал я. Разве плохим развлечением служили рыцарские турниры, где мы бросали вызов самой смерти?..

Вспоминая то шальное времечко, я невольно прихожу к мысли, что само Провидение уберегло меня от суровой кары за безрассудство. Именно летом 1506 года Брайен потерял глаз, а один из моих приятелей умер от удара по голове, полученного на турнире. Странно, что сразу после поединка он выглядел вполне здоровым. Но той же ночью внезапно скончался. Один из учеников Линакра (поскольку сам лекарь уехал с королем) пояснил, что так часто бывает при травмах головы. В черепе происходит внутреннее кровоизлияние, которое невозможно заметить и остановить.

Мы испытали потрясение и страх, но благодаря бесшабашной молодости уже по прошествии нескольких дней опять принялись за свое и продолжали драться на мечах и налетать друг на друга на конных турнирах. Вот так быстро и естественно юность забывает о смерти и по-прежнему играет с ней в опасные игры.

По вечерам мы вместе бражничали, бренчали на лютнях и строили планы по завоеванию Франции, мечтая стать братьями по оружию. В это славное беззаботное время я не вспоминал о былом и не задумывался о том, что ждет впереди.

Поздней ночью я уединялся в своей комнате и вдруг понимал, что не хочу спать. Теперь, когда меня ни в чем не ограничивали, я наслаждался одиночеством после шумного дневного общества.

Два окна моей спальни в Гринвиче выходили на юг и восток. Я частенько устраивался на удобном подоконнике с восточной стороны и глядел на темный небосклон. К середине августа смеркалось гораздо быстрее и ночь спускалась раньше. И тогда небо усыпали ярчайшие звезды. Они неизменно привлекали мое внимание. Я пытался распознать их скопления, вспоминая уроки астрономии. Мне удалось найти многие созвездия. Я поражался, что можно точно предсказать затмения и прочие небесные явления, и хотел понять, как это делается. Математики уже вычислили, что через три месяца будет частичное затмение. Каким образом?

Мне хотелось все знать, все испытать; меня влекли новые знания, новые открытия, я мечтал познать пределы своих возможностей и постичь нечто неведомое.

Из окна пахнуло теплым воздухом, и издалека донесся тихий рокот. На горизонте полыхнули зарницы. Где-то шла гроза. От резкого дуновения тревожно взметнулись огненные язычки свечей и факелов.

Ветер дул с запада. Я вдруг вообразил себя летящим над землей, вольным и открытым всему свету. Я потянулся за лютней, и вдруг мелодия и слова пришли мне в голову одновременно, словно они уже давно созрели в моей душе:

О западный ветер,

Когда принесешь ты

На землю мою свой живительный дождь.

Господь, ниспославший мне дар любви,

Оживит мое ложе вновь.

Лето закончилось, и король вернулся. Вскоре после прибытия он вызвал меня к себе. Кто-то доложил ему о турнирах. Мне следовало бы догадаться. При дворе невозможно ничего скрыть.

Я подкрепился перед этим разговором и быстро выпил подряд три кубка кларета. (Одной из перемен, которых я добился во время отсутствия отца, стал изрядный запас неразбавленного вина в моих покоях.)

Отец сидел в своем излюбленном рабочем алькове (его частенько называли «счетной конторой», поскольку там он решал большинство финансовых вопросов). Когда я вошел, он сражался с громадным ворохом жеваных и скрученных бумаг, напряженно склонившись над столом. Впервые я заметил, как поседели его волосы. Он не надел головной убор, и его макушка серебрилась в отблесках огня факелов. Вероятно, именно поэтому король давно не появлялся в обществе с непокрытой головой.

– Будь проклята эта мартышка! – Он махнул рукой на обезьянку, которая в тот момент нахально играла с большой государственной печатью, и его голос зазвенел от гнева. – Она разодрала мой дневник! Он совершенно испорчен!

Очевидно, шалунье вздумалось соорудить из личных бумаг короля уютное гнездышко, сначала разорвав их в клочки, а потом хорошенько спрессовав.

– Возможно, сир, вам лучше поместить ее в королевский зверинец, – тактично сказал я, подумав, что это следовало сделать полгода тому назад.

Я невзлюбил эту тварь с первого взгляда. В отличие от собак она по природе своей совершенно не поддавалась дрессировке, однако лихо передразнивала людей и подражала им во всем.

– Да, – отрывисто бросил он. – Но теперь уж поздно. Она уже уничтожила мои самые ценные вещи.

В тот же миг проказница завизжала и начала карабкаться по настенной драпировке. Обезьяна выглядела в кабинете явно неуместно. Ее следовало если не утопить в Темзе – хотя, по-моему, отличная мысль, – то, во всяком случае, отдать в зверинец Тауэра. Его обитателей, порой весьма диковинных, подарили королю доброжелатели, чью щедрость ввело в искушение само наличие такого заведения. (Не сказать, чтобы его величество всякий раз приходил в восторг от подобных подарков.) Там держали львов (дань избитому символизму), больших черепах (за стойкость и долговечность), кабанов (изображенных на гербах тех или иных знатных родов), верблюдов (наверное, за мудрость) и даже слона (в качестве памятного сувенира?).

– Мне очень жаль, отец.

– Вам лучше пожалеть о другом, – резко заявил он, отбрасывая ком испорченных документов. – Во-первых, о вашем поведении во время моего отсутствия. Неужели вы полагали, что я ничего не узнаю?

– Нет, сир.

– Тогда почему… Почему вы нарушали мои запреты?

– Не знаю. Мне очень хотелось.

– Вы болван, – фыркнув, сказал он. – Один из ваших приятелей умер. И мне сказали, что…

Внезапно на короля напал яростный кашель. Мне еще не приходилось слышать столь сильный приступ. Восстановив дыхание, он продолжил:

– …что вы тайно встречались с принцессой Екатериной вопреки выраженной мной воле. Да, я даже не предоставлю вам возможности оправдаться. Вы своенравный и капризный мальчишка! Вам никогда не стать настоящим королем, никогда, никогда, никогда…

В его голосе прозвучали слезы. Он уронил голову на руки и заплакал.

Я покинул его в печали, переполняемый собственной болью. Неужели отец не ошибся? «Вам никогда не стать настоящим королем, никогда, никогда, никогда…» Эти слова жгли и разъедали мне душу. Ведь он повидал многих монархов и знал, о чем говорит.

11

Поздней осенью кашель короля заметно усилился. Редкие раньше приступы теперь мучили его постоянно, не давая покоя даже по ночам. В ноябре в его мокроте впервые появилась кровь: верный признак скорой смерти.

Что он почувствовал, увидев зловещие красные пятна? Из всех испытаний, посланных нам Богом, самым жестоким однозначно является осознание неизбежности близкой смерти. Я молился, чтобы, когда подойдет мой черед, меня миновала такая определенность.

Отец продолжал сопротивляться болезни. Он продержался и ту зиму, и следующую.

Поэтому меня миновала участь стать королем в пятнадцать лет. И в шестнадцать – тоже. За что я еженощно благодарил Господа.

Я был еще слишком молод и неопытен, чтобы царствовать. Если бы мне довелось короноваться в столь юном возрасте, бразды правления перешли бы в мои руки только по достижении нравственной зрелости. На этот срок непременно назначили бы регента. И еще неизвестно, удалось ли бы мне избавиться от него! Регенты частенько захватывали трон. За печальным примером далеко ходить не надо – взять того же Ричарда III.

Кроме того, поначалу мне пришлось бы руководить теми, кто был намного старше меня; они могли принародно твердить о вассальной преданности, но на деле преследовали бы лишь собственные интересы. Вдобавок неизменно появлялись бы новые претенденты на английский престол и заговорщицкие фракции. У меня оставалось еще несколько кузенов из династии Йорков; в частности, сын сестры Эдуарда IV, герцог Суффолк, Эдмунд де ла Поль, он именовал себя Белой Розой и злорадно выжидал во Франции, чтобы двинуть против меня свои войска. Кроме того, предстояло противостоять монархам, почти втрое превосходящим меня по возрасту: испанскому королю Фердинанду, императору Священной Римской империи Максимилиану, французскому Людовику XII и папе Юлию II. Легко ли быть самым юным королем, к тому же окруженным сворой опытных интриганов и лицемеров?

Отец упорно избегал любых осложнений с европейскими государствами, но так не могло продолжаться вечно, особенно потому, что французы и Маргарита Бургундская (сестра Эдуарда IV, известная как «тетушка всех претендентов») усердно подогревали фантазии йоркистов и давали приют всем самозванцам и претендентам на английскую корону. Отец выдержал три ожесточенные баталии, чтобы завоевать и защитить свою власть, и меня, весьма вероятно, ожидает та же судьба. Выживу ли я на поле боя? Я мог успешно сражаться по строго ограниченным правилам турнирных поединков, но настоящий бой подразумевает иные законы. Ричард III считался храбрым и опытным воином… однако не сумел отразить нападение, ему нанесли множество ран, а после битвы его обнаженное тело привязали к старой лошади. На переправе его разбитая голова подскакивала на каменных плитах моста, хотя ему, мертвому, уже было все равно…

Я должен вступить в борьбу и доказать, что достоин короны. Однако мне хотелось уклониться от испытаний. Да, признаюсь: я молился, чтобы они отдалились или выпали на долю кого-то другого. Я попросту испугался. Приближалось время моего восшествия на престол, и меня терзал мучительный страх потерпеть поражение. В детстве я жизнерадостно предполагал, что Господь окажет покровительство своему помазаннику в любых начинаниях. Теперь я осознал, что все далеко не так просто. Разве Он защитил Саула? Или Генриха VI? Бог приводил к власти многих королей исключительно ради того, чтобы потом, свергнув их, исполнить какие-то высшие неисповедимые замыслы. Он использует нас, как мы используем скот или бобы. И никому из смертных не ведомо, каково его предназначение и какой его ждет конец. Судьбы павших правителей, недальновидных монархов – вот отличный пример того, что порой делает с человеком таинственная и непостижимая круговерть власти.

В год моего семнадцатилетия придворные обсуждали две главные темы: когда умрет король и как ему суждено умереть? Испустит ли он последний вздох мирно во сне, или болезнь прикует его к постели и от страданий он превратится в жестокого безумца? Будет ли он вести дела по-прежнему, или из-за его тяжкого недуга страна надолго останется без жесткой и крепкой правящей руки?

И что станет с принцем Генрихом? Кто будет править от его имени? Король не назначил регента, хотя, безусловно, принц пока не может принимать важные решения самостоятельно. Таковы были общие страхи.

Внешне жизнь текла своим обычным чередом. Отец продолжал принимать послов, обсуждать договоры, спорить о точном значении тех или иных оговорок так, словно его волновали последствия долговременных вложений. Едва ли не поминутно ему приходилось прерывать совещания, и он кашлял кровью с тем спокойным видом, с каким здоровые люди прочищают горло. Он всегда держал при себе большой запас чистых салфеток. Их аккуратно сложенная стопка неизменно появлялась у его постели по утрам, а когда он забывался сном, слуги убирали кучу скомканных окровавленных тряпок.

Прямо в опочивальне отец устраивал и совещания Тайного совета, частенько приглашая меня присутствовать на них. Скучные разговоры затрагивали исключительно денежные проблемы: поступления в казну, ссуды или сбережения. Эмпсон и Дадли, министры финансов, оказались бессовестными вымогателями. Очевидно, главной заботой короля (которая отнимала все его силы) являлась добыча денег. Отвратительно. Неужели Александр Великий задумывался о подобных мелочах, а Юлия Цезаря волновало приданое Кальпурнии?

Отца все еще терзало то, что никак не разрешится вопрос с приданым Екатерины. Он поносил послов Фердинанда, угрожал отослать ее обратно, а меня женить на французской принцессе. По-моему, король наслаждался своими вспышками и угрозами – так иные с удовольствием травят медведей. К тому же это отвлекало его от окропленных кровью платков.

Зато именно о них сосредоточенно размышляли придворные. Всех страшно интересовало, сколько салфеток он перепачкал за день, много ли крови было на них и какой – густой или жидкой, алой или розовой? А может, черной? Прачки изрядно пополнили свои карманы, предоставляя желающим такие сведения.

На рождественских празднествах медленная и мучительная пляска смерти продолжалась, хотя по негласным правилам не следовало этого замечать. Государственной изменой считалось даже «мысленное представление» королевской кончины, несмотря на то что никому из людей еще не удавалось избежать такого исхода.

Отец продолжал играть в политические шахматы, используя двух своих оставшихся непристроенными детей в качестве фигур. Более того, он упоминал (возможно, всего лишь тешился самообманом) о собственном участии в брачных переговорах наряду со мной и Марией. Накануне Нового года король внес последние дополнения в план своего грандиозного Тройственного союза, некой обескураживающей путаницы брачных связей, сводящих Габсбургов и Тюдоров в единый роскошный фамильный храм. Для себя лично он отвел роль жениха леди Маргариты Савойской, регентши Нидерландов, мне прочили в жены дочь герцога Альберта Баварского, а суженым тринадцатилетней Марии стал девятилетний Карл, внук венценосных особ Фердинанда и Максимилиана и, по всей вероятности, будущий император Священной Римской империи. (Впрочем, император оной по-прежнему избирался, но курфюрсты по странной слепоте замечали лишь заслуги рода Габсбургов. И эти так называемые выборы были ничем не лучше торговли папской тиарой.)

Уилл:

Как высоки цены на тех торгах, Генрих и Уолси узнали из первых рук, попытавшись сначала купить императорские выборы 1517 года для Генриха, а потом, в 1522 году, – папские выборы для Уолси. Такие должности доставались недешево, и Гарри, так же как его напыщенный отъевшийся канцлер, попросту не пожелал выплатить полную рыночную стоимость. Порой Генрих проявлял наследственную склонность к неразумной скаредности – может, когда его обуревали сентиментальные воспоминания об отце?

Генрих VIII:

Удовлетворенный успешно проведенными переговорами, король перебрался в свои смертные покои. Он удалился туда вскоре после наступления нового, 1509 года и уже больше ни разу не покидал их. Местом земного упокоения он избрал опочивальню Ричмондского дворца.

Однако видимость его благоденствия всячески поддерживалась. Король не умирал, он лишь испытывал недомогание; не одряхлел, а всего-навсего переутомился и просто нуждается в отдыхе. Ежедневно он посылал за мной, и я проводил по нескольку часов у его постели, но отец упорно отказывался доверить мне нечто важное. Он должен был до конца сыграть свою роль, как и я – свою.

Мне не следовало замечать его расточительной уступки угасанию жизненных сил: в опочивальне жарко горел наполненный поленьями камин и стояла африканская жара. Тем более запрещалось выказывать недовольство удушливым запахом ароматических добавок и ладана, заглушавшим тяжелый дух смертельной болезни. Самым противным, почти тошнотворным казался там аромат роз, но в результате я привык и к нему… до известной степени. Мне полагалось всегда быть бодрым и жизнерадостным, проявляя бездумную невосприимчивость и черствость, кои однажды предрек мне отец.

Шикарные большие окна со множеством мелких прозрачных стекол, сверкающих чистотой, подобно драгоценному, оправленному в рамы хрусталю, закрывали плотные портьеры, которые не пропускали яркий свет. Со своего ложа отец мог бы видеть луга и небеса, но предпочел отказаться от этих красот. Он лежал на объемистой кушетке, обложенный подушками. Рядом неизменно высилась стопка чистых платков. Иногда больной начинал вялый разговор, а чаще молча и печально созерцал распятие над маленьким алтарем, устроенным в дальнем конце опочивальни. Король стал крайне набожным, как все Ланкастеры, – хотя не столь безумным, сколь его предшественник Генрих VI.

– Вчера во время трапезы я заметил у вас в руках странную вилку, – внезапно прошелестел он.

Его голос звучал так слабо, что я с трудом расслышал его.

– Верно, – ответил я.

Вся молодежь при дворе уже пользовалась вилками.

– Французская мода, – мечтательно произнес он. – Французы бывают чертовски изобретательны. Надо же додуматься до такого – есть миниатюрным трезубцем… М-да… хитроумное новшество. Король Франции когда-то помог мне спастись от гибели. Вам известно об этом?

– Нет, сир.

Почему старики всегда так многоречивы? Разумеется, тогда я поклялся, что сам никогда не буду таким.

– Когда я жил в изгнании, король Ричард подкупил герцога Бретани, вернее, герцогского казначея, Пьера Ландуа. В обмен на мою жизнь он обещал Ландуа доходы не только от моего графства в Ричмонде, но и от владений всех моих сторонников. Ха!

Легкий смешок вызвал у отца приступ удушливого кашля. Он завершился жуткими булькающими звуками. На простыни выплеснулась кровь. Отец помотал головой и передернулся от холода.

– Позвольте, я достану еще одно покрывало для вас, – быстро проговорил я, взяв сверток, положенный в изножье.

Разворачивая его, я не сразу понял, что это. У меня в руках оказалась львиная шкура, сохранившаяся с того устрашающего представления с мастифами, что король устроил много лет тому назад. С кушетки свисал длинный львиный хвост с кисточкой на конце, похожей на декоративную.

– Лучше. Так лучше, – прошептал отец. – Французский король… он подсказал мне, где я буду в безопасности. И оказался прав. Я выжил. Сначала я бежал от Ландуа, хотя это не представляло сложности. Я просто переоделся в платье моего слуги. Прямо в лесу. И мы галопом помчались к французской границе. Бретань тогда не входила в состав Франции, как вы знаете, – добавил он.

– Да, знаю.

Внимательно рассматривая отца, я пытался разглядеть в нем черты того юного валлийца, искателя приключений. Но видел лишь старика, дрожащего под грудой одеял в жарко натопленной опочивальне.

– Французы могут быть нам как друзьями, так и врагами. Они в свое время предоставили мне безопасное убежище, но когда я стал королем, приютили у себя герцога Суффолка, Эдмунда де ла Поля.

– Белую Розу, – с горечью произнес я. – Фаворита йоркистов.

– Они не только дали ему кров, но даже признали его законным королем Англии и приняли со всеми достойными королевской особы почестями! Да, он красиво пожил при французском дворе. Но в конце концов мне удалось заставить этого лживого француза выдать его. Теперь Суффолк сидит в Тауэре. И пока он жив, вы будете подвергаться опасности.

– Несмотря на то, что мы держим его в заточении?

– Вам придется казнить его, – прозаично произнес отец. – Его жизнь для вас непозволительная роскошь.

Я оторопел. Как можно казнить человека за то, что в его жилах течет кровь рода, незаконно (или законно) рвущегося к власти?

– Я не могу! – в ужасе воскликнул я. – Он же ни в чем не виноват!

– Он существует. Этого достаточно.

– Нет!

– Он сбежал за границу и позволил, чтобы при иностранном дворе его величали королем Англии. Он вынашивает изменнические замыслы.

– Замысел еще не преступление.

– Генри! Во имя Господа, поймите, что от этого зависит ваша жизнь. Суффолк ваш враг. В стране может быть только один правитель, и если недруги сочтут вас нерешительным или мягкосердечным, вам грозит участь полоумного Генриха Шестого. Противник беспощаден, и вы должны быть таким же. Если вас не станет, воцарится хаос. Вы – единственная защита нашего королевства от беспорядка и анархии. Берегите же себя. Сие есть ваш долг, ибо вы избранное Господом орудие!

– Но забрать жизнь невинного?

– Если бы так! Он виновен кругом, подлый и мерзкий изменник! – Отец так разволновался, что приподнялся с подушек и ударил слабыми кулаками по львиной шкуре. – Не важно, разбираетесь ли вы в денежных делах, тут вы можете положиться на моих министров финансов, Эмпсона и Дадли. А лорд – хранитель малой печати епископ Фокс расскажет вам все, что вы захотите узнать о деятельности Тайного совета, и наставит вас на путь истинный. Но в деле защиты трона рассчитывайте только на самого себя. – Он откинулся на подушки, истощенный чрезмерным для него усилием. – Король обречен на нечеловечески сложную жизнь. Вам придется быть грубым, когда другие кротки и мягки, и уступчивым, когда другие жестоки и непримиримы. И…

Я подождал продолжения, но его не последовало. В тусклом свете я разглядел успокоенное лицо отца, расслышал его тихое дыхание. Он уснул.

Теперь я мог покинуть его покои. Испытывая головокружение, я едва не бегом поспешил в ярко освещенную соседнюю комнату и вдохнул воздух, лишенный густого аромата ладана и прочих благовоний. В приемной сидело в ожидании множество слуг. Там же находился священник на случай внезапной необходимости. Сегодня дежурил Томас Уолси, податель королевских милостей (чьим именем я воспользовался, чтобы заманить Екатерину в исповедальню). Сидя на скамейке возле окна, он спокойно читал книгу. Заметив меня, Уолси печально кивнул.

Я вернулся к себе, все еще испытывая потрясение от жестокого совета отца. Казнить моего кузена де ла Поля… Подойдя к письменному столу, я достал свои записи и нашел листок, на котором начал сочинять латинское послание. Обмакнув перо в чернила, я впервые вывел на бумаге слова: Henry Rex[20]. Мои пальцы дрожали, и я посадил кляксу. Потом сделал еще несколько попыток. Наконец рука окрепла, и на листе появилась изящная и чистая подпись. Henry Rex.

Прошла зима, весну обещали раннюю. К концу марта небеса поголубели, а берега Темзы украсились желтыми полевыми цветами. Но в опочивальню умирающего весну так и не впустили. Плотно задернутые занавеси надежно удерживали ее снаружи. Когда в саду под отцовскими окнами зацвели яблони, больной уже не мог ни видеть их, ни почувствовать их аромат.

Отец заметно ослабел, все больше слуг суетилось вокруг него, и мы с ним уже не вели беседы, как прежде. Не дожидаясь, пока станет совсем беспомощным, он рассказал мне все, что следовало. Теперь наше общение ограничивалось паутиной придворных церемоний, нити которой опутали даже опочивальню, препятствуя нашим тайным разговорам. Тем не менее мне полагалось присутствовать там почти постоянно, я приходил к отцу ранним утром, когда Уолси служил мессу, и торчал в покоях допоздна. Вечером камердинеры проводили сложный ритуал подготовки королевского сна (скатывали матрасы, проверяя, нет ли под ними предательских кинжалов, и кропили святой водой постельные принадлежности), а напоследок украдкой выносили груды испачканных за день кровавых салфеток. Затем опять являлся Уолси, читал вечерние молитвы, и тогда мое бдение завершалось.

Однажды мне пришлось задержаться до полуночи, отца мучили сильные боли, и он заснул лишь после того, как лекарь выдал ему успокоительную маковую микстуру. Я не спешил возвращаться к себе, мне вдруг ужасно захотелось выйти и подышать прохладным свежим воздухом. Спустившись по узкой лестнице к выходу, я оказался в дворцовом саду. Деревья стояли в цвету, освещенные округлой, но еще не полной луной. Они выглядели как вереницы призрачных невест, очаровательных и юных. Внизу плескалась разлившаяся по весне Темза, она быстро несла свои воды, поблескивающие под звездами.

Впервые с самого рассвета мне удалось остаться в одиночестве, и я содрогнулся, словно с облегчением сбросил с себя тяжкую ношу. День за днем у смертного ложа…

Я медленно шел по сказочному саду. Тени казались особенно четкими, а лунный свет отливал серебристой голубизной. Моя длинная тень плыла между неподвижными причудливыми тенями деревьев.

– …скоро умрет. Недолго ему осталось.

Я замер, неожиданно услышав чьи-то голоса. Они звучали неестественно резко и громко в прохладном безмолвии ночи.

– Все равно он уже стар…

– Не так уж стар. Ему пятьдесят два, по-моему.

Голоса приближались. Они принадлежали двум лодочникам, которые только что причалили к пристани и теперь направлялись к дворцу.

– Он был неплохим королем.

– Ну да, по сравнению с Ричардом.

– Не слишком обременял нас.

Оба рассмеялись.

– А что слышно про нового короля?

– Он еще юнец, – после изрядной паузы произнес один из лодочников. – Говорят, его волнуют только турниры.

– А женщины?

– До женщин ему нет дела. Пока нет! Ему всего семнадцать.

– При определенной склонности этого вполне достаточно.

– Пожалуй, но у него другие интересы.

Они почти поравнялись со мной. Если бы они повернули голову, то наверняка заметили бы меня. Но лодочники, ни о чем не подозревая, устало продолжили путь к входу для слуг.

– Сколько он еще продержится, как ты думаешь?

Выразительное мычание второго собеседника явно показало, что у него нет желания задумываться о столь сложном вопросе.

Мое сердце отчаянно колотилось. В тот момент я решил, что больше никогда не позволю себе подслушивать чужие разговоры. Эти люди не сказали ничего особенного и тем не менее расстроили меня. С какой бесцеремонностью обсуждали они жизнь отца и мои привычки… словно знали нас лично и имели на нас собственнические права…

Уилл:

Такое решение – не подслушивать сплетни – Генри не сразу удалось осуществить. (К счастью для меня, именно эта его слабость привела к нашему знакомству.)

Генрих VIII:

Для них кончина отца не имела особого значения, поскольку предполагалось, что она не вызовет новых смертоубийств и потрясений.

А для меня? Я не хотел, чтобы он умер, покинул меня… оставил одного. Я любил его. И ненавидел… До нынешнего момента я не осознавал, что во многом полагался на него. Король был нашим неизменным кормчим, защищал меня от вредоносных течений и прочих треволнений, присущих жизненному пути. Если отца не станет, то все это обрушится на меня самого.

Лодочники скрылись из вида. Я продолжил прогулку. Как ни странно, я живо помню влажные ароматы той ранней весны, бренный запах пробуждающейся земли. Цветущие кроны были совершенно недвижны. В скудном свете луны ветви выглядели орнаментом, вырезанным в мраморе. Ничто не могло поколебать их каменную твердь.

Подняв руку, я тряхнул ветку, ожидая, что меня накроет цветочный ливень. Но этого не произошло. Бутоны только распустились, и лепестки держались крепко. Им еще не пришло время опадать. А когда наступит срок, они хлынут на землю изобильным снегопадом, с завидной легкостью расставшись с породившим их древом…

Мне уже исполнилось семнадцать, приближалась пора потрясений и битв, но я опасался, что не сумею выдержать их с достоинством и изяществом.

Однако страхи мои сменились покорностью судьбе. Чему быть, того не миновать. Изучая жития святых, я узнал, что Августин Блаженный взывал к Богу: «Дай мне целомудрие и воздержание, но не сейчас». Господь уважил его просьбу, даровав ему святость в конце жизни. Так ведь и я тайно желал стать королем, «но не сейчас»! Всемогущий не услышал моих молитв. И мне, не успевшему обрести достаточно сил и знаний, придется надеть корону. Я ждал этого поворота судьбы, как осужденный ждет удара палача.

Смерть подкрадывалась к отцу мягко и незаметно, точно вор. И час, отрезавший мое прошлое от настоящего, пробил.

Еще три дня я каждое утро приходил в покои больного. По правде говоря, там уже слабо ощущалось его присутствие, вокруг роились придворные, которым вменялось в обязанность ухаживать за умирающим монархом. Линакр и еще двое лекарей постоянно дежурили у его постели. Рядом безотлучно находились два священника: одному надлежало выслушать последнюю исповедь, а другому – провести соборование, в то время как третий монотонно и беспрестанно бубнил молитвы у алтарной ниши в дальнем конце опочивальни. Вокруг топтались законники, желавшие обсудить с королем традиционную амнистию для арестантов, которые не совершили особо тяжких преступлений. Непрерывным потоком, как вереница муравьев, сновали туда-сюда сиделки и слуги, поставляющие пищу, лекарства и салфетки. Заглядывал, чтобы посовещаться, даже Торриджано, флорентийский скульптор. Отец заказал ему надгробный памятник для своей будущей усыпальницы в Вестминстерском аббатстве, где уже несколько лет строилась его погребальная капелла. Отец продержался до самого конца.

Нам о многом не удалось поговорить, и, несомненно, он намеревался еще раз серьезно побеседовать со мной, однако по привычке откладывал это напоследок. Не имея опыта в столь скорбном деле, король не осознавал, что вскорости у нас не будет ни времени, ни возможности для уединения. Так и случилось. Мы с Марией (Маргарита, шесть лет назад обвенчавшаяся в шотландским королем Яковом IV, жила теперь далеко на севере) стояли рядом с кроватью, испытывая неловкость и смущение. Отец не сводил с Марии полузакрытых глаз, он очень долго взирал на нее, должно быть, видел в ней материнские черты. Сестра тогда была хрупкой тринадцатилетней девочкой.

На четвертый день состояние больного заметно ухудшилось, он уже едва дышал. Обложенный горами подушек, которые высились наподобие зловещего трона, он напоминал обтянутый кожей скелет, и бледность его лица соперничала с отбеленными простынями и салфетками. От стоящей рядом курильницы с розовыми лепестками поднимался ароматный дымок, но он больше не вызывал у короля приступов кашля. Я, стараясь почти не дышать, с трудом подавлял рвотные позывы, порождаемые этим резким запахом.

Отец жестом показал, что хочет говорить со мной, и я наклонился поближе к изголовью.

– Я забыл, – прошептал он, обдав меня гнилостным дыханием. – Дайте обещание сражаться с неверными. – Он помедлил. – И еще… У вас не должно быть друзей.

Не дождавшись моего ответа, отец тихо продолжил:

– Вам известно о де ла Поле. Он опасен. Но и доверительные отношения могут стать лазейкой, через которую проникнет измена. Не приближайте к себе никого. Король друзей не имеет.

Я почувствовал к нему глубочайшую жалость. Его странная бродяжническая жизнь совершенно лишила его друзей детства, связь с которыми порой сохраняется до самой смерти. Я глубоко благодарен судьбе за то, что она подарила мне Карью, Невилла, Генри Куртене… С ними я не чувствовал себя обездоленным и дорожил нашей дружбой. Я помню, с какой неизменной и бурной радостью размышлял о ней. (И решил честно написать об этом именно из-за их последующей измены. Хотя мог бы, разумеется, представить себя более дальновидным и осторожным.)

– Я не могу жить отшельником, – еле выдавил я.

– Тогда вы не сможете стать королем, – чуть слышно отозвался он. – Я теперь вижу, что вы рождены для иного. Вы оказались правы… Сие есть Божий выбор. И вам следует…

Ему не дал договорить сильнейший приступ кашля, из его горла хлынула кровь, окропив кровать и пол.

– Священника… – прохрипел король и, запнувшись, выдохнул: – Уолси.

Вскочив, я бросился искать капеллана. В тускло освещенной опочивальне, затуманенной целебными курениями, я не увидел его. Может быть, он возле алтаря у дальней стены? Я ринулся туда и никого не нашел. Должно быть, он вышел в соседнюю приемную. Подбежав к массивным дверям, я с силой распахнул их и застыл на пороге, задыхаясь от волнения. Уолси сидел на скамье и спокойно читал псалтырь. Меня, в сравнении с собственной растерянностью, поразило его почти противоестественное самообладание.

– Оте… – начал я, но тут же опомнился. – Король зовет вас.

Уолси встал, и мы вместе вошли в опочивальню.

– Идите же к нему быстрее!

Я едва не толкал медлительного Уолси к отцовской кровати. Но он словно прирос к полу. Потом, повернувшись ко мне, преклонил колени.

– Ваше величество… – тихо произнес он.

Я оглянулся, однако отец не мог стоять за моей спиной. Все глаза в комнате были устремлены на меня. Уолси сразу заметил это, а я точно ослеп.

– Король умер, – подходя ко мне, объявил Линакр.

Я видел, что отец по-прежнему лежит на подушках, словно в удивлении приоткрыв рот.

– Да здравствует король! – с грубой непристойностью заорал какой-то придворный в дальних рядах.

Кто-то раздвинул плотно закрытые бархатные шторы и распахнул оконные рамы. Внутрь хлынули потоки солнечного света и свежего ветра, рассеивая ладанный дым, напоминавший о болезни.

– Да здравствует король! – подхватило еще несколько голосов, и вскоре опочивальню, где лежал мой ничего уже не слышавший и забытый отец, заполнил громогласный хор пожеланий здравствования новому монарху.

Ко мне подошла моя сестра Мария. Я подался вперед, желая обнять ее, разделить с нею скорбь, ведь мы полностью осиротели. Но она почтительно встала на колени передо мной.

– Ваше величество, – произнесла сестра, поймав мою руку и поцеловав ее.

– Мария! Тебе вовсе не надо…

– Вы мой король, которому я всецело повинуюсь, – сказала она, обратив ко мне сияющее юное лицо.

Потрясенный до глубины души, я отдернул руку. Пробежав мимо Уолси, я, не чуя под собой ног, пролетел к тайному выходу из приемной, который вел в сад, где я прогуливался несколько дней назад. Меня неудержимо влекло туда, словно это место обладало магией и я мог найти там утешение.

Распахнув тяжелую кованую дверь, я выскочил наружу и ослеп на мгновение от яркого солнца и блестящей апрельской зелени. Все деревья покрылись цветами, легкие лепестки уже плыли по ветру, опускаясь мне на плечи. Панорама прояснилась, обрела четкость до самого горизонта, будто я смотрел через волшебную призму. Издалека от дворцовых ворот донесся крик возвещающего обо мне герольда: «Генрих VIII, милостью Божьей король Англии, Франции и владыка Ирландии». Его голос, плывущий среди цветочных ароматов, казалось, принадлежал призрачному ангелу.

Через пару минут таинственный потусторонний мир исчез, и я осознал, что стою в знакомом мне с детства дворцовом саду, среди фруктовых деревьев. Здесь ничто даже мало-мальски не наводило на мысль о призраках, но сегодня днем сад, безусловно, посетила высшая сила: появление королей неизменно сопровождается небесной магией.

12

Я провел там долгое время, наслаждаясь иллюзией одиночества, пока мои размышления не прервал гомон многоголосой толпы придворных садовников и слуг. Они стекались ко мне отовсюду, отрезая все пути к отступлению.

Оглядываясь по сторонам в смятенном изумлении, я услышал нарастающий гул радостных приветствий.

– Да здравствует король! – взревел садовник, здоровяк с багровым лицом. Воздев руки к небу, он исступленно повторил: – Да здравствует король Гарри!

Я мысленно поморщился от его фамильярности. Неужели они тогда еще воспринимали меня как малыша Гарри? Какая уж тут Божья милость, какой священный трепет! Просто игрушка судьбы…

– Славный красавчик Хэл! – воскликнула какая-то старуха.

И вновь я вздрогнул, вспомнив высказывание другой дамы о привлекательности Эдуарда.

Мне хотелось, чтобы они ушли, чтобы перестали насмехаться надо мной. Я направился к ним, намереваясь пройти мимо и вернуться во дворец. Как им удалось так быстро разыскать меня?!

Когда я приблизился, их приветствия переросли в дикий восторженный рев. И отчасти страх перед этими людьми изменил вдруг что-то в моей душе, и я обратился к ним. Чей-то незнакомый голос (хотя слова вылетали из моей гортани) помимо моей воли произнес:

– Я благодарю вас. И желаю лишь одного: чтобы на протяжении всего моего царствования вы всегда были так же счастливы, как сегодня. Вина! Вина для всех!

Я ни к кому конкретно не обращался, отчего-то будучи убежденным, что распоряжение будет исполнено. Оно еще больше обрадовало толпу, отвлекло ее от моей особы, и мне удалось незаметно вернуться во дворец. Наконец-то, слава богу, я закрыл за собой тяжелую дверь. Хотя из сада еще доносились ликующие крики.

Однако за дверью меня поджидала очередная группа людей – на сей раз пажей, поваров и прочих дворцовых слуг. Они мгновенно бухнулись на колени, заверяя меня в своей преданности и восхваляя своего благословенного короля. Нескладно выразив благодарность, я решительно двинулся к отцовским апартаментам. В коридорах я видел ряды коленопреклоненных подданных. Как быстро разнеслась повсюду весть о моем новом положении? (Тогда я еще не знал, что в стенах дворца новости разлетаются со скоростью, недоступной даже крылатому богу… А некоторые события начинают обсуждать еще до того, как они произошли. И тогда в голове моей забилась одна-единственная мысль: «Неужели мне больше никогда не дадут покоя?»)

Наконец (казалось, путь длился вечность) я достиг караульного поста, границы монарших апартаментов. С трудом открывая массивную дверь, я надеялся обрести за ней блаженное одиночество. И надежда моя оправдалась: обширный зал, увешанный выцветшими коврами и старым оружием, оказался пустынным. Там обычно просители дожидались аудиенции у короля. У меня мелькнуло предположение, что отец специально сделал это местечко на редкость мрачным и неуютным, чтобы обескуражить большинство жалобщиков перед тем, как настанет их черед заявить королю о своих претензиях. Даже в конце апреля в этой приемной стоял ледяной холод.

В дальнем конце темнела дверь, ведущая в государственный Тронный зал. Направившись к ней широким шагом, я заметил какое-то движение: вынырнувший из темного угла священник направился туда же. Я узнал Уолси.

– Ваше величество, – почтительно произнес он, – вы можете полностью располагать мной. Как податель милостей покойного короля, я хорошо знаком…

Карьеристы уже нацелили на меня алчные взоры.

– Я сам хорошо знаком с покойным королем, – оборвал его я.

– Вы не поняли меня. Я имел в виду… что осведомлен о скорбных делах, кои сопутствуют королевской кончине, – о подготовке похорон, погребении и…

– Отец уже сам все подготовил.

Я потянул дверную ручку, но капеллану удалось задержать меня.

– Разумеется, до последних деталей, – упорно бубнил Уолси с невозмутимой настойчивостью. – Он заказал Торриджано великолепную гробницу, а ослепительная капелла в аббатстве уже почти завершена. Но особые детали, такие скорбные процессы, как бальзамирование, доступ к телу покойного и изготовление погребального изваяния…

– Несущественные мелочи, – бросил я, вновь попытавшись отвязаться от него.

– Неприятные хлопоты, – многозначительно произнес он. – Безобразные, жуткие, однако без них не обойтись, в то время как вашего внимания требуют более важные решения. У вас, ваша милость, будет множество дел. Бывают ли вообще сыновья, готовые с радостью присматривать за отцовскими похоронами? А вы должны радоваться жизни, ваше величество: вам следует ликовать вместе со всем королевством. Нельзя показать и следа унылой мрачности, если вы не хотите напоминать подданным о… – Уолси тактично умолк, не закончив мысль.

Обдуманное молчание. Однако ему удалось задеть меня за живое.

– Тогда и позаботьтесь об этом! – раздраженно воскликнул я.

Он угодливо поклонился, а я решительно открыл дверь и наконец оказался в пустом Тронном зале.

Я прошелся по этому обширному, но на редкость невзрачному помещению, которое не красило даже возвышение с шикарным тронным креслом. Проситель пересекал весь зал, прежде чем воочию увидеть королевскую особу. Это, безусловно, поражало, однако унылая серость обстановки производила удручающее впечатление, и его не могло погасить даже лицезрение величественного монарха.

Покинув Тронный зал, я перешел в покои, которые занимал отец. Его больше нет, напомнил я себе…

Великолепная опочивальня, с недавнего времени превращенная в палату смертника, приятно изменилась. Исчезли курильницы с ладаном и благовониями, распахнутые окна пропускали яркий свет. А кровать… опустела.

– Куда его унесли? – закричал я.

– Вопль Марии Магдалины, – произнес голос за моей спиной.

Развернувшись, я увидел Уолси. Опять! Должно быть, он незаметно последовал за мной.

– «Унесли Господа моего, и не знаю, где положили Его»[21].

– Вам хочется поразить меня знанием Писания? – вежливо спросил я. – Оно известно любому священнику так же, как и мне. Я спросил, куда унесли его.

Уолси выглядел сконфуженным.

– Некоторые дела требуют незамедлительного исполнения. Я сожалею, что предвосхитил данное вами поручение. Тело забрали для изготовления посмертной маски, а также для процедуры очищения и бальзамирования.

– Понятно.

К горлу подступил ком. Я растерянно окинул взглядом комнату, испытывая отчаянное желание выпить вина. И вдруг, как по волшебству, оно исполнилось – в моей руке оказался полный кубок. Снова Уолси. Я с жадностью припал к вину, надеясь подавить странное, туманящее голову ощущение оторванности от земного мира.

Уолси исчез, его сменил юный рыжеволосый паж. Какая-то магия. Полная чертовщина. Я едва не расхохотался и сделал очередной добрый глоток вина. Амброзия. Итак, я бессмертен, подобно богам. И сам же возразил себе: нет, не бессмертен. Короли умирают. Однако при жизни они равны богам…

Я огляделся. Ничто здесь уже не принадлежало отцу, все стало моим. С легкой неуверенностью я подошел к двери, ведущей в личные королевские апартаменты. Там отец проводил много времени и частенько вызывал меня к себе. (Название «личные покои» не соответствовало их назначению, поскольку там крутилось множество слуг: дворяне, камердинеры, церемониймейстеры, пажи, цирюльники… А вот в следующее помещение разрешалось входить только избранным. И следовательно, «рабочий альков» являлся главным в анфиладе.) Распахнув дверь, я замер у входа, обозревая этот бедно и скудно обставленный кабинет и вспоминая, сколько унизительных мгновений мне пришлось пережить в его стенах. Ненавистная обезьянка по-прежнему с визгом прыгала здесь. Сейчас никто не ограничивал ее свободу.

– Уберите отсюда эту тварь, – бросил я пажу, с сожалением отметив, что второе распоряжение короля касается столь недостойного предмета, затем схватил обезьяну за загривок, всучил ее подошедшему юноше и сказал: – Позаботьтесь о ней. Меня не волнует, кому вы ее передадите!

Парень взял животное на руки и покинул кабинет. Какое легкое избавление! Я приятно удивился. Хватило одного волеизъявления, чтобы мгновенно избавиться от того, что раньше приходилось терпеть годами. Я рассмеялся от радости. Потом, окинув кабинет оценивающим взглядом, задумался о первоочередных изменениях. Не холодновато ли? Да, тут нужны камины. Письменный стол, похоже, староват, и в нем явно не хватает ящиков. Надо заказать новую мебель в Италии с инкрустациями из редких пород дерева. Да и интерьер, по-моему, выглядит старомодно. Понадобятся плотники для замены стенных панелей, скульпторы и позолотчики для обновления отделки.

Оттуда я направился в опочивальню, где он проводил ночи, – единственное пристанище отца, не доступное никому, даже мне. Король не спал там уже много месяцев, но его огромная кровать (квадратное ложе со стороной одиннадцать футов) высилась посреди зала, словно норманнская башня. Я медленно обошел вокруг. Балдахин был потертым, проеденным молью. Похлопав по складкам полога, я закашлялся от взлетевшего с него пылевого облачка. И вдруг – не знаю, что на меня нашло, – я начал в ярости колотить по балдахину, срывать и топтать занавесы, поднимая тучи пыли. К глазам подступили слезы… Непонятно, отчего я так разъярился.

Слезы и пыль вынудили меня отойти от кровати, и тут я увидел отцовскую молитвенную нишу. Я опустился на колени перед аналоем, попытавшись сосредоточиться на висевшем прямо над ним распятии, хотя взор мой притягивало изображение Девы Марии, так похожей на мою мать. Я молил Бога помочь мне стать хорошим королем, достойным монархом. О чем еще я просил? К сожалению, отчаянный призыв о помощи объяснялся охватившим мою душу ужасом. Однако я верил, что Господь услышит…

Испытывая страшное головокружение, я повалился на кровать. Многодневное переутомление, трагический конец отца и вино Уолси доконали меня. Я провалился в глубокий сон.

И очнулся в кромешный, самый потаенный и жуткий час ночи. Я определил его не по крикам глашатаев или бою дворцовых часов, это знание жило в глубине моего существа. Нам всем знакомы такие ощущения, они присущи нам изначально…

Я лежал в одежде поверх покрывал. Какой же тут холод, я совсем замерз. Меня била дрожь. Однако в моей душе произошла разительная перемена, когда я вспомнил, что стал королем. И почти в то же мгновение в памяти всплыла полузабытая восточная мудрость, частенько повторяемая Скелтоном: «Юность, отменное здоровье, высокое происхождение и неискушенность: каждое из этих понятий является источником гибели. Какова же тогда судьба того, в ком соединяются четыре этих гибельных условия?»

Я ужаснулся. Но именно молодость спасла меня, и я снова погрузился в здоровый сон.

– Ваша милость…

Чей-то голос нарушил мое сонное забытье. Кто-то тряс меня за плечо. Открыв один глаз, я увидел Брэндона.

– Вам пора вставать.

Я приподнялся на локтях. Странно, почему я лежу одетым на чужой кровати? Но почти в тот же миг память вернулась ко мне.

Брэндон топтался передо мной, сияя лучезарной улыбкой.

– Вас давно ждут.

Меня все еще одолевала дремота, и вид, вероятно, у меня был заспанный.

– Народ. Он ждет! – пояснил Брэндон, махнув рукой в сторону окна.

Спрыгнув с ложа, я медленно приблизился к окну.

И действительно, внизу колыхалось море голов. Огромная толпа заполонила двор. Я не видел ни деревьев, ни травы, ни дорожек – кругом были только люди.

– Они жаждут лицезреть вас! – воскликнул Чарлз. – Некоторые проторчали здесь целую ночь.

Я начал открывать окно, но он остановил меня:

– Нет, ваша милость. Народ ждет вашего появления, вашего выезда в Тауэр.

Очевидно, звук наших голосов, как бы тихо мы ни говорили, послужил для придворных сигналом к действию. Первым в опочивальню влетел стройный паж.

– Ваше величество, – сказал он, преклоняя колено. – Я хотел бы…

Но его слова заглушил шум множества шагов, и в комнату потоком потекли слуги, которые несли нагруженные блюдами подносы и разнообразные наряды. Один из них, низко поклонившись, начал расстегивать на мне одежду. Я решительно оттолкнул его.

– Но, ваша милость, – протестующе произнес он, – я же заведую вашим гардеробом. И в мои обязанности входит раздевать и одевать короля.

Он с гордостью подозвал своего помощника.

– Мы уже согрели вашу одежду перед камином, согласно протоколу покойного…

– Достаточно! – воскликнул я. – Приступайте.

Да, мне пришлось вытерпеть церемонию утреннего туалета, во время которой два камергера шнуровали, застегивали, крутили и вертели меня, как куклу. (Неужели мой прадед Тюдор действительно ввел такие обременительные порядки?)

Наконец меня нарядили, и я выставил слуг из опочивальни. Мы с Брэндоном ненадолго остались одни.

– Что надо делать? – спросил я. – Отец не поделился со мной этой тайной.

– Вы должны ехать в Тауэр, – ответил он. – На ритуал принятия командования. В прежние времена коронация проводилась сразу после кончины старого государя. Но в наши дни, столь благостные и спокойные, – по губам его пробежала легкая усмешка, – можно действовать без излишней спешки. Вашего батюшку надлежит похоронить со всеми положенными почестями. Однако народ жаждет лицезреть своего нового короля. Людям не терпится, и они не собираются ждать целый месяц до окончания погребального обряда. Потому-то вам и придется прокатиться в Тауэр. – Он улыбнулся. – Это доброе предзнаменование. Давненько при смене правителей люди не видели церемониального королевского выезда. Ваша коронация впервые почти за сотню лет пройдет мирным путем.

– И когда же именно она произойдет? – спросил я, силясь прогнать остатки сонной вялости.

– В день святого Георгия, – произнес вошедший, и я сразу узнал голос Уолси. – В праздник святого защитника Англии. Доброе предзнаменование.

Предзнаменования! Как же они мне надоели. Я вызывающе глянул на Уолси.

– Добрым может быть любой весенний день, – возразил я. – А что касается моего выезда в Лондон…

– Все уже готово, ваша милость. Лошади оседланы, и свита в полном парадном облачении ожидает вашего выхода.

Внезапно я испытал приступ ненависти. Меня раздражало самодовольное всезнайство Уолси.

– И кто же там меня ждет? – спросил я. – Разве я давал… я же не давал вам никаких распоряжений…

– Те, кто любит вас, – любезно ответил он. – Ваша сестра и ваши ближайшие спутники. Они будут сопровождать вас в Тауэр, и вы прекрасно отдохнете там вместе с ними. Сегодня не будет совещания Тайного совета, не придется заниматься делами с престарелыми сановниками. Нынешний день для молодых. – Он уничижительно усмехнулся, словно признавая собственную неуместность на празднике.

– Вы должны поехать со мной, – обратился я к Брэндону.

День выдался чудесный, теплый, уже наполненный дыханием близкого лета. И кровь во мне взыграла. Во дворе я увидел множество людей: моих друзей, сторонников и доброжелателей. Мое появление вызвало бурный восторг, мгновенно переросший в оглушительный рев. Охрипшие, срывающиеся голоса мощным хором взлетали в весеннее небо.

Сомнения и страхи, неуверенность и смятение будто растворились в воздухе с порывом теплого ветра. Я стал королем и испытал от этого огромную радость. Все будет замечательно – я понял это, словно получил обещание…

Вскочив на отличную гнедую лошадь, чей нрав был мне хорошо знаком, я умело направил ее легким шагом к дворцовым воротам. Их уже предупредительно распахнули, и с новым потрясением я увидел за ними громадное скопище народа, бесконечные колонны – по шесть-семь человек в ряду – тянулись по обочинам лондонской дороги. Завидев меня, толпа взревела. К небесам взлетел могучий ликующий хор голосов. И я почувствовал: от людей исходит благотворная, дружеская сила, мне нечего бояться. Мои подданные благословляли меня и желали доброго здравия. Не задумываясь, я сорвал с головы шляпу и тоже вскинул руки в приветствии, отчего восторженные крики еще более усилились. Все это воодушевило меня: и горячее солнце, и явное одобрение народа.

Праздничное настроение не покидало меня. Толпы зрителей выстроились вдоль берега реки, воды которой золотились в лучах набирающего силу светила. Сегодня мы, я и мой народ, в равной мере испытывали радость, нас связывали волшебные узы всеобщего упоения и первобытного счастья.

До Тауэра мы добрались почти в сумерки. Крепостные стены розовели в отблесках заката. За Лондонским мостом стало совсем многолюдно, горожане теснились даже в окнах верхних этажей, стараясь хоть одним глазком увидеть молодого короля. Они не могли заранее подготовиться к неожиданной королевской процессии, однако узкие улочки густо увивали гирлянды, сплетенные из цветущих ветвей яблони, вишни и персика. Их раскачивал свежий вечерний ветерок, и нас осыпали душистые лепестки… Они казались золотым дождем в ярких сполохах факелов, огни которых оживили апрельские сумерки.

Мир перед моими глазами начал расплываться, в зыбком мареве факельного света стирались очертания домов, улиц, нечеткими стали силуэты и лица. А в Тауэре к приветствиям добавились трубные звуки. Да, вновь я прибыл сюда, но мне уже семнадцать…

В стенах крепости меня сопровождали королевские гвардейцы в бело-зеленых мундирах (цвета дома Тюдоров). Подъехав к Белой башне, я спешился, сбросил плащ и приказал принести вина. Начала наваливаться ошеломляющая усталость. Магия закончилась, остались боль в ногах и жжение в глазах…

За мной в башню последовала свита: Брэндон, Невилл, Карью, Комптон. Кто-то принес огромные кубки с вином. Невилл схватил пару кубков с подноса и, вручив мне один, по привычке размахнулся, собираясь хлопнуть меня по плечу, но вдруг его поднятая рука замерла: ведь его старый приятель теперь был королем, а сам он – его подданным. В голубых глазах Невилла отразилось смятение, да и я чувствовал себя весьма неудобно.

– Ваша милость, – почтительно и тихо произнес он, а его рука (как и моя) вяло опустилась и повисла.

Он ждал, чтобы я спас его от неловкости, помог пережить момент осознания того, что в наших судьбах произошла перемена. Я не знал, как мне следует поступить. И вдруг, словно по волшебству, на меня снизошло озарение.

– Благодарю вас, – ответил я так спокойно, словно давно привык к роли короля.

То, чему правители учатся годами, было освоено мной в единый миг. Могу объяснить это только тем, что именно тогда я, видимо, и стал королем, причем бесповоротно. В ту минуту и произошла подлинная коронация: официальная церемония всего лишь скрепила ее печатью, подтвердив свершившийся факт.

И одновременно я понял, что моя главная цель – достичь идеала в управлении страной, превзойти Генриха V и самого короля Артура величием и рыцарским благородством.

На следующий день я вернулся в Ричмонд, где прожил до отцовских похорон, назначенных на начало мая. Меня предупредили, что, в сущности, мне лучше пока отсидеться в замке по причине столь же лестной, сколь и поразительной: народ так бурно ликовал и радовался при виде меня, что любое мое новое публичное появление могло пагубно сказаться на памяти о покойном короле и на его похоронах. Меня это крайне удивило.

Уилл:

Неужели Генрих действительно был так простодушен, как описывает? Он отмечает, как бурно люди приветствовали его, однако поражается тому, что их праздничное настроение будет мешать печальному обряду погребения. Впрочем, стоит вспомнить, каковы мы все бываем по молодости. А ему сравнялось всего семнадцать лет, и, несмотря на радушный прием, он испытывал неуверенность в собственных силах. Те, кто узнал его в более зрелые годы, должны принять это во внимание. Я, к примеру, верю его словам.

Однако должен признать, что если Гарри действительно терзали сомнения, то он умудрился отлично скрыть это. (Триумф королевской воли?) Я видел его в тот день, когда стоял на Лондонском мосту в огромной безымянной толпе.

Генрих, восседавший на громадной лошади, покрытой роскошным чепраком, показался нам золотым божеством – широкоплечий, красивый, совершенно спокойный. Он воистину выглядел по-королевски! Исполненный врожденной грации, он ехал по улицам столицы, откликаясь на поздравления со всем своим юношеским пылом (ведь он был совсем юнцом), еще толком не осознавая себя объектом всеобщего поклонения. Люди полюбили его с первого взгляда, и Генри отвечал им взаимностью. А ведь подобное доверие и привязанность редко возникают в один миг. Подданным понравились красота, наряд, непринужденность и яркая индивидуальность молодого короля. Гарри, взращенный в холодной и унылой серости, всю свою последующую жизнь тянулся к свету, теплу и красочному разнообразию. Народ почувствовал его стремления. И приветствовал их.

Генрих VIII:

Во время траура приходилось заботиться о многих тонкостях, касающихся как погребения старого короля, так и коронации нового. Все надо было подготовить одновременно: похоронные и коронационные процессии, пиры, музыку. В связи с этим волей-неволей разные угощения пеклись бок о бок в королевских печах, а музыканты на репетициях оттачивали исполнение и минорных и мажорных мелодий. Хотя весь двор, официально пребывая в трауре, носил черные одежды, наряды для коронации уже шили вовсю.

Чем же предписывалось заниматься лично мне? Как и со всех остальных, с меня сняли мерки для пошива коронационного облачения. Но в отличие от других от меня требовалось исполнение всяческих неотложных дел. Раз я намеревался стать идеальным королем, мне следовало взять в свои руки всю власть, оставленную отцом. Я должен был прийти на Тайный совет и ознакомиться с кругом его дел. Пришлось многому учиться. Раньше на этих совещаниях для меня отводилось самое незаметное местечко, а теперь я там председательствовал. В наследство мне достался крепкий и надежный Совет. С одной стороны, это облегчало жизнь, с другой – сильно осложняло ее, поскольку многие отцовские советники были разочарованы тем, что никого из них не назначили моим лорд-протектором, и не имели никакого желания уступать мне руководящую роль.

Все девять советников обладали прекрасными деловыми качествами. Однако двое из них оказались бесчестными: Эмпсон и Дадли, министры финансов. Несмотря на попытки Совета защитить всех своих членов, через придворных более низкого ранга до меня дошли сведения о бессовестных методах сбора денег и «правовых принуждениях», а также о презрительном обхождении этих сборщиков с подданными независимо от их чина, звания и состояния. Именно Эмпсон и Дадли подпортили репутацию моего отца в заключительные годы его царствования.

Я приказал арестовать обоих министров, лишив их перспективы традиционного помилования, и отменил долговые обязательства, полученные в результате их вымогательств. Эти люди поступали как изменники. В моем заявлении говорилось: «Действуя безусловно порочными и незаконными методами, они подвергли сомнению добросовестность всего Совета нашего покойного отца, что, в свою очередь, могло навлечь серьезную опасность на благословенную душу вышеупомянутого покойного короля».

Их злодеяния угрожали душе моего отца, и за это Эмпсон и Дадли заслуживали бесславного конца. Учитывая тяжесть вины, их отправили на эшафот без проволочек.

Уилл:

Вот так возмущали «нравственные» преступления мягкосердечного юношу, которого ужасали «политические» казни! Он не мог казнить за опасные для его власти титулы, зато выносил смертные приговоры за ущерб, причиненный душе…

Генрих VIII:

Трое из семи оставшихся советников представляли духовенство: лорд-канцлер, архиепископ Уорхем; лорд – хранитель малой печати, епископ Фокс; и государственный секретарь, епископ Рассел. Мирскими членами Совета являлись знатные дворяне: лорд-казначей, граф Суррей, Томас Говард; лорд-распорядитель, граф Шрусбери, Джордж Тальбот; лорд-гофмейстер, Чарлз Сомерсет, лорд Герберт Раглан; канцлер казначейства и констебль Тауэра, сэр Томас Ловелл.

Они собирались ежедневно в первой половине дня, независимо от наличия дел для обсуждения. Совещания проходили скучнейшим образом: на первом – им я самолично руководил – битый час говорили о том, откуда следует взять средства на гроб покойного короля, отнести ли их к тратам на содержание двора или взять из «личного кошелька» монарха.

Я понял, однако, насколько важны денежные вопросы. Но не смог уразуметь, какое же состояние я унаследовал, поскольку члены Совета пытались затемнить эти сведения, изо всех сил ограждая от забот «неопытного юнца», дабы он не промотал наследство. В конце концов именно Уолси обеспечил меня точными цифрами, предоставив аккуратный отчет.

Я прочел его, стараясь сохранить бесстрастное выражение лица. То была геркулесова задача, ибо указанные в отчете суммы казались баснословными.

– Вы уверены в точности ваших сведений? – невозмутимо спросил я Уолси.

– Полностью, – ответил он. – Я получил их из трех разных источников, каждый из которых заслуживает безоговорочного доверия. И сам лично четырежды проверил их.

– Все понятно.

Я отложил этот страшноватый отчетик. Он свидетельствовал о том, что я теперь толстосум, самый состоятельный из всех королей Англии и, вероятно, богатейший правитель в мире. (За исключением турецкого султана, о чьих сокровищах не знал даже Уолси.) На некоторое время я попросту онемел.

– Благодарю вас, – произнес я, прервав затянувшееся молчание.

Уолси развернулся и исчез, но я едва обратил на это внимание.

Богат, богат! Поправочка: имущество принадлежало короне. А король может иметь все, чего пожелает. Армию? Хорошо обученную и обеспеченную новым оружием. Дворцы? Сколько угодно. И людей… Я мог покупать их, использовать для украшения моего двора так же, как приобретают лучшие драгоценности, чтобы придать пышность наряду.

В общем, вспоминая первые безмятежные времена моего правления, я вижу их лишь в одном цвете: в золотом. Золото сияющее, потускневшее, полированное. Его божественный блеск. Расшитые золотом наряды и золотые перстни, золотые трубы.

Я ударил по отцовским сундукам – подобно тому, как Моисей извел воду из горной скалы ударом жезла, – и из них заструился ослепительный поток чистого золота. Англия владела ошеломляющими богатствами, как и показал отчет Уолси. Их было достаточно для того, чтобы я мог удовлетворить претензии любого подданного, имевшего спорный долг, возместить ущерб или попросту заплатить жалобщику, пострадавшему от какого-то государственного акта.

Нас потрясло множество откликов: с претензиями приходили сотни людей и мне пришлось назначить особую группу законоведов для разбора их дел. Основной причиной недовольства служили жестокие вымогательства Эмпсона и Дадли.

Большинство исков разрешалось в пользу истцов, и корона заплатила им. Поэтому часть золота вернулась в руки мучительно нуждающихся в нем простолюдинов.

Деньги потекли не только к ним, но и к слишком долго обходившимся без всяких средств музыкантам, ученым, скульпторам и художникам. (Ну почему тем, кого избрали музы, всегда приходилось жить в тисках бедности, в то время как торговцы шерстью ели вдоволь и жили припеваючи? При моем дворе все будет совершенно по-другому.) И вот в Англию потянулись мировые знаменитости – из Италии и Испании (где жестоко притеснялись лучшие представители эпохи Возрождения), из Нидерландов, Бельгии, Люксембурга и германских княжеств. Эразм. Джон Колет. Ричард Пейс. Хуан Луис Вивес. Мне хотелось, чтобы мой двор стал великолепным центром просвещения, своеобразной академией, посвященной разуму, в духе древних греков. (Я сам начал обучение с греческих мыслителей и читал их труды в оригинале.)

Уилл:

Он, безусловно, достиг желаемого. С трудом накопленные средства Генриха VII обеспечили «академию» Генриха VIII. Вскоре полчища высоколобых творцов с Континента устремились в Англию и, прочно обосновавшись у нас, зазывали сюда друзей и коллег. (Увидев открывшиеся перспективы, бедствующие ученые приняли выгодные предложения; годы лишений научили их ценить деньги.) О дворе молодого Гарри мечтали мыслители и мудрецы. Далее как раз приведен пример того, как один из них (Маунтджой) заманил в Англию другого (Эразма).

Если бы вы могли видеть, как все здесь радуются появлению столь выдающегося юного государя, который воплощает в жизнь самые лучшие пожелания подданных, то и вы не удержались бы от искренней радости. Прекращены всяческие вымогательства, богатства изливаются, как из рога изобилия, однако наш король не ослеплен блеском золота и драгоценностей, его волнуют лишь духовные ценности, процветание и бессмертная слава. На днях он сказал мне: «Хотелось бы мне приобрести более основательные знания». «Но ведь от короля не ждут всесторонней образованности, – возразил я, – ему достаточно поощрять исследования ученых». А он ответил: «Вы, без сомнения, правы, ведь без них человечество едва ли выживет». Вряд ли заурядный правитель сделал бы такое блестящее замечание…

И Эразм приехал. В Англии он примкнул к кружку единомышленников, в который помимо Пейса и Колета входили Линакр, Джон Лиланд и Ричард Уитфорд. А молодой Томас Мор, уже сочинявший свою «Утопию», упорно сопротивлялся, не желая попасть в сплетаемую Генрихом заманчивую паутину. Она в равных долях состояла из золота и обаяния – смертельное сочетание. Благодаря этому молодой король рано или поздно залучал к себе всех, на кого набрасывал свои сети. Не то чтобы самому Гарри не хватало ума или талантов. Он был богато одаренной личностью, но смятение царило в его голове – в этом-то и таилась опасность. Гарри искренне, точно ребенок, тянулся к знаниям. Он ознакомился с корабельным делом, стал опытным моряком, а, к примеру, о прибрежных водах Франции знал даже больше служащих адмиралтейства. Вот что записал один простой солдат, участник гибельной французской кампании Генриха, в своем дневнике: «Он овладел множеством научных знаний и языков. Он славился как прекрасный теолог, сведущий философ, отлично освоил военные и боевые искусства, разбирался в тонкостях ювелирной и оружейной техники, в строительстве военных крепостей и увеселительных парков и дворцов, причем уважительно относился к любой добросовестной работе, считая важным как деятельность короля, так и труд извозчика».

Да, Гарри изрядно увлекался теологией, хотя, возможно, не досконально постиг ее догматы. Тем не менее его сведения в этой области производили весомое впечатление не только на многих епископов, но и на самого папу. Кроме того, бесспорны исключительные музыкальные способности Генриха. Он сочинял разные произведения, от церковных гимнов и песнопений до любимых народом баллад и мелодий. Они до сих пор еще исполняются; и даже королева Мария слушает во время месс написанные им мотеты «О Господь, творец всего сущего» и «Quam pulchra es»[22].

Всего пару дней назад на кобемском рынке я встретил красотку, которая пела «Зеленые рукава». Я спросил ее, откуда она знает эту балладу. «Просто запомнила, – ответила она. – Все поют ее». А сочинил-то мелодию Гарри, и людям она полюбилась. Если бы он не стал королем, то мог бы, я уверен, зарабатывать на жизнь, сочиняя и исполняя музыку.

Однако судьба менестреля миновала Генриха. Зато он собрал при дворе оркестр из лучших музыкантов и певцов. Руководил ими Роберт Ферфакс. Они славились своим мастерством, и никто даже отдаленно не мог сравниться с ними. Ни при каком другом королевском дворе не было подобного оркестра. Во Франции (якобы опережающей всех на музыкальном олимпе) музыканты играли ужасно, певцы фальшивили и сбивались с ритма, а «сочинители», не обученные музыкальной грамоте, обычно на концертах напивались допьяна.

Генрих VIII:

Мне приходилось заниматься и менее важными делами. В числе прочих – обновлением королевских покоев по собственному вкусу. (Все началось с изгнания противной обезьяны. Возможно, это изменение было самым лучшим.) Я отправил заказы на ковры в Турцию, на стеклянную посуду в Венецию, на инкрустированные деревянные и мраморные столы в Италию и на глазурованный фарфор во Францию. (В данном случае не имели значения постоянная вражда между христианскими и мусульманскими державами, осадное положение Венеции и не слишком добрые отношения с Францией. Как ни странно, войны никак не затрагивали купцов, их возмущало только разрушение торговых путей.) Вместо жалкой мебели и соломенных подстилок на полах – той обстановки, что была при отце, – в апартаментах постепенно появлялись новые вещи, которые проделали долгий путь на верблюдах и кораблях.

А зал аудиенций нуждался в более существенных переменах. Ибо, как говорил Фарр, «король должен выглядеть по-королевски». И я понимал, что невозможно обойтись без достойного окружения. Тронный зал призван ослеплять посетителей, и нет никакой пользы в богатом наряде монарха, если выцветший балдахин над его троном проеден молью.

Уилл:

Ему хотелось ошеломлять, и он преуспел в своих намерениях.

Я отлично помню, как впервые увидел Гарри в полном парадном облачении под тронным балдахином. Он казался не простым смертным, а небожителем. Каким и надлежит выглядеть королю.

Мы с вами забываем, что в обязанности монаршей особы входят налаживание работы кабинета министров, а также заботы о мощении дорог или чтении законов. Я знаю, каково общепринятое мнение: король является особым созданием, происходящим из божественно предопределенного рода. Однако прадед Гарри заведовал гардеробом. Откуда же тогда взялась в нем королевская кровь? На какой стадии она чудодейственно преобразилась? Нет, Кэтрин (раз вы радикальны в вопросах веры, то, думается, ваш радикализм можно распространить и на другие сферы), подлинное величие проявилось в его наследниках лишь после их призвания к безграничной власти. «Король должен выглядеть по-королевски». Но не все так просто, как кажется. Правда в том, что очень мало людей умеют убедительно «поступать по-королевски», пытаясь играть роль государя. Гарри умел, гениально умел; он мастерски пленял воображение, завладевал людскими душами, завоевывая преданных сторонников. Он с самого начала осознал, каково могущество внешнего впечатления, и, не прилагая ни малейших усилий, пользовался своим величайшим наследством: ослепительной наружностью. Вы помните того остроумного венецианского посла, Юстиниана? Он прослужил при дворе Гарри четыре года и написал книгу, весьма уместно озаглавленную «Четыре года при дворе Генриха VIII». Далее привожу его запись об одной из «аудиенций» Генриха:

«Его пальцы унизывали драгоценные перстни, а под золотым воротником сверкал бриллиант величиной с грецкий орех. На короле были камзол из белого и красного атласа и пурпурная бархатная мантия с белоснежной шелковой подкладкой. Он принял венецианских послов, восседая на троне под золотым парчовым балдахином».

Правителю полагается быть необыкновенным, исключительным, ибо таким народ хочет видеть его. Нам это нужно – в равной степени мы нуждаемся в том, чтобы плотники делали выдвижные ящики, которые хорошо бы скользили, открываясь и закрываясь. Многие из поступков Гарри непостижимы, если судить о них как о действиях обычного человека, но они воспринимаются в другом свете, если вспомнить, что он король. Нас более всего потрясает тот, кто осознанно стремится быть идеальным, превосходным монархом.

И при этом исключаются любые колебания и полумеры. Монарх всегда остается собой. Он должен присаживаться на стульчак с той же важностью, с какой восседает на государственном троне. Недопустима даже минутная слабость: маска величия должна неизменно заменять обычные человеческие проявления, подобно тому как сахарный сироп вытесняет натуральные ароматы в засахаренных фруктах и цветах. У них сохраняется исходная внешняя форма, но их внутренняя сущность становится совершенно иной.

Гарри легко свыкся с такой ношей и подавал свою царственность с великолепной убедительностью. Чего это ему стоило в человеческом смысле, разъясняется в его дневнике.

Генрих VIII:

Порой я ощущал себя римским сотником, который сказал Господу: «…ибо и я подвластный человек, но, имея у себя в подчинении воинов, говорю одному: „пойди“, и идет; и другому: „приди“, и приходит; и слуге моему: „сделай то“, и делает»[23]. Я, как тот центурион, распоряжался многими людьми и знаю точно: чувство власти опьяняет.

Однако быстро обнаружилась ее оборотная сторона. Да, я мог приказывать своим подданным – мужчинам и женщинам. Но в отличие от евангелического легионера скоро выяснил, что ритуал, сопровождавший любой мой приказ, лишает меня свободы выражения и постепенно замедляет мои побуждения и жесты до такой степени, что уже начинает казаться, будто я живу в чудесном сне. Если бы, проголодавшись, я потребовал подать мне хлеба с пивом, то столь скромный приказ задел бы гордость и привилегии десятка слуг. Каждый из них стал бы завидовать получившему задание счастливчику. Посыльный не должен сам приносить поднос, ибо это обязанность королевского камергера, а тот, в свою очередь, не может входить в личные покои короля и передает поднос камердинеру, который вручает его мне… Вы понимаете, в чем сложность? Вместо того чтобы велеть кому-либо за чем-либо сходить, я зачастую обхожусь без желаемых вещей, дабы избежать долгой церемонии.

Зачем же тогда я подчиняюсь всем этим условностям? Потому что мне ясна истинная цель такого порядка: он ограждает меня от бесконечных претензий честолюбцев и жалобщиков. Длинная цепь приказов, протянувшаяся между мной и моими слугами, сплетает вокруг меня отличную защитную паутину, и раз я сам не могу прорвать ее, никто из посторонних также не проникнет ко мне.

При выходе из королевских покоев множество людей начинают одолевать меня просьбами. Одним нужна приличная должность для родственника. Другие умоляют повлиять на благоприятное решение их дела, разбираемого придворным законоведом. Безусловно, просители не давят на меня в прямом смысле; они облачаются в изысканные шелковые одежды, почтительно держатся на расстоянии, коего требует этикет, и не кричат, а тихо шепчут свои просьбы. Но неужели так трудно понять, что мне необходимо порой побыть одному, отдохнуть на соколиной охоте, пострелять оленей или прогуляться верхом? Иногда я кажусь себе наковальней, по которой все бьют молотами своих желаний, отчего у меня начинает звенеть в голове.

В связи с этим пришлось посетить еще одно собрание, чтобы хотя бы немного разобраться в придворной иерархии: ее возглавлял лорд-сенешаль, который председательствовал на так называемом Совете зеленого сукна. Подчиненные лорд-сенешаля отвечали за обеспечение двора всеми земными благами. Сам он присматривал за деятельностью двадцати пяти департаментов – пекарен и продуктовых складов, посудомоечных и прачечных, – каждый из которых обслуживался отдельным штатом. Эти освященные веками традиций службы бывали, в силу внесенных жизнью изменений, совершенно абсурдны: к примеру, «птичник» поставлял овец, в то время как «актуарий», секретарь конвокации, тоже занимался поставками мяса, включая баранину. Лорд-сенешаль управлял (если такой глагол здесь уместен, учитывая полную неразбериху в делах) армией, насчитывающей двести двадцать человек. (В мирное время он распоряжался огромными деньгами, коих не мог позволить себе ни один богач в королевстве.) Тем не менее он проверял счета и записывал поставки, еженедельно заседая с казначеем и ревизором за столом, покрытым зеленым сукном. Отсюда и произошло негласное прозвание этих заседаний.

Я побывал на трех таких совещаниях. Одно из них было полностью посвящено одной теме: где лучше закупать пшеницу – в Кенте или Дорсете? (Вопрос, безусловно, интересный, но вряд ли он требует присутствия королевской особы.) На втором вырабатывался план сбора свечных огарков и повторного их использования. А на третьем обсуждалось наилучшее применение для гусиных перьев. После этого я перестал лично присутствовать на них, предпочитая посылать Уолси.

Но перейдем к более важным делам: еще не осуществилась моя давняя мечта. Я хотел жениться. Да, мне была нужна королева. И кто, как не Екатерина, с которой мы давно обручились, подходила на эту роль больше остальных? Я не придавал значения расплывчатым брачным договорам отца: с его кончиной они потеряли законную силу. (Особенно потому, что в одном договоре он сам выступал в роли жениха.) Мне хотелось обвенчаться именно с Екатериной.

Как оказалось, следовало поторопиться. Прослышав о матримониальных планах отца с Габсбургами, испанцы совсем отчаялись дождаться нашей свадьбы, и испанский посол отправил из Англии большую часть имущества Екатерины, считая, что не за горами и ее собственный отъезд. А сама она, поклявшаяся, что лучше умрет в Англии, чем вернется в Испанию незамужней, готова была нарушить свой обет.

Но в отличие от нее я хотел сохранить ему верность. Мы с Екатериной оставались обрученными. Я велел пригласить ее в мои покои на следующий день.

Она прибыла точно вовремя. Я испытал легкое разочарование, когда низенькая, бедно одетая дама пошла мне навстречу по большому залу. Она выглядела значительно старше и не такой красивой, как мне помнилось. Но я не видел ее при хорошем освещении почти шесть лет, и за это время сам превратился из мальчика в мужчину. Все-таки она по-прежнему моя невеста.

– Екатерина, – сказал я, подходя к ней с протянутыми руками, – жена моя.

Я заметил, как сильно возвышаюсь над ней. Моя нареченная… так приземиста? «Нет, – мысленно возразил я себе, – напротив, она очень изящна, несмотря на маленький рост».

– Нет. Вы же должны породниться с Габсбургами, – со смущенным видом произнесла она. – Де Пуэбла уже начал переправлять мое приданое в Брюгге.

– Черт с ним, с приданым! – воскликнул я. – Мне оставили громадное состояние, такого еще не получал ни один английский король. Я не нуждаюсь в вашем приданом и не хочу его. От него попахивает тайными и фальшивыми сделками и ухищрениями. Мне нужны вы, Екатерина, а не ваши сундуки.

Она продолжала пристально смотреть на меня. Вдруг я перепугался: неужели принцесса так и не выучила английский? Я сделал шаг вперед, но она отступила.

– Прошу вас, Екатерина, – сказал я. – Я хочу, чтобы вы стали моей женой.

Она замерла в напряженной позе. Потом тоном сорокалетней гранд-дамы сухо и с достоинством процедила:

– Очень хорошо.

Внезапно Екатерина бросилась ко мне, раскинув руки.

– Генри! – вскричала она, вскинув на меня влажные блестящие глаза. – Мне тоже хотелось… но я полагала… – она смахнула слезы, – я полагала, что этому не суждено сбыться.

– Нет, Екатерина. На самом деле наоборот. – Я заявил об этом со слепой уверенностью, свойственной молодости. – Вопреки всем препонам мы с вами поженимся! И скоро… дабы нас короновали одновременно.

– Когда же?

– Сразу после похорон моего отца. Мы обвенчаемся тайно и на несколько дней сбежим из Лондона, уединимся…

– Беглая супружеская пара!

– Вы хорошо преуспели в английском, – рассмеявшись, заметил я. – Да, мы станем беглыми супругами! Мы приведем в полное замешательство всех тех, кто стремился помешать нашему соединению из-за иных договоров, альянсов, приданого и освобождения от обетов. Мы же молоды и любим друг друга. Все остальное не имеет значения.

– Да, – подхватила она, – никакого значения.

Наклонившись, я поцеловал ее. Ее губы были упругими и прелестными.

– Теперь я король, – пробормотал я. – И нам с вами нечего больше опасаться.

13

Мы с Екатериной поженились в середине июня, всего за две недели до коронации. Свадьба прошла скромно. Служба состоялась в Гринвиче в церкви бенедиктинцев (где меня когда-то крестили), и обвенчал нас архиепископ Уорхем. Присутствовали лишь члены семьи.

Уилл:

Интересная особенность: Генриху в отличие от его брата Артура так и не довелось покрасоваться на собственной пышной свадьбе, хотя он обожал многолюдные общенародные празднества. Когда и где он женился на Анне Болейн, Джейн Сеймур или Екатерине Говард, остается тайной для большинства его подданных.

Генрих VIII:

Третий раз я стоял рядом с Екатериной, повторяя брачные обеты. Первый раз – в десять, второй – в двенадцать, и вот теперь в семнадцать лет.

Мне с трудом вспоминается тот день, ибо наши дальнейшие отношения вытеснили его из памяти. Но я испытывал гордость и настоял, чтобы Екатерина надела мой свадебный подарок: ожерелье из огромных жемчужин с мраморный шарик[24] величиной. Тогда я не знал народной приметы: мол, жемчуг невесты отольется ей слезами и плакать она станет из-за своего суженого. Впрочем, тогда я все равно не поверил бы в это. Мы вступили на паперть, и вдруг сверху брызнули серебристые капли. Пошел грибной дождь. Второе предзнаменование того же толка… Слезами будет оплачена каждая дождевая капля, упавшая в день венчания. Но мы восприняли тот дождь как кропление святой водой, как небесное благословение и счастливый дар. Смеясь, мы взялись за руки и побежали по плитам двора к Гринвичскому дворцу, где нас ожидал семейный свадебный пир.

«У бедняжки Екатерины не было родни в Англии, но это пустяки, – подумал я, – ведь теперь мы одна семья».

Из моих родственников за столом сидели бабушка Бофор (она неважно себя чувствовала) и мой одиннадцатилетний кузен Генри Куртене, граф Девон. С нами пировал и мой так называемый дядюшка, Артур Плантагенет, родной сын Эдуарда IV от одной из его любовниц. Он был лет на десять постарше меня. Достойно внимания отсутствие некоторых членов моей семьи: мой кузен Эдмунд де ла Поль, герцог Суффолк, по-прежнему пребывал в Тауэре, а его братец Ричард сбежал во Францию. Празднество не отличалось многолюдием.

Зато веселья и радости нам вполне хватало. На лице моей бабушки отражалось откровенное облегчение. Ее внук взошел на английский трон, женился, и будущему рода Тюдоров больше не грозит опасность. Теперь старая леди могла спокойно уйти в мир иной, что и произошло всего три недели спустя.

Сидя рядом с Екатериной, я не мог оторвать от нее глаз, словно еще не верил, что она действительно стала моей. И она невольно поглядывала на меня, видно не узнавая в молодом и красивом короле того десятилетнего мальчика, который был ее другом.

Не смолкала музыка менестрелей, казались бесконечными перемены блюд. Я испытывал нарастающую тревогу и смутное беспокойство. Мне хотелось, чтобы свадебный пир завершился, и одновременно я желал, чтобы он продолжался вечно…

Неужели я готов сделать признание? Да, я все еще хранил целомудрие. В отличие от моих приятелей по боевым искусствам и турнирам я пока не познал женщину. А могло ли быть иначе, ведь до сих пор мне приходилось жить в уединении под бдительным надзором дворцовой стражи и самого короля! О, разумеется, служанки, бывало, заигрывали со мной. Но они не привлекали меня… возможно, потому, что так откровенно жаждали отдаться. Или меня смущала собственная неопытность, которая, по моим предположениям, могла стать для них очевидной, и потом они потешались бы надо мной на кухне или в прачечной. Поначалу, считая себя слишком юным, я попросту боялся, а позже, как ни смешно, я стал казаться себе уже слишком старым.

И вот теперь мне предстоит возлечь с Екатериной на супружеское ложе. Молодой король, превозносимый как новоявленный Гектор, преемник Ланселота и всех прочих героев, оставался таким же неискушенным, каким проявил себя когда-то его хилый старший брат. Его жена – теперь моя королева. Я припомнил, как десятилетним юнцом в блаженном неведении посмеялся над робостью и недостатком самоуверенности Артура.

Мы остались одни в опочивальне. Благополучно закончился унизительный, но должным образом проведенный ритуал «укладывания новобрачных в постель». Наши друзья и приближенные специально пришли на церемонию раздевания (происходившую за отдельными ширмами), приятели толпились вокруг, забрасывая меня непристойными шуточками и советами. Я продолжал прикладываться к вину. Брэндон подмигнул мне и закрыл кубок ладонью.

– Ваша милость, пить больше не стоит. Вам же известна притча: «Не смотри на вино, как оно краснеет, как оно искрится в чаше… Впоследствии, как змей, оно укусит, и ужалит, как аспид»[25].

Я поспешно отставил кубок, чем вызвал громкий взрыв смеха.

За другой ширмой Екатерину раздевала Мария де Салинас, ее испанская придворная дама и ближайшая подруга. Потом нас вывели из-за ширм и препроводили к необъятной кровати под новым бархатным балдахином. («Как агнцев на заклание», – невольно подумал я, полагая, что наши белые одеяния лишь подчеркивают такое сходство.) С разных сторон мы поднялись по пологим ступенькам и неловко легли на ложе. Мария и Брэндон натянули на нас покрывала. Вся компания, отступив, удовлетворенно поглядывала на нас.

– Мы все видели! – качнувшись, вдруг вскричал Карью и взмахнул своим мечом.

Он изрядно напился.

Наконец свидетели удалились, и я повернулся к Екатерине. Мы выглядели до смешного глупо, как две куклы, обряженные в расшитые кружевом ночные рубашки и уложенные на подушки. Под покрывалами что-то странно шуршало и царапалось. Я запустил под них руку и вытащил сухую ветку.

– Это луговая буковица из Испании, – тихо пояснила Екатерина. – Она придает простыням запах свежести.

Медленно приподнявшись, она вынула шпильки из прически, и золотисто-медовые волосы волнами рассыпались по ее плечам.

Ее движения пробудили во мне ответное желание действовать, и я мягко коснулся ее волос, прохладных и гладких, словно новый атлас, провел по теплой ровной спине. Внезапно меня затопила глубокая нежность. Казалось, все, что я любил в этой жизни, чудесным образом воплотилось в одном существе.

Наклонившись, я ласково поцеловал новобрачную, приятно удивившись пухлости ее горячих губ. Она пылко прижалась ко мне, и через тонкую ткань рубашки я ощутил упругие округлости ее грудей. «Для такой малорослой и худенькой дамы у нее на редкость пышные груди», – подумал я отстраненно. Неизвестный мне внутренний голос безучастно отмечал разные подробности, меж тем как я был во власти смятения и смутного возбуждения. Робость куда-то испарилась, и мое желание мгновенно возросло до животворной страсти. В нетерпении я развязал тесемки ночной рубашки Екатерины. Одна из них оторвалась.

– Милорд… – начала она, озабоченно подняв ее.

– Я подарю вам новую! – отрывисто бросил я. – А вы лучше сами снимите ее!

– Сначала нужно задуть свечи.

– Нет, я хочу видеть вас! Вашу красоту, – смущенно добавил я.

– Не надо… – прошептала Екатерина. – Не надо света. Пожалуйста… Генри. – Она произнесла мое имя после большой паузы.

Я хлопнул по подсвечнику, и огоньки погасли. Тогда, сбросив рубашку, я начал раздевать свою нареченную. Все происходило в возбужденной суете, но мог ли неискушенный семнадцатилетний юнец действовать уверенно?

Она оттолкнула мои руки и, медленно сняв ночную рубашку, изящно бросила ее на пол. Потом вдруг Екатерина повернулась и прижалась ко мне всем телом.

– Ах, Генри… – пролепетала она, обняв меня и лаская мою спину.

Она целовала меня, вздыхая и постанывая. Неужели именно в тот момент я погиб, возжелав языческого рая?

В результате все произошло само собой. Видимо, соитие заложено в нашей природе, и только благодаря этому мы успешно удовлетворили естественное желание.

Екатерина казалась такой невинной… Трудно, однако, одному девственнику с уверенностью распознать другого. Поэтому через много лет, когда возник яростный спор по этому вопросу, я дипломатично хранил молчание, чтобы не выдать себя.

14

Уилл:

Общенародные празднества продолжались в Англии около полугода, с кончины старого Генриха в апреле до холодных осенних ветров. Бурное ликование охватило и простой люд (окружавший меня в те дни), и самую родовитую, на мой взгляд, знать. Очень трудно описать царившее тогда настроение – пожалуй, то был всеобъемлющий восторг. Молодого Гарри – так его называли – встретили с распростертыми объятиями, ему могли позволить и простить все, что угодно. Народ едва ли не мечтал о том, чтобы он согрешил, дабы выразить ему свое безоглядное признание.

Но он вел себя благопристойно, словно строго следовал личному уставу под названием «Кодекс великого государя». Обладая, без сомнения, всеми достоинствами, молодостью, красотой и одаренностью, Генрих неукоснительно, по пять раз на дню, посещал мессы, выполнил обет, взяв в жены испанскую принцессу, и украсил унылый чертог отцовского двора великолепными звездами мудрости, остроумия и талантов. С тревожным волнением люди ждали, какую же коронацию он устроит. И Гарри не разочаровал их.

Генрих VIII:

Для коронации я выбрал день летнего солнцестояния 1509 года. Даже сегодня, едва я написал эти слова, от сухой листвы моей старческой памяти повеяло ароматом свежей зелени. Середина того лета уже почти сорок лет хранится, подобно засушенным в гербарии цветам, в копилке ослабевшей памяти редких очевидцев, оставшихся в живых…

А в тот день бесконечные толпы народа высыпали на извилистые лондонские улицы посмотреть, как проследуют молодые Генрих и Екатерина к Вестминстерскому аббатству. Люди встречали нас многоголосым хором приветствий и протягивали к нам руки. Я до сих пор мысленно вижу те лица, цветущие здоровьем (слегка раскрасневшиеся от вина, выданного по моему повелению всем простолюдинам) и сияющие от счастья. Подданные нуждались во мне, а я – в них, и по нашему взаимному заблуждению мы полагали, что радость сия будет длиться вечно.

Когда мы достигли аббатства, я спешился. Фрейлины помогли Екатерине выйти из паланкина. Как девственная невеста, она облачилась в белоснежный наряд, поверх которого свободно рассыпались ее золотисто-каштановые волосы. Я подошел и взял ее за руку. Перед нами расстилался чудесный белый ковер, по которому нам предстояло прошествовать к входу в храм. Плотные ряды лондонцев выстроились вдоль нашей ковровой дорожки.

И вдруг вся эта церемония показалась мне странно знакомой. Ведь однажды я уже вел Екатерину по точно такой же дорожке к величественному собору. На душе стало тяжело, словно пролетевший ворон закрыл на мгновение лик солнца. Но гнетущее чувство быстро улетучилось, я спокойно повернулся к жене и шепотом спросил:

– А вы помните другой торжественный случай, когда вот так же шли рядом со мной?

Екатерина подняла на меня глаза (и тут же вновь устремила взгляд к церковному входу).

– Да, милорд, – тихо признала она. – Тогда вам было всего десять лет. Но уже в тот момент я подумала, что вы будете… что вам суждено…

Она не договорила, поскольку мы подошли к дверям аббатства, где ждал нас архиепископ Уорхем. Вдруг сзади поднялся страшный шум, я обернулся и увидел, что люди бросились к ковру, орудуя ножами и ножницами. Они вознамерились разрезать его, разобрать на лоскуты, которые будут напоминать о дне коронации Генриха VIII, дабы потом передать по наследству детям и внукам. (Интересно, сохранились ли еще у кого-то те обрезки?) Такова традиция, пояснили мне. И все-таки вид поблескивающих лезвий был неприятен…

Мы с Екатериной торжественно проследовали по главному нефу, обрамленному трибунами со скамьями. Там расположились вельможи и представители знатных родов, удостоенные чести присутствовать на коронационной церемонии. Возле главного алтаря мы остановились, и я прошел к старому деревянному тронному креслу, веками служившему для коронаций. Помню, мне подумалось, как грубо выполнена его резьба и сколь топорно оно сколочено. Но потом, опустившись на сиденье, я испытал такое ощущение, будто оно сделано по заказу специально для меня.

Архиепископ повернулся к собравшимся и звенящим голосом спросил, желают ли они видеть меня своим королем. Троекратно они выразили свое согласие, причем третий ответ прозвучал так громогласно, что звук, достигнув высоченных храмовых сводов, многократно отразился от них. Я мысленно задался вопросом (что за странные мысли приходят в столь важные моменты?), слышит ли этот хор моя упокоившаяся в личном приделе за главным алтарем семья – отец, мать, мои умершие братья и сестры Елизавета, Эдмунд и последнее дитя.

Но тот день славил живущих. Уорхем совершил надо мной обряд миропомазания, теплое масло приятно пахло. Потом, когда я произнес должные клятвы, он возложил на мою голову тяжелую, усыпанную драгоценностями корону. Я вознес молитвы, прося Господа помочь мне сохранить и защитить ее, стать достойным королем. После мессы я дал обет – под страхом проклятия моей бессмертной души – посвятить все свои деяния на благо Англии. Я буду служить ей как благородный и отважный рыцарь.

Некоторые философы заявляют, что коронация всего лишь пышный ритуал, однако он изменил меня – неуловимо и бесповоротно. Я никогда не забывал тех клятв.

Через пару месяцев после моего восшествия на престол я поразился тому, насколько сильно изменилась моя жизнь. В апреле я был испуганным семнадцатилетним принцем, а ныне (я отметил восемнадцатый день рождения и считал себя значительно старше) стал коронованным монархом. Неблагоприятных событий, пугавших меня злосчастий не случилось: никто не оспаривал мои права на престол (я пока не последовал отцовскому совету насчет казни де ла Поля, и он по-прежнему здравствовал, хотя и в пределах Тауэра). Я руководил деятельностью Тайного совета и Совета зеленого сукна. У меня появилась законная жена. И когда через месяц после коронации Екатерина сообщила мне, что ждет ребенка, я от души рассмеялся. Все проходило удивительно гладко, роль короля мне удавалась с легкостью. Чего же я так страшился?

В эти дни все другие цвета затмевал чудный оттенок золотых волос моей Екатерины. Ее локоны кружились передо мной в танцах, пронизанные солнечными лучами пряди струились по ее спине, когда она скакала на коне по лугам и паркам; я вспоминаю ее сияющие волосы, разметавшиеся в кровати по подушкам, плечам, обвивающие мои руки… Мне даже не верилось, что смертный человек может быть так счастлив, это блаженное довольство казалось мне греховным – таким оно, в сущности, и оказалось.

15

Вскоре безоблачная жизнь закончилась – внезапно и резко, как обрывается счастливый сон. Настал день, когда Уолси (он де-факто принял на себя пост моего личного курьера при Тайном совете) доложил мне о прибытии французского эмиссара.

Зачем он к нам пожаловал? Я удивился. Произошло какое-то несчастье с Луи XII? Должен признаться, я почти надеялся, что этот старый паук отправился в мир иной.

Последние несколько лет французы вдруг начали вести агрессивную политику. Прошло около века с тех славных дней, когда наш король Генрих V завоевал бо́льшую часть Франции, и она потихоньку залечивала раны от поражений, как больной, переживший чуму. Сначала французы сплачивали свои силы, потом вытеснили нас из Нормандии и Аквитании на прежние позиции, и теперь мы удерживали только Кале и незначительную прилегающую к нему область. Потом эти наглецы покусились на Бургундию и Бретань. Их аппетиты становились все более ненасытными, как бывает у выздоравливающего. Они не удовольствовались восстановлением потерянных владений и жаждали новых завоеваний: в частности, их алчный взор обратился к Италии. Не важно, что они вступили в Камбрейскую лигу, заключив союз с императором, испанцами и папой, – это не помешало французам вторгнуться в Северную Италию и угрожать Венеции.

Англию формально связывал с Францией мирный договор, подписанный моим отцом и Людовиком. Однако после смерти отца он потерял силу, а я не очень-то желал возобновить его.

Папа римский начал взывать о помощи, осознав, что Франция всерьез посягает на итальянские земли, да и я не забыл, что Людовик пригрел у себя де ла Поля и до сих пор оказывал гостеприимство его младшему брату Ричарду. Поэтому смерть Луи могла бы решить многие сложности или, по крайней мере, укротить на время ненасытные амбиции французского королевства.

Я оделся (вернее, прошел ритуал облачения в церемониальный наряд для аудиенции, что требовало участия доброй полдюжины придворных) и прошествовал в Тронный зал. Уолси уже проворно собрал членов Тайного совета, и они почтительно ожидали, когда я займу королевское кресло.

Церемониймейстер возвестил о приходе французского эмиссара. Этот надушенный щеголь разразился потоком витиеватых приветствий, которые я быстро оборвал, поскольку меня покоробила волна тошнотворно-приторных ароматов. Он весь пропитался ими, напомнив мне о розово-ладанном фимиаме в опочивальне умирающего отца. Я предложил послу без проволочек изложить порученное дело, и наконец он приступил к нему. Он доставил от Людовика ответ на якобы написанное мной письмо, в коем я просил моего брата, самого христианского из королей Франции, жить в мире и согласии со мной. Эмиссар вручил мне упомянутое послание, также провонявшее духами, – возможно, от близости к своему курьеру.

Развернув письмо, я быстро прочитал его, чувствуя, как начинают пунцоветь мои щеки, словно от возмущения вся кровь предательски бросилась мне в голову. Это, по обыкновению, еще больше смутило меня.

– Что? – медленно процедил я. – Неужели король Франции, который не смеет лично взглянуть мне в лицо… не говоря уж о том, что исподтишка затевает войну… осмеливается заявить, что я прошу о мире?

Фраза «не смеет лично взглянуть мне в лицо», признаюсь, была произнесена с мелочной напыщенностью, и причиной тому послужило ошеломление. Кто же посмел настрочить от моего имени подобострастное, унизительное письмо и скрепить его королевской печатью?!

– Кто из вас виновен в этом недоразумении? – грозно спросил я, окинув тяжелым взглядом советников, выстроившихся по обе стороны от тронного помоста.

Может, Уорхем, мой лорд-канцлер? Он уныло, словно печальный старый пес, посмотрел на меня. Министр Рассел? Я пристально глянул в его черносмородиновые глаза, лишенные всякого выражения. Фокс, лорд – хранитель малой печати? Он самодовольно улыбался, полагая, что его защищает церковное облачение. Или нашлись иные бумагомараки – Говард, Тальбот, Сомерсет, Ловелл? Они ответили мне безучастными улыбками. Никто из них не мог совершить такой поступок. Должно быть, к посланию приложил руку один из Отцов Церкви.

Боясь, что голос выдаст обуревавшую меня ярость, я молча встал и, подавляя гнев, направился к выходу.

– Ваша милость! – произнес Фокс с оттенком явной повелительности. – Эмиссар ждет вашего ответа.

– Так пусть он получит его, – развернувшись, бросил я, и эти слова прозвенели в большом зале, недавно украсившемся новой позолотой и фламандскими коврами. – Аудиенцию вполне может продолжить тот, кто на удивление сведущ в сочинении посланий от имени короля…

И я покинул зал. До меня донесся гул встревоженных и сердитых голосов.

Неужели я поставил советников в затруднительное положение, привел в замешательство? Не важно. Мне хотелось придушить Фокса, схватить за старую жилистую шею, выволочь во двор и отдать на растерзание собачьей своре. Однако я ограничился словесным выпадом. По крайней мере, этот фатоватый француз не сможет доложить Луи, что английский король учинил варварскую расправу над одним из своих подданных.

За пределами Тронного зала я постоял, привалившись к дверям, и понемногу успокоился. Теперь мне все стало ясно. Отец вознамерился править из могилы с помощью трех своих верных советников. Именно поэтому он не назначил регента: негласный проводник королевской воли будет действовать более надежно и скрытно, и оба эти обстоятельства отлично устраивали отца. Теперь он мог безмятежно покоиться в своей великолепной гробнице («посмертная обитель роскошнее, чем любой его земной приют», отозвался о ней один придворный острослов), вполне довольный сознанием того, что его не заслуживающий доверия своевольный отпрыск не примет важные решения самостоятельно.

«Он невосприимчив и глуп…» Неужели отец думал, что я по тупости природной соглашусь неправомерно использовать мою подпись или королевскую печать? Дельце пахло государственной изменой. И он полагал, что даже она оставит меня равнодушным?

Оказавшись в своих уединенных покоях, я налил себе большой кубок вина. (На тот момент мне уже удалось избавиться от навязчивой помощи придворных и слуг.) Гнев и унижение сражались в моей душе, но холодная суровая решимость возобладала. В конечном счете мне хотелось наказать вовсе не Фокса. Ведь он лишь исполнял приказ, храня верность королю, которому присягнул много лет назад. Господи, пошли мне такого слугу!

Я приблизился к отцовской кровати. С нее уже сорвали выцветшие, потрепанные занавесы, соломенный тюфяк и жалкие покрывала сменились уютной периной и мягкими шерстяными одеялами. Я тратил деньги отца, уничтожил привычную для него обстановку, нарушил его брачные договоры, отказался от его претензий на приданое и жарко топил камины, которые при нем стояли холодными. Я сделал многое, однако не устранил его влияния на мою жизнь. Он по-прежнему оставался королем Англии и правил страной руками своих советников.

Я растянулся на кровати и погрузился в размышления. Каким же я оказался дураком! Неужели мнение отца справедливо? Меня это ужаснуло. Значит, я решил, что королем быть легко? Ведь так и было задумано – меня успокоили, убаюкали мои страхи и сомнения…

Мне необходимы верные люди. Не осторожный и выдохшийся отцовский Совет, а мои собственные сподвижники. Для начала хотя бы один надежный сторонник. Кто? Я лежал, растерянно поглядывая на резной деревянный остов балдахина, рассматривал вышитых на нем херувимов, затейливые банты, символизирующие союз истинной любви и дружбы, сцены охоты, но в голове не всплывало ни единой стоящей мысли.

– Ваша милость?

Дверь тихо приоткрылась. Я резко поднялся с кровати. Кто посмел нарушить…

Появился Уолси. Он притащил какой-то свиток.

– Не сейчас, – сердито отмахнувшись, буркнул я, не имея на тот момент никакого желания проверять отчеты. – По-моему, я дал ясное указание, чтобы меня не беспокоили!

Похоже, мне не подчиняются даже в моих личных покоях.

– Я знаю, – с поклоном ответил он. – Однако мне удалось убедить вашего камергера…

Уолси. Да. Он был моим сторонником. «Мне удалось убедить вашего камергера». Изысканно тактичный, речистый Уолси. Почему я сразу не подумал о нем? Потому что побаивался, меня страшили его потрясающая деловитость, неисчерпаемые способности, сочетаемые с неутомимым умом и моральными принципами, которые столь легко менялись. Однако, надо признаться честно, я отчаянно нуждался в его услугах.

Эти мысли стремительно промелькнули в моей голове, не заняв и минуты, и я проворчал:

– Что же вам нужно?

– Передать вам запись того, что произошло после вашего ухода. – Он улыбнулся. – Создалась на редкость курьезная ситуация. Жаль, что вы не видели, в каком замешательстве пребывал француз. Фокс заявил…

Но я едва слушал доклад, критически оценивая его поступок. Как умно было предоставить мне такую запись. Тонкая лесть Уолси была почти неуловимой. Он не восхвалял мою красоту, мои совершенства, не сравнивал меня с Гераклом или прочими героями. Он предпочитал говорить по существу; догадавшись о моих слабостях, он стремился поддержать меня, укрепить мои силы. Да, Уолси…

Вскоре по моему ясному и четкому распоряжению Уолси занял должное место в Тайном совете. Я вежливо сообщил Фоксу, Расселу и Уорхему, что их способности, вероятно, пригодятся в иных, церковных сферах, достойных их высокого сана, поскольку Совет надобно уравновесить мирянами. Отставные советники выглядели довольными. Дураки.

Несмотря на озабоченность государственными делами, я не хотел обделять вниманием Екатерину. Дабы она не скучала, я устраивал для нее развлекательные приемы и приложил немало усилий, чтобы привлечь к нашему двору хороших музыкантов.

После длительного обмена письмами я заполучил наконец музыкального мэтра: монаха Дениза Меммо, органиста из церкви Святого Марка в Венеции. Пришлось заплатить изрядную сумму золотом (того требовали любые хорошие приобретения, как я успел узнать), а также лишить Меммо одного духовного сана и сделать бывшего монаха моим придворным священником. После получения согласия по всем пунктам он прибыл в Англию, куда привез из Венеции великолепный орган. Мне не терпелось опробовать его, ибо меня давно интересовали тайны конструкции этих инструментов и тонкости извлечения из них столь гармоничных звуков. И вот, когда в Гринвичском дворце установили орган, Меммо представилась возможность выступить на придворном приеме.

Уолси (теперь присматривающий как за мелочами, так и за более важными делами) велел принести в зал стулья из королевских покоев, чтобы слушатели могли расположиться со всеми удобствами. Он приказал накрыть у стены столы с легкими закусками и напитками и повсюду расставить новые канделябры с превосходными большими свечами. Они могли гореть на протяжении всего концерта, причем без густой копоти, так что инструмент Меммо не испортится.

Мы с Екатериной вошли в зал первыми и заняли почетные кресла в первом ряду. Начался ноябрь, и королева стала носить свободные наряды. Формы ее тела заметно округлились, что наполняло меня чувством гордости. Под складками шелкового зеленого платья скрывался мой наследник, набирающий вес для будущего рождения.

Музыка Меммо произвела потрясающее впечатление. Он играл почти три часа, и никто из придворных даже не шелохнулся. Все слушали как зачарованные.

Позже, хотя уже близилась полночь, мы собрались у длинных столов, уставленных блюдами с креветочным желе, заварным кремом и белыми булками. Все выглядело на редкость аппетитным и свежим: Уолси умел заказывать изысканную еду. Всем хотелось высказаться, и Меммо окружили восхищенные почитатели. Такая восприимчивость порадовала меня не меньше, чем прекрасно подобранные угощения. Надо будет похвалить Уолси.

Как раз в этот момент, словно услышав мои мысли, Уолси вышел из маленькой боковой двери. Он незаметно стоял в углу, оценивая плоды своих трудов. К нему подошел кто-то из гостей, и они завели разговор.

Заинтересовавшись, я направился к ним. Уолси сосредоточенно внимал собеседнику, но оборвал его, заметив мое приближение.

– Ваша милость, – поклонившись, произнес он.

– Томас, как вам понравилась игра Меммо? – спросил я. – Она великолепна! Надеюсь, вы не ограничились устройством посадочных мест и заказом закусок – кстати, все получилось превосходно, – но и позволили себе насладиться органной музыкой.

– Да, я все слышал, – ответил Уолси.

– Томас слышит все, – заметил его собеседник.

Я посмотрел на него: простоватый внешне, но с подкупающе открытым выражением лица, он был одет со вкусом, так что ни одна деталь его наряда не бросалась в глаза.

– Как и вы, Томас, – усмехнулся Уолси. – Ваша милость, позвольте представить вам Томаса Мора. Он лондонский законовед, и я советуюсь с ним при случае относительно устройства нового суда, который Тайный совет задумал организовать прямо во дворце. – Он помедлил. – Вы помните о наших планах по устранению злоупотреблений и проволочек в местных судах общего права?

– Ах да.

Я распорядился выделить для этой цели старую приемную с выцветшими росписями на потолке, изображающими небесный свод. Ее прозвали Звездной палатой.

– К сожалению, – с улыбкой вставил Мор, – работавший там художник, по-моему, никогда не смотрел на небо. Все созвездия перепутал. У него Кастор, покинув Близнецов, перебрался в созвездие Льва. А из Ориона исчезла Ригель. И тем не менее роспись получилась замечательной.

– Вы знаете астрономию?

Очевидно, это было так.

– Мои знания скудны, ваша милость…

– Чепуха, не скромничайте! – Я воодушевился новым открытием. – Вы должны пойти со мной на дворцовую крышу. Сегодня же!

Да, именно в сегодняшнюю ночь Екатерина устала и пожелала сразу удалиться спать.

– Ваша милость, не слишком ли поздно для…

– В это время как раз появляется Вега! Последнюю неделю перед началом зимнего сезона она еще поднимается над горизонтом. А мне никак не удается отыскать ее. Прошлой ночью мои поиски не увенчались успехом. Кстати, мне доставили новую астролябию…

– Его милость обожает смотреть на звезды, – пояснил Уолси. – Он заказал в Падуе и Риме новые звездные карты и таблицы, но они, видно, задержались в пути.

– Может, Уолси, надо послать вас лично, дабы ускорить их прибытие! Вы можете представить, – я внезапно испытал огромное расположение к Мору, и мне захотелось развлечь его шутливым разговором, – что однажды он всего за четыре дня сумел доставить послание моего отца императору Максимилиану во Фландрию и вернуться обратно? Да-да, я не шучу. Когда мой отец увидел его, то стал ругать за задержку с отъездом, а Уолси заявил: «Ваша милость, но я уже вернулся оттуда».

– Да, я слышал об этом, – спокойно сказал Мор. – Уолси, видимо, способен свернуть горы.

– Давайте все же поднимемся наверх сегодня ночью! – настойчиво повторил я, глянув на придворных, еще толпившихся вокруг столов. – Через часок, когда все разойдутся спать.

Я с нетерпением дожидался Мора на плоской крыше, прямо над королевскими покоями. Она была превращена в обсерваторию. Там имелись астролябия, туркетум[26] и солнечный квадрант, а также стол с моими картами, таблицами и книгами. Отсюда открывалась отличная панорама звездного неба, поскольку дворец стоял на холме, возвышаясь над окрестными лесами, а Лондон с его рассеянным отвлекающим светом находился на пять миль выше по течению.

Я глубоко вздохнул. Стояла холодная ясная осенняя ночь. Идеальная пора для наблюдений за звездами; вероятно, лучшая в этом году.

Около часа ночи появился Мор. Он оглядел горизонт, приятно удивленный новым оборудованием для изучения астрономических явлений.

– Спасибо, что пришли, Томас, – сказал я и, с гордостью показав на приборы, добавил: – Понимаю, что мы здесь не можем соперничать с Болоньей или Падуей, но со временем…

– Ваша милость, я потрясен. У вас тут настоящая обсерватория. – Мор быстро подошел к столу с картами и астролябией, бегло просмотрел их и заявил: – Великолепно.

– Я пытался вычислить положение Возничего, – пояснил я.

– Сначала надо отыскать Капеллу. Потом в пяти градусах от нее…

Время летело незаметно, Мор показал мне звезды и туманности, которых я раньше не замечал, объяснил значение математических формул для вычисления точного времени по высоте звезды. В увлекательных разговорах мы не заметили, как восток окрасился предрассветной синевой. Мор очень долго вычислял точное местоположение Альдебарана, а потом с помощью туркетума попытался найти его на небосклоне. И когда звезда действительно оказалась в нужном месте, мы оба рассмеялись и закричали от радости.

– Превосходный набор медных слуг, – провозгласил Мор.

– И вы отлично управляетесь с ними, – сказал я. – А у вас какие?

Усмехнувшись, он медленно поднял палец к глазам.

– И только?! Я немедленно прикажу, чтобы для вас сделали набор, и к весне…

– Не надо, ваша милость.

– Почему не надо? – удивившись, резко спросил я.

– Я не люблю подарков.

– Но они помогут…

– Я обойдусь…

Его спокойный тихий голос напомнил мне что-то… пробудил болезненные воспоминания… «Возлюбленный сын мой»… «Adieu, лорд Генрих»… Да, точно.

– Это ведь вы читали элегию, посвященную моей матери, – задумчиво произнес я, прервав его.

– Верно, ваша милость. – Его тон не изменился.

Почему же я не узнал его раньше? Правда, с тех пор, как я слышал элегию, прошло почти семь лет…

– И вы сами написали ее.

– Да, ваша милость.

– Как… трогательно.

Я ждал его ответа, но он просто почтительно кивнул.

Предрассветные лучи позволяли видеть его лицо. Оно было непроницаемым.

– Ваши стихи очень много значили для меня.

Очередной наклон головы.

– Томас… оставайтесь при дворе. У меня на службе. Я нуждаюсь в талантливых людях. Мне хотелось бы, чтобы мой двор заполнили Томасы Моры.

– Тогда не важно, будет там одним больше или одним меньше.

От волнения я подобрал не те слова.

– Нет, я имел в виду совсем другое… Ваше общество крайне ценно для меня.

– Я не могу, ваша милость.

– Но почему? – вспыхнул я.

Все с удовольствием принимают приглашения, приезжают даже из Европы, а Мор жил в Англии, его род был приближен ко двору еще во времена правления моего отца.

– Почему же? – опять вырвался у меня мучительный возглас.

– Мне не хотелось бы, ваша милость. Простите меня. – Мор выглядел печальным, когда медленно произносил эти слова.

– Я могу предоставить вам…

– Не говорите об этом, – прервал он. – Ведь тогда мне пришлось бы сказать: «Отойди от меня, Сатана». А сие, согласитесь, неуместно по отношению к королю! – Мор улыбнулся, увидев, что я озадачен. – Вам, разумеется, знакома глава Писания об искушении Христа?

– Да, но…

– Почитайте ее на греческом, – промолвил он. – У греков все гораздо понятнее, чем у латинян.

Поклонившись, Мор оставил меня одного на крыше в сером свете раннего утра. Лишь позднее я вспомнил, что не давал ему разрешения уйти.

На следующий день мне доставили красивый том Нового Завета на греческом языке с запиской от Томаса Мора: «Эта книга и утешила, и смутила меня, однако я верю, что она истинна».

С нетерпением я пролистал страницы и нашел нужные строки у святого Марка. Два часа я корпел над точным переводом, и моих знаний едва хватило для выполнения такой задачи. Текст гласил: «И, возведя Его на высокую гору, диавол показал Ему все царства вселенной… И сказал Ему диавол: Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их… если Ты поклонишься мне, то все будет Твое. Иисус сказал ему в ответ: отойди от Меня, сатана»[27].

Переведя все слово в слово, я пришел в ярость. Значит, Мор считает меня дьяволом, требующим всеобщего поклонения? А ведь я всего лишь пригласил его ко двору в качестве законоведа, желая иногда беседовать с ним. Что плохого в таком приглашении? Или в предложении подарить астролябию – простой инструмент, который всего-навсего поможет ему заниматься любимой наукой? Едва ли это равносильно посягательству на душу. А толкование отмеченного им текста предполагало, что он сравнивает себя с Христом. Меня с Сатаной, а себя с Христом?!

Потрясенный, я отложил греческий апокриф. Мор глубоко задел меня, как, очевидно, и намеревался. Однако встревожился я скорее не за свою, а за его душу: меня испугало, что столь поэтическая, неуравновешенная натура может лишиться рассудка.

16

Я решил выкинуть из головы Томаса Мора. Так ли важно, что он не хочет жить при дворе, предпочитая общаться со своими учеными друзьями в собственном доме в Челси! Другое дело, если бы отказались от придворной службы такие дворяне, как герцог Бекингем, граф Нортумберленд или граф Суррей. Но все они присягнули на верность. (Я «приручил» их, как выразился Уолси. А он обычно ловко находил нужные определения.)

Да и при всем желании (которое уже угасло!) я не смог бы подолгу общаться с Мором, ибо меня ждали более серьезные государственные дела. Французы продолжали осуществлять свои захватнические планы, испытывая терпение как Максимилиана, так и Фердинанда, которые пока честно соблюдали условия Камбрейского соглашения. Папа осудил Людовика и по очереди обращался с призывами о помощи то ко мне, то к Максимилиану и Фердинанду. Он отлучил от церкви Луи, а заодно и всю Францию: французам не разрешалось служить мессы, проводить обряды крещения, венчания и соборования. Ужасно, право, что так называемого самого христианского короля это не слишком заботило и он по-прежнему поступал как явный отступник. Ибо как же можно жить без церковных таинств?

Должен ли я объявить войну Франции? И есть ли у меня, в сущности, выбор? Вероятно, я обязан именно так и поступить. Но войска…

В отличие от других стран Англия не имела постоянной армии, и всякий раз в случае войны нам приходилось собирать новые силы. Древний указ повелевал каждому здоровому мужчине встать в строй по первому требованию – коротко говоря, вступить в ряды народного ополчения. Однако в редкой семье находилось требуемое указом вооружение, да и то было либо плачевно устаревшим, либо неисправным.

Вследствие этого я издал воззвание (одно из моих первых распоряжений, касавшихся всех подданных), предписывающее во исполнение древнего закона приобрести надлежащее оружие. Необходимость потратиться вызвала у населения недовольный ропот.

Уилл:

Иноземцы частенько отмечали в Англии странную особенность: если короли иных государств ограничивали наличие оружия у простых подданных, то английский монарх, наоборот, требовал, чтобы они имели его. Отчасти это объяснялось стремлением к бережливости: содержание постоянной армии обходилось слишком дорого. Но главное объяснение заключалось в доверии. Гарри располагал лишь горсткой королевских гвардейцев против поголовно вооруженных граждан. Однако его приказам подчинялись беспрекословно, и он не боялся выходить к народу, даже когда любовь англичан к королю изрядно поубавилась.

Генрих VIII:

Мы толковали о мире, но готовились к войне. Это, как я вскоре усвоил, было обычным явлением. Только священная пора рождественских праздников могла прервать осуществление корыстных планов, поскольку весь мир отдыхал, отмечая рождение Спасителя.

Уилл:

Я уверен, что со временем убеждения Гарри переменились. Много позже, став главой английской церкви, Генрих стремился оспорить устаревшие папские традиции. Но в том возрасте (не забывайте, что ему было всего восемнадцать!) он утверждал: «Рождество – священная пора».

Генрих VIII:

Я решил устроить при дворе роскошные увеселения, полагая, что рождественские торжества важны по нескольким причинам: они сплачивали дворян в единое родовое сообщество и хотя бы временно устраняли противоборство фракций. Те, кто видел в этом празднике всего лишь суетную помпезность, не замечали его истинной цели – ведь всем нам необходимы дни досуга, не обремененные заботами о делах. Весь мир пребывал в покое. Дороги становились почти непроезжими, Темза замерзала до самого Лондона, делая невозможной морскую торговлю. Поля покрывались снегом, и простолюдинам оставалось только ждать весны, предаваясь развлечениям. Почему же и нам не последовать их примеру?

К тому обязывала и сама природа, ведь декабрьским дням присуще своеобразное очарование, коему способствовали приятные хлопоты – заготовки рождественских поленьев для каминов, дальние семейные путешествия на праздничные придворные балы. На улицах распорядители увеселений устраивали сказочные представления, воздвигнув на огромных телегах живописные балаганы из папье-маше.

В середине декабря, словно по королевскому повелению, началась зима. С севера налетел снег, вынуждая людей закрываться в домах и радоваться пылающим очагам и свету факелов.

Разумеется, не было никакого указа, однако мне казалось, будто я издал его, настолько хорошо все складывалось. Установилась погода, нашлись верные сторонники, во всяком случае, рядом был Уолси, готовый к любым услугам. И наконец, огромную радость доставляла мне благополучно протекающая беременность моей жены, Екатерины. Помню, как я стоял в рабочем кабинете у окна (а через плохо подогнанные рамы в комнату задувал северный ветер) и возносил хвалу Господу за все дарованные мне блага.

На Рождество Уорхем отслужил торжественную мессу в дворцовой церкви, вместившей весь двор: на почетных местах расположилось королевское семейство со свитой ближнего круга, а внизу молились менее знатные придворные и домочадцы.

После службы начались светские празднества. Лицедеи и мимы устраивали костюмированные представления, публика хохотала над затеями трех шутов. Меню грандиозного пиршества насчитывало около восьмидесяти разнообразных блюд (включая мои любимые запеченные миноги). А позже в Большом зале начался бал.

Под глухие удары деревянных ксилофонов и очаровательные мелодичные звуки струнных ребеков я отплясывал в маскарадном наряде, как предписывал обычай, с придворными дамами. Лишь одной из них удалось узнать меня: жене Томаса Болейна, одного из моих оруженосцев. Леди Болейн, тщеславная и надоедливая, склонная к флирту особа, считала себя неотразимо очаровательной. Она сразу заявила, что танцует с королем, дескать, узнала его по выдающейся стати, мужественности и прославленной ловкости искусного танцора. (Хитрый ход. Если бы она ошиблась – ведь шансы на ее правоту были средними, – то собеседнику польстили бы ее слова; в противном случае сам король мог бы удивиться ее проницательности.) Я предпочел промолчать и терпеливо слушал ее болтовню о семейных отпрысках, сплошь заслуживающих похвальных отзывов и уже (как оказалось) делавших успехи при дворе. Мария, Джордж и Анна… (Проклятые имена! Лучше бы мне никогда не слышать их!) Я освободился от нее при первой же возможности.

Уилл:

Я уверен, что последнее высказывание не относилось к Марии. Наверняка Гарри не пожелал отказаться от своих детей, иначе он разделался бы с Болейнами раз и навсегда. Если бы только дочери оказались такими же непривлекательными, как их мать! Между прочим, его воспоминания могут похоронить старую сплетню о том, что он флиртовал и с леди Болейн. Не представляю, кто вообще распустил подобный слух; видно, недоброжелатели решили выставить нашего короля необузданно похотливым Юпитером.

Генрих VIII:

Настало время для музыкальной интерлюдии. К всеобщему удивлению, я, взяв лютню, вышел на середину зала и объявил:

– По случаю Рождества я сочинил песню.

Отчасти я погрешил против истины; эти стихи были написаны по иному поводу – мне хотелось разобраться в собственной душе и понять, каковы же мои истинные желания. Взоры гостей устремились на меня, однако, не испытывая ни малейшего смущения, я ударил по струнам и смело запел:

Веселиться средь друзей

Я буду до скончанья дней.

Мне никто не запретит,

И Богу это не претит.

Оленя гнать,

Петь, танцевать

Я сердцем рад.

Среди забав

Мой легок нрав,

Мне нет преград.

Юность время проведет,

Смеясь, флиртуя без забот,

Круг друзей тогда хорош,

Когда приятность в нем найдешь.

Безделье – мать

(Как то не знать)

Пороков всех.

Хорош ли день,

Где правит лень,

Где нет потех?

Коль компания честна,

То привлекает нас она.

Коль плоха, то быть в ней срам.

Но каждый волен выбрать сам.

В честной гулять,

Худой бежать

Намерен я.

В добре лишь прок,

И прочь порок —

Вот цель моя[28].

Я написал эту песню для себя и о себе самом, но когда прозвучал последний куплет, раздались бурные рукоплескания. Очевидно, мне удалось затронуть сокровенные чувства слушателей – как любому хорошему лицедею. Меня глубоко растрогало их одобрение.

Уилл:

К сожалению, сомневаюсь, что в том зале кто-то был тронут подобно вам, Гарри, хотя зрители поневоле слушали вас внимательно. Должно быть, вы выглядели на редкость красивым и казались настоящим героем, когда стояли перед публикой. Именно это, вероятно, и взволновало их, а не ваше простенькое сочинение.

Кстати, Кэтрин, думаю, я должен принести вам извинения за отвратительные замечания Генриха о вашей семье. Поймите, что он не всегда испытывал такие чувства, и, несомненно, его враждебность никогда не распространялась на детей.

Генрих VIII:

В первый день нового, 1510 года все придворные – от благороднейшего герцога Бекингема до самого юного поваренка – собрались в Большом зале на официальную церемонию вручения подарков. Я решил сделать ее главным событием рождественских праздников и тем самым основать новую традицию. Благодаря Уолси и его неустанным стараниям король смог одарить каждого. Изысканный носовой платок вручили тщеславному гардеробмейстеру, бутылочку испанского вина из Опорто – обожавшему его повару, четки – новому священнику дворцовой церкви. Для близких мне людей я выбирал подношения сам. Уолси получил роскошный шерстяной ковер из Турции, добытый ценой немалых усилий и огромных денег (ведь я уже знал, какой тонкий у него вкус). Екатерину я порадовал украшенной самоцветами Библией (хотя пока не воспринимал всерьез набожность жены). Для Уорхема, Фокса и Рассела я приготовил молитвенники в богатых переплетах. Кроме того, я позволил себе подшутить над Мором и преподнес-таки ему астролябию. Подчиняясь церемониалу, он вышел вперед и, взяв сверток, вернулся на место. Этикет не позволял сразу рассматривать подарки. Я торжествовал, представляя, как удивится Мор, когда приедет в Челси.

Затем последовала вторая часть церемонии, настал мой черед принимать дары от подданных. Мор быстро подошел ко мне и протянул небольшой пакет: его «Утопию».

– Только что завершил сие сочинение, ваша милость, – сказал он, низко кланяясь. – Надеюсь, вы найдете его занимательным.

Мор наверняка хотел сказать «поучительным», но не осмелился. Бог знает, чего ему стоили такие слова, ведь, следуя изящным придворным манерам, он принизил важность своего эпохального труда.

Уолси преподнес мне картину кисти великого Леонардо. Меммо в качестве подарка привел молодого лютниста, из венецианцев, проживающих в Англии. Рассел… да всего и не упомнишь. Как давно это было!

Придворные проходили мимо меня, оставляя подношения, и вскоре их гора выросла до моих колен. И вот, когда поток дарителей, казалось, иссяк, распахнулись двери и в зал вошли два француза (их национальная принадлежность легко опознавалась по чрезмерной любви к пестрым декоративным деталям костюма, из-за которых нельзя было понять, есть на человеке камзол или нет), держа с двух сторон за ручки объемистый сундук.

Взоры собравшихся устремились на иноземцев, которые осторожно и медленно спускались со своей ношей по ступеням. Высоченные каблуки цокали, точно подковы, по каменным плитам.

Торжественно прошествовав по залу, французы остановились в пяти шагах от меня. После чего опустили на пол свой гробоподобный ящик и открыли крышку. Внутри оказался пирог невиданно огромных размеров.

– Его христианское величество французский король Людовик посылает вам в качестве рождественского подарка мясной пирог. Его испекли из гигантского кабана, подстреленного на охоте лично рукой его величества. – И послы церемонно поклонились.

Я обозрел сверху сей кулинарный шедевр – он был величиной, пожалуй, со стол. Сие витиевато украшенное кондитерское изделие выглядело крайне соблазнительно, поблескивая аппетитной корочкой, запеченной до золотисто-коричневого цвета.

– Меч, – повелительно произнес я, и мне в то же мгновение предупредительно подали его.

Я срезал верхнюю корку, и в нос мне ударила отвратительная вонь: начинка пирога протухла. Кабанина испортилась и омерзительно позеленела.

– Ну и смрад, – бросил я, отступив назад.

– Таков запашок французских манер, – закончил Уолси, и его голос прозвенел в наступившей тишине.

Мы повернулись к улыбающимся французам.

– Передайте вашему господину нашу благодарность, – сказал я, – но у нас в Англии нет любителей протухшего мяса. Нам больше по душе свежие изыски бывших французских владений. К примеру, мои титулы и наследство. А эту разлагающуюся мертвечину вам следует доставить обратно Людовику с нашими наилучшими пожеланиями.

Они смертельно побледнели – вероятно, не на шутку перепугались.

– Да, эта падаль порождена на французской почве, – добавил я. – Позаботьтесь, чтобы она вернулась к своим истокам.

Я ненавидел Людовика. На такой возмутительный выпад необходимо было ответить должным образом! Однако я смирил гнев, не хотелось расстраивать Екатерину. Пришлось просто высмеять его подарочек, умалив значение оскорбления. До поры до времени.

17

В ту ночь в назначенный час компания ближайших придворных во главе со мной намеревалась совершить «внезапное» вторжение в покои Екатерины. (Возможно, нынче подзабыли о том, что прежде королева занимала личные, отдельные апартаменты. Мне говорили, что эта освященная веками традиция прижилась только в Англии и немало способствовала обоюдным супружеским изменам. Я упомянул здесь о данном обычае, ибо предвижу, что вскоре он окончательно изживет себя. Если бы Анна Болейн не имела собственной спальни… или Екатерина Говард…)

Дюжина молодцов, включая меня, вырядились в зеленые плащи из кендалского бархата и закрыли лица серебряными масками. Мы собирались ворваться в будуар Екатерины под трубные звуки фанфар, изображая Робин Гуда и его друзей, которые похищают красивых девушек. Предполагалось, что после шутливой борьбы будут устроены танцы при факельном свете. Конечно, по тайному уговору Екатерина поджидала нас с одиннадцатью фрейлинами, дабы обеспечить всех кавалеров дамами.

Все шло по плану. Мы подкрались к покоям королевы и, распахнув двери, разом вломились внутрь. Женщины завизжали. Екатерина уронила резную шкатулку слоновой кости, и она раскололась, упав на пол. Королева якобы в ужасе прикрыла рот своими тонкими руками. Она готовилась ко сну и сидела в бордовом плаще, накинутом поверх ночной рубашки. Янтарные, уже расчесанные волосы золотились в отблесках факелов. Мне подумалось, что, несмотря на расплывшуюся талию, жена моя осталась необычайно соблазнительной и красивой.

– Готова ли королева сдаться на мою милость? – вздохнув от восхищения, спросил я, затем протянул к ней руки (мои пальцы были унизаны кольцами, безусловно, она их сразу узнала) и кивнул музыкантам: – Будьте любезны, сыграйте нам павану.

Зазвучала музыка, и мы начали танцевать.

– Я узнала вас, милорд, – прошептала Екатерина, когда мы сблизились в танце.

– Неужели? – Я наслаждался игрой. – А вы уверены?

– Естественно, – ответила она, проходя мимо и задевая меня полой бархатного плаща. – Я узнала бы прикосновения ваших рук среди тысяч других.

Я загадочно улыбнулся. Меня всегда очаровывали легенды о королях и принцах, которые странствовали, переодевшись в простое платье, – так поступали еще римские императоры и даже Генрих V до его восхождения на престол. Это могло стать опасным приключением (если бы о ваших планах прослышали враги), однако я мечтал о подобном путешествии.

Вдруг Екатерина побледнела и, пошатнувшись, припала ко мне. Она прижала руки к животу. Музыканты продолжали упорно играть, но королева стояла как вкопанная. Потом, вскрикнув, она рухнула на пол.

Мы потрясенно застыли. Не растерялся только Уолси (вездесущий Уолси, который забежал на минутку, дабы убедиться в достойной подготовке нашего полночного пиршества).

– Лекаря, – тихо приказал он ближайшему пажу невозмутимым тоном. – Отнесите ее величество в родильные покои. Как, они еще не готовы? Тогда в ее опочивальню.

«Лесные братья» галантно перенесли Екатерину на ее кровать. Фрейлины, лекари и слуги – все собрались в спальне королевы, притащив чистое белье, лекарства и медицинские инструменты.

Моя жена заходилась криком, испытывая древние муки деторождения. Лишь к рассвету ее страдания закончились: младенец, уродливое недоразвитое существо, покинул чрево на три с половиной месяца раньше положенного срока. Мертвое дитя унесли в унылых рассветных сумерках и закопали в неизвестном мне месте. Я пребывал в страшном расстройстве и не хотел даже слышать о церковных обрядах.

Сумеречный утренний свет пробивался через шторы, когда я пришел навестить Екатерину. Побледневшая и покрытая испариной, она лежала на кушетке, а слуги перестилали ее кровать, убирая пропитавшееся кровью белье. Королева сжимала в руках распятие. Она напоминала мертвеца с полуоткрытым ртом. У меня мелькнула чудовищная мысль: как уродливо выглядят роженицы. Я не узнал мою Екатерину, передо мной была пятидесятилетняя старуха с суровым незнакомым лицом.

Я опустился перед ней на колени, но она спала глубоким сном и даже не шевельнулась. Наконец я поднялся и покинул опочивальню. Несмотря на бессонную ночь, усталость совсем не мучила меня, напротив, мной овладела необычайная жажда деятельности. Я решительно вернулся в будуар жены, где по-прежнему горели факелы, освещавшие наш бал, и погасил их, а затем бодро направился в свои покои. Рассвет выдался отвратительный. По стеклам хлестал мокрый снег. В коридорах стоял холод.

Раньше я с нетерпением ждал зимы. Мне хотелось морозного снежного Рождества, и вот оно наступило. Достаточно было приказать, и любое мое желание исполнялось… Или так мне казалось…

Ведь то, чего я хотел больше всего на свете, что всеми силами стремился сохранить, пропало безвозвратно.

18

Уилл:

Да, по-видимому, Гарри утратил магическую власть над судьбой, дарованную ему в качестве искушения на столь краткий срок. И он проведет в попытках вернуть ее последующие двадцать лет – в эти годы произойдут самые разнообразные события, однако чудо так и не свершится. Они прошли для него мучительно, хотя существенно не затронули и не изменили его, лишь привели в смятение, породив гнев, смешанный с обидой, поскольку он, Генрих, король Англии, был отдан на милость ведьмы.

Генрих VIII:

Если бы даже я приказал, радость не озарила бы мою душу. Печаль надолго воцарилась во дворце и омрачила первые месяцы наступившего нового года. Мы с Екатериной, вместе переживая нашу утрату, сильно сблизились, объединенные общим горем. Мы заказали и посетили несколько особых месс, это еще больше укрепило наши набожность и благочестие. Я ни с кем не мог поделиться своим горем, поскольку произошедшее касалось лично меня, моей венценосной особы. А Екатерина… Да, Екатерина принадлежала к королевскому роду, и она понимала меня…

Когда наконец ее здоровье полностью восстановилось, я вдруг обнаружил, что единодушие и взаимное сострадание привели к новым отношениям в супружеской постели. «Как странно, – с удивлением подумал я тогда (и до сих пор удивляюсь), – дружба, видимо, подавляет вожделение, душит его подушкой тесной душевной близости?» Ведь страсть не нуждается в этом; она расцветает пышным цветом на почве загадочной отстраненности, которая питает телесное влечение. Екатерина, моя таинственная испанская принцесса, стала теперь моим другом по несчастью… и тем не менее, соблюдая библейские заветы, я познавал ее, как и должно мужу познавать жену.

Именно Уолси я попросил заказать особые мессы во исполнение наших с Екатериной намерений. Он уже доказал мне свою преданность на заседании Тайного совета. Я проявил дальновидность, когда ввел Уолси в состав Совета. Мой верный сторонник незамедлительно начал действовать в противовес некоторым планам Фокса, Уорхема и Рассела. Проницательный Уолси был умен и тактичен, я оценил эти его положительные качества, когда он не проявил никакого любопытства относительно проведения дополнительных богослужений. Помимо осторожности Уолси отличался еще и честностью. Я приобрел хорошего слугу. Оставалось только научиться наилучшим образом использовать его способности – к нашей общей выгоде.

С неизменным постоянством он готовил для меня краткие отчеты о переменах в иноземной политике. Казалось, Уолси мог ежечасно выдавать по новому докладу. Однажды утром в конце мая я так увлекся штудированием его заметок (передо мной лежала целая кипа бумаг, включая отчет о запасах дворцовых складов), что не услышал, как в мой кабинет вошла Екатерина. Впрочем, ее шаги были очень легкими. Я заметил ее присутствие, лишь когда она остановилась у меня за спиной.

– Интересно, мой дорогой, что вы столь увлеченно изучаете? – мягко спросила она.

– Да все наше хозяйство. Вот знаете ли вы, к примеру, что в вашем – или, вернее, в нашем распоряжении находятся, – я ткнул пальцем в строчку и прочел указанную там статью, – расписные изразцы из Испании?

– Нет. Но мне хотелось бы, чтобы они украсили наши покои. Я скучаю по родным изразцам… у них такие чистые и яркие краски. В отличие от здешних темных деревянных интерьеров.

– А где их обычно используют? – поинтересовался я.

– На полах. Или на стенах. В любых залах, где есть картины, драпировки или деревянные панели. И по цвету изразцы бывают разными – красными, оранжевыми и желтыми.

– Что ж, я распоряжусь, чтобы ими выложили пол в ваших покоях Гринвичского дворца. А на новом изразце мы укажем одну дату, дабы отметить первую годовщину нашей свадьбы… и нашего царствования.

Как быстро пролетел год после коронации…

– Милая моя Екатерина, вы осчастливили меня.

Почему же, произнося эти слова, я испытывал грусть? Мне хотелось, чтобы мы навсегда остались молодоженами, так и не превратившись в степенную супружескую пару, однако, как известно, первая годовщина свадьбы завершает новобрачный период.

– Но счастливы ли вы? Хотя я могу еще порадовать вас, – сказала Екатерина и, ласково приложив свои маленькие ладони к моим щекам, тихо добавила: – У меня будет ребенок. Наши молитвы услышаны.

Должно быть, любовь и восторг настолько откровенно отразились на моем лице, что королева порывисто одарила меня долгим поцелуем… скорее с пылкостью невесты, чем законной жены.

В июне после летнего солнцестояния мы отпраздновали мой девятнадцатый день рождения и годовщину свадьбы. Окинув мысленным взором прошедшие двенадцать месяцев, я изумился тому, как удачно у меня все получилось. А ведь в начале года я ничего не смыслил ни в управлении королевством, ни в семейной жизни. С Божьей помощью и благодаря собственной решимости принц успешно превратился в монарха, и нынче жизнь, казалось, шла заведенным порядком. Скоро я рискну вступить в неведомую мне доселе область завоеваний и переговоров с правителями европейских государств. Война считалась королевским призванием и condicio sine qua non[29] великих королей.

В течение того долгого лета – теплынь стояла до самого ноября – я изучил положение дел на Континенте с той пристальностью, с какой обычно следят за исполнением сложного бального танца, ожидая должного момента, чтобы вступить в него.

Судя по сообщениям, король Людовик XII осадил в Болонье папу Юлия, посягая на его жизнь и призывая кардиналов раскольнического собора в Пизе выйти из-под власти его святейшества. Фердинанд Испанский и император Священной Римской империи Максимилиан обратились к нему с официальным требованием отказаться от претензий, дабы не навлечь на себя Господней кары. Они присоединились к Священной лиге, а кто же может оспаривать ее власть? И не должна ли Англия, как христианское королевство, по велению высших сил примкнуть к ним?

Для осуществления моего желания не осталось препятствий: я хотел войны и имел для этого серьезные основания. Ничто не мешало такой перспективе: приглашение вступить в лигу давало нам полное право немедленно отправиться в поход против французов. Не могли меня остановить и денежные затруднения: в королевской казне было достаточно средств, и я не собирался лишний раз обременять парламент.

– Но, ваша милость, – сказал Уолси, видимо прознавший о моих планах еще до того, как я озвучил их, – возможно, лучше все же обратиться в парламент и сберечь ваши деньги. Поначалу люди с легкостью подарят вам все, что угодно. Да и в дальнейшем делать это будет несложно.

– К чему такая скупость? – возразил я. – Так обычно поступал мой отец, но стоит ли уподобляться ему?

– Ваш отец мудро решал финансовые дела. Он никогда не тратил собственные средства, если была возможность воспользоваться чужими. Великолепная житейская максима.

– Старческая максима! Она не годится для настоящего рыцаря!

Смешно даже подумать о том, чтобы пойти в парламент с шапкой в руке и выпрашивать деньги или особое разрешение, будто ребенок… Нет, никогда!

– Надеюсь, что, пока я жив, мне не придется обращаться в парламент, – вдруг высказал я вслух свои мысли. – Да, в мои намерения не входит принимать от него помощь при столь богатом наследстве… Я в ней не нуждаюсь!

– Тогда нужно изыскивать другие источники дохода, ваша милость, – заметил Уолси. – Ибо я молю Господа послать вам долгие годы царствования, а вашей казны наверняка не хватит до шестидесяти лет! Нет, лучше опустошать чужие кошельки. Послушайте моего совета – вам прямая дорога в парламент.

Мой сын Генри появился на свет в первый день нового, 1511 года. Он родился крепким и здоровым, и его первый крик вовсе не походил на то жалобное мяуканье, которое обычно издают новорожденные, он орал громко и требовательно. Он пришел в этот мир как Геракл.

– Тяжелый, ваша милость, – предупредил меня врач Линакр, передавая мне младенца. – На редкость крепкий малыш. Должно быть, он состоит из одних мышц.

Точно, сверток оказался весомым и твердым. Я сразу ощутил силу этого ребенка, который извивался в пеленках.

– Хвала Господу! – воскликнул я, с гордостью поднимая сына. – Отныне наше будущее обеспечено!

Я держал на руках моего наследника.

Екатерину уже вымыли и уложили в чистую постель. Широким шагом я вошел в ее покои, едва удерживая себя, чтобы не закричать от счастья.

– Возлюбленная жена моя! – воскликнул я. – Вы дали Англии все, чего она ждала и желала от вас!

Такова правда. Лицо моей супруги озарилось счастливой материнской улыбкой, по плечам рассыпались янтарно-золотистые волосы – она походила на Мадонну, обожаемую мной Мадонну. Я опустился на колени и поцеловал ее руку.

– Благодарю вас, – пылко произнес я, – за тот драгоценнейший дар, что вы преподнесли мне и всей нашей стране.

– И себе тоже, – добавила она.

Мне очень захотелось поднять ее с кровати и закружиться с ней в ликующем танце прямо в опочивальне.

– Его нужно назвать Генрихом, – заявила Екатерина. – Он такой же большой и сильный, как вы.

А мне хотелось дать первенцу имя в честь младшего брата моей матери Эдуарда.

– Генрих, – решительно повторила королева. – Он должен стать Генрихом.

– Если для вас это важно, то пусть так и будет.

В конце концов, она ведь не предложила назвать ребенка Альфонсом, Филиппом или другим иноземным именем, принятым в Испании.

– Как только вы окрепнете, мы устроим общенародные праздники с турнирами и пиршествами, наполним вином городские фонтаны… чтобы ликовал весь народ Англии. И откроем вход во дворцовые владения для подданных, – поддавшись внезапному порыву, прибавил я. – Ведь он не только наш сын, но и их принц!

Королевские лекари и фрейлины королевы в смущении взирали на меня, и даже Екатерина неодобрительно покачала головой.

– Но здесь же не Испания, моя милая! Мы – в Англии, где король должен выходить к своему народу и принимать его у себя, – решительно заключил я.

– Вам нравится заигрывать с ним, – полушутя-полусерьезно заметила она.

Уже тогда меня заинтересовало, в каком смысле она употребила слово «заигрывать». Но я не стал докапываться до истины.

– Через шесть недель, – пообещал я. – Сразу после крещения.

К тому времени принц Генри так вырос, что ему стала мала старательно вышитая Екатериной крестильная рубашка. Она предназначалась для обычного ребенка, а не для нашего круглолицего богатыря, и ее спешно расставили в боках и удлинили рукава.

Архиепископ Уорхем провел блистательный по своей роскоши обряд крещения. Екатерина, в силу ее испанской склонности к великолепным торжествам, настояла на том, чтобы в храме установили дополнительные свечи, сшили для меня длиннющую мантию из золотой парчи, а в завершение зажгли бы вокруг высокие костры. Инфант, принц Генрих, облаченный в белую рубашку длиной в два ярда, приобщился к христианскому миру на глазах у множества свидетелей. Когда его окропили святой водицей, он издал громкий крик – добрый знак, свидетельствующий, что из младенца изгнан дьявол. По церкви пронесся одобрительный гул голосов. Поминали самого Сатану.

Я наблюдал за обрядом с глубоким волнением, но таким затаенным, что оно воспринималось как невозмутимое спокойствие. Моему крепкому и здоровому сыну, в отличие от хилого и болезненного Артура, предназначено стать самым высоким и сильным из всех королей Англии. Говорят, Эдуард III был богатырского телосложения и рост его достигал шести футов. Это подтверждали лицезревшие моего предка современники, которые дожили до наших дней. Но Генрих IX превзойдет всех, его будут называть новоявленным солнечным богом, английским Гелиосом.

Раздались серебряные звуки труб, и торжественная процессия медленно потянулась по главному нефу к выходу из церкви, напоминая блистающую драгоценностями сонную змею. Во внутреннем дворе она свилась в кольцо и замерла – все ожидали, когда можно будет войти в Большой зал Вестминстерского дворца, где в честь крещения принца ломились от яств пиршественные столы.

Говорил ли я раньше, что Вестминстер казался мне обветшавшим? Так оно и есть, но Вестминстер-холл – подлинное сокровище, и следовало позаботиться о том, чтобы время не разрушило его. Зал настолько огромен, что там при желании можно проводить рыцарские конные турниры. Его обновили к 1395 году, для свадебных торжеств Ричарда II и семилетней Изабеллы Французской. Вестминстер-холл по праву считается королевским; до сих пор он остается самым большим и величественным в Англии. Ныне двери этого чудесного зала распахнулись для нас и множества наших гостей. Издалека золотые тарелки, расставленные на белых скатертях, выглядели как разбросанные по заснеженному полю монеты.

Помимо нас с Екатериной за столом собрались и мои кровные родственники. Даже те, кто не служил и не жил при дворе, прибыли на праздник крещения наследника.

Были люди (и их имена мне известны), которые утверждали, что я, страшась любых претендентов на трон, уничтожил всех отпрысков королевского рода. Я разоблачил эту чепуху – достаточно было одного списка приглашенных. В нем значился Генри Куртене, мой двоюродный брат, сын Екатерины Плантагенет, моей тетки с материнской стороны. Из рода Плантагенетов присутствовали Маргарет Поль, кузина моей матери, вместе с ее сыновьями, моими троюродными братьями Реджинальдом, Генри и Джеффри. С нами пировали и мои дальние родственники Сент-Легеры, а также кузены Стаффорды и Генри Бёрчер, граф Эссекс, еще более далекая родня. Я был счастлив, и, как любому человеку, мне хотелось поделиться радостью со всеми своими близкими.

Справа от нас в дальнем конце зала накрыли особый стол для сановных церковников. Во главе его восседал архиепископ Кентерберийский, а рядом с ним расположились прочие влиятельные епископы вроде Рассела Даремского и Фокса Уинчестерского. За тем обширным столом уместились почти все члены конвокации, своеобразного церковного «парламента». Уолси не вышел рангом, чтобы присоединиться к ним, ведь он пока оставался скромным каноником Виндзора и подателем королевской милостыни.

Длинный средний стол предназначался для высшей знати, пэров и их семейств. В Англии остался только один герцог (не считая заключенного в тюрьму герцога Суффолка): герцог Бекингем, Эдвард Стаффорд. Раньше у нас были, конечно, и другие герцоги, но они, сражаясь за или против Ричарда III, потеряли свои титулы или жизни, а некоторые – и то и другое. Томас Говард, герцог Норфолк, дрался против моего отца в битве при Босворте, в итоге лишился прежнего титула и теперь довольствовался графским. Его приверженцы распространяли историю о том, как после этого сражения он якобы явился к моему отцу и заявил: «Ричард был королем, и поэтому я воевал на его стороне. Если парламент выберет нового короля, я и за него буду биться, ибо таков мой долг». Абсурдное заявление, учитывая, что парламент не назначает монархов. И более того, оскорбительно сравнивать роль правителя страны с некой глухонемой навязываемой должностью, да и сам Говард был умнее, чем приписываемое ему высказывание. Я буду держать его в графской своре, пока он не заслужит былое звание каким-нибудь доблестным деянием.

Впрочем, списки графов, как и следующих за ними маркизов, изрядно оскудели. Войны истощили их ряды. Во время моей коронации многие дворяне получили орден Бани, и теперь новоявленные рыцари сидели за столом пэров. Но я считал, что рыцарство необходимо заслужить доблестью и отвагой на полях сражений, а пока таковых не предвиделось, никого не следовало возводить в сей ранг.

Места за третьим столом, с левой стороны, занимали дорогие и близкие для нас с Екатериной – по личным разумениям и душевным пристрастиям – придворные и подданные. Среди них находились леди Уиллоби, в девичестве Мария де Салинас, испанская подруга Екатерины, преданная ей с детства, теперь ставшая женой одного старого воина; лорд Маунтджой, придворный казначей Екатерины, и Эдвард Байнтон, ее дворецкий. За тем столом праздновали и мои приятели по турнирам, Чарлз Брэндон, Эдвард Невилл и Николас Карью, а также Томас Мор и Уолси. Странная смешанная компания, но все они, право, хорошо ладили между собой, или так мне казалось с королевского возвышения.

Справа от меня сидела Екатерина, а слева – моя родная сестра Мария. Я любил обеих, хотя они были такими разными. Королева округлилась после родов. Ее щеки медового оттенка сияли, смеялись ореховые глаза. Улыбалась мне и Мария, высокая и стройная, с кожей цвета слоновой кости и очами светлыми, точно холодное апрельское небо.

– Ах, любимая! – Я порывисто взял Екатерину за руку и почувствовал трепетный отклик.

Ведь минуло уже шесть недель, мы завершили обряд крещения…

– Благодарю вас. Благодарю за ваш замечательный подарок. Вы подарили мне сына.

Она ответила мне легким пожатием и рассмеялась очаровательным тихим смехом – «серебристым, словно звон испанских колокольчиков», как я думал в те дни, хотя никогда не говорил ей об этом. Сейчас я сам не могу понять, почему не делал жене комплименты.

– Не я, – возразила она, – Господь подарил его нам обоим.

– Нет. Вы, именно вы…

Незаметно, под прикрытием свешивающегося края скатерти, я запустил пальцы под пояс Екатерины и пощекотал ее, зная, что она боится щекотки, и желая вновь услышать переливы ее мелодичного смеха.

Она залилась смехом, и я убрал руку.

– Как скажете, – согласилась королева.

– Я надеюсь, вы хорошо подумали, – сказал я, поворачиваясь к Марии, – когда обещали, как крестная мать, отречься от дьявола и всех его дел, а также «от суетной роскоши и мирской славы»?

Теперь я мог поддразнить и мою любимую сестру. Мария уже вышла из детского возраста, ведь ей исполнилось четырнадцать лет. Она воображала себя девой из древних легенд, руки которой добивался славный рыцарь, сэр Галаад[30]. Честно говоря, ее красота уже расцвела, как роза. Но как может принцесса отречься от суетной роскоши и мирской славы? Разве не для них она рождена?

– Одну часть обета можно исполнить с легкостью, – ответила сестра. – Я имею в виду ту, что касается роскоши и мирской славы.

– А я как раз думал, – изумленно заметил я, – что именно в этой части вы можете согрешить.

– Нет. Боюсь, меня привлекает именно дьявол. Есть нечто заманчивое… не в самом грехе, но… в дьявольских искушениях.

Она смущенно покраснела. О да! Именно плотские искушения, как она и сказала, будоражили ее кровь и душу. Страстное желание, неведомое нашей строгой матери – и Святой Деве на супружеском ложе с праведным Иосифом…

– В ближайшем будущем мы должны выдать вас замуж, – кивнув, сказал я.

– Нет! Я должна сама выбрать возлюбленного супруга, иначе мне не видать счастья…

– Я сделаю хороший выбор, – пообещал я.

– Но я… – В ее голосе прозвенело отчаяние.

– Ладно, ладно.

Похлопав сестру по руке, я встал, чтобы приветствовать гостей, и попросил архиепископа благословить праздничную трапезу.

Мы пировали, как говорится, по-царски. Не буду утомлять вас перечислением блюд. После застолья начались танцы, а затем я велел впустить в Большой зал простолюдинов. Их пригласили посмотреть костюмированное представление. Екатерине не понравилось, что по дворцу будет расхаживать чернь, и она стала отговаривать меня.

– Они будут выглядеть неуместно в королевских владениях, – протестующе заявила она.

– Чепуха, – ответил я, – забудьте ваши испанские предрассудки.

Мне сразу вспомнилось, как ее соотечественники пытались помешать отцу увидеть Екатерину до свадьбы с Артуром.

– Ваши родители могут выгнать из страны мавров, но Испания все равно останется под влиянием Востока, что так или иначе проявится, пусть даже завуалированным образом, в отношении к черни, девственницам и приверженности к прочим исламским причудам.

– Но должна же быть определенная скрытность, – настаивала она, – ведь всему есть границы.

– Пожалуй. Однако дружеское общение их не разрушает. И пока главный, основной рубеж незыблем, все остальные можно открыть.

Мы с Екатериной собирались начать бал, а потом найти других партнеров, чтобы привлечь к веселью всех гостей. Я вывел жену в центр зала, с гордостью созерцая ее как мать своего ребенка… Боже, как странно писать такие слова! Ведь потом мы стали врагами… но тогда я просто обожал ее!

Закончив первый танец, мы разошлись и выбрали других себе в пару. Я пригласил Марию. Она присела с великолепной грацией. Но едва я взял ее за руку, сестра вновь заговорила о будущем браке.

– Замужество без любви убьет меня, – заявила она.

– Вы научитесь любить супруга. Ведь он будет королевского рода, и таинство венчания подарит вам благодать любви.

Музыканты заиграли громче. И я понадеялся, что дальше мы будем танцевать молча.

– Вы не священник, однако очень стараетесь походить на него, – насмешливо произнесла она. – Ваши слова неубедительны. Интересно, испытали бы вы благодатную любовь к Екатерине, если бы она оказалась старой и бесплодной?

Грохот барабанов не смог заглушить ее слова.

– Если бы на то была Его воля, то я не стал бы противиться.

Сестра иронично усмехнулась. Зазвучала другая мелодия, сменились партнеры. Она выбрала Чарлза Брэндона; а я – Марию де Салинас.

Как же грациозно танцевала эта испанка, высокая и стройная, в отличие от моей крошечной жены, и при этом гибкая, словно клинок прославленной толедской стали!

– Теперь у вас английское имя. Никто даже не подумает, что вы испанская сеньора. Разве что после танца с вами, – сказал я.

– Да, у нас любят танцевать, – признала она.

В отличие от Екатерины, Мария говорила почти без акцента, правда иногда в ее голосе слышались несколько необычные интонации.

– Вы счастливы здесь? – вдруг спросил я. – Обрели ли вы у нас новую родину? И хотелось ли вам хоть раз вернуться обратно в Испанию?

– Нет. Лишь иногда накатывает тоска о далеком прошлом. Оно помнится уже совсем слабо, остались одни отрывочные воспоминания… Не знаю, удастся ли когда-нибудь восстановить целостную картину.

Грандиозное морское путешествие. Невероятные желания…

– Между тем вы стали леди Уиллоби, украшением и гордостью вашего супруга, – произнес я, сам поразившись высокопарности своего тона.

Мелодия вновь изменилась: опять настала пора искать новых партнеров. На сей раз я выбрал миловидную юную блондинку. Ее умение танцевать оставляло желать лучшего.

– Давно ли вы прибыли ко двору? – поинтересовался я.

На нынешние праздники ко многим нашим придворным приехали родственники.

– Нет, ваша милость. Я приехала недавно по приглашению моего дядюшки, лорда Маунтджоя.

Она кивнула головой в сторону кавалера Екатерины. Он служил ее казначеем.

– Ах да. По-моему, он родом из Йоркшира.

– Из Линкольншира, ваша милость.

Она оступилась и прильнула ко мне. Я почувствовал хрупкую мягкость ее юного тела.

– А у вас в Линкольншире не обучают танцам?

Мое поддразнивание потерпело неудачу. Девушка попыталась вырваться от меня, подумав, что я отругал ее за неловкость.

– Я научу вас, – решил я успокоить бедняжку. – У нас при дворе все хорошо танцуют. Если вы хотите здесь задержаться, то вам необходимо будет постичь сие искусство, госпожа… как ваше имя?

– Бесси Блаунт, – неразборчиво пролепетала она.

Она хотела вывернуться из моих рук и опять споткнулась. От смущения девушка вовсе остановилась. Приподняв ее за талию, я продолжал танцевать с ней, как ребенок с куклой. Впрочем, она тогда и была кукольно вялой и безжизненной.

– Я тут не задержусь, – прошептала Бесси.

– Чепуха, – возразил я. – Нельзя позволить вашей красоте пропадать в Йоркшире. Вы нужны нам здесь.

– В Линкольншире, ваша милость.

Началась новая мелодия; вступили барабаны. Девушка поспешила прочь от меня. Она не стала больше танцевать и ускользнула в темный уголок.

Когда все гости (за исключением старых и немощных) наконец присоединились к балу, мы перешли к новым, малоизвестным танцам и мелодиям. Французского посла с легкостью уговорили показать вольту, этот танец под народную музыку вошел в моду при дворе Людовика XII только прошлым летом. Там отплясывали все, за исключением самого старичка Луи, у которого уже не гнулись ноги.

Когда все поголовно увлеклись исполнением незнакомых фигур и поворотов, я выскользнул из зала, дабы проверить, как идет подготовка к костюмированному представлению. Проходя по верхней галерее, что вела из Большого зала в приемную, я заметил за стенами огромную толпу. Народ ждал обещанного зрелища. Вдали на холмах полыхали красно-рыжие костры, языки пламени взлетали ввысь, словно призывая сами небеса присоединиться к нашей радости.

– Ваша милость…

Быстро оглянувшись, я увидел испанского посла дона Луиса Кароса.

– Por favor[31], можно сказать вам пару слов?

– Конечно, – с улыбкой ответил я, разрешая ему продолжить.

– Я хотел бы лично высказать вам мои поздравления. Это великий день и для нашей страны.

– Дочери Испании великолепны, – признал я, – и дарят Фердинанду прекрасных внуков.

Старшая сестра Екатерины Хуана уже растила десятилетнего сына Карла, который, судя по слухам, был умен. В нем уже видели будущего императора Священной Римской империи. Конечно, если он не унаследовал душевной болезни матери: ведь она получила прозвище la Loca[32].

– Si, si, – согласно пробурчал он, ему явно не терпелось перейти к беспокоящему его делу. – Ваша милость, вы уже решили, сколько стрелков дадите в помощь королю Фердинанду для отправки в Гвиану и Северную Африку, где опять взбунтовались мавры? Ведь он крайне заинтересован, чтобы вы, его дорогой зять, разделили с ним славу новых завоеваний.

– Гм. Да. Ему было обещано… – я бросил взгляд в окно на пляшущие языки костров, на праздничную толпу, – полагаю, пятнадцать сотен стрелков. С большими луками, безусловно.

Для короля не существовало ограничений, я мог делать все, что угодно. Меня охватили неведомые доселе чувства, и душа моя пела и ликовала.

– Но по-моему, лучше послать тестю на подмогу три тысячи солдат, – добавил я, дав волю своим желаниям, – с новыми пушками. Мы испытаем их на поле боя.

– О! Ваша милость!

Разве я не поклялся отцу, который лежал на смертном одре, сражаться с неверными? Мог ли я мелочиться сейчас, когда Господь так явно выказал мне благоволение?

– Я почту за честь сразиться с врагами Христа, – заверил я посла.

За окнами колыхалось людское море. Казалось, по нему ходят волны, переливаясь, подобно змеиной чешуе. Кстати, о змеях… Необходимо проверить готовность представления. Я кивнул Каросу, показывая, что наш разговор закончен. Но он стоял как вкопанный, уставившись на меня округлившимися, почти остекленевшими глазами.

– Ваша милость… – повторил он, – ваш наряд… великолепен. Он ослепил меня!

Мне сшили огромный плащ из золотой парчи, весивший около десяти фунтов. Я с удовольствием представил, как выглядел бы в нем этот низкорослый испанец. Простаков потрясает блеск золота, они не задумываются о том, насколько тяжелы подобные наряды.

– Он ваш, – сказал я, расстегивая аграф и накидывая плащ ему на плечи.

Посол едва не согнулся, изумившись весомости подарка. О, видели бы вы выражение его лица!

Не дав ему опомниться, я открыл дверь приемной, служившей репетиционным помещением, где повторяли роли уже переодевшиеся лицедеи.

– Продолжайте, продолжайте! – повелительно произнес я.

Мне не терпелось увидеть, как они разыграют задуманный мной сюжет: миф о том, как младенец Геракл сражался со змеями, подосланными ревнивой Юноной, которая задумала убить его еще в колыбели. Я сам выбрал исполнителя главной роли. Сын сэра Джона Сеймура Эдвард, мальчик довольно рослый для своих шести лет, уже нарядился в младенческую рубашку и практиковался в удушении «змей» – длинных рукавов из переливчатого бархата, в которые для оживления этой бутафории запустили резвых молодых хорьков.

– Мне ненавистно это дитя! – вскричала Юнона, указывая на колыбель. – Юпитер согрешил, и плод его греха нужно умертвить!

Разумеется, наш младенец победил, и о счастливой развязке возвещала величественная героиня, олицетворявшая Британию:

– Так погибнут все недруги королевского отпрыска, все те, кто стремится повредить ему. Ревность, зависть и злоба не в силах противостоять воле богов, ибо их защита придает нашему принцу сверхъестественную силу.

Персонажи собирались вокруг колыбели и, воздев руки к небесам, исполняли затейливую ритуальную пляску. В заключение я появлялся среди них, облаченный в маскарадный костюм Юпитера.

Мы хотели показать свою мистерию на сцене, а затем спуститься в зал и представиться Екатерине. Ибо именно в честь нее устраивалось лицедейство; в богине, породившей на свет могучего героя, должны были узнать королеву. Пусть скажут: мол, не подобает монарху выступать в роли комедианта… Я намерен делать то, что мне нравится.

После соответствующего распоряжения народ пригласили в Большой зал. Я уже слышал, как эхо разносит гул людских голосов, перерастающий в радостный гвалт.

– Давайте начинать! – крикнул я, и в зал выкатили оснащенную колесами сцену.

Представление получилось превосходно! Всех изумили костюмы, а особенно – бутафорские змеи. В мерцающем факельном свете они выглядели как живые: зловещие, поблескивающие золотом твари вполне подходили для орудия мести ревнивой богини. Закончив выступление, мы выстроились перед зрителями, и тут меня понесло неведомо куда. Слова, которые я вовсе не собирался говорить, начали сами собой слетать с языка.

– Я вызываю на поединок любого рыцаря нашего королевства, – выкрикнул я. – Турнир состоится завтра на Вестминстерском ристалище. Приезжайте же и сразитесь с вашим королем!

Перед моими глазами все расплывалось, вместо толпы я видел каменистое взморье, где каждый камешек играл особую роль. Чудесный, волшебный берег!

– Мои подданные, – продолжал я, – все вы сегодня пришли сюда, а таких приглашений не делал доселе ни один из монархов! Подходите же смелее, посмотрим, кому достанутся мои золотые сувениры.

Я раскинул руки, предлагая народу всего себя: испытывая потребность поделиться всем, что имею. И тут чернь хлынула вперед. Меня захлестнуло горячее и дышащее людское море, неукротимый и обладающий гигантской силой многорукий исполин. Тянущиеся ко мне руки жадно срывали с моего наряда многочисленные королевские вензеля, пришитые к ткани и состоящие из двух букв: К (king – король) и H (Henry – Генрих). Все они были отлиты из чистого золота. Потом начали дергать за одежду. Теснясь вокруг меня, люди, казалось, хотели раздеть меня донага. Их прикосновения вызывали жутковатые ощущения, хотя и порождали во мне странное волнение и возбуждение. Словно меня ласкала сторукая богиня – или облепил рой крылатых насекомых.

После того как эта бесцеремонная и безумная пародия на ритуал, ежевечерне проводимый в опочивальне моими придворными, завершилась, я остался в полупрозрачных лосинах и тонкой нижней рубашке. Множество подданных увидели меня во всей красе. На мгновение мне показалось, что меня сейчас принесут в жертву. Но вот простолюдины набросились на других – Невилла, Карью и Томаса Нивета – и тоже раздели их до нитки.

Внезапно все происходящее потеряло для меня всякую прелесть. Толпа превратилась в чудовище, в клыкастого монстра, который сорвал одежды со всех лицедеев, оголил даже моего симпатичного маленького кузена Генри Куртене. Терпение мое истощилось. И я решительно прекратил это безобразие. По моему знаку вооруженные лейб-гвардейцы оттеснили зрителей от сцены и быстро выпроводили народ из Большого зала под чистые небеса прохладного летнего вечера. Веселье закончилось.

Королева сидела в напряженной позе. Когда я подошел к ней, она метнула на меня гневный взгляд.

– Вы превратили праздник в жалкую клоунаду, – заявила она. – И унизили нашего сына. Мне стыдно за то, что у меня такой муж.

Я рассмеялся. Очевидно, что, несмотря на укоры, она любила и желала меня. Да, я нарушил правила приличия, однако моя дерзость имела для Екатерины своеобразную привлекательность, задевая глубинные и тайные струны ее испанской натуры.

– Значит, мне придется одеваться самому, – ответил я, – дабы отныне и вовеки никто не узрел моего королевского тела.

В уединенной гардеробной я переоделся в новый наряд. На мне действительно осталось только нижнее белье! Я с усмешкой представил, как на следующий день люди будут гадать, что им делать с полой королевского камзола или с оторванными рукавами.

Уилл:

Трудно сказать, что более взволновало воображение моих простодушных земляков: желание заполучить дармовое золото или увидеть собственноручно раздетого ими короля вместе с его ближайшей свитой.

– Он сам разрешил им учинить такое безобразие! – потрясенно воскликнула моя матушка. – И ничуть не возражал… больше того, он же сам и пригласил их!

– И только благодаря его жене раздухарившихся зрителей выгнали на улицу, – вставил мой отец.

Это обсуждение проходило за вечерней трапезой. Родители раскладывали по тарелкам рагу в остром соусе, который должен был хоть как-то замаскировать излишнюю худобу и старость разделанного кролика. Отец сунул в рот большой кусок мяса.

– Гарри вообще мог остаться в чем мать родила, – невнятно пробурчал он, пережевывая жесткую крольчатину.

Моя мать, оторвав ломоть от черствой буханки, обмакнула его в соус.

– А если бы мы принесли домой золотые буквы, – мечтательно произнесла она, – наша жизнь переменилась бы к лучшему.

– Ну попировали бы разок-другой, – хмыкнул отец, – а что потом? Опять отвратительная тушеная крольчатина!

Он скорчил гримасу, дожевывая не слишком свежее мясо.

Родители не озадачились тем, что король жил в неведомой простым смертным роскоши и потеря золотых вензелей ничего не значила для него. Напротив, они гордились тем, что у них появился такой богатый правитель, и никак не связывали скудость своих трапез с пышностью дворцовых пиров и костюмированных балов, устраиваемых этим мастером увеселений.

А еще, несмотря на ходившие в народе разговоры, мои мать и отец не задумывались о том, что дележка королевских сокровищ могла бы обеспечить всех бедняков деликатесами до конца жизни. Хотя один мой знакомый математик вычислил, что если бы богатства нынешней королевы распределить поровну между всеми подданными, то каждый получил бы сумму, достаточную для покупки пяти буханок хлеба, подков для одной лошади и одеяла. М-да, этих денег вряд ли хватило бы на шикарную жизнь.

Но я отвлекся. К чему эти зрелые рассуждения? В то время я был ребенком и внимал рассказу о королевских золотых буквах, охваченный всеобщим благоговением, а улегшись в постель, воображал себя юным принцем. Какой же мне представлялась его жизнь? Наверняка он спит под теплыми мягкими одеялами (так грезил я, ворочаясь под кусачим покрывалом из грубой шерсти), не делает вовсе домашних заданий… У него множество скакунов и соколов… Иначе говоря, я приписывал принцу все то, что может придумать несведущий десятилетний мальчик, который мечтает о неком недосягаемом идеале.

Прошло больше недели, а мои мысли все еще крутились вокруг принца Генриха. Просыпаясь, я сразу говорил себе: «Вот сейчас няня разбудила его и наряжает в красивые одежды». Шел на улицу играть и бубнил: «А у него во дворце целые залы забиты игрушками».

В сущности, я не сильно ошибался. Сразу после рождения венценосному младенцу выделили личную свиту. В нее входили три священника, хранитель печати, парламентский пристав, кроме того, наследнику служили игрушечных дел мастера, хранители винных погребов и пекари. В Вестминстере был отведен особый зал для его будущих заседаний.

Я носился с приятелями по грязной городской улице, когда мир моих фантазий разбился вдребезги.

– Принц помер, – сказал в тот туманный сырой день мой дружок Роб, шмыгнув носом.

Здоровяк Роб жил по соседству, в третьем доме от нас. Помню, что кончик вечно сопливого носа у него горел, как свеча, а щеки были усеяны прыщами.

– Что? – пораженно спросил я, забыв ударить по мячу.

– Говорю же тебе, он Богу душу отдал. Новый принц…

Воспользовавшись моим замешательством, Роб ловко завладел кожаным мячом.

– Что? Что? – Уже не обращая внимания на игру, я бежал за приятелем, тупо повторяя одно и то же.

– Да помер принц! В чем дело? Ты оглох, что ли?

Крепкие ноги Роба завязли в грязи, и, остановившись, он недовольно глянул на меня. Я заметил, как припухли его обмороженные руки. На пальцах краснели трещинки.

– Почему?

– Почему? – передразнил он меня с заслуженным презрением. – Потому что Господь так захотел. Дурачина!

Он с силой бросил в меня мяч, и я задохнулся, получив удар в солнечное сплетение.

Ответ Роба прозвучал жутко. Много позже я узнал, что такое объяснение долго не давало покоя королю.

Король не поскупился и устроил сыну поистине роскошные похороны. На освещение одного только похоронного катафалка пошло огромное количество свечей. Принц Генрих в возрасте пятидесяти двух дней от роду упокоился в Вестминстерском аббатстве – там, где еще совсем недавно слышались возбужденные крики тех, кто смотрел на устроенные в честь наследника праздничные рыцарские турниры.

Странно, что Гарри описывает смерть первенца с почти римским стоицизмом, словно в смятении перенес мифологическое настроение на событие, произошедшее в действительности. Это было совершенно не похоже на него, обычно столь бурно выражавшего возмущение.

19

Генрих VIII:

На следующее утро я и думать забыл о необузданности людей и меня абсолютно не волновало то, как они поступят с обрывками моей одежды. Ибо мне пришлось заниматься устройством похорон – в то самое время, когда мы разыгрывали миф о древнегреческом герое, принц Генрих умер в своей колыбели. Мой Геракл не сумел победить змей (их послала вовсе не языческая Юнона, а кто-то другой), которые покусились на его жизнь.

Если бы он остался жить, то ныне ему исполнилось бы тридцать пять лет.

Именно тогда в наших с Екатериной отношениях возникла трещина. Ее горе вылилось в смирение и обреченность, полную покорность воле Господа. Она посвятила все свое время строгим молитвам и многочисленным религиозным обрядам, приобщилась к той ветви францисканского ордена, что проповедует умерщвление плоти всем своим приверженцам. Это обязывало носить под одеждой грубое рубище, терзающее тело, соблюдать строгие посты и часами молиться. Апологеты ордена жили «в миру», хотя их дух обитал уже в высших сферах.

Я же вернулся к занятиям пусть бренным, но необходимым. Духовные бдения, точно воронка, засасывали королеву, и то, что происходило с ней, пугало и отталкивало меня. Мне подумалось: в аскетических, подавляющих плоть ритуалах можно потерять себя… А мне следовало обрести прежнюю крепость, снискать благодать Божию. Мои деяния, конечно, оставляли желать лучшего; я еще не начал войну против врагов Христа (и недругов Англии).

Мне помог Уолси, в котором я тогда нуждался более, чем прежде. Помимо своей непосредственной церковной службы он отлично разбирался в мирских делах и досконально знал законы, управляющие людьми. Каким же был земной мир, открывавшийся перед нами, подобно бонбоньерке с соблазнительными цукатами?

Священная лига – папский альянс против Франции – жаждала присоединения к ней Англии. Его святейшество издал документ, в коем обещал признать меня законным королем Франции, если я покорю Париж. Максимилиан, император Священной Римской империи, заявил, что готов выступить вместе со мной на поле брани.

Я мог занять свое место на этой арене, преследуя забытую мечту властителей моей державы: полностью покорить Францию. Возможно, именно этого ждал от меня Господь, но я не оправдал Его чаяний. У меня были обязанности перед государством, которые я, король, должен был исполнять столь же верно и беспрекословно, как рыцарь Круглого стола – повеления Артура. Увиливание от долга означало позор и трусость. Ведь Англия некогда почти завоевала Францию, нам подчинялись ее обширные владения. Генриха VI даже короновали в Париже как французского короля. Но это случилось почти сто лет назад, в 1431 году. За это время, пока мою родину терзали междоусобицы, французы восстановили свои силы и мало-помалу отобрали назад почти все наши завоевания, и теперь мы располагали лишь скромной крепостью в Кале с ее плачевно мизерными окрестностями – девятимильной полосой побережья, протянувшейся всего на дюжину миль.

Надеюсь, Господь вновь одарит меня благосклонностью, если Франция падет перед нашим натиском. Я почти уверился в необходимости войны.

Мои придворные и советники в большинстве своем не разделяли моих убеждений. Они не ведали о моем стремлении вернуть расположение Бога и возражали против военного похода. Отец избаловал их, не затрудняя вмешательством в сложные иноземные дела, и, как все удобно устроившиеся люди, они не хотели нарушать привычно спокойный ход жизни. В конце концов именно отцовские служаки возобновили за моей спиной мирные переговоры с Францией. Отцы Церкви – Рассел, Фокс и Уорхем, эта ратующая за мир троица, – продолжали неизменно перечить мне и проповедовать прописные истины, талдыча о бессмысленности, дороговизне и греховности войны. Мою сторону приняли титулованные члены Совета – Говард, граф Суррей, де Вер, граф Оксфорд, и лорд верховный адмирал, для которых война являлась raison d’être[33]. Однако церковь упорно стояла на своем, и даже ученые мужи (коих я сам пригласил из Европы и всячески поощрял их труды, желая придать гуманистический лоск моему двору!) откровенно выражали несогласие со мной. Эразм, Вивес, Колет несли полную околесицу и писали всякий вздор вроде «любой, кто идет на войну ради амбиций или из ненависти, сражается под знаменем дьявола».

Однажды, устав выслушивать доводы в пользу мира, я попросил Уолси подсчитать точную сумму затрат на обеспечение и экипировку тридцатитысячной армии, дабы получить реальные цифры для дискуссии. Я не предоставил в распоряжение Уолси ни списков личного состава, ни письменных указаний. К тому времени я уже знал, что при его усердии и находчивости он не нуждается в руководстве, ему достаточно туманно выраженной просьбы.

Он пропал на несколько дней. Поскольку до нас дошли слухи о том, что воинственный папа Юлий слег со смертельной болезнью, я решил посоветоваться со своим верным сторонником. В то время Уолси занимал скромные покои, смежные с дворцовой церковью, и держал одного слугу и одного секретаря. Я поступил вразрез с обычаями и сам отправился к нему с визитом. Но Джонатан, слуга Уолси, сообщил, что господин «временно, для уединенных трудов, поселился в одной кентской гостинице». Я окинул взглядом неприхотливую, скудно обставленную комнату. Со столов исчезли все бумаги – видимо, Уолси забрал их с собой.

– И какую же именно гостиницу он выбрал?

– Ее владелец – господин Ларк[34], ваша милость. Он содержит гостиницу под названием… – парень наморщил лоб, вспоминая, – по-моему, «Веселое утро». Около Чилхема.

Ларк, Ларк. Где же я слышал такую фамилию? «Веселое утро»! Приятное название. Поистине, можно устроить чудесную утреннюю прогулку, и я с удовольствием проедусь туда. Может, Екатерина составит мне компанию? Поскачем галопом вдвоем, подышим влажным мартовским воздухом… Но нет, эти часы она обычно посвящает усердным молитвам. Тем не менее я мог бы зайти к ней с предложением. Возможно, она захотела бы проветриться… Нет. Вряд ли.

Так мы строили ложные домыслы, отвергали любые возможности для встреч и бесед… Молча отдалялись друг от друга…

Мысленно пригласив жену и огорчившись ее воображаемым отказом, я счел себя вправе отправиться на прогулку в одиночестве.

Я наслаждался быстрой ездой. Мой конь несся галопом по голым подмороженным полям, бурой грунтовой дороге. Однако март – противный месяц, еще хуже ноября, его безжизненного двойника. Поэтому я обрадовался, добравшись до «Веселого утра» (легко нашел гостиницу на главной Дуврской дороге), уселся возле теплого камина и потребовал подогретого эля.

Дочь хозяина (она выглядела слишком юной и хорошенькой, чтобы быть его женой) необычайно взволновалась, когда я вошел. Меня уже не удивлял переполох, который обычно вызывало мое появление (до странности легко привыкаешь к тому, что тебя воспринимают как бога), но к ее трепету примешивался явный испуг. Это озадачило меня. И, желая ободрить девушку, я с подчеркнутой доброжелательностью обратился к ней:

– Я ищу одного моего придворного, Томаса Уолси. Подскажите мне, где его найти?

Ее губы нервно изогнулись в подобии улыбки.

– Отца Уолси, – прибавил я, – священника.

– М-да. Он… снимает домик на нашей ферме.

Ферме? Что за странное жилье он выбрал?

– Благодарю вас.

Ярдах в пятидесяти от гостиницы за живой изгородью скрывалось ветхое строение. Место для него выбрали удачно, иначе его неказистый вид мог бы отпугнуть постояльцев. Около домика играли два малыша. При виде маленьких мальчиков я чувствовал боль, а порой, признаюсь, меня охватывал гнев. Глаза бы мои их не видели! Я отвернулся.

Распахнув расхлябанную хлипкую дверь, я уловил свойственный металлу тяжелый запах. В нем заключалась вся сущность войны. В полумраке сновала темная фигура.

– Уолси!

Он едва не подпрыгнул – это, по правде, был единственный раз, когда я застал его врасплох, – и так стремительно повернулся, что полы его облачения всколыхнулись бурной волной.

– Ваша милость!

– Чем вы здесь занимаетесь? – Мой голос невольно прозвучал резче, чем мне хотелось.

Открыв дверь во всю ширь, я шагнул в дом и увидел на земляном полу огромные кучи щитов, шлемов, копий, кольчуг, мечей и огнестрельного ручного оружия.

– Проверяю снаряжение, ваша милость. Я собрал все его возможные виды, оценил их стоимость и сроки поставки, – с этими словами он поднял пачку бумаг и начал перелистывать их, – скорость изготовления и удобства употребления. Прежде чем сделать заказ, в первую очередь необходимо выяснить качество. К примеру, литейный цех в Нюрнберге… Его щиты, по-моему, слишком тонки, ваша милость. – Уолси вытащил из одной кучи овальный щит. – Надавите на него. Видите? Он слишком легко гнется. К тому же надо учитывать и скорость поставки, ведь, допустим, из Милана корабли будут добираться до нас целый год, а…

Он стремительно обрушил на меня поток ценных сведений; его голос взволнованно дрожал.

– Как же вы успели… раздобыть все это? – удивленно спросил я.

Ведь Уолси получил от меня задание во вторник, а сегодня была всего лишь пятница.

– Ваша милость! Я почитаю за честь выполнять любые ваши задания со всей быстротой и основательностью.

– Да уж. Я вижу. Ну и как дела, у вас уже есть какие-то цифры?

– Разумеется.

Разумеется. Я изумленно поднял бровь.

– Дороже всего, примерно в двадцать пять тысяч фунтов, нам обойдется вооружение, включая пушки. Также надо учесть стоимость оснастки и подготовки семи военных кораблей. И вы еще, по-моему, упомянули о заказе нового большого флагмана?

– Не большого, а огромного. Самого грандиозного корабля со времен Древнего Рима.

Я давно представлял себе такой корабль – многотонное военное судно.

– Мы уже обсудили чертежи с судостроителями Портсмута и…

– Все они у меня здесь, – прервав меня, сказал он и ткнул в кожаную папку, лежавшую на шатком столе.

Вместо благодарности я внезапно испытал раздражение.

– На его строительство потребуется два года, – деловито продолжил Уолси. – Теперь, что касается поставок… повозок, палаток, провизии, лошадей… О, с ними куча мороки. Невозможно подсчитать точно. Может потребоваться десять тысяч фунтов, а то и вдвое больше. Но кстати! Я нашел нечто исключительно интересное! Мне известно, как ваша милость любит артиллерию, особенно пушки… Я прав?

– М-да, – сдержанно отозвался я.

– Regardez![35] – Уолси раскинул лист с чертежом огромной пушки, бомбарды того типа, что обычно используют для пролома крепостных стен. – Один литейный цех в Нидерландах готов продать дюжину этих прекрасных бронзовых… творений, названных по имени двенадцати апостолов. Вот здесь перед вами «Святой евангелист Иоанн»!

Он вложил чертеж мне в руку.

– А цена? – хладнокровно спросил я, хотя во мне уже разгорелась жажда военных действий.

Оружие и его украшения возбуждали меня, как женщины.

– Одна тысяча триста сорок четыре фунта и десять шиллингов за каждый ствол. И добавочные двенадцать фунтов за лафет.

– То есть в общей сложности…

– Шестнадцать тысяч двести семьдесят восемь фунтов.

Вопиюще дорого. Дороже, чем все прочие полевые пушки, вместе взятые. Но я должен обладать ими. Я страстно желал увидеть их воочию.

– И когда же их смогут поставить?

– Литейщики готовы отгрузить их, – торжествующе выпалил Уолси. – Этих красавиц могут привезти в Кале уже в июне.

– Молодец, Уолси, отличная работа. Но какова же общая сумма по всем статьям расходов?

– Шестьдесят одна тысяча двести семьдесят восемь фунтов.

Более чем десятикратное превышение всех правительственных расходов за прошлый год! Сумма ошеломила меня.

Словно прочитав мои мысли, он сконфуженно произнес:

– Нам придется обратиться за помощью в парламент.

– Нет. Ничего подобного! Я не намерен, точно мальчишка, просить милостыню у подданных! Оплачу все сам из королевской казны!

На обычно непроницаемом лице моего слуги отразилось явное недовольство.

– Ваша милость, ведь парламент готов выделить вам средства. Почему бы не использовать народные деньги вместо своих собственных?

– Это будет совсем не то. Я хочу не только обеспечить английскую армию всем необходимым, но и стать героем этой войны!

Вот я и выдал мое сокровеннейшее желание… Оно поразило даже меня самого.

Уолси развел руками, словно говоря: «Тогда ничего не поделаешь. Увы, я исчерпал все доводы».

– Как вам будет угодно.

Сколь великолепно он смирился с моим капризом!

– Простите, если я затрону больную тему, – продолжил мой верный сторонник. – Но декан Колет в прошедшее воскресенье опять прочел в Гринвиче проповедь против смертоубийства на поле брани.

– Придется мне… переубедить его.

Я едва не сказал «заткнуть ему рот».

– О, какое это будет облегчение для всех нас, – улыбнулся Уолси.

– До нас дошли сведения о болезни папы Юлия. Что вы думаете об этом? Похоже, его кончина близка! И если он умрет, то как это скажется на наших военных планах?

– Судя по моим источникам, болезнь его не серьезна, она скорее дипломатического свойства. Думаю, Юлий вскоре выздоровеет. Он намерен выставить французов из Италии. В последнее время Людовик зашел слишком далеко… Не сомневайтесь, Священная лига выстоит.

– Англия, Испания, Священная Римская империя, Венеция, папа – все против Франции! – экстатически вскричал я.

– И Англия – единственный дуб, – небрежно бросил он. – Единственный дуб среди зарослей тростника[36].

Меня поразило, что Уолси так пренебрежительно отзывается о моих союзниках. Однако человек, собравший и испытавший военное снаряжение для наших войск, наверняка имел на то основание.

– Пожалуйста, поясните ваше замечание.

Он с сомнением взглянул на меня.

– Насколько мы можем положиться на… испанского короля Фердинанда? – помолчав, задумчиво произнес Уолси. – Он втянул Англию в мнимый и бессмысленный поход против неверных.

Да, он прав. Мои стрелки высадились и погибли в Гвиане, а Фердинанд вместо нее решил атаковать Наварру.

– Понятно, что королева Екатерина склоняет вас помогать ее отцу. Но разве долг зятя совместим с долгом монарха? – Эти слова повисли в воздухе. – А император Максимилиан… вообще известный враль. Да еще и гордится своим хитроумием. Кстати, когда Людовик дважды обвинил его в обмане, он лишь расхохотался и заявил: «Он сам лжет. Я провел его трижды!» Что же касается Венеции, то у нее нет армии. Так что среди всего этого сброда вы единственный рыцарь!

Но если доблестный воин следует истинным путем, то какое имеет значение то, что его союзники лживы? Господь направит его!

Я действительно так думал и, честно говоря, до сих пор не изменил своего мнения.

– Безусловно, мы должны мудро использовать наши средства в борьбе с дьяволом, – признал мой разумный собеседник. – Но когда альянс ненадежен… Как вы сможете победить, не имея поддержки? Мнимые соратники хуже врагов.

Но я верил в моих союзников. К тому же мне и в голову не приходило, что Уолси излишне благоволит к Франции. Обладая утонченными манерами, французы слыли законодателями стиля, а он был всего лишь сыном мясника. Но все мы порой удивляем наших родителей.

– Существует еще опасность со стороны шотландцев, – сказал я, решив сменить тему, – они не подчиняются законам чести и рыцарства. И будут не прочь напасть на нас, пока мы будем воевать во Франции.

– Они давненько заодно с французами. Их объединяет, как говорят сами скотты, давний союз. Невероятно, но так и есть!

Да уж, подумал я. Необузданные, дикие шотландцы и спокойные жеманные французы. Смехотворное содружество.

– Лучше бы оставить здесь опытного командира, способного дать им отпор, – заключил Уолси.

– Говарда, – предложил я, – Томаса Говарда, графа Суррея. Он с Севера, и ему хорошо известны военные приемы шотландцев.

В этот момент возле открытой двери заплясали два темных силуэта.

– Отец! Отец! – воззвали они.

Как мило. Эти мальчуганы прониклись симпатией к заезжему священнику.

– Мама плохо себя чувствует, – пожаловались они.

– Я занят, – резко бросил Уолси.

– Она заболела на прошлой неделе, когда вас не было с нами!

Так, похоже, Уолси приходится им родным отцом. Священник обзавелся сыновьями!

– Понятно, – процедил я. – Теперь ясно, чем вы занимаетесь в гостинице «Веселое утро»! Мы поговорим с вами позднее. В Лондоне.

Меня трясло от ярости. Какое греховное предательство!

– Нет, ваша милость! Я боюсь потерять вас. – На лице Уолси отразилась искренняя тревога. – Увы, я действительно согрешил с миловидной дочерью Ларка! Я полюбил ее… но, поверьте, готов отказаться от нее! Для меня важнее всего ваша любовь! Молю, одарите меня вашим доверием, и я не взгляну больше ни на кого другого. Никогда, никогда!

– Вы покинете ее, Уолси, – сказал я. – Иначе вы больше не дождетесь от меня милостей.

Я оттолкнул с пути славных кудрявых мальчуганов, отпрысков бывшего капеллана.

– Я брошу ее! – воскликнул он. – Никогда более я не взгляну в ее сторону! Даруйте мне вашу благосклонность, сие есть мое единственное желание, единственная потребность… – взывал мой советник, семеня сзади и едва не хватая меня за полы камзола.

– Посмотрим, что вы сделаете.

В дверях гостиницы появилась хорошенькая Джоан Ларк, с печалью и страхом глядела она на меня. Теперь я понял, почему она встревожилась, когда я приехал. Все очевидно! Я ненавидел ее, ненавидел Уолси, ненавидел их здоровых сыновей.

– Они бастарды! – заявил я, показывая на детей. – Хуже бастардов, они отпрыски священника, нарушившего обеты. Большей мерзости и не придумать!

Поправший обеты служитель церкви проклят перед Богом и людьми. Уолси, ты сам оказался ненадежным тростником.

– Я предоставлю все на волю Господа, – крикнул я. – Ему одному известно, как поступить с вами!

Я ехал среди однообразных мертвых полей, по той же дороге, что и нынешним утром, но совсем иные чувства одолевали меня. На обратном пути в Лондон в голове моей вертелись одни и те же мысли: «Уолси завел любовницу. Уолси способен на страсть. У него есть дети. Жалкий церковник! Господь дал грешному священнику здоровых сыновей и сунул их мне под нос! Почему Он так жесток? Почему Он терзает мою душу?»

20

Наша огромная армия заняла позиции на французском берегу. Мы осадили Турне, бриллиант в оправе каменных стен неподалеку от Кале.

Да, я прибыл туда, исполнив свое желание. Конечно, у нас возникали разные проволочки и препятствия, которые расхолодили бы менее решительных людей. Но я преодолел все препоны. Меня не остановили трудности сборов, закупки снаряжения и транспортировки сорока тысяч солдат, самого большого войска англичан, когда-либо высаживавшегося в Европе. Я сломил сопротивление «осторожных» проповедников, которые предостерегали меня: «Вам нельзя рисковать собой, Англия не может потерять короля, особенно сейчас, когда нет…»

Нет наследника. Несмотря на то что шотландцы дышали нам в спину, я победил собственные страхи, все-таки назначив на время моего похода королевой-регентшей вновь беременную (хвала Господу!) Екатерину.

Я справился и с предубеждением по поводу казни предателя Эдмунда де ла Поля. Небезопасно было оставлять его живым в Англии, где заговорщики только и ждали удобного момента, чтобы освободить его и провозгласить королем. Поэтому ему пришлось закончить жизнь на эшафоте до нашего отплытия.

Уилл:

Замечу, что Генрих не стал задерживаться на данном факте и лишь коротко упомянул о нем как о деле мелкой важности. А люди называли это «весенней чисткой Тауэра».

Генрих VIII:

Мне не помешали робость и отсутствие четких планов моих «преданных союзников». Фердинанд еще не встречался со мной, а император Максимилиан прибыл один, без армии, заявив, что готов лично исполнить воинский долг под моим командованием во время осады Турне.

Этот человек с рыжеватой шевелюрой и сильно выдающимся вперед подбородком производил странное впечатление. Он казался столь приветливым и предупредительным, что никто не усомнился бы в искренности его мыслей или побуждений. Однако римский любезник умудрялся управлять Нидерландами, Германией, Австрией и отдельными княжествами, разбросанными по всей Европе от Италии до Франции! Целый день он упорно таскался за мной, пока я проверял пушки и их позиции, помогал заряжать бомбарды и стрелять из них (благодаря стараниям его святейшества нам поставили из Италии отличную серу, и порох великолепно взрывался), а вечером мы с ним отужинали в моем разборном деревянном доме (а он мог похвастать всеми удобствами дворцовых покоев, включая широкую кровать). Я позволил Максимилиану облегчиться на моем личном стульчаке в пристроенном к дому клозете. После ужина на массивном столе – он формально считался обеденным – мы разложили карты и принялись рассматривать их в мерцающем пламени свечей, обсуждая стратегию.

– Турне будет отлично смотреться, если разрушить его до основания, как Теруан, – с довольным видом заявил Максимилиан. – Мы осаждали Теруанскую крепость двадцать три дня. Когда она наконец сдалась, я приказал вывести оттуда всех и сровнять ее с землей.

– А я вовсе не собираюсь ничего разрушать, – возразил я, – мы присоединим эту крепость к английским владениям в Кале и… пожалуй, даже устроим там парламент!

Эта идея пришла мне в голову внезапно.

– Ваша милость! – усмехнулся Уолси. – Тогда вам придется призвать на помощь гарнизон. Добровольно в ваш парламент никто не пойдет… ведь это французы!

– Ну, с другой стороны, ведь «парламент» – французское слово, – в шутку заметил Брэндон. – По сути, оно означает «говорильня», то бишь «болтовня». Только на это парламент и способен – болтать, болтать, болтать!

– Да, да! – с готовностью рассмеялись все остальные.

– А вот Томас Мор говорит о молчаливом парламенте, – сказал Уолси. – Он собирается возглавить таких молчунов.

– Мор сам любит поболтать, и в речах его полно нелепостей, – вступил в разговор Эдвард Невилл.

Вернее, сэр Эдвард Невилл – прошло уже четыре часа с того момента, как я посвятил его в рыцари, оценив отвагу, проявленную им на поле боя.

Героев в этой кампании хватало с избытком. Я поразился тому, насколько отважным бывает простой солдат при встрече с врагом.

В первый вечер похода на нас обрушился проливной дождь, и мы с трудом пробирались вперед, увязая в дорожной жиже. В три часа утра я в своих королевских доспехах объехал лагерь, дабы воодушевить и ободрить моих людей: «Держитесь, соратники, трудное начало с Божьей помощью приведет нас к победному концу».

Внезапно раздался стук в дверь. На пороге стоял шотландский герольд, прибывший объявить войну Англии! В заключение он заявил:

– Мой король призывает вашу милость вернуться домой, дабы защищать вашу страну.

Клановый герб украшал наряд королевского гонца; на голове у него лихо сидел берет. Видимо, шотландца совершенно не волновало, что его король, Яков IV, основательно все взвесил, коварно решив напасть на нас в такое время.

– Не слишком далеко пришлось вам ехать, чтобы доставить столь малодушное послание, – после значительной паузы заметил я. – Не пристало скотту предлагать королю Англии защищаться. Передайте, что не родился еще тот скотт, который мог бы заставить нас вернуться! Деяния вашего правителя говорят сами за себя. Мы и раньше сомневались в его королевской смелости, а теперь просто убедились в ее отсутствии. Посему передайте вашему господину, что оставшийся в Англии граф Суррей отлично справится с трусливыми наскоками шотландского войска. – В тот миг на меня явно снизошло Господне озарение, и я пылко добавил: – И уведомите вашего господина, что Шотландия – мое законное владение. А он, будучи моим вассалом, поднял нынче бунт против своего сюзерена. С Божьей помощью мы достигнем победы, лишив его исконной земли. Так и передайте.

Шотландец нахмурился. Я повернулся к моему орденоносцу, рыцарю ордена Подвязки.

– Отведите его в вашу палатку и попотчуйте на славу, – распорядился я, желая соблюсти рыцарское обхождение.

– Сможет ли Говард дать им отпор? – спросил Уолси после ухода гонца. – Случилось то, чего мы опасались!

– Господь остановит их, – заявил я.

Как ни странно, я надеялся на Всевышнего, а Уолси рассчитывал на военную мощь. Он занимался обеспечением французской кампании – позаботился о доставках бочек с салом для поддержания гибкости тетивы; о весах и гирях для развешивания селитры, серы и древесного угля, необходимых для артиллерии; о запасах уксуса для охлаждения огнестрельного оружия; о кожаных бадьях для переноски пороха и так далее. Конечно, разве Бог может быть солдатом?

Сказать по чести, другие священники тоже сражались. Фокс и Рассел облачились в боевые доспехи, под командованием каждого из них находилось по сотне людей. Папа Юлий встал во главе своих отрядов. Но их, безусловно, вел Христос. А Уолси сам по себе командовал двумя сотнями.

– Бог поддержит нас во всех наших деяниях, – промолвил сэр Джон Сеймур, один из моих верных соратников, уравновешенный, надежный, хладнокровный – настоящий англичанин.

Крепость Турне пала лишь после восьмидневной осады. Каждый из «Двенадцати апостолов» (ведь я все-таки закупил эти пушки, и они оказались великолепными) дал по одному выстрелу по крепостным стенам, после чего над ними взвился белый флаг и начались переговоры. Турне сдалась нам на милость, и наша огромная армия триумфально вошла в городские ворота. Народ разразился приветствиями, величая меня новоявленным Александром. За мной ехали воины, увенчанные орденскими лентами и осыпанные цветами.

В тот день я до темноты не снимал доспехов и даже на пиру по-спартански терпел их жесткие объятия. При каждом наклоне твердость металла напоминала мне, что я стал воином и завоевателем. В такой экипировке я получил письмо от Екатерины. Отлично помню это, поскольку мне пришлось стащить железные латные рукавицы, чтобы сломать печать и развернуть пергамент. Уже сгустилась тьма, и я велел принести еще свечей, чтобы прочесть послание.

Я чувствовал себя совершенно неуязвимым, несокрушимым и знал, что новости могут быть только хорошими. Поэтому без всякого удивления или ликования прочел сообщение о том, что 9 сентября отряды Томаса Говарда, встретившись с войсками Якова IV в битве при Флоддене, артиллерийским огнем и стрелковой атакой уничтожили шотландских горцев и их командиров. Яков IV и его незаконнорожденный сын Александр погибли в ярде от английского знамени. На поле боя остались епископы Островов и Кейтнесса, аббаты Инчаффрейского и Килвиннингского монастырей (помышляли ли они о Христе?) и весь цвет шотландской знати во главе с графами Монтрозом, Кроуфордом, Аргайлом и Ленноксом.

На сырых и суровых землях Флоддена полегли двенадцать тысяч скоттов. Их попросту уничтожили. Шотландия потеряла целое поколение.

«Ваша милость, – писала Екатерина, – оцените, как я исполняю обещания; в обмен на свидетельства ваших побед я посылаю вам королевский мундир».

Я открыл присланную с письмом сумку, внутри оказался камзол из золотой парчи, который затвердел от пропитавшей его крови. Дыры и прорехи на ткани свидетельствовали об ударах алебард и мечей. Держа изодранный наряд перед собой, я испытал не радость, а страх. Мундир выпал из моих рук. Брэндон, Невилл, Карью, Брайен, Сеймур, Болейн и Куртене, мои соратники, присягнувшие мне на верность, смотрели на меня с ожиданием.

– Шотландия и ее король погибли, – сообщил я.

Они разразились восторженными криками.

– Славный денек! – взревел Брэндон.

– Наш могучий король с легкостью уничтожает любых врагов! – воскликнул молодой Куртене.

Я подошел к двери моего походного дома и взглянул на равнины Франции, подставив разгоряченное лицо свежему ветру. Всякий раз, чтобы припомнить ту минуту, мне достаточно закрыть глаза и открыть окно, позволив холодному дыханию крепкого ветра коснуться моих щек и губ. Иногда, в минуты неуверенности, я именно так и делал. И тогда вновь обретал молодость и могущество.

Уилл:

Екатерина полагала, что порадует мужа, послав ему мундир шотландского короля после прибытия в Англию пленного герцога де Лонгвиля. Можно ли назвать эти победы равнозначными!

Екатерина была очень предана Генриху, но при всей осведомленности и верности она нередко проявляла глупость в важных вопросах.

Генрих VIII:

Мы провели во Франции около четырех месяцев, а затем вернулись в Дувр, на родные берега. На меня произвели сильнейшее впечатление как города Франции – ведь до сих пор я мало что видел даже в Англии, не считая Лондона и его окрестностей, – так и сражения с превосходящими силами противника. Франция оказалась прекрасной; а я доказал свою воинственность. И теперь часть прекрасной Франции стала моим трофеем.

На протяжении всего пути от Дувра до Лондона нас встречали ликующие толпы верноподданных. Им хотелось увидеть нас, выплеснуть обуревавший их восторг, приобщиться к победам армии. На следующий год мы еще больше порадуем их, ибо вновь отправимся во Францию, на сей раз надежно сговорившись о союзничестве с Фердинандом и Максимилианом. Военная кампания этого сезона стала всего лишь началом исполнения грандиозных планов.

Уилл:

Тогда я второй раз увидел Генриха VIII. Люди толпами сходились к дороге, что вела от Дувра к Лондону, и мне тоже страстно хотелось хоть мельком глянуть на нашего молодого победоносного монарха. Казалось, мы простояли у обочины целую вечность, с нетерпением вытягивая шею – не покажется ли вдали славное войско? Люди делились надеждами и слухами: «Король уже близко. Нет, говорят, он появится через час». Ожидание тянулось бесконечно, но я не мог уйти. Наконец почти в полдень, а народ томился здесь с первых рассветных лучей, мы узрели короля, гордо восседающего на великолепной белой лошади. В ослепительном золотом наряде он и сам казался золотоносным: его волосы, глаза, лицо сияли, как солнце. Исполненный грации и благодати, он выглядел просветленным и возрожденным, подобно рыцарю, который возвращается из святого Иерусалима. Меня захлестывало волнение, грудь распирало от огромной гордости, более подходящего слова не найти; да, я испытывал при виде Генриха живительный, экстатический восторг и одновременно благоговейный трепет, поскольку понимал, как велик наш король.

Генрих VIII:

Екатерина дожидалась меня в Ричмондском дворце. Когда мы достигли Лондона, мне уже так не терпелось увидеть ее, что я не стал тратить время на смену запыленного дорожного наряда, который не снимал со времени посадки на корабль в Кале. Но лошадям надо было дать отдых. Чтобы домчаться до столицы галопом, я выбрал самого быстрого скакуна из королевских конюшен. В походе я свято хранил жене верность. А ведь между осадами Теруана и Турне, когда мы в Лилле праздновали нашу первую победу, многие бельгийские дамы мечтали ублажить воинственного короля…

Я не изменял Екатерине, полагая, что обязан вести праведную жизнь. Ведь я дал брачный обет и должен был хранить его. Мой отец всегда оставался верным моей матери. Мне было невыносимо думать, что он мог бы так оскорбить ее.

На фоне выцветших небес башни Ричмондского дворца походили на молитвенно воздетые ввысь бледные длани. Там ждала меня супруга, носящая под сердцем моего ребенка, королева, добившаяся победы в битве при Флоддене… О, я чувствовал себя поистине счастливым.

По коридорам (мимо выстроившихся вдоль стен придворных, которые пытались привлечь мое внимание) я стремительно прошел к королевским покоям. И вот я увидел ее, она стояла в дверях – словно была простой девчонкой, а не дочерью короля Испании. В сумрачном свете ее волосы поблескивали и золотились. Наша встреча вылилась в радостные объятия, и я почувствовал, как пылко жена отвечает мне.

– О Генрих, – прошептала Екатерина мне на ухо.

– Ключи от Турне, – пробормотал я.

Я носил их на себе. И теперь, преклонив колено, преподнес их ей.

Королева жадно схватила их.

– Я знала, что вы способны брать города. Много раз в детстве я видела, как мои мать и отец возвращались с подобными ключами, отбитыми у мавров…

Фердинанд и Изабелла, изгоняя мавров из Испании, отвоевывали у них город за городом. Способен ли супруг превзойти родителей? Екатерина сравнивала нас…

Мы покинули мои покои. Темные и пустынные залы еще не успели подготовить к моему прибытию, поэтому было решено пойти на ее половину.

– Мавры, как им и следовало, убрались в Африку, – сказал я.

– Да. – Она подняла ко мне сияющее лицо. – А шотландцы, как им и следовало, убрались в горы.

В ее апартаментах мы долго обменивались поцелуями. Ее губы, как они свежи и ароматны!

– Твои губы сладки, как вересковый мед, – шутливо заметил я.

– Во мне нет ничего мавританского[37], – удивленно промолвила она, отстраняясь.

– А я уверен, что мавры принесли Испании много хорошего…

– Вы ошибаетесь… В роскоши и неге Востока ничего хорошего нет.

Внезапно мягкие и податливые губы Екатерины стали тонкими и жесткими.

– Однако девичью пору вы провели на мавританском Востоке, – поддразнил я жену, – нежились, созерцали, как переливаются и играют струи фонтанов в калифском дворце Гранады. Надеюсь, вы приобщите меня к… – прошептал я, нежно касаясь ее живота, и вдруг слова застряли у меня в горле.

Живот оказался плоским. Совершенно плоским и твердым, как ее губы, отвергнувшие заслуги мавров.

– Он умер, – тихо произнесла Екатерина. – Наш сын. Он родился ночью после того, как я получила сообщение о наступлении шотландского войска. Между полуночью и рассветом. Уорхем провел обряд крещения… – Помолчав, она добавила: – Его душа спасена.

– Но не его тело, – невольно возразил я. – Вы упомянули… о сыне?

– Да, – вздохнула она. – Младенец родился слишком слабым, намного раньше положенного срока… Но его успели окрестить! Душа его пребывает в раю.

– Теперь вы говорите как мусульманка.

Мой сын. Умер.

– Во всем виноваты шотландцы, – горько бросил я. – Они погубили его. Если бы не они, не их подлое нападение, вы смогли бы выносить ребенка. – Я отстранился от Екатерины. – Но они понесли наказание. Их короля настигла смерть.

Нынешний король за будущего короля. По справедливости ли они наказаны?

Я вновь заключил ее в объятия.

– Мы сотворим другого наследника.

И увлек жену в опочивальню. Но призывал меня туда не долг, а желание, ведь Екатерина была в самом расцвете своей женственности и красоты: королева, защитившая свое королевство, мать, оплакивающая сына, дочь Востока, способная подарить экзотические наслаждения, несмотря на то что осуждала их в силу католического воспитания.

21

В признание боевых заслуг я вернул Томасу Говарду утраченное им герцогство Норфолк и пожаловал Чарлзу Брэндону новый титул герцога Суффолка.

Уилл:

А титул тот стал вакантным совсем недавно, после кончины Эдмунда де ла Поля.

Генрих VIII:

Уолси тоже заслуживал награды. За последние месяцы всевидящий Господь, взору которого открыто будущее, призвал к себе многих церковнослужителей, освободив тем самым немало духовных званий. Я соединил все в один букет и даровал Уолси титулы епископа Линкольна и Турне и архиепископа Йорка. За одну короткую церемонию простой священник превратился во влиятельного прелата. Для него это было все равно что взлететь под облака (как снаряды из военных орудий, кои он помогал закупать).

– Для человека, недавно служившего простым священником, вы поднялись на большую высоту, – с улыбкой заметил я. – И мне это по душе.

– К чему еще я могу стремиться? – поинтересовался он с невинным видом.

– А действительно, чего еще вы можете желать? И с какой целью, если не секрет, вы задумали реконструкцию дворца?

Уолси как раз недавно взял в аренду у рыцарей госпитальеров участок земли за Лондоном в верховьях Темзы. Он уже провел совещания с каменщиками и строителями и дважды храбро проехался по обледенелым дорогам, чтобы проведать приобретенные угодья.

– Хэмптон? Да это не дворец, просто небольшой особняк. В конце концов, должен же архиепископ иметь жилье, достойное его сана.

– Для этого у вас будет дом в Йорке.

– Он старый и сырой.

– Таковы и мои дворцы. Видимо, мой друг и советник, вы намерены занять еще более грандиозное положение. Может, вам нравится цвет… кардинальской шапки?

– Несомненно. – Никаких колебаний или притворных отказов. – Кардинал влиятельнее самого архиепископа Кентерберийского. Получив этот сан, я мог бы стать вашим министром. У такого короля, как вы, должны быть слуги высшего ранга.

Его лесть казалась давно отрепетированной.

– О да. Я должен сделать вас кардиналом ради собственной выгоды. Давайте-ка разберемся. У нас теперь новый папа. Что он за человек? Как добиться от него столь скромного титула? – Я помедлил. – Пошлем Льву хвалебное послание. И он пожалует вам кардинальскую шапку, не беспокойтесь. На будущий год к этому времени… я стану королем Франции, а вы – кардиналом!

И, Бог даст, я познаю радости отцовства. Королева вновь забеременела. Надеюсь, на четвертый раз мы получим так горячо желаемого нами – и Англией – наследника. Он крайне необходим нам.

Планы определились. В моем мире воцарился порядок, как на шахматной доске с заново расставленными на ней фигурками из слоновой кости. Как же эта доска – с клетками в виде европейских герцогств – маняще поблескивала перед моим мысленным взором! За меня выступали Фердинанд, Максимилиан и новый папа Лев X. Мы хотели начать войну с Францией одновременно на разных фронтах, скоординировав наше наступление посредством быстрейших курьеров христианского мира (правда, оседлавших арабских скакунов). Мы с Екатериной частенько воображали битвы, в которых я и ее отец станем соратниками; ей страстно хотелось тоже сражаться бок о бок со мной. Помешал лишь ожидаемый ребенок.

– Раз мы победили скоттов, я могла бы поехать с вами! – пылко воскликнула она. – Но ни за что на свете я не подвергну опасности этого ребенка.

Она нежно погладила свой живот.

– И я тоже, любовь моя.

– Как я рада, что вы наконец встретитесь с моим отцом, – сказала королева. – И что вы выбрали… или, вернее, позволили мне выбрать для будущего принца наши династические имена Филипп и Карл.

Мне до сих пор не приходилось встречаться с Фердинандом, и я видел его лишь любящими глазами дочери, Екатерины. Но ее родственники по мужской линии, похоже, были одарены здоровьем и долголетием. Вероятно, я стал суеверным из-за обреченных на смерть Генрихов, Ричардов и Эдуардов, названных в честь английских королей. В любом случае тогда мне казалось, что я делаю Екатерине весьма скромную уступку. Только бы она радовалась жизни, а ребенок рос спокойным и крепким.

– Все для вас, милая.

Преданность Фердинанду и Иисусу зачастую мешала ей уделять внимание мужу. Все чаще я обнаруживал, что земные потребности существуют обособленно, пульсируя внутри меня и требуя выхода. Впрочем, Екатерина мало беспокоилась по этому поводу, так что совесть моя молчала. Мне минуло двадцать три года, и я стал общеизвестной персоной. Придворные дамы и фрейлины Екатерины, в частности замужняя сестра герцога Бекингема, словно пробудили во мне беса. Я не мог равнодушно смотреть на полные груди, обтянутые лифом платья.

Когда из будуара Екатерины доносилась музыка, мой бесенок поднимал голову, точно кобра, послушная флейте факира. У королевы собирались зрелые матроны и юные прелестницы, облаченные в атласные и бархатные наряды. Они отдыхали и развлекались, наигрывая на лютне разные мелодии. Подобно сомнамбуле, я шел на эти призывные звуки и… оставался безучастным созерцателем; воображаемые наслаждения жили лишь в моей голове.

Лежавшее на столе подлое письмо смердело, как протухшая рыба. Фердинанд вел нечестную игру, он предавал меня постоянно. В тот самый час, когда я вводил войска в завоеванный Турне, он тайно подписывал мирный договор с Францией. Его подхалим и фаворит Максимилиан поступил так же.

На протяжении долгой зимы тщательно обсуждались планы, заказывалось снаряжение, пополнялись запасы (события той поры четко запечатлелись в моей памяти!). Палуба за палубой, мачта за мачтой, невзирая на бешеные расходы, в страшной спешке строился мой флагманский корабль. Работы следовало завершить к июню, на этот месяц было намечено выступление армии…

Мне даже пришлось созвать парламент и униженно обратиться к нему с просьбой сбора денег…

Фердинанд предал и бросил меня, вынуждая либо прекратить войну, став посмешищем для всей Европы, либо сражаться с французами в одиночку, своими силами.

Иуда!

Кровь бросилась мне в голову, когда перед моим мысленным взором проплывали все эти картины: обращение в парламент, суета на верфи, предательство Фердинанда с его тайным мирным договором… А чего стоили дифирамбы, которые постоянно пела этому изменнику преданная дочь?! Я почувствовал, что могу взорваться, но буквально онемел от ярости и едва не захлебнулся скопившейся во рту слюной.

Схватив мерзкое письмо, я в каком-то бреду, точно жующий гашиш неверный, бросился в покои Екатерины. Она, как обычно, предавалась «благочестивым занятиям». Я резко оттолкнул в сторону ее угодливого и елейного исповедника, фра Диего (проклятый испанец!) и, схватив его за нагрудный крест, раскрутил этого коротышку так, что он буквально вылетел из ее молельни.

Она в золотистом бархатном платье стояла на коленях спиной ко мне. Стремительно шагнув вперед, я рывком поднял ее с пола.

– Итак, мадам, что вы на это скажете? – Я сунул ей прямо под нос оскорбительный документ. – Вы давно знали об этом! И предали меня заодно с ним! Порождение Иуды, подлая иноземная… шпионка!

Екатерина схватила письмо и пробежала его глазами.

– Я ничего не знала, – спокойно ответила она.

– Ложь! Ложь!

Как смеет она увиливать от правды? Неужели она считает меня идиотом, доверчивым простаком? Возможно, я таким и был, но отныне все переменится. Боже, как же я ненавидел ее. Она заползла в мою постель, как коварная змея.

– Теперь я понял, какова ваша сущность, ваша подлая натура! Вы прибыли к нам как испанская шпионка, намереваясь сделать меня игрушкой в руках Фердинанда, его рабом-галерником, сосудом бренным – ха-ха! – для его испражнений. И уж поиздевался он всласть – сначала, в позапрошлом году, над моими стрелками, потом предал меня прошлым летом, а нынче – новая мерзкая отписка. Ну-ка, выкладывайте, какие последние вести вы получили от него? Что надлежит вам, моя медоточивая шпионка, внушить мне теперь? Я уверен, что он снабжает вас указаниями. Где-то тут наверняка лежит его письмецо.

Покинув крошечную молельню, я ворвался в рабочий кабинет, где стояло бюро с запертыми ящиками.

– Да, да, оно где-то здесь, – продолжал бушевать я, схватив попавшуюся под руку деревянную шкатулку, которая, естественно, оказалась запертой.

Мощным ударом я свернул крышку, но внутри были лишь чернила и печати.

– Ну разумеется, вы не держите послание на виду. Оно спрятано. Но нет, прятать опасно. Вы дьявольски хитры и, скорее всего, выучили его наизусть, а затем уничтожили. Значит, все находится вот тут. – Я обхватил руками ее голову. – Если я вскрою и эту шкатулочку, выпадет ли из нее письмо? – Я сурово сжал ее виски.

– Вы ведете себя как безумец, – решительно и твердо ответила Екатерина.

О да, она обладала испанской храбростью.

– Как сумасшедший, а не как король, – резко прибавила она.

– Признайтесь, что он велел вам сделать, – прошипел я (это весьма отдаленно напоминало шепот) над ее ухом и пригрозил, разворачивая королеву лицом к себе: – Я все узнаю. Может, вам велели выманить у меня очередную сумму денег для сумасбродных задумок вашего отца? Или он решил ослабить Англию, отправив меня воевать в одиночку, дабы освободить наш трон для иных претендентов? И превратить нас в легкую добычу для авантюристов?.. Разве не понравилась бы ему такая идея?

– У меня нет никаких указаний, и я всегда хранила верность только вам. Если Фердинанд предал вас, то предал также и меня. Поэтому я отрекаюсь от него. – Ее преисполненный печали голос звучал весьма убедительно. – Мне горько сознавать, что мой отец мало любит меня, раз сумел так поступить с моим супругом.

Отец! Она переживает за него, а не за мужа.

– Ладно, у вас больше нет отца! Вы поняли меня? Клянитесь на кресте, – я метнулся в молельню и сорвал крест с шеи перепуганного исповедника, – что вы отрекаетесь от него. Без всяких оговорок и условий. Иначе я разведусь с вами!

Екатерина недоверчиво взглянула на меня.

– Да, я добьюсь развода! Либо вы – моя жена и преданы мне, либо – его дочь. Действия вашего родителя ставят под угрозу вашу честь. Вы не можете играть две эти роли. Клянитесь.

Она стиснула крест.

– Я клянусь в том, что всегда была и буду впредь преданной и верной женой моему суверенному господину и королю.

– Этого недостаточно! Отрекитесь от него!

Королева сдавила крест с такой силой, что костяшки ее пальцев стали мраморно-бледными.

– Я… отрекаюсь… от моего родного отца Фердинанда. – От каждого слова она сжималась, как от удара.

– Вот так. Отлично. И если вы дали ложную клятву, – я забрал крест из ее вялых вспотевших ладоней, – то обрекли себя на проклятие.

– Вам известно… что развод недопустим, – еле слышно пролепетала она.

– О нет, еще как допустим.

– Безусловно, бывают исключительные случаи… Но разводы запрещены нашим Господом.

– Конечно, в идеальном смысле. Вы вспомнили Матфея: «Итак будьте совершенны…»[38] Родите мне сына, и тогда не будет развода.

Тут мне пришла в голову иная мысль.

– Полагаю, вам лучше вычеркнуть из памяти вашу жизнь в Испании. Не бывать в роду Тюдоров ни Филиппам, ни Карлам. Я сам подберу славное английское имя.

Не обращая внимания на струившиеся по ее щекам слезы, я направился к выходу из кабинета. Я видел перед собой не испуганную женщину, а лишь тайное орудие порочного Фердинанда, змею, вскормленную на моей груди, коронованную мной и обосновавшуюся в моем родном доме.

Остаток дня я пребывал в раздражении. Закончилась вечерня, во время которой я обычно присоединялся к Екатерине в ее молитвах. Я знал, что она будет ждать меня, но не мог заставить себя пойти к ней. Записку королева не прислала, хотя я ждал этого. Разумно. Один вид ее почерка разозлил бы меня еще больше, поскольку я тут же вообразил бы Екатерину за составлением изменнических посланий.

Я уже готовился ко сну, и вдруг меня будто ударили. Боже, как же глупо я себя вел! Нет, выдвинутые мной обвинения были вполне обоснованными, поскольку Екатерина всегда фанатично поддерживала Фердинанда – более того, одно время она являлась его полномочным послом при моем дворе. Но я напрасно дал волю ярости, обнажил свои истинные чувства. Разум мой в одночасье помутился. Я орал как бешеный, набросился, будто дикарь, на священника… Мальчишка я или мужчина? Меня захлестнул стыд.

Я взошел по ступеням на свою роскошную кровать. От Екатерины по-прежнему не было письма с просьбами вернуться и простить ее. Что ж, это ошибка с ее стороны. Но я размышлял о жене уже спокойно; мой гнев остыл.

Вольготно раскинувшись на перине, я блаженствовал. Бурный выплеск страстей истощил меня.

Развод. Откуда я выкопал такое слово? Екатерина права: христианам не положено разводиться. Христос очень четко высказался, когда его спросили об этом. Кто? Наверняка фарисеи. По-моему, они вечно заботились о благочестии. Но потом появились оговорки, исключения, допускающие расторжение брака, о чем упоминал святой Павел. Я решил выяснить это у Уолси, когда встречусь с ним завтра утром. Все-таки он был священником, даже если не углублялся в теологию.

После мессы я отправился прямиком в дворцовые апартаменты Уолси. Архиепископ уже трудился за письменным столом. Странно, отметил я про себя, почему-то сей отец церкви не удостоил службу своим посещением.

– Прочтите.

Я бросил оскорбительный испанский свиток на заваленный бумагами стол. Письмо подкатилось по стопке толстенных гроссбухов прямо в руки Уолси. Он ловко развернул пергамент своими пухлыми пальцами и пробежал его глазами быстрее, чем я описал это.

– Какая гнусность! – прошептал он. – Ему грозит нижний круг ада, где он попадет в компанию столь же презренных предателей: Иуды, Брута и Кассия. Он угодит в объятия Сатаны.

– Ладно, ладно, – умерил я обвинительный пыл Уолси.

Загробное местопребывание Фердинанда заботило меня не так сильно, как желание узнать, с кем он обнимается сейчас: казалось, тесть решил помириться со всем миром.

– Я буду отмщен. И кара настигнет его при жизни. Как вы думаете, сможем мы превзойти его?

– Неужели вы хотите воевать с ним? Да еще и с Францией?

– Я сказал «превзойти», а не «завоевать», – возразил я.

У меня сложился план, на редкость фантасмагорический и бредовый.

– Фердинанд двуличен, но я заткну его за пояс, – заявил я.

– Невозможно.

– При желании я могу достичь превосходства в любой области. Даже в лживости, – бросил я, решив озвучить мои недавние размышления. – Слушайте, Фердинанд заключил с Францией тайный пакт. А я устрою публичную церемонию братания с французами!

– С вашими извечными врагами, которых вы ненавидели буквально до вчерашнего дня?

– Люди верят fait accompli[39], считают действительным союз, скрепленный печатью. Скажите-ка… при каких условиях разрешен развод?

– Какой развод?

– Обычный развод между супругами.

– Обычных разводов не бывает. Существуют лишь исключительные причины, по которым можно разорвать связующую сущность брака.

– А если брак заключен с предательницей?

– Я полагаю… что единственное предательство по отношению к супругу – прелюбодеяние. Кроме, разумеется, того случая, когда он является действующим монархом; тогда могут быть учтены и иные формы супружеской измены. Но поскольку при этом виновница будет казнена за предательство, то он окажется вдовцом, а не разведенным. Смерть – заслуженная казнь – венчает конец королевского брака так же безусловно, как естественная кончина.

– Коротко говоря, быстрее казнить за измену и за полдня стать вдовцом, чем обращаться с прошением об аннулировании брака в Рим и полгода дожидаться его решения… – рассудил я, конечно, чисто теоретически.

Уолси поднялся из-за стола и подошел ко мне. Благодаря многочисленным официальным приемам и пирам он заметно округлился.

– Уверен, вы не имеете в виду… ваш брак! Нельзя развестись с королевой из-за лживости ее отца. Хотя, видит Бог, вы заслуживаете руки французской принцессы. Это был бы чудный подарок всему английскому двору.

Всплеск его откровенности потряс меня не меньше, чем мое теоретическое рассуждение об изменении статуса.

– Однако, Уолси… Похоже, вы недолюбливаете ее величество!

Но у него, как всегда, нашлось объяснение:

– Ну что вы, ваша милость, по-моему, королева достойна всяческой любви и восхищения. Я лишь имел в виду… что изящная юная француженка могла бы стать великолепным украшением двора, где она сияла бы, подобно бриллиантовому кольцу на вашей руке. Обворожительная принцесса, способная прекрасно танцевать и разыгрывать маскарадные представления, весело…

– Да. Понятно… – прервал я поток его красноречия.

За прошедшие пару лет Екатерина стала относиться к жизни гораздо серьезнее. Хотя Уолси не мог знать о ее тайных мавританских талантах…

– Франция с ее причудливым сочетанием изящества и упадка… Хотелось бы мне узнать, как они сказываются на женской натуре, – медленно произнес я, думая о том, что не познал еще ни одной женщины, кроме Екатерины. – Но я женат и не имею права на развод. Действительно, дочь Фердинанда не виновата в его предательстве. Ее единственной «изменой» является неспособность следовать библейской заповеди: «Оставь мать свою и отца своего». Душой королева по-прежнему в Испании. Но сама она здесь, рядом со мной, и формально хранит мне верность.

– Помимо того, она вынашивает наследника.

– Верно…

Я кивнул, хотя наши будущие дети казались мне обреченными…

– Как бы то ни было, есть много вариантов сближения с Францией, – вернулся Уолси к начатой теме.

Он выглядел взволнованным, глаза его горели.

– Правда. И другие брачные союзы. К примеру, моей сестры Марии и французского короля!

На лице Уолси выразилось волнение, словно мои слова потрясли его до глубины души.

– Ваша милость! – облизнувшись, воскликнул он. – Гениальная мысль!

– Она посетила меня в данное мгновение. Ее послал Господь. – Я говорил совершенно откровенно.

– Значит, мы расторгнем обручение Марии с Карлом Бургундским, – заявил он.

Сестра будет в восторге. Сначала ей не понравилось предложение выйти замуж за племянника Екатерины, юного отпрыска Габсбургов, который был младше Марии на четыре года. Но позднее она прониклась важностью этой помолвки, начала повсюду таскать с собой портрет суженого, вздыхала над ним. Она с радостью оставит эти глупости ради французской короны.

– Стать королевой Франции? Женой престарелого развратника со вставными зубами? Нет, нет, нет! – Мария отбросила подарок его величества: статуэтку Венеры с парящим над ее плечом Купидоном. – Ни за что!

Статуэтка упала, и у амурчика отвалился кончик мраморного носа.

– Милая сестрица, – уговаривал я, – он же король.

– Он отвратителен.

– Вы – королева Франции! Подумайте об этом, моя дорогая, подумайте хорошенько. Вас будут прославлять в песнях и стихах, вы станете первой дамой Европы. Сможете жить, как пожелаете, носить изысканные наряды, драгоценные украшения.

– А по ночам? – прищурилась она. – По ночам я буду за них дорого расплачиваться.

– Что значат пятнадцать минут заурядного долга в сравнении с двенадцатью часами власти и роскоши? – произнес я с самым небрежным видом, промочив горло хересом из дорогого серебряного кубка.

О боже, если Мария не воспримет мой прозрачный намек, мне придется применить силу против любимой сестры.

– Когда вы успели стать таким жестоким? – тихо спросила она. – Я не узнаю моего брата Генриха, вы говорите как чужой, незнакомый мне человек.

Она затронула болезненную тему. Последнее время я чувствовал, как растет во мне жестокость, как она обретает четкие формы, поднимаясь изнутри, точно скала из озерной глади, вытесняя чистую и спокойную воду. Когда с губ моих сорвалось непрошеное слово «развод» и я впервые, хоть и ненадолго, восстал против Екатерины, во мне зародилась безжалостность к людям. Тогда я еще не сознавал, что в моей душе поселился чужак. А потом начал привыкать к нему, к переменам, которые совершались со мной… Королю необходимо быть жестоким… иногда.

– Да, знакомый вам мягкосердечный ребенок вырос. Он стал королем, – признал я. – Дитя видит только то, что хочет, и воспринимает только то, что ему представляется правильным. А монарх прозревает истинное положение вещей. Поймите, Англия должна заключать выгодные государственные соглашения.

– Значит, брак вашей сестры с Людовиком – прибыльная сделка для государства?

– И для вас в том числе. Вы убедитесь сами. Кроме того, – выпалил я, – он не протянет долго. Скромная жертва с вашей стороны со временем приведет к огромному вознаграждению. Вы молоды. И сможете десятилетиями наслаждаться безбедной жизнью и титулами без ненавистного вам Луи.

Лицо ее выразило не радость, а отвращение.

– Как вы можете говорить такое… Ваши слова являются для меня более тяжким оскорблением, чем предполагаемая потеря девственности с Луи. Вы погубили в себе славного Генриха.

– Нет, он по-прежнему жив во мне, – мягко возразил я.

Сменим гнев на милость, с ней нельзя рисковать. Надо определиться с этой французской женитьбой.

– Да, он проявляется, когда вы хотите использовать свое обаяние. Ведь юный Генрих, мой брат, на редкость мил. Кто же так изменил вас? Уолси? Расчетливый, амбициозный священник…

Каждый готов был обвинить Уолси во всех смертных грехах. Он стал удобным козлом отпущения.

Обаяние молодого Генриха, однако, служило маской для растущего во мне тирана и его жестоких деяний.

Я вздохнул и сказал честно:

– Уолси ничего не делает по собственному почину. Его влияние ограничивается моей волей. Он всего лишь орудие в моих руках.

– Тогда откуда же взялся незнакомый мне Генрих? Тот, кого увлекают азартные игры, маскарадные зрелища и охотничьи вылазки в компании суетных придворных, тот, кто сочиняет непристойные стишки и избегает покоев королевы и собраний ученого общества, которые прежде частенько посещал?

– Моя милая монашка, – с усмешкой произнес я, – я же мужчина и наслаждаюсь обычными мужскими забавами.

Впрочем, вышеназванные шалости не касались супружеского долга. Прелюбодей, скачущий по чужим постелям, получал хлесткое прозвище «потаскун». Ну а я пока никуда не таскался.

– Что касается упомянутых «суетных придворных», – добавил я, – то они уже заметили, как вам нравится танцевать с герцогом Суффолком.

– Другим дамам тоже, – небрежно бросила она.

– О да. Он дамский угодник и отлично знает, что вам нужно. Герцог уже трижды женился, но по-прежнему умудряется вести холостяцкую жизнь. Вот ведь ловкач… – Мой шутливый тон скрывал зависть, которую я испытывал к находчивому ловеласу.

– Неужели я стану такой же опытной и холодной? – пожав плечами, с сомнением произнесла Мария. – Неужели последую вашему примеру?

– Вероятно, последуете. И чем скорее, тем лучше. Пока вы не растеряли красоты, с вами… в отличие от нашей старшей сестры… мы еще можем заключить приемлемую сделку.

Бедная Маргарита, недавняя королева Шотландии, а ныне вульгарная, падкая до мужчин особа, за которую не много дали бы на рынке. Уже после смерти мужа, Якова IV, она родила сына и сразу же выставила напоказ своего любовника Арчибальда Дугласа, графа Ангуса.

Стройная, ослепительно красивая Мария держала себя в строгости. Самая ценная фигура на европейской шахматной доске.

– Я выйду замуж за короля Людовика, – заявила она, четко и раздумчиво произнося каждое слово, словно выбирала их на подносе из груды других. – Я возьму с собой много фрейлин, чтобы создать там свой двор. А когда Луи умрет, я сохраню все подаренные им драгоценности. – Она помедлила. – От вас мне нужно только одно…

– И что же именно?

Разумеется, я подарю ей что-то, любой свадебный подарок, какой она только пожелает. Могу даже назвать в ее честь новый флагманский корабль.

– После смерти Людовика вы позволите мне выйти замуж по собственному желанию. На сей раз вы устроили мой брак. Но в будущем я сама выберу себе супруга.

Нет. Она слишком драгоценна для меня и для Англии.

– Невозможно…

– Тогда свадьбы не будет. Уж лучше я уйду в монастырь.

Да, она была непреклонной и упрямой – истинная дочь рода Тюдоров!

– Неужели вы настолько своенравны, что готовы отказаться от мира? Я не могу позволить вам совершить такую глупость. Поэтому согласен выполнить ваше условие, – смирился я.

Ко времени вдовства Мария станет более здравомыслящей. С возрастом мы все становимся благоразумнее. Вдруг меня посетило сомнение.

– А нет у вас уже сейчас на примете кавалера?

Она рассеянно улыбнулась.

– Мне многие нравятся, – сказала она, – как и любой девушке, наверное.

После нашего расставания я невольно задумался о ее словах. Действительно, круг моего общения изменился. Эразма и декана Джона Колета сменили Эдвард Гилдфорд и Эдвард Пойнтц, придворные подхалимы. Вместо Екатерины моим доверенным лицом в политике теперь был Уолси. Мне не хотелось молиться в одиночестве, предаваться размышлениям или сочинять музыку. Я жаждал шумных развлечений; и рыцарство казалось мне менее соблазнительным, чем власть.

Однако не все во мне переменилось. Генрих, мечтавший стать «настоящим рыцарем», жил во мне наряду с новым властным поселенцем, продолжая с беспокойством приглядывать за выходками новичка.

22

Чтобы Мария прибыла во Францию уже королевой, следовало заключить брак по доверенности на английской земле. Элегантный Луи Орлеанский, герцог Лонгвиль, плененный в ходе последней военной кампании, должен был представлять Людовика на церемонии венчания и произнести за него брачные обеты. Формально будучи заложником, Лонгвиль фактически содержался как французский дипломат, и именно ему король Луи послал свадебный подарок для невесты: ожерелье с гигантской грушевидной жемчужиной такой редкой красоты, что она даже получила собственное имя – Зеркало Неаполя. Я дал себе слово отдать его на оценку добросовестным английским ювелирам до того, как Мария отбудет во Францию.

Церемония венчания прошла в Гринвиче, провел ее архиепископ Уорхем в присутствии английских лордов. По моему приказу приемный зал королевских покоев украсили золотой парчой и шелком, и он превратился в подобие драгоценной пещеры, сказочной сокровищницы.

Дворцовую пристань задрапировали золотистой тканью. Из окон я видел, как покачивались на волнах роскошные баркасы прибывших на свадьбу гостей.

– Пойдемте, Екатерина, – сказал я, оборачиваясь к жене. – Пора.

Я предложил ей руку. Она подчинилась мне с молчаливой чопорностью; вот как переменились наши отношения.

У входа нас ожидал Уолси в сверкающем парчовом облачении. Он внес свою лепту в устройство этой церемонии, и Людовику следовало бы наградить его как борца за процветание Франции. Екатерина сухо кивнула архиепископу. Между ними с некоторых пор тоже возникла натянутость.

Мария выглядела очаровательно. Она оживленным голоском произносила по-французски спешно выученные клятвы любви и верности. Никому бы и в голову не пришло, что невеста могла желать иной судьбы. После обмена кольцами и поцелуями состоялось подписание бумаг. Оставалось только консумировать брак по доверенности.

Эта идея озарила меня незадолго до венчания. Женитьбу по доверенности могли не признать из-за более раннего обручения. Но с консумацией договор обретал полную силу.

– Абсурдная мысль, – презрительно фыркнув, заявила Екатерина. – Благородным особам вполне достаточно должным образом засвидетельствованных словесных обетов.

– Надеюсь, вы не имеете в виду наших с вами отцов? Ведь мы дали словесные обещания, и церемония состоялась в присутствии свидетелей. Но разве это сочли достаточным? Не потому ли вам пришлось продавать вдовье наследство, чтобы не помереть с голоду? Неужели, голубушка, вы еще продолжаете верить в благородство?

– В ваше благородство я верю, – отрезала она.

А вот Уолси по достоинству оценил гениальность моей задумки.

– Уникальность и новизна подобного обряда утвердят этот брак в глазах всего мира, – сказал он. – Такой вид консумации будет в своем роде даже более весомым, чем традиционный.

– Безусловно.

По моему распоряжению в зале заседаний поставили королевскую кровать. Занавесы балдахина не скрывали брачного ложа, и ради предстоящего действа были убраны все меховые и шерстяные покрывала.

Все гости собрались вокруг кровати, а Мария удалилась, чтобы переодеться в ночную рубашку. Екатерина с фрейлинами дождались выхода Марии, облаченной в изумительное дезабилье, торжественно препроводили ее по ступеням к кровати, уложили новобрачную на атласные простыни и пригладили ее распущенные волосы.

Затем к ложу приблизился герцог де Лонгвиль. На нем были красные лосины и башмаки. Он церемонно снял и аккуратно поставил обувь внизу, затем в сопровождении Уолси и Брэндона поднялся по лестнице, забрался на кровать и, возлегши рядом с Марией, коснулся оголенной ступней ее обнаженной ноги. Он замер в таком положении под напряженными взглядами свидетелей, и после короткой паузы архиепископ Уорхем, мельком глянув на них, торжественно произнес:

– Брачный союз консумирован!

Окружающие разразились восторженными поздравлениями и осыпали Марию и де Лонгвиля цветами.

Герцог сел и начал подшучивать:

– Если бы мне было пятнадцать лет, нам потребовалось бы гораздо больше времени, но надо учитывать возраст его величества! Однако если бы постельные дела ограничивались данной церемонией, то мужья не спешили бы так по домам с поля боя!

Мария, смущенно покраснев (как и положено невинной и благопристойной невесте), поднялась с брачного ложа, дабы надеть третий наряд – пышное платье для пиршества и бала. Гости удалились в приемный зал, а мы с Уолси, Екатериной и де Лонгвилем остались дожидаться Марию.

– Отлично, дорогая, – сказал я, обращаясь к жене. – С вашей помощью нам явилась новая королева. И свадебный пир пройдет в присутствии владычиц Англии и Франции, – добавил я, надеясь умаслить Екатерину.

Она рассердилась на меня за то, что я намеренно отстранил испанского посла от участия в нынешних церемониях.

– На свадьбе могли бы присутствовать и три королевы, если бы вы пригласили вашу старшую сестру, – неуместно заметила она.

Екатерина решила держаться отчужденно. Кто бы спорил… Я повернулся к де Лонгвилю:

– Теперь вы свободны. Король Людовик заплатил выкуп, – с усмешкой произнес я, – хотя, должен признать, вы пережили плен в свойственной французам манере.

Мой заложник изрядно раздобрел, его содержание оплачивалось непосредственно из моей казны.

Он улыбнулся и ответил на мой невысказанный вопрос:

– Вы правы. Госпожа Попинкорт, кстати, собирается отплыть вместе со мной. Полагаю, ей понравятся мои апартаменты в Лувре.

Ну естественно, за краткое время пребывания у нас де Лонгвиль успел обзавестись очаровательной любовницей. Я решил, что самое время и мне свести близкое знакомство с какой-нибудь прелестницей.

Вскоре к нам присоединилась ослепительная Мария в великолепном платье из ярко-синего шелка.

– Вы сияете, подобно ангелам на полотнах итальянских мастеров, – отвесив низкий поклон, проворковал Уолси, – ваш прекрасный образ затмевает синеву и золото небес.

– Моя королева… – Де Лонгвиль склонился в почтительном реверансе.

Мария выглядела потрясенной. Превращение из принцессы рода Тюдоров в королеву Франции произошло слишком быстро и бесповоротно.

– Теперь два королевских дома связывают родственные узы, – сказала Екатерина и поцеловала Марию в щеку.

Впятером мы вошли в приемный зал, полный ожидающих нас гостей. Их платья и камзолы казались яркими цветными мазками на кремовом фоне каменной облицовки зала; в расставленной на столах золотой посуде отражалось и множилось пламя бесчисленных свечей.

После череды предписанных этикетом поздравлений и чествований я вывел Марию на первый танец, танец брата и сестры, короля и королевы. Я сознавал, что мы производим ошеломляющее впечатление благодаря молодости, расцвету физических и духовных сил. Да, мы явно отличались от простых смертных. Более того, в тот вечер я чувствовал себя неким высшим существом, начисто забыв про обычную жизнь со всеми ее ограничениями и уязвимостью.

Екатерина станцевала только первые бассдансы и павану – степенные и плавные, они обычно открывали бал, дабы все гости могли похвастать своими нарядами. Королева была уже на восьмом месяце, и беременность протекала спокойно. Я позаботился о том, чтобы троноподобное кресло Екатерины снабдили дополнительными бархатными подушками и приставили к нему скамеечку для ее отекающих ног.

Зато положение супруги позволило мне свободно танцевать с кем угодно, а здесь собралось много привлекательных особ. Среди придворных дам появились молодые и незамужние женщины, их было особенно много в числе фрейлин Екатерины. Да, настало время подыскать любовницу. Я слишком долго медлил, не пользуясь монархической привилегией. Хотя монархическая ли она? Я оглянулся на Брэндона – он с вакхической развязностью любезничал со своей партнершей. Это просто мужская привилегия. И ее не требуется подтверждать чинами и титулами.

Очаровательно выглядела юная прелестница Кейт из Кента, племянница Эдварда Бэйтона. Легкая, как туманная дымка, она напоминала яркую эфемерную бабочку. Неплохо смотрелась и черноволосая Марджери Говард, одна из родственниц герцога Норфолка. У нее были короткие пухлые пальцы и пышная грудь. Джоселин приходилась мне кузиной со стороны нашей бёрчерской родни из Эссекса. Она казалась слишком наивной и впечатлительной, кроме того, грех путаться с родственниками.

А вот рядом с лордом Маунтджоем стояла совершенная Персефона.

При виде ее сердце мое исполнилось трепетного благоговения. Клянусь, у меня сразу же мелькнула мысль о дочери Зевса – когда я прочел этот славный греческий миф, то именно такой представлял себе его героиню, розовощекую деву с золотисто-рыжими кудрями, в простой белой тунике. Собирая цветы и играя на речном берегу, она вела беспечную, блаженную жизнь… и в то же время бессознательно пробудила вожделение в притаившемся боге подземного мира.

Я пригласил ее на танец. Танцевала она поистине как дитя, исполненное безотчетной радостной чувственности. Необузданное сладострастие… Да, я вожделел утех плоти, которые могла бы подарить любвеобильная наложница. И мне показалось, что она способна полностью отдаться нахлынувшей страсти. Я возжелал ее так отчаянно, что мое тело буквально задрожало. Сейчас, сейчас, я не мог ждать больше ни часа… однако надо было вести бал, менять партнеров, собеседников, выслушивать прощальные слова отбывающих гостей, созерцая постепенное угасание множества свечей…

– А вы, милая госпожа, хорошо танцуете, – проворковал я. – Возможно, вы согласитесь потанцевать со мной в иной обстановке?

Полный абсурд! Я не знал, как поступают в подобных случаях, что говорят. Вот Брэндон, известный сластолюбец, собаку съел в этом деле. Я же оставался несведущим юнцом.

Она лукаво взглянула на меня:

– В любой момент, когда вам будет угодно.

– Тогда нынче же ночью.

Достаточно ли определенно я выразился? Что, интересно, сказал бы Брэндон на моем месте?

– Я должна уехать вместе с дядюшкой, – нерешительно пролепетала красотка.

И внезапно я сообразил: она, так же как я, неопытна в искусстве и правилах флирта. Неужели она не понимает, что ее родич подчиняется мне?

– А кто ваш дядюшка?

– Уильям Блаунт, лорд Маунтджой.

Казначей Екатерины! Приятель Эразма и прочих светочей науки! М-да, более неподходящей особы не сыщешь. Но она была столь соблазнительной. Мог ли я отказаться от нее?

– Ах, Маунтджой! – Я взмахнул рукой с самым небрежным и величественным видом. – И как же вас зовут?

Но прежде чем она назвала свое имя, я вспомнил его и произнес про себя.

– Бесси Блаунт, ваша милость.

– Вы научились танцевать, – мягко заметил я. – А также полюбили придворную жизнь. Я рад, что вы не спрятали свою красоту в Линкольншире.

– Я тоже, ваша милость. Хотя до сих пор… сомневалась, вправе ли остаться…

Вот как все просто разрешилось. Вмиг стало ясно, что подразумевают вопросы и ответы, кивки и улыбки. Обещание счастливого будущего сладко манило нас.

О, неужели этот бал никогда не закончится?

Впрочем, я даже не представлял, где мы сможем остаться вдвоем. Бывалый распутник наверняка подготовил бы тайную келью для импровизированного свидания. У меня ничего такого не было. В королевских покоях не приходилось искать уединения. Чтобы попасть в мою опочивальню, потребовалось бы встревожить по крайней мере два десятка бдительных придворных. Одно дело, когда я возвращался к себе с законной супругой. А как избежать встречи с ненужными свидетелями сейчас? Этот вопрос стал источником моего крайнего замешательства.

В итоге наше случайное свидание состоялось за музыкальной галереей в тесном хранилище инструментов, где сами музыканты частенько устраивали репетиции. Там стояли скамейки и кушетка, горели свечи и факелы. Нас окружали виолы и трубы, барабаны и тамбурины. В их округлых и полированных боках отражались пляшущие языки пламени.

– Бесси, – сказал я, – мне…

Я хотел быть добрым, сердечным и убедительным. Но страсть переполняла меня, и она прорвалась наружу, едва я коснулся девичьей плоти. Покрывая поцелуями лицо Бесси, я погрузил пальцы в ее густые волосы и сорвал стягивающие их ленты, и тогда они свободными волнами рассыпались по плечам, прикрыв щеки и оставив на виду лишь полуоткрытые губы. Я жадно припал к ним. В приступе лихорадочного возбуждения я начал раздевать Бесси, встретив неожиданное препятствие в виде многочисленных завязок и застежек и стараясь ничего не порвать (вечерним туалетом Екатерины занимались фрейлины, и мне все это было в новинку). Ей пришлось помочь мне, чтобы сохранить в целости наряд.

Мы прилегли на освобожденную от инструментов кушетку, над нами пылал факел, и его янтарный свет позолотил ее тело и прелестное лицо.

– Бесси… Бесси…

Я пытался совладать со своими чувствами, по крайней мере немного сдержать их, но они взяли верх над рассудком. Притянув к себе девушку в древнем акте подчинения, я навалился на нее всем телом… О боже, она оказалась девственницей! Огненный взрыв прожег меня насквозь, вновь и вновь я прокладывал путь в заветные недра (смутно слыша ее возбужденные крики), пока их глубины полностью не открылись мне.

Постепенно, виток за витком, я мягко спускался с головокружительных высот, постигая глубочайшую земную тайну.

Крича и задыхаясь, Бесси расцарапала мне спину.

– Боже милостивый…

Приподнявшись, я привлек бедняжку к себе и нежно обнял. Она судорожно хватала ртом воздух, продолжая плакать и постанывать.

– Мне жаль, простите меня, простите…

Обезумевшее животное исчезло, оставив терзаемого угрызениями совести мужчину залечивать нанесенные страстью раны. Ненавидя сам себя, я принялся утешать Бесси. Наконец она перестала плакать и успокоилась. Я вновь начал извиняться. Она приложила к моим губам дрожащий пальчик и медленно произнесла:

– Все уже позади. И я рада этому.

Только тогда я по-настоящему осознал, насколько невежествен в общении с женщинами.

– Я вел себя как дикий зверь, причинил вам боль… нанес ущерб вашей чести, – повинным тоном произнес я, впервые задумавшись о том, что испытывает девушка, утратившая невинность.

– Если это так трудно с тем, кого жаждешь всем сердцем, то какую боль причинил бы мне человек, к которому я равнодушна…

– Но возможно, вы еще встретите… того, кто привлечет вас…

Она отрицательно покачала головой.

– Разве вы знаете женщин, умудрившихся выйти замуж по любви?

Мария. Мария и Людовик. Боже, может ли Зеркало Неаполя пробудить любовь к нежеланному супругу?

– Но теперь… как вы возляжете на брачное ложе?.. Я же ограбил вас.

– Я притворюсь…

– Но как?.. Ведь девственность уже не вернуть!

– Говорят… это легко, и многие мужчины согласны на обман.

Я весь покрылся испариной. Кушетка хранила следы поруганной девичьей чести, я готов был сквозь землю провалиться… и однако (самый страшный стыд!) после ее слов и рассуждений о брачной постели с другим мужчиной моя страсть разгорелась с новой силой.

В этот момент ее рука коснулась моей щеки.

– Нам пора уходить… Но нет… давайте помедлим, побудем вместе еще немного…

Неужели ей не хотелось сбежать? Она не презирала меня? Воистину, я ничего не понимаю в женщинах… да и, пожалуй, в собственной натуре.

Мы покинули музыкальное хранилище уже на рассвете, осторожно спустились по каменной лестнице и крадучись прошли по притихшему приемному залу, еще усыпанному цветами.

23

С той ночи я стал другим человеком: познав запретную страсть, днем и ночью я жаждал обладать обнаженным телом Бесси и с удивлением обнаружил, как много существует способов для удовлетворения плотских желаний. Стоило мне придумать нечто новое, и через пару часов мы уже занимались этим вовсю. Мое воображение рисовало самые неожиданные картины, а ум охотно делил и множил варианты их воплощения; так вожделение порождает вожделение, ввергая нас в бездну греха.

Не теряя времени, я занялся поиском подходящего местечка для свиданий, подальше от королевских покоев и бдительных взоров моих придворных. (Отец Бесси, сэр Джон Блаунт, исполнял обязанности моего камергера, он входил в ближний круг придворных, участвующих в церемониальных туалетах. Чувство приличия подсказывало: нельзя допустить, чтобы он увидел на моем теле следы страстных поцелуев и уловил женский запах родной дочери.) Мое амурное гнездышко находилось поблизости от апартаментов Уолси и состояло из маленькой столовой, гардеробной и спальни. Придворный замочный мастер, как немцы говорят – Schlosser, а попросту слесарь, приладил к наружной двери замок, сделав для него всего два ключа – для меня и для Бесси.

По долгу службы Бесси надлежало присутствовать в столовой Екатерины на дневной трапезе, состоящей из трех блюд, и развлекать ее величество музыкой и чтением до вечерней пятичасовой молитвы. В те дни фрейлины много занимались рукоделием, шили и вышивали одежду для ребенка, чье рождение неотвратимо приближалось. Екатерина отказалась от вещей, оставшихся от принца Генри; они вызывали скорбные воспоминания, и она убрала их с глаз долой…

Ежедневно я присоединялся к Екатерине на вечерней службе и, сидя или преклоняя колени рядом с ней, с гордостью поглядывал на ее округлившийся живот. Мне удавалось искренне молиться за нее, нежно пожимать руку, испытывая к ней теплые чувства… и одновременно воображать, как Бесси готовится к назначенному свиданию, подогревает вино, укладывает волосы в затейливую прическу, которую я так любил разрушать, натирает благовониями сгибы локтей, колен… Да, проклятье, я стал грешником и все-таки страстно желал преступных удовольствий. Когда я переходил из молельни Екатерины в любовное гнездышко к Бесси и слова молитв на моих устах сменялись возгласами страсти, меня переполняла бурная радость – я в жизни такой не испытывал!

У нас не хватало времени на преамбулы или вежливые приветствия. В непристойной спешке с одинаковым вожделением мы беззастенчиво бросались в объятия друг друга. После двух-трех свиданий из неуклюжих, застенчивых новичков мы превратились в бесстыдных сластолюбцев.

Стоит ли мне пересказывать сейчас, в чем заключались наши плотские утехи? Стоит ли терзать себя воспоминаниями о сказочных часах и минутах, коим не суждено повториться? Пряча сласти в наших интимных местах, мы извлекали их исключительно с помощью языка, не пользуясь пальцами… Мы видели наши силуэты в окнах и зеркалах и с удовольствием наблюдали, как отражается в них множество совокупляющихся Генрихов и Бесси… Мы устраивали маскарады: к примеру, я наряжался дикарем, а она – Дианой… Сливаясь в единое целое, мы переворачивали песочные часы и подсчитывали, сколько раз нам удавалось достичь кульминации вместе и по отдельности. Иногда я украшал обнаженное тело любовницы драгоценностями Екатерины, при этом, как ни странно, сильнее всего чувствуя свою вину за супружескую неверность…

После любовных игр мы порой подкрепляли силы легкими закусками, поданными полуслепым слугой, и расходились почти молча – для того, чтобы на следующий день или при первом удобном случае встретиться снова.

В тот вечер я собирался просмотреть послания, обсудить дела с Уолси и присоединиться к азартным играм моих приятелей и придворных, среди которых был и отец Бесси. Ни полнота, ни ограниченность моего бытия не являлись для меня тайной. Отдавал я себе отчет и в том, что веду двойную жизнь, хотя обе ее половины сливались воедино. Ненавидя и любя собственный грех, я одновременно желал и осуждал его. Мой проигрыш заметно вырос. Я не мог толком сосредоточиться на игре или обуздать склонность к поднятию ставок. Но разве могли меня тогда взволновать денежные потери?

Сестра отбыла во Францию со всем своим двором, роскошным приданым и эскортом. Среди ее пажей и фрейлин были и дети. На борту одного из четырнадцати величественных кораблей флотилии Марии находились два сына Сеймура, девяти и шести лет, и две дочери Томаса Болейна, десяти и семи лет.

Как-то поздним вечером в апартаментах Уолси я бегло просматривал список придворных Марии и впервые увидел это имя.

Nan de Boleine.

– Кто такая? – устало пробурчал я.

После изнуряющих забав с Бесси мне требовался отдых.

– Дочь Болейна, – пояснил Уолси.

– Какого черта они предпочли французское написание? Я даже не узнал фамилию.

– Его выбрал сам Болейн, – заметил Уолси. – Изначально его родовое имя произносилось как Буллен. Но Болейн показалось ему более благозвучным.

– Как Уолси или Вулси? – проворчал я. – Подобные изменения фамилий легкомысленны и необоснованны. Мне это не нравится. Значит, уехали обе дочери Болейна? И оба сына Сеймура? Скоро у нас не останется ни одного отпрыска хорошего рода, некому будет служить при дворе.

– Родителям хочется, чтобы их чада научились изящным манерам.

О боже, какие мучения! Долго ли еще французов будут считать законодателями всего и вся? Мой двор решительно должен посягнуть на их права.

– Немногое же они почерпнут там, – презрительно бросил я.

– Им предстоит жить при дворе, что возглавляет Франциск Валуа, герцог Ангулемский. Пока он не стоит у власти, но… Если Мария не подарит Людовику наследника, то новым королем Франции станет именно Франциск. Он уже плетет интриги. Дети Болейна и Сеймура будут учиться именно у него, а не у Людовика.

– Дочь Людовика Клотильда стала женой Франциска, говорят, она такая же благочестивая, как Екатерина. – От усталости у меня начал заплетаться язык. – Едва ли при них двор сохранит изысканность.

– О, на мадам Клотильду никто не обращает внимания. Тон задает любовница Франциска.

Что? Наложница открыто распоряжается при дворе?

– Каков же на самом деле этот Франциск из дома Валуа?

– Похож на вас, ваше величество.

С недавнего времени Уолси называл меня исключительно так, пояснив, что «ваша милость» говорят герцогам или высшему духовенству, а к монарху должно быть особое обращение. Мне это понравилось.

– Он сложен атлетически, – продолжил Уолси, – хорошо образован, в общем… культурный человек. – Немного помедлив, он небрежно прибавил: – Говорят, что его радует порочная слава ненасытного распутника.

– Уже? А сколько же ему лет?

– Двадцать, ваше величество.

– И всех радуют его… ухаживания?

– Не всегда и не всех, ваше величество. Он чересчур навязчив, ни перед чем не останавливается, если наметил жертву. Когда мэр Марселя вручил ему ключи от города, Франциск воспылал чувствами к дочери мэра, а она, будучи честной девушкой и испытывая отвращение к взглядам и манерам герцога, решительно отказала ему. Он попытался овладеть ею силой. Но неприязнь бедняжки была столь велика, что она изуродовала себе лицо парами серной кислоты. И только ее безобразие погасило страсть Франциска!

– Трагическое спасение, – заметил я. – Ведь шрамы теперь останутся у нее навсегда.

Я помолился, чтобы Мария смогла выносить сына и избавила Францию от такого правителя.

Мое внимание привлек стоявший у камина стол Уолси, заваленный ворохом бумаг. Там скапливались все документы, касающиеся Хэмптон-корта.

– А как продвигается строительство вашего загородного увеселительного дворца? – поинтересовался я.

– Чудесно. Как раз недавно закончили прокладку сточных и водопроводных труб. Вода будет поступать из источников Кумбе-хилла, она появится на моих землях, преодолев расстояние в три с половиной мили под Темзой у Кингстона. Мне хотелось бы, чтобы вы заехали туда будущей весной, оценили успехи строителей. Можно переправиться через реку у Ричмонда и, пересев на лошадей в Теддингтоне, прогуляться по лесу.

– Нет смысла дважды пересекать Темзу. Разве дорога от Кингстона до Ричмонда не безопасна?

Лицо его приняло странное выражение.

– Я не заезжаю в Кингстон.

– Почему? Ведь это самый прямой путь.

Уолси поднялся и сделал вид, будто ему срочно необходимо пошевелить дрова в камине.

– Трудно сказать. Я знаю лишь, что Кингстон грозит мне бедами. Просто чувствую…

– Опасные заведения? Или люди? Что пугает вас?

Архиепископ отрицательно покачал головой. Я заметил, что у него растет второй подбородок. Да, молодость Уолси давно миновала. Он рано начал путь к власти, хотя сперва наделал ошибок.

– Не знаю. Просто мучает смутное опасение… У вас бывало такое?

– Нет. Ни вещи, ни места не вызывают у меня добрых или дурных предчувствий. Будущее скрыто от моих взоров.

– Вам везет, ваше величество.

Впервые я увидел на его лице выражение подлинного уныния.

Близилось время родов Екатерины. Весь двор готовился к долгожданному событию. Она со своими фрейлинами закончила шить младенческое приданое, а рожать решила в Ричмондском дворце. Я пригласил наилучших врачей и оплатил услуги арабского консультанта – ведь Северная Африка прославилась крупнейшими центрами медицины, а в одном из них как раз и учился прибывший к нам Аль-Ашкар. По некоторым сведениям, там штудировали манускрипты Галена и других античных врачевателей и приобщались к утраченным ныне знаниям. Меня, впрочем, интересовала не эзотерика, а основополагающий вопрос: как появляются на свет жизнеспособные сыновья?

В середине сентября, накануне Крестовоздвижения, у Екатерины начались схватки, и ее перенесли в родильные покои. Там были собраны всевозможные фармацевтические средства и хирургические инструменты, какие только использовались тогда в медицине. Королева лежала на пропитанном желтофиолью белье (ибо считалось, что настой желтофиоли облегчает боль), держала за руки стоявших справа и слева от нее докторов – нашего Линакра и испанца де ла Са – и стойко переносила схватки, беспрестанно шевеля губами в беззвучных молитвах. Врачи предложили ей принять болеутоляющие снадобья, но она отказалась и продолжала молиться, не сводя глаз с висящего на противоположной стене распятия.

Я ожидал в соседней комнате вместе с Брэндоном. Как и Екатерина, я был молчалив и не менее усердно возносил мольбы Богу. Они начинались, разумеется, с традиционных слов: «О Владыка, Всемогущий Господь, молю Тебя, даруй мне сына для моего царства». Время тянулось медленно, и когда вышедший из родильных покоев Линакр отрицательно покачал головой, просьбы мои к Создателю сменились отчаянными безмолвными воплями. «О помоги мне, помоги, даруй нам ребенка, молю Тебя, пожалуйста, я сделаю все, что Тебе угодно, совершу любой подвиг, отправлюсь в Крестовый поход… Я посвящу этого ребенка, равно как и Самуила, Тебе, услышь, Господи, мои молитвы, пошли мне…»

– Свершилось! – воскликнул Линакр, широко распахнув дверь.

Я вскочил с колен.

– Сын, – добавил он. – Живой.

Врач пригласил меня проследовать за ним.

Екатерина лежала, откинувшись на подушки, словно труп на смертном одре. Она не шевелилась. Что с ней… Жива ли она?

Де ла Са массировал большой, растянутый живот роженицы. Из ее промежности изливались обильные струи темной крови и стекали в серебряную миску. Иногда появлялись и кровавые сгустки. Екатерина застонала и пошевелилась.

– Взгляните на сына, – услышал я голос Линакра.

Он отвлек меня от созерцания ужасного зрелища, кое являла моя измученная схватками и истекающая кровью жена. Мария де Салинас, леди Уиллоби, уже искупала младенца, смыв с него кровь и слизь.

Каким же он оказался крошечным! Будто котенок. И я сразу понял, что он слишком мал и не выживет.

– Мы подумали, что лучше всего немедленно окрестить его, – сообщил Линакр. – И уже послали за священником.

Я кивнул, осознавая, что означают его слова. Надо окрестить его быстро, пока он не умер. Без всяких церемоний. Подойдет любой священник.

На пороге появился молодой священник, спешно призванный из дворцовой церкви, где исполнял рутинные обязанности младшего клирика. На ходу оправляя сутану, он тащил сосуд со святой водой.

– Приступайте, – велел я ему.

Мария уже вытерла ребенка и завернула в покрывало.

– Его… рубашка… – слабо запротестовала Екатерина.

– Она имеет в виду крестильную рубашку, – пояснила Мария.

– У нас нет времени, – бросил я равнодушно.

Мое сердце окоченело, как рука, прижатая к ледяному металлу.

– Рубашка…

– Она наготове, ваша милость, я принесу ее, – мягко успокоила Екатерину Мария.

Она просунула младенческую головку в красивый ритуальный наряд, но не стала расправлять его, как требовали правила таинства.

– Кто крестные родители? – спросил священник.

– Вы, Мария, и вы, Брэндон, – быстро сказал я.

Какая разница? Можно назначить кого угодно. У них не будет никаких обязанностей по отношению к выросшему ребенку.

– Имя?

– Уильям, – произнес я.

Славное английское имя.

– Я нарекаю тебя Уильямом во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Брызги святой воды окропили нежный лобик младенца.

Его быстро завернули в теплое одеяло, положили возле жаровни и дали теплого молока. Чудо, если он выживет. Господи Иисусе, молю Тебя о чуде.

Принц Уильям умер, прожив семь часов. Когда у Екатерины появилось молоко, он уже два дня лежал в могиле, одетый, точно в саван, в крестильную рубашку.

Уилл:

К зиме и до нас дошли печальные новости: король потерял очередного сына. Впервые люди встревожились и начали молиться. Прошло пять лет со времени женитьбы короля, а он все еще оставался бездетным.

Генрих VIII:

Я пришел к Екатерине, и мы утешили друг друга. Я старался подавить в своей душе зловещие сомнения и именно тогда решил, что впредь никогда не буду огорчать и расстраивать жену глупыми ссорами. Я глубоко сожалел, что наговорил ей много жестоких слов. И зачем я только упомянул об этом проклятом разводе?

Екатерина вновь забеременела. В Англии мы ждали веселого Рождества, и я надеялся, что таким же оно будет для французской королевской четы – Марии и Людовика.

24

Последние несколько месяцев я прожил в горести, но у меня оставались надежды на лучшее. Однако с ними пришлось покончить в первый же день нового, 1515 года, когда меня вновь призвали государственные дела. Умер король Людовик. Все тщательно составленные планы развеялись вместе с его последним вздохом. Францией теперь будет править Франциск I. Его супруга Клотильда получила титул действующей королевы, а моей сестре отныне суждена роль королевы вдовствующей, столь же бесполезная, как выращивание свиней в земле турков.

Согласно французским обычаям Марию немедленно перевезли из Парижа в аббатство Клюни. Там она облачилась в белые одежды королевского траура, и монахиням поручили охранять ее до менструальных истечений, дабы Франциск убедился, что она не вынашивает во чреве наследника, способного оспорить его права на престол. Марию ждала участь La Reine Blanche – Белой королевы.

– Они держат ее в заточении, – проворчал я, обращаясь к Уолси. – Надо срочно забрать ее из Франции… вместе с приданым и свадебными подарками Людовика. Не доверяю я этим французам.

– Они не отпустят ее, покуда не убедятся, что у нее не будет ребенка. Франциск боится претендентов на трон.

– Все это ужасно досадно! И почему она сама ничего не может сообщить о себе? Мы получаем сведения о ней только от французского посла.

– Я согласен… К королеве Марии следует отправить английское посольство.

Я мерил шагами комнату, осторожно ступая по шелковому ковру, подаренному мне Уолси на Рождество. По его настоянию это драгоценное изделие теперь лежало на полу моего кабинета. И ощущение собственного богатства и власти возникало у меня всякий раз, когда я прохаживался по изысканному шелку.

– Вот вы и поедете. Как мой представитель. Под предлогом грядущей коронации Франциска. Хотя, в сущности, нам надо лишь вывезти Марию и драгоценности.

– Мое прибытие может серьезно насторожить Франциска. Лучше послать Суффолка. Всем известно, что он друг вдовствующей королевы и близкий соратник вашего величества, а кроме того, прошу прощения… герцог не способен на политические интриги.

Уолси тактично напомнил о том, что Чарлз Брэндон не отличается умом, знаниями и особой сообразительностью.

– Тонкое замечание, – признал я. – Однако он отважен и предан мне. Вполне можно рассчитывать, что он справится с заданием.

– Если ему не напрягать голову, ваше величество, а просто проявить бесстрашие и решительность.

Брэндон отправился в Дувр, готовый сесть на корабль и пересечь унылый зимний пролив, и тут в Англию прибыл посыльный с письмом, тайно вынесенным из аббатства. Прикидываясь утешителем, Франциск ежедневно наведывался к Марии, неизменно оскорбляя и тревожа ее чувства, поскольку флиртовал и приставал к ней с гнусными предложениями. Он приказал монахиням оставить их наедине, запер двери и после неудачного соблазнения попытался вынудить ее отдаться.

Меня затрясло от ярости при мысли о том, что этот развратник посмел посягнуть на мою сестру – жену его отца! Таких омерзительных извращенцев, как он, величавший себя первым дворянином Франции, издревле ждало проклятие небес! Дай боже, чтобы Мария родила наследника престола, тогда Франция избавится от порочного царствования этого чудовища! Пусть Брэндон станет защитником сестры и освободит ее из заточения.

– Молите Господа, Екатерина, – сказал я, прочитав жене о положении Марии. – Я знаю, что Он слышит ваши молитвы.

– Не всегда, – грустно возразила она. – Но тем не менее я буду неустанно просить за нее.

Господь услышал королеву, однако свобода, которую получила сестра, стала гибельной для моих надежд. С молчаливого согласия Франциска Брэндон женился на Марии, тем самым вызволив ее из тюрьмы.

– Изменник! – вскричал я, пробежав глазами его письмо. – Вероломный предатель!

В десятый раз я перечитывал его оправдания:

Милорд, так получилось, что, прибыв в Париж, я услышал множество историй, кои повергли в великий страх даже меня, а главное, королеву, и она не успокоилась, пока я не дал согласие жениться. В общем, говоря ясно и понятно, я, имея искренние чувства, обвенчался с ней, и наше воссоединение прошло столь бурно, что у меня уже возникли опасения, не ожидает ли она ребенка.

Эти строки врезались мне в память. Больше не имело смысла хранить сей подлый документ. Я швырнул его в огонь, где он быстро съежился, почернел и рассыпался в прах.

– Он украл у меня сестру!

– А по-моему, он поступил… великодушно, – робко возразила Екатерина.

Она редко противоречила, когда меня одолевали приступы ярости.

– В Испании подобные поступки могут сойти за благородство. В Англии они рассматриваются как опасное безрассудство и авантюризм.

– Брэндон спас королеву, которая находилась в бедственном положении, ведь ее честь подвергалась опасности.

– Он украл у меня ценное достояние! Теперь Мария не сможет заключить новый выгодный брак! Кого еще мне использовать как приманку для политических сделок? К тому же мы бездетны и…

– Разве вы не рады за них? Не способны порадоваться их счастью? О, вспомните, как один юноша писал:

Но Богом нам любовь ниспосылается,

И в ней мечты любые претворяются;

Ведь двух сердец союз не разорвать,

Так стоит ли нам от судьбы бежать?

– Тот юноша умер.

Когда же это произошло? Когда я осваивал премудрости королевского бытия?

– Но он спас меня. Несчастную принцессу, прозябавшую в чужой стране.

Ну, опять Екатерина завела старую песню. Ее взгляд стал мечтательным и рассеянным. Какая скука.

– Что ж, вы сделались королевой, но с тех пор минуло много лет.

Пребывая в раздраженном состоянии, я подыскивал пути для отступления.

– Надо приказать Уолси придумать для них наказание. Назначить им своеобразный штраф. Да, так и будет, – заключил я уже на ходу, поспешно покидая жену.

И Уолси нашел выход. Он предложил потребовать от Брэндона возмещения потерь, поскольку Мария лишилась пожизненного вдовьего пенсиона, выплачиваемого Францией. В общей сложности – около двадцати пяти тысяч фунтов. Если герцог Суффолк согласится на выплату этой суммы, то они смогут вернуться в Англию и я признаю их.

Уилл:

Таким образом, Брэндон, в сущности, всего лишь утратил какое то ни было влияние при дворе. Из-за огромного штрафа герцог не мог больше позволить себе роскошь придворной жизни; им с Марией пришлось удалиться в Уэсторпский манор Суффолка, где жизнь обходилась значительно дешевле. Подальше от глаз Генриха: с глаз долой, из сердца вон… По крайней мере, на это надеялся Уолси.

Генрих VIII:

Между тем я продолжал развлекаться с Бесси. Фраза Брэндона «…и наше воссоединение прошло столь бурно, что у меня уже возникли опасения, не ожидает ли она ребенка», как чья-то издевка, назойливо крутилась в моей голове. Он отлично понимал женщин и, обладая недоступным мне тайным знанием, умел ухаживать за ними, соблазнять и побеждать их. Его мужественной красоты оказалось достаточно, чтобы завоевать сердце принцессы крови. Неужели я недостаточно красив? Сомнения мучили меня до безумия. Меня терзала неуверенность в собственном обаянии. Ведь оба мы обладаем известной статью, у нас одинаковые органы… И я, и Брэндон принадлежим к мужскому полу, и нам, благородным кавалерам, доступно многое (сластолюбец из простолюдинов может позволить себе гораздо меньше)… С Бесси я стремился ко всем мыслимым удовольствиям плоти, словно жаждал до конца постичь то финальное ускользающее ощущение, считавшееся венцом чувственности. Но, несмотря на старания, я не обрел опыта, способного придать мне неоспоримое превосходство.

После свиданий я возвращался в зал, где собирались мои ближайшие придворные и друзья. Все знали, что королевская приемная является местом для отдыха, там играли в кости, музицировали, обсуждали последние сплетни и новинки моды. Там я наслаждался мужским обществом. Я был в кругу равных, и это радовало меня. По моему приказу в камин подкидывали дрова, меняли светильники и приносили вина покрепче, и тогда мы парились от жары, дуясь в примеро[40]. Трещали поленья, радовали глаз рыжие языки пламени, а благодаря приятным последствиям греховных удовольствий я ощущал себя полноценным мужчиной, таким же как и прочие.

Пресытившись, я удалялся к себе и просил отца Бесси, моего камергера, помочь мне раздеться. От прикосновения его услужливых рук я чувствовал себя развратным завоевателем. И млел от непристойностей своих побед.

По ночам я спал без сновидений.

В середине весны Екатерина опять родила недоношенного мертвого сына. По оценке Аль-Ашкара, плод пробыл в утробе лишь пять с половиной месяцев; Линакр говорил о шести с половиной. Какая разница? Все равно этих сроков не хватало для рождения жизнеспособного наследника.

Как только мы получили разрешение врачей, я возобновил близкие отношения с женой. Теперь это был всего лишь супружеский долг. Или политическая необходимость – такая же, как подписание государственных документов в кабинете. Флюиды истекали быстро, словно чернила, когда я ставил подпись: «Henricus Rex». Я безучастно отмечал это. Моя царственность легко оставляла след. И на пергаменте, и в лоне королевы.

Страсть, почти в той же степени лишенную душевности, я удовлетворял с Бесси.

Мария вернулась в Англию, и в Дувре ее ждала церемонная встреча. Я намеренно решил не появляться там, чтобы у подданных не создалось ложное впечатление, будто я одобряю брак сестры. Теперь ее главным защитником стал Брэндон, герцог Суффолк (мной же сотворенный). Вот пусть и заботится о ее нуждах.

Переговоры между нами велись при посредничестве Уолси. Брэндона не допускали ко мне без его разрешения, впрочем, как и Марию. Но мне хотелось увидеться с любимой сестрой, поэтому я устроил нашу встречу в Лондоне на королевском баркасе. Мы с Марией вполне могли покататься по Темзе и побеседовать напоследок, прежде чем я навсегда отдам ее Брэндону.

Спускавшаяся к пристани женщина казалась выше и красивее той, которую я помнил. Присобранный в складки у ворота ярко-синий бархатный плащ струился по ее плечам, и его полами играл ветер. Она напоминала Деву Марию (хотя уже лишилась девственности). Изменилась даже ее походка.

Лодочник приветствовал ее словами: «Ваше величество».

Я громко, чтобы слуги слышали, сказал:

– Мои подданные должны знать, что она уже не королева. Она стала герцогиней.

– Я остаюсь принцессой, несмотря на титул моего супруга, – заявила Мария, пытаясь улыбкой смягчить резкость своих слов.

– Не лучше ли нам взойти на борт?

Предложив сестре руку, я повел ее в каюту, где все уже приготовили для нашей встречи наедине, – главное, там не было чужих ушей.

Мы устроились на шелковых подушках, глядя друг на друга, как двое незнакомцев.

– Итак, вы последовали зову сердца, – наконец сказал я, не придумав ничего лучшего, – как и грозились сделать.

– Я же люблю его! – воскликнула она. – Люблю, люблю, я полюбила его еще ребенком!

Весла за окном с шумным плеском погружались в воду и выныривали, рассыпая брызги.

– Неужели вы не понимаете, каков он по натуре? Бабник и волокита, а таким известны все трюки, все ухищрения, позволяющие с легкостью завоевывать наивных дам.

– Неужели?.. – спросила она, и в голосе ее прозвучало необычайное торжество. – И что же он завоевал, женившись на мне? Вашу опалу и ссылку?

– Он получил лучшую драгоценность Англии.

– И вашу козырную карту. Так кто же расчетлив, братец?

Я попал в положение обвиняемого. Да, я был хуже Брэндона. Он встретил Марию и полюбил ее, рискуя вызвать мой гнев и отправиться в изгнание. А я видел только потерю выигрыша. Когда же со мной произошли столь разительные перемены? Я возненавидел себя, возненавидел того, в кого превратился, – противное, приземленное существо, проводящее опыты на себе самом, словно на другом человеке.

Но я стал реалистом. А коронованные идеалисты обманывают свой народ. Такова правда.

За кормой расходились дуги кружевной пены; баркас стремительно рассекал воды Темзы. На портовом берегу, на Йорк-плейс, кипела жизнь. Над пристанью резиденции Уолси трепетали на ветру яркие флаги, словно приглашая пришвартоваться.

– Вы ждете ребенка?

– Да, – промолвила сестра уже другим тоном. – Должно быть, это случилось в первую же ночь. Когда он пришел ко мне в ту келью в Клюни, где меня держали в заточении.

Не надо подробностей, я не желаю ни слушать, ни представлять их, хотя не в силах воспрепятствовать этому… Господи Иисусе, избавь меня от душевных терзаний… Для меня мучительно то, что находится за гранью моего воображения, то, чего я жажду больше всего на свете. Мне нельзя открывать эту дверь.

– Я желаю вам счастья, – сказал я и взял Марию за руки. – Желаю счастья хотя бы одной из рода Тюдоров. Поскольку, как я понимаю, вы единственная, кто сумел вылететь из золотой клетки. Ведь по большому счету у нас несчастливая семья.

Мать. Артур. Маргарита. И теперь к ним добавился я сам, бездетный король Англии, Генрих VIII.

– Невозможно быть счастливой всю жизнь. В ней есть лишь особые вехи. Сейчас такой миг выпал мне. Он пройдет.

Значит, я мог больше не завидовать ей.

– А ваш черед еще настанет, – добавила она.

Мария была добра и любила меня, но не понимала.

– Да, конечно, – кивнул я.

– И пройдет так же, как мой.

– Да забудьте вы о мимолетности! – раздраженно воскликнул я. – Если вы размышляете о преходящем, то убиваете живое бытие! Прекратите, я приказываю вам.

– Приказ короля? – рассмеявшись, спросила сестра.

– Да.

– Вы не можете повелевать всем, есть вещи неуправляемые, не подвластные никому, – заметила она. – Как же вы этого не понимаете?

Мы уже поравнялись с Блэкфрайерсом, огромным, беспорядочно разросшимся монастырем доминиканцев. Впереди маячил Лондонский мост с его девятнадцатью опорами, вскоре мы пройдем под ним. Там вихрились пенные волны.

– Нет, понимаю. Но стараюсь управлять и руководить всем. Это мой долг.

– Бедный Генрих, – усмехнулась Мария.

И тут внезапно баркас тряхнуло со страшной силой, бурлящая между мостовыми опорами вода хлынула за борт, своевольно крутя и разворачивая наше легкое судно. Несмотря на плотно пригнанную дверь, ручейки просочились внутрь каюты и потекли по укрытым ковром ступенькам.

Потом, почти мгновенно, возобновилось плавное движение. Сверхъестественно зловещая прихоть стихии! Мы оказались за мостом, в той части Темзы, где она превращается в оживленную улицу. Многочисленные баржи и лодки бороздили рыжеватые воды реки, вдоль северного берега тянулись таверны, доки и верфи. Вдали мрачно упирался в небо белый четырехугольник Тауэра.

Гринвичский дворец раскинулся на южном берегу, над ним кружили чайки. Эта подступавшая к воде громада напоминала о чужеземных краях и морских приливах и казалась далекой от столицы.

Мы почти прибыли. Я уже видел лестницу причала и лодочника, готового встретить нас и привязать наш баркас.

– А этот Франциск, Мария… – неожиданно спросил я, – каков он из себя?

– Длинноносый дьявол, – сказала она, – с вечной ухмылкой. Французы называют его «Le Roi Grand Nez»[41].

– А высок ли он? Такой же, как я?

– Да. Вы с ним примерно одного роста.

Невероятно. Я ведь считался необычайно высоким.

– А не странно ли он… У него длинные ноги?

Мне хотелось узнать, как Франциск сложен, каково его тело: мускулистое и крепкое, слабое и вялое или же пухлое и жирное? Хорош ли он собой?

– Мне не представился случай оценить их, – ответила она.

– Но вы, конечно, могли заметить…

– Модные и элегантные наряды ловко скрывают физические недостатки, – сказала Мария. – Таково предназначение одежды.

На палубу уже бросили канаты. Времени для откровенного обсуждения не оставалось.

– Что он собой представляет как мужчина?! – вскричал я.

Сестра озадаченно глянула на меня.

Баркас слегка ударился о сваи пристани. Мы причалили.

– Все мужчины одинаковы, – пожав плечами, бросила она, – более или менее.

25

Сразу после отъезда герцога и герцогини Суффолк Уолси получил кардинальский титул. Пожалованная ему Львом X шапка прибыла в Дувр в роскошной упаковке вместе с освященной золотой розой – дар королю за преданность католической вере. Уолси позаботился, чтобы драгоценный головной убор с надлежащей почтительностью доставили в Лондон и торжественно вручили настоятелю Вестминстерского аббатства. Затем шапку перенесли в главный алтарь собора Святого Павла, где прошел ритуал возложения, весьма театральный и помпезный. Новая алая сутана Уолси сияла на фоне древних серых камней. В ознаменование торжественного момента хор певчих вознес хвалу Всевышнему.

– Видите, какую змею вы пригрели на груди, – проворчала стоявшая рядом со мной Екатерина и чопорно поджала губы. – Он блестит, как змей-искуситель в райском саду.

Яркая метафора. Атласная мантия Уолси действительно переливалась в мерцании свечей. Но излишняя тучность лишала его сходства со змеем. Я сказал об этом супруге, зная, что церковное пение заглушит мой тихий голос.

– Тогда как демон, – не сдавалась Екатерина. – Сатана тоже гладкий да откормленный, а некоторые из его подручных прожорливы, как их двойники на земле.

– Ах, Екатерина.

Она относилась к Уолси с безрассудной ненавистью, обвиняя его во всех происходящих со мной переменах, а на самом деле он просто потворствовал их развитию; ведь зарождались они во мне самом.

– Интересно, скоро ли вы назначите его лорд-канцлером? Может, преподнесете ему эту должность в качестве рождественского подарка?

Будь проклята ее проницательность! Я действительно собирался для приличия выждать пару месяцев и устроить в декабре церемонию канцлерского назначения. Архиепископ Уорхем постарел, ему пора на покой. Кроме того, никто больше не слушал его советов в политических делах и не считался с его мнением, поэтому оставлять его на прежнем посту было бессмысленно.

– При чем тут подарок? Он заслужил это.

Екатерина промолчала, но одарила меня испепеляюще презрительным взглядом. Я не посмел спорить. Мне хотелось сдержать данное себе обещание никогда не ссориться с ней, не обижать и не огорчать ее больше. Очередная беременность должна пройти совершенно спокойно, даже если это означало потворство выходкам и капризам желчной, взбалмошной и обидчивой женщины. Сосуда, в коем росла новая жизнь.

К февралю 1516 года у нас с новым лорд-канцлером накопилось много тем для обсуждения. Давно остались позади чудесные рождественские праздники. Архиепископ Уорхем, любезно сдав государственный пост, удалился в Кентербери, дабы сосредоточиться на исполнении своих духовных обязанностей, а Уолси принял мантию самого могущественного в нашем королевстве должностного лица, вдобавок к высочайшему сану единственного в Англии кардинала.

Сожалел ли он когда-нибудь, что потерял Джоан Ларк и своих сыновей? Или счел это вполне приемлемой жертвой? Прошло всего три года с того дня, когда я приехал в гостиницу «Веселое утро» и Уолси принял такое решение. Как и подобает тактичному человеку, он никогда не упоминал о том эпизоде. Он жил сегодняшним днем. Валлийская мечтательность была чужда его натуре. Отчасти по этой причине я завидовал ему.

– Король Франциск показал себя, – лаконично сообщил он промозглым зимним утром, когда мы разбирали бумаги за огромным письменным столом итальянской работы.

Я понял, что он имеет в виду. Он намекал на то, что королева Клотильда ждет ребенка. Франциск с пугающей силой проявил не только свою плодовитость, но и воинственность. Через считаные месяцы после вступления на престол он собрал войска и выступил в поход на Мариньяно, где одержал ошеломляющую победу в сражении с папскими войсками. Французский выскочка решил отхватить Северную Италию и уже многого достиг на пути к своей цели.

– Возможно, младенец не выживет, – с надеждой предположил я.

У меня не было детей, и это терзало мою душу.

– Создается впечатление, что замыслы Франциска жизнеспособны, они сразу пускают корни и пышно разрастаются. В самом деле, похоже, ему сопутствует необычайная удача.

Уолси сей факт раздражал. Можно предугадать разнообразные хитрые маневры, но не везение.

– Все только и говорят о его проклятом дворе! О его манерах, его ballet de cour, о châteaux[42], которые он намерен строить.

– К нему просто еще не привыкли, ваше величество. Пока что Франциск – самый новый король в Европе. Это преходяще.

Уолси изящно втянул воздух, приложив нос к серебряному футлярчику с ароматическим шариком. Эту безделушку он с недавних пор стал таскать с собой.

– Ну, его уже опередили!

В подтверждение своих слов я достал письмо, полученное нынче утром, и передал его Уолси. Он цепким взглядом впился в строчки.

– Фердинанд умер. – Он машинально перекрестился. – И теперь Испанией правит Карл Бургундский!

– Да. Самым новым и самым молоденьким королем Европы стал шестнадцатилетний Габсбург.

– И сие обстоятельство говорит о том, что вы в сравнении с обоими мальцами – хитрый старый лис, – улыбнулся Уолси. – Славно, что мы избавились от Фердинанда. Он был бесполезен для нас и, более того, для всех. Ну а Карл юн, неопытен… Какие возможности открываются перед нами!

– Для маневров?

– Мы хорошо понимаем друг друга.

– Именно поэтому вам пожалованы столь важные должности.

Пришлось напомнить Уолси, что именно я возвысил его, а не сам он достиг почетного положения. Без меня он прозябал бы в ничтожестве.

– Не всеми юношами можно манипулировать, – продолжил я. – Возраст не является обязательным мерилом наивности.

– Насколько я понимаю, этот Габсбург не от мира сего, странный чудак.

– Правда в том, что для нас он темная лошадка. Таков и я был поначалу, когда только что взошел на трон.

– Мы позаботимся о том, чтобы выяснить, какова его натура, соберем информацию. У меня есть связи при бургундском дворе, глаза и уши, которые заслуживают доверия… если им достаточно заплатить.

Я невольно усмехаюсь, оглядываясь назад и припоминая примитивные шпионские методы Уолси; с тех пор они стали гораздо более изощренными. Но тогда гений Кромвеля еще не озадачился развитием этого искусства.

– Кроме того, королева может связаться с племянником, – продолжил кардинал, – и по его ответу мы поймем…

– Нет! – вскричал я. – Ни в коем случае Екатерине нельзя сообщать о смерти ее отца!

– Но это же факт, завтра он будет известен всем и каждому.

Завтра я запру ее в родильных покоях, лишу общества придворных, как и предписывает обычай. Роды вот-вот должны начаться. Я не желаю, не позволю расстраивать ее в такое время! Я не намерен терять этого ребенка из-за Фердинанда – и без того уже по его вине мной были утрачены преданность и привязанность жены. Позволим ему тихо гнить в земле и сохраним наследника.

Уолси поднялся со стула в своей переливчатой струящейся мантии. Алый атлас выглядел на редкость великолепно.

– Ваше величество, сколько раз уже королева… – Он смущенно умолк, не решаясь задать деликатный вопрос.

– Да, да, это ее шестая беременность, – повысив голос, заявил я. – Но она близится к концу и на сей раз проходит хорошо и спокойно. Не задавайте мне хитроумных политических вопросов, а молитесь за меня, Уолси, ведь вы кардинал!

Я не удивился бы, если бы он забыл, как нужно молиться. Да и обращался ли Уолси к небу хоть раз в жизни? Или он не имел призвания к духовному служению и просто потакал своим амбициям, не гнушаясь никакими средствами? Я смахнул деловые документы с гладкой столешницы, инкрустированной мозаикой.

– Помолитесь за меня, за моего будущего ребенка! Это ваша единственная миссия на данный момент.

Екатерину перевели в родильные покои 18 февраля 1516 года, и после непродолжительных схваток она родила здоровую дочь.

Переполняемый счастьем, я обнял обеих и сказал:

– Мы назовем ее Марией.

И мысленно добавил: «В честь моей сестры. Пусть она будет так же привлекательна и любима, как моя сестра Мария Тюдор-Брэндон».

– Как Богоматерь, – прошептала Екатерина.

Весь двор ждал этой новости в приемной. Я распахнул створки больших дверей и встал на пороге, широко расставив ноги.

– У нас появилась прекрасная принцесса! – объявил я. – И поскольку на сей раз родилась здоровая девочка… то, пожалуй, по Божьей милости, за ней последуют такие же мальчики!

Эхо восторженных криков отразилось от позолоченного потолка.

Венецианский посол Юстиниан приблизился ко мне шаркающей походкой, всем своим видом изображая печаль.

– Мне крайне жаль, ваша милость, что после ваших предыдущих потерь на свет появилась девочка. – И он, потупив взор, прошелестел у меня над ухом: – Возможно, Господу неугодно, чтобы у вас рождались наследники мужского пола.

Болван!

– Неужели я не такой, как другие мужчины? – воскликнул я.

Юстиниан, похоже, предпочел не услышать меня.

– Неужели я не такой, как другие?.. – громко повторил я, обращаясь уже ко всем придворным.

Мне не удалось совладать с собой.

Уилл:

Да, этот вопрос не давал Генриху покоя: «Неужели я не такой, как другие мужчины…» Через много лет Джордж Болейн обрек себя на смерть, огласив на суде заявление о том, что они с сестрой Анной смеялись над недостатком мужской силы Генриха.

«В нем нет ни крепости, ни живости» – такими, по-моему, были его слова.

Конечно, суд происходил спустя два десятка лет после яростной вспышки Генриха в ответ на слова Юстиниана, но, полагаю, в этом отношении королю вечно не хватало уверенности в себе.

И что ж тут удивительного? Первая жена в конечном счете предпочла молитвы и исповедника. Вторая высмеивала его мужественность и изменяла ему с придворными. Третья утешила его, но быстро умерла. Четвертая оказалась на редкость безобразной… но тем не менее ему пришлось пойти на унижение, чтобы добиться аннулирования брака, не завершенного консумацией. Пятая предавалась пороку с размахом, выставив короля на публичное осмеяние. Ко времени шестого брака болезни изрядно подточили его тело, и ему уже требовалась не жена, а сиделка. Поговаривали, что последняя невеста Гарри ответила на его предложение следующими словами: «Сир, лучше бы мне стать вашей любовницей, чем супругой!»

Представьте же себе нашего монаршего многоженца: он встает ранним утром, исполняет королевские обязанности, но кем он становится к позднему вечеру? Неужели ему отказано в обычных мужских качествах? Отчего же он «не такой, как другие мужчины»?

Безусловно, в юности Генрих обладал крепким здоровьем. Бесси Блаунт и Мария Болейн (прошу прощения, дорогая Кэтрин) подтвердили бы это. Но, увы, мы не можем спросить этих милых дам… Нет ныне ни одного живого свидетеля, который указал бы на наличие мужской силы Гарри… или ее недостаток.

Несомненно, однако, что данный вопрос вызывал большое смятение. Любопытный факт: Генрих имел больше жен, чем любовниц.

Я упоминаю об этом только потому, что короля постоянно подозревали в распутстве. Мысль о шести женах возбуждает воображение посредственного обывателя. Он видит в браке лишь любовные игры, а не неизбежно тягостные последствия: скуку, ссоры, разочарование, правовые осложнения. Именно поэтому большинство монархов предпочитают обходиться любовницами, ведь расставание с ними безусловно легче и гораздо менее обременительно. Но совесть не позволяла Гарри часто заводить подобные связи и использовать droit de seigneur[43], за исключением крайних случаев.

26

Генрих VIII:

Мы с Екатериной вместе радовались нашему ребенку. Теперь нас снова объединяли общие интересы – любовь к музыке, к наукам. Мы вернулись к спокойным дружеским отношениям. Маленькая принцесса Мария росла необычайно быстро и с младенчества воспринимала окружающий мир с восторгом. Меня и Екатерину увлекали обычные родительские заботы: поиск хорошей наставницы, выбор подходящих музыкальных инструментов; мы восхищались первыми успехами дочери, ее счастливый смех вызывал у нас улыбки. Она была способной и милой девочкой и никогда не плакала. Наши дни текли мирно и размеренно.

В следующем году королева вновь забеременела, но дело кончилось ранним выкидышем, хотя в то лето из осторожности мы не отправились в путешествие по Англии.

У нас с Уолси накопилось более чем достаточно политических сложностей из-за наступательных маневров заносчивого и задиристого Франциска на европейской сцене и тихого перехода власти к юному Карлу, который пока оставался темной лошадкой. Новоиспеченного правителя тщательно оберегал и обучал его дед Максимилиан. На другом берегу Средиземноморья с размахом заявил о себе надменный Сулейман, новый султан Турции, начавший свое правление с того, что с ужасающей легкостью завоевал все близлежащие территории. В папских владениях, оказавшихся в центре честолюбивых замыслов Франциска и Сулеймана, с нарастающей нервозностью и страхом распоряжался Лев X.

Именно Уолси (отдаю должное его умению управлять государством, ибо именно на этом поприще обнаружилось его величие) предложил, чтобы Англия поддержала договор о всеобщем мире, дабы объединившиеся против неверных братья-христиане защитили Европу от захватнических действий турок.

Это соглашение, разумеется, следовало подписать в Лондоне под моим покровительством и под присмотром Уолси, исполняющего роль папского легата.

Папа Лев с горячим интересом воспринял наше предложение, а французов я залучил к себе, использовав в качестве приманки Турне. Мы могли не только заключить европейский мирный договор, но и затеять мощный Крестовый поход против османов.

Все страны замерли в ожидании. Обширное представительство легатов, послов, лордов и прелатов из Англии, Франции, Священной Римской империи, Папской области, Испании, Дании, Шотландии, Венгрии, итальянских государств, Швейцарской конфедерации и ганзейских городов собрались в Лондоне. Перед нашим главным престолом Уолси провел кардинальскую службу и возвестил о подписании мирного договора между христианами. Кардинала Уолси, лорд-канцлера Англии и папского посла, признали «Творцом всеобщего мира». Лицо его сияло неописуемым торжеством.

Оставалось еще несколько частных дел между Англией и Францией, которые требовали решения. Одно из них касалось Турне. Мои планы удержать город в английских владениях не имели успеха. Во-первых, его содержание обходилось нам очень дорого, и к тому же попытки исправить французские пороки его жителей обернулись полным провалом. Я согласился уступить Турне Франции за шестьсот тысяч крон – на его завоевание и содержание там нашего гарнизона было потрачено больше, но мелочная скупость при наличии многообещающих планов всегда казалась мне неразумной.

Требовали рассмотрения и мои личные отношения с Франциском. По-моему, французский король и я в равной степени горели желанием увидеться друг с другом. Мы решили удовлетворить наше взаимное любопытство и договорились о встрече в присутствии наших придворных будущим летом в Золотой долине близ Кале.

Когда последние дипломатические представители погрузились на корабли, которые устремились через Английский канал, раскачиваемые крепкими осенними ветрами, я столкнулся с дилеммой весьма деликатного свойства.

Бесси ждала ребенка.

Она сообщила мне об этом сразу после окончания межгосударственных переговоров. Я не виделся с ней на протяжении торжеств, посвященных заключению Лондонского мира. По правилам приличия и дипломатического этикета со мной постоянно находилась Екатерина. Мне не приходилось, однако, исполнять супружеский долг, поскольку она снова была беременна.

Я предвкушал новые наслаждения с Бесси и ее несравненные страстные ласки. Мысли о любовнице вдруг посетили меня во время долгого и скучного застолья в Йорк-плейс, которое устроил Уолси. Льстивые хронисты писали, что сей праздник «превосходил пиры, устраиваемые Клеопатрой и Калигулой». На самом деле дух этих двух могущественных развратников был скорее свойствен моей натуре, и на этом унылом сборище не наблюдалось ничего похожего. Как могли бы мы с Бесси весело провести время, если бы мне не приходилось выслушивать венецианского посла, который нудно бубнил мне на ухо о выгодах торговых путей на Адриатике!

И вот наступил момент, когда я припал к груди Бесси и мной овладело давно созревшее желание…

– Ваше величество, я жду ребенка.

Как легко слетели с ее губ три последних сокрушительных слова!

Я выпустил ласковые руки Бесси.

– Да, – продолжила она, – он родится в июне.

Семь месяцев. Она жила в ожидании (в обоих смыслах слова), надеясь услышать от меня изъявление радости, облеченное в слова: «Как замечательно. Я пожалую вам титул герцогини N. Какое счастье. Любое ваше желание будет исполнено. Вам необходимо собственное поместье, почетное положение maîtresse en titre[44], моя милая, желанная, моя прелестная».

– Вы должны покинуть двор, – скупо заявил я.

– Да?.. – В ее глазах застыл вопрос.

– Я намерен… я подыщу для вас подходящее место. Неподалеку, чтобы я мог наблюдать за вами до рождения ребенка. Вероятно, в одном из монастырей Эссекса.

Бесси переменилась в лице.

– Но…

– Вам необходимо незамедлительно оставить службу у королевы. Продолжая исполнять обязанности фрейлины, вы можете стать причиной скандала. Это будет бесчестьем и для вас, и для нее, и для меня.

– А как же мой отец? – воскликнула она. – Ведь ему тоже придется покинуть двор! Разве не позорно для него служить человеку… соблазнителю его дочери?

– Уж не превращаетесь ли вы в благочестивую ханжу? Вначале вами владели иные настроения. Видно, вы считаете мои заботы чрезмерно щепетильными и старомодными.

– Доброе и честное имя даровано не только вам с королевой! У меня есть своя гордость и честь, так же как у моего отца, и я не представляла, что вы с такой легкостью захотите избавиться…

Какой утомительный и неприятный разговор. Неужели любые удовольствия имеют столь отвратительное послевкусие?

– Ну довольно, Бесси. Любовная игра устраивала нас обоих, мы оба испытывали наслаждение, но сейчас настала пора поговорить о благопристойности, дабы не вызвать скандал, способный повредить всем нам. И будущему ребенку.

– Я полюбила вас! Полюбила, а вы обходитесь со мной как с обузой, помехой, которая доставляет одни хлопоты…

Ужасное слово: «полюбила». Я не хотел быть любимым, зачем мне такое бремя? Непрошеная любовь тяжела…

– Никакая вы не обуза… – начал я, но понял, что, продолжая, лишь запутаюсь в хитросплетениях сложных объяснений, ведь невозможно сказать ей те единственные слова, которые она хотела услышать.

– А когда родится ребенок, что будет тогда?

– Уолси подыщет вам мужа. Ничего не бойтесь, у вас будет достойный брак.

– Уолси?!

– Поймите же, вы не будете считаться обесчещенной. О вас скажут: вот благонравная девица, которая служила при дворе до того, как ее выдали замуж.

– И вы посвятите кардинала в такое… личное дело?

– Оно не личное, Бесси.

Наши отношения завершились трагедией для нее и замешательством для меня.

Не могло быть и речи о сопротивлении с ее стороны. Мне достаточно было отдать приказ, и уже утром она исчезла бы из моей жизни.

В ту ночь, лежа один в кровати, я с ужасом и страхом размышлял о том, что же происходит, почему я не испытываю к бедняжке никаких чувств. Три года мы сливались в экстазе, веселились, пели и обменивались нежными словами. Однако в отличие от меня Бесси, очевидно, воспринимала наши отношения всерьез.

Около полуночи я забылся тревожным сном. И снилось мне, что я иду по маковому лугу и в сердцевине каждого цветка, если всмотреться получше, видно женское лицо. Черты у них разные, но все цветы похожи друг на друга. Если я соберу их в букет и поставлю в серебряную вазу, то они быстро повесят головки и вовсе засохнут за ночь. Их аромат соблазнял, но не лишал разума. Я удивился, вспомнив, что арабы использовали мак в медицине и, судя по слухам, он являлся сильным одурманивающим средством.

Утреннее солнце рассеяло странное сновидение, но грядущий день уже потерял для меня прелесть новизны.

27

Екатерина пожелала, чтобы наш ребенок родился в Гринвиче, там же, где и Мария. Королеве хотелось, чтобы ее поместили в те же покои, обслуживали те же слуги и чтобы все было так же, как в предыдущий раз. Праведной христианке не пристало суеверие, но я смотрел сквозь пальцы на «слабости» Екатерины, если их можно так называть, поскольку сам разделял их. Я готов был смириться с чем угодно, ибо не знал, откуда ждать угрозы.

– Здесь я появился на свет, – сообщил я малышке Марии, когда поздним апрельским утром мы гуляли по дворцовому саду.

Мы с дочерью шли впереди Екатерины, ведь из-за чрезмерной дородности она одна занимала всю аллею. И не только потому, что донашивала ребенка. Просто она чрезвычайно располнела.

Мария взглянула на меня. Ей нравилось слушать мой голос.

– Да, именно здесь я родился, – повторил я. – И вы тоже. Тут мы обвенчались с вашей матушкой. Для нашей семьи это особое место.

Над нами сияло пронзительно-синее небо, и я чувствовал ароматы наступающей весны: своеобразное смешение запахов новой жизни и отмирания былого. Мы подошли к ограде, за которой воды Темзы ласково накатывали на камни.

– Птицы! – воскликнула Мария, показывая на чаек.

Как хорошо говорила принцесса! Какой живой и смышленой она росла!

– Верно, морские птицы, – сказал я. – Они живут вблизи больших водоемов.

Я окинул взглядом множество покачивающихся на реке лодок. На королевской пристани стоял на приколе мой долгожданный флагманский корабль.

– Англия обязана своим величием воде, – добавил я. – Она окружает наш остров со всех сторон и защищает от врагов. Мы же овладели морской стихией и заставили ее служить нам. И можем достичь небывалых успехов, если построим корабли, которые будут, как резвые лошадки, мчать нас по волнам.

– Давать смотреть, – потребовала Мария, показав на корабль «Henri Grâce à Dieu»[45].

– Нельзя, – неодобрительно помотала головой Екатерина.

– Да пусть ребенок порадуется, – сказал я.

– Вы имеете в виду, что развлечетесь сами, – смиряясь, заметила она.

Я показал нашей дочери великолепное судно, в просторечии именуемое «Большой Гарри». Запах его обшивки и еле слышный скрип канатов пробуждали во мне ликование. Я мечтал уплыть на нем далеко-далеко, уйти в открытое море…

Мария ухватилась пальчиками за капитанский лаглинь.

– Эти узелки служат для определения скорости корабля, – пояснил я, раскрывая ее пухлый кулачок и заставляя отпустить трос. – Но нам нельзя развязывать их.

Мария начала капризничать, потом заплакала. Екатерина, ожидавшая нас на пристани, подняла голову. Она стояла слишком далеко, чтобы слышать нас, но материнское чутье подсказало ей, что ребенок чем-то обеспокоен.

Мы спустились по трапу. Королева утешила дочь, взяла ее за руку и повела вдоль стены, ограждающей дворцовые земли от болотистых берегов и от самой реки. Гринвичскому дворцу требовалась защита от разрушительного действия вод.

В начале мая Екатерина отправилась в родильные покои, и мы с Марией в большом волнении проводили ее туда. Я не представлял, что появление малышки так изменит мою жизнь. То, что раньше считалось государственным долгом, показной церемонией, теперь стало частью нашей семейной истории.

Когда королева удалилась в опочивальню, Мария не хотела уходить, пока ей не разрешили напоследок пошлепать по массивным дверям. Потом она протянула мне руку и сказала:

– Пойдем молиться.

Неужели Екатерина шепнула ей это перед уходом? Или такое желание родилось непосредственно в детской душе?

– Отлично. Мы будем молиться в лучшем на свете храме.

Я привел ее в маленькую церковь францисканцев, где когда-то, совсем близко от Гринвичского дворца, обвенчали нас с Екатериной.

Я пришел в храм, как обычный человек, без всякой свиты. Мне еще не приходилось бывать там негласно, поэтому на меня обрушились новые впечатления. Сначала меня поразила таинственная сумеречность. Церковь освещалась лишь во время проведения особо важного обряда, и даже днем ее окутывал полумрак, который прорезали лишь сияющие витражи окон.

Лепет Марии затих. Она остолбенела в немом благоговении. Как и следовало ожидать, ее поразил магический, волшебный свет, озарявший центральный неф.

Я взял ее за руку и не почувствовал сопротивления. Личико Марии выражало понимание, восторг и смирение. Мы преклонили колени перед молчаливым небесным воинством и алтарем. Я думал, что девочка быстро начнет ерзать и капризничать, стремясь на свободу. Но она словно застыла, сложив перед собой ручонки. Мы с дочерью вместе помолились о здоровье Екатерины, благополучном разрешении от бремени и ниспослании наследника. Потом Мария отошла в сторонку, а я продолжал просить Господа о сыне. В витражах дробились и снова сливались красные и синие лучи, образовывая удивительно целостную картину и наполняя храмовое пространство гармоничной вибрацией живого света. Даже в день своего венчания я не видел такого потрясающего освещения; его скрывала нарочитая яркость пламени факелов и свечей.

Я ожидал, что найду Марию спящей перед молитвенной скамеечкой или тихо играющей в одиночестве. Но девочка в молитвенной позе стояла на древних камнях перед святой Анной. Взор распахнутых детских глаз застыл на священной статуе.

Екатерина не покидала своих покоев. По срокам она должна была вот-вот родить, что само по себе являлось добрым знаком. Ведь из восьми былых беременностей пять закончились выкидышем. На сей раз не возникало осложнений со здоровьем – королеву не мучили сердцебиения, водянка, у нее не отекали руки и ноги. Между нами не случалось ссор и разногласий. После смерти Фердинанда жена всецело принадлежала мне и в глубине души радовалась этому. Или так мне казалось.

Роды начались точно по предсказанию врачей. Стоял чудесный июньский день, очень похожий на тот (как говорили), когда я сам появился на свет. Все шло своим чередом, и регулярные доклады придворных лекарей вселяли в меня радужные надежды. «Королева хорошо переносит схватки… Вот они участились… Ее величество чувствует, что час приближается…»

Потом наступило затишье. Никто больше не выходил из дверей родильных покоев. Не кричала роженица, не было слышно плача младенца. Наступила пора странного безвременья. Летний день клонился к закату. Зашло солнце, сгустились сумерки, окутав реку и дворцовые земли серо-голубой дымкой.

И вдруг из-за дверей донесся пронзительный вопль. Голос Екатерины.

Но опять никто не вышел ко мне, никто не открыл дверей. Я решил, что вопреки всем запретам должен увидеть жену. Взявшись за дверную ручку, я с удивлением обнаружил, что запоры сняты. Я влетел внутрь.

Линакр ждал моего появления. По его лицу я ничего не понял. Его выражение было столь же невнятным и пасмурным, как слежавшийся февральский снег.

Я испытал облегчение. Значит, Екатерина жива; ведь при ином исходе он вряд ли хранил бы озадаченное молчание.

– Ваше величество, – лекарь сделал приглашающий жест, – королева ждет вас.

Я последовал за ним по анфиладе залов (полностью занавешенных, дабы избежать проникновения вредоносных струй воздуха, и поэтому темных и душных) в самый последний и самый сумрачный из всех: родильную комнату.

Екатерина возлежала на огромной кровати, которую окружали слуги. Они умывали и причесывали страдалицу. Вокруг еще суетились врачи, гремя инструментами, убирая тазы и пропитанные кровью полотнища. Повсюду царило оживление, словно при подготовке банкета.

– Генрих, – еле слышно промолвила Екатерина и подозвала меня жестом.

Приблизившись, я взял ее за руку. Она была такой вялой, влажной и горячей, что мне показалось, будто я держу выжатую банную мочалку.

– Что случилось?

Я должен был узнать правду. Что бы ни произошло. Екатерина жива – уж в этом-то я, по крайней мере, убедился.

– Мертв.

Одного слова хватило. Этим было сказано все.

– Сын?

– Дочь, – выдавила она, судорожно дернув головой.

Что ж, ничего особо трагичного, никакого ошеломительного предзнаменования.

– Я опечален.

Из моей груди вырвался вздох облегчения. Воля небес пока еще не казалась мне непререкаемой. А я страшился ужасного знамения…

– Можно мне увидеть ее?

Екатерина пыталась остановить меня, но я, не заметив вялого движения ее руки, обернулся и увидел у подножия кровати маленький сверток. Там лежал мертвый младенец, его лицо было прикрыто…

Осторожно я откинул покрывало, чтобы хоть раз увидеть это личико, запечатлеть его в памяти, прежде чем навеки предать несчастное дитя земле.

Но моим глазам явилась чудовищная маска, в которой не было ничего человеческого. Одного глаза не хватало, вместо носа зиял здоровенный провал, а под ним выпячивались толстые, похожие на грибы губы. Рот был полон зубов.

– Господи Иисусе!

Я отшатнулся. Слабые пальцы Екатерины ухватились за мою руку. Так вот почему она так страшно закричала, когда ей показали новорожденного.

– Кого же вы произвели на свет?

Мне стыдно за вырвавшиеся у меня тогда слова, ведь не думал же я, что она виновата в сотворении такого монстра.

Королева закрыла глаза.

– Я не хотела… не знала, кого мне довелось носить.

– Я понимаю. Простите меня.

Мне вспомнилось, с какой любовью мы смотрели на ее растущий живот… не догадываясь, какой безобразный плод развивается внутри.

– Я ляпнул глупость, видно, ополоумел от горя, – прибавил я, вновь глянув на трупик. – Хвала Господу, что вы освободились от… него. Хорошо, что он родился мертвым.

Его необходимо захоронить где-нибудь подальше от освященной земли. В глубокой могиле, дабы он разложился там и никто его больше не увидел.

Я поманил к себе Уильяма Баттса, молодого ученика Линакра.

– Пошлите за священником.

Мне хотелось, чтобы именно человек, облеченный саном, забрал этого уродца. Баттс кивнул и наклонился с намерением взять мертвого младенца.

– Остановитесь! – вскричал я. – Не дотрагивайтесь до него!

Пусть он лежит в изножье кровати, покрывала потом надо будет сжечь. А нам с Екатериной вместо участия в обряде крещения придется пройти обряд очищения и благословения.

Пришедший священник пробубнил что-то, боязливо прикоснулся к свертку и положил его в мешок. Надеюсь, святому отцу известно, что делают в таких случаях. Я не осмелился приказывать; а также не желал знать, где похоронят урода.

По моему настоянию пригласили и второго священнослужителя, дабы он незамедлительно очистил и благословил нас с Екатериной. С кровати как раз начали убирать оскверненные покрывала, и я поднял королеву на руки. Но не смел выйти из комнаты до окончания церковного ритуала. Все во мне содрогалось от страха, отвращения и недоброго предчувствия.

Я пронес ослабевшую Екатерину по всему дворцовому крылу до ее покоев, где кровать застелили свежими белеными простынями, а в открытые окна врывался чистый летний воздух. Прочь из тех зловонных покоев, пропитанных гибельным дыханием смерти, навстречу ясному белому свету. Екатерина не протестовала, когда я уложил ее в постель, будто сонного ребенка, который заигрался до темноты.

Я вышел из апартаментов королевы и увидел переминающегося в ожидании послушника из монастыря Святого Лоуренса. Он кротко и заискивающе взглянул на меня из-под черного капюшона.

– Настоятель послал меня сообщить вам… Госпожа Блаунт переведена в особую келью. Близятся роды. – Он смиренно потупился, не зная, как я восприму такую новость.

– Тогда мне нужно побывать у вас, – точно во сне услышал я собственный голос.

Все происходящее казалось странным наваждением. На мою долю выпали серьезные испытания, и я не представлял, что еще Господь может ниспослать мне. Однако я должен покориться своей участи. Даже если меня ждет еще более жуткое зрелище, следует быть рядом с Бесси и вынести это вместе с ней. Просто из человечности.

– Ведите меня, – сказал я.

Вдвоем с молодым послушником – он сказал, что его зовут Ричард, – мы от Гринвича переправились по Темзе к Тауэру. Там я велел привести из королевских конюшен свежих лошадей. Дорога до монастыря была долгой, миль тридцать.

Сначала мы проскакали по лабиринту городских улиц, уснувших в синеватых сумерках середины лета. Интересно, гадают ли сегодня на будущее, как в старину, когда солнце набирало полную силу? Пекут ли лепешки, разбрасывают ли по кровати цветки священных растений, отступая в молчаливом ожидании… Из окон не доносилось ни звука. Мои подданные спокойно спали. О боже, если бы только я мог дать им уверенность в завтрашнем дне – то, в чем они нуждались более всего! Я говорю о наследнике престола, чьи права никто не смел бы оспорить.

Мы выехали за городские стены через Епископские ворота и сразу оказались в сельской местности. Ночь окутывала нас темным покрывалом, несмотря на время летнего солнцестояния. Я не различал пути и ехал вслед за Ричардом. Он отлично знал дорогу. Она была изрядно наезжена на участке между особняком Уолси и монастырем Святого Лоуренса. Кардинал являлся его покровителем и попечителем.

Справа от нас восточный небосклон окрасился первыми лучами раннего рассвета. Я молчал, упорно стараясь выкинуть из головы навязчивую картину: уродца, которого родила моя законная жена. Все происшедшее не сулило мне добра… Темнота лишь усугубляла мое замешательство. Я вернусь к этим мыслям, когда наступит день, и ни минутой раньше! Это проклятие уже надежно захоронено.

Встало солнце. Природа вокруг нас дышала благодатной свежестью. Теплый свет заливал ровные борозды подрастающих злаков, лаская их, словно детей. Густой бархат полей обещал плодородную осень и зрелый урожай. Нашим нивам благоволила зеленая богиня.

– Почти приехали.

Натянув поводья лошади, послушник Ричард махнул рукой на восток. В первый момент я ничего не увидел. Потом мои глаза постепенно различили большое строение, сложенное из камней медового цвета.

Мы неслись галопом, ослепленные восходящим огненно-золотым диском.

С высокой сторожевой башни за нашим приближением наблюдал толстый монах, он щурился из-под руки, но потом узнал меня.

– Ваше величество! – воскликнул он и, подобрав подол сутаны, выбежал к воротам, где склонился в почтительном поклоне. – Дама проживает в доме настоятеля.

Дама… Сколь деликатное определение для положения Бесси.

Не тратя слов, Ричард показал мне на скромных размеров особняк. Он стоял в стороне от прочих монастырских построек.

– Благодарю вас, – кивнул я.

Мне понравился Ричард. Он производил впечатление сдержанного и доброго человека и совершенно не походил на аскетичного непонятливого монаха. Я начал рыться в кошеле, чтобы вознаградить своего спутника за двенадцатичасовое путешествие. Он сделал протестующий жест и посмотрел мне в глаза.

– Прошу вас… сделайте дар Богоматери от моего имени.

Богоматерь. Мадонна… Дама. Сами эти слова пробуждали почтительные чувства.

– Как вам угодно, – не стал спорить я и направился к дому настоятеля, куда поместили Бесси.

Все устроил Уолси. Он выбрал этот монастырь среди множества других. Я догадывался, что кардинал имел на то свои резоны. Что именно перевесило чашу весов в пользу этой обители: житейские удобства, спокойствие, сострадательность или анонимность?

Так или иначе, настоятель был идеальной кандидатурой по всем четырем пунктам. И вновь я мысленно одобрил Уолси, хотя в глубине души осуждал его, считая заблудшим грешником в нашем благодетельном клире.

Предупрежденный о нашем прибытии святой отец являл собой воплощение внимания и предупредительной осторожности.

Он выглядел молодо, что удивило меня. Звали его отец Бернар (возможно, в часть святого Бернара Клервоского?).

– Когда кардинал Уолси, щедрый по натуре, добрейшей души человек, прислал к нам госпожу Блаунт, – с поклоном сообщил он, – мы порешили принять ее как благородную гостью в наших собственных покоях. Ибо кто же, в сущности, может судить других? И путь сей указал нам хозяин постоялого двора в Вифлееме: ибо все наши гости посланы Господом.

Его лесть резанула мне слух, и, кроме того, сердце мое разрывалось от терзаний.

– Где она? – с трудом смог выдавить я.

– Наверху, – сказал он, поднимая руку, и многозначительно прибавил: – Над моими комнатами.

Я поднялся по каменной лестнице в эти древние кельи. Ступени укрывали ковровые дорожки, в канделябрах белели лучшие восковые свечи. Незажженные и новые: видно, тут выбрасывали огарки, не используя их до конца. Но, переступив последнюю ступень, я сразу обо всем забыл – ко мне бросился встревоженный послушник.

– Ваше величество! – Он бухнулся на колени.

– Встаньте, встаньте! – Я поднял его повелительным жестом. – Где дама?

Я мог называть Бесси этим безликим словом, как все остальные.

– У нее начались роды. Но еще не закончились пока, сир, поскольку первые.

Да, первые обычно длятся дольше всего.

Послушник посторонился; его сменил озабоченный священник.

– Повивальные бабки и наши служки приглядывают за ней, – произнес он. – Они полагают, что вскоре все закончится.

За фразой скрывалось осуждение, и я это понял. Отлично. Я повернулся к нему спиной, показывая, что не желаю более видеть его. Гораздо интереснее любоваться монастырскими угодьями. Окинув их взглядом, я восхитился царившим там порядком, простотой и добротностью. Таким я мечтал видеть мое королевство.

Я хотел было пойти в храм, прямо передо мной возвышалась его серая громада. Но побоялся пропустить рождение ребенка, а кроме того… мной овладело смущение, которое я не могу четко описать. В общем, даже после обряда очищения мне казалось, что предстать сейчас перед алтарем Всевышнего будет неслыханной дерзостью…

Тут из дверей приемной вышел юный послушник.

– Ваше величество! У госпожи Блаунт здоровый сын!

Сын…

– Она зовет вас.

Он улыбнулся. Без всякого осуждения. (Возможно он еще слишком молод? Чересчур близок к источнику искушения?)

– Идемте.

Я прошел за юношей в приемную настоятеля, а затем в дальнюю гостевую келью. Даже мое смущение не помешало мне заметить, как шикарно обставлены монашеские покои.

Ко мне направились повивальная бабка и сиделка, у которой был вид священника, возносящего над алтарем большую гостию.

– Ваш сын, – произнесли они почти в унисон и вручили мне сверток.

Я уставился на ребенка. Господи Иисусе! Его лицо! Точная копия принца Генри…

Мне захотелось осенить себя крестом. Умерший младенец возродился в другом ребенке, который никогда не сможет унаследовать трон… в то время как королева произвела на свет отвратительное чудище.

– Генри, – пробормотал я, видя знакомые черты.

– Генри! – восторженно подхватили все вокруг.

Новорожденный казался таким же крепким и здоровым, каким был его брат. Господь вернул мне сына. Но не королева родила его…

И тут меня пробрала дрожь. Я не мог думать об этом. Я не понимал, что все это означает.

Повитуха поманила меня за собой.

– Ваше величество, пройдите сюда, она ждет.

Я вошел в смежное помещение. Обмытая, надушенная и причесанная Бесси ожидала моего визита. Как ни странно, мне она не показалась красавицей. Притворщица! После родов женщины не должны походить на куртизанок.

– Бесси, – сказал я, подходя к кровати.

Потоки утреннего света лились в окна. В солнечных лучах плясали пылинки. Раздражающе поскрипывали распахнутые рамы, впуская в келью смешанный дурманящий аромат лекарственных трав, растущих в монастырском огороде. Я представил, что пьянею от этого запаха. Мне вдруг отчаянно и неодолимо захотелось спать.

– У нас родился сын, – промолвила она.

– Да. У нас сын. Я видел его, – прошептал я в смятении, чувствуя, как кружится голова. – Он… совершенен…

Какое глупое слово. Избитое и затертое.

– Он похож на вас.

Улыбнувшись, Бесси коснулась моей руки. Наша непристойная страсть воплотилась в красоту младенца. Божьей милостью? Неизвестно. Я пребывал в полнейшем замешательстве.

– Мы дадим ему имя Генри, – сказал я.

– А какова будет его фамилия? – осторожно поинтересовалась она.

– Фицрой. Традиционный способ именования «сына короля».

Губы Бесси снова дрогнули в улыбке.

– Поскольку подобные случаи бывали и прежде, – закончил я, и улыбка стерлась с ее лица.

Младенца выкупали, запеленали и уложили в люльку. Я долго смотрел на него. Меня встревожило его сходство с умершим принцем Генри.

Моя жена родила уродца. А любовница – здорового сына.

Очевидно, Господь посылал мне некую весть. И я не мог не заметить ее ошеломляющей очевидности.

Я провел здесь остаток долгого летнего дня. Бесси уснула и спала молодым здоровым сном. Будто обессиленное животное, которому по природе совершенно чужды муки совести.

Монастырь, небольшой и опрятный, притулился у подножия пологих холмов Эссекса, похожих на застывшие, укрытые зеленым ковром волны. Я прогулялся по конюшням, по большому огородному хозяйству с аккуратными грядками пряных и целебных трав и был изрядно удивлен. Все здесь содержалось в образцовом порядке, словно в общину в любой момент мог явиться Господь и призвать монахов к ответу. Натирая до блеска петли калитки в ограде, отделявшей грядки от большого сада, безвестный брат будто выказывал радушие Спасителю, ибо кто же знал время Его прихода?

Но покои настоятеля я счел чересчур роскошными. Он мог возразить, что это, дескать, придаст монастырю пущей славы. Однако похвалит ли такое радение Христос? Захочет ли Он спать на мягкой перине, если заглянет сюда в числе прочих странников? Тем не менее сам Он, конечно, привечал гостей. И нам заповедовал быть гостеприимными. Потребует ли Он от нас удобную кровать или предпочтет соломенный тюфяк?

Генри Фицроя окрестили в монастырской церкви – изысканном каменном строении с резными украшениями, напоминавшими кружева. При этом присутствовали я и Бесси. Уолси исполнил роль крестного отца, а сестра Бесси Кэтрин и монашка из соседней обители, что в Челмсфорде, стали крестными матерями. Крестильную рубашку прислали из родовых владений Блаунтов в Линкольншире, ее скроила и вышила тамошняя мастерица. Они сложат семейную легенду о Генри Фицрое. Доброта их не пропадет даром, поскольку я мало что мог предложить этому ребенку. Хорошо, что они готовы отдать ему многое.

Я стоял рядом с Бесси, крепко держа ее руку.

– У нас есть сын, – сказал я, – и он связал нас навеки.

– Но не соединил наши сердца, как мне хотелось. О Генри…

Я властно остановил ее. Мне вовсе не хотелось отдавать ей свое сердце, и я не нуждался в ее любви и привязанности. Можно ли полагаться на столь зыбкие понятия?

– Бесси, с вами я провел лучшие часы жизни.

Я коснулся ее волос, чудных и густых.

Да, правда. Все, что было у нас с ней, я вспоминал с радостью. О счастливое прошлое! Если ты обернешься печалью и грехом – пусть. Ведь, несмотря ни на что, у нас родился сын.

28

Мы с Уолси сидели вдвоем в одном из кабинетов на Йорк-плейс. До нас доносился многоголосый хор с Темзы, а кроме того, во дворец просачивались разнообразные запахи. За открытыми окнами пекло июльское солнце. Однако Уолси не делал никаких скидок на погоду. Алое атласное облачение кардинала местами потемнело от пота, и лишь взмахи его испанского веера свидетельствовали, что ему жарко. Размером он напоминал опахало и обычно использовался в танцах. Его Уолси получил в подарок от Екатерины, когда она еще делала вид, что симпатизирует ему.

– Франциск проиграл, – сказал он. – Видно, маловато предложил денег.

Кардинал показал письмо, содержащее эти новости.

– Вот и хорошо. Глупо пожадничал, деньги-то все равно потерял.

Меня радовала каждая золотая монета, выуженная из казны Франциска. Максимилиан отошел в мир иной, оставив вакантным трон Священной Римской империи. Франциск пытался купить избирателей Германии, да Карл проявил больше щедрости. И теперь он стал императором, оставаясь также королем Испании. Это не удивило никого, кроме Франциска.

– Ловкий габсбургский юнец одной ногой стоит в Испании, а другой – в Германии, – пробурчал Уолси.

– В таком положении ему будет удобно мочиться на Францию.

Мой грубоватый школярский юмор рассмешил меня самого.

– М-да, – снисходительно улыбнулся Уолси.

– А как обстоят дела с тем безумным монахом? – вдруг поинтересовался я, застав кардинала врасплох.

Мне нравилось подлавливать его, хотя о причинах я никогда не задумывался.

– Из Германии? Вы имеете в виду Лютера?

– Да. Именно. Мне хотелось бы почитать его девяносто пять тезисов, те самые, что он вывесил на дверях Виттенбергской церкви. Закажите для меня экземпляр. Вам известно, что я люблю теологию.

Причем, смею сказать, больше самого Уолси.

– Слушаюсь, ваше величество. Лютер вызвал большой переполох в Германии. Церковь там оказалась… в общем, изрядно прогнившей. И папа Лев… поистине, он поступил глупо, пытаясь за счет продажи индульгенций собрать деньги для строительства новой базилики. Понятно, что момент, видимо, оказался подходящим; но цели слишком очевидны. Особенно потому, что сам проект нового собора Святого Петра вызвал множество жарких споров. Многие честные христиане не видели смысла в этом начинании. А кашу заварил еще Юлий. И когда он умер, Льву пришлось ее расхлебывать.

– Безрассудство. Похоже, теперь папе остается одно: упокоиться с миром. Но самой церкви необходима некоторая реорганизация… Это, кстати, касается и опекаемого вами монастыря Святого Лоуренса.

Мне невольно вспомнилась та община с ее тучными, суетными и порочными монахами. Среди них, разумеется, нет Лютеров. Никто там не испытывает душевных мук.

Веер Уолси затрепетал, словно крылья бабочки, и воздух наполнился благоуханным ароматом, исходившим от деревянной основы.

– А разве там что-то не в порядке? Неужели они развели грязь? Или их прием показался вам недостойным? – встревоженно спросил он.

– Как раз наоборот. Но эта обитель скорее напоминает дворец Ирода, чем Вифлеемский постоялый двор, а уж тем более вертеп.

– Да, я намеревался закрыть его в ближайшее время, – поспешно добавил кардинал. – И использовать монастырский доход на основание давно задуманного мной колледжа в Оксфорде.

– Ах да. Кардинальского колледжа. Значит, богатые монахи уступят место бедным школярам. Отлично. А что с… госпожой Блаунт? Каковы ваши планы насчет… – Я специально не закончил вопрос.

– Она вышла замуж две недели тому назад. За одного из моих подопечных из Линкольншира. Я не спешил с этим делом, ваше величество, подыскивая хорошую партию, но мне пришлось наконец решиться. Выбор пал на наследника богатого состояния. – Уолси пожал плечами с виноватым видом.

– И кто же муж?

– Гилберт Тейлбойс. – Он помедлил. – Сын безумного лорда Кайма.

– Два года тому назад лорда объявили сумасшедшим! Я помню судебные слушания!

– Верно. Поэтому состояние и перешло к его сыну Гилберту, хотя сам лорд Кайм еще жив.

– А какого рода его… сумасшествие?

– Я не думаю, что оно передалось по наследству.

Но все же такая вероятность есть. В юности и лорд Кайм выглядел совершенно нормальным. Святые угодники, на что же я обрек Бесси? На брак с человеком, который в любой момент может сойти с ума?

– Не так-то просто было выдать ее замуж, ваше величество. Пришлось выбрать жениха, чье прошлое вызывало определенные сомнения.

Так же как и ее прошлое, по моей милости.

– И где же они сейчас?

– В Линкольншире. В Скейлинторпском замке, на границе обширных лесных угодий Кайма.

Она прозябает на севере, в глуши, в обществе склонного к безумию супруга.

Прости меня, Бесси.

Нет, она никогда не простит меня. Я сам не простил бы, если бы кто-то столь дурно обошелся со мной.

– А где мой сын?

И вновь тревога исказила черты обрюзгшего лица Уолси.

– С матерью.

– Но… – возмущенно начал я, удивившись, почему Уолси, нарушая мой приказ, не взял ребенка на свое попечение.

– Ваше величество, она умоляла не отбирать его. Поэтому я разрешил ей оставить ребенка, пока она кормит его грудью. В свое время его привезут ко мне. Я заставил ее подписать соответствующий документ, – убедительно пояснил он.

– Невозможно будет забрать его.

– Трудно, но возможно. Нам выгодно, что они удалены от двора и никому не известно о существовании младенца… Если, конечно, вы не решите объявить о нем во всеуслышание.

– Понятно.

Он прав. Зачем выставлять бастарда напоказ перед Екатериной? Его присутствие не принесет нам с королевой пользы, доставит одни лишь мучения, а вот Бесси он подарит хоть какую-то радость.

Я не желал больше обсуждать эту болезненную тему. Она была закрыта навсегда.

– Встреча с Франциском? – вопросительно произнес я.

Уолси понимал меня с полуслова.

– Трудно поверить, но вчера прибыло письмо, где меня просят заняться размещением французов на этой встрече.

Он вручил мне письмо.

Какой оригинал этот Франциск!

– Что ж, вам придется выполнить их просьбу.

Эта затея начала выходить из-под контроля. Рандеву двух королей вырастало в грандиозный сбор французского и английского дворов. Такого раньше не бывало ни в древние, ни в наши времена. Мои придворные разделились на две группировки, одни пребывали в диком восторге, другие с презрением восприняли идею. Но равнодушным не остался никто. Уолси принадлежал к первому лагерю.

– Должно быть, Франциск полагал, что сделать королевские шатры возьмется Леонардо да Винчи, но в связи с кончиной великого художника его надежды рухнули и… – Уолси постарался изобразить скромника.

– Но он выбрал не менее искусного мастера, – заверил я его.

В кои-то веки Уолси, казалось, не заметил сарказма.

– Я хочу устроить все наилучшим образом.

Внезапно я вспомнил историю, доставившую мне огромное удовольствие: поговаривали, что Франциск купил какую-то неудачную картину Леонардо только ради того, чтобы польстить художнику и соблазнить его переехать во Францию. Ха! И вот теперь он оказался и без своих денег, и без услуг Леонардо, поимев лишь сомнительный шедевр с портретом дамы, чей вид и странную улыбку все сочли уродливыми…

– Ну а мои добрые намерения отражены на моем лице, – сказал я, почесывая отрастающую бородку.

Франциск предложил, чтобы в знак расположения друг к другу никто из нас не брился до самой встречи. Я сомневался, что борода украсит меня. Она резко изменила мою внешность.

Уилл:

Дело кончилось тем, что невзлюбившая его бороду Екатерина умолила Гарри избавиться «ради нее» от этой растительности. По-прежнему стараясь не спорить с женой и еще надеясь на рождение наследника, Генрих уступил ее мольбам и побрился. Это едва не спровоцировало дипломатический скандал, ибо Франциск при виде короля Англии выразил неудовольствие, и послам Генриха пришлось прояснить положение. Вмешалась «дражайшая матушка» Франциска, Луиза, поспешив заверить сына, что «мужская любовь проявляется не в бородах, а в сердцах», и тем самым смягчила его обиду.

Потом, перед самым отъездом, Генрих запоздало начал опять отращивать бороду. Щетина мужа не слишком оскорбила королеву и все-таки послужила знаком добрых намерений для Франциска. Вот какие «важные» вопросы приходится улаживать дипломатам.

Генрих VIII:

Июнь 1520 года. Я стоял на палубе «Большого Гарри», овеваемый попутным ветром, самым сладостным из тех, что Господь посылал смертным. Мы плавно скользили – нет, летели по Английскому каналу. Полотнища огромных парусов, раскрашенные под золотую парчу (французы сказали бы trompe-l’oeil[46] – ну, они за словом в карман не полезут, у них на все найдется ответ!), гордо раздувались, и корабль лихо несся вперед. Мы взяли курс на Кале, дабы принять участие в великом рандеву французского и английского дворов. Оно все-таки должно было состояться, несмотря на серьезные сомнения с обеих сторон.

И вероятно, сильнее всех колебалась Екатерина. Однако она тоже поднялась на верхнюю палубу и встала рядом со мной. Я отметил, с какой мучительной медлительностью она передвигается. Последние два года ее так мучила подагра, что она с трудом поднималась по лестницам. С другой стороны, я порадовался, что жена все же согласилась сопровождать меня.

– Взгляните-ка туда! Вот он, Кале!

Сам я видел его всего раз. Но возможность показать королеве наши владения доставила мне немалое удовольствие.

Впереди расстилалась Франция, мы видели плавные изгибы долин ее северного побережья. Они были похожи на прекрасные чаши. А за нашими спинами отчетливо белели скалы Англии.

– Крепость выглядит на удивление мирной и безопасной, – заметила Екатерина.

– Это правда, ведь перед вами английский порт.

Пожалуй, даже моя супруга, королева, запамятовала, что мне принадлежит часть Франции.

Ближайшие планы были расписаны до малейших деталей. Мне с моими придворными предстояло высадиться в порту Кале, а нашу с Франциском встречу – в присутствии всех сопровождающих нас лиц – решили провести непосредственно на франко-английской границе. Потом каждый из нас устроит прием на собственной земле, на территории своего государства. В избранных обеими сторонами местах возвели временные городки – роскошные, насколько только возможно, при условии, что их долговечность не ставилась во главу угла. Во дворцах из папье-маше задрапировали шелком приемные залы, соорудили на полянах фонтаны, которые будут изливать перед зрителями струи красного и белого вина.

Итак, мы приближались к берегу обширной и хорошо защищенной гавани Кале. Я ясно различал, как бурно жестикулировали стоявшие на причалах люди.

Уилл:

До тех пор я еще не считался взрослым. Но к концу последней беременности Екатерины и удачному рождению бастарда Бесси я стал почти зрелым мужчиной и готов был выйти в мир, как и многие другие восемнадцатилетние юноши. Отец определил меня учеником к купцу, торговавшему шерстью в Кале – прибыльном местечке на полпути между Англией, поставлявшей шерстяное сырье, и Фландрией, где из него делали прекрасные ткани и изделия. Нельзя сказать, что я горел желанием освоить торговое дело. Но покупать и продавать нравилось мне больше, чем околачиваться, как отец, в грязных красильных и дубильных мастерских, и поэтому я почувствовал себя вполне довольным.

В Кале, этом странном городе, жили французы, англичане и фламандцы, имевшие перед собой только одну цель – торговлю. Национальная гордость значила мало в сравнении со звонкой монетой. Когда объявили об англо-французском entente cordiale[47], в тавернах начали судачить не о будущей мирной жизни, а о прибыли. Каждый видел во встрече королей огромную выгоду.

Генрих и его двор должны волей-неволей высадиться и поселиться в Кале. Одно это уже чего-то стоило, с ликованием признали все торговцы. Правда, потом прибывшие отправятся в сказочные дворцы – их собирались построить в соседней долине из дерева и папье-маше. Ну а где, как не у местных жителей, работники станут покупать материалы и продовольствие?

Предсказания оправдались. Сооружение временных замков и пиршественных залов началось на несколько месяцев раньше и потребовало найма по меньшей мере двух тысяч человек – каменщиков, плотников, стекольщиков и художников. Для них нужны были инструменты и немалые запасы пищи.

В то время я трудился на моего хозяина по шесть дней в неделю, взвешивая поступающую шерсть и подсчитывая его прибыль; зато по воскресеньям мне давали свободу. И я отправлялся туда, где возводили королевский дворец. Прогулка не отнимала слишком много времени: Гин находился всего в пяти милях от Кале. (Вообще, наш портовый городок в самой широкой его части углублялся во Францию всего на двенадцать миль.)

Найти место строительства не составило труда – там перелопатили огромное количество земли и повсюду толпились рабочие. Я увидел, что один из них присел отдохнуть под тенистым деревом, решив перекусить на природе. Я подошел к нему.

– Если в том здании, что вы строите, будут жить всего три человека – король, королева и кардинал, – спросил я, – то где же поместятся остальные придворные?

– Хороший вопрос, – словоохотливо заметил рабочий, который был явно не прочь поболтать, и махнул рукой в сторону Кале. – Тут решили поставить палаточный городок. Его украсят множеством флагов и гербов. Грандиозное, думаю, будет зрелище.

– А вы? Откуда вы будете смотреть на них?

– Нам не положено, – произнес он с гордостью. – Не по чину нам быть среди господ.

– И что же вы станете делать, когда закончите работу здесь?

– Потом меня пошлют махать лопатой. Передвигать вон тот холм в другое место. Дело в том, что короли Франции и Англии должны встретиться точно на полпути от Гина до Ардра, а холм громоздится как раз посередине.

– А не легче ли передвинуть королей? – не удержавшись, спросил я.

Не забывайте, Кэтрин, что я был еще очень молод.

– Передвинуть королей? – озадаченно посмотрел на меня землекоп.

Вдруг мое плечо сильно сжала чья-то рука, и, обернувшись, я увидел управляющего. Он грубо отпихнул меня в сторону.

– Нечего тут болтать с моими работниками! – Бросив меня, он схватил за рукав моего собеседника. – О чем он выспрашивал у тебя? О размерах, чертежах? Какие наши секреты выведывал?

– Он хотел узнать насчет того холма, – медленно ответил землекоп.

– Проклятые французы! – крикнул управляющий, затем огляделся, поднял объемистый комок глины и яростно швырнул его в мою сторону. – Убирайся! И доложи своему Франциску, что у него нет ни малейшей надежды превзойти нас! Давай беги к своему господину!

Больше мне не удалось ничего узнать, но я и так увидел достаточно. Поэтому я направился дальше, к Ардру, ближайшему к Кале французскому городку. С соседнего холма моим глазам открылось такое же столпотворение – работники возводили жилище для французского короля. Развернув салфетку, я разложил на ней хлеб, сыр и вялое прошлогоднее яблоко, собравшись пообедать. Закончив трапезу, я начал было потешаться над горемыками-строителями, но почему-то смех застрял у меня в горле. Еще ребенком я дал себе обещание честно и разумно разбираться в любых возникших у меня вопросах. Ну разве ж эти люди не дураки? Разве ж они не простофили? Французский король прискачет сюда, явится и английский, а потом они разъедутся. А лет через десять даже не вспомнят, какие стекла поблескивали в окнах этих дворцов. Но мне-то какое дело до этого?

Потому что чистой воды расточительство – строить временный дворец, признался я себе. Никого не порадует бесполезный труд ради чьей-то сиюминутной причуды, он не оставляет надежды на признание заслуг. Напоминание о преходящей природе вещей особенно опечалило меня.

Кузнец из нашей деревни, которого все считали глупцом, однажды размышлял: почему отцовская лошадь так неожиданно потеряла новую подкову? (Меня послали к нему с жалобой, поскольку отец заподозрил плохую работу.)

– Что ж, посмотрим, – степенно произнес кузнец. – Легко все списать на недобросовестность. Главное – раскопать всамделишную причину.

Королевские «анклавы» вызывали у меня досаду и возмущение, и поводов для них нашлось бы немало… На самом же деле я всего-навсего лелеял мечту попасть в круг богатых и знатных вельмож, куда дорога мне была заказана. Вот что меня злило.

Я упростил бы объяснение, сказав, что в тот самый день освободился от подобных желаний. Но определенно тогда во мне зародилась своеобразная отстраненность. Каждому хочется чувствовать себя значительной персоной, пусть в маленьком мирке, и вот я решил стать сторонним наблюдателем, который свысока поглядывает на проходящий перед ним парад человеческой глупости – как сильных мира сего, так и невежественного простонародья. В конце концов я убедил себя, что сам избрал такую жизненную позицию.

Наступил долгожданный июньский день. Королевский корабль прибывал в Кале, и мы все, до последнего жителя, должны были приветствовать Генриха VIII.

Я тоже по приказу хозяина торчал на пристани. Сначала, конечно, я послушно помог ему прибрать в лавке и украсить ее в честь монаршего визита гирляндами тюдоровских цветов – зеленого и белого, геральдическими флагами и девизами. Три дня подметальщики старательно убирали мусор и всякий хлам с главных городских улиц (все надеялись, что Генриху не придет в голову заглянуть в закоулки). Народу не терпелось вновь узреть своего короля и впервые увидеть королеву. В глубине души каждый горожанин надеялся (тщетно!), что дружеская встреча дворов Англии и Франции изменит странный статус Кале и тогда исчезнут сложности нашей повседневной жизни.

Корабль Генриха вошел в гавань – над высокими фальшбортами поблескивали золотые паруса. Мы все рты поразевали. Отряд матросов и лодочников занялся швартовкой. Но вот на палубе появился сам король.

Я смотрел на него во все глаза – третий раз в жизни. Прежде мне довелось видеть его дважды – когда он ехал в Тауэр и когда возвращался с французской войны.

«Как он изменился», – невольно мелькнула у меня мысль.

Появившийся на палубе человек, важный и величественный, вовсе не походил на того юного победителя, который красовался в седле перед народом семью годами раньше. В отличие от простых смертных он выглядел крайне невозмутимым – застывшим, словно изваянная из камня статуя.

«Но ему ведь уже под тридцать, – сказал я себе. – И уже больше десятка лет он правит королевством. Время меняет людей…»

Генрих спустился вниз и широким решительным шагом сошел по сходням на причал. Сердце сжалось от зависти при виде его наряда – великолепной дорогой одежды, пошитой из золотой парчи, бархата и атласа. Король излучал здоровье и казался красивым на редкость. Я испытал благоговейный трепет, как в те моменты, когда созерцал человеческое совершенство… совершенство, которое должно волей-неволей разрушиться. Он поднял руки, и все мгновенно затихли. Обратившись к нам, Генрих поведал о предстоящей встрече монархов. Тогда впервые я услышал, как он говорит. Особое величие негромкому голосу короля придавал бархатный тембр, и в то же время его слова разносились очень далеко. «Какой потрясающий человек», – подумалось мне.

Потом на палубе появилась Екатерина. На ней было множество драгоценностей, они горели и переливались под солнцем, и из-за сверкания и блеска я не смог различить лицо королевы. Она подняла руку, жестом приветствуя собравшихся на берегу. Затем отвернулась и, медленно спустившись по сходням, присоединилась к мужу.

Королева оказалась приземистой и старой, и по толпе прокатился сдавленный вздох разочарования. Все ожидали увидеть прекрасную молодую особу, такую как Мария, родная сестра Генриха, а вместо этого увидели… некое подобие испанского военного галеона. Из-за стоящих колом парчовых юбок и странного, похожего на сундук головного убора (модного в Испании лет тридцать тому назад, во времена молодости Екатерины) невольно напрашивалось сравнение с тяжеловесным военным судном, да и двигалась она с такой же настороженной медлительностью и неповоротливостью. Казалось, что порыв лихого ветра вздует ее юбки, как паруса, и унесет за собой их обладательницу.

Встав рядом с супругом, королева не повернулась к нему, не удостоила его даже приветливым взглядом. Зато величественно подняла руку (рассчитывая, видимо, что в ответ народ разразится восторженными криками) и обратила свое лицо к солнцу.

Это было ошибкой. Ее немолодое лицо, которое отнюдь не красил уродливый головной убор, осветили яркие лучи. Зрители точно онемели. Все подумали лишь о том, какая же королева старая. (Позже до нас дошли слухи и о неодобрительном высказывании Франциска: «Король Англии молод и красив, но его супруга стара и безобразна», которое Генрих так и не простил «дорогому царственному собрату».) Но мы-то вполне разделяли изумление Франциска, поскольку всех нас поразила столь вопиющая разница. С одной стороны – красивый, сильный, пышущей здоровьем Генрих, а с другой – пожилая дама, вызывающая лишь раздражение и тревогу.

Генрих VIII:

Мы с Екатериной прогулялись по улицам, милостиво принимая радостные приветствия подданных. Наше шествие началось в ранних сумерках, когда дневной свет еще позволял различить в толпе отдельные лица, а закончилось уже при зажженных факелах.

Удалившись на отдых в городской дом, принадлежавший богатому торговцу шерстью и предоставленный на время в наше пользование, мы начали готовиться ко сну. Но внезапно прибыл Уолси. Я покинул Екатерину (безусловно, ей хотелось остаться в одиночестве, дабы благочестиво помолиться) и сошел вниз поговорить с кардиналом.

Он переоделся в более скромное и свободное облачение – в нем было удобнее двигаться. «В таком наряде он выглядит еще толще», – высокомерно подумал я. В то время я еще оставался стройным и мускулистым и не представлял, как люди могут позволить себе так растолстеть.

Кардинал едва не кипел от возбуждения. Еще бы, два короля собирались вступить на воздвигнутую им сцену, говорить придуманные им речи и подписывать составленные им договоры. И его горячность объяснялась тем, что достигнут первый этап тщательно разработанного сценария.

Странный у меня характер: если кому-то явно хочется произвести на меня впечатление, я намеренно остаюсь равнодушным, а вот если таковое желание завуалировано, зачастую меня самого охватывает волнение.

Уилл:

Вам редко удавалось разглядеть эту разницу, и вы в очередной раз ошиблись, приняв за правду фальшивую сдержанность Анны Болейн. Как же хорошо она постигла вашу истинную натуру и ухитрялась выгодно использовать ее.

Генрих VIII:

Уолси кивнул на раздувшийся от бумаг кожаный мешок.

– Все готово. Учтены все тонкости придворного этикета, вплоть до малейшего движения брови.

– По-моему, я уже выучил их наизусть, – небрежно бросил я, специально делая вид, что меня не интересует набитая бумагами сумка. – Завтра я проедусь до границы Кале, к тому месту, где срыли холм. Моя свита последует за мной. Прибудет Франциск; мы встретимся точно посередине между Гином и Ардром, обнимемся и засвидетельствуем должное по чинам уважение, после чего откроем череду празднеств.

Он явно пал духом.

– О, дорогой кардинал, – утешил я его, – вне всяких сомнений, нас ждут непредвиденные осложнения и задержки. Лишь на бумаге все происходит без сучка без задоринки. В общем, я всецело рассчитываю на вас.

Когда же нарушилось это равновесие и он начал вести себя иначе? Когда перестал нуждаться в моем одобрении, прекратил добиваться моего расположения и резко изменился по отношению ко мне?

– Мы выступим завтра на рассвете. К сожалению, наше общество собралось не полностью, – признал я. – Половина придворных не соизволили покинуть Англию.

– Они до мозга костей пропитаны недоверием к Франции. – Уолси беспомощно развел руками и укоризненно покачал головой. – Послушать их, так они готовы вскрыть себе вены, если узнают, что в их жилах течет хоть капля французской крови, чтобы навеки избавиться от нее…

– Драматичное заявление, – заметил я.

Неужели он не оценил моих слов?

– Мы с королевой будем готовы к восходу солнца, – уточнил я, вернее, подвел итог нашему совещанию.

Кардинал неохотно удалился. Ему хотелось обсудить что-то еще, это было очевидно. А я не желал говорить с ним. Поэтому ему пришлось уйти. С улицы донесся звук его шагов, он пытался отыскать своего украшенного серебряной упряжью осла. Осел – символ смирения. Это заставило меня усмехнуться.

Однако улыбка растаяла, когда я прошелся по опустевшей гостиной. В угловом камине еще горели язычки пламени. Я сильно устал и мог бы пойти в спальные покои и присоединиться к Екатерине. Но вместо этого остался сидеть в одиночестве перед угасающим огнем. Его отблески населяли комнату зловещими тенями, не слишком приятно было смотреть и на собственную мечущуюся тень. В приступе странного смущения я вдруг позавидовал хозяину дома, торговцу шерстью. Мне представилось, какая у него тут счастливая жизнь: его радуют дела, супруга, семеро детей по лавкам. Ему куда лучше, чем королю с бесполезной женой. Нарастало отчаяние… Но отчего? Что могло повергнуть меня в такое уныние? Нет, хватит расстраиваться, оборвал я себя, покинул гостиную и поднялся по длинной лестнице в приготовленную для меня спальню.

Уилл:

Ему незачем было завидовать этому торговцу, которого я успел хорошо узнать. Он вечно пребывал в долгах, а жена ему изменяла. (Только трое из семерых детей родились при его участии!) Однако нам постоянно кажется, что наше беспросветное существование куда хуже чужой жизни, несомненно озаренной радужным весельем.

Генрих VIII:

В ту ночь мне не спалось. Я перечитал и мысленно повторил план нашей с Франциском встречи. Затем меня одолело легкое забытье – странный полусон, который порой нападает к рассвету в незнакомом месте. Он почему-то на удивление ослабляет силы, и после него чувствуешь себя хуже, чем если бы вовсе не спал. Так я и встретил тот день. В голове моей все мутилось.

Я со своей свитой выехал на встречу с французами в местечко, которое впоследствии получило грандиозное название Camp du Drap D’or[48]. Еще с римских времен эта долина была известна как Vallis Aurea[49]. Давненько она, видимо, ждала какого-нибудь нового великого события, будучи названной в честь предыдущего, происшедшего в глубокой древности. Теперь нам предстояло оправдать величие столь громкого имени.

Когда утреннее солнце вознесло свой лучезарный лик над крышами Кале, которые лепились друг к дружке, плотный людской поток уже заполнил улицы. Наша пятитысячная свита пребывала в радостном расположении духа. Все принарядились в меха, надели золото и драгоценности: ведь мы прибыли не с воинственными планами, а для демонстрации нашего благополучия и богатства. По моему сигналу сопровождающая колонна двинулась вперед, и копыта лошадей громко зацокали по булыжным мостовым.

К полудню мы обогнули небольшую возвышенность, которая загораживала нам вид на Гин. Теперь перед нами расстилался палаточный лагерь, превосходивший размерами любой из городов Англии, за исключением Лондона, Бристоля или Йорка. Там даже просматривались кварталы, обитатели которых должны были занять их согласно родству и статусу. Палаточный город прорезало пять улиц – они лучами сходились к огромной круглой площади с фонтаном.

Я услышал, как изумленно ахнули окружавшие меня придворные. Никто не ожидал увидеть такое великолепное зрелище. Даже Екатерина улыбнулась. А потом с порывом ветра до меня донеслось: «Все это дело рук кардинала».

Рядом с палаточным лагерем возвышался прекрасный дворец, правда небольшой. Ряды его окон, словно великолепные зеркала, отражали солнечные лучи.

– Взгляните, где нам предстоит жить, – сказал я Екатерине.

Королева обернулась. Она мастерски, в испанском стиле, держалась в седле. Солнце освещало ее сзади, поэтому я видел только темный силуэт. Лишь зубы блеснули, когда она заговорила.

– В городе Уолси, – вот все, что сказала Екатерина, качнув головой.

Рассерженный, я натянул поводья и отъехал в сторону.

Королевские апартаменты в так называемом сказочном дворце производили удивительное впечатление. Арабские ковры устилали полы, очень удобной была дубовая мебель с затейливой резьбой. По соседству находился большой пиршественный зал с обустроенной кухней и всеми прочими подсобными помещениями, необходимыми для достойного проведения празднеств.

Мы вошли в нашу резиденцию, дабы подготовиться к встрече с Франциском. Пришлось претерпеть длительную церемонию переодевания: при первой встрече хотелось превзойти французский двор тщательно продуманным великолепием и благородством вида.

Хотя Франция считалась законодательницей моды, мы с моими портными решили, что не будем подражать заморским новинкам (тут Франциск, безусловно, дал бы фору любому, по крайней мере в витиеватости стиля), а воспользуемся нашими исконными английскими фасонами. Поверх пурпурного камзола на меня надели золотистый, отделанный мехом плащ, в котором я превосходно смотрелся на белой лошади. Парадную сбрую украшали фестоны из парчи.

– Такой наряд выглядит просто, ваша милость, – сказал мой главный портной. – Но изысканная простота – самая потрясающая вещь на земле.

Уилл:

Так оно и оказалось, и вы можете убедиться в этом, рассмотрев ту большую картину, что заказали для увековечивания исторической встречи. Фигура облаченного в золото и пурпур Генриха бросается в глаза на фоне всех остальных.

Генрих VIII:

Вскочив в седла, мы ждали сигнала труб с французской стороны, который должен был повторить наш герольд. После чего две огромные армии придворных двинутся навстречу друг другу под размеренный бой барабанов. Никаких приказов – и даже намека на них! Пусть со стороны кажется, что строевые маневры происходят сами по себе.

И вот в двух милях от нас проблеяла труба, и, услышав ее, наш королевский трубач дал ответный сигнал. Мы тронулись вперед. Под седоками заскрипели тысячи седел.

Довольно долго мы ехали по совершенно безлюдной на вид местности. Где же французы? Перед нами расстилалась бесконечная пустынная зеленая равнина. Рядом со мной в испанском седле гордо восседала Екатерина. Она не оглядывалась по сторонам и смотрела прямо перед собой. Мои попытки привлечь ее внимание оказались тщетными. Королева погрузилась в свои мысли и страхи, предоставив меня моим собственным переживаниям…

Наконец вдалеке что-то блеснуло – солнце отразилось от французского щита? Точно! Вот полыхнуло еще и еще раз, и почти мгновенно горизонт озарился светом. Сияющая кайма скатывалась в нашу долину, словно расстегнутое ожерелье, каждая бусина которого переливалась в солнечных лучах.

Впереди шествовала стройная и идеально ровная шеренга придворных. Но вот они расступились, оставив в центре изрядную брешь. И в глубине этого зеленого просвета появилась сверкающая фигура – словно Моисей, проходящий по дну Красного моря.

К нам приближался Франциск, его великолепный жеребец вышагивал с крайней важностью и осмотрительностью, а самого седока, казалось, совершенно не волновало, куда везет его лошадь. Разок она остановилась, приняв угощение из рук ребенка, а всадник, непринужденно подавшись вперед, похлопал ее по шее. Хорошенькое поведение перед встречей с другим королем! Я почувствовал, как во мне нарастают гнев и… обида.

И вот вальяжный француз лениво повернул коня (будто раздумывал, не пора ли спешиться и перекусить на травке!) и с величественным видом продолжил путь оговоренным курсом, устремив взор в мою сторону. Я поступил так же. Сопровождающие замерли за нашими спинами.

Мы с Франциском медленно ехали навстречу друг другу под пристальным наблюдением тысяч глаз. Я напряженно следил за приближением французского короля. Между нами оставалось каких-то десять шагов, и я уже отлично видел все детали его чертовски замысловатого наряда – король явно переусердствовал с кружевами и драгоценностями. Мы обменялись церемонными взглядами. Потом он вдруг на редкость изящно соскочил с лошади. Только что он восседал в седле, а через мгновение уже решительно шагал ко мне, радушно раскинув руки. Я тоже, спешившись, направился к нему и обнял его со всей сердечностью, какая только может быть между незнакомцами. Я ощутил, как силен мой визави. Затем мы отступили на шаг друг от друга. Так я впервые встретился с Франциском лицом к лицу.

«Да он вовсе не красив» – таково было мое первое впечатление. Я сразу заметил множество изъянов в его внешности и порадовавших меня, признаюсь, недостатков. Массивный длинный нос придавал Франциску сходство с хорьком. Но он был высок… вероятно, одного со мной роста.

– Брат! – произнес он, запечатлев поцелуй на моей щеке.

– Frère! – повторил я по-французски, тоже поцеловав его.

Мы разошлись на расстояние вытянутой руки. Франциск улыбнулся.

– Я счастлив приветствовать вас! – произнес он, сильно искажая английские слова, и внезапно вскричал: – Давайте же все обнимемся! Устроим грандиозное торжество любви!

Придворные спешились, и вскоре англичане перемешались с французами – хотя едва ли кто решился подтвердить взаиморасположение жаркими объятиями. Но между ними завязались разговоры, что само по себе уже было поразительным.

– Сегодня вечером вы будете ужинать у меня! – понизив голос, сказал Франциск на родном языке.

Его французский звучал гораздо приятнее английского. Он развернулся и, с гордостью обведя рукой разряженную толпу, воскликнул:

– Ах, если бы наши предки могли созерцать такую картину… и нашу дружескую встречу!

После этих напыщенных слов он сжал мою руку своими холодными пальцами, усыпанными перстнями.

Вечер я встретил в великолепном парчовом пиршественном зале в Ардре, сидя на королевском возвышении и снисходительно поглядывая на Франциска. Он был мальчишкой, слишком нетерпеливым и страстным. Что-то в его натуре совершенно не вязалось с королевским достоинством. Очень жаль, что Людовик не подарил Марии сына. Ведь царственность проявляется в ребенке с его первым вздохом, а Франциск подлинным величием не обладал.

И тем не менее он носил французскую корону.

Вновь и вновь я, невольно наблюдая за ним, отмечал нелепые, на мой взгляд, чулки, головной убор, выражение лица.

Король Франции.

Его христианнейшее величество.

Неужели именно он сражался при Мариньяно, завоевал Милан и уничтожил двадцать тысяч швейцарских наемников?

Рядом с ним сидела королева Клотильда, под ее платьем круглился живот. Она была на восьмом месяце. И уже родила Франциску двоих сыновей.

Я повернул голову направо и взглянул на жену. Екатерина закусила губу, – видно, ее мучила боль в суставах. Однако она мужественно терпела ее.

– Ах! Вот и сюрприз! – воскликнул Франциск, увидев, что слуги внесли блюда, на которых высились желтовато-зеленые пирамиды.

К нам приближался чопорный дворецкий с золотым подносом, полном искусно выложенных фруктов. Почтительно преклонив колено, он предложил нам угощение.

– La Reine Claude![50] – объявил Франциск, взяв плод с вершины пирамиды и церемонно положив его на мою тарелку. – Сей королевский фрукт, выведенный садовниками во дворце Блуа, навеки прославит мою возлюбленную королеву, – провозгласил он.

Для вкушения сего деликатеса подали изящные приборы – вилку и нож с перламутровыми ручками, – а также вазочку взбитых сливок.

Плод оказался сочным, спелым и сладким, с легкой пикантной кислинкой.

– Он подобен моей супруге, – заметил Франциск, когда я похвалил вкус лакомства.

Английский Франциска никуда не годился, поэтому мы беседовали исключительно по-французски.

– Вам надо вывести особый фрукт или цветок в честь вашей прекрасной королевы, – добавил он.

Сплошная фальшь, как ясно показало его последнее, далекое от галантности замечание о Екатерине!

Вокруг нас за длинными, поставленными на козлы столами сидели французы и англичане вперемежку. Таков был приказ. На балу дамы и кавалеры также будут танцевать смешанными парами. Разговоры в зале велись с видимым оживлением.

– Насколько я понял, вы непревзойденный танцор, – сказал Франциск. – Это, должно быть, английский талант. Ибо прекрасные дамы, оставшиеся при моем дворе после спешного отъезда овдовевшей королевы… ах, танцуют так искусно, словно всю жизнь только этим и занимались!

После тайного бегства Марии с Брэндоном малая часть ее свиты действительно осталась во Франции. Но какое нам, королям, дело до ничтожных слуг!

– Какие мелодии вы предпочитаете? – настойчиво спросил он. – Я отдам распоряжения моим музыкантам.

– Я танцую все, что угодно. Совершенно не важно, с чего мы начнем.

– Монарх, позволяющий себе все, что угодно! – воскликнул Франциск. – Как это удивительно и приятно!

Когда столы опустели, в дальнем конце зала начали собираться музыканты. Их было не так много, как в английском ансамбле, но я надеялся, что они умеют прилично играть.

Первый танец в испанских ритмах Альгамбры предстояло вести нам с Екатериной. Она по-прежнему легко танцевала под те мелодии, что помнила с детства.

Общество почтительно встретило наше исполнение аплодисментами. В свою очередь, Франциск и его королева исполнили медленную величавую павану.

После чего Клотильда и Екатерина могли отдохнуть, а мы с Франциском, отдав дань уважения нашим женам, продолжали танцевать с другими дамами.

Франциск подвел ко мне одну красотку. Я уже раньше заметил ее и обратился к ней по-французски, но он остановил меня.

– Mon frère, она же ваша подданная. – Он легко коснулся ее обнаженной руки. – Натуральная англичанка. Мария Болейн.

Леди отвесила мне поклон. Мне помнится платье цвета майской зелени, которое подчеркивало изящные очертания ее плеч и груди. А волосы отливали тем золотисто-медовым оттенком, что всегда приводил меня в восторг, – ткань ли то была, локоны красавицы или льющийся в комнату поток солнечного света. Откуда, интересно, узнал о моей слабости Франциск?

– Англичанка, добровольно заплывшая в сети французского двора? – пробормотал я себе под нос и пригласил Марию на танец.

В отличие от наших придворных дам она следила за каждым моим движением. Столь пристальное внимание раздражало и одновременно очаровывало меня.

– Много ли английских подданных осталось здесь? – спросил я.

– Не много, – ответила она. – Одна из них – моя сестра Анна.

Я огляделся, изображая заинтересованность. Здесь, во Франции, как я уже понял, не задавали прямых вопросов и уклонялись от однозначных ответов.

– Анна слишком юна для такого бала. Она еще не научилась делать прически. Маленькая дикарка, как говорит наш отец.

– Может, Франция укротит ее нрав.

– На это он и надеется. По правде говоря, Франция не укрощает, но придает дерзкой смелости своеобразную утонченность.

Какой прозрачный намек!

– Что ж, вернувшись в Англию, мы найдем утешение в вашем обществе.

Я произнес всего одно предложение. Все вышло намного проще, чем с неискушенной в романах Бесси.

– Как вам угодно, – ответила Мария, спокойно взглянув на меня.

Она не пыталась заинтересовать меня.

И это распалило меня еще больше. Пожалуй, здесь она стала искусной куртизанкой.

И я не ошибался, ибо хорошо изучил этот тип женщин. А искусство моей партнерши Франциск, очевидно, отшлифовал до идеального блеска. Неужели он наслаждался с ней любовными играми? Чему, интересно, он научил ее?

После случая с Бесси я решил не увлекаться женщинами. Но каковы могут быть отношения с опытной куртизанкой? Наверняка это нечто иное.

Право, воздержание утомительно. Послушное исполнение супружеского долга ничего не меняло и уж точно не избавляло от беспокойства. Поскольку совершенно не утоляло моей страсти. И в этом Мария как раз могла помочь мне.

В палаточном городе, окружавшем мой дворец в Гине, давно наступила ночь. Некоторые палатки, словно светлячки, озарялись таинственным сиянием: пламя свечей просвечивало сквозь золотистые парчовые полотнища. Постепенно огоньки угасали и растворялись во мраке.

Поддавшись внезапному порыву, я спешился и отпустил камергера, который ждал меня, чтобы проводить в спальные покои. Мне захотелось прогуляться в одиночестве и подышать ночной прохладой.

Как нежна июньская ночь во Франции! В пряном воздухе разлита чувственная истома, легкий ветерок напоминает свежее дыхание девственницы, уже вошедшей в возраст и оттого особенно манящей. Так спелый плод, который слишком долго провисел на ветке, источает аромат, привлекающий ос. Я глубоко вздохнул; приходится признать, что у нас в Англии не бывает таких чудных ночей.

Факелы горели только вокруг дворца. Я прошел по краю освещенной площадки и углубился в полосу мрака, отделявшую дворец от палаток придворных. Теплый ветерок сбросил шляпу с моей головы. Я направился за ней, но ее уносило все дальше во тьму, по прихоти ветра она кружилась и переворачивалась. Белый плюмаж мелькал, словно игривый блуждающий огонек. Этот черный призрак с белой каймой навеял смутные воспоминания, не слишком неприятные… но какие? Я перебрал памятные образы, но не нашел среди них ничего тревожного.

Ветер заметно усилился и начал срывать с меня плащ, точно нетерпеливая любовница. Я задумался о Франциске и нашей сегодняшней встрече. Внешность этого француза оправдала мои ожидания, чего нельзя сказать о его манерах. Казалось, он высмеивал все подряд и наслаждался, поражая окружающих своими выходками, не подобающими королю. Он был напрочь лишен монаршего достоинства, несмотря на все его титулы и военные победы.

Военные победы… война. Когда-то я сражался здесь против Франции. Нашего исконного врага. Французские бризы веяли нежностью, а яблоки радовали сочностью, особенно в этой местности. А ведь их наливной спелости могли радоваться сами французы…

Я провалился в сон, словно одурманенный вином, может, и впрямь опьянел от ночного воздуха. Или туманные образы, которые я силился, но не мог воскресить в памяти, стали причиной тяжелого забытья… На следующее утро я проснулся поздно, солнце заливало лежавший возле кровати яркий шелковый ковер с красно-синими узорами. Вдруг раздалось тихое металлическое постукивание, и из-за откинутого бархатного балдахина на меня уставился король Франции. По губам его блуждала сардоническая усмешка.

– Я пришел сыграть роль вашего камердинера. Мне хочется послужить вам, – заявил он, отвесив низкий поклон.

Где же камергеры? Как удалось Франциску проникнуть в мою спальню? Как он посмел ворваться сюда? Франциск застал меня в самом уязвимом положении, и с этого момента я решительно невзлюбил его, впрочем он и раньше не вызывал у меня симпатии.

Я спустился с высокой кровати и смерил взглядом незваного гостя. Разряженный в пух и перья, он стоял подбоченившись и улыбался. Франциск наверняка догадывался, что мне захочется воспользоваться ночной вазой, однако не двигался с места. Я же был не намерен облегчаться в его присутствии.

– Как вы сюда попали? Мои гвардейцы… – сухо начал я.

– …обрадовались возможности пропустить к вам короля Франции, – закончил он.

Я огляделся. Где моя одежда? Гардеробмейстера, очевидно, отпустили вместе с остальными слугами. Что за наглость! Я решительно прошел в туалетную комнату, где хранились мои вещи. По большей части они лежали в сундуках, но часть гардероба оставалась на вешалках.

– Раз уж вы пожелали быть моим камердинером, – сказал я Франциску, – то выбирайте мне наряд.

Пусть уж болван исполнит эту нелепую миссию!

Франциск направился к длинной вешалке с крючками. На каждом висела одежда. Он задумчиво прошелся вдоль пестрого ряда и наконец выбрал бордовый камзол и подходящий к нему плащ.

– Такой наряд подчеркнет завидный цвет вашего лица, – заявил он, усмехнувшись так, будто выдал остроумное замечание.

Я поспешно застегнулся и даже накинул плащ, с неудовольствием отметив, какое редкостное преимущество получает одетый человек перед голым, особенно когда застает его со сна врасплох. Франциск продолжал бесцеремонно наблюдать за моим туалетом, и глупая ухмылка, казалось, навечно прилипла к его хитрой носатой физиономии. Он безостановочно щебетал обо всем на свете, опуская лишь одно: причину его небывалого визита.

Не удержавшись, я все-таки спросил:

– Зачем вы навестили меня?

– Чтобы узнать вас получше, mon frère. Посмотреть, как вы выглядите в натуре.

Какой же он лжец! Я уже собирался высказаться откровенно, когда в дверях появился брадобрей Пенни, который ежедневно подравнивал и мыл мою бороду. Он принес чашу с ароматной горячей водой, полотенца, гребни, ножницы и бритву. Я опустился в кресло и отдал себя в его распоряжение.

На плечи мне легло большое белое полотенце, и Пенни, взмахнув серебряными ножницами, принялся колдовать надо мной. Франциск продолжал наблюдать, не сходя с места. Уйдет он наконец или нет? Мой гнев нарастал с каждой минутой.

– Как странно, что вы пользуетесь такими грубыми ножницами, – с притворным удивлением заявил Франциск. – Во Франции давно перешли на более изящные и удобные. Уверен, они и вам понравятся, когда у вас появится возможность сравнить их.

Я действительно возненавидел этого лицемера. Однако я не так ловок и скор на остроумные ответы, как Уолси и мой шут Уилл.

Уилл:

Ну вот, попал в одну компанию с Уолси! Комплимент или оскорбление?

Генрих VIII:

– Меня вполне устраивают привычные инструменты, – выдавил я. – Они отлично знакомы с моей бородой.

– Однако слишком старые знакомства порой приедаются… Так бывает, к примеру, в супружеской жизни!

Ножницы Пенни порхали возле моей шеи. Я не смел даже пошевелиться.

– Вашей собственной? – решил уточнить я.

– Я женат едва ли пять лет, – пожав плечами, бросил он. – И уже трое детей…

– Третий еще не родился, – резко возразил я.

– Это скоро произойдет, – мечтательно произнес Франциск. – Надеюсь, будет девочка. Я хотел бы дочку, ведь у меня уже есть двое сыновей…

– Тогда вам придется быть преданным вашей дочери так же, как вашей матери. Дочерняя любовь – высшая награда, благословенная Господом.

Весь свет знал, что Франциска с матерью связывали отношения, противные человеческой природе. Говорили, что он и шага не может сделать без материнского совета и ежедневно запирается с ней до полудня для «совещаний». Она, в свою очередь, называла его «mon roi, mon seigneur, mon César et mon fils»[51].

На мгновение самодовольное выражение исчезло с его физиономии.

– И правда, – опять улыбнувшись, продолжил он. – Я назову ее именем моей любимой матушки. Разве мыслима более великая честь?

«Очевидно, немыслима, – подумал я. – Жаль, что вы не смогли сами жениться на вашей mère»[52].

Он был поистине отвратителен.

Уилл:

Возможно, и самому Генриху захотелось бы уединиться с родной матушкой, кабы она еще была жива. Как тесно связаны ревность и отвращение? Почему никто из ученых мужей до сих пор не озадачился этим вопросом? Я лично нахожу его более увлекательным, чем унылые споры, которые нынче яростно ведутся об истинной сути евхаристии.

Генрих VIII:

Пенни закончил свою работу. Я встал с обтянутого кожей кресла, сбросил полотенце и выразительно заявил:

– Мне необходимо заняться делами.

Однако Франциск продолжал стоять передо мной с глупой улыбкой. Неужели мне надо взять флаг и помахать им перед его затуманенными глазами?

– Благодарю вас за помощь, – добавил я, – но сейчас меня призывают королевские обязанности, и нам следует разойтись.

– Вы правы, – кивнул он. – Однако мы еще встретимся… после полудня, на первом турнире.

По этикету мне полагалось проводить его к выходу. Неохотно я покинул вместе с ним спальню, пересек темную комнату и открыл дверь в большую гостиную. Добрая дюжина слуг с интересом уставились на нас.

– Bon jour[53], – приветствовал их Франциск, приподняв украшенную пером шляпу.

Приемная зала составляла шагов двадцать в ширину. Мы не прошли и половины, как Франциск вдруг резко остановился. Приложив палец к щеке, он игриво приподнял левую бровь. Потом, сдернув с головы шляпу, отбросил ее в угол.

– А давайте-ка поборемся, брат! – воодушевленно предложил французский король.

Он опять застал меня врасплох. Я не успел встать в стойку, когда Франциск, нарушая все правила, начал наступать на меня, нещадно нанося удары, и в итоге сразу опрокинул меня на спину.

Удивленные придворные смотрели сверху на мой позор. Теперь я понял, почему Франциск выбрал для меня столь тесный наряд – он буквально лишал меня свободы движений. Отступив назад, этот притворщик начал гримасничать, изображая ужас.

– О! О! Sacrebleu![54] – затараторил он.

Франциск сыпал глупыми ругательствами, однако даже не подумал протянуть мне руку и помочь встать. Он стоял столбом, всем своим видом изображая крайнее замешательство.

– Неужели у вас во Франции противнику не дают подготовиться к поединку? – спросил я, поднявшись с пола.

– Cher frère[55], всегда надо быть готовым к неожиданностям. – Он пожал плечами и закатил глаза. – Жизнь обычно наносит нам удары без предупреждения. Я лишь пытался уподобиться ей.

Я сорвал тесный плащ. Тогда уж следовало устроить бой подальше от любопытных глаз и отбросить все протоколы, запрещавшие драку между монархами!

– Тогда уподобьтесь атлету – если сможете! – и поборемся в честной схватке, – подначил его я.

– Я никогда не повторяю своих действий, – надменно сказал он, отступая назад. – Особенно успешные удары.

– Вы предпочитаете повторять ошибки? – спросил я, надвигаясь на него.

– Какая у вас тут грязь на полу.

Сдвинув брови, он с нарочитой старательностью разглядывал ковер.

– Да, французская грязь, – парировал я. – Она залетает даже сюда.

– Жаль, что вам не удалось по достоинству оценить все мое королевство. И как удачно, что вам не придется больше тут появляться. Судьба поистине благосклонна.

– Как удачно, что мы с вами «братья» и вы можете наслаждаться своими фальшивыми титулами в полнейшей безопасности.

Он вновь приподнял бровь.

– Младший брат Эдмунда де ла Поля Ричард мог бы сказать то же самое, – усмехнулся он. – К счастью, такие заявления совершенно безвредны и лишь развлекают нас обоих. – Он вновь поклонился. – À bientôt, mon frère![56]

Де ла Поль! Как посмел он упомянуть имя этого изменника, который по сей день скрывается во Франции, питая надежды, что его признают законным английским королем? А Франциск прикрывает его, держит про запас!

Я швырнул в дальний угол бордовый плащ и камзол, запачканные пылью из-за вероломства Франциска.

– Отдайте эти тряпки французскому нищему, – велел я пажу и, видя, что он расторопный малый, добавил: – Позаботьтесь, чтобы их получил самый тщедушный и уродливый голодранец.

– Сам Творец не рассудил бы лучше, – восхитился слуга и со всех ног бросился исполнять приказ.

Интересная мысль: как поступил бы с Франциском Христос? Мне казалось, что мир Спасителя четко разграничен: приверженцы с одной стороны, противники – с другой. Однако как быть с теми, кто обращает к Нему красивые речи, тая ненависть в глубине души? Есть ли притча об этом в Писании? Должно быть, есть. Я поклялся найти ее. А пока я попросил у Господа стойкости и силы духа – ведь мне приходится иметь дело с человеком, который, как я теперь понял, является ближайшим подобием его сатанинского величества на земле.

Уилл:

Генрих имел привычку преувеличивать и во всем видел повод для начала военных действий. Франциск был не антихристом, а просто распутным французом, который воспринимал жизнь как колоссальную шутку. Ему, несомненно, польстило бы почетное звание, коим наградил его Гарри, возвеличив до столь высокого ранга в демонической иерархии.

29

Пока мы с Франциском вели переговоры и устраивали приемы в зеленых долинах Франции, епископ Рочестера Джон Фишер резко осуждал нас обоих.

Сам он тоже присутствовал на церемониях, поскольку состоял в свите Екатерины, но впоследствии произнес пылкую проповедь о тщете этой затеи. Впрочем, некоторые его замечания показались мне весьма ценными (а именно: все развлечения оборачиваются усталостью и скукой, наряды и украшения заманивают человека в ловушки, расставленные на других тварей, а наши суетные ожидания никогда не оправдаются). В сущности, они были применимы в любой житейской ситуации в силу одного того факта, что нам выпала судьба родиться людьми. Последнее высказывание Фишера о том, что дождь, град и «странные небесные явления»[57] грозят разрушить роскошь мнимых дворцов, подвело итог встрече на «Поле золотой парчи»: «сердечное согласие» оказалось на редкость хрупким и от него не осталось и следа, едва лишь ветер политических событий подул в другую сторону.

Меня немыслимо раздражало поведение епископа Фишера, этого старого ворчуна, который вечно лез не в свое дело. Они с моей бабушкой Бофор были, как говорится, одного поля ягоды. На смертном одре она завещала мне: «Во всем слушайся епископа Фишера». Ха! Дни моего послушания остались позади, и бабушка уже не узнает об этом. Я обращал мало внимания на брюзжание старого теолога и уж точно не просил у него советов. Но публичные проповеди, осуждающие мою внешнюю политику… их пора было запретить. И я издал соответствующие приказы.

Христианское духовенство раскололи публичные споры – одни осуждали и протестовали, другие защищались и отстаивали свою точку зрения. Немецкий монах Мартин Лютер напечатал три теологических трактата: «О свободе христианина», «Обращение к христианскому дворянству немецкой нации» и «О вавилонском пленении церкви». В последнем он открыто нападал на церковь в целом и на папу в частности, утверждая, что наконец-то сбылось пророчество семнадцатой главы Откровения. («И пришел один из семи Ангелов, имеющих семь чаш, и, говоря со мною, сказал мне: подойди, я покажу тебе суд над великою блудницею, сидящею на водах многих… И на челе ее написано имя: тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным. Я видел, что жена упоена была кровью святых и кровью свидетелей Иисусовых… И сказал мне Ангел… я скажу тебе тайну жены этой… Семь голов суть семь гор, на которых сидит жена… Жена же, которую ты видел, есть великий город, царствующий над земными царями».) Очевидно, речь шла о Риме с его семью холмами и о папе, коему все цари обязаны повиноваться.

Папа Лев заявил, что отлучит еретика от церкви, если тот не отречется от своих взглядов в течение шестидесяти дней. В ответ Лютер сжег папскую буллу об отлучении под одобрительные возгласы толпы приверженцев.

Да, сторонники Лютера ликовали – ведь народы Германии, Нидерландов и Фландрии с радостью приняли протестантское учение. Они будто бы давно мечтали отказаться от старых церковных догм, и целое поколение только и ждало, когда появится лидер, способный облечь в слова их убеждения, не меняя их.

Карл, новоиспеченный император Священной Римской империи, тотчас же издал указ, запрещающий распространение лютеранства в Нидерландах. Университетские факультеты лишились ученых-гуманистов (которые, по его ошибочному мнению, и посеяли семена ереси своими хитроумными насмешками над церковью). Лютера вызвали в суд для разбирательства его дела. Он отстоял свои убеждения и заявил: «Таковы основы моей веры. Иначе я жить не могу. Да поможет мне Бог. Аминь».

Противоречия определились, и я вдруг понял, что Лютер мой противник.

Почему я решил встать на сторону Рима? Кое-кто говорил, что мне попросту хотелось выслужиться перед папой, а потом сбросить шкуру кроткой овечки и открыть свое истинное лицо. Ничего подобного! Отметая критические нападки, скажу, что в то время ничьи духовные доктрины меня вовсе не привлекали и я использовал религию для осуществления собственных целей. Равно оскорбительными представляются мне толки о моем крайнем непостоянстве, в силу какового – в зависимости от прихоти или настроения – я принимал ту или иную сторону.

Все эти домыслы (к разочарованию моих критиков и недоброжелателей) не имеют ко мне ни малейшего отношения. Я полагал, что учение Лютера – опасная ересь. Взятое за основу, оно могло привести к анархии. Его принципы призывали восстать против самого Христа, основателя христианства.

По моему мнению, католическая церковь нуждалась в очищении, но не в обезглавливании. И именно так я поступил с английской церковью. Просто и ясно! Почему люди любят все усложнять?

Что же касается поддержки папства, то мне еще не открылась во всей полноте моя будущая великая миссия. Написав в 1921 году трактат, я искренне выразил свое тогдашнее понимание религии. Господь не просит нас решать непосильные задачи, и не стоит порицать того, кто следует по пути духовного роста.

К еретическим взглядам Лютера относились нападки на семь священных таинств. Он утверждал, что церковь (по неясным, своекорыстным резонам) изобрела пять из них. В опальную пятерку попали таинства бракосочетания, священства, исповеди, соборования и конфирмации. Не тронул он лишь крещения и евхаристии. По толкованию Лютера, бракосочетание являлось законной сделкой; посвящение в сан он считал излишним, поскольку священники не имели особой власти; исповедоваться следовало непосредственно перед Богом, а не перед священником; соборование он рассматривал как глупое суеверие; а конфирмацию – как излишнее повторение крещения. Христос не проводил таких таинств, следовательно, Он не считал, что они ведут к спасению.

Я думал, более того, был уверен, что Лютер погряз в заблуждениях. Каждое из отвергнутых им таинств дарует благодать Божию, и я каждый раз ощущал, как она нисходила на меня. Я видел свое призвание в том, чтобы опровергнуть Лютера теоретически, дабы он не обрек новые души на вечные муки.

И тогда я решил найти все связанные с этими заблуждениями поучения Христа, все наставления теологов и Отцов Церкви от ее становления и до наших дней.

Это оказалось невероятно сложным делом. Ежедневно свыше четырех часов я посвящал задуманной работе. И вскоре обнаружил, что она потребовала глубочайших теологических изысканий. Я гордился приобретенными в детстве знаниями о великих священнослужителях и первых заступниках веры, но отбор нужных текстов по тонким философским вопросам был подобен подвигу Геракла. Я словно переселился в царство мертвых – интересовался лишь туманными апологиями тех, кто давно обратился в прах, и совершенно не обращал внимания на живущих ныне, на их удручающе себялюбивые заботы о личных выгодах и приобретениях. Где же истина? Я начал сомневаться и, попеременно пребывая в двух этих несоизмеримых мирах, окончательно заблудился.

Тем не менее эти занятия дарили мне покой и умиротворение. Труды древних писателей, очищенные и сбереженные, стали вечными. Как легко было в самозабвении остаться с ними навеки. О искушение, пение сирен…

Так проходили мои дни. По ночам же меня ждало поприще совершенно иного рода.

Как я говорил, мы вернулись в Англию вместе с Марией, дочерью сэра Томаса Болейна. Во Франции она, очевидно, развлекала Франциска, но играла незначительную роль, поскольку у него уже появилась постоянная фаворитка Жанна Ле Кок, жена законника. В Ричмондском дворце (там, где мой отец держал свой гардероб!) я устроил французские апартаменты.

– Я буду продолжать изучать Францию, – сказал я Марии, – и особенно те тонкости, в коих французы считаются непревзойденными.

Пришлось обзавестись снаряжением, необходимым для повторения ее подвигов с Франциском. Мария покажет мне эти игры, и я превзойду его. Да, я перенес наше с ним состязание в такие далекие сферы…

На стенах повесили ковры, на которых были изображены не библейские сцены, а сюжеты из классических произведений. Придворные краснодеревщики воссоздали для меня образцы французской мебели, и вдобавок новое любовное гнездышко украсилось множеством зеркал и канделябров, столь ценимых французскими модниками. Переступая порог, я как будто перешагивал через Английский канал и вторгался в Pays de Gaul[58].

По вторникам и четвергам Мария ждала меня в условленный вечерний час. Уже одно это придавало нашим свиданиям французский колорит. Ведь французы, гордясь своей логикой и здравым смыслом, уделяют любовным наслаждениям определенные часы и заранее назначают встречи. Можно подумать, что это ослабляет удовольствие, но разделение удовольствия и страсти лишь усиливает последнюю и облегчает достижение полнейшего удовлетворения.

Французы внесли в особый каталог всевозможные эротические позы, словно описывали некий танец. Как нежно и игриво звучали эти пояснения, как далеки были их воплощения от всяких страхов, стонов и потных объятий.

Казалось, во Франции полностью отвергали древний и естественный способ совокупления. Кавалер приближался к даме либо сзади, либо сбоку. Момент кульминации французы превратили в поэзию, назвав его «la petit mort», то бишь «маленькая смерть». Не то что англичане, придумавшие для греческого оргазма такие эвфемистические выражения, как «решающий момент» или «сладкая пытка».

Мария с легкостью посвятила меня во все эти тонкости.

– Вот поза для короля, утомленного дневными совещаниями, – как-то шепнула она.

– И Франциск предпочитал именно ее?

Меня до дрожи возбуждало то, что я отобрал у него любовницу и наслаждался ею теми же самыми способами.

– Но мог ли он после совещаний действовать так… и так… и вот эдак?..

Искусно и плавно двигаясь, Мария по нескольку раз кряду доводила себя до «la petit mort», словно избегала ответа. Это было очередное модное веяние – ни одна amoureuse[59] не достойна такого названия, если довольствуется одной-единственной кульминацией. Да, их должно быть несколько, и чем больше, тем лучше.

– А бывал ли Франциск так же хорош? – продолжал вопрошать я пылким шепотом.

– Никогда… никогда он не бывал таким… – услужливо бормотала она. – Ему не хватало вашего величия.

Подобные упражнения и лестные отзывы были всего лишь началом ее обширного творческого репертуара. Мы занимались разнообразными играми, но правила приличия не позволяют мне описывать их даже в дневнике.

Наслаждение достигло наивысших пределов и переросло в пресыщение. Я исчерпал свои желания. (Не зря епископ Фишер наставлял нас в своей знаменитой проповеди: «Главное, чтобы радости и удовольствия этой жизни не стали чрезмерны, ибо излишества приводят к усталости и скуке. Ни мясо, ни напитки не могут быть сверх меры изысканными, приятными и восхитительными, но если человек, мужчина или женщина, будет с излишним постоянством вкушать их, то в результате они ему опостылеют…»)

Между тем в дневные часы я подвижнически блуждал по теологическим дебрям, дабы завершить мой труд «Assertio Septem Sacramentorum»[60]. И обнаружил любопытное сходство между моими увлечениями. Оно заключалось в том, что излишнее подвижничество в конце концов убивает всю прелесть объекта желаний. Теологическое буквоедство и затейливые любовные игры по сути своей родственны, ибо оба занятия иссушают силы своих жертв.

30

Наконец я закончил свой трактат. Получилось две с половиной сотни страниц, и все по-латински. Я был удовлетворен. Теперь можно показать его людям, так сказать, поставить их перед fait accompli. (То есть перед свершившимся фактом. Видите, насколько я проникся французским стилем – я уже мыслил по-французски даже за порогом чертога наслаждений.) Экземпляры моего труда я отправил Томасу Мору, Уолси и Джону Лонгленду, епископу Линкольна и моему исповеднику, а также Эдварду Ли, канонику Линкольна. Уолси, Лонгленд и Ли вернули мне их без единого критического замечания или поправки, приложив лишь хвалебные письма.

Один Мор до сих пор не откликнулся. Он держал мой манускрипт на три недели дольше остальных. И я понял, что он действительно читает его, вероятно находя в нем огрехи.

С недавних пор Мор оставил уединение, соблазнившись ролью лондонского законоведа. В суде Звездной палаты он отстоял папский корабль, конфискованный по морскому праву. Защита Мора была столь блистательной, что Уолси, представлявший интересы короны, тут же вознамерился использовать его способности в своих целях. Он предложил ему пост докладчика прошений: сие означало, что Мор должен принимать письма на мое имя – как при дворе, так и во время моих поездок по королевству. Тогда я призвал его в Тайный совет и ясно дал ему понять, что он должен отправиться с нами на «Поле золотой парчи». Мало-помалу наш затворник втягивался в придворную жизнь.

Мор испросил дозволения поговорить со мной по поводу прочитанной рукописи. Я мог принять его в зале аудиенций, восседая на троне. Но мне захотелось побеседовать с ним с глазу на глаз, искренне, а не как королю с подданным. Его пригласили в мой кабинет, где можно было посидеть в дружеской обстановке у камина, без церемоний и свидетелей.

Я заметил, как Мор постарел. Впрочем, что ж тут удивительного? Много лет прошло с тех пор, как я подарил ему астролябию, решив по-детски настоять на своем. А ведь когда хоронили мою мать и я увидел его впервые, он был уже зрелым человеком. Теперь и я вышел из юношеского возраста, поэтому мне надлежало вести себя иначе. Королю необязательно посылать подарки для доказательства своего господства.

Мор принес манускрипт в коробке.

– Я надеюсь, в нем ничего не изменилось, – заметил я, – ведь дарственные экземпляры для его святейшества уже подготовлены… переписаны монахами, разумеется. Они знают толк в таких делах и весьма искусны в каллиграфии.

– Конечно, все осталось по-прежнему, – пробормотал он, вручая мне коробку. – Я обнаружил лишь один недостаток. Вы слишком явно подчеркиваете важное значение папской власти. Возможно, об этом следовало написать более тонко.

Только и всего? Волной хлынуло облегчение.

– Лютер так яростно нападал на главу церкви, что я счел себя обязанным укрепить ее устои.

– Вы преувеличиваете весомость этого сана, – мягко возразил он. – Папа Лев согнется под его тяжестью, если прочитает сей труд. Ему не потянуть такой ответственности. Как, впрочем, и любому смертному, если он попытается взвалить ее на себя.

– Но каково ваше мнение в целом? – сорвалось у меня невольно с языка.

– Я полагаю… – Он помедлил. – Это превосходное научное изыскание. Вы выказали изрядное старание в поисках цитат и…

– А суждения? Я имел в виду исследования, выводы! Что вы скажете о них?

Мор отпрянул, словно моя напористость сбивала его с ног.

– Они, безусловно… убедительны. И исчерпывающи.

Но ведь я и стремился изо всех сил наставить читателя на путь истинный.

Внезапно мне расхотелось расспрашивать его дольше. Он уже упомянул о «превосходстве», «старании», «убедительности» и «исчерпанности». Скупое одобрение. А не наивысший благоприятный отзыв. Мор, очевидно, был хорошо знаком с моим творением, но воодушевления в нем я не заметил.

Он не увидел в труде ничего гениального.

Ну и что с того? Достаточно ли Мор осведомлен, чтобы судить непредвзято?

– Я благодарен вам за то, что вы нашли время и прочли мой трактат, – процедил я, – и готов учесть ваши советы и предложения.

Для пользы моих размышлений, а не для изменения манускрипта, уже переписанного смиренными монахами на лучший пергамент.

– Нас порадовало, что прошедшим летом во Франции вы присоединились к нашему обществу, – добавил я, – а также согласились предпринять дипломатическую миссию в Кале, отдав должное Турне.

Он улыбнулся. Или мне привиделось? Природа одарила его на редкость неулыбчивым лицом. Оно постоянно носило печать мрачности и уныния.

– Итак, вы наконец приобщились ко двору, – продолжал я.

– Ваша правда. Я сам себе удивляюсь… – наконец ответил он.

– Вы привыкнете и почувствуете себя здесь как дома, – успокоил его я. – Ибо по праву принадлежите к самому высшему обществу. Блестящие умы нашего королевства должны состоять на службе у монарха, поскольку размышления ученых ценнее золота. А каждому верноподданному следует с радостью дарить свое достояние королю.

Мор молча поклонился.

Я не намеревался говорить с ним в таком тоне. Мне хотелось просто посидеть у камина, наслаждаясь доверительной беседой, дабы достичь взаимопонимания и завязать дружеские отношения. Но в манерах моего визави не было сердечности. А любезность служит отличным прикрытием равнодушия. И я ощущал его холодность сильнее, чем тепло, исходящее от огня.

– Мои умственные способности в вашем распоряжении, – сказал он.

Я не собирался распоряжаться им, мне мечталось об ином. Он же по-своему истолковал мои слова, исказив мои благие намерения и превратив их в нечто унылое и зловещее.

Ах, да пусть себе живет как хочет! Почему меня так волнует, что он думает или чувствует?

Он всего лишь человек, не хуже и не лучше прочих.

Уилл:

Этот манускрипт – роскошный подарочный экземпляр, написанный на листах пергамента и оправленный в золотой переплет, – действительно отправили Льву X. Если верить сообщениям, папа сразу же прочел пяток страниц и заявил, что он «никогда бы не подумал, что такой труд может родиться по милости монарха, коему судьба уготовила иные подвиги, ведь даже люди, всю жизнь посвятившие наукам, не в состоянии породить ничего подобного».

Папа, благодарный за столь благочестивую поддержку, пожаловал Генриху долгожданный титул Defensor fidei – «Защитник веры». Отныне Гарри не будет чувствовать себя обделенным рядом с монархами, увенчанными витиеватыми церковными титулами.

Эта скромная книга имела потрясающий успех. Многочисленные переводы печатались в Риме, Франкфурте, Кельне, Париже и Вюрцбурге помимо других мест и распродавались они, едва только выходили из-под печатного станка. В общей сложности понадобилось двадцать переизданий, дабы удовлетворить аппетиты европейских читателей. Именно тогда Лютер вступил с поклонниками королевского таланта в перепалку, хуля автора на чем свет стоит. Генрих счел ниже своего достоинства отвечать на протестантские нападки, поручив Мору защиту своего труда.

Генрих VIII:

Мои теологические стрелы попали в цель. Я понял это по страстности отклика Лютера – он был уязвлен. Этот «одухотворенный» монах позволил себе дать против меня залп низкопробных оскорблений, сочинив ответный памфлет «Против Генриха, короля английского». Лютер обозвал меня «королем Англии, Божьей немилостью» и заявил, что поскольку тот «намеренно и сознательно выдумывает ложь против величия моего Небесного Владыки, достойную лишь ничтожных червей, то я имею право, от лица Владыки моего, забросать его английское величество мерзостным дерьмом и втоптать в грязь его корону».

– Итак, – сказал я, призвав к себе Мора, – вы можете убедиться, на каком уровне находятся мудрствования Лютера. На уровне испражнений.

Мор вяло листал страницы памфлета. Даже в его невыразительных глазах отразилось удивление (и презрение), когда он прочел выражение «мерзостным дерьмом».

– Я хочу, чтобы ему ответили вы, – заявил я. – В том же стиле.

Он явно собирался возразить, но я оборвал его:

– Ниже королевского достоинства отвечать в том же духе, и уж тем более сие не пристало его святейшеству. Но подданные могут воспользоваться вымышленным именем. Таким, как, к примеру, ваша «Утопия».

– Ваше величество, но почему именно я? – На лице его отразилось страдание. – Если вам нужен лишь обмен ругательствами, то есть более искусные пасквилянты. Я и слов-то таких не употребляю и уж тем более не мыслю подобными категориями. Для меня это будут адовы муки, тогда как для кого-то другого – приятное развлечение. Позвольте мне служить вам в более уместном качестве.

– Нет. Ибо мне нужен человек, способный ответить Лютеру должным образом, в том числе и в самых непристойных выражениях. Наймите матроса, он подскажет вам бранные слова; но суть дискуссии требует вашего ума.

Он явно запаниковал. Я уже заметил, что, волнуясь, Мор обычно пощипывает большие пальцы. Оттого они частенько бывали в ссадинах и царапинах. Эти движения он не мог спрятать под законоведческой мантией, даже если сохранял невозмутимое лицо.

– Должны же у вас быть скрытые, возможно, неведомые вам самому склонности, – сказал я. – Попробуйте оживить персонажа, коему нравится пачкать стены в сортире. Дайте ему волю.

– Я стараюсь подавлять мою земную ипостась, милорд.

– Тогда позвольте ей поднять голову в последний раз.

Я смягчил улыбкой непререкаемость моего приказа.

Мор ответил удовлетворительно. В его «Отповеди Лютеру», написанной под псевдонимом Уильям Росс, утверждалось, что душа Лютера «переполнена мерзостью». Мор назвал его «более грязным, чем свинья, и более глупым, чем осел», «раболепствующим буффоном, бывшим монахом, ставшим на путь сводничества», «чей рот полон смрадных экскрементов» и пригоден только для того, «чтобы дотянуться прогнившими зубами лишь до задницы облегчающейся ослицы». Он призвал читателей швырнуть обратно в Лютеров «разъяренный рот, в эту поистине полную собачьего дерьма пасть все то, что способна извергнуть его заслуживающая осуждения гниль, и излить нечистоты всех сточных труб и сортиров» на его голову. Лютер, как и ожидалось, страшно разгневался.

– Вы порадовали меня, – сообщил я Мору. – И я награжу вас по достоинству.

Честно говоря, он не проявил особой оригинальности, просто и довольно скучно обыгрывая тему «дерьма» и «сортиров».

– Особенно вам удался образ облегчающейся ослицы, – добавил я.

Единственная заслуживающая внимания находка.

– Назначьте пособие Уильяму Россу, дабы конюшни его неизменно очищались от навоза, – ответил Мор. – Прошу вас, не связывайте мое настоящее имя и звание с этой отповедью.

– Но благодаря ей вы сами очистились от тайной скверны – выпустили на волю бесенка, вашу земную, телесную ипостась.

– О да, за это я могу поблагодарить вас, – печально произнес он.

– Грубая брань, ваше величество, – заметил Уолси, глянув на лежавшую на моем письменном столе «Отповедь Лютеру».

– Верно. Я несколько смущен тем, что за меня вступился такой защитник… кем бы он ни оказался.

Уолси понюхал ароматический шарик.

– Вонь литературного дерьма не перебьешь ни корицей, ни гвоздикой, – сказал я, – к сожалению…

– Да уж, нынче все, кому не лень, могут взяться за перо и заказать печатный оттиск, потому-то книжные лавки и заполонили дрянные пасквили. – Кардинал вновь потянул носом. – Слава богу, что вы успели подарить ваш труд папе Льву, а не этому… голландскому выскочке. И что благочестивый папа Лев спокойно почил, не увидев столь мерзкой перепалки и воинственных памфлетов.

Я прикусил губу, стараясь подавить усмешку.

– А чувства папы Адриана вас не волнуют?

На самом деле Уолси питал серьезные надежды на то, что после неожиданной кончины Льва римским папой изберут именно его. Он попытался купить императорские голоса в папской курии. Но избрали все-таки Адриана, епископа Тортосы, который воспитывал нынешнего императора Карла в его отроческие годы. По общему мнению, новый папа был святым человеком, образованным и неспешным, как «тортосская черепаха»[61], то есть вдвое медленнее обычного.

– Я незнаком с ним.

Уолси не рассказывал мне о попытке подкупа конклава. Но мы с ним продолжали тайно следить друг за другом. Неужели он узнал, что «Отповедь Лютеру» я поручил написать Мору? Надеюсь, что нет.

Пора перейти к насущному делу: для сбора денег в преддверии войны мне пришлось созвать парламент.

Да, Франциск нарушил договор о всеобщем мире, вторгнувшись в Наварру и отвоевав ее у императора Карла. И теперь тот призывал всех участников, подписавших в 1518 году соглашение, наказать нарушителя, как того требовали его условия.

– Какие налоги вы хотите предложить?

– Четыре шиллинга с фунта, ваше величество.

– Это же двадцатипятипроцентный налог! Они ни за что не согласятся!

– Доброе имя нашего королевства стоит большего.

Неужели он утратил разум и чувство меры?

– Нет, так не пойдет. Никогда не просите того, в чем легко отказать. Это создаст плохой прецедент.

Он помотал головой. Его подбородки заколыхались из стороны в сторону.

– Они не посмеют отказать, – произнес кардинал певучим голосом, уместным на торжественных мессах, которые он, кстати, больше не служил.

Не тогда ли у меня зародились сомнения в святости и мудрости папства? Если Уолси могли серьезно рассматривать как претендента на столь высокий сан… О боже, как хорошо, что я успел написать свою книгу в то время, когда моя вера еще оставалась незыблемой.

С парламентом вышло неудачно. Выдвинув предложение о сборе налогов, Уолси разразился возвышенными призывами к войне против нарушителя мирного договора, короля Франциска. Говорил он, как всегда, красноречиво. Пожалуй, ему не составило бы труда убедить птиц спуститься с кроны дерева, дабы послушать его рулады. Он заготовил ответы на любые возражения.

Но Мор, спикер палаты общин, предложил именно то, на что Уолси никак не рассчитывал: молчание. Он заявил, что по древней привилегии палата общин может хранить «на редкость упорное молчание» в ответ на любые происки иноземцев. И добавил, что сие должно вполне устроить Уолси: «Ввиду того, что лорд-кардинал недавно обвинил нас в легковесности речей».

Потрясающий прием. Уолси не оставалось иного выхода, кроме как покинуть собрание, признав поражение. На следующем заседании член парламента, один из кардинальских подопечных, тихо и спокойно высказался о том, что неразумно тратить деньги на межгосударственную войну, когда их можно с большей пользой потратить на подавление бунтующих у нас под боком скоттов и «заодно присоединить к владениям нашего короля Шотландию».

В результате мне разрешили ввести налог по одному шиллингу с фунта.

– А что за тихоня предложил присоединить Шотландию к нашей короне? – постфактум спросил я Уолси, когда рана, нанесенная его гордости, перестала кровоточить.

– Томас Кромвель, – ответил он. – Молодой человек из моей свиты. Он всегда начинает болтать, когда следует хранить молчание.

То есть кардинал попытался извиниться за него.

– А мне казалось, что отныне вы не считаете молчание золотом!

Его рана еще не затянулась, а соль оказалась под рукой.

– По-моему, его предложение прозвучало… достойно, – продолжил я. – В отличие от Мора. Неужели таким упрямством этот умник стремился доказать свою честность?

– Кромвель думает лишь о достижимых целях и не видит безопасных или заранее оговоренных путей… Король Шотландии… Готов держать пари, он уже видит шотландскую корону на вашей голове.

– Что ж, придется убедиться в этом.

Уголки моих губ поползли вверх в притворной улыбке. Такому хитрому способу я научился недавно, чтобы скрыть раздражение и скуку.

В итоге пришлось начать войну. Парламент обеспечил нас средствами, одобрив годичные поборы. К несчастью, их оказалось недостаточно, поскольку военные действия затянулись на три года. Мы были вынуждены раскошелиться и понесли потери, но упустили возможность решающей победы и лишились ее славы. Франциск проиграл битву при Павии, и Карл взял его в плен. Армия французов была разбита. Сражаясь рядом со своим господином и покровителем, самозванец, величающий себя Белая Роза Йорков, – младший брат Эдмунда Ричард де ла Поль, которому Франциск сулил английскую корону, – погиб на поле боя.

– Теперь мы избавились от всех претендентов! – вскричал я, получив эту новость.

Отличный повод для радости. Но то была чужая победа.

В начале войны мы нанесли сокрушительный удар. Я призвал Брэндона из его владений в Суффолке, где он томился от скуки, и поручил ему командование наступлением. Его отряды стояли уже в сорока милях от Парижа. Но тут закончились деньги и благоприятный сезон. Выпал снег, и англичане стали отступать по обледенелым дорогам. Войска не могли провести на чужбине всю зиму; в холода невозможно обеспечить полевую жизнь двадцатипятитысячной армии. (Как обидно, что военный успех зависит от приказов генерала-мороза!) Я умолял парламент собрать деньги, чтобы весной вернуться на завоеванные позиции. И получил отказ.

Вот так шанс завоевания Франции погубили несколько самодовольных овцеводов из Йоркшира и пивоваров из Кента. Их голоса перевесили на этом чопорном голосовании.

Всем уехавшим в Европу англичанам было приказано вернуться на родину. В том числе и немногочисленным придворным, жившим при дворе Франциска. Среди них находились сыновья Сеймура и Анна, сестра Марии Болейн. Не подобало верноподданным Англии оставаться на территории неприятеля, где их могли арестовать и держать в качестве заложников. Даже поставщики французских вин спешно покинули Бордо, и трюмы их кораблей были забиты товаром.

Уилл:

Вот каким образом Анна Болейн, уже снискавшая прозвище Грешная Нэн, прибыла в Англию. Ведьма вернулась домой…

Генрих VIII:

Обращение в парламент умаляло монаршее достоинство (но как иначе – мне не хотелось опустошать королевскую казну), а отказ в деньгах стал вдвойне унизительным для меня. Издание приказа о возвращении домой наших граждан было равносильно признанию в собственном бессилии. Я не мог защитить их за границами королевства.

Нельзя сказать, что я понес сокрушительные потери в политическом плане, однако отношения, затрагивающие деликатные обстоятельства, пришли в полный разлад. По вторникам и четвергам я продолжал видеться с милой Марией Болейн (часы наших рандеву считались неприкосновенными), но как она изменилась!

Меня крайне утомляли ее капризы. Она все чаще становилась раздражительной, а порой ударялась в тоску и слезы. Короче говоря, встречи с ней перестали доставлять мне удовольствие. Я сообщил ей об этом с видом покупателя, сетующего на подпорченный товар.

– Придираться и рыдать по пустякам может жена, но не любовница, – проворчал я однажды вечером после того, как она испортила наше свидание.

Мои чресла жаждали облегчения, а вместо этого меня ждала перепалка по какому-то никчемному поводу.

– Ах! Я просто упражняюсь, – с горечью заявила она. – Этой ролью мне придется овладеть в ближайшее время.

– Вы собираетесь замуж? – решил уточнить я.

– Да, – уныло ответила Мария.

– И кто же он? – задал я вопрос, который обычно задают в таких случаях.

– Уильям Кэри. Один из ваших благородных придворных.

Кэри… Это имя ни о чем мне не говорило. Значит, хорошего ждать не приходится. Должно быть, он слишком зауряден, чтобы я мог его вспомнить.

– Его выбрал мой отец! Более того, он еще приплатил ему! Отец хочет пристроить меня… С тех пор, как он заметил… или ему показалось… что у меня будет ребенок.

– Ох.

Меня охватила печаль. Мне будет не хватать Марии. Да и этого ребенка я не смогу назвать своим… Какое расстройство.

– В общем, пришлось дать денег жениху, чтобы сделать меня благопристойной дамой. Отец стремится преуспеть на придворной службе, и ему не подобает иметь внука-бастарда. Никому не хочется прослыть королевским сводником, – язвительно рассмеялась она.

– Когда же произойдет сие событие? То есть венчание?

– На следующей неделе. В воскресенье.

Сегодня четверг. Следовательно, больше свиданий не будет…

– Роль жены совсем не так… не так ужасна, как вы опасаетесь, – заверил я.

– Уильям Кэри выглядит привлекательным кавалером, – произнесла она в ответ.

– Тогда вам повезло.

– Привлекательным и… уступчивым…

Внезапно я понял, на что она намекает. Сначала я почувствовал отвращение. Но оно быстро сменилось облегчением.

– В таком случае повезло мне, – заключил я.

Уилл:

Насколько мне известно, именно в том году появились на свет вы, Кэтрин. Что скажете на это?

Генрих VIII:

После рождения уродца Екатерина больше не могла зачать, несмотря на то что я продолжал исправно исполнять супружеские обязанности. Казалось, проклятым стало само ее чрево, извергнувшее монстра. Это случилось, когда королеве было всего тридцать три года. Сейчас ей исполнилось сорок… Как быстротечна пора женской плодовитости. Для Екатерины она закончилась навсегда. Впервые я увидел ее, когда она едва вступила в девический возраст. А теперь мне оставалось лишь созерцать ее увядание. Время пролетело слишком быстро.

31

В год своего тридцатилетия я отправил Льву X «Assertio Septem Sacramentorum», и он одарил меня титулом «Защитника веры». Такое звание воодушевило меня, и мысли о нем неизменно улучшали мое настроение.

Но эта радость подобна бриллианту, сверкающему на темном бархате. Ведь в действительности благоволение ко мне Господа проявлялось мало, и постепенно я начал задумываться о том, приобщен ли его святейшество к Божьему промыслу. Вместо отрады одобрительная санкция папы вызвала у меня сомнения в непогрешимом превосходстве самого папства.

Ибо я почти уверился в том, что Господь отвернулся от меня. Долгожданный наследник так и не появился, а лекари подтвердили то, чего я давно боялся: детей у Екатерины больше не будет. Я опустошил казну, однако Франция опять выскользнула у меня из рук. Лет десять назад мы разбили скоттов, но они вновь собрали войска… Боже мой, неужели без конца придется воевать с ними? Омрачилась моя собственная вера в величие Англии. Все мои планы заканчивались полным провалом. Очевидно, Всевышний не намерен способствовать моему благоденствию, а следовательно, и процветанию моего королевства, покуда я не искуплю неведомой вины перед Ним.

Но в чем я виноват? Что за ужасный грех я совершил, чтобы заслужить отлучение от Его милостей? Я покаялся в прелюбодействе. Однако (да не сочтут меня непочтительным) в Старом Завете Господь вроде бы благосклонно взирал на эту слабость. У Авраама, Иакова и Давида были наложницы, от коих они имели немало отпрысков. Меня всегда озадачивало, почему Бог разгневался на Давида, возжелавшего чужую жену Вирсавию, однако смирился с тем, что в старости его утешала Ависага. И мое несчастье происходило от сознания того, что я по неизвестным причинам отдалился от Создателя. В поисках непреднамеренного греха, за который приходилось столь дорого расплачиваться, я неустанно ворошил свое прошлое.

Однако и настоящее грозило тяжкими последствиями. Что предпринять, дабы исправить свое сложное положение? Нашей дочери Марии уже исполнилось девять лет. Она стала единственной моей отрадой! Училась девочка прекрасно, хорошо освоила латынь, испанский (на котором с ней говорила Екатерина) и французский. Больше всего ей нравились занятия музыкой, и ее успехи были многообещающими. Она росла кроткой и ласковой.

Уилл:

А выросла в ожесточенную мстительницу, от правления которой все мы теперь страдаем. Куда же делась ее прежняя кротость?

Генрих VIII:

При всей моей любви к дочери я был обязан заботиться о будущем своего народа. Мария после замужества будет подчиняться супругу. А ее приданым станет королевство…

Нет! Я не мог допустить такого унижения! Разве может Англия стать провинцией Священной Римской империи или Франции? От одной этой мысли у меня голова шла кругом! А если выдать Марию за менее родовитого человека, к примеру, подыскать жениха в одном из германских княжеств или мелких герцогств Италии? Но под силу ли ему управлять великим королевством? Вдруг он нанесет Англии непоправимый ущерб?

А если Марии отпущен недолгий век (меня терзало уже одно это предположение, но я должен учитывать такую возможность), то кто же будет следующим претендентом на трон?

Мой тринадцатилетний племянник из Шотландии Яков V, малыш Джейми? Я не доверял шотландцам.

У другой моей сестры, Марии, были две дочери и сын. Однако их отец не королевской крови, так что неизбежно появятся другие охотники за английской короной.

Те, кто предъявит на нее права, будут иметь весьма отдаленное родство с королевским домом. Но сие, к удивлению и большой печали, вовсе не умеряет аппетит. Если забытый в веках предок был облечен высшей властью, то его далекий потомок без особых усилий воображал себя на троне.

Именно это вбил себе в голову Эдуард Стаффорд, герцог Бекингем, ведший свой род от шестого и младшего сына Эдуарда III. У нас с ним был общий прадед: Джон Бофор, сын четвертого сына Эдуарда III, Джона Гонта. Поэтому Стаффорд похвалялся, что в нем больше крови Плантагенетов, чем во мне.

Одной похвальбой дело не обошлось. Он связался с неким монахом-предсказателем, коему якобы открылось, что герцог «будет иметь все». И Бекингем заявил: «Если уж говорить о королевском достоинстве, то я являюсь очередным претендентом на корону». А самое удручающее, по его словам, то, что Господь явно наказывал меня (за что?), «лишая процветающего потомства посредством смерти сыновей».

После ареста Стаффорда пытали и сочли виновным в измене, а в итоге вскрылось его полнейшее вероломство. Он испросил у меня аудиенции, на которую намеревался принести кинжал, спрятав его в складках одежды. Бекингем собирался смиренно преклонить колени, а потом неожиданно вскочить и заколоть меня. Но предателю не представился случай «покончить с королем Генрихом так же, как отец хотел покончить с Ричардом III».

Уилл:

Бекингем не отличался большим умом, впрочем глупостью страдали многие отпрыски именитых родов. Наверное, ему втемяшилось, что титулы и родство обеспечивают его особе своеобразную неприкосновенность – странная уверенность в свете того, что на памяти нынешнего поколения убили трех королей: Генриха VI, Эдуарда V и Ричарда III.

Генрих VIII:

У меня были и другие родственники, еще более дальние и весьма многочисленные в силу древности нашего рода. В общем, известных мне претендентов насчитывалось предостаточно.

Я не мог оставить трон только Марии. Лишь одна женщина в Англии царствовала с 1135 года самостоятельно – Матильда. Но ее кузен Стефан (а он состоял с Мод в таком же точно родстве, как Яков V с Марией) отобрал у нее корону в результате кровавой и разорительной гражданской войны. Такого я допустить не мог.

Если бы только у меня был наследник! Если бы…

Впрочем, сын-то у меня есть. Бесси родила мне здорового мальчика. Почему же я забыл о нем?

Потому что он незаконнорожденный. Да, я признал его, но бастарда лишали прав наследования.

Льющийся из окна солнечный свет разукрасил пол узорами. Я мерил шагами свой кабинет, ломая орнамент из теплых золотистых стрел. «Неужели это действительно помешает ему стать королем? – размышлял я. – Разве не известны истории подобные примеры?..»

Скажем, Маргарита Бофор вела свой род от внебрачного сына Джона Гонта. Ходили слухи, что Оуэн Тюдор так и не стал мужем королевы Екатерины. Однако меня не устраивали такие сравнения, поскольку они подрывали устои моих собственных прав на трон. Конечно, можно вспомнить и самого Вильгельма I Завоевателя, незаконного отпрыска нормандского герцога. Имелись также сомнения по поводу того, что Эдуард III был сыном Эдуарда II. Вероятнее всего, отцом его являлся Мортимер, любовник королевы Изабеллы. А Ричард III заявил, что его братец Эдуард IV, зачатый от любовника, появился на свет, когда праведный герцог Йорк сражался во Франции.

Пусть история свидетельствует против меня. Но мой сын – действительно мой! Всем это известно. Я не мог сделать его законнорожденным. Но даровать ему титулы, приобщить к высшей знати, дать соответствующее образование, подготовить его для царствования и назвать наследником в завещании – почему бы и нет? Ему всего шесть лет, времени вполне хватит на то, чтобы народ успел узнать и полюбить его, и когда придет срок…

Я остановился. Ответ, смутно маячивший передо мной, наконец был найден. Не идеальное решение, но выход. Я сделаю мальчика герцогом Ричмондом, а такой титул жаловали только принцам. Пора приблизить его ко двору. Довольно уже ему прятаться в тени.

Екатерина, разумеется, не обрадуется. Но ей придется признать, что это единственный способ защитить Марию от самозваных претендентов на ее трон. Наша дочь заслуживает лучшей участи.

Уилл:

Лучшей участи она, увы, так и не дождалась. Оправдались самые большие страхи Генриха. Испанский король Филипп II видел в Марии лишь удобную возможность сделать Англию испанской провинцией. Он женился на ней, притворяясь влюбленным; когда же она отказалась передать ему богатства своей страны и предоставить в его распоряжение флот, он бросил ее и вернулся в Испанию. Теперь она неустанно плачет и тоскует о нем. Несчастнейшая из женщин.

32

Генрих VIII:

Нам предстояла обычная официальная церемония. Наряду с моим сыном титулы получат и другие родственники: мой кузен Генри Куртене станет маркизом Эксетером; мой племянник Генри Брэндон, девятилетний сын Чарлза и Марии, – графом Линкольном. Я также сделаю Генри Клиффорда графом Камберлендом, сэра Роберта Рэдклиффа – виконтом Фицуолтером, а Томаса Болейна – виконтом Рочфордом. (Завистники посмеивались над последним назначением, полагая, что оно получено благодаря заслугам Марии Болейн. Это совершенно несправедливо – сэр Томас верно служил мне и достиг успеха во многих деликатных миссиях.)

Уилл:

При всех его дипломатических талантах он не сумел бы стать избранником, способным достойно представить Клименту вашу просьбу об аннулировании брака! Временами Генрих проявлял редкостное непонимание, и сэр Томас Болейн – великолепный тому пример. Именно ради титулов этот отъявленный придворный льстец стремился повыгоднее продать своих детей.

Генрих VIII:

Церемония состоялась в июне 1525 года в Хэмптон-корте, парадном дворце Уолси. Да, его строительство наконец завершилось. Кардинальские владения раскинулись на речных берегах, в двадцати милях от Лондона выше по течению, то есть в шести часах доброй верховой прогулки. Темза там любезно сужалась до спокойного потока, который мало зависел от морских приливов и отливов. И окрестности выглядели весьма живописно: зеленые луга, рощицы и цветущие кустарники. Воздух казался прозрачным и чистым… будто в Эдеме.

Дворцовые стены были видны с воды. Сложенные из красного кирпича, они ярко пламенели под лучами утреннего солнца. Хэмптон-корт возвышался на некотором расстоянии от пристани. Но стоило сойти на берег и подняться по крутой аллее, как взору представало великолепное здание затейливой симметричной архитектуры, окруженное широким рвом, воды которого игриво поблескивали. В сущности, ров служил лишь украшением – Хэмптон-корт не выдержал бы осады. Он предназначался для увеселения и услады чувств, и в сравнении с ним любые дворцы, даже самые роскошные, выглядели мрачными и унылыми.

Уилл:

Французы, разумеется, уже давно возводили просторные и изысканные замки, называемые шато. Им надоели тесные сырые крепости прошлых веков, где красотой и удобствами можно было наслаждаться лишь ценой потери безопасности. Екатерина оказалась права в своих подозрениях – Уолси был скорее французом, чем англичанином.

Генрих VIII:

Я никогда особо не интересовался строительством, хотя, как ни странно, любил проектировать корабли. Но, поднимаясь по широкой, радующей взор и, безусловно, уязвимой для нападения аллее к Хэмптон-корту, я вдруг испытал необычайное волнение. И оно вылилось в желание – более того, в осознание крайней необходимости – создать новый дворец, самому руководить чертежными работами… чтобы он прославил меня на суше, так же как «Большой Гарри» на море. И тут же нашлось название: «Идеал».

Я грезил наяву, но меня вывели из задумчивости картины и звуки окружающей действительности. Перед нами появились ряды домочадцев Уолси, их алые, отделанные золотом ливреи сверкали на солнце. Мы проходили мимо идеально ровной вереницы слуг – все они казались одного роста. (Я понял, что Уолси лакеев подбирает по росту, а советников – по уму, вне зависимости от внешнего вида последних. Восхитительно качественное разделение.) За ними следовали трубачи, их серебристые трубы сияли в ярких лучах утреннего светила. Прозвучали фанфары. Я придержал лошадь в ожидании продолжения церемонии приветствия.

Долго ждать не пришлось. Уолси умел рассчитывать время, и задолго до того, как он проехал под аркой великолепных въездных ворот, я услышал хруст гравия под копытами его осла.

И вот в арочном проеме возникла фигура в алой атласной мантии, которая блестела пуще серебряных труб. Уолси всегда умудрялся произвести впечатление и с первого взгляда сражал наповал. Однако сейчас его старания пропали даром. Все равно он выглядел толстым и старым. И необъятные полотнища красного атласа еще больше подчеркивали его физические недостатки, делая беднягу похожим на репу, по-дурацки разукрашенную лентами.

Уилл:

Генрих, постарев и разжирев, ловко маскировал грузную фигуру под складками расшитого золотом и усыпанного драгоценностями бархата. Плечи короля выглядели значительно шире за счет хитроумно скроенных камзолов, а напоказ он выставлял по-прежнему стройные ноги в обтягивающих чулках. Да уж, Гарри знал, как показать себя с лучшей стороны, превратив телесные изъяны в зрелище триумфального торжества.

Генрих VIII:

Он спешился, неуклюже соскользнув со своего ишака, как мешок с мукой, и медленно побрел, переваливаясь, будто утка, мне навстречу.

– Ваше величество, – сказал он, низко кланяясь (насколько позволяло пузо), – Хэмптон-корт в вашем распоряжении.

Уолси выпрямился и улыбнулся. Я приветливо кивнул в ответ. Все происходило согласно протоколу. Я сделал знак моим людям, собираясь отдать приказ. Но не успел и рта раскрыть, как Уолси вдруг вскинул руки – огромные, белые, будто рыбье брюхо.

– Нет, ваше величество. Мои слова не просто любезность, а истинная правда. Хэмптон-корт принадлежит вам.

Он начал рыться в складках своего наряда, соперничающего в блеске с солнечными лучами, и вытащил свиток.

– Он ваш, ваше величество.

Подойдя ко мне, кардинал размашистым жестом вложил бумагу в мою руку.

Это оказалась дарственная на Хэмптон-корт. Составленная по всем законам и заверенная двумя нотариусами, она гласила, что сие владение передается в дар суверену владельца.

Я огляделся. Все это – в дар? Набирающее силу солнце ярко освещало новенькую кладку красных кирпичных стен, и они уже начинали отдавать его жар, пламенея на фоне чистого июньского неба. За ними возвышались двухэтажные здания, окружавшие два внутренних двора. Великолепный шедевр. Как же Уолси решился отдать его?

Меня охватило странное смущение. Отказ выглядел бы оскорблением, а согласие могло доставить Уолси страшные мучения.

Стараясь придумать приемлемый ответ, я вскинул голову и прищурился, разглядывая небесную синеву. Но взгляд мой наткнулся на затейливо украшенные дымоходы… Соблазн был велик. Как же мне хотелось владеть этим замком!

– Благодарю вас, Уолси, – услышал я свой голос. – Мы принимаем ваш дар с огромной благодарностью.

Он смотрел на меня все с тем же преданным выражением, и мое восхищение кардиналом тут же выросло десятикратно. Превосходнейший мастер лицедейства!

Уилл:

Крайне неудачный пример для Генриха, и еще хуже, что он восторгался им. В то время, когда королю подарили Хэмптон-корт, лицо его еще было подобно чистому зеркалу; все читали по нему отражения тех мыслей, что приходили Гарри в голову. Всего за несколько лет, однако, он превратился в человека, способного сказать: «Трое могут сохранить тайну, если двоих нет в живых. Если мне покажется, что моя шляпа узнала мои мысли, я брошу ее в огонь». К концу жизни он мог провести приятный вечер с женой, только что подписав приказ о ее завтрашнем аресте. Уолси дал ему первые уроки в искусстве изощренного обмана и притворства – и, как обычно, Генрих быстро превзошел своего учителя.

Генрих VIII:

Я засунул свиток дарственной за пояс.

– Итак, проводите же нас, – небрежно произнес я, словно не произошло ничего особенного, словно сердце мое не забилось, а душа не возликовала при мысли об обладании Хэмптон-кортом.

– Разумеется.

Уолси вновь отвесил поклон и, взобравшись на осла, пригласил нас проследовать за ним во внутренний двор.

Мне не терпелось узнать, что же скрывается за грандиозной надвратной башней. И я не разочаровался, увидев квадратный обширный газон с идеально подстриженной травой и двухэтажные здания из того же красного кирпича, с большими окнами и красивой отделкой. С верхнего этажа, вероятно, открывается отличный вид на окрестные луга и Темзу. А когда солнце начинает клониться к закату…

Я замечтался, а тем временем моя лошадь встала как вкопанная. Я тронул поводья. Уолси уже поднялся на специально построенное возвышение в дальнем конце двора. Там будет происходить инвеститура. А перед помостом на траве расположатся зрители. «И вероятно, вытопчут ее», – вдруг огорченно подумал я. Меньше всего мне хотелось, чтобы кто-то испортил совершенство моих новых владений.

Мы с Екатериной поднялись на помост. Присутствие на этой церемонии не доставляло ей радости, но оно было необходимо для придания полной силы предстоящим пожалованиям. В противном случае заговорщики могли заявить о несогласии королевы и, объединившись под таким предлогом, спровоцировать мятеж. Екатерина вняла голосу разума, она все поняла и оценила грозящую ее ребенку опасность, которую я стремился предотвратить.

Уилл:

Екатерина любила вас, глупый слепец, – единственная из ваших жен! Она согласилась бы выйти при народе обнаженной, если бы вы приказали!

Генрих VIII:

Уолси, в очередной раз проявив хороший вкус, приказал застелить грубо сколоченный из досок помост турецкими коврами. Для меня поставили великолепное кресло, дабы придать особую важность церемонии раздачи королевских почестей. Уолси подумал обо всем. С другой стороны, разве не за это я возвеличил его?

Все заняли положенные места. Приближался полдень, солнце стояло высоко. Приятное тепло раннего утра сменилось нещадной жарой. Я с тоской глянул на полоску прохладной зеленой травы в тенистой части двора. Где же мой сын?

Трубачи вновь подали сигнал. Мальчик вышел из-под арки и в одиночестве поднялся на помост. Облаченный в нарядный бархатный костюм, он выглядел очень серьезным для своих шести лет. Лицо его покрывала матовая бледность. Он шел, не сводя с меня напряженного взгляда, и когда приблизился, я заметил на лбу его поблескивающие бисеринки пота. Бедный ребенок спарился в своем плотном камзоле. И вдобавок ему было страшно. Так же и я в далеком детстве вспотел, когда шел к своему отцу по сырому залу Вестминстера. Мне вдруг живо вспомнились собственные ощущения, тяжесть меча на моих детских плечах, испуг при виде пустых, безучастных отцовских глаз…

Но я же не похож на своего отца! Безусловно, мальчик мог не бояться меня. К тому же такой красивый! Мое сердце радостно трепетало, когда я смотрел на него – воплощение всего, что я желал бы видеть в наследнике. Он даже был рыжеволос – фамильная черта Тюдоров.

Я даровал ему титулы графа Ноттингема и Сомерсета и герцога Ричмонда. Екатерина тем временем выказывала большое смятение. Она сидела рядом со мной и нашей дочерью Марией, которая разглядывала мальчика с откровенным любопытством. Затем он занял новое почетное место по соседству с двумя другими герцогами нашего королевства – Говардом и Брэндоном. Фицрой теперь возвысился над ними, поскольку титул герцога Ричмонда приравнивал его к королевскому роду. Моя сестра Мария, жена Брэндона, положила руку на плечо новоявленного герцога. Она по-прежнему прекрасно выглядела и имела довольный вид любимого и любящего человека. Значит, она счастлива с Брэндоном. Отлично.

В первых рядах придворных, как я мельком заметил, стояла Бесси Блаунт-Тейлбойс, явно наслаждаясь торжественным моментом. Она радовалась за сына – нашего сына. Моя бывшая фаворитка была все так же привлекательна, и ее белокурые локоны подчеркивали здоровый цвет лица. Я задержал на ней взгляд и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. Между нами не было любви, совсем не было. Как же нам удалось зачать здорового ребенка? Чудеса!

Церемония продолжалась. Генри Брэндону, моему девятилетнему племяннику, предназначался титул графа Линкольна. Он был крупным, шумливым и нескладным, весь в отца. Я то и дело посматривал на своего сына, такого спокойного, серьезного… Он так отличался от всех прочих… Нет, Генри Брэндон совсем другой, хотя они кузены.

Затем настал черед Генри Куртене, моего двоюродного брата, графа Девона. Я пожаловал ему более высокий титул маркиза Эксетера. По правде говоря, порой у меня возникали сомнения в преданности его семейства. Но сам он был бесхитростен и страстно желал наладить дружеские отношения. Я помню его ясные голубые глаза; казалось, они смотрели прямо мне в душу, когда я произносил формулу, возвышавшую его статус. Их голубизна вызывала в памяти выцветшую синюю материю, и в них не было и намека на злой умысел. Мне придется припомнить его взгляд позже, это будет частенько нарушать мой сон, когда выяснится, что Генри стал изменником. Мне часто снилось, как он смотрит на меня, а с неба струится полдневный жар и ручейки пота стекают по моему лбу. Его же лицо выглядело столь чистым, а сам он казался таким хладнокровным, как будто был выходцем из северной Ultima Thule[62].

Мне захотелось поскорее закончить всю эту церемонию. Жара и пробудившийся голод уже изрядно раздражали меня. Должен признаться, что мне не терпелось приступить к роскошному обеду, который наверняка устроил для нас Уолси. О его пирах ходили легенды, и с каждой новой торжественной трапезой он стремился превзойти самое себя. А самое главное – в зале будет прохладно. Солнце пылало над головой раскаленным шаром.

Терпеть осталось недолго. Генри, лорд Клиффорд, стал графом Камберлендом. Сэр Томас Маннерс, лорд Руз, – графом Ратлендом. Напоследок предстояло объявить титулованных особ низших рангов: Роберта Рэдклифа ждал титул виконта Фицуолтера, а сэра Томаса Болейна – виконта Рочфорда. Когда вперед вышел сэр Томас, я почувствовал лишь огромное облегчение оттого, что церемония пожалования подошла к концу. Пока он шествовал по ковровой дорожке, я глянул на его семейство, собравшееся на помосте.

И тогда я увидел ее. Анну.

Она стояла чуть в стороне от своей матери и сестры Марии. Лиф ее желтого атласного платья скрывался под волнами темных волос – густых, блестящих и (как я почему-то вообразил) источающих свежий аромат.

Стройная изящная фигура, длинное и узкое лицо с незатейливыми чертами. Не красавица. Это признавалось во всех написанных позже посольских депешах, во всех посланиях недоумевающих очевидцев. В ее облике не было ничего общего с красотой, каковую я привык замечать в придворных дамах, она совершенно не походила на милых пухлых фрейлин, кои дарили усладу нашим досугам. Впервые заметив эту смуглую и странную дикарку, я удивился ее пристальному взору и строго посмотрел на нее. Но она не опустила глаз, как полагается королевской подданной. В них сквозило странное злорадство. Меня пробрал безотчетный страх, хотя к нему примешивалось и нечто иное…

Вынужденный вернуться к своим обязанностям, я произнес слова, сделавшие виконтом ее отца. Церемония завершилась, и все наконец отправились в Большой зал на торжественное пиршество.

Екатерина не произнесла ни слова и старалась не смотреть на меня. Я понимал, что она чувствует себя оскорбленной… но приходилось мириться с действительностью. Я коснулся ее плеча. Она так резко отпрянула, словно к ней приблизился прокаженный. Мария пританцовывала вокруг, воодушевленная предстоящим праздничным весельем. Ее никоим образом не волновала судьба герцога Ричмонда.

Возглавляя шествие, Уолси привел гостей к массивным дверям, распахнул их и отступил в сторону, желая насладиться ожидаемыми вздохами восхищения.

И он не был разочарован, ибо мы единодушно выразили свой восторг. На покрытых роскошными скатертями столах, за которыми могли разместиться около трех сотен человек, поблескивали золотые блюда и серебряные приборы. Особый, стоящий отдельно стол накрыли для королевской четы и тех дворян, которых пожаловали сегодня новыми титулами. Уолси тактично усадил моего сына подальше от Екатерины и Марии.

Я надеялся, что сын будет сидеть рядом со мной, поскольку хотел поговорить с ним и получше узнать его. Бесси отвели место за «обычным» столом. Возникла щекотливая ситуация. Леди Тейлбойс приходилась матерью главной титулованной особе сегодняшней церемонии, но не являлась моей женой – более того, она была супругой одного из моих подданных. Однако в данном случае Уолси строго следовал придворному этикету.

Генри Фицрой оказался умным мальчиком. Несмотря на легкое смущение, он отвечал на мои вопросы, но сам не стремился к разговору, в отличие от моего племянника Брэндона. Тот громогласно нес белиберду и накладывал себе блюда, не дожидаясь, пока их ему предложат.

Зал заполнился гулом возбужденных голосов. В благословенной сумрачной прохладе этот шум действовал на меня раздражающе. Я окинул взглядом ближайшее окружение. Мне не пришлось развлекать разговорами Екатерину, поскольку она явно не желала беседовать со мной. Королева сидела, опустив глаза, и выбирала изысканные яства со своей тарелки. Прошедшая церемония обидела и озадачила ее. Я понимал это, однако что же еще нам оставалось делать?

Ради спасения от летней жары окна закрыли ставнями, поэтому в зале создалась странная атмосфера безвременья, которое мы изредка ощущаем… Порой, пробуждаясь от долгого сна, мы в недоумении спрашиваем себя: «Какой нынче день? Где я? Сколько мне лет?» За стенами жарило июньское солнце, однако в зале царила прохлада, и ясный солнечный свет сменился таинственным полумраком; я был женат, но сидевшего рядом со мной сына родила другая женщина, а сам я влюбился в дочь Томаса Болейна…

Да. Я понял, что должен завоевать ее. Как странно, учитывая, что мы с ней не перемолвились ни единым словом. А ведь я всегда считал себя осторожным человеком и редко принимал решения без долгих размышлений и серьезных оснований. (Впрочем, я много тогда передумал!) Однако сейчас сомнения не донимали меня: я пылал чувствами к Анне Болейн и мне до смерти хотелось овладеть ею.

Как я прежде насмехался над любовью и влюбленными! Я ничегошеньки не понимал в науке нежной страсти. К Екатерине я испытывал уважение и относился к ней с учтивым вниманием; игривая привязанность и вожделение свели меня с Бесси; перед матерью я благоговейно трепетал. Но о любовном безумии я не знал ничего.

Мне необходимо познакомиться с Анной. Где же она? Она должна быть в зале! Но за каким столом? Так, столы пора убирать.

Я встал и сообщил о своем желании. Уолси пытался возразить, заявив, что еще не подавали десерт. А после этого запланированы состязания и…

– Только не днем, – оборвал его я. – В жару такое зрелище вряд ли будет выглядеть пристойно.

Я окинул взглядом гостей; где же она?

– Я желаю танцевать… – повелительно прибавил я.

Да, надо устроить танцы. Тогда я смогу познакомиться с ней!

– Ваше величество… я отпустил своих менестрелей, у меня сейчас нет музыкантов…

Уолси совсем растерялся. Я рассмеялся. Рассмеялся так громко, что все взгляды обратились на меня.

– Тогда будем плясать без музыки! – воскликнул я.

Какая разница? Мне просто необходимо найти ее, и во время этих поисков я вполне обойдусь без музыкального сопровождения.

– Но позвольте…

– Уолси, распорядитесь убрать столы. Слишком обильное угощение может вызвать дурное самочувствие, когда мы выйдем из зала на солнце.

Я надеялся, что мое замечание прозвучало вполне логично.

– Да, да, безусловно.

Он поспешил исполнить приказ.

И вот столы убрали, гости разбрелись по залу, обсуждая далеко не в последнюю очередь странное поведение короля, сначала одарившего титулами своего бастарда, а потом прервавшего праздничное пиршество.

Анна словно испарилась. Среди дам не было ни одной темноволосой, в запомнившемся мне ярком желтом платье. Мой взгляд издалека выхватывал желтые дамские сумочки, шали и бархотки. Желтизна мельтешила у меня перед глазами, словно множество легкокрылых порхающих бабочек. Все совершенно напрасно.

Меня охватила досада, все вдруг опротивело, и мне захотелось уйти. К тому же в Большом зале стало ужасно душно. Слишком низкие потолки словно давили на меня. Да и окна пропускали совсем мало света. Это предназначенное для веселья помещение скорее напоминало мрачную исповедальню!

Мне отчаянно захотелось глотнуть свежего воздуха, увидеть солнечный свет! О чем, интересно, думал Уолси, когда строил этот мрачный каземат? Может, вспомнил о своем аскетическом духовном прошлом? Я протолкался к боковым дверям и распахнул их. Зной хлынул внутрь, он накинулся на меня, словно ожившее чудище. Такому пеклу удивились бы даже в Святой земле. Горячая волна, не сравнимая с легкой духотой приемного зала, накрыла меня с головой.

И вдруг я заметил в саду парочку. Увидел стройную фигуру в желтом платье. Анна! Она держала за руки высокого застенчивого юношу, а потом подалась вперед, чтобы поцеловать его. Они стояли перед цветником, и вокруг них повсюду желтели цветы. Желтое платье, желтое раскаленное солнце, а прямо у моих ног – желтая россыпь одуванчиков. В сердцах я захлопнул дверь.

Уолси направился ко мне, зажав в руке желтоватую бумагу.

– Я подумал, что вам захочется прочесть…

– Нет! – вскричал я, вырывая свиток из его рук.

Он отступил и огорченно произнес:

– Но там описана предыстория Хэмптон-корта начиная с тех времен, когда эти земли принадлежали рыцарям-госпитальерам и здесь находилась община их ордена…

Бедняга! Он сделал мне щедрый подарок, а я так пренебрежительно принял его. Я вернул ему документ.

– Позже, вероятно…

Я вновь распахнул двери, и меня окутал палящий зной чужедальнего юга. Шагах в пятидесяти от меня зеленел в жарком мареве сад. Там по-прежнему стояла одетая в желтое особа, но она больше не целовала высокого юношу; теперь он обнимал ее. Они замерли, как каменное изваяние, лишь воздух колыхался вокруг них.

– Кто это там? – небрежно спросил я, словно впервые увидел их.

– Анна Болейн, ваше величество, – сообщил Уолси. – И Генри Перси. Молодой Перси, наследник графа Нортумберленда. Ладный парень, он служит у меня. Отец отправил его набираться ума-разума. Генри помолвлен с дочерью Болейна… простите, сир, виконта Рочфорда. Об обручении будет объявлено, когда отец Перси прибудет в наши края. Вы же понимаете, как труден путь из пограничных графств…

– Я запрещаю! – как во сне, услышал я собственный голос.

Уолси недоумевающе смотрел на меня.

– Я сказал, что запрещаю этот брак! Он невозможен!

– Но, ваше величество, они уже…

– Ничего не желаю знать!

Ах, как я пожалел впоследствии, что не позволил ему договорить ту важную фразу!

– Я уже сказал, что не дам разрешения на этот брак! Он… недопустим.

– Ваше величество… что же я скажу Перси?

Парочка по-прежнему обнималась в саду. Теперь он играл локонами Анны. Его глупая физиономия расплывалась в самодовольной ухмылке. Он усмехался? Вот как? Одуряющий жар застилал мне глаза.

– О чем вы, Уолси? Вспомните, с какой легкостью вы разговариваете с королями, императорами и даже с папой римским! – опять громогласно рассмеялся я. – Неужели вам не придумать, что сказать какому-то, э-э-э… – я лихорадочно подыскивал сравнение для юного Перси, – глупому, долговязому, как аист, голенастому птенцу?

Захлопнув дверь, я избавил себя от немыслимого пекла и ненавистного зрелища. Уолси пребывал в замешательстве.

– Он всего лишь глупый юнец! Вы боитесь мальчишек? – подначивал я прелата. – А что бы вы делали, если бы вас выбрали папой?

– Хорошо, ваше величество. Я сообщу ему.

Вокруг меня теснилась толпа. Назойливое внимание внутри и пытка снаружи. Пора бежать. Стены зала тисками сжимали мне грудь, потолок придавливал к земле.

– Я прикажу снести это вместилище сумрачной духоты, – бездумно заявил я, – и выстроить на его месте новый, просторный и светлый Большой зал.

Уолси выглядел совсем несчастным. Должно быть, сообразить не мог, в чем же он просчитался.

Сам не свой от возбуждения, я вытащил дарственную на Хэмптон-корт.

– Благодарю вас за подарок, – сказал я. – Но вы можете оставаться в нем пожизненно. Он по-прежнему в вашем распоряжении.

Кардинал напоминал больного бычка, избавленного от страшной участи на пороге скотобойни. (Почему-то в тот день мне на ум приходили сравнения только из царства животных!) Он сделал щедрый жест, должным образом все оформил, однако не предполагал, что придется так расплачиваться.

– Благодарю вас, ваше величество, – отвесил низкий поклон Уолси.

– Так покончите с этой помолвкой, – бросил я напоследок, решительно направившись к выходу.

Проезжая верхом по двору к реке, где ждал королевский баркас, я заметил кайму цветущих желтых бархатцев, и это вызвало у меня досаду. Мы отчалили, и всю дорогу до Лондона с берега посмеивались надо мной золотистые лютики, весело и нагло покачивая своими головками под солнцем нового лета.

Прошел месяц. Уолси ничего не докладывал мне о порученном деле, и я не встречался ни с новоявленным виконтом Рочфордом, ни с его дочерью. Обычно в середине лета я проводил рыцарские турниры и борцовские состязания, однако на сей раз они не привлекали меня. Вместо этого я погрузился в мрачное уныние и принялся копаться в потемках собственной души.

«Мне тридцать пять лет, – думал я. – В этом возрасте отец уже одержал ряд доблестных побед и взошел на трон. Он покончил с войнами. У него родились сыновья и дочь. Он подавил мятежи и уничтожил самозванцев. А что сделал я? Вспомнят ли потомки меня добрым словом? Описывая мою жизнь, хронисты укажут лишь одно: он унаследовал трон от своего отца, Генриха VII…»

Я чувствовал себя беспомощным узником, рожденным в этот мир против собственной воли. Конечно, я мог устраивать пышные торжества, командовать армиями, повелевать людьми, возвышать и низвергать их… и тем не менее оставался пленником естественных потребностей. Чего стоила одна моя бездетная супружеская жизнь! Может, отец стыдился бы меня? А как бы он сам поступил в моем положении? Хотя для него это было бы невероятно! Но мне так захотелось поговорить, посоветоваться с ним…

На смену этим безотрадным размышлениям приходило острое желание видеть госпожу Болейн. Непрестанно я вспоминал, как она стояла на помосте у замка (меня не волновало то, что я видел ее в саду с Перси), и в результате ее образ начал выцветать, словно наряд, слишком долго висевший на солнце. Я так долго думал о ней, что не мог больше мысленно представить желанный облик.

Очевидно, необходимо увидеть Анну еще раз. Ради чего? Этим вопросом я не озадачивался. Ради того, чтобы потускнело очередное воспоминание? Нет. Это я знал наверняка. Уж если я увижу ее вновь, то это будет не ради мимолетной встречи, но ради… ради чего?

Я послал за Уолси. Его сдержанные дипломатические сводки текли в мой кабинет нескончаемым потоком, но в них не упоминалось о моем тайном поручении. Он ведь понял мое указание. Неужели ему не удалось выполнить его?

Кардинал прибыл точно к назначенному часу. Как обычно, идеально причесан, одет и надушен. Добираясь до моего кабинета, он успел избавиться от армии вездесущих слуг, коих сам имел множество.

– Ваше величество, – почтительно произнес он с традиционно низким поклоном.

Выпрямившись, кардинал внимательно взглянул на меня, видимо ожидая вопросов о положении дел Франциска, Карла или папы.

– Генри Перси… – начал я и смущенно умолк.

Мне не хотелось, чтобы Уолси догадался, как важно для меня это дело.

– Помнится, мы говорили с вами о плачевной связи сына графа Нортумберленда и дочери виконта Рочфорда… – небрежно продолжил я. – Полагаю, вы все уладили. Я же поручил вам разобраться с этим.

Он с многозначительным видом подошел ближе, на редкость проворно для его комплекции, и доверительно сообщил:

– Да, все исполнено. Несмотря на то что финал протекал весьма бурно. Я вызвал к себе молодого Перси и сообщил, как он неподобающе себя ведет, путаясь с такой глупой простушкой, как госпожа Болейн…

Тяжело отдуваясь, прелат нависал надо мной. Неужели я, не поморщившись, проглотил то, что он сказал? Как у него язык повернулся назвать Анну глупой простушкой! Однако я заметил, что кардинал не сводит с меня глаз.

– …без дозволения своего батюшки. Я заявил… – тут он вытянулся в полный рост, надувшись, как свиной бурдюк, – вот что: «Ваш отец будет страшно разгневан, поскольку он, как мне известно, уже сговорился о другой, гораздо более подходящей для вас помолвке». Тут парень побледнел и смутился, как ребенок… Ваше величество, вам дурно?

Уолси озабоченно бросился ко мне, но я, невзирая на головокружение, сумел дойти до ближайшего кресла и опустился в него.

– Нет… Прошу вас, продолжайте, – отрывисто проронил я.

– Да, да. Мне пришлось пристыдить его, но в конце концов он признал мою правоту. Пришлось даже пустить в ход угрозы. Он сказал, что они с леди Болейн… минутку, лучше я точно воспроизведу его слова: «Наш роман зашел столь далеко и о нем знало так много достойных свидетелей, что я не представляю, как можно теперь отказаться от нее, не погрешив против совести». На что я возразил…

Неужели он овладел ею? Не этот ли грех Уолси имел в виду? Я с силой вцепился в резные подлокотники, и их острые завитушки больно впились мне в пальцы.

– …«Вам, безусловно, известно, что мы с королем легко справимся с таким мелким делом. Ведь нам приходилось вести переговоры с императором и составлять документы…»

– Понятно, Уолси. Ближе к делу…

Он явно расстроился, что ему не дали напомнить о своих дипломатических победах. Но я, в отличие от бедняги Перси, мог запретить Уолси пускаться в бесконечные похвальбы. На мгновение я даже посочувствовал юнцу.

– Генри распустил нюни. Заявил, что любит простушку. Утомительное поручение, ваше величество. Он продолжал нудить о любви и готовности во что бы то ни стало жениться на своей избраннице. Пришлось послать за его отцом. Вот так-то! – Он усмехнулся, потерев рукой щеку. – И этого оказалось достаточно! Граф прибыл из Нортумберленда и отчехвостил отпрыска прямо в моем присутствии. Не вспомню точно всех выражений, но, главное, он пригрозил лишить сынка наследства, ежели тот будет настаивать на таком мезальянсе. Он называл Генри «заносчивым, самонадеянным и наглым распутником», который «злоупотребляет собственным положением»… и тому подобное.

– Но что же далее?

– Да ничего особенного, отец забрал его домой, – сказал Уолси, пожав плечами.

Он прошел в дальний конец кабинета, но уходить не собирался и взял грушу из серебряной вазы с фруктами. Смачно надкусив сочную мякоть, кардинал вернулся на место с самодовольной улыбкой. Грушевый сок вытекал из правого уголка его рта и струился по подбородку.

– Госпожа Болейн, – продолжил он, чавкая переспелым плодом и проглатывая слоги, – жутко разозлилась. После отъезда Перси она позволила себе закатить несколько неподобающе бурных сцен, показав свой дикий нрав. Посему я приказал ей покинуть двор. – Он изящно положил огрызок на серебряное блюдо. – И отослал домой. В Хевер.

Анна уехала! Ее здесь нет!

– Понятно, – пробурчал я.

– Она угрожала мне, – усмехнулся Уолси. – Извергая проклятия, заявила, что если когда-нибудь я окажусь в ее власти, то она сумеет отомстить. Какое дитя! – Он вдруг умолк, явно встревожившись. – Ваше величество! Не правда ли, смешно подумать, что какой-то соплячке взбрело в голову говорить…

– Да, да! – резко прервал его я. – Очень смешно!

Что она за женщина? Я уже понял, что госпожа Болейн не ребенок.

– Забавно… – повторил я, поднимаясь с кресла и не зная, что еще сказать.

Почему-то мне вдруг стало важно, чтобы Уолси ничего не узнал, чтобы он ничего не заподозрил…

– Вы отлично справились с моим поручением. Я благодарю вас. А теперь обсудим письма венецианских купцов…

После его ухода я начал бродить по комнатам. Анна в Хевере. Хевер находился в наших охотничьих угодьях, в дне езды от Лондона. Я поеду туда. Завтра! Нет, надо хорошенько подготовиться. Тогда послезавтра.

Не смея прекословить, Уолси не сообщил мне последней подробности, о которой я узнал много позже: Анна проклинала меня так же, как кардинала. Она испытывала к нам одинаковую ненависть.

33

Обычно, отправляясь на охоту, я брал с собой несколько слуг. Но в тот раз решил отказаться от большой свиты и взять только Уильяма Комптона и двух грумов. Желая, чтобы все прошло хорошо, я загодя – на целый день раньше выезда – распорядился на конюшне насчет лошадей и снаряжения.

Утром я проснулся задолго до рассвета. Лежа в кровати и глядя на светлеющее небо, я возблагодарил Господа за то, что Он послал нам ясный день. Я лежал и думал об одном: «Сегодня я увижу ее. Сегодня поговорю с ней. Сегодня привезу ее обратно».

Я не размышлял о том, что скажу Анне, не заучивал фраз. Обычно дар слова не покидал меня, при случае я всегда находил нужные выражения и не любил заранее готовить речи, поскольку они могли оказаться неуместными. Я представлял себе лицо Анны, когда она узнает, что ее приглашают ко двору. Как она будет рада! А потом… по возвращении… она станет моей любовницей. Ее черные волосы раскинутся на подушке, и я зароюсь в них лицом… Радость бушевала в моем сердце. Матерь Божия, когда же взойдет ленивое солнце? Я не смел подниматься раньше времени, боясь разбудить Генри Норриса, слугу, спавшего на тюфяке за моей кроватью. Моя постель будто держала меня в плену.

Наконец пробило шесть. В этот час, как обычно, появились камердинеры, чтобы развести огонь. Затем пришли гардеробмейстеры и принесли мою одежду, должным образом согретую. Норрис зашевелился на своем тюфяке и, поднявшись, сонно побрел к двери. Новый день вступал в свои права.

К восьми часам, после завтрака, я уже был в седле. Меня сопровождали Комптон и два грума. Мы рано выехали, однако прибудем в Хевер только во второй половине дня. А по пути придется сделать остановку и для вида поохотиться, что может досадно задержать нас.

Несмотря на июль, день обещал быть прохладным. Над нами сияло безоблачное небо, под легким ветерком волновались травы и трепетала листва могучих дубов.

Какой свежестью дышало все кругом! Обильные дожди последних двух недель оживили поля и рощи, подарив им вторую весну. Зеленела густая трава, солнце с трудом пробивалось сквозь многослойные кроны больших деревьев, его лучам удавалось лишь окрасить их в изумрудный цвет. В лесу стоял влажный туман, а когда мы скакали по лугам, его сменяла ясная прохлада.

И вот я поднялся на холм над Хеверским замком и глянул на него сверху. От замка в нем было одно название, на самом деле моему взору открывался укрепленный, но небольшой манор. Его окружал ров шириной футов в десять, который подпитывала речка. Вода журчала и поблескивала на солнце. В поместье я никого не увидел. Может, хозяева уехали? Я помолился, чтобы это было не так. Но по мере приближения к особняку я все больше падал духом. Дом выглядел совершенно нежилым. Видно, зря я проделал этот путь. Однако предварительное уведомление о визите короля повлекло бы за собой званый прием и прочие нежелательные церемонии.

Подъездной мост был опущен. Проехав под аркой, мы попали в пустой, вымощенный булыжником двор.

Я пригляделся к окнам. За стеклами не наблюдалось никакого движения. Из открытой боковой двери появился большой серо-рыжий пятнистый кот и неторопливо прошествовал вдоль стены. Мы оказались в затруднительном положении. Наши лошади били копытами и беспокойно прохаживались по каменной вымостке, поднимая изрядный шум. Но он, похоже, никого не обеспокоил.

– Комптон, – наконец велел я, – выясните, дома ли виконт Рочфорд.

Я понимал, однако, что если бы он был дома, то уже давно выскочил бы во двор с бурными изъявлениями радости по поводу нашего приезда. Уильям спешился и постучал в щербатую дверь главного входа. Дверной молоток издал печальный звук, но открывать не спешили. Повернувшись ко мне, слуга беспомощно развел руками и направился к своему коню. Тут дверь со скрипом отворилась. Оттуда выглянула старуха. Комптон живо подскочил к ней.

– Его величество король приехал повидать виконта Рочфорда, – важно произнес он.

Женщина выглядела смущенной.

– Но… он не знал…

Я двинул вперед свою лошадь.

– Разумеется, не знал, – сказал я. – Мы заехали случайно. Я охотился поблизости, и мне взбрело в голову повидать виконта. Дома ли ваш господин?

– Нет. Он… он… отправился в Грумбридж проверить аренду летних домов. Говорил, что вернется к вечеру.

Я бросил взгляд на солнце. Оно уже давно клонилось к закату.

– Мы подождем его, – коротко объявил я.

Женщина, видимо, огорчилась еще больше.

– Но, ваша милость, тут у нас ничего…

Я слез с коня и направился к охраняемой ею двери.

– А мне ничего и не требуется, – успокоил я служанку, – ничего, за исключением места для легкой передышки и, возможно, глотка эля перед возвращением в Лондон.

Отступив в сторону, она пропустила нас в прохладный полумрак каменного дома.

– Вот Большой зал… – Старуха проводила нас в просторную комнату, едва ли имевшую основание именоваться Большим залом. – Сейчас принесу что-нибудь освежающее, – добавила она, спешно удаляясь.

Мы созерцали полупустую комнату. На стене висел изысканный фландрский ковер. Длинный дубовый стол украшала искусная резьба, а возле огромного камина темнели новомодные комоды с ящиками.

Мои спутники смущенно топтались вокруг стола. Стульев тут не наблюдалось, а под ногами серел голый каменный пол. На дворе стоял июль, и камином сейчас не пользовались, так что мы не могли убить время, созерцая огонь.

Вскоре вернулась старая служанка. Она принесла поднос с золотистым кувшином и четырьмя кубками. Поставив его на стол, она наполнила кубки, вручив их каждому из нас. Потом оглянулась с виноватым видом, явно не зная, уйти ей или остаться. Вероятно, отсутствие слуг, готовых выполнить любую прихоть короля, можно счесть нарушением этикета, но уж совсем нелепо просить кухонную прислугу сыграть роль фрейлины. Дилемму разрешил донесшийся со двора цокот копыт: приехал Болейн. Через мгновение он ворвался в дом – должно быть, увидел королевскую сбрую лошади, привязанной во дворе, и сразу бросился разыскивать меня.

– Ах, ваше величество! Если бы я только знал! – начал он, готовый разразиться уверениями в своей преданности.

– В таком случае вы были бы колдуном, коих мне не хотелось бы держать при дворе. По правде говоря, я и сам не предполагал, что заеду к вам. Как же вы могли узнать о моей прихоти?

Он просиял улыбкой, но выражение лица оставалось тревожным, а глаза шарили по залу: нет ли там вопиющего беспорядка?

– Я польщен тем, что вы заехали без предупреждения. Сие означает, что вы считаете Хеверский замок своим домом, и я надеюсь, что вас не разочарует наш прием.

Домом? Кто же испытывает неловкость в собственном доме и, топчась во дворе, заглядывает в пустые окна? Нет, Хеверский замок – не мой дом и никогда им не будет.

– Благодарю вас, – с улыбкой ответил я и, отряхивая запыленную куртку охотничьего костюма, извиняющимся тоном добавил: – Мы охотились в ваших краях и посему…

Болейн, спохватившись, со все ног бросился проверять, хороший ли эль нам подали.

– Ваш эль превосходен, – успокоил его я, избавляя его от необходимости задавать вопросы.

– Возможно, вы желали бы подкрепиться более существенно? Дабы освежить силы перед обратной дорогой? А если надумаете задержаться… и удостоите нас честью остаться на ночь, то мы…

Болейн выглядел довольно забавно в своем неистовом желании всячески угодить мне и устроить радушный прием.

– Нет, Томас, – заверил я его. – Рано утром мне необходимо быть в Лондоне.

В зал решительным шагом вошел его сын Джордж и застыл как столб, увидев меня.

Этот красавчик лет двадцати разоделся по последней моде – на нем был превосходный бархатный костюм. Мне говорили, что юноша пишет музыку и хорошо играет на лютне. Я попросил молодого франта сыграть одно из сочинений, весьма смутив его такой просьбой. Однако он выразил готовность и принес инкрустированную перламутром лютню. Тронув струны, он спел нам песню об утраченной любви в минорном ключе. Я счел ее весьма интересной и благозвучной и честно высказал свое мнение. Он показал мне свой инструмент, сделанный, по его словам, в Италии, и я должным образом осмотрел его и проверил звучание.

Затем появились леди Болейн и прочие домочадцы. Хлопоча по хозяйству, они развели в камине огонь, поскольку приближались сумерки, а вечерами и по ночам в старых каменных особняках сыро и холодно даже в июле. Но где же Анна? Почему-то я не мог заставить себя спросить, куда же она подевалась.

Солнце скрылось, но закатное зарево еще освещало землю, как бывает порой в середине лета. Болтая без остановки, Болейн семенил за мной, будто дрессированный щенок. Я не слушал его и отвечал неопределенно. Анна по-прежнему не выходила, а вскоре нам пора уезжать. Либо придется остаться и вынести долгий и утомительный ужин, устроенный в нашу честь.

Я прошел вдоль ряда окон. Стекла поблескивали в наборных свинцовых рамах. Отсюда открывался вид на крошечный сад и скромные угодья имения Болейна. Здесь протекала питающая ров речушка, по берегам которой росли плакучие ивы. Поднявшийся к вечеру ветер играл поникшими тонкими ветвями. Их темная зелень блестела, они метались из стороны в сторону, беззащитные перед его напором. Казалось, ветер терзает живые существа.

И тогда я увидел ее, она стояла у дерева: стройная фигурка с длинными распущенными волосами, взвивавшимися от ветра, подобно бурным волнам. Анна!

На ней было светло-зеленое платье, и оно тоже вздувалось парусом, вынуждая ее покачиваться, словно цветочный стебель. Потянувшись, Анна коснулась рукой ветки, и мне подумалось, что я в жизни не видел более изящного движения.

Я взирал на нее, застыв у окна. Вероятно, это продолжалось довольно долго, потому что подошедший поближе Томас слегка кашлянул.

– Моя дочь Анна, – сообщил он, – вернулась домой, кардинал запретил ей появляться при дворе. Весьма несправедливо…

– Уверен в этом, – отвернувшись, бросил я. – Мне следует побеседовать с вашей дочерью.

Еще раньше я приметил выходящую в сад дверь и устремился туда.

– Прошу вас, не надо меня сопровождать, – сказал я плетущемуся за мной Томасу. – Я хочу прогуляться в одиночестве.

Не дав ему времени на возражения, я вышел и резко захлопнул за собой дверь. Она издала особый звук – видно, была хорошо пригнана. Что ж, в зимнюю стужу виконт должен радоваться отсутствию сквозняков в его зале.

Но эта невольно мелькнувшая мысль совсем не волновала меня. В отличие от стройной особы, стоявшей в дальнем конце сада. И я решительно направился к ней.

Она, должно быть, услышала мои шаги, однако не шевельнулась, хотя я был уже в двух футах от нее. Порыв ветра вихрем взметнул ее юбки. Анна не накинула ни плаща, ни шали. Неужели ей совсем не холодно? Она по-прежнему не двигалась, лишь за ее спиной плясали пряди прекрасных блестящих волос.

– Госпожа Болейн, – громко произнес я, и она обернулась.

Чего я ожидал? Я знал, что она не похожа на сестру Марию, однако не был готов увидеть так близко это загадочное, волшебное лицо.

На меня глянули распахнутые, огромные, темные глаза, глаза ребенка.

– Ваше величество, – изумленно выдохнула она и скользнула к земле, словно взмахнувшая крыльями бабочка.

Ее темная головка склонилась предо мной, светло-зеленое платье куполом накрыло траву. Через несколько мгновений Анна поднялась, и ветер вновь завладел черными локонами. Под ними на миг скрылись ее черты – так бледная весенняя луна прячется за быстро бегущими облаками.

Но вот порыв стих, и я снова смотрел в глаза Анны. Великолепные волосы плащом окутывали ее высокую стройную фигуру.

Я не мог найти подходящих слов, но нельзя было затягивать неловкое молчание.

– Вы не пожелали присоединиться к нам в зале? – Именно такой фразой ознаменовалось наше с ней знакомство.

Она смело взглянула на меня:

– На закате я люблю гулять в саду. Когда поднимается ветер и облака стремительно летят…

– У вас поэтическая натура, – бросил я довольно резко. – Однако даже поэтам надоедает одиночество.

– Да. Мне говорили, что в Лондоне есть кварталы, где художники, поэты и актеры… собираются и весело проводят время. Мне нравится бывать в таком обществе! – воскликнула она запальчиво.

Мне вспомнились мои собственные мечты о бегстве и странствиях по морям. У нас были похожие желания… сходные душевные порывы.

– Но, леди, там царят распущенные нравы, – попытался я поддразнить ее.

Что, интересно, она ответит?

– Это не пугает меня. Я могу по собственному выбору принимать или не принимать участия в их развлечениях.

Она обожгла меня взглядом. Бледное лицо, обрамленное черными волосами… Я вздрогнул от непонятного страха, почувствовав легкое покалывание в затылке. По спине побежали мурашки…

– Может, вы предпочли бы стать цыганкой и жить с этими бродягами? Вообще-то, странствующие артисты считаются заядлыми грешниками.

– Нет. Заядлые грешники живут здесь, в Хевере, в суровом заточении. Так велел кардинал. Он отослал меня сюда за то, что я посмела полюбить обрученного мужчину!

– Но здесь же ваш дом.

Она оглянулась на прогретые солнцем золотистые камни.

– Я никогда не считала Хевер своим домом.

– Тогда возвращайтесь ко двору, – сказал я. – Возвращайтесь и служите королеве. Вы будете ее фрейлиной. – Мои слова вызвали у нее легкий вздох. – А ваш брат Джордж, – добавил я, подчиняясь внезапному порыву, – станет моим камердинером. Вам следует поехать вместе.

Улыбка озарила ее лицо, словно солнечный луч.

– Правда?

– Правда, – серьезно подтвердил я.

Она рассмеялась, и вдруг исчезло взбалмошное создание с колдовскими волосами – я увидел женщину, возлюбленную, которую я ждал целую жизнь. Как все просто, поразительно просто!

– Вы вернетесь? – потрясенно спросил я.

– С удовольствием, – сказала Анна.

Я взял ее за руку, и мы вместе направились к дому ее отца.

Странно было вновь войти в зал и обнаружить, что там все осталось по-прежнему, в то время как сам я изменился совершенно. Видя, что к нам направляется встревоженный Болейн, я отпустил руку его дочери.

– Я желаю, чтобы госпожа Анна вернулась ко двору, – заявил я, не дав ему открыть болтливый рот. – И Джордж также.

– Но ведь кардинал… – начал он, наморщив лоб.

– Да пусть катится к черту ваш кардинал! – вскричал я так, что все мгновенно повернулись в мою сторону, и мне пришлось понизить голос. – Король здесь я. Ежели я говорю, что госпоже Анне и господину Джорджу следует быть при дворе, то мнение кардинала уже никого не волнует. А если я решу, что кардинал должен удалиться в архиепископство в Йорке, то ему придется отправиться туда, причем без промедления.

Меня трясло от гнева. Кто правит в нашем королевстве, я или Уолси?

Но я понял, что подразумевал Болейн, выказав недоумение. Он боялся и почитал кардинала больше короля. Любопытно, много ли моих подданных солидарны с ним?

Я со своим эскортом выехал в обратный путь уже в сумерках. В лучшем случае мы достигнем Вестминстера после полуночи. Как только скрылся из вида наш гостеприимный виконт, мои спутники, заверившие его, что ничуть не голодны, начали копаться в седельных сумках. Там лежали завернутые в салфетки съестные припасы, приготовленные для нас утром на королевской кухне. Слуги жадно набросились на еду прямо на всем скаку.

Как ни странно, мне совершенно не хотелось есть. Луна, ее последняя четвертинка, появилась на небе, лишь когда мы подъехали к лондонским предместьям. Однако я по-прежнему не чувствовал ни голода, ни усталости, напротив, меня переполняла удивительная бодрость. Взошедший месяц озарял спящий Лондон, и, глядя на него издали, я подумал, что нет на свете более прекрасного города, более счастливого правителя и более благословенной страны.

Анна возвращалась ко двору!

И уж тогда она станет моей любовницей… нет, возлюбленной, ибо слово «любовница» слишком ограниченно, чересчур затерто. Моя возлюбленная, наперсница, единомышленница. Да, я нашел родственную душу. Я, так долго тосковавший в одиночестве, нуждался в понимающей спутнице. Вместе мы сможем стать единым целым. И звезды будут освещать наш путь, ярко сияя с небес…

Что же со мной происходило? В Анне таилось нечто неотразимо притягательное для меня, словно, положив голову ей на грудь, я мог познать все, что пожелаю, открыть любые двери мира…

В основе своей чувства необъяснимы. Прелесть Анны затрагивала самые глубины моего существа. Я ощущал могущество ее призыва, его неодолимую силу.

34

Через две недели мне предстояло отправиться в поездку по графствам Англии. А когда я вернусь, меня будет ждать Анна. За время моего отсутствия она освоится при дворе. В предвкушении скорой встречи каждый день моего путешествия (обычно так радующего меня) казался лишь очередным шагом на пути к заветной цели, к осуществлению моего желания…

Но, вернувшись и нанеся традиционный визит Екатерине, я был разочарован, не обнаружив среди ее фрейлин Анны.

– Я назначил в вашу свиту новую фрейлину, – сказал я, когда мы наконец остались наедине, – госпожу Анну Болейн.

Королева резко обернулась и взглянула на меня.

– Да. Вместо ее родственницы…

– Она совершенно не похожа на свою сестру, – поспешно сообщил я.

Пожалуй, слишком поспешно. Екатерина, одетая во все черное, возвела глаза к небесам:

– Хвала Господу.

– Госпожа Анна скромна и целомудренна и крайне нуждается в образовании.

– Вы, видимо, хорошо знакомы с этой дамой. Неужели она станет вашей следующей любовницей?

Екатерина заплакала. Ее полное тело сотрясалось от рыданий. В ярком свете полудня было трудно скрыть расползшуюся фигуру. Мне хотелось обнять и утешить ее, но одновременно что-то убивало это желание.

– Я не собирался огорчать вас, – сказал я. – Просто поинтересовался, прибыла ли она…

– Я не допущу! – вскричала Екатерина и медленно, тяжело ступая, двинулась ко мне. – Сначала та тварь Блаунт, потом красотка Болейн… и обе в моей свите, обе щеголяли передо мной…

– Конечно нет! – Я остановил ее, повелительно выставив вперед руку и изображая полное негодование. – Жена моя, вы забываетесь! У меня нет любовниц уже три года. И я не желаю заводить новые связи… А если бы и захотел, то разве мог бы мой выбор пасть на худосочную девственницу Болейн. К тому же она совсем недавно прибыла из Франции!

Екатерина замерла.

– Должно быть, нет, – согласилась она.

«Ей присуще поистине королевское величие», – вдруг с невольным восхищением подумал я о жене.

– Госпожа Анна не способна порадовать мужское воображение, – презрительно бросил я.

Однако меня она не только радовала, но и возбуждала. Покинув покои королевы, я отправился на поиски Анны. Там и сям мне попадались стайки юных миловидных фрейлин, но ее среди них не было. Притворно улыбаясь, я проследовал к выходу, размышляя, где же она.

Казалось, Анна пряталась от меня, хотя я не знал наверняка, прибыла ли она ко двору, поскольку Екатерина хитроумно избежала ответа. Зачастив в ее покои, я ни разу не встретил там Анну. Она не появлялась и в свите королевы, когда та присутствовала на церемониях. Я был близок к отчаянию, но не смел спросить жену во второй раз.

Последующие несколько недель стали для меня настоящей пыткой. Мысли об Анне настолько завладели мной, что я с трудом заставлял себя заниматься неотложными государственными делами. Так было и в тот день, когда я принимал торговцев шерстью из Кале.

Мне совершенно не хотелось выслушивать их жалобы. Возможно, в силу личных неурядиц я вообще вел себя крайне недружелюбно. Тогда я мечтал об одном: получить разрешение духовника и на время уйти от мира. Меня не волновало, что придется расстаться с богатыми нарядами и покоями. Полное одиночество и возможность отвечать только перед Богом представлялись мне благом более ценным, чем все дворцы, убранства и королевские почести, вместе взятые.

Но никто не мог дать мне передышку. Я оставался королем. А посему должен быть в распоряжении моих подданных. Простолюдин мог принять схиму, но я – никогда.

Впрочем, редкого отшельника мучили такие страсти. Я безумно вожделел Анну. И сгорал от желания изменить все – и себя самого, и всю свою жизнь.

Купцы прибыли на аудиенцию в приемный зал. Они трещали как заведенные о нормах торговли шерстью, денежном обмене и ужасно утомили меня. От их трескотни у меня начала раскалываться голова, и я, извинившись, попросил разрешения ненадолго удалиться в кабинет.

Отдыхая там, я услышал голоса, доносящиеся из-за двери. К залу примыкала общая галерея, и я разрешил пропустить туда слуг, сопровождавших торговцев.

– Нет, но его величество должен защищать наши интересы в Кале, – раздался чей-то высокий ворчливый голос.

– Король ничего не смылит ни в торговых, ни в денежных вопросах, – возразил другой собеседник; он казался более дружелюбным и явно более сведущим. – О таких делах заботится кардинал. Может, наше положение следовало бы обсудить как раз с ним?

– Святые отцы не правят государством, – саркастически пробасил третий участник разговора, – хотя Уолси иного мнения. Жизнь частенько принимает неожиданный оборот, и, по-моему, такой казус вскоре произойдет с великим кардиналом.

– Да его ничем не удивишь! – вскинулся второй собеседник.

– Да, кардинал умен, – признал бас, – однако одной смекалки мало… Разве не правда? То ли дело проницательность. То бишь дар предвидения, умение предсказывать будущие события. Уолси прискорбно недостает дальновидности. Он отлично знает, что будет завтра, однако не способен заглянуть дальше.

Должен признаться, что к этому моменту я уже ловил каждое слово. Разговор шел интересный. Поскольку пятнадцать с лишним лет никто не смел говорить королю Англии правду в лицо, ему пришлось унизиться до того, чтобы подслушивать.

– Пока он вполне благополучен.

– Пока да, – подхватил басок. – Но я предсказываю, что его золотые деньки продлятся недолго.

– Почему же… – начал второй собеседник.

– Вы ни черта не понимаете! – перебил его ворчун. – Торчите там в своем Кале! Вы небось впервые оказались при дворе?

– Ну да, – признал басок.

– Так что же вы повидали в жизни, кроме вонючей шерсти да случайного приезда короля! Тут люди совсем иного пошиба. Они по-другому себя ведут, и мысли у них другие…

– Какие люди, Роб? – вмешался басок.

– Придворные, вот дурак!

– Сам ты дурак. Они такие же, как мы с тобой… – Он немного помолчал. – Да и король тоже. Конечно, посмотришь на него и скажешь: вот Аполлон, сошедший на землю, а уж богат, не нам чета… И все-таки он всего лишь человек. И гораздо больше нашего его терзают всякие заботы. Более того, просыпаясь по нужде, он тоже лезет под кровать за ночным горшком.

Троица дружно рассмеялась.

Неужели они представили себе эту картину?! Очень неприятно. Я подошел ближе, чтобы лучше слышать.

– Нам всем приходится пользоваться горшками, – согласился ворчун. – Они не нужны только мертвецам. Но что с того?

– Ничего особенного. Ты прав, Николас. – (Итак, первого собеседника звали Николасом.) – Несомненно, и Господу нашему приходилось облегчаться, пока жил среди нас на грешной земле. Но сие ничуть не испортило Его миссию.

Да, басовитый шутник явно за словом в карман не полезет. Кто же он, интересно? Я решил познакомиться с ним. Говорить так о нашем Спасителе!.. Однако ничто человеческое Ему было не чуждо, разве не об этом проповедовали церковные соборы? А значит, Он должен иметь…

Я резко отбросил пришедшую в голову мысль. Пора возвращаться в приемный зал.

Посланцы прекратили шуметь и молчаливо ждали моего возвращения.

Я опустился в роскошное кресло и кивнул, разрешая им продолжить. И они сразу затараторили так, словно за время моего отсутствия придумали множество новых вопросов.

– Ваше величество, весы, применяемые в Кале… – начал один торговец.

– Полагаю, надо заменить старые методы взвешивания овчины на более совершенные, дабы точнее определить объем чистой шерсти, – встрял другой.

– А кто же изобрел их? – спросил я. – Французы?

Один из мужчин шагнул вперед, явно собираясь принести извинения.

– Да, – смущенно сказал он. – Им удалось придумать отличный способ взвешивания шерсти…

Повсюду французы! Когда же я освобожусь от них?

– Я благосклонно отношусь ко всему, что может принести Англии наибольшие доходы, – заметил я. – А посему предоставляю вам, господа, право самим решить, что будет для нас более выгодным.

Они представили несколько других петиций, и я уделил им должное внимание. Потом, к счастью, аудиенция завершилась. Купцы поспешили к выходу на галерею, чтобы впустить слуг, ибо эти важные особы никогда сами не таскали свои гроссбухи и плащи. В зал хлынула толпа людей.

Кто же из них тот басовитый насмешник? Как мне узнать его в этой толчее? Осторожный парень – ни разу не произнес имени своего хозяина! Определенно, он нравился мне все больше.

Торговцы озабоченно собирали свои товары и раздавали указания слугам. Я начал прохаживаться среди них. Внезапные паузы в разговорах и почтительные поклоны сводили на нет мои поиски. Как только я приближался к человеку, он оборачивался, улыбался и замирал, как испуганный кролик. Вот проклятье! Разве не естественно, что королям порой хочется узнать настроение своих подданных?

Мне так и не удалось услышать ничьих голосов, поскольку все умолкали при моем приближении. Но когда вся компания двинулась к выходу (предстояла очередная аудиенция), у самых дверей моего уха коснулась одна фраза – и тембр показался знакомым. Я подошел к торговцу с помощником, которые уже накинули плащи и складывали свертки.

– Прошу прощения, – сказал я.

Оба они, вздрогнув, уставились на меня. Я обратился к низкорослому парню:

– Не вы ли прогуливались недавно по галерее?

– Было дело, – без колебаний пробасил он.

– И вы обсуждали там с приятелями нашего кардинала… И упомянули о том, что даже король пользуется ночным горшком.

Слуга нахмурился, но явно не желал отступать или увиливать.

– Ну я, – заявил он, смело взглянув мне в лицо.

– Не думайте, что я вас подслушивал, – высокомерно добавил я. – Просто ваши голоса звучали излишне громко…

С чего я вздумал оправдываться перед этим простолюдином?

– Мое внимание привлек ваш голос, – помедлив, сказал я. – И понравились ваши весьма разумные речи. К тому же вы обладаете своеобразным юмором. Мне нужен шут. И я приглашаю вас остаться при дворе в этой должности.

Он сохранял невозмутимость.

– Милорд, я не обучен шутовскому ремеслу. Вряд ли уши придворных вытерпят мои прибаутки.

– Ничуть. Непристойности им нравятся куда больше проницательных замечаний. А при дворе хватит места для всех. Мне нужен откровенный бесхитростный собеседник…

– Скабрезности вылетают из моего рта значительно легче, чем высокоумные суждения, – с усмешкой ответил он.

– Значит, вы согласны? – спросил я. – Мне очень не хватает такого шутника, как вы.

– Из-за того, что королева Екатерина стала чересчур набожной?

Он был прав, однако недопустимо дерзок.

– Придержите ваш язычок! – услышал я собственный голос.

– Что проку в шуте, которому приходится держать язык на замке?

Все это время его хозяин недоверчиво следил за нами.

– С глазу на глаз вы сможете говорить все, что захотите, – признал я. – Но не на людях. Мы оговорим запретные темы.

Уилл:

Вот так я и попал на службу к королю Генриху. Чистая случайность играет порой величайшую роль в жизни. Уверяю вас, я и вообразить не мог, что сам король услышит мои слова! Мы всего-навсего болтали с приятелями – довольно бестолковыми! – в ожидании наших хозяев, и что я там натрепал, толком не вспомню.

Но знакомство с королем я не забуду, покуда жив! Он выглядел удрученным, расстроенным и совсем не походил на юношу, которого я видел много лет тому назад на пути в Дувр, и на богоподобного красавца, явившегося народу в Кале. Теперь он стал зрелым человеком, обремененным многими делами и заботами. Что побудило меня поступить к нему на службу? В то время я сам не понимал этого. Рядиться в шутовской костюм и развлекать тупоголовых придворных мне вовсе не хотелось. Но король мне нравился. И он нуждался во мне. (Разве не лестная для тщеславия мысль?)

Он не позволил мне вернуться в Кале с хозяином, настояв, чтобы тот прислал с оказией все мои вещи. По правде говоря, нажил-то я не много. И вот в одно мгновение простой ученик купца оказался в числе королевских приближенных.

Я быстро сообразил, что при дворе человек лишается свободы. Двор подобен компостной куче – разлагающаяся человеческая масса бродит и булькает, и в пестроте этого распада много комического.

А на вершине восседает сам король, пытающийся приглядывать за бурлящим варевом. Поэтому своим «домочадцам», дабы те неизменно были у него под рукой, он раздает должности в правительстве. Меня поразил цепкий ум Гарри и почти сверхъестественная память на мелочи. Он не забывал обо мне, даже погружаясь в пучину государственных дел или развлекаясь в толпе своих лизоблюдов.

Генрих VIII:

Уилл так и не научился практичной придворной учтивости и именно благодаря этому стал моим шутом. Как показали дальнейшие события, он «не пришелся ко двору» и наоборот. Однако для меня его остроумие и наблюдательность были бесценными. Я любил беседовать с ним наедине.

35

По поводу какого-то праздника – уже не помню, какого именно, – Уолси готовил прием для сотни с лишним гостей. Он тайком представил мне на утверждение их список. Я добавил в него несколько фамилий, включив госпожу Анну, и вернул ему бумагу лично в руки, поскольку королю не полагалось знать об этом.

Будет ли она там? Отправит ли ей Уолси приглашение? И если да, то примет ли она его? Я все-таки выяснил, что госпожа Болейн прибыла ко двору. А вдруг она откажется из-за усталости… или просто не уразумев, зачем кардинал пригласил ее. Ведь она не скрывала своей неприязни к увеселениям, которые он устраивал. Боже мой! Есть ли на земле место, где я мог бы увидеться с ней, не прибегая к чужой помощи?

Этикет требовал, чтобы король являлся на такие балы инкогнито, в маскарадном костюме, и я решил нарядиться французским пастухом. Но как пойдешь без свиты? И я взял с собой пятерых придворных, компания которых была мне приятна, – славного Брэндона, моего кузена Куртене, Уильяма Комптона, Эдварда Невилла и Томаса, отца Анны.

Октябрь подходил к концу, но денек выдался погожий и теплый. Удовольствие сулила и вечерняя прогулка вверх по Темзе. Вскоре на небо выкатился округлый лунный диск и залил сиянием речную гладь. Мне с моими спутниками предстояло добраться до Йорк-плейс и там дождаться нужного момента, дабы украсить праздник своим появлением.

Весла с плеском погружались в волны, и этот звук вселял в меня надежду. Вода всегда успокаивала меня. Анна будет там; я знал, что будет. Дай-то боже, чтобы она приехала!

Кардинальский дворец располагался почти в центре Лондона, и мы быстро добрались до пристани. Теперь, когда Хэмптон-корт формально принадлежал мне, Уолси с неохотой приглашал меня туда, хотя сам продолжал частенько бывать там.

Причал украсили гирляндами из осенних цветов, а в аллее установили ряды светильников. Все окружающие пребывали в игривом настроении. Мои спутники вели себя развязно, возбужденно толкались и похлопывали друг друга по плечам, словно намеренно привлекая к нам внимание. Я резко осадил их, и они, угомонившись, последовали за мной в глубину сада.

Возле дворца мы остановились. Благодаря зажженным в залах факелам и свечам окна Хэмптон-корта ярко желтели во тьме. Я показал на них моей свите, и в этот миг свист и грохот заглушили наши голоса, а затем раздалось несколько громких всплесков. Запоздалый пушечный салют.

– Нас приветствуют, – сказал я. – Как любезно, учитывая, что мы играем роли чужеземцев.

Я окинул взглядом лица моих спутников. Сумрак, озаряемый лишь луной да льющимся из дворцовых окон светом, скрадывал их черты.

– Надеюсь, вы все говорите по-французски?

Они кивнули, не слишком дружно.

– Вот и славно, ведь нам придется изображать заблудившихся французских пастухов. Вперед, друзья.

Я провел их к массивной двери и постучал. Нам тут же открыли. Привратник вытаращил глаза, притворно изумляясь при виде наших нарядов.

– Где ваш господин? – требовательно спросил я на утонченном французском.

Чей-то голос быстренько перевел слуге мой вопрос. Он поклонился и жестом пригласил нас следовать за ним.

Дворец освещался ярче, чем казалось снаружи. Перед нами простирались длинные столы, накрытые для пиршества. В огромном камине потрескивали дрова, и зал гудел от голосов, однако при нашем появлении они постепенно затихли.

Подскочивший к нам распорядитель поинтересовался причиной нашего прихода. Играя свою роль, я ответил по-французски. Тогда он недоуменно развел руками и повернулся к своему господину. Уолси сидел под балдахином в роскошной красной мантии. Завидев нас, он поднялся с массивного резного кресла и вразвалочку двинулся вперед. Атласные одежды скрывали его походку – казалось, он тихо плывет к нам.

– Чужеземцы?! – воскликнул он. – Как вы попали сюда?

Я ответил по-французски, на что он огорченно всплеснул руками, словно признаваясь в плохом знании сего языка.

– Заблудившиеся французы! Пастухи! – многозначительно объявил он гостям. – Мы враждуем с их королем, но должны оказать им гостеприимство.

И кардинал радушно усадил нас за один из длинных столов.

Задолго до его любезного приглашения я успел мельком оглядеть собравшихся. Здесь ли Анна? Мне не удалось отыскать ее.

В Хэмптон-корте я отведал разных деликатесов, и эту трапезу впоследствии описывали как «великолепную и блестящую». Таковой она, очевидно, и была, учитывая сверкание серебра и золота и изобилие отменных блюд. Но я ничего вокруг не замечал, поскольку мне не терпелось выяснить, присутствует ли среди гостей одна особа. Что мне в изысканных яствах или драгоценных приборах и кубках? За пятнадцать лет я успел привыкнуть к ним!

Пиршество подошло к концу, начались увеселения. Нам показали костюмированные пантомимы, а затем всем желающим предложили сразиться в шаффлборд[63] и нодди[64]. Нам волей-неволей пришлось обойти все столы, играя с гостями за счет Уолси. Он расставил повсюду чаши с дукатами. И за каждым игровым столом я безуспешно искал госпожу Анну.

Наконец по распоряжению кардинала трубач подал сигнал окончания игр.

– Я готов вновь занять место в кресле под балдахином, – заявил Уолси, присобирая складки блестящей атласной мантии. – Но по моим догадкам, среди нас есть персона, имеющая больше прав на столь высокое положение. Прошу вас, господа, если вы знаете этого человека, то укажите мне его, дабы я мог воздать ему должные почести.

Что за глупые игры! Как они мне надоели. Честно говоря, я уже изнывал от скуки.

– Да, господин, – ответил записной придворный льстец Генри Куртене, – мы признаем, что к нам по пути присоединился один знатный вельможа… И если вы сумеете узнать его, то он с удовольствием откроет свое лицо и примет ваше почтительное предложение.

Пронзительные глазки Уолси быстро забегали. Он сразу исключил менее рослых «пастухов». Но помимо них остались я, Эдвард Невилл и Чарлз Брэндон. Брэндон был толще меня и шире в плечах, и Уолси тут же наверняка это отметил. А простоволосый Невилл (хотя и не снимал маску) держал свою шляпу в руке. Как раз его роскошная, поблескивающая в факельном свете рыжая шевелюра и сбила Уолси с толку.

Дородный кардинал шагнул к Невиллу.

– Кажется мне, что сия персона скрывается под маской вот этого господина в черном плаще, – сказал он, жестом предлагая Эдварду занять его место.

Тот медлил, не зная, как лучше поступить. Пришлось спасать его. Рассмеявшись, я сдернул с лица маску. Остальные последовали моему примеру.

Прелат пришел в замешательство.

– Ваше величество, – тихо произнес он, – как же я мог так обмануться!

Спустя много лет он признался, что счел это дурным знаком.

Но задним числом все можно назвать знамением. Я привел бы в пример множество случаев – и задержавшийся на пути в Англию корабль Екатерины, и явившуюся мне во сне белолицую даму… При таком подходе всю нашу жизнь надо рассматривать как плохое предзнаменование и бояться любых начинаний.

Праздник между тем шел своим чередом. Быстро поборов смущение, Уолси приосанился и дал приказ продолжать веселье.

Перед началом костюмированного бала на галерею поднялись музыканты. Наша пастушечья шестерка должна была исполнить замысловатый круговой танец с избранными дамами.

Где же госпожа Анна? Оглядывая зал, я по-прежнему не находил ее. Кардинал предусмотрительно приказал потушить изрядную часть факелов. В тусклом свете я различал лишь женские фигуры в атласных платьях и головных уборах. Дамы выстроились вдоль стен в несколько рядов, но рассмотреть хорошенько удавалось лишь тех, кто стоял впереди.

Из первого ряда мне улыбнулась госпожа Карью. Она хорошо танцевала. В конце концов, она ничем не хуже других. Я уже направился к ней с намерением пригласить на танец, когда вдруг увидел Анну. Сначала перед моим взором блеснул лишь жемчуг, сияющий над чьим-то лбом, словно небесный ореол. Потом я разглядел долгожданные черты.

Она стояла у стены, в самой тени, словно вовсе не желала танцевать. Ничто не выдавало ее присутствия, за исключением блестящих жемчужин, охватывающих ее голову.

К всеобщему и ее собственному изумлению, я решительно направился к ней. Она пристально наблюдала за моим приближением.

– Ваше величество. – Анна поклонилась.

Я предложил ей руку, и мы вместе вышли на середину танцевального круга.

Здесь было светлее, и я заметил, что удивительный венец госпожи Болейн состоял из жемчужин, нашитых на бархатную шапочку. В ответ на мой комплимент она сказала, что этот изысканный головной убор привезла из Франции, где нынче такая мода. Ее низкий голос резко отличался от манеры пищать, принятой у наших придворных дам. Наряд Анны также выделялся – платье с длинными рукавами почти полностью скрывало руки. Такой фасон она придумала сама. И мне он показался очаровательным. Теперь-то я знаю, почему ей понадобилось удлинять рукава, – чтобы скрыть колдовскую отметину! Но когда я вел ее за руку в танце, то совсем не догадывался о наличии маленького шестого пальца, так искусно она прятала его…

Танцевала Анна легко и изящно – лучше, чем любая из англичанок. Когда я похвалил ее успехи, она лишь пожала плечами и вновь отнесла это к заслугам Франции.

– Там я всему научилась. В этой стране все хорошо танцуют. Французы как раз считали, что я мало преуспела в танцевальном искусстве.

– Франция, – рассмеялся я. – Она же насквозь фальшива, там и лукавство возносят до уровня искусства. Французы потеряли душу, потому что слишком озабочены внешней оболочкой.

– Вы чересчур строги к ним, – возразила она. – По-моему, не стоит с легкостью отвергать то, что может доставить подлинное наслаждение… в том числе и способность оценить игру.

– Тактичное определение фальши и обмана.

– Как раз в этом заключается разница между англичанином и французом, – усмехнувшись, заметила она.

– Кстати, французский король весьма преуспел в притворстве, – проворчал я.

Что, интересно, думает она о Франциске?

– Точно! И он очаровательно играет!

Франциск очарователен?

– По крайней мере, ваша сестра так полагала, – осуждающе произнес я.

Анна вздрогнула и опустила глаза.

– Да, по-моему, она восхищалась им, – сказала она, помедлила и добавила: – И у нее имелся большой выбор для сравнения.

– Вероятно, как и у вас, – бросил я. – Впрочем, вам теперь придется искать сравнений на наших берегах.

Вот так я едва не выдал свои чувства. Ее присутствие, ее близость воспламенили меня. Я должен обладать ею!

– Если только… вы сами не подпали под чары Франциска…

Я должен узнать это немедленно, очень важно сразу все выяснить. Я не мог удержаться от завуалированного вопроса, неизвестность невыносима…

– Нет. Мне известно лишь то, что говорила Мария.

Мария? Она что-то рассказывала сестре? Я порадовался, что не стал больше встречаться с ней после первого года ее замужества. Разве благовоспитанная дама будет делиться интимными подробностями? Развратница, только развратница!

– Я совершенно неопытна в подобных делах, ваша милость, – скромно проронила Анна. – И нуждаюсь в наставнике.

Никаких сожалений о Перси, с которым она самовольно обручилась?! Даже в тот момент меня поразило ее непостоянство. Но я сразу отбросил нежеланную мысль. Более того, я нашел ей оправдание. «Вот, – сказал я себе, – это доказывает, что она не любила его по-настоящему».

– Я могу научить вас, – без обиняков заявил я.

– Когда? – с равной смелостью поинтересовалась она.

– Завтра. Давайте встретимся…

Ох, где же нам встретиться?

– …на музыкальной галерее Большого зала…

Когда же Екатерина отпускает ее?

– …в четыре часа пополудни.

Любимое время для любовных приключений.

Именно тогда менестрели заканчивали репетиции. Анна ловко высвободила руку и присела в реверансе.

– Благодарю вас, ваша милость, – беспечно сказала она и ушла.

Ее походка навеяла мимолетное, но неприятное воспоминание о ловко ускользающей темной змее, которую я однажды увидел под стенами элтамского сада…

Завтра может начаться новая жизнь. Завтра.

Придворные в ожидании собрались вокруг меня, на их лицах поблескивали серебряные маски. Мы продолжим бал… да, будем плясать целую ночь. Пусть Уолси прикажет принести новые факелы!

Галерея менестрелей была темной и совершенно уединенной. Сюда не проникали солнечные лучи, что падали из длинного ряда окон и освещали Большой зал, к стене которого она примыкала. Впрочем, Анне нечего было бояться яркого дневного света. Молодость делала ее безупречной.

Я пока еще не решил, чем заняться с ней. Да, несомненно, мне хотелось, чтобы она стала моей любовницей. И после страстных объятий… Как ни странно, я думал о близости больше ради Анны, чем ради себя. Я не нуждался в таком подтверждении нашей связи, поскольку ощутил духовное родство с Анной в тот самый момент, когда впервые увидел ее в Хэмптон-корте, – странное притяжение возникло мгновенно. И поэтому физическое соитие могло стать важным именно для нее. Женщины так нуждаются в определенности. Без этого она не считала бы наши отношения прочными.

Я пребывал в волнительном ожидании. Гнездышко (пустующее со времени постепенного расставания с Марией Болейн) уже привели в порядок. Я приказал вымыть, проветрить и обновить его, а также застелить кровать лучшими простынями, отделанными брюссельским кружевом. Через полчаса я приду туда с Анной… а через час мы начнем нашу совместную жизнь. Чем бы это ни обернулось, к чему бы ни привело…

Ожидание затягивалось. Под окнами Большого зала постепенно меняли очертания прямоугольники света. Солнце садилось, и они удлинились до узких полос, а потом выцвели и исчезли. Зал погрузился в туманный полумрак.

Анна не пришла. Она нарушила наш уговор.

Может, Екатерина задержала ее. Она вдруг понадобилась королеве для какой-то церемонии. Не исключено, что та прониклась к своей фрейлине симпатией и пожелала сделать своей наперсницей.

Анна настолько располагала к себе, что это казалось вполне вероятным.

Я уже собирался спуститься по узкой каменной лестнице, но тут ко мне робко приблизился паж.

– Мне велели передать послание, – с запинкой произнес он, после чего протянул письмо, поклонился и поспешно ретировался.

Я развернул листок.

«Ваша милость, – гласило оно. – У меня не хватило смелости прийти на нашу встречу. Я опасаюсь за свое целомудрие. Нэн де Болейн».

Она бережет целомудрие? Боится? Да она меня дразнит! Она же призналась, что могла бы предаться разврату с художниками в их каморках! А короля она остерегается! Бред! Она готова отдаться любому пачкуну, но только не Генриху!

Согласившись прийти сюда в условленное время, она заставила меня ждать! И вместо того чтобы явиться, прислала пажа! Словно сочла ниже своего достоинства произносить вслух столь неприятные вещи. Видно, я сам был ей неприятен. Я, король!

Через две недели я избавился от Анны. Она уехала обратно в Хевер. Мне не составило труда удалить ее от двора: всего-то написать распоряжение, поставить свою подпись, присыпать песком и запечатать. По велению монарха подданные отправляются туда, куда он сочтет нужным, и выполняют любые его поручения. Но, видит Бог, я не имел власти над женой, дочерью и воображаемой любовницей. О женщины! Они правят нами весьма искусно, почти незаметно и чрезвычайно ловко.

36

Поначалу, когда осень перешла в зиму, я скучал без Анны. Меня тянуло к ней по-прежнему и даже еще сильнее. Однако причины я не понимал…

Но так не должно быть. Отчего возникла эта привязанность, если чувство мое осталось безответным? Ради чего тратить столько сил? В конце концов, я связан узами брака, у меня есть жена Екатерина…

Потом навалилось множество дел, в первую очередь я хотел найти выгодную партию для принцессы Марии. Для заключения успешной сделки брака надо было проявить политическую дальновидность.

О господи, я становлюсь похожим на отца!

В начале 1527 года многообещающим представлялся брак Марии с французским принцем. Безусловно, сами мы не могли предложить союз императору; он стал слишком силен после сокрушительной победы над Франциском. Как раз сейчас его распоясавшиеся солдаты хозяйничали в Риме – осадили папский замок, грабили город. Дай волю триумфатору, он стал бы новоявленным Юлием Цезарем.

Правда, Цезарь уже принадлежал далекой истории. (Но истории захватнической… Когда-то римлянам удалось завоевать Англию – и одного раза было предостаточно.)

Для переговоров о браке в Лондон прибыл Габриель де Граммон, епископ Тарба. Мы с Уолси встретились с ним у фонтана во внутреннем дворе Хэмптон-корта. Низкое весеннее солнце грело слабо, и хорошо еще, что высокие стены защищали нас от всесильного ветра. Я отметил, что вокруг уже зеленела трава.

Высокопарный епископ напоминал отвратительную жабу. Он начал с того, что огласил длинный список условий и предложений, и в заключение заявил:

– Мы нуждаемся в подтверждении правомерности претензий принцессы Марии как вашей законной наследницы.

– Я прошу вас пояснить ваши сомнения, – откашлявшись, произнес Уолси.

Глянув на меня, он скривился так, словно хотел сказать: «Ох уж мне эти законники».

– Суть их в следующем. – Жаба поднялась в полный рост и выпятила грудь. – Папа Юлий Второй выдал разрешение на брак принца Генриха с вдовой его брата, принцессой Екатериной, ранее обвенчавшейся с принцем Артуром. Тем самым мы имеем случай женитьбы на вдове брата… что непосредственно запрещено Священным Писанием! Книга Левит, восемнадцатая глава, шестнадцатый стих: «Наготы жены брата твоего не открывай, это нагота брата твоего». И далее, в главе двадцатой, в стихе двадцать первом: «Если кто возьмет жену брата своего: это гнусно; он открыл наготу брата своего, бездетны будут они».

Он шумно вздохнул, приоткрыв толстые губы, и продолжил:

– Вопрос в том, имел ли вышеупомянутый папа право давать диспенсацию! За всю историю церкви такое разрешение было даровано единственный раз. И оно вызывает сомнения. Является ли принцесса Мария законнорожденной? Или брак ее родителей – честных и набожных – вовсе не является таковым? Мой господин желал бы уточнить данный вопрос, прежде чем объединиться с вашим родом.

Разрешение… Да, давным-давно предлогом для отказа от помолвки, который меня вынудили подписать, послужил как раз библейский запрет. Но я уже забыл, какие приводились доводы.

– Был всего один подобный случай? – удивился я.

Мне всегда казалось, что наш брак необычен.

– Один-единственный, – просипела жаба.

– Но папа же выдал соответствующее разрешение, – вкрадчиво произнес Уолси. – И следовательно, этот вопрос исчерпан.

– Нет! Существуют известные обстоятельства, библейские заветы, коими нельзя пренебрегать… – упорствовал де Граммон.

– Ах, но ведь сказал Христос Петру: «Что вы свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе»[65]. Спаситель наделил апостола Петра – первого папу – всей полнотой власти! А Ветхий Завет не связан с христианством.

– Вы заблуждаетесь! Напротив…

Кардинал и епископ прочно сцепились теологическими рогами. Мне нравилось слушать их дискуссию. Нравилось, да… но черная рука уже схватила меня за горло, а в голове назойливо крутились библейские слова: «Если кто возьмет жену брата своего: это гнусно; он открыл наготу брата своего, бездетны будут они». И спор святых отцов перестал занимать меня. Внезапно я понял, что именно все эти годы говорил мне Всевышний.

Я пожалел, что не прочел вовремя письмена Господнего послания, не удосужился изучить третью книгу Моисея, Книгу Левит…

Мне стало дурно. Нас овевал свежий весенний ветер, но я начал задыхаться и, резко встав, отступил от стола. Тучные прелаты встревоженно воззрились на меня.

– Продолжайте, продолжайте, – пробормотал я. – Заканчивайте дискуссию. Мне необходимо побыть одному и немного прийти в себя.

Я решительно направился к реке, запретив им тащиться за мной.

– Ваше величество, – окликнул меня Уолси, – здесь заложены новые сады. Общей площадью две тысячи акров. Возможно, вам захочется взглянуть на труды садоводов?

– Нет-нет, – отмахнулся я.

Поглощенный духовными размышлениями, я не мог уделить внимание столь земной заботе, как планировка сада.

«Мы венчались с Екатериной… Наш брак – кровосмесительная мерзость в глазах Господа. Именно поэтому наши дети гибли один за другим. Восемь детей… а выжила лишь одна слабая девочка!»

Я перешел через мост и зашагал по тропе вдоль берега.

«Жизнь во грехе… гнусном перед Богом…»

Потеряв счет времени, я бродил, одолеваемый мрачными мыслями, и опомнился только в прибрежной деревне Санбери. Как я попал сюда? Домики дремали в лучах послеполуденного солнца, и селяне, должно быть, были уверены, что им нечего бояться, ибо они находятся под защитой короля… Короля, жившего во грехе, смертном грехе, и вынужденного нести за оный суровое наказание.

Я повернул назад. По крайней мере, теперь я узнал, в чем моя беда. Можно покаяться и все исправить.

Но лишь на обратном пути, чувствуя, как закатное солнце греет мне спину, я до конца разобрался во всех сложностях своего положения.

Мой союз с Екатериной, по сути, не был законным. Нас никогда не связывали священные обеты. Я не мог жениться на ней; такой брак запрещен Богом.

Следовательно, я оставался холостяком.

Мы проводили благочестивого епископа Тарба во Францию, настоятельно советуя ему обсудить поднятые вопросы с тамошними теологами. Искренность моя была притворной. Я уже не тот Генрих, погрязший в простодушном невежестве, каким был до встречи с похожим на жабу де Граммоном. Охваченный страшным волнением, я не мог, однако, поделиться своими тревогами ни с кем, даже с Уолси. И уж тем паче с Екатериной! Я должен избегать не только разговоров с ней, но и супружеского ложа. Нельзя продолжать нарушать божественные заповеди.

И тогда меня начали мучить воспоминания об Анне. Я страстно хотел увидеться с ней, овладеть ею, завоевать ее. Ведь у меня нет жены, я холостяк. Теперь мне все представлялось в другом свете, и я вновь почувствовал себя юношей.

Но это одержимость! Безумие! Как прекратить эту пытку, что терзала мою душу и сердце?

Уилл:

Генрих действительно вел себя как сумасшедший. Бурная радость то и дело сменялась вялой рассеянностью. Много времени он тратил на составление списков цитат и консультации с теологами. Он напускал на себя умный вид, а порой сотрясал воздух победными кличами. Король не слушал моих шуточек, но любил бывать со мной. И упорно прятался от Екатерины.

Обычно он сжигал свои записи, но как-то раз проявил небрежность, забыв листок на письменном столе.

И тогда я все понял: он страдал любовным недугом, который заставляет нормальных людей выглядеть нелепо, а королей походить на идиотов. Но время обычно излечивает такую болезнь.

Генрих VIII:

Да, я желал встретиться с ней. Анна должна быть моей! Она завладела всем моим существом. Ее колдовские чары действовали сильнее имевшихся у меня противоядий.

Мне захотелось объясниться ей в письме. Однажды бессонной ночью я почти до рассвета сочинял это послание. После пробуждения я переписал его начисто, но остался недоволен: оно не передавало моих истинных чувств. (Странно, как изменяются облеченные в слова мысли!) Мне пришлось начать все заново. Но какой стиль лучше выбрать, чтобы потрясти ее, какие найти слова? Замешательство делало мои усилия бесплодными.

Обычно я очень серьезно отношусь к своим письмам, подолгу обдумываю их, потом записываю, исправляю, уничтожаю неудовлетворительные результаты. Но однажды я вернулся в свой кабинет после поздней трапезы, где выпил слишком много вина и слегка опьянел. Сразу усевшись за письменный стол, я бездумно написал следующее:

Моя госпожа и повелительница моего сердца!

Я принадлежу Вам душой и телом. Поверьте, боль разлуки для меня достигла невыносимой остроты, и, будучи неуверенным в удаче, не зная, найдется ли в Вашем сердце место для искренней ко мне привязанности, я удерживаюсь пока от обращения к Вам как к моей возлюбленной.

Но если Вам будет угодно взять на себя обязанности королевской фаворитки и отдаться мне душой и телом, дозволив (если Ваша суровость смилостивится над моими страданиями) остаться Вашим преданным слугой, то я обещаю, что не только по праву назову, но и сделаю Вас моей единственной возлюбленной, отбросив все прочие сердечные привязанности, и буду с рыцарской преданностью служить Вам одной.

Если Вы не соизволите ответить письменно, то известите меня иным образом о том, где мы могли бы увидеться и побеседовать, ибо я всем сердцем жду нашей встречи. На этом заканчиваю сие послание, не смея более утомлять Вас.

Написано рукой того, кто охотно стал бы Вашим.

К. Г.

Искренне описав свои чувства, я испытал огромное облегчение, покончив с былыми терзаниями и изощренными недомолвками. С удивительной порывистостью, даже не перечитав, я запечатал письмо, вызвал сонного курьера и немедленно отправил его в путь. А потом упал на кровать и забылся тяжелым сном.

Тщетно я ждал ответа – пылкость и волнение сменились кротким терпением. Потом мной овладело раздражение. По прошествии двух недель, не получив от Анны даже краткой записки, я впал в ярость.

Значит, она полагает, что может игнорировать королевское письмо? Уклониться от свидания, как в тот раз?

Дрянь! Ведь я король и могу приказать ей! Неужели она не понимает этого? Мое терпение истощилось. Я покажу ей, насколько она бессильна передо мной.

Я отправил лаконичное распоряжение, потребовав ее незамедлительного прибытия в Лондон для аудиенции у короля.

И начал готовиться к встрече с Анной в своих покоях.

37

Конец апреля выдался не по сезону жарким. Несмотря на обилие пчел, окна держали распахнутыми настежь, и в комнату врывался легкий послеполуденный ветерок. К сожалению, мои покои выходили на запад, и к вечеру в них проникали не только потоки свежего воздуха, но и косые полосы солнечного света, горячего, словно печка. Не потому ли я так взопрел?

Ожидая прихода Анны в своем кабинете, я критически глянул в зеркало, оправленное в чеканную металлическую раму. Вскоре мне исполнится тридцать шесть. В этом возрасте многие мужчины начинают полнеть или, того хуже, умирают. Однако я оставался таким же стройным и статным, как дюжину лет тому назад, – так утверждал мой портной. Талия – двадцать пять дюймов, а грудь – сорок два. Прожита почти целая жизнь, а Генрих все тот же! Я гордо расправил плечи и приблизил лицо к зеркалу, украдкой, точно вор, косящийся на привязанный к поясу пухлый кошель. Этакий красавец, этакий щеголь, подумал я и собрался залихватски подмигнуть зеркальному двойнику. Но когда мои черты в зыбком отражении обрели четкость, я заметил вокруг глаз резкие лучики морщин. Падающий сзади свет еще больше подчеркивал их глубину.

Да, юность миновала.

Написать такое ничего не стоит, но как потрясает первое понимание этой утраты.

Но я же всегда считался молодым! Сначала я был младшим братом Артура, потом стал самым юным королем христианского мира и супругом Екатерины.

«Артур умер, – говорило мне отражение, – ты старше Франциска и Карла. Екатерина тебе не жена, и ты хочешь стать мужем девушки, которая лет на двадцать моложе тебя».

Ты еще не стар… но…

Почему же? Ведь я основательно рассчитывал остаться молодым на всю жизнь!

Мой двойник сурово и безжалостно взирал на меня. «Только по глазам я могу точно определить возраст», – утверждал Уилл. Увы, из зеркала на меня глядели глаза далеко не молодого человека. Из моей груди вырвалось древнее как мир стенание.

«Когда же молодость покинула меня? – мысленно восклицал я. – Нет, я не готов… нет. Еще так много надо сделать… Мне нельзя стареть!»

Вероятно, во всем виновато обманчивое освещение! Я развернулся в другую сторону. Стало еще хуже. Я бросился закрывать ставни. Любой болван знает, что падающий сзади свет безжалостно правдив. (Почему же я не учел этого сразу?)

Все бесполезно. Правда, морщины стушевались. Но взгляд остался циничным, усталым. В двадцать лет на мир не смотрят такими глазами.

Вот какие переживания одолевали меня перед встречей с госпожой Анной.

И что я скажу даме моего сердца? Я теперь не мог предложить ей то, что хотел. Так зачем же я вызвал ее на аудиенцию?

Четверть часа я нервно ходил взад-вперед. От стены до стены. Мне становилось все жарче. Странно, ведь солнце уже клонилось к закату. В мыслях крутилась глупая поговорка: «Дни дольше, жары больше».

Я налил бокал разбавленного водой вина и залпом выпил его. Между этим присловьем и духотой в апартаментах не было никакой связи. Что творится в моей голове? Что за расстройство мыслей? Я потерял способность разумно рассуждать. Надо сосредоточиться на чем-то простом. Вот блестящий золотой ободок на цветочной вазе. В ней ветви рано зацветшей яблони, они к утру увянут…

– Ваше величество, к вам госпожа Болейн.

Яблоневый цвет тут же был забыт. Анна уже прибыла!

Ей понадобится несколько минут, чтобы пройти по разделявшим нас залам.

Она появилась в дверном проеме моего кабинета рядом с преградившим ей путь гвардейцем. Я сразу узнал ее стройную фигурку – она опять в желтом, выглядит как дитя. По моему знаку стражник пропустил ее.

Анна отчего-то запомнилась мне более рослой. Красота ее сразила меня. Когда я пошел ей навстречу, на ее лице появилась странная соблазнительная улыбка. Она стремительно приблизилась ко мне, присела в реверансе и выпрямилась.

– Вы посылали за мной?

В ее голосе прозвучало искреннее – или мастерски разыгранное – недоумение.

– Да.

Я жестом предложил ей следовать за мной, не желая, чтобы наш разговор достиг ушей охранника. Широко расставив ноги, он маячил в дверях и заинтересованно наблюдал за нами. Вот досада! Очевидно, он полагал, что воинский долг обязывает его хранить бдительность, потому и застыл там как истукан.

Сам не знаю, почему я тогда отвлекался на посторонние детали, анализируя и комментируя их про себя. Зачем я, мечтавший увидеть Анну столько месяцев, упорно думал о безымянном страже теперь, когда она стояла передо мной?

Я повернулся к ней. Она взглянула на меня.

«Совсем ребенок, – неожиданно подумал я, – гладкое лицо, глаза ясные и… пустые? И все же – богиня. Немыслимо красива. А во взгляде… нет, не пустота, а сокрытые глубины неведомых наслаждений».

– Сир?

Анна вновь склонила голову, увенчанную блестящими, как вороново крыло, волосами. И посмотрела на меня все с тем же непонимающим, озадаченным выражением.

«Сколько же можно терпеть! – мелькнула гневная мысль, но ее тут же решительно сменила другая: – Осторожность не помешает…» Все мои дальнейшие заявления представляли собой беспорядочную смесь противоречивых порывов.

– Мы пожелали, чтобы вы вновь вернулись ко двору. Нам необходимо ваше присутствие.

– Я нужна многим людям или только вашему королевскому величеству?

Она возмутительно дерзка! Я смерил ее взглядом. Потом решил ответить честно. Что я теряю?

– Нашему королевскому величеству. Да, ваше присутствие необходимо мне лично. Это вас больше устраивает?

Она предпочла уклониться от ответа на прямой вопрос, как обычно поступают те, чьи чувства не отличаются пылкостью.

– Что же вам, ваша милость, могло понадобиться от меня?

Целомудренное дитя… Нет, Анна Болейн далеко не дитя. Кто же она на самом деле?.. Ведь эта загадочная особа смотрит на меня не как на короля, а как на мужчину. И полагает, что позволительно дерзить мужчине, осуждать его поступки. Стародавние женские ухватки. Как все это знакомо… и пагубно.

– Я хочу, чтобы вы стали моей женой, – словно в тумане, услышал я свой голос.

Я сделал предложение.

Именно этого в глубине души я желал.

Потом в ушах у меня зазвенел переливчатый смех. Я с отвращением вздрогнул. А она повернулась ко мне спиной. Я увидел желтую бархатную накидку, скрывающую узкие плечи и талию.

Застывший охранник сверкнул суровым взглядом и мужественно грохнул копьем по полу, напоминая, что он здесь и готов защитить своего короля от любого оскорбления. Болван!

– Убирайся! – взревел я.

Он мгновенно исчез.

Анна вновь смотрела на меня со странной усмешкой.

– Вашей женой? – произнесла она. – Но у вас уже есть супруга. Королева Екатерина.

– Она не жена мне по закону! Мы жили в грехе…

И внезапно я начал изливать свои душевные переживания и рассказывать, как росло во мне чувство вины перед содеянным.

Эта девушка, столь же привлекательная, сколь и насмешливая, не хотела слушать меня. Ее удлиненное лицо выражало недоверие, когда я цитировал какой-то забытый закон времен Генриха I, не имевший для нее значения.

Наконец ее губы дрогнули.

– Когда? – произнесла она.

Одно-единственное потрясающее слово!

– Без промедления, – сказал я. – Самое большее через год. Это дело решенное. Я колебался лишь потому… потому, что не знал ваших желаний.

– Моих желаний?

– Да, госпожа! Ваших желаний! Одно у вас имелось, как мне известно! – Голос мой начал срываться, но я уже не мог остановиться. – И не стройте тут передо мной наивную скромницу!

Внезапно я задрожал от ярости, видя ее уклончивость, притворную наивность и расчетливость. Опомнись, Генрих, ведь ты король!

– Все эти месяцы, – меня словно прорвало, и я начал выкладывать то, о чем поклялся молчать, в чем едва мог признаться себе даже в мыслях, – я любил вас и хотел обладать вами. Но вы играли со мной, терзали меня, давали глупые ответы на мои просьбы и предложения!

Я почти кричал. Интересно, слышат ли слуги в соседней комнате? А она взирала на меня с озабоченностью. Это выводило меня из себя.

– Итак, я спрашиваю вас в последний раз: станете ли вы моей женой? Станете ли вы королевой?

Вот так. Предложение сделано. Как будто помимо моей воли вырвались у меня эти слова.

– Ваша милость, – медленно произнесла Анна, – вашей женой я быть не могу, поскольку она у вас уже есть. А любовницей быть не хочу.

– У меня нет жены! – взревел я. – Я же сказал вам!

Она промолчала.

– Вы не верите мне! Считаете, что я лгу?

Я шагнул к ней. Она не отпрянула, а, напротив, подалась вперед, словно хотела прильнуть ко мне. Я сжимал ее плечи, стискивал пышные бархатные рукава и чувствовал под ними ее тонкие хрупкие руки.

– Это не ответ на мой вопрос, – продолжил я, – когда папа признает меня холостяком к нашему взаимному согласию, выйдете ли вы за меня замуж?

Она подняла на меня глаза:

– Да. Я выйду за вас замуж. Если папа освободит вас от прежнего брака.

Я наконец разжал пальцы и заметил, что на бархате остались влажные следы. Испорченный наряд. Придется послать ей новое платье.

– В течение года, – заявил я.

– Вы уверены? – спросила она.

В ее голосе прозвучали нотки сомнения, однако в нем впервые проявилась сердечная теплота.

– Абсолютно, – заверил я ее.

Она улыбнулась. Мы прояснили все вопросы. Поэтому я позволил ей удалиться – мы расстались как два незнакомых человека.

После ее ухода я ощутил, что меня сотрясает дрожь. Взять Анну Болейн в жены? Но я же ненавидел ее! Однако мне удалось быстро подавить эту мысль.

Несколько часов я нежился в лучах той особой радости, которая бывает в жизни крайне редко – когда исполняется наше заветное желание. Возлюбленная согласилась стать моей женой.

Как же мне следует обратиться к папе? Я не сомневался, что он с готовностью признает венчание с Екатериной недействительным. Он отменял брачные союзы и по менее весомым причинам. Моя заблудшая сестра Маргарита добилась того, что папа расторг ее супружеские узы с графом Ангусом лишь на том основании, что через три года после битвы при Флоддене ее первый муж мог быть еще жив.

Я долгими бессонными ночами перебирал в уме все сложности своего двадцатилетнего брака. Библейские тексты неопровержимы, и они со всей очевидностью подтверждались смертью моих сыновей. Господь хотел, чтобы я искупил свои грехи.

День, когда я сделал предложение, сменился не менее жаркой и душной ночью. Я взволнованно мерил шагами опочивальню. Теплый яблочный аромат навевал грустные мысли. Анна. Анна. Где же она? С кем она беседует в это самое мгновение?

Какая разница, строго оборвал я себя. Скоро она станет моей женой. В будущем году в это самое время мы уже уединимся с ней в опочивальне…

Слово папы – вот ключ к моему счастью. Понтифик должен незамедлительно признать мой первый брак незаконным. Уолси сможет устроить это. Надо срочно послать за ним.

А пока стояла проклятая духота и длилась бесконечная благоухающая ночь.

Уолси пребывал в смущении, нет, похоже, в ужасе… Во всяком случае, в его глазах мелькнула легкая тревога.

– Ваша милость, но королева…

– Вдовствующая принцесса, – поправил я его. – Вдова Артура. Ее подлинный титул – вдовствующая принцесса.

– Да, но принцесса Екатерина, – ловко подобрал он безобидное и правильное определение, – является дочерью покойного короля. И еще важнее то, что она приходится тетушкой ныне здравствующему императору. Благочестивому правителю, который, безусловно, почувствует себя косвенно оскорбленным тем, что его родственница живет в грехе.

Именно этого я и ждал! Уолси всегда рассуждал практично. Никаких отклонений в сторону морали, никаких сбивающих с толку дискуссий. Я мог положиться на него.

– Действительность часто бывает неприятна. Императору уже пришлось смириться с Лютером.

– Но сразу два неприятных факта… – начал кардинал и изящно протянул руку к вазе с фруктами, с вопросительным видом глянув на меня.

Я кивнул. Он выбрал прошлогоднее дряблое яблоко. Других фруктов весной еще не было.

– …большинство людей обычно переваривают с трудом, – закончил он, надкусил яблоко, разочарованно посмотрел на него, обнаружив вялую мякоть, и снова положил в вазу.

– Те, кому выпало стоять на вершине власти, должны этому научиться. Как и вы. Как любой, кому уготовано стать папой.

Лицо его просветлело. Он еще лелеет надежды на папство. Ах, вот если бы Уолси стал понтификом, этого разговора попросту не понадобилось бы. Но бессмысленно рассуждать о несбывшемся. В 1523 году некий незаконнорожденный отпрыск дома Медичи, узаконенный Львом X, стал Климентом VII, сменив на папском престоле несчастного Адриана.

– Но ведь папам не чуждо ничто человеческое.

– Да, их тоже ждет загробная жизнь, – улыбнулся я.

– И у них есть свои заботы. Мирского свойства, – угрюмо добавил он.

– Уж не сочувствуете ли вы лютеранам? – насмешливо поинтересовался я. – Разве папу можно сравнивать с обычным мужчиной? Разве его святейшество волнуют земные дрязги?

Нынче утром Уолси был явно не настроен шутить. А я, как ни странно, наоборот, пребывал в жизнерадостном игривом настроении. Все будет по-моему. Такая уверенность вселяет бодрость и наполняет душу радостью.

– Ваша милость, сейчас нам не до шуток. Расторжение брака с вашей женой будет нелегким делом. Да простит меня ваше величество, это было бы легче сделать до того, как Карл стал императором… Нет, ведь тогда ее отец… впрочем, к тому времени он уже умер. В тысяча пятьсот восемнадцатом году…

– Да вернитесь же в наши дни! – рявкнул я.

Что происходит с Уолси? Даже в райском саду могли возникнуть досадные недоразумения!

– На дворе тысяча пятьсот двадцать седьмой год! И я живу во грехе почти двадцать лет! Мне хочется скорее покончить с этим, а не слушать вашу глупую болтовню.

Я никогда не видел его таким встревоженным. Но следующий его поступок заставил меня усомниться в трезвости его рассудка: он вдруг бухнулся на колени.

– Ваше величество, я умоляю вас…

Слезы заструились по его щекам. Театральные рыдания. Уолси отлично умел изображать трагедию.

– …умоляю, не затевайте этого дела. Оно повлечет за собой множество бед…

Как посмел он разубеждать меня? Я глянул на тучную фигуру, смехотворно покачивающуюся на коленях. Кардинал плакал. Несколько капелек оросило пол кабинета.

– Встаньте!

Притворные слезы мгновенно иссякли, когда он понял, что публику это не растрогало. Медленно и неуклюже Уолси поднялся с колен.

– Вы же кардинал, папский легат, – напомнил я. – И вам отлично известны каноническое право и процедуры проведения церковных судов. Какой подход нам лучше использовать?

Я предпочел умолчать о его бурном изъявлении чувств, дабы избежать обоюдного замешательства. Он мудро последовал моему примеру.

– Полагаю, нам не помешает здесь, в Англии, устроить небольшое церковное судебное разбирательство… относительно интересующего нас вопроса, а потом предоставить конфиденциальный отчет о наших предварительных решениях его святейшеству. Тогда это можно будет подать как… мелкое семейное дело, ради которого вовсе не стоит тревожить Ватикан.

Даже рыдая на коленях, прелат напрягал свой изворотливый ум, который, должно быть, никогда не отдыхает.

– Превосходно, – сказал я.

– Я сам буду председательствовать на этом суде. Для пущей важности нужно привлечь и других сановников. Как вы смотрите на Уорхема? Он ведь архиепископ Кентерберийский.

– Превосходно, – повторил я.

Это был первый шаг на избранном пути, самый важный и самый трудный. После него все становится значительно проще.

Уолси провел «тайное» слушание моего неблагополучного матримониального дела. Он и Уорхем изучили факты и установили, что мой брак нельзя считать законным. Эти сведения надлежало послать папе Клименту, коему оставалось лишь издать обычное решение о признании супружества недействительным. Все легко и просто. Почему же все пошло не так, как мы предполагали?

Суд состоялся в Вестминстере в конце мая 1527 года. Главными судьями были Уолси – legatus a latere, папский легат, – и архиепископ Уорхем в качестве советника, а Ричард Вулман выступал в роли моего представителя. Но мои самые радужные надежды рассыпались в прах. Так называемые выводы гласили, что обстоятельства моего брака действительно сомнительны и должны быть рассмотрены более авторитетными умами, предпочтительно в Риме. Папа будет исследовать запрос и выдаст независимое заключение. Иными словами, мое дело должно было выйти за рамки семейного.

Уилл:

Генрих не знал, что это уже произошло. Слухи о «великом королевском деле» (как эвфемистически называли аннулирование этого брака) быстро распространились среди подданных. Любому лодочнику, каждой уличной девке было известно, что король пожелал избавиться от жены. В неведении пребывала лишь одна непосредственно связанная с этим делом особа – королева Екатерина.

Генрих VIII:

Я пришел в ужас, когда мой шут Уилл весьма робко протянул мне популярный в Лондоне новостной листок, где описывались интимные подробности и изъяны моего брака. Если об этом говорят в народе, то наверняка сплетни дошли и до Екатерины! Значит, мне предстоит неприятный разговор, еще более затруднительный из-за того, что я не виделся с ней недели две. Она все больше погружалась в благотворительные дела и религиозные обряды, в которые мне, разумеется, не хотелось вмешиваться. Кроме того, надо признаться, меня настолько поглотили мысли об Анне, что я с трудом мог думать о чем-то другом.

Известие о том, что Екатерина никогда не была мне законной женой, будет оскорблением, поистине мучительным ударом для ее набожной натуры. Перед выходом я подкрепился большим кубком вина.

Коридор был безлюдным. Очень странно! Обычно там толпами слонялись придворные, щеголяя новыми бархатными камзолами. А сегодня никого. Неужели все отправились на охоту? От волнения волосы у меня на затылке стали влажными. Как бы мне хотелось тоже оказаться на охоте – да где угодно, только не здесь.

Стража пропустила меня в первую приемную королевы. Я нервно прохаживался по аванзалу. Мне нужно встретиться с Екатериной, однако видеть ее я вовсе не желал. Наконец меня пригласили в гостиную, и я покорно пошел за чопорной фрейлиной. Она уверена, что служит королеве… Но королевы в Англии нет. Вот что из всего этого вышло: я обманывался сам, что привело к заблуждению многих, в том числе почтенную придворную даму.

И вот мы встретились лицом к лицу. Екатерина явно огорчилась, что ее оторвали от молитв. После мессы она обычно целый час стояла на каменном полу, преклонив колени, и просила помощи у Создателя.

– Чем обязана, милорд?.. – вопросительно произнесла она и направилась ко мне, приподняв свои пышные юбки.

Екатерина по-прежнему предпочитала испанскую моду времен ее юности. Перед моим мысленным взором невольно возникла Анна в новом красивом платье, но я мгновенно прогнал ее образ.

– Значит, теперь я должен заранее договариваться о встрече с моей Екатериной? – рассмеявшись, сказал я, зачем-то пытаясь шутить.

– Вам же известны мои молитвенные часы и… – начала она.

– Они беспрерывны, мадам, – ответил я.

Она ответила мне гневным взглядом. Я взирал на нее с удивлением. Когда же так изменились наши отношения? Мы стали посторонними людьми, которых страшила встреча друг с другом. Я обратил внимание, как скованно двигается Екатерина, и припомнил, что под одеждой она постоянно носит власяницу, следуя суровым заветам нищенствующего ордена святого Франциска Ассизского. Вероятно, то было суровое испытание для ее нежной кожи.

– Екатерина, – сказал я, – я пришел обсудить с вами крайне важный вопрос.

Мне подумалось, что такое начало будет уместным.

Она медленно приблизилась. Я отметил, что даже днем она надевает атласные платья.

– Неужели?

– Да…

Я медлил, не зная, как приступить к щекотливой теме. В тот момент стоявшая передо мной Екатерина казалась мне грозным благочестивым воинством.

– Вы знаете, что недавно для переговоров по поводу помолвки принцессы Марии и французского принца к нам приезжал епископ Тарба. Он упомянул об определенных препятствиях… одним из которых является…

– Препятствиях?.. – В ее пристальном взгляде сквозило удивление.

– …наш брак, – решительно заявил я. – Поскольку вы были замужем за моим братом, многие ученые мужи полагают, что наше супружество не могло быть освящено церковью, вследствие чего возникает вопрос о законном рождении Марии и…

Продолжить мне не удалось, ибо Екатерина начала кричать и размахивать руками, как ветряная мельница.

– Как смеет кто-то ставить под сомнение разрешение его святейшества? Да и наши с вами отцы с чистой совестью признали наш брак. Они оба…

Наши отцы? Сколько же лет минуло с тех пор… Когда-то они имели большое влияние, а теперь их забыли все, кроме Екатерины.

– …дали согласие! Более того, благословили нас. И они вели праведную жизнь!

Неужели? Только не Фердинанд, а уж если говорить о моем отце… кто знал, что было у него на душе? И тот и другой подчинялись папе, соблюдая законы политической игры. Наверное, этим и ограничивалась их праведность.

– Возможно, они действительно жили благочестиво, – сказал я, чтобы немного утешить Екатерину. – Но даже добродетельные люди допускают ошибки. А в действительности сам Господь давным-давно осудил наш брак. Как бы ни мучительно…

– Господь? – возмущенно перебила меня Екатерина, гордо выпрямившись.

– Да. Мы хоронили детей одного за другим. У нас нет наследника. Никогда еще английский король так сильно не нуждался в законном преемнике, и не бывало еще, чтобы все его сыновья умирали, как не случалось и того, чтобы король женился на супруге своего брата.

– У нас есть принцесса Мария.

– Дочь не удержится на троне. Если она выйдет замуж… и муж ее, как должно, будет королевского рода… то в итоге Англией будет править иноземец. Если ж она останется в девушках, род Тюдоров прервется и опять начнется гражданская война. У Ланкастеров и Йорков полно родственников. Какой исход вашей праведной душе кажется предпочтительнее?

– На все Божья воля. Какие бы испытания Он ни послал нам, сие есть Его воля. Мы должны покориться.

Неужели она не способна делать логические выводы?

– Увы! Мы как раз нарушили Его закон и Его волю! Мы с вами согрешили! И за это Господь карает нас!

Она начала перебирать четки. Я так и не сказал главного. Струсил. Мне следовало прямо сообщить ей о своем решении.

– Екатерина, – сказал я, подходя к ней, – я обсудил наш брак со сведущими теологами. Они кропотливо изучили Священное Писание и пришли к заключению, что законность наших супружеских уз вызывает большие сомнения. Вероятно, последние восемнадцать лет мы с вами жили в грехе. И пока этот вопрос не прояснится, нам следует поселиться отдельно и соблюдать целомудрие: мне – как холостяку, а вам – как вдовствующей принцессе. Вы можете выбрать любую королевскую резиденцию, и я желаю…

Екатерина взглянула на меня глазами, исполненными обжигающей силы.

– Я не ваша жена? – только и произнесла она убитым, глухим тоном.

– Не знаю, – ответил я. – Церковники должны вынести решение. А пока совесть не позволяет мне…

Она разразилась слезами… громкими мучительными рыданиями. Я бросился успокаивать ее, говоря, что это всего лишь формальность… что я по-прежнему люблю ее… и хотел бы, чтобы она осталась моей женой, но…

Плач не прекращался. Я не знал, что делать, и помчался прочь, стремясь найти спасительный покой в тишине своего кабинета.

Почему всегда все кончается слезами? И почему я сбежал?

Следующие несколько месяцев я провел замечательно – в двойственном положении не женатого, но и не холостого мужчины. Моя незаконная жена пребывала в безутешной печали, а будущая – в нетерпении и огорчении. Уолси подвел меня. Его великолепный план о «тайном суде» в Англии закончился неудачей. И это еще мягко сказано, поскольку впоследствии изменилось отношение ко мне в Англии… более того, во всей Европе. Причем далеко не в мою пользу.

И что мне оставалось делать в этой двусмысленной ситуации? Жить с Екатериной? Хранить целомудрие? Анна непреклонно заявляла, что возляжет со мной лишь на супружеское ложе.

Я предпочел воздержание. И теперь понимаю тех, кто утверждает: оно способствует усилению самосознания и самоконтроля. В течение шести лет – подумать только! – я вел монашескую жизнь и в течение этого времени стал другим человеком, более решительным, умеющим справляться со своими чувствами. Научившись владеть собой, я обрел большое влияние на других, иными словами – новое могущество, которым должен обладать истинный король.

38

Мы с Анной ежедневно гуляли в садах, частенько захаживая в одну беседку, которая ей очень нравилась. Она любила пройтись по сумрачной виноградной галерее, густо увитой резной зеленой листвой и пронизанной солнечными лучами, которые сплетались в изумрудное кружево.

При наших встречах мне так хотелось заключить ее в объятия и погладить блестящую гладь агатовых черных волос, что я едва сдерживал свои порывы. Но чувство долга останавливало меня.

Ради приличия Анна настояла, чтобы внешне мы поддерживали прежние отношения: я играл роль супруга Екатерины, а она – незамужней девицы на выданье. Ее положение было куда веселее моего. Ей полагалось щебетать с поклонниками, а мне – держаться рядом с внешне степенной, но на самом деле глубоко возмущенной Екатериной.

Между тем в своих покоях она упорно строчила тайные письма племяннику, императору Карлу, умоляя о помощи, – эти послания, разумеется, по моему приказу перехватывали и их копии подшивали в архив. В попытках защитить наш брак она проявила безрассудную смелость, призывая иноземные силы! Екатерина притворялась настоящей англичанкой, но ее поступки опровергали это. Она считала, что Карл может вмешиваться в дела Англии и что я отступлю перед его имперской волей.

Со своей стороны, я тоже упорно шел по ложному следу, пытаясь добиться от папы признания исходной незаконности моего брака. Кроме того, наши многочисленные посредники отправились в Рим, дабы получить дозволение на завершение процесса в Англии, и потерпели неудачу. Папа Климент не имел намерения передавать кому-либо свои полномочия. Он настаивал, что такое дело может быть решено только в Ватикане.

Проводя в ожидании долгие месяцы, я постоянно видел Анну, пламенный предмет моей страсти, в окружении красивых молодых людей… и в том числе ее кузена, Томаса Уайетта.

Во всех прочих отношениях Уайетт мне нравился. Я ценил его как талантливого поэта. Вдобавок он имел способности к дипломатии и музыке. Но он уже обзавелся женой, и посему ему незачем было добиваться чьей-то благосклонности. К тому же странно искать внимания кузины. Анна уверяла, что они выросли вместе в Кенте. Мне не нравилось, однако, как братец с сестрицей поглядывали друг на друга. Они вели себя неподобающе.

Я хорошо помню (хорошо помню? Да я просто не в силах вычеркнуть это воспоминание из памяти!) чудесный майский день – прошло около года после дурацкого «суда» Уолси, и мои сердечные желания оставались все так же далеки от исполнения. Придворные собрались покатать шары. На ровно подстриженной лужайке установили множество деревянных кеглей, и мужчины состязались в бросании тяжелого шара, стремясь сбить как можно больше аккуратно установленных фигур. Екатерина восседала в резном кресле, точно шахматная королева, и даже Брэндон и Уолси соблазнились и вышли на свежий воздух ради наших праздничных забав. Брэндон еще не расплатился полностью за свое «непослушание» и потому обычно избегал встреч с кардиналом. В тот день, правда, все были в приподнятом настроении. На лужайке царили мир и согласие. Приехала моя сестра Мария, что особенно радовало меня.

Игра в шары проходила крайне оживленно. Брэндон еще не растерял силу, хотя былую сноровку уже утратил. Его шар то и дело со страшной скоростью пролетал мимо цели. По этому поводу он частенько разражался хохотом. Его не волновал выигрыш.

Уайетт был ловким игроком и искусно метил в самую большую группу кеглей. Всякий раз, делая точный удар, он небрежно посмеивался, словно показывая, как мало это значит для его. В финальном круге он сбил больше всех фигур.

Смысл игры заключался не только в том, чтобы поразить определенное число мишеней, – шар победителя должен был прокатиться как можно дальше по лужайке. Последние шары оставались лежать там, где остановились.

Уайетт бросил свой снаряд очень далеко, и когда он долетел до мишеней, я услышал счастливый смех. Оглянувшись, я увидел, что к нам присоединилась Анна. Она приплясывала, хлопая в ладоши, и Уайетт поклонился, с воодушевлением восприняв ее одобрение. В свою очередь он медленно приблизился к ней и в полушутливой манере поцеловал ее протянутую руку. Она залилась звонким хохотом.

Обхватив покрепче деревянный шар, я прицелился и запустил его в цель. Он врезался в самый центр, разбросав кегли, точно дохлых уток, прокатился по лужайке и настиг шар Уайетта.

– Ах! Удачный удар! – сказал я, указывая на мой шар мизинцем с именным кольцом, подаренным мне Анной.

Уайетт не мог не узнать его. Он вышел вперед с усмешкой. Мне почему-то не понравилась его походка.

– С вашего разрешения, ваша милость, – поклонился он, – я должен проверить дальность пути.

На ходу он начал крутить на пальце какую-то странную вещицу на длинной цепочке. Это был медальон Анны. Я часто видел его у нее на шее. Поигрывая цепочкой, Уайетт не торопясь шагал по свежескошенной траве.

Я выразительно глянул на Анну. Она тоже посмотрела на меня, но на лице ее я заметил лишь выражение смущения. Не стыда, не вины.

– Я вижу, меня обманывают.

Я развернулся и направился к дворцу. Мне не следовало так откровенно показывать обиду, но я был ошеломлен.

Уайетт не видел, насколько я разгневан, и продолжал идти дальше. Остальные придворные, как мне позже сообщили, онемев, следили за происходящим. А Екатерина, поднявшись с кресла, поспешила за мной.

– Милорд, – окликнула она меня.

Обернувшись, я с удивлением посмотрел на нежеланную спутницу. Невзирая на теплое майское солнце, она вырядилась в излюбленное зимнее платье и старомодный нелепый головной убор, полностью скрывающий ее волосы и перегруженный украшениями. Екатерина прошла быстрым шагом всего дюжину ярдов, но от тяжести своего наряда уже изнемогала от жары.

– Да?

– Прекратите! Прекратите сейчас же!

Ее трясло от волнения, а лоб покрылся блестящими каплями пота. Я промолчал.

– Мне невыносимо видеть, как вы позоритесь на глазах у всех. И ради кого… – Ее голос сорвался, но она кивнула в сторону Анны, которая даже не обернулась мне вслед. – Перед всем двором! Неужели я должна смотреть…

Внезапно я выплеснул на нее свой гнев, словно она была в чем-то виновата. Хотя от ее слов моя обида усилилась.

– Тогда перестаньте смотреть, мадам! – вскричал я. – И хватит преследовать меня!

Она потрясенно замерла в скорбной позе, а я величественно удалился в свой кабинет, где наконец обрел долгожданное уединение.

Там, по крайней мере, было прохладно. И пусто. Камердинеров отпустили погреться на мягком майском солнышке. С особым удовольствием я налил себе вина, избавленный от церемонных услуг одного из неповоротливых болванов. Всегда следует щадить чувства других. Даже слуг. Увы. Поэтому любой малости приходится ждать добрых полчаса, когда сам ты можешь управиться за полминуты.

У вина был приятный вкус. Я налил второй кубок, наклонился и, стащив башмаки, с силой запустил их в стену. Один, ударившись о ковер, выбил густое облако пыли. Какой толк во всех этих льстивых бездельниках? Грязь и пыль, небрежение и лень. Все вокруг вызывало отвращение.

– Ваше величество, Маргарита Савойская не обрадовалась бы, видя, как вы обходитесь с ее подарком.

Резко развернувшись, я увидел массивную фигуру Уолси. Очевидно, он воспользовался первой же удобной возможностью, дабы удалиться в прохладную тень. По взгляду, брошенному им на графин, я понял, что он не прочь выпить и ждет моего предложения. Вместе этого я пробурчал:

– Она не узнает…

– И все-таки…

Он успел незаметно переместиться к столику с вином. Внезапно жадный поп тоже стал мне отвратителен.

– Делайте что хотите. Выпейте хоть все.

Иных приглашений ему не понадобилось. Графин быстро опустел. До меня донесся громкий звук отрыжки, хотя Уолси, должно быть, счел этот звук еле слышным. Затем кардинал сосредоточился и взглянул на меня с такой же скорбной маской на лице, каковую обожала нацеплять Екатерина.

– Ваша милость, – печально начал он, – мне грустно видеть вас в таком удручении.

– Тогда действуйте! Покончите с моими несчастьями! – я невольно сорвался на возмущенный крик. – Ведь это в вашей власти!

Он сдвинул брови, всем своим видом изображая глубокую задумчивость. Это производило впечатление на советах, но я привык к его уловкам и знал, что Уолси желает выиграть время.

– Вы же кардинал! Папский легат! Вы представляете его святейшество в Англии! Сделайте же что-нибудь!

Он по-прежнему хмурился.

– Господи, неужели я должен сам покончить с этим? Покончить любыми средствами! Меня не волнует, какими они будут!

И, говоря это, я ничуть не преувеличивал.

Вечер я провел в ожидании в своих покоях. Пришлет ли Анна мне весточку? Сделает ли любезную попытку показать, что Уайетт ничего для нее не значит?

Нет. Она не соизволила.

39

С того дня ситуация начала меняться. Уолси наконец выпросил у его святейшества разрешения проводить некоторые судебные дела в Англии. Обязательным условием являлось присутствие двух папских легатов. Кардинал Кампеджио уже выехал к нам из Рима. Его путешествие могло продлиться не один месяц, с учетом того, что путешественник был стар и страдал подагрой, но теперь у меня появилась надежда на успех. Я желал этого больше всего на свете. Исход моего дела казался предрешенным, и я уже воображал скорую свободу от уз, кои с каждым днем все сильнее раздражали меня.

Екатерина стала еще более надоедливой. Она изображала скорее заботливую мамашу, чем жену. Анна навязывала мне свои капризы, неизменно уверяя, что они необходимы для сокрытия наших планов.

– Если кардинал узнает, что мы обручены, то не сможет с подлинным усердием отстаивать вашу правоту, – заявила она. – По-моему, он полагает, что вам следует обручиться с дочерью Людовика Двенадцатого, французской принцессой Рене. – Ее мягкий голосок споткнулся на этом имени. – Ему давно опостылел ваш испанский альянс.

О, как порхали во время нашего разговора тонкие пальчики Анны, поглаживая затейливую резьбу кресла. Любые ее движения отличались такой изящной легкостью, что я следил за ними, словно за лебедем, скользящим по глади пруда. Прекрасно и элегантно. Как все, что она делала.

– Итак, надо ввести в заблуждение кардинала? Это нелегко сделать, – предупредил я ее.

– Легче, чем вы думаете, – с улыбкой заметила она.

Ее глаза странно блеснули, и я вдруг почувствовал тревогу. Потом взгляд Анны неуловимо изменился, и я вновь увидел перед собой мою любимую юную красавицу.

– Все будет хорошо, – заверил я ее. – Через пару недель я получу свободу. Долгожданную свободу. И мы сможем обвенчаться.

Я взял ее за руку. Ответив на мое пожатие, она подняла глаза.

– Порой мне кажется, что я не дождусь, когда стану вашей женой…

Могу ли я назвать тот миг счастливейшим в моей жизни? Я достиг вершины своих желаний, и прочие дела мало волновали меня.

Между тем в королевстве все знали о моей брачной дилемме и не менее страстно, чем я, ожидали прибытия папского легата. Стояла ранняя весна 1529 года. Почти два года бесчисленных посольств и делегаций потребовалось для получения папского разрешения провести наш суд в Англии.

По прибытии в Лондон папский легат Кампеджио с удовольствием поведал мне, что сам Климент посоветовал Екатерине осознать нужды государства и удалиться в монастырь, как сделала преданная Жанна де Валуа, дабы король Людовик мог вновь жениться ради появления наследников. Его святейшество был обязан освободить любого от земных уз ради приобщения к небесным.

Я преисполнился радости. Такое решение устроило бы всех. Екатерина и без того проводила много времени в молитвах и богослужениях. Она исполняла обеты францисканцев и имела необычайную склонность к монашеской жизни. Климент избавился бы от затяжного и чреватого осложнениями суда. А я, возможно, избежал бы неодобрения подданных, которые любили принцессу Екатерину и выражали недовольство низким происхождением Анны.

Через пару дней Кампеджио в сопровождении Уолси притащился к Екатерине и радостно представил ей эти разумные предложения. Та отказалась, заявив, что «не имеет призвания к монастырской жизни», но могла бы смириться с ней, если я, в свою очередь, дам обет жить как монах.

Эта женщина дразнила меня! Она с удовольствием насмехалась надо мной и противоречила мне на каждом шагу. Именно тогда я возненавидел ее. Мне претило ее самодовольное чувство превосходства надо мной. Она гордо несла титул испанской принцессы, наследницы древнего королевского рода, считая меня всего лишь потомком новой династии, основанной валлийским выскочкой. Вот как она относилась ко мне. И полагала, что легко добьется союзничества сторонних сил: императора, ее племянника, и зависимого от него папы. Она словно говорила, забавляясь: «Пусть малыш Генрих хозяйничает в своем маленьком королевстве, мне достаточно щелкнуть пальцами, чтобы заставить его подчиниться».

Ладно, отлично. Я готов встретиться с ней – на арене папского суда.

В Англии впервые состоялся суд, на котором особам королевской крови предстояло ответить на известные претензии перед иноземными властями.

Судебное заседание проводилось в Блэкфрайерсе, доминиканском монастыре. У подножия моего трона в полном облачении сидели Уолси и Кампеджио. На десять футов ниже находилось кресло Екатерины. Она поклялась, что вовсе не придет, – мол, считает правомочным только решение, принятое в Риме. А ведь его святейшество препоручил это своим легатам! Она вела себя как глупая и своенравная упрямица!

Однако в день открытия моя незаконная супруга все же соизволила явиться.

– На заседание суда вызывается Екатерина, королева Англии! – раздался голос судебного исполнителя.

«Ну вот, – подумал я, – сейчас она увидит, насколько праведно и серьезно наше дело. Теперь она наконец все поймет».

Екатерина медленно вошла в зал и направилась к своему креслу. Но вдруг резко повернула направо, прошествовала мимо кардиналов и поднялась по ступеням. Шагов за пять до моего трона она внезапно опустилась на колени.

Я почувствовал, как лицо мое покрылось испариной. Неужели эта женщина обезумела?

– Сир… – начала она, устремив на меня глаза и пытаясь поймать мой взгляд. – Ради нашей былой любви я умоляю поступить со мной согласно высшей справедливости. Прошу вас о сострадании и сочувствии, ибо в вашем королевстве я всего лишь бедная чужеземка. И только вы, как глава английского правосудия, можете защитить меня…

Она поистине сошла с ума! Все с напряженным вниманием следили за нами, такого в суде еще не видели. Я и сам был поражен. Екатерина по-прежнему смотрела на меня в упор. Глядя на нее, я с трудом узнавал любимую мной когда-то молодую женщину. Ее место заняла враждебная особа, вознамерившаяся либо подчинить меня своей воле, либо выставить дураком.

– Я призываю Господа и весь мир в свидетели, – продолжила она, – что с неизменным смирением была вам верной и послушной женой, всегда согласной с вашей волей и желаниями. Только ради вас я полюбила всех тех, кого любили вы, несмотря на их враждебное отношение ко мне. Оставаясь вашей спутницей жизни более двадцати лет, я родила вам много детей, хотя Богу было угодно призвать их на небо…

Она поникла, переживая мучительные для нас обоих воспоминания. Я страдал не меньше. Потом Екатерина вновь подняла голову и приступила к главной части своего отлично отрепетированного выступления:

– Господь свидетель, что на супружеское ложе я взошла девственницей, ибо до вас меня не познал ни один мужчина. Но признание этого лежит всецело на вашей совести.

Она замолчала, едва не прожигая меня взглядом. Как посмела она так поступить со мной? Выставила напоказ мою юношескую неискушенность! Сама она, будучи в первую брачную ночь далеко не девицей, должна была понимать мое тогдашнее смущение. И теперь ей захотелось унизить меня!

Я хранил снисходительное молчание. Екатерина, потупив взор, произнесла заключительные слова своей проникновенной речи. Они прозвучали глупо и неуместно. Умолкнув, она поднялась с колен и еще раз посмотрела на меня – правда, на сей раз с ненавистью, – развернулась и направилась к выходу. Очередной поступок невиданной дерзости.

– Мадам! – окликнул ее судебный исполнитель. – Суд вновь вызывает вас!

Он трижды повторил приглашение.

– Мне все равно, – ответила она. – Ваш суд не является беспристрастным… Я не желаю участвовать в непристойном разбирательстве.

И она покинула зал.

Все пристально следили за ней, пока ее низкорослая фигура не исчезла во мраке коридора.

Такое поведение сочли бы невероятным в любом правовом суде. Отказавшись занять предназначенное для ответчика место, она попыталась призвать к ответу самого истца.

И более того, она постаралась выставить меня дураком! Такова была ее главная цель. Неужели она рассчитывала, что я вымолвлю хоть слово?

Екатерину объявили не подчинившейся воле суда, и заседание продолжилось. Оно оказалось на редкость неинтересным и утомительным. Множество пожилых людей доложили о собственных амурных подвигах в пятнадцатилетнем возрасте (дабы подтвердить мужскую зрелость Артура), после чего суд начал упорно искать того, кто дал бы неопровержимое подтверждение консумации брачных отношений Артура и Екатерины. Разумеется, свидетелей не нашлось, поскольку никто не прятался под кроватью новобрачных. Разбирательство тянулось день за днем, а кресло Екатерины неизменно пустовало.

Ее защитники – Уорхем, архиепископ Кентерберийский, занимавший нерешительную позицию, и епископы Фишер (опять он!), Стэндиш из епархии святого Асафа, Тансталл Лондонский, Ридли из епархии Бата и Уэллса и Хорхе де Атека, испанский духовник Екатерины, – только запутали дело. Их доводы звучали бессмысленно. Мои же представители выдвинули убедительные доказательства. Но это не имело значения – на последнем заседании, когда оставалось лишь вынести вердикт, поднялся Кампеджио и объявил, что наш суд необходимо приостановить, поскольку он ведется по римским законам, а из-за жары все суды в Риме закрылись до октября.

Пока прелат дрожащим голосом зачитывал это заявление, в зале царило молчание, но потом поднялось волнение. Очевидно, дело закрыли, намеренно не вынесли никакого решения и отозвали обратно в Рим.

Вслед за Кампеджио встал Брэндон и грохнул своим мощным кулаком по столу.

– Слава старой доброй Англии померкла с тех пор, как у нас завелись кардиналы! – взревел он.

Собрание возмущенно зашумело. Я был вне себя от ярости.

40

Уилл:

Бедный нерешительный папа, посылая Кампеджио в Лондон, дал ему множество инструкций, главная из которых гласила: ничего не решайте. Затягивайте суд как можно дольше. А затем сообщите, что дело вновь переходит на рассмотрение в Рим. В данном случае Кампеджио лишь исполнял приказ понтифика, и вопрос представлялся все более неразрешимым в связи с тем, что Франциск, совершив последнюю отчаянную попытку вновь захватить Северную Италию, потерпел сокрушительное поражение. Император разбил остатки его сил в битве при Ландриано, и теперь, когда вся пыль осела, папа с Карлом заключили полюбовный Барселонский договор[66]. Императорские войска покинули Рим, предоставив Клименту свободу действий. Курия и ее кардиналы дружно вернулись в Вечный город и вскоре затребовали возвращения дела Екатерины (всегда Екатерины, а не Генриха) для окончательного полномочного рассмотрения, дабы через несколько дней представить его на суд консистории под председательством папы. Кампеджио не имел иного выбора.

Но Уолси был потрясен. Это подорвало его власть. Папа – духовный патрон Уолси – предал его. А другой господин, король, чувствовал себя преданным. Эти двое могли стереть его в порошок, как зерно на мельнице.

Генрих VIII:

Итак, они – Екатерина, император, папа Климент – полагали, что победа осталась за ними. Дескать, посмеемся и выбросим из головы притязания короля Генриха VIII, которые нельзя счесть весомыми. Они заблуждались. Сильно заблуждались. Но как же мне следовало поступить?

Я решил порвать с папой. Он не оправдал моих надежд… более того, предал меня. Никогда больше я не обращусь за помощью в Рим.

Нужно покончить с Уолси. Он тоже подвел меня. Должно быть, исход дела кардинал знал давно, – в конце концов, он же видел папские инструкции.

Уолси располагал полнейшими сведениями о жизни понтифика, от целебных трав, применяемых для лечения геморроя, до главных семейных связей кардиналов Римской курии, и тем не менее не сумел помочь мне в важнейшем деле моей жизни. Он оказался всего лишь отличным управляющим и поставщиком, но не был дальновидным, находчивым и тем более проницательным политиком. Впрочем, Уолси вполне устраивал меня в мои юные годы.

Но теперь я перерос его и мог постоять за себя сам.

Надо взять все в свои руки. Избавившись от Уолси, я пойду до конца… куда бы ни увлекла меня избранная дорога.

Кампеджио собирался покинуть Англию и обратился ко мне за разрешением на отъезд. В то время я жил в пригородном Графтонском маноре, где мне с большим трудом удалось разместить папского легата. Сопровождавший его Уолси в смятении обнаружил, что для него там места не нашлось. На сей раз я не желал, но был вынужден говорить с ним. Многие придворные и советники упорно добивались, чтобы я избавился от услуг кардинала, и даже обвиняли его в измене. Законным поводом для этого послужило то, что Уолси «посягнул на власть короля» – нарушил древний закон об утверждении папской власти в Англии без предварительного согласия монарха. На самом деле они попросту ненавидели его.

При встрече со мной потрясенный Уолси вел себя крайне почтительно – такого я не ожидал. Пытаясь вернуть мое расположение, он юлил передо мной, точно щенок, готовый лизать руки хозяина. Его поведение вызвало у меня грусть и отвращение. Мне совершенно не хотелось видеть его в столь униженном состоянии.

– Ваше величество… Его святейшество… я не знал… но я могу все исправить…

Нет, не такие слова желал я услышать от него, всесильного, высокомерного Уолси.

Я дал ему разрешение удалиться в отставку. Странно даже подумать, что мы никогда больше не встречались с ним. Когда на следующий день я с Анной вернулся с охоты, они с Кампеджио уже уехали. Я знал, куда Уолси направился, поэтому послал вслед Генри Норриса. Тот догнал кардинала верхом и вручил ему от моего имени перстень в знак продолжения дружеских отношений.

Думаю, Норрис был изрядно обескуражен, когда довольный Уолси сполз с мула, рухнул на колени в дорожную грязь и, обхватив перстень (и руку слуги), с дикой страстью покрыл его поцелуями. Я опечалился, представив эту картину.

Однако я не мог вернуть Уолси былое могущество. Он подвел меня в великом деле, и лишь мое милосердие избавило его от обвинителей, требующих его головы. По моему желанию и распоряжению ему надлежало удалиться в митрополию Йорка и там до конца своих дней спокойно и смиренно исполнять свои духовные обязанности, не ропща на судьбу.

Но как раз это оказалось Уолси совершенно не под силу. Он не смог вынести того, что лишился власти. Вересковые пустоши Йоркшира не смирили его дух. Ему претило жить в такой глуши. Он стал полностью зависим от благ столицы, жаждал дворцовой роскоши, атласных нарядов, столового серебра, золотых кубков, а также интриг и тайных козней. Кардинал рассудил, что вполне достоин занять высокое положение – если не при моем дворе, то, к примеру, на службе у императора или папы, которые могли хорошо заплатить за нужные сведения.

Мы перехватили письма прелата, содержавшие такого рода предложения. Роль курьера исполнял его итальянский лекарь, Агносисти. Абсурдная затея. Видно, Уолси совсем отчаялся.

Мое сердце исполнилось печали. Выбора больше не оставалось. Уолси сам предоставил доказательства своей вины. Его многочисленные враги при дворе и в парламенте давно кричали о необходимости наказать вероломного кардинала, причем самым суровым образом. А теперь он совершил очевидную измену, которая каралась смертью.

Долгие месяцы я пытался охладить их негодование. Но в итоге мне пришлось подписать документ на его арест за государственную измену. Иного выхода не было.

К тому времени Уолси уже перебрался из Йорка на север, в свою дальнюю епархию. А в Йорке находились владения Перси.

Так уж распорядился Господь, чтобы Генри Перси (тот долговязый и голенастый жених Анны), будучи главным тамошним лордом, оказался единственным, кто по праву мог арестовать Уолси.

Сам я туда, разумеется, не поехал. Но свидетели описали мне эту удручающую сцену: отряд ворвался в приемные покои Уолси, отчего тот пришел в крайнее замешательство. Он встретил незваных гостей в потрепанном платье, едва ли не босой. От пустого камина веяло ноябрьским холодом. Однако кардинал величественно приветствовал их, словно находился в Хэмптон-корте. Сначала он не узнал никого из прибывших. Потом его увядшее лицо озарилось светом надежды – в задних рядах он увидел Перси. Старый добрый знакомый! Уолси будто забыл, что лет пять тому назад расстроил его помолвку, и неудачливый женишок наверняка испытывал к кардиналу далеко не дружеские чувства.

И вот прелат радушно бросается навстречу Перси, своему бывшему подчиненному. Памятуя о былой роскоши собственных дворцов, он всячески извиняется за нынешнее запустение и скудость обстановки. Затем воодушевленно подзывает Перси. Он смущенно следует за стариком, слушая пустую болтовню.

– В будущем мае я стану проводить конфирмации в Йоркской епархии, – сообщает Уолси с важным видом. – Так же как и церемонии венчания. Летом их всегда бывает больше. Мне, знаете ли, пришлась по вкусу простая сельская жизнь…

– Милорд, – говорит Перси очень тихо.

Прелат не слышит и продолжает нести чушь.

– Милорд, – повторяет Перси, кладя руку ему на плечо, и срывающимся голосом объявляет: – Я должен арестовать вас за государственную измену.

Уолси приходит в смятение. Они обмениваются пристальными взглядами – подвергшийся несправедливым нападкам юноша и опальный кардинал. Месть не всегда бывает сладка. С годами жажда мести выдыхается, и она уже не приносит удовольствия.

Уолси выводят из дома. Комендант Тауэра Кингстон встречает его, чтобы доставить под охраной в Лондон.

– Ах, господин Кингстон, – говорит кардинал. – Вот вы и прибыли за мной.

Его замечание озадачивает слушателей.

Но до столицы Уолси не добрался. Перед выездом из его скромного поместья в Кахилле он пожаловался на боли в животе. (Не сам ли он их спровоцировал? До известия об аресте у него ничего не болело.) К концу первого дня пути здоровье пленника значительно ухудшилось, и его эскорту пришлось попроситься на постой к монахам Лестерского аббатства.

Оказавшись в стенах монастыря, Уолси устроил великолепное представление, предсказав собственную смерть.

– В восьмом часу на восьмой день, – смиренно заявил он напоследок, – я явлюсь среди вас, дабы помочь упокоить мои бренные останки.

Это сильно потрясло благочестивых братьев. (Как он мог узнать точное время? Разве что принял яд, скорость действия которого была ему известна.)

Он улегся на простой тюфяк в каменной келье. А потом призвал своего слугу Джорджа Кавендиша и монаха. И тогда произнес свои последние слова:

– Если бы я служил Господу с половиной того рвения, с которым служил моему королю, то в мои почтенные лета Он не оставил бы меня беззащитным перед лицом врагов.

А затем (как говорится) он повернулся лицом к стене и умер.

Я обрадовался, услышав о его мирной кончине. Уолси обдурил придворных волков. Суда за измену не будет. Неужели старик принял отраву? Смелость придала ему благородное величие!

Воззвав к Богу, он предпочел умереть в каменной келье Лестерского аббатства, а не в шикарном доме настоятеля монастыря Святого Лоуренса. Успел ли он покаяться? В ад или в рай отлетела его душа?

Меня охватило чувство полного одиночества. Уолси покинул этот свет. Мой отец сошел в могилу. И Екатерина умерла для меня – ей уже не быть моей советчицей. Я мог положиться только на самого себя. А мне предстояло множество дел.

Перед моим мысленным взором предстала длинная дорога в Рим. Я мог бы вступить на нее, но долгое путешествие сулило чрезмерные затраты и унижения. И при всем этом вердикт Рима вызывал сомнения.

От торного пути ответвлялась скромная тропа. Она уводила прочь от Ватикана, от Уолси, от всего привычного и знакомого, и неизвестно, где заканчивалась. К тому же сей путь не обещал быть легким и коротким. Однако он манил меня. По нему я буду двигаться вперед, вопреки всем тем, кто пытался мешать мне. Что ждет меня в конце дороги? Может, она приведет меня к самому себе?

41

Я крайне нуждался в совете. У меня не было ни четкого плана, ни стратегии его осуществления. Я отказался от поездки в Рим и не собирался больше участвовать в судебных разбирательствах. Однако отсутствие папского вердикта связывало меня по рукам и ногам.

Злорадное ликование Анны по поводу гибели Уолси (в своих покоях она с друзьями отметила его смерть, разыграв костюмированное представление «Нисхождение в ад кардинала Уолси») оказалось преждевременным. В сущности, он попросту свел счеты с жизнью, и его смерть ничего не решала.

Анна, вознамерившись занять место Екатерины, с которой я прежде советовался по любому поводу, указала мне на вероятное разрешение великого дела. Она упомянула, что их домашний священник Томас Кранмер, доктор богословия в Кембридже, предложил поставить этот больной вопрос перед крупнейшими европейскими университетами и провести опрос теологов. Пусть измыслят выход из щекотливого положения. Если удастся привлечь большинство богословов на нашу сторону, его святейшество будет вынужден прислушаться к их мнению.

Откуда же взялся такой умник? Кем бы он ни был, его рассуждения показались мне разумными. Я пожелал встретиться с ним и, несмотря на его возражения, настоял, чтобы он приехал ко двору.

С первого взгляда я понял, что Кранмер с его клочковатой, криво обкромсанной шевелюрой, явившийся к королю в потрепанном платье университетского богослова, не создан для придворной жизни. Однако он явно принадлежал к тем благородным душам, которых не пугает ни богатство, ни бедность. И мне он сразу понравился.

Очевидно, он понимал, какое тяжкое бремя я несу. Вместе мы выбрали университеты, чьи исследования могли представлять для нас интерес: в Англии – Оксфорд и Кембридж, во Франции – университеты Орлеана, Бурже, Парижа и Тулузы; в Италии – университеты Феррары, Павии и Болоньи; а также известные учебные заведения Германии и Испании.

Я велел ему привлечь для этой работы лучшие умы и обещал оплатить затраты из казны короля – буквально из королевского кошелька. Он робко улыбнулся и удалился.

Между тем предстояло вытерпеть очередное Рождество. Справа от моих покоев поселилась Анна, а слева – Екатерина. Протокол требовал, чтобы мы с Екатериной присутствовали на придворных рождественских празднествах, несмотря на то что все королевство знало о нашем разрыве.

Сама она вела себя так, будто ничего не случилось. Екатерина отличалась удивительной терпеливостью. В Испании переговоры о ее браке с принцем Артуром тянулись десять лет. В Англии вдовствующая принцесса более семи лет ждала, пока завершатся обсуждения условий нашей помолвки. Поэтому она с легкостью пережила то время, что пролетело с начала «великого королевского дела».

Ей нравилось главенствовать на праздничных церемониях. Она продумывала мельчайшие детали, вплоть до выбора подарочных шкатулок для каждой кухарки или судомойки. Придворные ценили ее внимание, им льстило, что добрая королева Екатерина думает о них.

Добрая королева Екатерина. Это обращение раздражало меня. Каждое ее появление, а с недавнего времени она полюбила общаться с народом, люди приветствовали, пылко восхваляя «благословенную королеву Екатерину». Чем радостнее ее встречали, тем чаще она выходила к подданным. По нескольку раз на дню Екатерину можно было увидеть на балконе, или же она прогуливалась по дворцовым дворам, предназначенным для общего пользования. Она расточала улыбки и добрые пожелания, разбрасывала сувениры и монеты только ради того, чтобы услышать, как хвалят ее и ругают меня. Пришлось запретить ей это удовольствие, невзирая на ее крайнее огорчение.

Однако в течение тех двенадцати рождественских дней мы проявляли уместное дружелюбие по отношению друг к другу, стараясь не замечать огромной трещины в наших отношениях.

Анне пришлось жить затворницей, поскольку никакой роли на этих праздниках ей не отводилось, а времена, когда она могла появиться при дворе как простая фрейлина, давно прошли. Она не покидала своих покоев и бродила по ним в глубокой задумчивости. Заглянув к ней как-то вечером, я обнаружил ее в скверном настроении. То был особый вечер – Двенадцатая ночь. Но в апартаментах Анны царило отнюдь не праздничное настроение. Меня встретила разгневанная фурия.

В будуаре тускло мерцала одна свеча. Анна облачилась в ночную рубашку из рубинового бархата и распустила по плечам струящиеся черные волосы. В мерцающем зловещем свете она выглядела сверхъестественным, почти безумным существом.

Едва я вступил на порог, ко мне бросилось черно-красное привидение. Дьяволица…

– Не устали ли вы веселиться? – завизжала она.

Огонек свечи двоился в ее глазах, и казалось, они метали искры.

– Устал, – ответил я.

– А я устала торчать здесь в одиночестве! До меня доносилась лишь развеселая музыка…

Она резко отвернулась.

– Музыку вы частенько слышали и раньше. И услышите вновь.

У меня трещала голова от утомления. Я искал утешения, а не пламенных страстей.

– Когда же? – кинулась ко мне Анна. – Сколько лет мне придется праздновать Рождество в затворничестве? Вы бросили меня одну…

Как же болит голова… Яркое пламя камина, всегда радовавшее мой взор, как будто померкло. Мне было очень неприятно, но я выпрямился, собравшись с духом, и сказал:

– Простите, сударыня. Я не намерен навязывать вам свое общество. И мне не нравится выслушивать брань. Доброй ночи.

Не дав ей времени возразить, я покинул комнату и закрыл за собой дверь.

Недолго думая, я направился к Екатерине. Умиротворяющей, доброй Екатерине.

Когда я вошел, фрейлина расчесывала щеткой ее волосы. Они были длинными и на концах еще сохранили медовый оттенок. Но в целом их цвет напомнил грязновато-бурые воды Темзы.

Заметив меня, Екатерина поднялась, с улыбкой взяла меня за руку и подвела к мягкому креслу. И села как можно ближе. Сияя глазами, она подалась вперед.

– Я так рада, что вы пришли повидать меня! – воскликнула она.

Я молча улыбнулся в ответ.

В камине тихо потрескивали охваченные пламенем дрова. Я подошел к нему и тут услышал жутковатое завывание разыгравшейся за окнами снежной вьюги. Переплеты дребезжали на ветру. Как чудесно отдыхать сейчас в теплой комнате.

От хорошо разгоревшихся дров веяло жаром. Остановившись в пяти шагах от камина, я протянул к нему ледяные руки. Екатерина присоединилась ко мне, хотя она едва ли мерзла.

Лицо ее озаряла радостная улыбка. В отблесках огня мне привиделась милая девушка, которую я встретил в далекой юности. Но потом Екатерина тоже принялась укорять меня.

– Вы теперь не заходите ко мне… мы больше не видимся за общими трапезами… Я сижу здесь, забытая и отвергнутая, в моих покоях пусто, как в чистилище…

Она с такой силой вцепилась в мою руку, что я мог думать только о том, как освободиться.

А принцесса продолжала жаловаться, припоминая мои оплошности и оскорбления, нанесенные ее особе. Я уже мысленно взмолился, чтобы у нее отсох язык. Но она и не думала умолкать. Тогда я разозлился.

– Вы сами виноваты в том, что чувствуете себя отверженной и заброшенной! – вскричал я и, понизив голос, добавил: – Вы же распоряжаетесь на своей половине и можете делать все, что угодно, жить так, как вам заблагорассудится!

– Но лишь с позволения мужа, – произнесла она с шутливым подобострастием.

– У вас нет мужа! – вспыльчиво возразил я. – Он умер, умер почти тридцать лет тому назад! А я не муж вам. Я уже получил заключения знаменитых ученых богословов!

Екатерина гордо выпрямилась:

– Ученые! Глупцы и невежды. Вы сами знаете правду.

– Да, знаю. И эту правду указал мне Бог.

– Решать будет папа, – самодовольно заявила она. – Ему известна Божья воля.

Божья воля. Что понимает в этом Климент? Теологи разбираются в вопросах веры гораздо лучше.

– Слово за сведущими учеными лучших университетов, досконально изучающими наше дело. А если и после этого папа не решит его в мою пользу, то я обвиню его самого в ереси и перестану подчиняться ему.

Дрова в камине затрещали, выпустив сноп искр. Неужели я действительно сказал то, что думал? Екатерина пристально смотрела на меня. Тем не менее сказанного не воротишь. Покинув ее покои, я пошел обратно к Анне.

Я поведал ей о случившемся, о том, что наговорил Екатерине. Вырвавшиеся у меня слова испугали меня самого. Но Анну взволновал лишь мой визит к незаконной супруге, а не вызов папской власти.

Стоя в бархатной ночной рубашке у двери в свою спальню, она горько рассмеялась.

– Вам следовало быть умнее и не спорить с испанкой, – заметила она, переведя дух. – Вам еще ни разу не удавалось переубедить ее…

Я собирался возмутиться, но ее мрачный вид заставил меня помедлить.

– Однажды ее доводы настолько убедят вас, что вы решите примириться с ней, – печально произнесла она со слезами в голосе.

Я запротестовал, но Анна жестом вынудила меня замолчать. Ее глаза увлажнились, а по-лисьи заостренное лицо задрожало от едва сдерживаемых рыданий.

– Ради вас я отказалась от всего, – плаксиво протянула она, намеренно держа дверь полузакрытой, чтобы я не мог войти и обнять ее. – А теперь поняла, что вы вернетесь к Екатерине. Вас обяжут сделать это. Я отвергла несколько выгодных предложений руки и сердца, а нынче на меня уже никто не обращает внимания. Меня считают королевской шлюхой! Моя юность пропала понапрасну! Мне не остается ничего, кроме… Я даже не представляю, что теперь будет со мной!

Она зарыдала и захлопнула дверь.

Я остолбенел. Сейчас я завидовал монахам, избавленным от женских силков. Если бы я стал архиепископом Кентерберийским…

Но мне выпала иная судьба. Мы вынуждены идти путем, предначертанным свыше.

Если я перестану подчиняться папе, то кто же займет его место в моей жизни? Я уже сомневался в главенствующей роли Рима, а не только в личных достоинствах Климента. Приоритеты сместились.

Разговаривая с Екатериной, я порывисто заявил, что не собираюсь повиноваться понтифику, вне зависимости от того, какое решение он примет. Я действительно больше не верил в его высшую духовную власть.

Не знаю, когда это случилось… но в глубине души я был уверен, что он не является наместником Христа, – функции папской власти рукотворны и значат не больше, чем затейливые рождественские представления с фигурками из папье-маше.

Я упорно стремился стать идеальным королем и долгое время считал, что обязан жить в согласии с его святейшеством. Каким же простофилей я оказался! Испытывал священный трепет перед папской властью, добивался ее одобрения! Троекратный дурак… Но с глупостями покончено, покончено!

Не думайте, что все это время Англия жила без канцлера. Скорее она обошлась бы без папы. Хотя, скорбя о кончине Уолси, я продолжал оттягивать выборы его преемника.

Сразу после отставки Уолси многие придворные претендовали на эту должность. Меня изумило, как много государственных мужей совершенно необоснованно считают себя достойными ее.

К примеру, герцог Норфолк. Он обладал всеми преимуществами своего влиятельного титула и древнего дворянского рода, но ему плачевно не хватало воображения, а его чрезмерная консервативность в те дни вряд ли сослужила бы Англии добрую службу.

Или герцог Суффолк. Брэндон, мой старый друг и зятек. Будучи талантливым и неутомимым воином, он не обладал, однако, качествами, необходимыми канцлеру. Он не смог бы справиться с такими сложными обязанностями.

Рвались к власти и священники: пронырливый Гардинер, престарелый Уорхем, вспыльчивый Фишер, елейный Тансталл. Но церковников мне уже хватило. Я перестал доверять прелатам, полагая, что им не под силу улаживать мои дела. Мне хотелось видеть на этом посту ученого, государственного деятеля, законоведа.

Кого же еще, кроме Томаса Мора?

Да, именно Мора. Я решил немедленно увидеться с ним. Мне взбрело в голову нанести визит в его особняк в Челси, куда меня ни разу не звали. Это даже интереснее. Я в приглашениях не нуждался.

Челси, небольшая деревенька, находилась в трех милях от Лондона. Добрый час мы добирались туда по реке. По собственному выражению Мора, он предпочитал жить вдали от столичной суматохи.

Королевский баркас обогнул излучину Темзы. Впереди расстилались лишь обрамленные лесами поля. Лондон остался позади. Подобравшееся к зениту солнце позолотило сверкающую водную гладь, стало жарковато.

Судно подошло к причалу. Он был предназначен для маленьких лодок, и там не нашлось места для нас. Но мы могли стать на якорь и посреди реки. Едва он нырнул в воду, в поместье Мора началось страшное волнение. Большая ладья привлекла всеобщее внимание. Окрестные пахари побросали плуги и собрались поглазеть на невиданное зрелище. Люди заполнили весь берег, оставив едва заметный проход.

На гребной лодке меня доставили к причалу. Я надеялся, что застану сэра Томаса дома и в благодушном настроении. Его расположение было самым важным. Выбравшись на дощатый пирс, я направился к дому Мора, стоявшему довольно далеко от реки. За моей спиной раскачивалась легкая лодка.

Причал оказался очень длинным. Почти до самой воды тянулся пологий, покрытый травой склон. Ее зелень была столь насыщенной и яркой, что напоминала шелк. Возможно, такой блеск и густоту травяной ковер приобрел благодаря тени могучих дубов, чьи кроны заслоняли полдневное солнце.

Наконец я ступил на коротко подстриженную мураву. Пасущиеся поблизости козы лениво подняли головы, оценивающе глянув на меня узкими желтыми глазами. Но быстро потеряв интерес к моей особе, они вновь принялись пощипывать травку.

Кроме коз, я никого не заметил. Залитый светом послеполуденного солнца дом выглядел пустым. С одной стороны выстроился ряд ульев, и мой слух уловил сонное жужжание обитавших там пчел.

Я разочарованно вздохнул. Похоже, зря пришлось проделать этот путь. И все-таки я испытал своеобразное торжество, наконец воочию увидев личные владения Мора.

Позади меня заскрипели доски под ногами гребцов и нескольких придворных, которые последовали за мной. Они о чем-то болтали, кто-то даже напевал. Вряд ли они обрадуются, когда я сообщу им, что придется несолоно хлебавши возвращаться в Лондон. Вероятно, стоит отдохнуть полчасика на газоне, наблюдая, как скользят по Темзе величавые лебеди и легкие лодки. Это зрелище радовало глаз.

Вдруг из дома кто-то вышел. Очевидно, служанка. Завидев нас, она развернулась и убежала обратно. Через мгновение на крыльцо выскочила стайка слуг, а к окнам припали любопытные лица. До меня донесся поднявшийся внутри шум.

На задний двор выходила массивная деревянная дверь. Внезапно она распахнулась, и к нам торопливо направилась низкорослая полная женщина. Чтобы было ловчее идти, она слегка приподняла свои юбки. За ней на некотором отдалении медленно шли несколько домочадцев.

– Ваша милость!.. Ваша милость!.. – запыхавшись, восклицала она, приближаясь к нам. – Нам так… нам так…

Я узнал леди Алису, жену Мора.

– Нам очень приятно… – перебил ее спокойный знакомый голос, который я так желал услышать. – Никогда еще мы не имели удовольствия…

Легко обогнав жену, Мор встретил меня с довольной улыбкой.

– А я никогда еще не имел приглашения, – вдруг произнес я, и в этих словах неожиданно для меня самого прозвучала обида.

Почему, интересно, в присутствии Мора мне всегда вспоминаются те черные дни, когда любимчиком считался Артур? Вечно я стремился заслужить одобрение, вечно чувствовал себя ущемленным.

На лице Мора появилось выражение заинтересованности.

– Вот я и решил нанести вам визит… по собственному почину, – с запинкой закончил я.

– Вы самый желанный гость в нашем доме, – ответил он на редкость умиротворяющим бархатным тоном.

Однако я знал, что он кривит душой.

Я порывисто обвел рукой его владения.

– Прекрасно, Томас, – сказал я. – Здесь у вас просто мирская идиллия.

Он слегка приподнял бровь. Видимо, счел меня дураком. И он был не одинок, я полностью разделял его мнение. Мне вдруг захотелось оказаться в сотнях миль отсюда.

– Да, середина лета сравнима с идиллической порой… – согласился он.

Нет, вы не дурак, казалось, подразумевали его слова. Вы очень милый человек. Да, этим-то Мор и был опасен. Он неизменно побуждал собеседника почувствовать себя разумным и приятным, несмотря ни на что.

– Давайте постоим немного и послушаем… – мягко прибавил он.

Легкий ветерок шелестел листьями; тихо гудели пчелы; издалека доносился мерный плеск речных волн. Но меня больше завораживали не звуки, а движение и свет. Слегка покачивали разноцветными головками окружавшие дом штокрозы; вокруг золотистых, сплетенных из соломы ульев летали озабоченные пчелки; игривый пестрый свет пронизывал кроны деревьев. Здесь легче дышалось, в воздухе витали тонкие ароматы дальних лугов, садов. Чудесный эликсир, в котором смешались запахи цветов, скошенной травы и плодородной земли, словно прочистил мои мысли.

– М-да, – произнес я после затянувшегося молчания. – Да…

Леди Алиса выглядела весьма встревоженной.

– Ваша милость… – с запинкой пробормотала она, – не угодно ли вам разделить с нами простую трапезу? Вам и вашей… свите… – Она робко покосилась на моих спутников. – Вы же понимаете, все так неожиданно, и мы не подготовились…

Взгляд Мора заставил ее умолкнуть.

– Мы прибыли не ради трапезы, – сказал я. – Кто же думает о еде в летнюю жару?

– Алиса, пусть принесут эля, – распорядился Мор. – Не сомневаюсь, что гребцам хочется пить после долгого плавания. К тому же против течения.

Мои спутники благодарно посмотрели на него, а он повернулся ко мне. Его серо-зеленые глаза едва не обожгли меня.

– Не угодно ли вам прогуляться, пока готовят освежающие напитки? – Его ласковый голос звучал с неотразимой повелительностью.

Мне оставалось лишь подчиниться.

Он повел меня в сторону розария, граничившего с садом. Солнце светило нам в спину. Перед нами маячили наши длинные тени. В детстве меня пугали дурные приметы, и я боялся наступать на свою тень. Даже сейчас я невольно старался как можно реже делать это.

Мор показал мне несколько розовых кустов, о выращивании которых он заботился с особым старанием, а потом без обиняков произнес:

– Впрочем, вы же приехали по другим делам.

– Верно, – тут же согласился я. – Я хочу, чтобы вы стали лорд-канцлером. Вместо Уолси.

Раз уж он предпочитает говорить начистоту, то почему бы мне не последовать его примеру?

Я ожидал, что Мор выкажет тревогу либо недоверие. А он расхохотался, заливисто и звонко.

– Я? Вместо Уолси? – успокоившись, произнес он. – Но я же не принадлежу к клану священнослужителей.

– А мне и не нужен священник! Вы христианин… и более праведны, чем большинство церковников!

– А вы, ваша милость, совершенно уверены, что вам необходим христианин?

Неужели он издевается надо мной?

– Разумеется!

Сцепив руки за спиной, Мор задумчиво вышагивал вдоль аккуратно подстриженных розовых кустов. Остановившись в конце ряда, возле алых роз, он обернулся.

– Я не могу, – спокойно заявил он. – Простите меня.

Он застыл передо мной. Его силуэт обрамляли кровавые пятна цветов.

– Почему же не можете? – требовательно спросил я.

– Великое дело вашей милости…

Я отмахнулся:

– В ведении лорд-канцлера…

– Но предыдущий канцлер, – прервал он меня, – серьезно занимался этим вопросом.

– Потому что он был кардиналом и имел право руководить легатским судом. Теперь это дело приобрело иную окраску и…

– И стало государственным делом, которое потребует еще большего участия вашего канцлера, будь он священником или законоведом. Я не могу…

– Томас, – вдруг сказал я, – а каково ваше личное мнение по данному поводу?

Отвернувшись, он с чрезмерной пристальностью начал разглядывать розовый бутон. Я ждал. Наконец Мор понял, что не может больше тянуть с ответом.

– Я полагаю… – его обычно уверенный голос звучал слабо, – что королева Екатерина является вашей настоящей женой. А если это не так, то отмена вашего брака должна быть всецело во власти папы.

Я внутренне возмутился, холодный гнев поднимался из глубины души, грозя затуманить ясность моих мыслей. Я поборол его.

– И из-за этого вы отказывается от канцлерства.

Я удивился и порадовался своему бесстрастному тону. Ледяная волна пошла на убыль. Холод стекал по спине, точно вода. Я овладел собой.

– Отчасти. – Он улыбнулся. – Я смогу хорошо служить вашей милости, только если искренне и безоговорочно приму на себя все трудности этой должности.

Мы покинули розарий, подошли к фруктовому саду и открыли калитку в старой кирпичной стене. Передо мной тянулись ровные аллеи деревьев, отстоящих друг от друга ярдов на пять. Аккуратно подрезанные ветви шатрами раскинулись над землей.

– Сливы, – пояснил Мор, показав на дальний левый ряд. – Дальше вишни. Вот перед нами яблони. А груши высажены вдоль другой стены.

Мор направился по яблонево-вишневой аллее. В эту пору все плоды выглядели одинаково. Я шагал вслед за Мором, хранившим молчание, которое сводило меня с ума.

– Господь уже вынес вердикт этому браку! Он проклял меня! – воскликнул я с мучительной болью.

Мор остановился и повернулся ко мне.

– Я согрешил, – пылко продолжил я. – И должен искупить этот грех! Иначе Англия погибнет! Погибнет!

В глазах Мора мелькнуло недоумение, и он шагнул ко мне. Однако я уже не видел ни его, ни солнечного летнего дня. Передо мной зияла черная бездна отчаяния. Почти без памяти я упал у вишневого дерева. Да, мою страну ждет крах, она не переживет новых гражданских войн.

Я почувствовал на плече чью-то руку. Надо мной склонился Мор.

– Ваша милость?

– Моя совесть указывает мне истинный путь, – наконец выговорил я. – Пусть придется спорить с целым миром, ничто не поколеблет моей уверенности в том, что я обрел истину.

Я поднялся на ноги, устыдившись приступа собственной слабости, и украдкой глянул на Мора. Он пристально смотрел на меня, но я никогда прежде не видел на его лице такого выражения. К удивлению примешивались благоговение и еще какое-то неуловимое чувство.

– Я готов стать вашим канцлером, – спокойно сказал он. – При условии, что вы проявите равное уважение к голосу моей совести.

Тот вечер завершился веселым ужином. Для нас устроили pique-nique[67], как на французский манер назвала леди Алиса незатейливую пирушку на свежем воздухе. На лужайке поставили длинные столы, покрытые белыми скатертями, концами которых играл в сумерках легкий ветерок. Принесли простые деревянные тарелки и глиняные бутыли со сплюснутыми боками. Затем появились огромные блюда с земляникой, кринки со свежими сливками. Угощали нас и приправленным ясменником майским вином, разлитым в объемистые кувшины.

Дети Мора пели и играли на лютне. Присоединившиеся к пирушке слуги начали отплясывать вместе с моими гребцами. Маргарет Мор, старшая и любимая дочь Томаса, держалась за руки с Уиллом Ропером, своим женихом. Мор смеялся. Я смеялся. Когда длинные тени протянулись по ярко-зеленой лужайке, я осознал, что никогда не был так счастлив. Жизнь могла быть прекрасной.

42

Стоило мне вернуться в Лондон, как радужное настроение рассеялось. Там меня ждала куча дел, которую я должен был разгрести. Припоминаю, что я ретиво взялся за них. Прибыл вердикт от университетских ученых, и он (в целом) оправдывал мои намерения (возможно, благодаря аргументу, выраженному в золотых монетах). Но папа остался непоколебим, хотя меня уже не волновало его мнение. Этот план был наивным с самого начала, и затея Кранмера не помогла мне получить развод.

Мор, Кранмер, Уолси – никто не справился с задачей, решение которой для меня было жизненно важным. Воспоминания об Уолси расстраивали меня. До сих пор приходилось разбираться с его наследством. Наш замечательный кардинал оставил свои бумаги в полном беспорядке. Но пора покончить с этим. Ведь Уолси отправился к праотцам уже больше года тому назад.

К своему удивлению, я обнаружил, что один из слуг кардинала был в курсе всех его финансовых дел. Остальные попросту сбежали, но Кромвель продолжал работать на покойного хозяина, преданно стараясь восстановить его честное имя. Оказалось, именно этот трудяга в 1522 году убедил парламент в том, что Шотландия к нам ближе, чем Европа.

Я заинтересовался, узнав это, и послал за ним.

Природа наградила Кромвеля приплюснутой головой, сильно смахивающей на грубо вылепленный горшок, и узкими маленькими глазками. Людей такого типа обычно забываешь, как только они исчезают с глаз долой.

Поначалу я принял его за смышленого слугу самого мелкого ранга. Однако он знал все о доходах и расходах Уолси, вплоть до последнего фартинга, потраченного на хозяйство. Сложилось общее мнение, что я решил взять его в советчики благодаря этой его осведомленности. Но важно не просто ловко складывать и вычитать. Важно уметь говорить. И в этом отношении мне повезло. У господина Кромвеля в запасе имелось множество интересных историй. Вначале он повествовал о других, а в конце – и о себе самом.

Вышеупомянутый Кромвель, сын кузнеца из Патни, долгие годы провел за границей, сначала был кондотьером в итальянских войнах, затем – купцом на антверпенском рынке и в ходе торговых сделок глубоко изучил общее право и поднаторел в адвокатских тонкостях. У меня создалось впечатление, что он являет собой редчайшее из созданий: совершенно аморальное по натуре, но аскетичное в своих желаниях и нуждах. Благодаря этим качествам Кромвель оказался необычайно стойким к искушениям – нарядам, женщинам, изысканным блюдам, – которые заловили в ловушку кардинала. Не тот ли он человек, которого я искал для разрешения своего вопроса? Я намекнул, что у меня есть «трудности» деликатного свойства. Он кивнул.

Спустя несколько дней он известил меня, что имеет некоторые «предложения» по моему «великому делу». Таким образом, один эвфемизм переплелся с другим.

Я пригласил Кромвеля на личную встречу, чтобы подробно обсудить его план. И он с необычайным пылом принял мое приглашение.

Он появился в моем кабинете сразу после утренней мессы, зажав в руке шляпу, его темные, прямые, аккуратно расчесанные волосы влажно поблескивали. Я еще не успел позавтракать и совсем не ожидал его так рано. Поднос с копченым угрем и сыром ждал меня на столе. Тем не менее я любезно встретил Кромвеля, предложил ему войти.

– Меня заинтересовали ваши предложения, – начал я, взяв с письменного стола его послание и помахав им. – Я много думал над ними.

Я ожидал ответа, но его не последовало. Кромвель с уверенным видом внимательно слушал меня.

– Мне хотелось бы, чтобы вы более подробно пояснили ваш план, – продолжил я. – Обременительно порой доверять все мысли бумаге.

Он улыбнулся, догадавшись, что я имею в виду. Потом подозрительно оглядел комнату.

– Здесь никого больше нет, Кромвель, – сказал я. – Вы можете говорить свободно.

Дабы подтвердить свои слова, я быстро подошел к шпалере и похлопал по ней. Ничего, кроме вылетевшей пыли, она не скрывала. Внезапно меня охватила беспричинная радость (с недавних пор мое настроение стало тревожно-изменчивым, после завтрака я частенько воодушевлялся, а к обеду погружался в уныние, не узнавая сам себя).

Я устроился на низеньком табурете; Кромвель тоже сел, подвинувшись поближе ко мне.

– Итак, ваша милость, я всесторонне изучил данное затруднение. И по моему скромному разумению, у нас есть гораздо более весомые камни преткновения, чем этот брак. Он предназначался лишь для того, чтобы Господь открыл вам путь к другим размышлениям и вы задумались о переменах, какие ранее нельзя было вообразить.

– Переменах? – не понял я.

Как и многие придворные, он не брезговал лестью. Это утомляло меня. А обоняние дразнили запахи эля и копченого угря. Надо бы поживее покончить с разговорами!

– Некоторые из подданных вашей милости подчиняются вам лишь наполовину.

Сделав паузу, Кромвель многозначительно приподнял брови. Он надеялся заинтриговать меня, но мне его замечание показалось откровенной глупостью. Увидев, что я нахмурился, он поспешно продолжил:

– Наше духовенство. Все церковники присягают папе. Разве могут они быть вашими верными подданными? Как учил Иисус Христос: «Никто не может служить двум господам…»[68]

– Понятно, понятно, – прервал его я. – Но так повелось испокон веков. Небесное царствие отделено от земного.

– Так ли уж испокон, ваша милость? Если под страхом смерти подданный подчиняется иноземному правителю вместо своего короля… что же в этом божественного? Разве сие не есть предательство? – Он выдержал паузу. – Разве ваша милость не несет ответственность за всех англичан? Разве не сам Господь повелел вам заботиться об их благоденствии? В древние времена не было пап, а только христианские правители, коим надлежало хранить истинную веру…

Он продолжал развивать свою замечательную теорию, рассуждая о том, что глава государства уполномочен Всевышним оберегать своих подданных от ущерба телесного и духовного; что он творит верховный суд в стране и духовенство обязано присягать на верность именно ему, а не епископу Римскому, который попросту узурпировал духовную власть. И утверждение полновластия короля будет способствовать восстановлению древнего, праведного, ниспосланного Господом закона.

– Такова Божья воля, – заключил Кромвель. – Он недоволен нынешними порядками. Они извращают истинное учение. Именно поэтому появились такие проповедники, как Уиклиф, Гус и Лютер. Вот почему Рим унижен и папа превратился в дрожащего пленника императора. Все это знамения, и они указывают на то, что вам должно восстановить справедливость. Иначе кары будут умножаться. Помните библейский Израиль, когда Ахав…

– Да-да, помню. – Мне уже нестерпимо хотелось есть; я взял со стола кубок эля и сделал большой глоток. – Ваши идеи весьма интересны, но пока они сводятся к досужим разговорам. Уолси тоже любил порассуждать. Но не пора ли уже перейти от слов к делам?

Как ни странно, он хорошо обдумал свой план. Я не разочаровался. Кромвель порывисто подался вперед, его узкие, как у ящерицы, глаза блеснули.

– Народ стонет под бременем чудовищной ноши, – заявил он.

Я должен излечить его от расточительного пристрастия к высокопарным речам. Неужели никто, кроме Анны, не может разговаривать со мной обычным языком?

– Но сам он не в силах освободиться от нее. Лишь один человек способен разорвать вековые оковы. Король.

– И как же? – хмыкнув, поинтересовался я.

– Народ последует за вами, подобно тому как племена израильские последовали за Моисеем.

Последнее сравнение показалось чрезмерным. Почему бы мне не порадовать себя кусочком угря? По-моему, мнимый оратор не заслуживает уважения. Склонившись к столу, я выбрал лакомый на вид кусок и взмолился:

– Прошу вас, выражайте свои мысли попроще.

Он усмехнулся, чего уже много лет никто не делал в моем присутствии. Его речь, лишенная груза лести и выспренних сравнений, потекла совсем иначе.

– Духовенство не способно отринуть папскую власть самостоятельно. Народ – тем более, если только не поднимется всеобщее восстание, какое вспыхнуло в Германии. Но нам с вами оно вовсе не нужно. Нет. Освобождение должно произойти на высшем уровне. А самое главное, оно вовсе не должно походить на мятеж. Люди всегда хотят незыблемого порядка. Мы должны сохранить его видимость, даже разрушая устои.

В его глазах заплясали огоньки. Он казался безумным. Под ложечкой у меня засосало от страха. Я потянулся за очередным куском угря, словно приятный вкус рыбы мог погасить подступившую дурноту.

– Церковь должна остаться неприкосновенной, – продолжил Кромвель, – и сохранить былую традиционность. Никаких побеленных стен, никаких поверженных изваяний. Все останется как прежде, за одним исключением: главой церкви в Англии станет не папа, а король. Следует принять новый закон, не дожидаясь народных волнений. Добрые англичане согласятся с ним с кротостью овечек.

Он торжествующе откинулся назад и сложил руки на животе.

– Соблазнительная картинка. И как же достичь этого?

– Парламент наделит вас всей полнотой власти. И тогда вы сможете поступать так, как вам заблагорассудится. Примите решение о признании брака недействительным…

– В парламенте заседают люди. Не все одобряют мой разрыв с Екатериной. На самом деле, – мрачно признался я, – большинство на ее стороне. Народ тоже всячески сочувствует вдовствующей принцессе.

– Зато всех до единого возмущают привилегии духовенства. Пусть это будет первым шагом на пути вашего отделения от Рима. Обе палаты с легкостью ополчатся на церковников. И когда мы победим их, вы будете обладать желанными полномочиями. При условии, разумеется, что станете до самого конца держать парламент в неизвестности относительно ваших истинных целей.

Я молча взирал на него, менее пораженный его предложениями, чем ликованием, с которым он выкладывал их. Приняв мое молчание за согласие, он пустился во все тяжкие.

– Между тем вы добьетесь подчинения священников. Можно обвинить их в выдуманных прегрешениях, наказать и заставить по ходу дела признать вас главой церкви. Тем самым будет установлен прецедент, и они окажутся в нелепом положении… А уж потом вы можете закрыть монастыри! – завершил он с триумфальным видом.

Должно быть, на моем лице отразилось смятение, поскольку Кромвель поспешно добавил:

– Иноземные ордены, ваша милость! Они отсылают свои доходы за пределы Англии, истощая ее богатства, подобно пиявкам, высасывающим кровь больного! Они погрязли в роскоши! В разврате! Богатые шлюхи становятся аббатисами, а монахи рассеивают свое семя по всем окрестным деревням. Об их похотливости складывают поговорки! Еще во времена Джона Гонта Чосер клеймил безнравственность этих показных святош. Они не приносят нашему королевству никакой пользы, поскольку опустошают казну, и Христос осудил бы таких Его представителей!

Мне вспомнился пышный приорат Святого Лоуренса, давший приют королевской любовнице и бастарду… Но я также подумал и о тихих, обнесенных медово-желтыми стенами монастырях, в изобилии разбросанных по всей стране, и о братьях, которые проводят свои дни, усердно возделывая поля, изучая манускрипты, выращивают овец, прядут шерсть и дают кров пилигримам и нищим бродягам. Без них…

– Нет, – возразил я. – Монастыри нужны Англии.

– Это рассадники порока, – прошипел Кромвель. – На каждого праведного набожного монаха приходится десяток гуляк и пьяниц. Не случайно же лучшие вина поступают к нам из монастырей! Вы полагаете, что все, кто носит рясу, живут в голых кельях, молясь по ночам, постясь и истязая свою плоть? Этим славится только лорд-канцлер. Нет же, большинство монахов… уверяю вас, они валяются в постелях с потными деревенскими шлюхами, не обращая внимания на укоризненные взгляды распятого Христа.

Пылкость его речей заметно возросла. А к чему, интересно, он упомянул лорд-канцлера? Я взял кубок эля, но Кромвелю освежиться не предложил. Еще чего. Он придвинулся уже вплотную ко мне. Я не люблю, когда люди подходят слишком близко. Пришлось отодвинуться подальше вместе с табуретом.

Кромвель вздохнул и, похоже, успокоился.

– Вижу, вы не верите мне. У вас на уме лишь легенды о праведных отшельниках. Позвольте хотя бы проверить наши «Божии дома». Больше я ни о чем не прошу. Я представлю вам результаты, а судить о них вы будете сами.

До чего же противным и вкрадчивым стал его голос!

– Поговорим об этом позднее.

Мне не хотелось больше обсуждать данную тему. Она слишком терзала меня.

– Как вы предлагаете использовать для достижения цели парламент? – произнес я, возвращаясь к более приятному вопросу.

Да, он уже все продумал. Парламент, ополчившись на церковников, примет положения, урезающие их ненавистные привилегии и особое каноническое право, которое позволяло святым отцам самостоятельно вершить суд и избегать ответственности по общему законодательству.

Таким образом, духовенство будет вынуждено передать власть в мои руки. И в результате церковь подчинится королю. Низшие церковные чины потеряют традиционные льготы, а высшие сановники признают меня верховным судьей. Изменения будут происходить постепенно, шаг за шагом, и только в конце станет понятна общая картина. Мне подчинятся все до единого подданные королевства. В Англии закончится пора папской юрисдикции. Полновластным правителем стану я, Генрих VIII. И смогу освободиться от Екатерины, да еще и разбогатеть.

Уже направляясь к выходу, Кромвель весело, словно говоря о чудесной погоде, добавил:

– Английская церковь располагает доходами, в два с половиной раза превосходящими поступления в королевскую казну. Досадно, что такие деньги уплывают в Рим.

Кромвель поклонился и исчез за дверью.

Я изумленно смотрел ему вслед. Стать во главе церкви? Разрушить древний порядок?

День вступал в свои права, и солнечный поток хлынул в южные окна. Предложения Кромвеля вели к настоящему перелому. Изменение законов в Англии могло развязать мне руки.

Кабинет озарился ярким светом. Мне вспомнилось, с каким удовольствием лет двадцать тому назад я выбирал обстановку для этих покоев. Я с радостью поменял старомодную и ветхую отцовскую мебель на новые блестящие образцы итальянских мастеров, сорвал проеденные молью ковры и заказал новые шпалеры.

Но изменить незыблемый прежде уклад жизни? Заново перестроить королевство? Хаос. Пыль. Многие воспримут это болезненно. Обнажится уродливый скелет государства, лишенный старой плоти и еще не обросший новой. Однако что делают с ветхим и прогнившим строением? Его сносят. Так по воле Господней был свергнут Древний Рим! Ведь что творится в нашей стране? Пороки, упадок, храм, который шатается под гнетом разврата своих служителей…

В одном из укромных уголков моего кабинета стояла скамеечка для молитвы. Над ней в нише белела статуя Девы Марии, вырезанная из слоновой кости, а у подножия изваяния мерцала свеча. Ее огонек пропадал в свете дня. В растерянности я направился туда.

Дева Мария смотрела на меня, и на краткий миг я увидел в ней ожившее лицо моей матери. Потом слоновая кость будто застыла и обрела привычную гладкость. Я молился, просил наставить меня на путь истины. Но ничего не почувствовал, мой внутренний голос молчал. Как согласиться на такие перемены, не заручившись поддержкой Всевышнего? Я не мог самовольно принять решение столь исключительной важности.

Поднявшись с молитвенной скамеечки, я прошел в опочивальню. Мне захотелось прилечь и немного подумать, а может, и вздремнуть.

Я с удовольствием отметил, что в моих покоях никого нет. Камердинеры не думали, что мне может взбрести в голову поваляться в постели в середине дня; они ожидали, что я в ближайшее время выйду в столовую к обеду. Я тихонько прикрыл за собой дверь и вдруг услышал, как что-то упало с негромким стуком. Это был медальон, изображавший сцену из римской жизни, один из тех, что Уолси заказывал в Италии. Терракотовое украшение разбилось. Я спокойно собрал черепки. Не тот ли это знак, которого я ждал? Или причиной падения стал разболтавшийся в стене гвоздь?

В ту ночь я спал прерывисто и беспокойно. В снах моих мелькали фигуры монахов и монахинь. Одни взирали на меня с осуждением. Другие безмятежно занимались пчеловодством, ткачеством или трудились на полях, а иногда картина переворачивалась вверх тормашками. Потом возник образ папы, напоминавшего мне то Уолси, то вдруг моего отца. Водрузив на голову папскую тиару, он укоризненно глядел на меня. «Куда же подевались накопленные богатства? И что вы сделали с моим королевством? Есть ли у вас наследник? Приняты ли новые и справедливые законы? Увы, не зря я сомневался…» К счастью, его заключительных слов я не услышал – облик отца растаял в тумане, скрывшись от моего внутреннего взора.

Пробудившись, я увидел в окне бледнеющее предрассветное небо. Неужели мне все это приснилось? Отец… Уолси… папа. Всю жизнь я был почтительным и послушным сыном, поверял этим людям свои самые заветные желания и честолюбивые замыслы. Но тщетно стремился порадовать их, всегда терпел неудачу. Сколько бы я ни старался, в ответ слышал лишь еле уловимое ворчливое одобрение… Словно они говорили: «Что бы ты ни делал, все это далеко от идеала».

Отныне с ними будет покончено. Мне давно пора обрести независимость. Долой вечно недовольных критиков. Я поднялся с твердым намерением сразиться с тем единственным из этой троицы, кто был еще жив.

43

Без промедления я приказал созвать конвокацию[69]. Для осуществления моего плана было важно застать священников врасплох, не дав им возможности узнать, что их ждет. Собрание высших сановников (высшее духовенство епархий Кентербери и Йорка представляло всю церковную власть Англии) было потрясено. Их обвинили в измене за посягательство на власть короля, иными словами, за распространение в Англии папских булл без моего предварительного разрешения. Заслужить помилование они могли, уплатив денежное взыскание в сотню тысяч фунтов и подписав бесхитростный документ, в коем они с сожалением признавали свой грех и обращались к королю, величая его главой английской церкви. Всего лишь штраф да какая-то там бумага! Какое простое решение, не правда ли? Намного проще, чем бесконечные интриги и ухищрения, изобретенные Уолси для завоевания благосклонности Климента. Все былые посольства и суды не имели значения в сравнении с этим пергаментом, содержащим несколько сокрушительных слов нового титулования.

Поначалу конвокация артачилась, пыталась защищаться и оправдать свои действия. Но в итоге святые отцы сдались, заплатили деньги и подписали требуемый документ. Высшая церковная ассамблея государства справедливо провозгласила короля главой церкви.

Я с интересом ждал ответа папы Климента. Безусловно, наш документ обеспокоит этого слабовольного упрямца и даст ему понять, что я намерен освободиться от властной руки Рима. Гораздо проще было бы его святейшеству подписать буллу, расторгнув мой брак с Екатериной, и тем самым сохранить в подчинении Англию, приносящую столь лакомый доход. Ведь это не сложнее, чем подписание конвокацией невинного с виду документа.

Но нет. Этот упорствующий осел отказался. Он издал предупреждение, угрожая мне отлучением от церкви. Климент запретил выступать в защиту признания моего брака незаконным, пока по данному делу не будет вынесено решение – судя по всему, в Риме. Неужели болван не понял, что теперь меня не остановить? Если он действительно, а не притворно желал справедливого суда, то мог бы наложить запрет молчания в отношении любых обсуждений моего дела, а не только тех, где доказывалась недействительность королевских супружеских обетов.

– Пусть папа хоть десять тысяч раз отлучит меня! Мне совершенно безразлично! – вскричал я, узнав о его новых происках.

При этом присутствовали Кромвель и Анна. Она выглядела радостной. Последнее время она упрекала меня в нерешительности, полагая, что меня обуревают сомнения. (Все вокруг так считали. Прежний Генрих мог бы проявить слабость, но не нынешний.)

Она захлопала в ладоши:

– Ах как славно!

Кромвель лишь ухмыльнулся.

– Теперь в римском болоте начнется океанский шторм, – сказал он.

– Пусть папа делает что хочет… но ему придется смириться с тем, что будет угодно мне!

А в мои намерения входило отделение церкви Англии от ее римского первоисточника, с использованием парламента в качестве разрушительной силы. Я настроил его членов против духовенства.

Обе палаты мои предложения встретили охотно – едва ли с большим ражем разгоряченные псы преследуют раненого оленя! Церковь понесла серьезный урон, а им надлежало сломить ее сопротивление.

Первая линия атаки представляла собой предупреждение об отмене традиционной дани Риму. Это было самым уязвимым местом на папской шкуре. Климент безмолвствовал. От угроз парламент перешел к действиям и вынес вердикт о прекращении ежегодного сбора в пользу папской казны. Копье попало в цель.

Второй убийственный закон запрещал обращаться с жалобами и исками в Рим – в силу того, что король является высшей и верховной властью в своем королевстве.

Третий акт налагал запрет на созывы конвокации и издание законов без предварительного королевского согласия и разрешал королю назначить комиссию для внесения изменений в каноническое право.

Папа Климент, продолжая бездействовать, лишь сетовал и гневался.

Четвертый закон по сути своей давал королю полномочия самому назначать епископов. И почти сразу вышло постановление, чрезвычайно важное для Климента и гласящее, что отныне Англия не будет отправлять в Рим ежегодную лепту (известную как «Пенс святого Петра»).

По существу, перемены в государстве основывались на двух столпах: любви и жадности. И та и другая побуждают нас подвергать риску наши жизни, если нет иного выхода. Разумеется, мощный удар по кошельку мог бы образумить Климента.

Увы. Он был либо дураком, либо истинным праведником. Поскольку я точно знал, что последним он не был, то, значит, волей-неволей ему доставался шутовской колпак.

Заключительный акт имел отношение к обвинениям в ереси. Отныне их надлежало рассматривать не в церковном, а в мирском суде. Это постановление очень порадовало народ и привело священнослужителей в крайнее замешательство.

Таким образом, после окончания реформаторских трудов парламента английские попы лишились львиной доли былых полномочий. Я возглавил церковь; высшее духовенство не могло больше созывать или даже назначать епископов без моего согласия; Рим остался без наших денег. Папа потерял остров верноподданных, завоеванный в шестом веке святителем Августином, первым архиепископом Кентерберийским.

Не думайте, что все эти перемены произошли в одночасье. Пока заседал парламент, жизнь шла своим чередом. Я продолжал осваивать тонкости того положения, которое французы очаровательно называют ménage à trois – любовным треугольником. Формально я по-прежнему считался супругом Екатерины. Мы еще соблюдали этикет, исполняя роли короля и королевы, появлялись вместе на всех праздниках и приемах. В отдельных покоях дворца жила Анна, которая формально числилась фрейлиной Екатерины. Ситуация сложилась и невыносимая, и смехотворная. Решительной насмешкой было то, что наш ménage à trois имел одно существенное отличие от всех прочих: меня любили две женщины, но я хранил целомудрие.

К тому же меня осаждали со всех сторон. В моей правоте начали сомневаться большинство ранее поддерживавших меня придворных. Народ при каждом удобном случае славил «добрую королеву Екатерину» и поносил Анну.

Мы с Анной частенько посещали церковь монахов-францисканцев поблизости от Гринвичского дворца. Обычно там наряду с неизменно внушающими благоговейный трепет службами с кафедры произносились проповеди, которые наводили на размышления о высоком. Однако, когда ветреным февральским днем мы пришли туда на мессу, на меня накинулся проповедник.

В храме было сыро и зябко. Несмотря на пылающие жаровни, стужа проникала всюду. Я заметил, что Анна то и дело вздрагивает. Она была такой худенькой, что шубы не спасали ее от холода. Ее часто знобило. После Рождества она уже несколько раз простужалась.

На кафедре появился монах. Но вместо интересного теологического вступления он вдруг завопил:

– Помните ли вы историю Ахава, царя израильского? Он отворотился от Господа и начал поклоняться фальшивым богам. Да, царь Израиля стал служить Ваалу! Однако его грехи, право, не сравнятся с грехами его жены Иезавели. Она подстрекала его к еще более нечестивым деяниям. Пророк Илия пытался предостеречь его. Но Ахав, слепо следующий за Иезавелью, не внял Божьему гласу! Погрязнув в корыстолюбии, он возжелал виноградник своего соседа Навуфея. Царь предложил ему щедрую цену, но Навуфей отказался. Царь Ахав не привык, чтобы ему отказывали. Никто не смел ему противоречить. Вернулся он домой мрачным. Иезавель спросила, что тревожит его, и когда он поведал ей печаль свою, она сказала: «Встань, ешь хлеб, и будь спокоен; я доставлю тебе виноградник Навуфея…»[70]

Умолкнув, монах обвел прихожан свирепым взглядом, точно сыч, забравшийся на высокую ветку и высматривающий мышей.

– И что же она сделала? Она устроила церемонию, где Навуфею отвели почетное место… а потом два подкупленных ею лжеца пришли и обвинили его принародно в том, что он хулил Бога и царя. Люди поверили, вывели Навуфея за стены города и побили камнями до смерти. Вот как доставила Иезавель виноградник в «дар» своему мужу!

Прихожане ловили каждое слово проповедника.

– Но явился Илия к царю и сказал ему: «так говорит Господь: на том месте, где псы лизали кровь Навуфея, псы будут лизать и твою кровь… псы съедят Иезавель за стеною Изрееля».

В церкви воцарилась такая тишина, что стали слышны завывания ветра за толстыми каменными стенами.

– И вот подобное происходит ныне в нашем царстве. Царь, отвернувшийся от Господа и от истинного наместника Христа на земле, совращен фальшивыми богами! Царь стал жадным до денег и мирских услад и возжелал бы ограбить не только Навуфея, но самого Господа! Царь одурманен новоявленной Иезавелью, и сия грешница погубит не только его, но и веру. И скажу я так же, как Илия говорил Ахаву: псы будут лизать и твою кровь!

Анна побледнела. Прихожане начали перешептываться. Проповедник зловеще воззрился на меня. Он надеялся подавить мой дух, пробудить чувство вины. А я решил разочаровать его и спокойно продолжал сидеть в королевской ложе.

Позже в своих покоях Анна не выдержала и разрыдалась. Она припала ко мне и с невиданным доселе жаром умоляла поддержать и защитить ее.

– Полно, полно, милая, – ободряюще ответил я. – Если вы собираетесь стать королевой, учитесь владеть собой. Нельзя же расстраиваться из-за разных пустяков, глупостей, сказанных любым дураком. Он всего лишь самозваный проповедник. На будущей неделе я позабочусь о том, чтобы он получил ответ с той же самой кафедры. Поживем – увидим. Не унывайте, любимая. Послушайте. Я доставил вам…

– Это не пустяки… и их все больше… я не хотела говорить вам… не хотела беспокоить… но, видно, придется… – в страхе лепетала она.

Очевидно, библейская история сильно огорчила ее. Я мягко взял Анну под руку и подвел к камину, где мы удобно устроились в креслах. Потом, налив вина, я передал ей кубок. Она взяла его дрожащей рукой.

– Итак, какое же особое значение вы могли придать его речам? Он всего лишь фанатичный монах, пожелавший напугать нас. Подобно той кентской праведнице со всеми ее «пророчествами», которая бродила по деревням, предрекая нашу гибель.

– Они ненавидят меня, – сказала она. – Ненавидят, все ненавидят… О ужас!

– Ничего ужасного. Мне приходилось выслушивать и более страшные обвинения.

– Нет. Дело не в этой проповеди… А один случай… меня пытались убить…

– Кто?

– Толпа женщин. На прошлой неделе. Я собиралась ужинать в одиночестве в королевском особняке на набережной, недалеко от Тауэра. И вдруг пришел тамошний слуга и сообщил, что к дому приближаются семь или восемь тысяч простолюдинок с палками и камнями. Они хотели дождаться моего выхода, наброситься на меня и убить! Я выглянула в окно и увидела их. Они были разъярены! Я бросилась к моей лодке, чтобы переправиться через Темзу. Женщины подняли жуткий вой и начали бросать мне вслед камни, выкрикивать проклятия! – Она содрогнулась. – Могу ли я надеяться на спасение, если столько людей проклинает меня?

– Почему вы не рассказали мне об этом?

– Потому что… мне не хотелось усугублять ваши тревоги. И еще, как ни странно, мне верилось, что если я буду молчать, тот случай обернется просто ночным кошмаром… Но теперь он стал явью.

– Толпа помешавшихся баб, и ничего больше. В нашем королевстве их полно. Не забывайте: вероятно, каждый десятый человек в мире наполовину безумен, а в Англии живет более трех миллионов. Поэтому сумасшедших у нас предостаточно. Так что все это ерунда, – заверил я ее (и себя). – Ничего не значащие пустяки.

44

Конечно, я не считал это чепухой. Народ невзлюбил Анну. Отчасти потому, что хранил преданность Екатерине. А еще англичанам не нравилось, что король хочет жениться на своей подданной. Мой дед Эдуард IV так и поступил, чем вызвал страшное возмущение, хотя ради этого ему не пришлось расстаться с другой женой. Однако так велики были мои любовь и решимость, что никакие препятствия меня не пугали.

Между тем состояние ménage à trois становилось почти невыносимым. Я покидал Анну, отправляясь с Екатериной на королевскую охоту или в официальные путешествия по стране. Однако в освободившемся после Уолси дворце на Йорк-плейс покои для королевы были не предусмотрены, и мы с Анной жили одни. И вели себя так, словно она уже стала моей женой и королевой – моя возлюбленная сидела рядом со мной на пирах и приемах. Но на следующий день игра заканчивалась. То и дело случались посольские приемы, ради которых пришлось отреставрировать Вестминстер, и на них неизменно присутствовала невозмутимая Екатерина.

Ситуация дошла до предела летом 1531-го. Минуло уже четыре года с тех пор, как Уолси созвал свой «тайный» суд, дабы рассмотреть наше семейное дело, и два года с того злосчастного кардинальского судилища, устроенного Уолси и Кампеджио. Мне исполнилось сорок, и это событие нагнало на меня необычайную меланхолию. Первый здоровый ребенок у меня появился восемнадцать лет тому назад, однако я дожил до пятого десятка, а законным наследником так и не обзавелся.

Летние месяцы предстояло провести в Виндзоре. Екатерина, похоже, решила не упускать меня из виду. Если я солнечным днем выходил в сад прогуляться в одиночестве, она следовала за мной поодаль, будто большая черная тень. А прохаживаясь по галерее из-за грозы, когда под окнами дротики дождевых струй терзали кусты шиповника и роз, я мог не сомневаться, что вскоре Екатерина тоже выйдет из зала.

Она не только упорно липла ко мне, как замазка, которой стекольщики укрепляют стекла в свинцовых переплетах, но также старалась держать подальше от меня Анну, вынуждая ее часами сидеть за картами. Играя в обществе королевы в козыри и онеры[71], Анна лишалась возможности пройтись со мной по берегу или саду. Екатерина неуклонно поддерживала видимость благодушия, однако с тем же постоянством строчила коварные письма папе и своему племяннику, императору. Лишь раз она обнаружила свои истинные чувства. Во время одной из нескончаемых карточных партий Анна проиграла, оставшись с королем.

– У вас был отличный шанс выиграть за счет короля, леди Анна, – заметила Екатерина. – Но вы попытались превзойти всех. Вам нужно либо все, либо ничего.

Так больше не могло продолжаться. Терпение мое истощилось. Один вид Екатерины заставлял меня дрожать от еле сдерживаемого гнева. Я понимал: необходимо уехать, это проще всего.

Я велел Анне подготовиться, сообщив, что завтра рано утром мы отправимся на охоту и в путешествие по стране.

В тот вечер меня охватило сильное возбуждение – я предвкушал скорую свободу. Одно за другим разрывались звенья цепей, связывавших меня с прошлым и порождавших лишь гневное бессилие, – Уолси, папа римский, Екатерина. Сгорая от нетерпения, я не мог дождаться отъезда.

Уилл:

Генриха обвиняли в трусости за его обыкновение избегать тех, от кого он решил избавиться. Тайком, не простившись с Екатериной, он покинул на рассвете Виндзорский замок, уклонялся от встреч с Уолси после его отставки, удалился с майского турнира, когда Анна бросила платок рыцарю, которого он счел ее любовником, и никогда больше не виделся с ней, отказался говорить с Екатериной Говард и Кромвелем, узнав об их «преступлениях».

Но, хорошо изучив натуру этого человека, я полагаю, что в данных случаях его действиями руководила благоразумная осторожность. Как Екатерина, так и Уолси не раз клялись, что за какой-нибудь час в личной беседе смогли бы убедить короля изменить решение. В общем, он сам понимал свой характер и не давал шанса проявиться собственной неуверенности. В сущности, Генрих отличался сентиментальностью, его было легко растрогать. Однако он знал, что должен делать (пусть это причиняло ему боль), и не хотел, чтобы его разжалобили.

Генрих VIII:

Стоял июль, и было тепло даже на рассвете. Я слишком поторопился и уже давно стоял во дворе, готовый к отъезду: ждал, когда посветлеет… и придет Анна. Наконец она появилась в сером охотничьем платье и шляпке. В тусклом утреннем свете я с трудом разглядел ее. Улыбнувшись мне, она сонно зевнула. В отличие от меня Анна всегда хорошо спала.

Когда небо на востоке поголубело, наша небольшая компания – с нами отправились брат Анны Джордж, кузен Фрэнсис Брайен и еще пятеро придворных – выехала с мощеного двора. Цокот лошадиных копыт показался мне неестественно громким. Наверное, в глубине души я боялся, что его услышит Екатерина.

Вскоре замок остался далеко позади, и я вздохнул свободнее. К этому времени солнце уже сияло вовсю, обещая чудесный летний день. Анна ехала рядом со мной, о чем я мог только мечтать последние четыре года, путешествуя по королевству. Остальные тактично отстали от нас.

Над нами зеленела густая листва раскидистых деревьев. Я глянул на Анну, с изумлением отметив, как красит ее серый цвет. Хотя она выглядела прекрасно в любом наряде – в отличие от большинства женщин.

Когда на узкой тропе наши лошади сблизились, я склонился в ее сторону.

– Мы больше не вернемся к прежней жизни, – сообщил я.

Она недоумевающе взглянула на меня, потом слегка помрачнела. Я предположил, что она беспокоится о своих драгоценностях, книгах, нарядах, оставшихся в Виндзоре.

– За вашими вещами мы пошлем позже. Безусловно, я оставил там больше вас! – Тут мой голос дрогнул. – Да, гораздо больше. Я покинул Екатерину. Навсегда.

Анна устремила на меня недоверчивый взор. И я опрометчиво продолжил:

– Я никогда больше не увижу ее! Не чувствую к ней ничего, кроме ненависти! Она сделала все возможное, чтобы погубить меня. Но до сих пор изображает заботливую жену. Да, я не желаю больше встречаться с ней!

Анна улыбнулась:

– И далеко мы собрались сегодня, любимый?

– В Дирфилд. Остановимся в королевском охотничьем домике.

Дирфилд представлял собой полуразвалившееся ветхое строение, его обожал мой дед Эдуард. А мне он нравился потому, что резко отличался от вычурных официальных дворцов. В домике с низкими балочными потолками насчитывалось всего десять комнат, грубо обшитых досками. Полы перекосило, поскольку нижние балки уже начали провисать. Внизу находился большой зал с каменным очагом, служивший одновременно столовой и гостиной. Здесь запросто собирались за одним столом, чтобы поболтать.

Дирфилдский охотничий домик неизменно дарил мне иллюзию того, что я, будто обычный человек, выбрался на отдых, желая поохотиться, погулять по лесам, поужинать запеченной без всяких затей олениной и посидеть перед камином за кубком вина рядом с любимой женщиной. Тем вечером сбылись мои мечты.

Отблески огня озаряли прелестное лицо Анны. Мы сидели рядом, я смотрел на нее, невольно удивляясь тому, что природа могла сотворить подобную красоту. Я подумал об уютной верхней спальне и широкой, хотя, должно быть, жесткой кровати. Может, сегодня Анна отдастся мне? Ведь я окончательно порвал с Екатериной.

Мы остались вдвоем. Я склонился и поцеловал ее… сначала легко, потом более страстно. Вскоре я так возбудился, что уже едва сдерживался. Неловко теребя завязки ее лифа, я поразился тому, как покорно она позволила мне развязать их, разрешила ласкать и целовать свои груди. В свете пламени на ее щеках и шее плясали причудливые тени, но это лишь усиливало страсть и новизну давно забытых ощущений. В смятении я с трудом встал на ноги и потянул Анну за собой. Мы молча поднялись по старым, изъеденным временем деревянным ступеням. Когда мы дошли до спальни, страсть моя достигла такой силы, что в случае необходимости я мог бы, не задумываясь, выбить дверь. Но этого не понадобилось. Она легко открылась; никто не запирал ее. Но, взяв Анну за руку, я почувствовал сопротивление. Она застыла как вкопанная перед порогом.

– Нет… нельзя, – сказала она.

Я едва не взорвался.

– Боже мой! Да войдем же в спальню!

– Нельзя. Если я сделаю это, то все пропало. – Не сводя с меня умоляющего взгляда, она мягко высвободила пальцы и прижалась ко мне. – Я так хочу быть с вами, но не могу. Наш ребенок должен родиться в законном браке. Иначе ради чего столько страданий? Уступив вам, я действительно заслужу данное мне людьми прозвище… королевской шлюхи.

Не дав мне времени опомниться, она выскользнула из моих объятий и убежала по коридору в сторону своей комнаты.

Я провел очередную бессонную ночь.

Зато дни радовали меня. Охотничьи вылазки с рассвета до заката, великолепные вечерние трапезы из добытой дичи, лютневая музыка и карточные игры возле камина в милой дружеской атмосфере.

Потом прибыло ожидаемое письмо от Екатерины. Очередная из ее тошнотворных, приторных уловок. Она выражала сожаление, что не смогла встать пораньше и проститься со мной. И была бы рада узнать, все ли у меня хорошо.

Безусловно, все отлично, раз я не вижу ее! Зловредная стерва! Я немедленно сел и настрочил ответ… подчеркнув, как мало ее волнуют покой и здоровье короля, раз она стремится погубить и то и другое. А на самом деле я чувствовал себя значительно лучше с тех пор, как удалился от нее. Не затрудняясь прочесть написанное, я вручил письмецо курьеру. Хватит с меня ее лицемерного притворства!

Следующая неделя прошла спокойно, затем пришло другое послание. В нем она упрекала меня, заявляя, что я обязан был попрощаться с ней.

Зачем? Чтобы лишний раз поругаться? Когда мы покинули Дирфилд и перебрались поближе к Лондону, я наконец решил созвать совет. Меня заботило уже не частное, а государственное дело. Я хотел, чтобы все узнали о причинах и следствиях моих действий. На совете мы общими усилиями составили официальное письмо вдовствующей принцессе, поставив ее в известность, что я не желаю более видеться с ней, ибо ее неповиновение крайне меня огорчает.

Когда через месяц мое путешествие закончилось, совет известил ее о том, что король возвращается в Виндзор и повелевает ей переехать в старый особняк Уолси. Чем раньше, тем лучше. После чего Екатерина должна удалиться в новую постоянную резиденцию, выбрав ее по собственному желанию.

Свершилось. Свершилось! Я с трудом верил в это. Но почему же к моему блаженству примешивалось отчаяние?

О том, что я расстался с Екатериной, очень скоро узнали все – и многие не одобряли меня. Увы, одновременно начали выходить парламентские законы, устанавливающие церковные реформы. Народ, видимо, понимал, что рушатся древние устои, и страшился неведомого будущего.

Пятнадцатого мая 1532 года конвокация признала меня «единственным верховным главой церкви Англии на земле». А шестнадцатого мая Мор отказался от должности канцлера.

Он принес мне свои должностные печати, те самые, которые с огромной неохотой пришлось сдать Уолси.

Помню, я сидел один в своем кабинете и читал. Мор удостоился приглашения войти, – можно сказать, я сделал для него редкое исключение. И дело тут не в гордыне, просто здесь было мое убежище, своеобразное святилище, и любое постороннее вторжение могло осквернить его. Но Мора я считал человеком особенным.

– Томас, – сказал я, поднимаясь, чтобы приветствовать его, – как славно, что вы навестили меня именно сейчас!

Я не кривил душой, последнее время меня одолевали грустные мысли, а Томасу Мору всегда удавалось приободрить своего короля. Однако я заметил скорбное выражение его лица. Кроме того, у него в руках был какой-то сверток. Неужели Томас приготовил подарок?

– Ваша милость, – начал он, – мне больно говорить…

И тут я все понял. Понял еще до того, как он начал разворачивать бумагу. Он решил бросить меня.

– Нет, Томас! – прервал я его, словно это могло что-то исправить. – Вы не можете! Я нуждаюсь в вас!

– Вашей милости не нужен тот, кто не поддерживает вашу политику. К сожалению, последние события так подействовали на меня, что я более не могу добросовестно служить вам.

О, только не это!

– Почему? – взмолился я.

– Решение конвокации признать обвинение в измене и провозгласить вас «верховным главой церкви Англии» не оставило мне выбора.

Его спокойные серые глаза встретились с моими.

– Но это не имеет отношения к канцлерству!

– Канцлер обязан думать обо всем, ваша милость. Ведь я ваш главный министр. А если я не могу с чистым сердцем поддержать ваши реформы, то какая же от меня польза?

– Огромная! Народ любит вас. Пэры прислушиваются к вам. В Европе ценят ваш ум. Вы самый уважаемый человек в Англии.

– Иными словами, вы хотите, чтобы я номинально занимал эту должность, дабы придать ауру ангельской чистоты королевским деяниям. Ваша милость, даже ради любви к вам я не могу поступиться своей совестью. Это моя единственная драгоценность. Как вам известно, – рассмеялся он, – я не беру взяток. Я покинул суд по ходатайствам таким же бедным, каким вошел в его двери, а нынче средств у меня поубавилось, поскольку, смею заметить, мне пришлось потратить изрядную сумму, чтобы перевезти сюда пожитки из Челси.

Я не знал, что ответить. Все его слова были правдой. Я хотел, чтобы он поставил печать одобрения на избранной мной линии правления. Если бы Мор поддержал меня, мне простили бы все, что угодно. Мне стало очень стыдно.

– Томас, мне нужно, чтобы вы остались, – просто сказал я.

– Я не могу, ваша милость, – так же просто ответил он.

Вот так все и кончилось. Он передал мне большую государственную печать и золотую цепь, кисло улыбнулся и закрыл за собой дверь.

Томас меня бросил! Светлейшая голова, самый разумный голос, глубочайший ум среди всех известных мне людей. Неужели теперь все отвернутся от меня? И ради чего я боролся? Порой я сам не понимал этого. Знал только то, что должен продолжать борьбу.

45

С Екатериной худо-бедно удалось договориться. Однако, не подчинившись моему распоряжению, она не выбрала постоянной «удаленной резиденции» и упорно отказывалась покидать окрестности столицы.

Ну что ж, отлично. Придется указать ей будущее место жительства. Я решил, что это будет Амптхилл в Бедфордшире, северное поместье в сорока милях от Лондона.

По моему приказу к Екатерине отправилась депутация из тридцати советников для передачи следующих распоряжений: в двухнедельный срок переехать в Амптхилл; на две трети сократить штат придворных слуг; впредь не титуловать себя королевой; признать меня верховным главой церкви Англии.

Как я и ожидал, она пренебрегла выполнением двух последних пунктов и заявила, что с удовольствием отпустит любого из тех слуг, кто не считает ее королевой, и что совесть не позволяет ей назвать «своего мужа» главой церкви.

Ох! Какова женщина, невыносимо зловредная упрямица! Цепляться за несуществующие узы… с такой трогательной и возмутительной патетикой!

А Мария… Ее высокомерие и грубость показали, что она всецело дочь своей матери, от моей натуры ей не передалось ничего. Она твердила то о Екатерине, то о церкви и о том, как несправедливо я обошелся с обеими. Честно говоря, при всей любви к дочери я не знал, что мне делать с ней, но отлично понял, как враждебно она теперь ко мне относится. С глубокой печалью я отправил эту шестнадцатилетнюю девушку вместе с ее придворными в поместье Бьюли в Эссексе.

Следовало срочно покончить с оппозиционерами и скептиками, которые начали плодиться в моем королевстве. Возможно, они быстрее утихомирятся, если Уорхем, архиепископ Кентерберийский, обвенчает нас с Анной. Высший прелат в нашей стране, для английских подданных он исполнял роль папского заместителя. Вдобавок он проводил брачную церемонию, скрепившую наш «союз» с Екатериной. Ему будет проще, чем кому-либо, объявить незаконным мое первое супружество. Надо настоять на этом.

К моему удивлению, Уорхем отказался. Более того, осудил мои «сладострастные желания», а по поводу отделения от папской власти прочел мне суровую отповедь. Я был рад, когда избавился от его присутствия.

Оставшись один, я принялся бродить по своим покоям. Положение по-прежнему казалось безнадежным. Мор покинул меня. Высший церковный сановник страны не пожелал обвенчать меня с Анной. Папа продолжал угрожать мне отлучением. На моей стороне оставались только Анна и парламент.

И вот, когда я совсем было отчаялся в своем предприятии, обстоятельства изменились с внезапностью летней грозы.

Вмешался Господь, забрав к себе Уорхема. Несмотря на то что святой отец достиг весьма почтенного возраста и давно разменял девятый десяток, я не надеялся, что скоро отделаюсь от него. Я знал его с самого детства, и в моих глазах он был не простым смертным, а прежде всего богоданным и вечным слугой Господа.

Уорхем умер в августе 1532 года. Пора подыскать нового архиепископа – того, кто готов уступить мне. И кому же оказать такую честь? Я уже знал ответ: Томас Кранмер.

Кранмер изумился, когда я сообщил ему о его назначении. Пытаясь возражать, он заметил, что является всего лишь обычным священником. Разумеется, епископская мантия…

А я напомнил ему о Томасе Бекете[72], который, как известно, был дьяконом.

– Но, ваша милость, – запинаясь, произнес он, – Бекета канонизировали, он поистине святой, в то время как я…

– Вы тоже святой человек. В этом у меня нет сомнений, Томас. Послушайте! Да у вас даже имена одинаковые! Разве сие не есть доброе предзнаменование?

Он смотрел на меня смущенно и виновато. Еще ни один кандидат на сан архиепископа Кентерберийского не воспринимал известие о своем повышении с меньшей радостью.

– Я с легкостью получу от папы необходимые буллы… то есть этот епископ Римский… утвердит все в должное время, без задержки. На будущий год вы уже вполне освоитесь с вашими обязанностями высшего духовного лица Англии!

И вновь Кранмер поднял на меня горестные глаза. Я был воодушевлен, а он опечален!

– Да, ваша милость, – наконец выдавил он. – Благодарю вас, ваша милость.

Теперь я знал, в каком направлении надо идти, путь прояснился. С архиепископом Кранмером, которого должным образом утвердит Климент (вскоре его угрозы будут не страшны, ибо папская власть перестанет распространяться на Англию), моя церковь вновь будет законной. Независимый от папы, однако назначенный и утвержденный Римом, Кранмер обвенчает меня с Анной, а заодно объявит о недействительном браке с Екатериной.

Анна ликовала. Наконец-то, после пяти с лишним лет ожидания, наши планы близились к завершению. Эти буллы прибудут без задержки. Между тем я мог еще больше порадовать ее: мы с Франциском назначили встречу в Кале, и Анна поедет туда фактически королевой. С недавних пор Франциск стал проявлять сочувствие ко мне и интерес к моему делу – по некоторым подозрениям, из-за противоборства с императором – и воспылал желанием встретиться и обсудить многие вопросы.

Впервые с 1520 года, спустя двенадцать лет, я вновь собрался пересечь Английский канал и увидеть Франциска. С тех пор мы оба лишились старых королев и обрели новых. Полагаю, мы потеряли гораздо больше, чем получили, но старались не задумываться об этом.

Анне предстояло стать моей женой, и я счел вполне уместным, чтобы она начала носить королевские драгоценности, формально еще принадлежавшие Екатерине.

Я отправил к незаконной супруге посыльного с требованием отдать их – и получил отпор. Впрочем, иного я и не ждал. Она заявила, что без лично написанного мной приказа и пальцем не шевельнет. Дескать, только такой документ убедит ее, что супруг помутился рассудком, раз полагает уместным отнять у нее фамильные сокровища. А сама она не может отказаться от них «ради такой безнравственной цели, как украшение особы, являющей собой воплощение греховности христианского мира и навлекающей поношения и позор на короля».

Почему она так упорно досаждала мне? Правда, Екатерина никогда не угрожала мне, но дразнила меня и порой приводила в ярость. Она мелочилась, и это выглядело жалко.

Ходили слухи, что мы с Анной хотим обвенчаться во Франции. Какие глупости! Королевская свадьба состоится на земле Англии, и церемонию проведет английский священник. Тем самым будет утверждена непреложность нашего брака.

Увидев Франциска, я сразу отметил, как он постарел. Потом мне пришло в голову, что он подумал то же самое обо мне. Мы оба изумленно взирали друг на друга. На сей раз мы не утруждали себя устройством «Поля золотой парчи», а попросту договорились о встрече в королевском маноре вблизи границы Кале.

Франциск заметно прибавил в весе и облачился в еще более кричащий по сравнению с прежними наряд. Юношеский задор его сменился стойким цинизмом. Возможно, сказалось пребывание в испанской тюрьме после поражения, нанесенного Карлом. Нынче Франциск безудержно растрачивал свою жизнь в охотах и развлечениях. Достигнув тридцати восьми лет, он так и не стал настоящим государем, словно предпочел предать забвению обременительные королевские заботы. Рядом с ним я чувствовал себя глубоким старцем. А всё последние пять лет! Как они изменили меня! Прежде я был неопытным правителем. Меня всячески опекал Уолси. А теперь… теперь я ни от кого не завишу. Порой это удивляет меня самого. Однако я понимал, что еще топчусь на пороге нового мира, присматриваясь к нему, дабы обвыкнуться и сделать решительный шаг.

Все пошло не так, как мне хотелось. Возникли досадные сложности из-за того, что со мной приехала Анна – пока незаконная королева. Ее отказалась принимать новая жена Франциска (ему пришлось вступить в этот брак в обмен на свободу), сестра императора. И сестра Франциска, Маргарита, последовала ее примеру. Это обидело Анну, поскольку в детстве она служила в ее свите при французском дворе.

А когда Франциск в разговоре весьма неуклюже заметил, что герцогиня де Вандом – дама (как бы это сказать?) с подмоченной репутацией, Анна, и без того оскорбленная, была задета до глубины души. В итоге она, увешанная драгоценностями Екатерины, сидела в одиночестве, пока я встречался с Франциском за пределами Кале.

Нам многое пришлось обсудить. В основном разговор шел о Клименте и Карле – вернее, о наших общих страхах и напастях. Франциск предложил провести во Франции папский совет, касающийся моего брака. Он обещал убедить его святейшество в том, что я готов признать любое решение, какое вынесет это собрание. Я скептически отнесся к его словам, поскольку сам толком не знал, как поступлю, если папа после стольких лет сочтет мои притязания обоснованными.

Мы вернулись в Кале, где я нашел Анну в тихом унынии. Она сетовала, что так и не ступила на ту землю, где прошли ее юные годы. Там тепло принимали ее сестру, которая некогда грела постель французского короля. А сама Анна, отказавшая как Франциску, так и мне, в награду получила прозвище «пучеглазая шлюха». Да и, судя по всему, во Франции ее считали особой низкого положения.

Я вошел в королевские покои и увидел дивную картину. Анна спала в мягком кресле. Ее голова откинулась назад, рот приоткрылся… Крайне возбуждающая поза… хотя Анна, должно быть, приняла ее бессознательно. На ее шее поблескивало Екатеринино колье. Подойдя ближе, я разглядел, что она нацепила сразу все украшения: серьги, браслеты, ожерелья. Стремясь показать, что пренебрежение окружающих ей нипочем, она решила нарядиться по-королевски, словно заявляла: «Что бы вы там ни думали, а я все равно буду носить эти драгоценности. Даже если мне придется наслаждаться ими в одиночестве».

Я стоял, глядя на нее. Бедная Анна. Во сне она казалась юной; я будто вновь видел ту девушку, в которую когда-то влюбился. Она отдала мне свою молодость, выдержала общественную клевету и теперь ожидала от меня решительных действий. И вот эта поездка во Францию, вместо того чтобы возвысить Анну, закончилась опять-таки ее позором. С каким-то детским упрямством она надела королевские драгоценности, а потом, устав от переживаний, случайно уснула.

Стоя совсем близко, я любовался ею. Ее редкостную красоту подчеркивал приглушенный свет – большая свеча горела на столе рядом с креслом. Игриво мерцали грани самоцветов, покоившихся на груди Анны.

Я позвал ее по имени, слегка коснувшись рукава платья.

Она не пошевелилась.

– Анна, – повторил я, на сей раз нежно потрепав ее по плечу.

Она медленно приоткрыла глаза и взглянула на меня. Вид у нее был смущенный.

– Ах, – наконец сонно пробормотала она, опустив взор.

Очевидно, она собиралась тайно покрасоваться в роскошных украшениях и снять их задолго до моего возвращения. И поэтому, обнаружив их сейчас на себе, пришла в замешательство.

– Вы осваиваете роль королевы, – вырвалось у меня, – вам это совсем не помешает.

Помотав головой, Анна пыталась сосредоточиться и стряхнуть остатки сна.

– Я нечаянно задремала… – пролепетала она.

– Так я и понял, – заметил я, рассмеявшись.

Она не поддержала веселья. Напротив, вяло поднялась с кресла и стала ходить по будуару, теребя в пальцах кружева. Молчание затянулось. Анна делала круг за кругом, будто безумная. Мне надоели эти сомнамбулические движения.

– Анна, в чем дело? – спросил я как можно мягче.

Однако она продолжала взирать на меня пустыми глазами – открытыми, но бессмысленными.

– Анна, – настойчиво повторил я, – вы должны рассказать мне, что вас так терзает.

Она глянула на меня со странной печалью, словно знала ответ, но не желала говорить. Я видел такое выражение на лице Марии, когда лет в семь-восемь ее заставляли признаться в какой-нибудь оплошности.

– Просто… я всего лишь грущу. – Она коснулась драгоценностей. – Мне нравится играть с ними. Они поистине королевские. И когда я остаюсь одна, то верю, что сбудутся все ваши обещания, я стану вашей женой. Меня будут уважать во Франции, и самому французскому королю, а не его шлюхе придется устроить мне пышный прием.

Она приблизилась ко мне и обхватила руками мою голову:

– Ах, Генрих, увы… пока король Англии – мой единственный друг.

– Но вы, безусловно, будете английской королевой, – заверил я ее. – И тогда у вас появится множество друзей. Так много, что вы не сможете разобраться, кто же из них относится к вам с непритворным дружелюбием.

Она сдавленно рассмеялась:

– Так говорят облеченные властью особы. Но мне кажется, что я всегда сумею распознать настоящих друзей.

– Значит, люди, обретая могущество, теряют проницательность?

Она повернулась кругом.

– Да! Ведь никто не осмеливается говорить вам правду. Всех заботит лишь собственный успех, все, точно голодные лошади, проталкиваются к кормушке. И на всякий случай заранее рассыпаются в комплиментах.

Я поморщился:

– Анна, постарайтесь быть немного доброжелательнее.

– Ни за что! Ведь со мной никто не был добрым!

– А как же я?

– Временами. – Она снова принялась слоняться по комнате. – Да, как многие мужчины, вы держите при себе двух дам. Мне перепадают безделушки и подарки, а Екатерине – церемониальные почести. Две жены! Странно, что вы еще не уподобились туркам и не обзавелись гаремом. Насколько мне известно, мусульманский закон разрешает иметь четырех наложниц.

Во мне начал подниматься гнев.

– О Мадонна! Прекратите же, Анна! Не доводите меня до крайности.

Она замерла у камина – молчаливая, холодная, как статуя. В отблесках огня складки платья казались высеченными из камня. Затем Анна вновь заговорила:

– До крайности? За двадцать с лишним лет вы успели познать много женщин! На любой вкус – от набожной Екатерины до моей уступчивой сестры Марии! А я все еще девственна! – Она начала наступать на меня. – Вы отняли у меня возлюбленного, когда мне не было еще и двадцати. А что предложили взамен? Ничего. Ничего, кроме ожидания и… оскорбительных поношений.

– Я предложил вам свою любовь… и трон.

– В какой последовательности?

Она разразилась язвительным звонким хохотом.

Мне очень не понравился ее смех. Но потом она повернулась ко мне, и, увидев ее лицо, я забыл обо всем на свете.

– Я не могу сделать вас королевой до нашего венчания, – сказал я. – Кранмер поженит нас. Но пока папа не возведет его в сан архиепископа, любые проведенные им ритуалы не будут иметь законной силы. Более того, спешка испортит все наши планы. Но осталось совсем недолго. Мы должны потерпеть.

– Потерпеть?! – вскричала Анна и бросилась к кофрам и сундукам.

Лихорадочно открывая их, она начала разбрасывать свои наряды.

– Все это мне заказали, когда впервые представили ко двору! А нынче эти платья поблекли и вышли из моды! Сколько же еще ждать?

– Всего лишь несколько месяцев, любимая.

Я надеялся успокоить ее.

– Несколько месяцев! Несколько лет! Несколько десятилетий!

Лицо Анны сморщилось, а губы искривились в уродливой гримасе.

– Как некрасиво, – укоризненно заметил я. – Королеве не подобает так вести себя.

Лицо ее разгладилось, она взяла себя в руки.

– Да. Королеве следует быть терпеливой и многострадальной. Как ваша Екатерина. Сначала десять лет ждать обручения. Еще семь лет – венчания. А затем лет шесть терпеть, пока король развлекается с полюбовницей… последней в длинном списке.

– Анна, вы несправедливы. Вам же известно, что остальные…

– Ничего для вас не значили? Почему же тогда вы возились с ними?

– Я не могу…

– Вы не можете ответить? Нет, вам просто нечего сказать!

Она тряхнула длинными густыми волосами и усмехнулась. Мной овладел гнев, сделав меня своим рабом.

– Я отвечаю так, как мне угодно!

Резко шагнув вперед, я крепко схватил Анну за плечи. Узкие, щуплые плечики, лишь тонкий слой плоти защищал ее хрупкие кости. Я ожидал, что она поморщится, но ошибся.

– Ради вас я подверг опасности мое королевство! Разрушил древние устои, поссорился с папой и императором, даже любимая дочь отвергла меня… что же еще могу я сделать для доказательства того, что вы значите для меня больше всего на свете?

Лицо ее по-прежнему хранило отчужденное, самодовольное выражение, и это окончательно вывело меня из себя.

– А вы, однако, не проявили ко мне простой благосклонности… той благосклонности, что дарит возлюбленному любая молочница. Зато имеете дерзость примерять королевские драгоценности!

Взмахнув рукой, я рванул ожерелье на ее шее. Я не удосужился расстегнуть его, нить лопнула, и самоцветы с глухим стуком попадали на ковер. Руки Анны взлетели к горлу. На нежной коже выступил тонкий красный рубец. Она задохнулась от возмущения, но не забывала пристально следить за тем, куда укатился каждый камень.

– Ваше беспричинное буйство свидетельствует о незрелости, – обиженно заявила она, поспешно собирая жемчуга и рубины.

Вскоре она выпрямилась с полной пригоршней сверкающих камней. Однако, взяв ее за руки, я с силой развел их, и драгоценности вновь рассыпались по полу.

– А ваша поспешность говорит о жадности, – парировал я.

Она вызывающе взглянула на меня. Ее красота по-прежнему покоряла меня, но почему-то мое чувство к Анне окрасилось легким оттенком неприязни.

– Вам не удастся больше сдерживать мою страсть, – услышал я собственные слова.

И сказанное мной произошло наяву.

Склонившись, я властно поцеловал Анну. После легкого сопротивления она с внезапной пылкостью обняла меня.

Никогда еще она не порождала во мне столь пламенного возбуждения. Я понял, что та ночь – промозглая октябрьская ночь на французском берегу – подарит мне счастье, которого я дожидался шесть лет… более того, всю жизнь.

Я целовал ее лицо, волосы, шею, грудь. Прижавшись ко мне, Анна дрожала всем телом. Я перенес ее на подушки и меховые покрывала, громоздившиеся у стены возле камина. Наконец-то моя возлюбленная всецело принадлежала мне.

Я не мог ни о чем думать; мой мозг умер, его место занял бездонный источник страсти. Я сознавал лишь, что люблю ее и сейчас она отдастся мне. Все прочие мысли улетучились из моей головы.

Анна была безвольна, но не равнодушна… податлива и уступчива. Зная, к чему приведет мой порыв, она не сопротивлялась. Она приняла случившееся так же, как приняла меня.

Мы соединились, и это обожгло, потрясло меня до глубины души, до экстаза. Где-то внутри меня прозвучал голос: «Отныне ты станешь другим человеком. Со старым покончено». И одновременно казалось, что все только начинается. Я рвался к свету, свободе, парил в райской эйфории.

А потом… наступил неизменный конец. Однако все завершилось удивительно мягко. Спустившись на землю, я почувствовал близость Анны. Она смотрела на меня. Ее глаза сияли новым светом. Она погладила меня по щеке. Обнаженное тонкое тело едва прикрывала меховая полость, лежавшая возле камина. О, Анна стала другой! Знакомым было только лицо, обрамленное длинными волосами. Густые пряди рассыпались по груди, и мой нескромный взгляд не мог проникнуть сквозь их черный шелк.

– Анна… я…

– Ш-ш-ш… – Она нежно приложила пальчики к моим губам, вынуждая умолкнуть, медленно приподнялась и поцеловала меня. – Ничего не говори.

Какой щедрый подарок – позволение молчать, хранить таинство чувств!

Мы долго лежали рядом в полной тишине. Заметно похолодало, огонь в камине почти погас. Я поднялся, собираясь подбросить новых дров. Ее рука вспорхнула легкой бабочкой и остановила меня.

– Не надо, – сказала Анна. – Пусть гаснет. Уже поздно.

Молча одевшись, я покинул ее будуар. Я потерял дар речи, и мне было нечего сказать даже самому себе.

46

Следующие несколько дней во Франции прошли в мелких хлопотах. Я делал все, что надо, хотя мысли мои витали далеко. Я не мог забыть те три часа в будуаре Анны, однако окружил их воображаемой непроницаемой завесой, словно не смел прикоснуться к священным дарам этой ночи. Анну я с тех пор не видел. Даже во время возвращения в Кале она не выходила из своей каюты на нижней палубе и не искала встреч со мной.

После прибытия в Англию мы с Анной не встречались еще пару дней. Она занималась обновлением своих дворцовых покоев и, казалось, монашески избегала общества. Я предположил, что она переживает из-за своего поведения во время нашего пребывания во Франции, поэтому решил убедить ее в том, что ей нечего стыдиться или бояться.

Дверь открылась, и с порога на меня пристально взглянула необычайно красивая, но… незнакомая женщина. Оказывается, я почти забыл ее образ, он лишь изредка, невольно всплывал в моих мечтах. Порой в каком-то помрачении мне хотелось никогда больше не видеть ее. И в то же время я тосковал о ней.

Она тоже смотрела на меня, как на чужого.

– Что вам угодно? – вежливо спросила она.

– Мне угодно поговорить с вами наедине.

Было раннее утро, и она поняла, что я действительно хочу лишь побеседовать.

Она впустила меня в свои покои. Здесь, в Ричмонде, обстановка отличалась скудностью. Лучшие вещи она держала в любимой резиденции на Йорк-плейс.

– Не знаю даже, с чего начать, – выдавил я.

– Начните сначала, – предложила Анна, небрежно опираясь на каминную полку.

Она не переживала и вовсе не боялась нашей новой встречи!

– Да. Сначала, – невольно повторил я. – Сложно объяснить…

– Между теми, чьи сердца стучат в унисон, не бывает сложностей, – легко закончила она за меня.

Я прочистил горло. Ее замечание было редкостным заблуждением. Но это из-за ее молодости.

– Поймите, – начал я, – что во Франции…

Она резко развернулась, ее юбки взметнулись волной и опали.

– Нет уж. Тут и понимать нечего. За исключением того, что я вела себя как дурочка.

Я бросился к ней (по-дурацки выглядел именно я) и схватил ее за плечи.

– Милая Анна, вскоре по моему приказу пройдут особая церемония и месса… вам будет пожалован один из самых высоких аристократических титулов в нашем королевстве. Вы станете маркизой Пембрук. Не женой маркиза, а единовластной владелицей Пембрукшира!

Она выглядела потрясенной. Кровь отхлынула от ее лица, и оно побелело как мел.

– Совершенно независимой и полноправной главой рода, – продолжил я. – Этот титул навечно закрепится за вами и вашими потомками. В Англии равной вам будет лишь одна леди, маркиза Эксетер, да и то благодаря своему супругу. А вам не придется ни с кем делить это высокое имя, более того, такой титул жаловался всегда исключительно королевским родственникам. Мой дядя Джаспер Тюдор был графом Пембруком.

Я ожидал увидеть на ее лице выражение трепета или признательности, но ошибался. Вместо этого Анна взглянула на меня с невыразимой печалью.

– Неужели это все, чего я достойна? И мне не суждено стать королевой?

– Ничего подобного! Такое пожалование предназначено лишь для одурачивания папы. Поскольку ему в голову придут те же мысли. И он тут же выдаст буллы Кранмеру – да-да, вашему Кранмеру! – и назначит его архиепископом Кентерберийским. Благодаря чему мы обретем свободу! Рукоположенный Римом Кранмер утихомирит возмущенных консерваторов, а затем объявит наш брак с Екатериной незаконным… И очень скоро обвенчает нас. Это лишь тонкий отвлекающий маневр, любовь моя, и ничего более!

Она задумчиво помолчала. На ее хорошеньком (хотя последнее время озабоченном) личике отразилась напряженная работа расчетливого ума… ума, равного Уолси. С большой долей вероятности я мог прочитать ее мысли: «Я отдалась ему. И возможно, уже жду ребенка. Что же будет, если, несмотря на его обещания, мне так и не удастся стать королевой?»

– А мои потомки? – невозмутимо спросила она.

– В жалованной грамоте будет указано, что ваш титул унаследуют все наследники мужского пола. И намеренно не оговаривается, что они должны быть законнорожденными.

– Почему же только мужского? Значит, моя дочь не получит титул, который безраздельно принадлежит мне?

– Анна… сложность вопроса о равных правах дочерей и сыновей как раз и привела меня к нынешнему положению! Неужели вы не понимаете…

– И когда же состоится эта церемония? – с улыбкой прервала она меня.

– Уже через пару недель. В Виндзоре. Закажите себе наряды, любовь моя. И отнесите расходы на счет личной королевской казны.

Смягчившись, она подошла и поцеловала меня. В считаные мгновения мы преодолели множество королевских покоев и оказались в моей опочивальне.

Я устроил Анне так называемое пожалование во время воскресной мессы в виндзорской часовне Святого Георгия. Этот готический храм с веерными сводами, светлый и блистающий, недавно обрел новый облик. Мне подумалось, что там будет вполне уместно провести задуманную мной церемонию, равных которой никто не устраивал.

По правде говоря, это было первое из моих беспримерных деяний, и меня еще очень волновало, что скажут люди. Начнут ли они роптать? Смирятся ли с неизбежностью, скрыв недовольство под любезными масками? Или на их лицах отразится откровенное осуждение?

Я пригласил Анну на королевский помост и, пожаловав грамоту, предложил огласить текст. Читала она на удивление громким чистым голосом, словно с вызовом предлагала герцогам Норфолку и Суффолку, французским и императорским послам, сановникам и прочим свидетелям найти в ее речи хоть одну оплошность. Так она держалась всегда: безрассудно дерзко и независимо. Как раз такой я любил ее и в итоге за это же возненавидел.

Когда Анна закончила, я подошел к ней и накинул на ее плечи отделанную горностаем алую мантию – новый титул давал право носить ее. Увенчав диадемой блестящие волосы новоявленной маркизы Пембрук, я завершил церемонию. Она поблагодарила меня любезно – но с такой холодной сдержанностью, словно обращалась к незнакомцу, – и после того, как в очередной раз зазвучали трубы, развернулась и величественно покинула часовню.

Я оглядел собрание, пытаясь уловить настроение присутствовавших. В воздухе повисло напряжение: никто не шелохнулся, полная неподвижность выдала и совершенное единодушие.

«Проклятье!» – подумал я, но тут же спохватился. Чего я, собственно, ожидал? Я сам с трудом выдерживаю день в новых башмаках. Поначалу они всегда досадно жмут или натирают. Но пройдет неделя-другая, и уже кажется, что вы родились в них. Точно так же придворные вскоре примут и Анну!

К вечеру того же дня я нашел ее в гостиной на Йорк-плейс.

Анна переоделась в простое светлое платье, не потрудившись украсить его драгоценностями. На столике поблескивала диадема, а со спинки кресла свешивалась алая бархатная мантия, – должно быть, маркизе не хотелось убирать их.

Я одобрительно оглядел комнату. Обстановка отличалась изысканностью. Возможно, такие же перемены ждут и другие дворцы – из них наконец будет изгнан испанский дух. С огромным облегчением я отметил исчезновение исповедальни и покаянной молельни Екатерины, мрачная ниша превратилась в уютный закуток, освещенный солнцем. Здесь можно было отдохнуть и поиграть на лютне.

Вся лучась радостью, Анна пылко приветствовала меня. Мы слились в любовном объятии, совершенно забыв о показной благопристойности, явленной нами всего несколько часов тому назад.

– Вы ведете себя вовсе не как благородная маркиза, – заметил я.

– Зато благородными стали мои чувства! – парировала Анна, вырвалась из моих рук, едва не сбросив диадему, которую надела набекрень, и заливисто рассмеялась.

Я подошел и снял с нее украшение.

– Королевская корона подойдет вам лучше, – произнес я, ласково приподняв ее густые блестящие волосы и обнажив тонкую шею. – Хотя вас вряд ли устроит традиционная корона святого Эдуарда. Ваша шейка согнется под ее тяжестью. Придется заказать новую, более легкую корону.

– Разве моя шея недостаточно крепка?

Она вызывающе глянула на меня.

– Нет, просто старая корона ужасно тяжелая. Но не волнуйтесь, у вас будет новая. Прежние могли носить только особы с бычьими шеями.

– Такими, как у вас с Екатериной? – рассмеялась она.

Поистине, она напоминала шаловливого ребенка и казалась даже моложе принцессы Марии.

– Да. Для такой тяжести не годятся лебединые шеи, что соперничают с гибкими ивовыми ветвями и стеблями нарциссов.

Она расхохоталась, закинув назад голову.

– Тогда закажите для меня легкую корону, любовь моя, – сказала она, взяв меня за руки и увлекая в свой будуар.

Ее волосы волнами рассыпались по плечам. Анна заразительно смеялась; смеялся и я; никогда еще я не чувствовал себя таким счастливым, никогда не любил ее с такой страстью. Полагаю, что в тот сумасшедший, ослепительно яркий день мы и зачали Елизавету.

Первый день нового 1533 года. Отстояв целый день в Большом зале Хэмптон-корта на церемонии приема и раздачи подарков, я едва держался на ногах. За окнами белело низкое небо, а внутри все блистало огнями и золотом. Горели светильники, мелькали бархатные наряды, лилось вино. Я сделал много дорогих подарков – их выбирал Кромвель, ибо у меня не было времени на такие мелочи, – и получил в ответ множество бесполезных и льстивых подношений.

Вернувшись к себе, я порадовался окончанию праздничной пытки. Я послал за Анной, и она явилась почти мгновенно.

– Счастливого Нового года, любовь моя.

Я вручил ей в подарок очередную драгоценность. Мне думалось, что ей уж надоели блестящие побрякушки. Но сегодня, увидев иерусалимский сапфир, она онемела от восторга.

– Я еще не оправил его в кольцо или брошь, – пояснил я. – Этот самоцвет привезли в Англию крестоносцы, сражавшиеся бок о бок с Ричардом Львиное Сердце. Более трех веков камень покоился в древнем сундуке, завернутый в эту замшу еще в Святой земле. Почему-то до сих пор мне не хотелось тревожить это сокровище.

Поняла ли она мой намек?

Она нежно коснулась древней замши.

– Ничто на свете не сделает этот подарок более драгоценным. Вот подходящее для него местечко, – сказала она, аккуратно сложила сверток по старым складкам и убрала в бархатный мешочек.

Ее глаза сияли невиданным доселе блеском.

– У меня тоже есть для вас новогодний подарок. Ваше сокровище из Святой земли послужит для него благословением… Я буду беречь его вечно.

Она стояла передо мной с пустыми руками.

– И где же он? – спросил я.

– Он… Я подарю вам ребенка.

В воздухе повисли четыре слова, произнесенные ее тихим голосом и значившие для меня больше, чем все богатства крестоносцев. Я онемел от исступленного восторга.

– Анна…

– Он родится в конце лета.

Кроме ее имени, мне не удалось вымолвить ни звука.

Значит, все верно: свершенные мной перемены праведны.

Всю ночь я ворочался в кровати, попеременно испытывая то головокружительное ликование, то прозаическое уныние, подобно больному оспой, которого по очереди терзают жар и озноб. Радость была велика: Анна ждала ребенка, моего долгожданного наследника…

Но хватало и трудностей: надо обвенчаться с Анной, пока она беременна, и наш брак должен выдержать любые удары закона, какой бы молниеносной силой он ни обладал. А еще было бы славно – необязательно, но очень кстати, – если бы удалось короновать Анну. Благодаря пышной церемонии новая королева затмила бы образ Екатерины в народной памяти. Хотя задача не из простых…

Итак… для начала необходимо законное венчание. Без него все прочее бессмысленно. Надо как можно скорее получить буллы от понтифика. Для достижения этого следует отвести глаза римским святошам… то есть показать, что я полностью утратил интерес к Анне, и добиться расположения папского нунция дель Бруджио. Климент должен быть убежден, что назначение Кранмера архиепископом Кентерберийским – легкая блажь короля и более чем скромная цена за то, чтобы надежно удержать его в папских объятиях.

Но для осуществления этого плана Анне придется подыграть мне – притвориться, что она смирилась с отставкой и готова покинуть двор. Я был уверен, что она с удовольствием примет участие в этом представлении.

Однако Анна сильно обиделась.

– Сидеть взаперти в собственных покоях? Рыдать на глазах у слуг? Никогда!

– Анна, это крайне необходимый обманный маневр.

– Опять будем «дурачить папу» – как вы заявили мне осенью?

– Точно.

– Ну уж нет! – вспыхнула она. – Вы каждую свою увертку норовите обрядить в папскую мантию. Думаете, я полная дура и не могу понять, что вы на самом деле задумали?

– Анна… – Я терпеливо объяснил ей, в какие хитросплетения мы попали из-за необходимости соблюсти все законы, и заключил: – Только тогда наш ребенок будет считаться законнорожденным.

– Ребенок! Ребенок! Неужели отныне вы станете твердить мне только о нем? А какой удел достанется Анне? Бедной, несчастной Анне?

Лицо ее приняло выражение несказанной муки. Затем она вскочила и бросилась в соседний будуар. Я вдруг осознал, что в ярости сжимаю и разжимаю кулаки. Я готов противостоять кому угодно, могу манипулировать папой, парламентом, подданными… Но лишь в том случае, если Анна будет моей союзницей, а не противником.

Она вернулась и приблизилась ко мне не совсем уверенной походкой.

– По-моему, надо как можно скорее обвенчаться, – спокойно произнесла она.

Сильный аромат розовой воды, которой она сполоснула рот, почти заглушал запах рвоты.

– Нам необязательно дожидаться Кранмера, – продолжила она. – Он сможет узаконить брак позже… задним числом. Для того и нужны архиепископы и папы. А обвенчать нас может любой священник.

– А как же публичная церемония… разве не о ней вы мечтаете, разве не об этом грезят все знатные дамы?

– Обычные женщины – да. Но у меня есть… любовь короля… и мне не нужно ничего подобного. Я только хочу стать вашей женой перед Богом.

Она права. Венчание, проведенное обычным священником и должным образом засвидетельствованное, не менее законно, чем пышная церемония в соборе. Возможно, оно будет подлинным таинством… Мое настроение заметно улучшилось. Не так ли поступил мой дед Эдуард, тайно обвенчавшись с Елизаветой в канун майских праздников?..

Тайные ритуалы… какая роскошь для короля! Анна то и дело открывала мне новые пути, которые раньше казались невозможными…

47

В конце января, когда холод проникает сквозь стены, под пустынными сводами Брайдуэллского дворца гуляли ледяные сквозняки, заставляя дрожать и часто кланяться пламя свечей. Они горели повсюду во множестве – ленивое солнце не желало подниматься часов до девяти, и в пять утра еще царила ночь. Мутно темнело окно, залепленное мокрым снегом. Возле него стоял смущенный и заспанный капеллан Эдвард Ли. У наших свидетелей тоже был слегка оторопевший вид.

Я нарядился в украшенный вышивкой камзол мшисто-зеленого оттенка и новый плащ с капюшоном, подбитый лисьим мехом. Остальные наспех надели что под руку попало, получив срочное приглашение явиться в мансарду. Заранее никого не оповещали, опасаясь того, что, узнав о тайной церемонии, кто-то попытается помешать ей.

Появилась Анна. В светло-голубом платье и меховой накидке она выглядела блистательно, несмотря на сонное выражение лица. Я предложил ей руку, мы прошли к алтарю и встали рядом.

– Вы можете приступать к брачной службе, – сказал я капеллану Ли.

– Но, ваша милость, у меня нет разрешения и никаких распоряжений от его святейшества…

– Они уже получены, – солгал я. – Позже вы убедитесь, что папа дал одобрительную санкцию на брак.

В некотором замешательстве он приступил к древнему ритуалу. Я сжал руку любимой. Голова у меня шла кругом – наконец Анна станет моей женой! Скромная церемония без оглушительных фанфар и высокопоставленных церковников. И никаких завершающих ее торжеств и турниров. Вместо всего этого – безрадостный тайный обряд с Анной, не имевшей даже свадебного платья, под музыку завывающей за окном зимней вьюги. Пламя свечей трепетало на ветру, проникавшему в узкие щели растрескавшегося строительного раствора. Холод стоял жуткий, и, когда настало время обмениваться кольцами, мои пальцы совершенно закоченели.

Никто не ликовал, когда все закончилось. Молчаливая вереница свидетелей покинула мансарду и, как призрачная тень, растворилась в сером утреннем сумраке.

Оставшись одни, мы с Анной переглянулись.

– Что ж, жена моя… – нарушив затянувшееся молчание, начал было я.

Мне хотелось поздравить ее в легкомысленной, шутливой манере, но это желание пропало, когда я взглянул на нее: ее молодость и красота, да и вся ее жизнь теперь принадлежали мне.

– Ах, Анна!.. – только и воскликнул я.

Обняв новобрачную, я ощутил, как все мое существо наполняется живительными силами. Как долго длилось ожидание, но оно благополучно завершилось, и судьба окончательно соединила меня с Анной, ныне моей законной женой.

Следующие несколько дней пролетели как сон. Я словно находился между небом и землей: днем, облаченный в парадные одежды, подписывал разные бумаги, в общем, выполнял королевские обязанности, а по ночам, сбрасывая торжественную маску, становился любящим молодоженом, тайным мужем Анны.

Январь закончился, начался февраль. Папа по-прежнему медлил. Из Рима не поступало никаких известий. Излишняя настойчивость могла бы выдать меня. Поэтому приходилось терпеливо ждать… а уж терпению жизнь меня научила.

Середина февраля. С карнизов свисали длинные сосульки, снега навалило выше колен. Дни стали длинными, и, судя по теням, до весны осталось недолго. Приближалась Пепельная среда, день покаяния. За ней последует Великий пост…

Перед началом поста я устроил скромный воскресный обед. Хотелось выпить вина, вдоволь поесть оленины и прочих яств, что будут запретными грядущие сорок дней. Я пригласил только тех, кого действительно желал видеть: Брэндона, Карью, Невилла и… Нет, не стоит врать. Честно говоря, лишь эту троицу я считал близкими людьми, а остальных гостей – Кромвеля, отца Анны и ее брата с женой Джейн – позвал из политических соображений… Болейнов – ради Анны, Кромвеля – чтобы он дал хоть немного отдохнуть своим тайным осведомителям. Потупив глаза, Анна сидела в окружении своих родственников, как и подобает незамужней девице. Ее девичья скромность пробудила во мне сладострастие, и я с удовольствием подыгрывал ей – эта игра воспламеняла мои желания больше, чем когда мы оставались в уединении.

Колеблющийся свет канделябров едва освещал ее фигуру, оставляя лицо в тени. Столовая была погружена в полумрак. В великолепном шкафу, который стоял у стены, поблескивала серебряная посуда в византийском стиле – подарок венецианского дожа. Как красиво смотрелась она в отблесках живого пламени; византийцы вообще создавали одни шедевры…

– Взгляните на это великолепие, – небрежно сказал я сидевшей рядом со мной вдовствующей герцогине Норфолк. – Эта серебряная посуда… разве не подобна она такой блестяще одаренной женщине, как маркиза Анна?

Герцогиня ответила мне пронзительным орлиным взором.

– Как вы могли сказать такое? – укорила меня Анна на следующий день, когда мое легкомысленное замечание распространилось среди придворных.

Да, высказывание, сделанное во хмелю, не кажется остроумным при отрезвляющем свете дня.

– Во всем виновато вино, – заключил я, устав оправдываться и давать пояснения.

– Хвала Мадонне, следующие сорок дней обильных возлияний не предвидится!

– Когда закончится пост, вы будете гулять со мной, не таясь, как моя жена и королева.

Это прозвучало как обещание.

– В канун Пасхи вы пойдете на службу рядом со мной, одаренная всеми титулами и королевскими драгоценностями!

– В канун Пасхи?

– Да. Поэтому все сорок постных дней вы можете молиться лишь о благополучном разрешении от бремени и долгом счастливом царствовании. Так все и будет… клянусь.

Через три дня наступила Пепельная среда. Промозглый холодный день. Седой пепел на моей голове… «Помни, человек, что ты прах и в прах обратишься».

«Прах…» – прошептал я, всем сердцем пытаясь постичь эту молитву, хотя во время поста 1533 года прахом еще не был. Меня переполняли надежды и радость жизни, ко мне пришло благословенное счастье – я был королем Англии, и Анна стала моей женой.

Двадцать второе февраля. Ранним утром Анна вышла из часовни, и во внутреннем дворе ей случайно встретилась компания придворных. Среди них она заметила Томаса Уайетта.

– Том! – воскликнула она, бросаясь к нему с протянутыми руками.

Ее громкий голос колокольчиком прозвенел в морозном зимнем воздухе.

– Ах, Том! Последние дни я просто мечтаю о яблоках. О простых яблоках, Том! И никто не может их достать! Ну что за прихоть, ума не приложу. – Она боязливо оглянулась. – Король говорит: «Должно быть, вы ждете ребенка!» Но я ответила ему: «Нет! Нет, не может быть!»

Рассмеявшись, она повернулась и убежала, оставив кавалеров в смущенном безмолвии. Но молчание не длилось долго, и вскоре новость обсуждал весь двор. Достигла она и моих ушей.

– Анна! Что означала ваша выходка?

Теперь настал мой черед отругать ее.

Сидя возле окна, она лениво перебирала струны лютни. Через окно проникал тусклый свет, казалось, все кругом изнемогало от тоски и уныния. Зима давно всем опостылела.

– Ничего, – вяло пробормотала Анна. – Я не понимаю, что на меня нашло…

Ее равнодушное оправдание вполне сошло за извинение. У меня не нашлось сил продолжать обсуждение.

– Несомненно…

Я взглянул на блеклые луга с однообразно серыми проплешинами пожухлой прошлогодней травы и пятнами почерневшего снега. Сколько же еще ждать? Когда придут вести из Рима? Южные дороги уже очистились.

– Проклятый Климент! – в сердцах воскликнул я.

Анна продолжала играть на лютне.

– Проклятая Екатерина! – добавил я для пущей важности. – Я отправил к ней очередную делегацию с повелением отказаться от своих претензий. Она не супруга мне и никогда не была ею. Однако упорствует по-прежнему. Точно попугай, твердит одно и то же: «Меня законно обвенчали с принцем Генрихом. Его святейшество одобрил наш брак. Я была, есть и буду женой короля до самой моей смерти».

– До самой смерти? – Анна отложила лютню. – Некоторые попугаи живут очень долго… Не запереть ли ее в золотую клетку, чтобы она пела свои песни без слушателей?

Да уж. Я окинул взглядом унылые, тянущиеся до горизонта просторы. Можно, разумеется, отправить Екатерину в местечко, где подобный пейзаж не меняется круглый год. Пусть поет псалмы куликам!

Бакден, построенный из красного кирпича, был вполне пристойным (по меркам Эдуарда III) дворцом в епископских владениях Линкольншира, и находился он на границе обширных болот, что тянутся вдоль восточного побережья страны – в так называемой Восточной Англии, древнем королевстве с таинственной историей и нездоровым климатом.

Приказ я издал незамедлительно. Вдовствующую принцессу надлежало срочно перевезти в Бакден.

Пусть себе томится на болотах!

Через пять дней прибывший из Амптхилла курьер доложил, что Екатерина протестует против переезда в Бакден, не признает никаких титулов, кроме королевского, и заказала для своей свиты новые ливреи – они украшены золотым вензелем, сплетенным из начальных букв наших имен. Я едва не взревел от ярости, когда мне вручили собственноручное послание этой особы. Имя адресата было написано знакомыми жирными черными каракулями – дабы привлечь мое внимание.

Я вскрыл письмо. Оно натурально передавало настроение Екатерины, словно сама она предстала передо мной во плоти. Разумеется, в нем не содержалось ничего особенного, лишь привычные упреки, которые завершались опостылевшими мне заверениями в вечной любви, преданности и верности. Тьфу! Когда же она начнет ненавидеть меня? Я мечтал об этом.

Почему она не выражает своей злобы? У нее есть для этого все причины. Любая нормальная женщина давно прокляла бы меня. Но не Екатерина Арагонская, дочь Фердинанда и Изабеллы, гордая испанка. Ненависть ниже ее достоинства. Именно поэтому так трудно договориться с ней на разумных условиях.

Опустившись на подушки, я взял свою миниатюрную арфу. Музыка, только музыка способна успокоить мою душу.

Менее получаса мне удалось провести в блаженном уединении, его нарушил Генри Норрис, самый преданный из моих камергеров.

– Ваша милость, – встревоженно произнес он, – прибыл посланник от его святейшества.

Я вздрогнул. Долгожданные папские буллы для Кранмера!

Норрис прочел мои мысли.

– Увы! Хороших новостей нет. Доставлено распоряжение Климента, в коем вам предлагается удалить Анну и воссоединиться с Екатериной… под страхом отлучения от церкви.

– Отлучения?!

– Да.

В дверях за Норрисом маячил Кромвель. Я пригласил его присоединиться к нам. Меня не обеспокоило, каким образом Кромвель и Норрис узнали содержание папского письма.

– Знает ли посланник, что мне доложили о его прибытии?

– Конечно нет! – негодующе возразил Кромвель. – В том-то и дело. Если вам угодно, мы позаботимся о том, чтобы ему не удалось передать письмо в ваши руки. Тогда ни вам, ни ему не придется беспокоиться о дальнейших событиях. Климент же удовлетворится тем… что, очевидно, его распоряжения никому не известны.

– Это то, что нужно.

Кромвель позволил себе легкую улыбку.

Я послал за Анной. Мне хотелось услышать, что она, со свойственной ей непосредственной живостью, скажет по этому поводу.

Анна явилась без промедления. Моя сладкая как мед любимая жена действовала на меня целительно – так в детстве нянюшкина камфорная мазь облегчала боль в горле, когда я простужался.

– Как сегодня дела, любовь моя? – ласково спросила она.

– Ничего хорошего, – проворчал я и сообщил последние новости.

Анна посмеялась над письмом Екатерины, особенно развеселили ее новые ливреи с вензелями, символизирующими любовный союз. Но потом ее смех резко оборвался, и на лице отразилось страдание.

– Несчастная отвергнутая женщина, – медленно произнесла она. – Трудно любить того, чьи чувства потеряны безвозвратно.

Я настороженно взглянул на нее, но, похоже, она просто рассуждала.

– У ирландцев есть печальная триада об ожидании, – продолжала Анна. – Невыносимо горько ждать смерти и не умирать; угождать и не дождаться одобрения; и ждать того, кто не идет.

– Но я не иду к ней из-за вас. И вы ее жалеете? – удивился я.

– И да и нет… Нет – потому что сделанного не воротишь. Да – потому что и я когда-нибудь могу оказаться на ее месте.

Абсурдная мысль. Можно ли представить Анну тучной, пятидесятилетней, изводящей себя молитвами и домогательствами к охладевшему мужчине. Никогда. Анна предпочла бы смерть.

– Бестолковый разговор, – заметил я и, меняя тему, сообщил ей о папском распоряжении.

– Значит, опять придется играть с ним в прятки? – весело спросила она.

– В такой игре вы преуспели. А теперь, любовь моя, вам придется научить этому искусству и меня.

Долгие годы она ловко пряталась от меня, заставляя терзаться и мучиться, но теперь я мог насладиться ее мастерством, более того, получить от него реальную выгоду. Мне не терпелось посмотреть, как она будет водить за нос римского посланника.

Сгустились сумерки. Вскоре Норрис принес нам ужин и охапку дров для камина. Вечер сулил приятное уединение. Анна с улыбкой смотрела на сдержанного, тактичного камердинера, тщательно исполняющего свои обязанности.

Всем своим видом он давал понять, что не стоит обсуждать при нем наши тайные планы.

В камине потрескивал огонь; его жар разгорячил мою кровь. Я изрядно распалился, однако, подобно своему слуге, сохранял внешнюю чопорность и вежливым кивком поблагодарил его, когда он убрал со стола остатки трапезы. Норрис подкинул в камин пару благоухающих поленьев и, испросив дозволения удалиться до утра, закрыл за собой дверь.

Я отнес Анну в кровать, застланную свежими простынями, которые выгладил другой усердный слуга.

– Ах, женушка, – сказал я, лежа на спине и обнимая Анну. – Вас нельзя не обожать!

Приложив ладонь к ее округлившемуся животу, я испытал чувство необычайной полноты бытия.

Почему же тогда я не мог плотски любить ее? Почему вдруг мое мужское естество стало таким же мягким, как девичьи груди? Непостижимая тайна. Мои чресла пульсировали, но вяло.

Я отвернулся, скрывая мучительное смущение. Но Анна все поняла; конечно поняла. Если бы она сказала хоть слово, оно повисло бы между нами навеки.

– Уходите! – сказал я. – Быстро уходите.

Оставшись один в опочивальне, я сидел, устремив взгляд на огонь. В воздухе витал сладостный аромат. Игриво пляшущие языки пламени словно издевались надо мной.

Мой взгляд упал на письмо Екатерины, лежавшее на конторке. Я взял его и бросил в камин. Глядя, как чернеет пергамент, я не смог подавить горькую усмешку. Порой мы сами не знаем, чего хотим.

На следующее утро, при ярком солнечном свете, вчерашняя слабость показалась мне случайной и несущественной. Пока Норрис одевал меня, я, весело посвистывая, похвалил его и сказал, что благоухание в спальне было восхитительным.

– Надеюсь, это способствовало вашему удовольствию, – скромно отозвался он.

– Безусловно! – воскликнул я, одарив слугу сияющей и, как мне казалось, искренней улыбкой.

Он выглядел удовлетворенным.

– Полагаю, папский посланник провел бесполезный вечер? – с облегчением перевел я разговор на другую тему.

– Да.

– Где он сейчас?

– Нарушает пост с герцогом Суффолком.

Ха! Я прыснул от смеха. Чарлз Брэндон ненавидел папу почти так же, как я, хотя и по менее веским причинам. Однако Рим с большей готовностью признал недействительными два его предыдущих брака – это служило для меня ободряющим примером перед тем, как я начал собственные переговоры с понтификом.

– Полагаю, Брэндон в беседе с посланцем Климента упомянет, что я охочусь в Нью-Форесте, в двух-трех днях пути от Лондона. Придется поискать меня там…

– Я напомню ему об этом, – сказал Норрис, не выказав ни малейшего удивления.

Меня поразила его выучка. Откланявшись, он ушел, чтобы отправить гонца с уведомлением в дом Суффолка.

Я надеялся, что папскому приспешнику доставит удовольствие бесплодная вылазка. Возможно, ему даже повезет подстрелить вепря, хотя это будет и не та добыча, за которой он должен охотиться.

«А тот, кого хотят загнать, как зверя, – подумал я, решительно поднимаясь с кресла, – сейчас пойдет освежиться да принарядиться, ибо дела не ждут. Королю надо хорошо выглядеть, чтобы производить на подданных впечатление».

Я еще не закончил с утомительными утренними церемониями, когда мне доложили, что Кромвель настоятельно просит аудиенции. Тогда я с облегчением отослал цирюльника и парфюмера, особенно последнего. Он предложил несколько новых приятных ароматов, «дабы расшевелить подмороженную зимнюю страсть». Эти дразнящие запахи пропитали комнату, действуя как досадное напоминание о прошедшей ночи. Раздраженно ворча, я повернулся, чтобы приветствовать Кромвеля.

– Ваша милость! – воскликнул он.

По его обычно мрачной физиономии блуждала ухмылка, не сулившая, на мой взгляд, ничего хорошего.

– Что случилось? – небрежно спросил я, пытаясь скрыть охватившую меня тревогу.

– Ваша милость, я принес… наше освобождение.

Он взмахнул руками, и на стол, точно гончие с холма на равнину, выкатились два свитка. Я заметил покачивающиеся внизу папские печати.

– Владыка небесный! Я не желаю их видеть! Убирайтесь и скажите, что я не принял вас. Болван!

Рассмеявшись, он взял бумаги, мотнул головой и направился ко мне через отвратительное ароматическое облако «зимней страсти» с непоколебимой уверенностью, как Моисей по дну Красного моря.

– Да нет же, ваше величество, ваши молитвы услышаны, – мягко возразил он.

– Буллы… – прошептал я. – Долгожданные буллы!

– Разумеется. – Он почтительно вручил их мне. – Они как раз прибыли в Дувр с ночным кораблем. И посланник сразу привез их сюда.

Быстро развернув свитки, я аккуратно расправил их концы. Действительно, папа Климент одобрил кандидатуру Томаса Кранмера и подписал указ о его назначении архиепископом Кентерберийским.

– Ну проныра, ну Крам! – Такое прозвище родилось в этот момент заговорщицкого веселья.

Я был вне себя от радости.

– Примите поздравления, ваше величество. Вы победили.

Кромвель снова неприятно ухмыльнулся.

Я пожирал глазами пергамент – написанные по-латыни распоряжения и важную подпись. Я победил. Прошло шесть лет с тех пор, как был отправлен первый запрос о признании недействительным моего брачного союза. Менее упорные или малодушные люди, взвесив все препоны, могли бы отказаться или устрашиться. Они не завладели бы документом, который в марте 1533 года получил я, английский король Генрих VIII.

Начиная с того самого дня все свои дела я решал самовластно, никогда более не интересуясь сторонним одобрением или разрешением.

– Да. Победа.

– И каково это?

– Великолепно!

Между тем первый папский приспешник упорно тащился по мартовским хлябям к Нью-Форесту, уинчестерским лесным угодьям, а я принимал его более удачливого собрата в Гринвиче.

Я пил за Климента лучшие вина, заботливо интересовался его здоровьем, восхвалял мужество, с коим он перенес лишение свободы, и прочие заслуги. А затем быстренько отправил второго гонца обратно в Европу на первом же подвернувшемся корабле. Кранмера же я подготовил для возведения в сан архиепископа.

– …Немедля, – пояснил я. – Пока Климент не передумал. Я понимаю теперь, почему он послал распоряжение об удалении Анны и воссоединении с Екатериной. Это послание должно было прибыть вместе с подтверждением вашего архиепископства. А мне предстояло проглотить их разом, словно детское слабительное в куске пирога. Папа снарядил разных посыльных, остерегаясь дорожных грабителей и иных неблагоприятных инцидентов. Но просчитался! Господь явно поддержал нас, не дав этим людям встретиться в Англии.

– А я полагал, что именно Кромвель позаботился о том, чтобы они разминулись, – спокойно заметил Кранмер.

– На то была Господня воля, иначе колесо Фортуны повернулось бы иначе, – возразил я. – Вы примете сан здесь, в Вестминстере, в капелле Святого Стефана. Но сначала, дорогой Томас, мы должны кое-что обсудить. Безусловно, вы сочли мои намерения озадачивающими. А какое впечатление они произвели в Европе? Ведь вы в январе ездили с дипломатической миссией к императору…

Прелат смотрел на меня ясными голубыми глазами.

– Абсолютно никакого. Прошу прощения, ваша милость, но если о вашем «великом деле» у нас судачат на каждом углу, то там о нем будто и не слышали.

– Абсурд! Наверняка оно крайне беспокоит императора! По-моему, в Германии вас более увлекало ваше собственное «великое дело». Или я не прав? Ну и как, вы сумели распрощаться с ней? Женатый архиепископ! Если бы об этом узнали, то о нас могла бы пойти дурная слава.

Кранмер продолжал спокойно глядеть на меня. Право, порой его невозмутимость сильно раздражала меня.

– Держите ее в качестве любовницы. Истинная церковь позволяет иметь любовниц, но не жен.

– Разве вас, ваша милость, не поражает такое ханжество и лицемерие? – вяло проронил он.

Тут уж я потерял терпение:

– Бог ты мой! Вы что, записались в реформаторы? Уж не собираетесь ли вы взяться и за меня после получения сана? Стать протестующим Бекетом? Предупреждаю, дорогой Томас, успеха вы не достигнете. Я не выношу предательства. Лучше уж сознайтесь сейчас… поделитесь откровенно своими планами. Не упражняйтесь в лицемерии, которое вы так гневно осуждаете в иных случаях.

Воцарилось долгое молчание… очень долгое. Наконец Кранмер произнес:

– Я ваш человек.

– Вот и славно.

Приторный аромат еще не выветрился. Мне давно хотелось избавиться от него, и я предложил:

– Давайте выйдем отсюда. Посмотрим на весеннее утро.

На галерее я подвел Кранмера к кушетке, стоящей возле залитого солнечным светом окна. Мы присели.

– Есть некоторые сложности… – начал я.

– Не надо недооценивать меня, ваша милость.

Он справедливо упрекнул меня. Тогда я высказался прямо:

– Наша цель заключается в том, чтобы вы заменили папу. Именно вы будете вершить церковный суд в Англии, следовательно, принятые вами решения не могут быть без вашего ведома обжалованы его святейшеством. Придется порвать устоявшиеся связи с Римом. Об этом позаботится парламент.

– Как? Разве это в его власти?

– У парламента есть такие полномочия. А по какому праву, в конце концов, Рим установил в Англии свою юрисдикцию? Своеволие. Да-да! Вся сложнейшая церковная структура, возникшая в нашей стране, – соборы, аббатства, приходские священники, странствующие и проповедующие монахи, монастыри – все опирается на сомнительный фундамент. Постановления Рима? А парламент теперь проверит и отменит их.

– Нужны особые законы?

Ах! Наконец-то он оживился, заинтересовавшись каноническими тонкостями. Отлично. Позволим ему поплутать в них.

– Парочка, – с улыбкой ответил я, вызвав его удивление. – Достаточно двух. Первый – о запрете обжалования ваших решений в Риме, второй – о выдвижении и посвящении в епископы без предварительного согласия папы. Я еще не придумал название для этого закона… Нужно что-нибудь безобидное.

– Я понимаю. Папа не сможет назначать высшее духовенство в Англии и осуждать его последующие деяния. У нас Рим станет impotens[73].

Неужели обязательно надо было использовать это слово?

– Да, именно так.

– Парламент согласится принять такие законы? – тактично поинтересовался Кранмер.

– Я убедил их, что эти законы большого значения не имеют. И постарался подробнейшим образом описать им картину моих приятельских отношений с Климентом. Может ли преданный сын повредить хоть чем-то духовному отцу? Разумеется, нет. Кто получает епископство, какой суд рассматривает апелляции – все это не волнует простых людей.

Он медленно поднялся с диванчика и потер лоб.

– Вы совершаете ошибку, – произнес он с огромной печалью.

Теперь мне придется выслушать очередные «предостережения». Неизбежные помехи королевской власти! Уныло вздохнув, я терпеливо ждал продолжения.

– Вы пожалеете о том, что предоставили парламенту такие полномочия. Раз он будет принимать законы, никто не помешает ему и отменять их. Если с вашего согласия парламент избавится от духовной и законной власти папы в Англии, к кому вы потом в случае необходимости обратитесь за поддержкой? Вы же делаете парламент правителем Англии. Вот чего я опасаюсь, ваша милость. Вы устраняете далекого, пусть непостоянного, но морально крепкого и сильного партнера и заменяете его чуть ли не соседом, которого обуревают мирские страсти.

Только и всего?

– Но я же сам руковожу действиями парламента, – усмехнулся я. – Это дитя я держу в ежовых рукавицах.

– Дети растут, ваша милость. И когда ваш сын будет еще ребенком, парламент может возомнить себя его старшим братом. Кто станет править тогда?

– Я не позволю парламенту вознестись слишком высоко и вновь ограничу его полномочия после разрыва с Римом.

– Подрезанные живые изгороди растут гуще и быстрее, это подтвердит вам любой садовник. А люди, вкусившие власть, аппетит теряют редко.

Он странно глянул на меня, словно хотел что-то добавить, да передумал.

– Сейчас я вынужден воспользоваться их услугами. Или вы предпочли бы, чтобы я распустил всю эту братию и правил самовластно, как Нерон? Силы небесные, какая заманчивая мысль! – Я улыбнулся. – Но боюсь, как раз этого не потерпят мои подданные. Король не всегда может поступать по своей воле… Надо обходиться тем, что есть.

Я глянул в окно на помутневшую Темзу, уныло несущую свои воды к морю.

– Тем не менее я учту ваше предостережение, – серьезно сказал я, похлопав Кранмера по плечу. – И знаете, Томас, я прихожу к выводу, что вы обладаете политическим чутьем. Это меня радует!

Он вяло усмехнулся.

– А теперь перейдем к более приятным вещам. К вашему посвящению. Сия восхитительная церемония…

Такой она и оказалась. Но еще более приятным для моих ушей был предшествующий ей простой обряд в уединенных покоях Вестминстера. Там Томас Кранмер в присутствии благоразумных свидетелей торжественно заявил, что не намерен подчиняться папе, если распоряжения оного пойдут вразрез с волей короля, законами королевства или законом Божиим. Первые два пункта соответствовали моим творческим замыслам, а третий, безусловно, допускал мое собственное толкование.

Перемены начались.

48

Я решил, что Страстную седмицу новый архиепископ проведет с невиданным размахом.

– Так ли уж необходимо все это, ваша милость?

Кранмер выглядел несчастным в меру своей осторожности. Он действительно склонялся к реформаторам, но не смел открыто высказывать свои убеждения.

– Безусловно.

– Даже…

– Даже преклонение перед распятием в Великую пятницу. Я сам возглавлю процессию кающихся.

Кранмер попытался улыбнуться.

– Ползком к распятию? – рассмеялась Анна. – Это же пережитки седой древности! Любовь моя, вы сотрете себе колени в кровь.

– Придется потерпеть. Необходимо соблюсти все ритуалы, даже те, что отжили свое, дабы убедить народ: разрыв с Римом не означает отказа от истинной веры. Ну а после Страстной пятницы наступит Пасха.

– И вы представите вашу новую королеву…

Мы стояли возле большого окна в королевских покоях Вестминстера, куда прибыли перед Страстной седмицей. Внизу по двору аббатства сновали, словно муравьи, вереницы послушников. Они тащили охапки ивняка и ветки вербы для грядущего Вербного воскресенья.

– Да. У нас есть личные причины для празднования, и в подготовке к нему мы провели намного больше сорока постных дней.

Она рассмеялась, раннее апрельское солнце ярко освещало ее молодое лицо, исполненное надежды, и я почувствовал, что душа моя поет.

– Мы не будем дожидаться пасхального восхода солнца. Нет, вы выйдете со мной на первую ночную праздничную службу в канун Пасхи.

Ее глаза радостно вспыхнули.

– У меня есть новое серебристое платье. Оно будет красиво сиять в свете факелов!

– Вы будете подобны сказочной королеве, – улыбнулся я.

Двор собрался на празднование Вербного воскресенья. Я дал понять, что хочу видеть всех, и никто, разумеется, не ослушался. Хотя я скрывал, почему это так важно для меня. На торжественную обедню в Большом зале Вестминстерского дворца пришло около сотни человек. Наряды не отличались разнообразием; все новое и лучшее приберегалось для главной пасхальной службы. Да, представляю, какую великолепную картину предстоит мне увидеть ближайшей ночью!

Анна стояла среди придворных дам, официально она еще числилась фрейлиной королевы, хотя ее бывшее величество ныне звалась вдовствующей принцессой Уэльской и к тому же давно не жила при дворе. Поэтому как бы абсурдно и глупо ни выглядела почтительная свита, я держал ее во дворце.

Мне вспомнилось, сколько молодых красавцев ждало меня возле моих покоев, едва я успел стать королем. Где-то они теперь? Уильям Комптон, Эдвард Гилдфорд, Эдвард Пойнтц – все умерли. А те, кто еще жив – Карью, Невилл, – изрядно постарели, раздобрели и обзавелись двойными подбородками, причем ума в их головах за прошедшие двадцать лет явно не прибавилось.

На мгновение я представил, каким будет Уэстон через двадцать лет. Пока он выглядел миловидным, почти как юная девица, а такая красота быстро увядает; к сорока годам подобные херувимчики становятся пресыщенными жизнью баловнями, чьи лучшие подвиги остались в прошлом. Ему бы лучше побыстрее жениться, найти приличную партию. Анна увлеченно щебетала с ним. Порой мелкие детали остаются в памяти, но мы не придаем им значения… Так вскользь бросаешь взгляд на дерево, которое начинает терять листву, и остаешься безучастным.

Вот уже Кранмер появился перед нами в полном блеске епископского облачения. Воздев руки, он благословил наше собрание.

По залу прошел священник с серебряной чашей и окропил нас святой водой. За ним следовали два клирика в покаянных пурпурных мантиях, вручая веточки вербы каждому «пилигриму».

Кранмер торжественно произнес:

– В давние времена люди приветствовали приход нашего Господа в Иерусалим пальмовыми ветвями, так давайте же и мы воздадим Ему должное. Храните бережно сии скромные ветви мира во славу Господа, и да поможет Он вам в духовных странствиях.

Потом он развернулся и степенно, медленно, символически повторяя процессию входа в Иерусалим, провел нас в аббатство, где отслужил столь великолепную и полную мессу, что ни один самый ревностный папист не смог бы обвинить нас в склонности к лютеранству или отказе от истинной веры.

Великая среда. В этот день Страстной недели по традиции поминали Иуду, ибо именно в среду тот пришел к Иисусу и задавал вопросы, выясняя, где Он будет на следующий день, – дабы, сообщив о том первосвященнику Каиафе и прочим старейшинам синедриона, заработать свои тридцать сребреников. Должно быть, Иуда вкрадчиво выспрашивал: «Господь мой и господин, с кем Ты разделишь пасхальную трапезу?» А немного погодя небрежно интересовался: «А на какой улице тот дом, где мы соберемся перед заходом солнца?»

Какая подлость! Ненавижу шпионов. Я не представлял, какие чувства испытывает соглядатай. А тот, кто нанимал его? Мне казалось, что если человек полагается на доносы шпионов, то он отдает себя в их власть. Поначалу они могут доставлять ему правдивые сведения, но потом появляется искушение обмануть и хозяина, и тогда начинается полная путаница. Я же всегда рассчитывал только на себя и доверял тому, что видят мои собственные глаза.

Близился вечер, пора было идти на службу – на общую темную исповедь. В огромном аббатстве погасят все свечи одну за другой – так один за другим покидали Иисуса ученики.

День был сумрачным, что усугубляло боль невосполнимой утраты. Гнетущее настроение усилилось, когда заунывно запел хор и начал меркнуть свет в центральном нефе собора.

Казалось, мы попали в могильный склеп, в холодную каменную темницу. Я усердно старался представить состояние нашего Господа, оставшегося в одиночестве на этой земле. Те жуткие дни между дружеской Тайной вечерей и славным Воскресением теологи называют Часом Сатаны. Тогда Христос переживал все скорби человеческие, чувствуя, что Отец Небесный покинул Его.

Поежившись, я поплотнее запахнул плащ. Как же быстро ученики сбежали от Него! Как скоро забылись пасхальное вино, огни свечей, душевное тепло… Наши попытки припереть к стенке дьявола ничтожно слабы. Вечно он преследует нас, и нам приходится противостоять ему один на один.

Я оглянулся, но ничего не увидел. До меня доносились покашливания и шорохи, люди во тьме были разобщены и одиноки.

Именно так нечистый и правит – разделяя нас.

Но ничто не может отделить нас от Господней любви, как говорил святой Павел.

Ничто, кроме отчаяния.

Значит, отчаяние – слуга дьявола.

Великий четверг. Тайная вечеря. Христос омыл ноги ученикам, сказав Петру: «Если не умою тебя, не имеешь ты части со Мною»[74]. Как делали в незапамятные времена английские короли, должен и я омывать ноги нищим – их должно быть столько, сколько лет мне довелось ходить по земле. Значит, в зале капитула Вестминстерского аббатства меня ждет сорок один оборванец.

И я вошел туда. На каменных скамьях у стены, удивленно озираясь, сидели нищие. Все босые – не потому, что сняли обувь, а потому, что им нечего было снимать…

Я опустился на колени перед человеком, который будто бы олицетворял первый год моей жизни. Этот костлявый старик напоминал больную птицу, и его мозолистые задубевшие ступни походили на когтистые лапы. Полив его ноги теплой розовой водой, я отер их полотенцем.

У следующего на щиколотках краснели язвы. Струйка зеленоватого гноя стекла в серебряную умывальницу, замутив воду. Я знаком подозвал Норриса, и он принес чистую умывальницу для очередного босяка. Прошло более часа, и наконец я подошел к последнему нищему.

Во время процедуры омовения я ничего не чувствовал. Кроме стыда за собственное бесчувствие.

Страстная пятница. Строгий пост, сидение взаперти в крошечной, скудно обставленной келье. Целый день полагалось молчать, запрещались разговоры, улыбки, пение. Дозволялась только черная одежда. Даже металлические языки церковных колоколов заменили на деревянные, дабы звучали они слабо и приглушенно. На столе лежал кусок мяса на потребу червям и для напоминания нам о гниении, ожидающем всех смертных.

Три часа – время смерти, время Сатаны. Храмовое полотно наполовину скрывает распятие, а мы отданы во власть тьмы.

И я ощутил… явственно ощутил, как холодная рука схватила меня за горло. То, что казалось притворством, игрой, стало действительностью. Я всеми потрохами почуял присутствие дьявола. Господь отдалился, но во время того ритуального испытания никто не взывал к Нему. Бессилие, бессилие…

И вот опять все мы, подобно стае черных ворон, собрались в аббатстве. Теперь Кранмер, открывая большое распятие, трижды нараспев скорбно повторил:

– Вот древо креста, на котором был распят Спаситель мира.

Мы, преклонив колени, ответствовали:

– Придите, поклонимся!

Распятие покоилось на подушке, на алтарных ступенях. Кранмер подполз к нему на коленях, поцеловал и смиренно распростерся перед ним на каменных плитах.

После него наступил мой черед. Я устрашился своей высокомерной самонадеянности. Да, мне пришло в голову покаяться… в политических целях, дабы показать народу невинность и безгрешность моих помыслов при назначении Кранмера архиепископом. Но теперь я боялся, что меня погубят суетные намерения. Не поразит ли меня гнев Господа у алтаря так же, как былых правителей, осмелившихся оскорбить Его притворным бескорыстием в храме Божьем?

Я пополз по холодным камням к алтарным ступеням. Руки мои дрожали.

– Помилуй, – вдруг услышал я собственный шепот, – помилуй, Господи! Даруй мне прощение.

Сердце мое бешено колотилось, голова шла кругом. Он выжидает, а когда я осмелюсь коснуться святого креста, уничтожит меня.

Сейчас! Протянув руки, я ухватился за крест и припал к нему, как к скале. И в тот же миг мощный поток пронизал все мое тело, наполняя покоем и изумительным умиротворением.

Я перевел дух. Раньше я понимал покой как отсутствие страха, боли, печали. Теперь ко мне пришло озарение: покой во всей его драгоценной полноте – это особое состояние, вытесняющее все прочие чувства.

Приложившись лбом к священному древу, я прижался к нему с такой силой, словно желал вобрать в себя Его чистейшую небесную сущность. Мне хотелось, чтобы она заполнила меня целиком.

Но вскоре ощущение священного присутствия исчезло. Остался смертный, припавший к обычному деревянному кресту. Кранмер ждал, когда я поднимусь и освобожу место для покаяния следующего грешника. В странном оцепенении я встал и вышел из аббатства.

Субботнее утро, канун Пасхи. Из окна лился резкий солнечный свет, и его яркость показалась мне более безжалостной и пугающей, чем тьма прошедшей ночи. Взяв ручное зеркало, я увидел лучистые морщины на моем лице. На тыльной стороне ладоней появилась едва заметная сеточка, кожа напоминала шкурку ящерицы. С годами она станет совсем дряблой…

Иисусу не суждено было дожить до моих лет. Ему не приходилось бороться с подступающей старостью, ожидая приближения конца. Так как же удалось ему познать все человеческие скорби?

Отлично понимая, что мои сомнения граничат с богохульством, я плеснул в лицо пригоршню холодной воды.

Насмешливо-жестокий день клонился к закату, и я вернулся в настоящее, отбросив мысли о будущем смертном часе. При дворе царило радостное оживление, безотрадная пора Великого поста заканчивалась, прошли голодные и покаянные дни Страстной седмицы… Всех охватило предчувствие праздника. Никто из евреев не ждал с такой пылкостью захода солнца перед началом священной субботы, как мы с Анной той вечерней зари. Точно дети, мы следили за темнеющим на востоке небосклоном и ликующим хором встретили появление первых звезд.

– Свершилось! Наступила Пасха! И теперь всех ждет новая жизнь! – радостно вскричала Анна.

– Да, любимая, – улыбнулся я. – Каждый священник в нашей стране, отслужив пасхальную мессу, будет молиться за вас как за королеву. Об этом объявят во всеуслышание, и народ будет почтительно и громогласно повторять ваше имя. Три миллиона англичан вслед за Отцами Церкви воскликнут: «Так направь же душу избранной служанки Твоей, Божьей милостью королевы Анны». Вы услышите хвалу от каждого из них, и тогда наконец душа ваша успокоится!

Она беспечно рассмеялась:

– Только если я и вправду услышу гул ликующих голосов и пойму, что все хором произносят сии драгоценные слова!

Я взглянул на нее. Мне удалось выполнить обещание, данное ей много лет тому назад. Я позаботился о том, чтобы сегодня вечером вся Англия назвала ее королевой. Ожидая наступления глубокого вечера, я думал, что ради этой женщины отказался от жены, оскорбил папский престол, подверг опасности наше королевство… Я завладел маленькой и теплой ладонью Анны, поднес ее к своим губам, прикоснулся к гладкой коже. Никакой сеточки морщинок – даже намека нет.

– Я должна одеться! – Она капризно, как ребенок, вырвала у меня руку. – Ах! Скорей бы! Я устала считать дни, часы, минуты.

– Служба начнется в десять вечера, – напомнил я. – Двор соберется в Большом зале, откуда начнется общее шествие к храму.

Я ожидал Анну в окружении многочисленных придворных. Все облачились в новые, специально заказанные платья, и в факельном свете наряды и драгоценности радужно поблескивали, словно летние бабочки. Какая блистательная ночь после долгого мрака! Сейчас я публично скажу те слова, которые прежде произносил лишь наедине с собой.

– Мои дорогие друзья, – начал я, подняв руку, и молчаливое внимание воцарилось еще до того, как я успел опустить ее. – С огромной, невообразимой радостью сообщаю вам, что теперь у вас есть королева… моя возлюбленная Анна. Моя законная супруга.

На меня были устремлены все взоры. Но стояла тишина. Они что, оглохли?

– Да! – повторил я. – За те двадцать четыре года, что я был вашим королем, избранным и миропомазанным монархом, мне не удалось подарить Англии то, что надлежало иметь по богоданному праву: любящую и законную королеву. Божьей милостью, отныне она есть…

В дальнем конце Большого зала распахнулись двери, и появилась Анна в великолепном серебристом наряде. Она выглядела столь необычно и ослепительно, что казалась неземным существом. Я, онемев, смотрел, как она шествует к королевскому возвышению. Глаза придворных пристально следили за ней, но их лица по-прежнему оставались непроницаемыми.

– Королева Анна, – почтительно сказал я, предлагая ей руку, и она, приняв ее, легко поднялась по ступеням и встала рядом со мной.

После чего я воодушевленно провозгласил:

– Королева Анна!

– Королева Анна, – вторили люди.

Но радости в голосах не прозвучало. Поклоны и реверансы придворные сделали, исключительно воздавая дань традициям.

– Благодарю вас, мои верные подданные! – резко воскликнула Анна. – Мы благодарим вас.

Нет, не так, хотелось мне сказать ей. Надо по-другому. Другим тоном. Что ж, придется позже объяснить ей некоторые тонкости.

– Да обретете все вы ту радость, что ниспослал мне Господь, подарив столь добродетельную королеву и смиренную, преданную жену, – произнес я.

Кругом натянуто улыбались.

– Теперь у вас будут целительные кольца! – выкрикнула Анна тем же пронзительным надменным голосом и открыла переливающийся, затканный серебром кошель.

Что она задумала? Неужели вспомнила о древнем обычае раздачи железных колец – по поверью, они помогали тем, кто страдал от судорог и подагры, и приобретали целительную силу только в Страстную пятницу с благословения истинного монарха. Очевидно, Анна тайно заказала эти кольца и провела над ними священный ритуал, собираясь раздать их нынче вечером. Почему же она не предупредила меня заранее?

– Подходите, мои верные подданные. Я облегчу ваши муки и исцелю ваши болезни. Вчера ваша любящая королева благословила эти кольца.

Анна вытянула перед собой ладонь с пригоршней железных колец. Никто не тронулся с места. Она вновь призывно взмахнула рукой. Я повелительно сделал приглашающий жест. Тогда люди начали медленно приближаться и брать кольца с той же охотой, с какой домохозяйка подцепляет дохлую мышь, чтобы выбросить.

– Благословляю вас! – твердила Анна тоном, по ее мнению достойным королевы; она, несомненно, все отрепетировала – не посоветовавшись со мной.

К счастью, эта ужасно неловкая сцена завершилась.

Во внутреннем дворе аббатства зазвучали трубы. Наступило время выхода королевской процессии. Мы с Анной возглавили шествие, за нами следовали: герцог Ричмонд, мой красивый четырнадцатилетний родной сын; герцог Норфолк (без герцогини, с которой он расстался, но также и без прачки, с которой теперь жил); герцог Суффолк (тоже без супруги, моей сестры Марии, не прибывшей ко двору из-за недомогания); Генри Куртене, маркиз Эксетер; Маргарет Поль, графиня Солсбери, и ее сын, лорд Монтегю; граф Ратленд, кавалер ордена Бани; леди Маргарет Дуглас, моя романтичная племянница (дочь Маргариты Тюдор и графа Ангуса)… А за высшей знатью хлынула огромная толпа нетитулованных придворных. Где-то среди них находился и не получивший пока регалий Кромвель.

В аббатстве еще царила могильная тьма. Но вот послышался резкий чиркающий удар кремня по камню, и вспыхнул новый пасхальный огонь – разгорелся и быстро угас, передав свое пламя огромной свече, цилиндрическому пасхалу из чистого пчелиного воска, толщиной с человеческое бедро.

– Аллилуйя! – провозгласил Кранмер.

– Аллилуйя! – прогремел людской хор.

– Христос воскрес!

Затрубили серебряные трубы, огоньки свечей ярко озарили собор.

– Приветствуйте друг друга с целованием святым! – повелительно произнес Кранмер.

Христиане послушно повернулись к ближним своим и обменялись братскими поцелуями.

Далее началась традиционная воскресная служба. Все ее части были исполнены с особой тщательностью – начиная с процессии новообращенных в белых одеяниях и заканчивая всеобщим отречением от Сатаны, всех дел его и всего служения его.

«Пусть кто-нибудь посмеет усомниться в моей церкви, – самодовольно подумал я, – и заявить, что она свернула с пути истинного!»

Затем была проведена торжественная литургия, посвященная каноническим таинствам крещения, миропомазания, евхаристии, за которой последовал заздравный молебен…

– …да ниспошли милости Твои и сохрани во здравии рабу Твою Анну, нашу милосердную королеву; да пребудет с ней милость Твоя, спаси и сохрани, даруй победу над всеми ее врагами, услышь наши молитвы…

Движение в задних рядах становилось все громче, что вынудило Кранмера приостановить службу.

Люди уходили.

Я оглянулся. Невероятно. Но так оно и было. Храм покидали не просто редкие мятежники, но ряд за рядом – большинство присутствующих. Они оборачивались, печально взирали на алтарь, где стоял Кранмер, и исчезали за высокими вратами аббатства.

Они не желали признавать королеву Анну и не хотели даже остаться на службе, где надлежало молиться за нее!

Я стоял ошеломленный, не в силах поверить тому, что видели мои глаза. Все отвергали Анну! Я даже не задумывался, что такое возможно. Я предвидел, что к ней враждебно отнесутся папа, император, некоторые знатные фамилии с Севера, приверженцы старых обычаев вроде Дерби, Дарси, Хасси, благородные лорды пограничных владений, сторонники Екатерины. Но уходили и простые люди! Она же… одна из них. Как могли они отвернуться от нее?

Должно быть, им заплатила Екатерина! За всей этой оскорбительной демонстрацией, видимо, стоит ее угодливый, пронырливый, как обезьяна, посол Шапюи. Что ж, придется вызвать и наказать его.

Меж тем приходилось терпеть нескончаемую мессу – долгожданную, но оказавшуюся столь злосчастной. Рядом со мной замерла оцепеневшая Анна. Я буквально чувствовал ее гнев, который вылился позже – и как!

В тот вечер в уединении королевских покоев Анна дала волю ярости. Шел третий час ночи, к тому времени я уже перестал надеяться, что увижу райские сны… в объятиях жены, которая будет осыпать меня нежными поцелуями и воркующим голоском благодарить за все пережитые мной опасности, за все подвиги, которые я совершил, чтобы сделать ее королевой.

Увы, сие провозглашение обернулось, как и многое другое в нашей жизни, печальным и мучительным испытанием, унижением, разочарованием.

– Я ненавижу их! Я отомщу им всем! – в десятый раз вскричала Анна и, чуть помедлив, набросилась на меня: – Почему вы не остановили их? Почему стояли там, как простой мужлан?

– Меня ошеломило все это, – пробормотал я.

– Вам следует собрать их всех и допросить!

– Нет, как раз того им и хочется, такое внимание придаст важность их поведению. Лучше сделать вид, что мы ничего не заметили. Так поступают короли.

– Нет! Я должна отомстить им!

Догадка забрезжила в моей голове, и ей не помешали барьеры желания и обладания. «Она ведет себя как базарная баба. Простолюдинкой она родилась, ею и остается. Какая из нее королева! Она замешана из другого теста». И эта непрошеная мысль мгновенно пронзила мою любовь, положив ее на обе лопатки и лишив свободы.

– Они давно преспокойно спят в своих постелях. Мы не сможем узнать их поименно, даже если бы захотели. Забудьте о них. Перемены никогда не проходят гладко. Каждая весна приносит какую-нибудь печаль.

Впрочем, я намеревался расспросить Шапюи, но тайно. А сейчас похлопал рукой по кровати, на которую еще возлагал некоторые надежды.

– Давайте ложиться, милая. Позвольте обнять мою королеву.

Но мои чаяния уже второй раз оказались тщетными, и в ту зловещую ночь я опять уснул неудовлетворенным.

Неужели мы прокляты? Я и Анна лежали рядом, притворяясь спящими, а эти жестокие слова не шли из головы, пожирая наш покой, будто полчища крыс.

49

Беспорядки происходили по всей стране. В каждой церкви, когда в молебнах Анна поминалась как королева, прихожане либо безмолвствовали, либо покидали службу. Кое-кто высказывался – громогласно, подобно безумцу, бегавшему по улицам прошлым летом с воплями: «Не нужна нам Нэн Буллен!»; решительно, как толпа женщин, готовых закидать Анну камнями; гневно, словно порицавший Ахава проповедник.

Тогда впервые я усомнился в возможности коронации. Анна мечтала о ней, и я дал обещание… Но что, если народ безоговорочно отвергнет ее и в тот день? Это будет намного хуже, чем если бы она вовсе не короновалась.

Как предотвратить это? Не заставишь же замолчать каждого лондонца – в городе более сотни тысяч человек. Не мог я и подкупить их. Королевская сокровищница почти опустела, да и на коронацию придется отсчитывать по фунту. Блестящие наряды и роскошные трапезы истощили казну, и она очень нуждалась в пополнении. По последнему поводу я держал совет с господином Кромвелем.

Он напомнил мне о прискорбном разложении монастырей, где грехи процветали бок о бок с несметными богатствами.

– От вида их печаль потрясает Господа нашего, – произнес он в праведном гневе.

Кромвель просил у меня разрешения послать миссионеров для сбора сведений о монастырях и аббатствах и обещал представить мне краткие выводы по их отчетам в течение года.

– Тогда вы сами рассудите по справедливости, – сказал он, – оставлять ли эти рассадники порчи открытыми.

Разумеется, закрытие монастырей означало бы поступление их имущества в королевскую казну, поскольку по парламентскому закону отныне запрещалось посылать доходы в Рим.

Кранмер быстро приступил к выполнению моих замыслов. В середине мая он уже председательствовал на церковном суде, благоразумно созвав избранных Отцов Церкви в Данстейбл, расположенный вдали от Лондона, но достаточно близко к замку Екатерины. Он пригласил ее на судебное заседание. Естественно, она не признала за Кранмером высшей духовной власти и оставила без внимания это скромное собрание, провозгласившее недействительность нашего с ней давнего венчания, а также (вполне уместно) признавшее законность моего брака с Анной.

Теперь мы могли подумать о коронации. Ее назначили на Пятидесятницу, День сошествия Святого Духа. Я вознес молитвы Господу, дабы Он помог снискать одобрение подданных, и старался не показывать свою тревогу Анне, ведь для нее эта церемония была пределом мечтаний.

Я решил устроить торжество исключительно для Анны. Меня короновали почти четверть века тому назад, но сейчас не было необходимости в столь пышной мистерии. Я буду хранить ее в памяти, а у Анны пусть появятся собственные воспоминания, принадлежащие ей одной. Я не стану сопровождать ее – просто понаблюдаю за происходящим со стороны. Мне хотелось насладиться зрелищем и получить удовольствие от празднества. По моему желанию и повелению Анна взойдет на престол! Без меня ничего бы не было. Не выстроили бы помосты; портнихи не искололи бы пальцы; а спорщики с Милк-лейн не побились бы об заклад на предмет того, пойдет ли дождь в день коронации. Я стал творцом важного события, хотя пребывал в полнейшем неведении о всяческих церемониальных тонкостях с тех пор, как занял английский трон. Меня короновали по воле Господа; Анна же короновалась по воле Генриха VIII.

Каждый вечер перед визитом к Анне мне приходилось предупреждать ее. Я с нетерпением ждал в аванзале, слушая лепет фрейлины, старавшейся развлечь меня, пока моя обожаемая супруга поспешно снимала коронационные побрякушки, чтобы я не увидел их раньше времени.

Майским вечером в среду, накануне великого дня, мне понадобилось срочно встретиться с Анной. Я раздраженно мерил шагами маленький зал. В распахнутые окна врывался гул Лондона.

Близилось полнолуние. Бодрый стук молотков возвещал о спешно возводимых на улицах трибунах (плотники радовались, что свет луны подарил им несколько дополнительных часов работы), молодежь гомонила возле таверн, не желая расходиться до наступления темноты, – казалось, жизнь кипит только за стенами дворца, лишь там происходит нечто значительное и настоящее. Однако я понимал, что любой подвыпивший умник, подпирая плетень у кабака, воображает, что все важнейшие события случаются как раз в дворцовых залах и покоях, – и он прав, так оно и есть. Я всегда считал себя человеком деятельным и полным жизни. Других таких поискать.

– Ваша милость, не желаете ли освежиться вином? – спросила миловидная служанка Анны.

Вино? Кому нужно вино в такую ночь?!

– Нет-нет… – отмахнулся я.

Как невежливо с моей стороны. Опомнившись, я внимательно взглянул на красотку, чтобы запомнить мельчайшие детали знаменательной ночи. Ведь эта девица – свидетельница торжества Анны.

Передо мной почтительно склонила голову миниатюрная особа с золотисто-медовыми волосами. Но в память мне врезалась другая особенность. Она была очень бледна. Ее лицо белело в тени, как паутина… Ущербная луна… Отражение старого холщового платья в темной воде…

– Пожалуй, выпью немного, – улыбнувшись, сказал я, стараясь проявить любезность.

Она подошла к столику и налила рейнского вина в серебряный кубок, украшенный резным орнаментом.

Когда же Анна соизволит принять меня? С дальнего конца внутреннего двора донесся бой моих любимых больших астрономических часов, висящих на надвратной башне. Девять ударов. Голоса завсегдатаев таверны стали более громкими, но менее разборчивыми. Я подошел к фрейлине, поглощенной созерцанием черепичных крыш. У нее был четкий красивый профиль.

– А не испытывали ли вы когда-нибудь… – начала она, но умолкла.

– Что испытывал, госпожа?

Мой голос, к удивлению, прозвучал раздраженно.

Оттого, что я срочно хотел увидеть Анну! Почему она заставляет меня так долго ждать?

– Когда-нибудь… глядя на те крыши, вы завидовали тем, кто живет там… спокойно и счастливо спит у себя дома?..

– Да, конечно, – не задумываясь, признал я.

Некоторым близки мои чувства, хоть кто-то меня понимает…

– А вам никогда не хотелось оказаться там, войти в прихожую, заляпанную грязью, и услышать… будто мать бранится, что в камине мало дров?.. Узнать о том, как беспокойно в этом доме?..

– Вы хотели сказать «спокойно», – поправил я ее.

– Нет, эти люди недовольны и раздражены. Они громко ссорятся друг с другом, ненавидят и с трудом терпят своих домочадцев. Каждый считает себя голоднее всех. А…

– Милорд! – наконец раздался долгожданный голос, в котором сквозили дразнящие нотки.

Я отвернулся от любопытной фрейлины. Анна стояла за порогом будуара. Ее лицо скрывала тень.

Рассмеявшись, она втащила меня в покои и захлопнула массивные двери. Ее глаза возбужденно блестели, движения обрели уверенную живость.

– Я дождалась! – Анна радостно закружилась по комнате. – Мне принесли мой наряд. Он само совершенство!

Будуар вновь огласился ее счастливым смехом.

– Это платье произведет незабываемое впечатление. Вы помните, как Уолси называл меня «ночной вороной» из-за черных волос и нарядов? Теперь все увидят настоящую королеву в сиянии белизны. Уолси и черный цвет канули в небытие. Новое платье явит миру ослепительный блеск полудня.

Весело щебеча, она порхала, как птица, по полированному полу от стены к стене. Луна и светильники изливали яркий ровный свет, однако в вощеном дереве мелькали лишь мимолетные воздушные тени.

– Нет, я не покажу вам это чудо до поры до времени! – Смеясь, она подлетела к двери в опочивальню. – Я хорошенько его спрятала. Мне хочется, чтобы мой наряд потряс не только народ, но и вас!

Ей уже удалось сразить меня наповал. Она стояла в центре будуара, воплотив в себе всю красоту мира – и темную, и светлую. Нет нужды сожалеть о сделанном выборе. Женившись на Анне, я получил все желаемое.

Ряд церемоний традиционно предшествовал драгоценному мгновению миропомазания в Вестминстерском аббатстве. Сначала Анна отправится на лодке по Темзе до Тауэра, чтобы провести там ночь. Кроме того, ее пронесут в паланкине по улицам Лондона, дабы явить народу будущую королеву. На другой день свершится обряд коронации. А следующая неделя пройдет в общенародных праздничных торжествах.

Я подробно объяснил Анне правила этикета на каждой из этих церемоний. В ее глазах метались беспокойство и неуверенность.

– Водное шествие превращается во всеобщий праздник. Темза гораздо шире любой улицы, и там будут устроены пышные представления, фейерверки. Вас встретят пушечным салютом. Необычайно красочное и веселое зрелище. Вы когда-нибудь видели королевский водный карнавал?

– Нет. Правда, в детстве я видела в Норфолке разукрашенные гирляндами лодки, когда праздновали Вознесение.

– Тьфу, ерунда! – Я скривился, громко прищелкнув пальцами. – Лорд-мэр поведал мне, что у нас по реке поплывет даже сказочный дракон, чей хвост с помощью механических ухищрений будет колотить по воде, а пасть – извергать пламя. И это всего лишь одно чудо.

Лорд-мэр заранее получил указание пресечь любые грубые выходки по отношению к Анне. Я пригрозил ему страшным наказанием в том случае, если оскорбительное поведение горожан испортит праздник.

– И тот же лорд-мэр доставит вас в Гринвич на королевском баркасе, – сообщил я.

– Как символично! – заявила она, резко повысив голос. – Мой прадедушка был лорд-мэром Лондона… а я буду английской королевой! – Злорадная усмешка исказила ее черты, и, словно спохватившись, она быстро добавила: – Наш баркас великолепен, я знаю. Он блестит золотом, а паруса горят алым пламенем.

– А вот Екатерине на болотах не нужна такая роскошь, – пробурчал я. – Хотя она еще настаивает на своем королевском праве.

Воспоминание о ней омрачило мое настроение, подобно нерастаявшему сугробу посреди цветущего сада.

– Я встречу вас на пристани Тауэра, – продолжил я. – И мы проведем там ночь в королевских покоях.

– Терпеть не могу Тауэр! – воскликнула она. – Мрачная старая крепость. Ее стены давят на меня.

– Королевские апартаменты заново обставлены… Там теперь уютно, как в любом другом дворце. По традиции в них проводят ночь перед коронацией. А еще мы должны присутствовать на церемонии пожалования в рыцари Бани и возведения дворян в новые рыцарские звания.

– Сплошные старые порядки, ветхие обычаи, древние обряды! Давно пора покончить с этой дребеденью, она меня совершенно не волнует, – упрямо возразила она.

– Мы живем, опираясь на традиции. Прошлое никуда не исчезает, оно лишь облачается в иные наряды и представляется нам в новом свете. И вам придется это понять. Вот, скажем, одежду издревле шили с рукавами, и вы с таким непревзойденным вкусом меняете их фасоны. – Как простодушно прозвучали мои слова… Мне и вправду нравились причудливые, усыпанные драгоценностями рукава ее платьев, ведь я не подозревал, что под ними она скрывает свою ведьминскую отметину.

– Верно, – согласилась она, явно спеша сменить тему. – Я попыталась придумать нечто новенькое… чтобы подарить всем радостные воспоминания.

– Не сомневаюсь, любимая. И я буду первым, кого вы осчастливите. На Темзе, в маскарадном костюме… Уилл уже все для нас устроил. – Я с удовольствием перехватил ее изумленный взгляд. – Не только вы стремитесь удивлять. В тот день я буду играть роль одного из ваших подданных и увижу ваше торжество их глазами.

– Какой подарок вы готовите мне, – проворковала она.

Тогда я, конечно же, не мог знать, что грядет последнее грандиозное празднество моей молодости… Последний раз я буду веселиться в блеске золотого дождя и радужных надежд.

50

Сиял великолепный день. Спорщики, заключавшие пари на дождь, потеряли большой куш, однако я не испытывал к ним сострадания. Восход явил нашим взорам безупречную небесную синеву, вода успела прогреться под жаркими лучами. Темзу заполнили небольшие лодки, среди сидящих в них горожан царило праздничное оживление.

Уилл раздобыл для нас дырявую лодчонку, и мы сели в нее неузнанными, нацепив на себя старое тряпье, – я накинул изъеденный молью плащ и нахлобучил потрепанную шляпу (их выбросил грум королевских конюшен), а шут мой кутался в лохмотья, забытые во дворе бродячим лудильщиком. Как забавно вернуться в давнее прошлое на один благословенный счастливый денек! Девизом нашим, как и в былые времена, стало приключение.

Внезапно до меня донесся чесночный запах. Люди в соседней лодке накладывали жирные куски кентского сыра на толстые ломти хлеба и посыпали их чесноком. Закуска передавалась с носа на корму. Один кусок оказался лишним, они оглянулись вокруг. И тут увидели нас.

– Эй, хотите перекусить?

Угощение полетело в нашу сторону.

– Ага!

Я изогнулся и поймал ломоть.

Уилл глянул на меня и нахмурился. Я разделил завтрак напополам, и мы с жадностью принялись за еду. Свежий сыр таял во рту.

Волны подкатывались под борт и раскачивали утлые суденышки. Наши соседи начали громко сетовать:

– В это время года реке уж давно пора успокоиться. Ради коронации я проторчал тут целую ночь, сколько же еще терпеть…

– А что, приходилось раньше видеть такое?

– Еще бы!

– Когда короновали Генриха?

– Да, давненько уже, – сказал гребец немного смущенно. – Я был зеленым юнцом.

«Как и я», – подумалось мне.

– Мы в Лондон с папашей приехали. Он посадил меня на плечи. И я увидел короля. Он красивый был, молодой! Блестел, как чистое золото…

Бабах! Звук пушечного салюта с берега прервал разговорчивых горожан. Уилл скорчил мне смешную гримасу. Он терпеть не мог, когда я, по его словам, «припадал к источнику тщеславия».

– Глядите, вон она! – воскликнул видавший виды гребец.

Я вытянул шею, будто завзятый провинциал, потом, опираясь на Уилла, забрался на банку и встал на цыпочки. Но передо мной простирались только бесконечные палубы и борта – королевский баркас окружили богато украшенные суда разных гильдий, дворян, священников и бессчетные лодчонки вроде нашей. Невозможно было разглядеть даже Темзу.

Но вот началось легкое движение. Лодки быстро расступались, освобождая широкий проход. Солнце пускало свои жаркие стрелы, воспламеняя и лаская блестящую водную ленту.

Резкий хлопок! Ветер надул паруса королевского судна. Гребцы могли отдохнуть. Раздались плеск и шелест. Это весла поднялись из глубины и взмыли вверх, капли оросили воду.

Вот показалась лодка Екатерины, больше ей не принадлежавшая… И как же преобразился баркас!

Совершенно изменились цвета. На носу, где когда-то пылал гранатовым цветом затейливый испанский герб, теперь белел сокол – эмблема Анны. Внизу был написан ее девиз: «Я и мой род». Высокомерный, заносчивый, как она сама.

Порывистый бриз наполнил паруса. Алые полотнища хлопали и вздымались. Под ними на массивном королевском кресле вся в белом восседала Анна.

Она ни на кого не обращала внимания. На нее все глазели, но она неотрывно смотрела вперед. Ветер играл ее волосами.

Никогда еще я не взирал на нее с бо́льшим обожанием. Она проплывала над нами, подобно богине.

– Разве она не очаровательна? – спросил я, наклонившись к Уиллу.

Но не услышал ответа.

Баркас Анны приблизился и прошел мимо нас.

– Как Клеопатра, милорд, – глядя ей вслед, произнес наконец Уилл.

Солнце очертило силуэт королевского баркаса. На фоне озаренного неба лодка напоминала летучую мышь, раскинувшую огромные черные крылья.

Удовлетворенные зрители принялись собирать вещички и остатки еды, готовясь возвращаться по домам. Я кивнул на прощание нашим соседям.

– Дивное зрелище, – признали они с легкой грустью.

– Что так невесело? – взял и спросил я.

– Да уж… Королева наша больно хорошенькая, – неохотно брякнул кто-то. – По-моему…

Но голос заглушили плеск воды и шум парусов. Я обернулся к хозяину нашей лодки и Уиллу.

– Нам тоже пора возвращаться.

– А и то, – согласился лодочник.

Поудобнее устроившись, я приготовился к приятному путешествию до городской пристани Гринвича. Сегодня я сдал бразды правления, и меня радовали любые мелочи, даже возможность вальяжно раскинуться в лодке и помечтать.

Мечты были расцвечены солнечными лучами, ласкающими мои веки. Мне представлялась Анна на египетском корабле, Анна – супруга фараона, Анна – жена фараонова телохранителя Потифара…[75]

Вечером в Тауэре Анной овладело лихорадочное веселье.

– Вы видели меня? Что говорили люди? – беспрестанно спрашивала она, не удовлетворяясь моими краткими ответами. – А дракон… Представьте, просто колосс! Я говорила вам, что огонь из его пасти долетал до моих ног. Он даже подпалил мне туфельку…

– Тише, – сказал я, – успокойтесь.

Кругом стоял гул возбужденных голосов. Восемнадцать юношей готовились к всенощному бдению перед утренним посвящением в рыцари Бани. Остальные придворные пировали в зале Белой башни. И повсюду были цветы – гирлянды и лепестки обильно украсили камни древней твердыни. Под ногами поблескивали осколки; от пушечных залпов разбилось много оконных стекол. И над всей этой праздничной шумихой плыли звуки лютневой музыки.

– Давайте прогуляемся, – предложила она. – Мне необходимо вдохнуть свежего ночного воздуха.

Я с удовольствием предложил ей руку и заметил:

– Ваши щеки пылают.

В легких майских сумерках наружные стены Белой башни, казалось, светились.

– Ах! – судорожно вздохнула Анна. И внезапно спросила: – Есть вести от Мора?

Вопрос, кольнувший в самое сердце.

– Я послал ему двадцать фунтов на покупку нового платья для коронации. Обратно он их не вернул.

Видимо, это ее успокоило.

– А от Марии?

Второй укол.

– Сестра серьезно больна, отлеживается в Весторпе.

– Она всегда ненавидела меня!

Это правда. Мария умоляла меня отказаться от «глупой затеи» с Анной. С тем же успехом она могла бы попросить капли дождя остановиться на полпути к земле.

– Нет, болезнь не дает ей встать с постели, – вяло возразил я.

– Я настаиваю на том, чтобы после выздоровления она приехала ко двору и засвидетельствовала мне свое почтение.

Ее мелочность испортила тот вечер, и радость покинула меня. Храня молчание, мы продолжали прогулку. Вскоре Анна пожелала зайти в скромную часовню Тауэра, чтобы помолиться.

– Нет! – вскинулся я. – Только не в часовню Святого Иоанна. Тут… рыцари сейчас готовятся к ночному бдению.

Кроме того, здесь тридцать лет тому назад в окружении сотен тонких свечей лежала в гробу моя мать. Я не мог позволить Анне молиться там перед коронацией.

Но она упорствовала. Ее лицо стало напряженным от страсти и невиданно обиженным. В нем проявились странные, незнакомые черты.

– Конечно, вы помолитесь, – согласился я. – Но в одном из ближайших храмов. Например, в церкви Святого Петра в Винкуле.

– А там причащение проводится?

– Как обычно.

Я привел ее к небольшому каменному строению. Вокруг царила тьма. Шума взбудораженных голосов не было слышно. Анна медлила.

– Не бойтесь, я войду вместе с вами и зажгу светильник, – успокоил я жену.

Толкнув покоробленную деревянную дверь, я вступил под гулкие своды. В алтарной части теплился одинокий огонек, символ Святых Даров.

Я зажег при входе большой напольный шандал и коснулся плеча Анны.

– Молитесь спокойно, – пожелал я перед уходом.

– Спасибо, – мягко ответила она, – спасибо за то, что вы не осмеяли мое желание.

Я понял, что она имела в виду: откровенный порыв ревностной набожности мог подвергнуться моим насмешкам.

– Помолитесь и за меня, – попросил я.

Первое июня. С наступлением полуночи колдовской май уступил место жаркому лету. Забрезжило утро. Сегодня Анна будет шествовать по улицам Лондона. Доброжелательно ли встретит ее город? Вчерашнее путешествие по Темзе прошло хорошо, но лютневая музыка, пушечные залпы и фейерверки заглушали недовольные возгласы, к тому же мятежникам не хотелось рисковать на воде.

Другое дело – улицы. Вдоль широких новых дорог, посыпанных гравием, выстроились деревянные настилы, и на каждом углу зрителей ожидало представление. Тут есть где разгуляться смутьянам. По правде говоря, лорд-мэр внял моему предупреждению и отлично подготовился к вчерашнему празднеству, но даже ему не удалось бы укротить толпу; он понимал это, так же как и я, несмотря на мои угрозы по поводу «изменников». Мысль о том, что две сотни королевских констеблей смогут поддерживать порядок и спокойствие среди многотысячной толпы лондонцев, была абсурдной. Нынче Анна возглавит процессию, положившись на их благожелательность… и на Господню волю.

Я взглянул на солнце – его яркий раскаленный шар уже пылал в чистом небе. По крайней мере, погода нам благоприятствовала. Поднявшись на верхний бастион квадратной Белой башни, я увидел всю западную часть Лондона, которую Анне предстояло пересечь по пути в Вестминстерское аббатство. Улицы заполнялись народом, некоторые люди заняли места с вечера.

Я собирался наблюдать за процессией из окон замка Байнарда, и мне пора было отправляться туда, пока толпы не заполонили город.

Кромвель, также не принимавший участия в шествии, ждал меня в условленном месте, в башне замка. На самом деле это был просто обветшавший в веках королевский особняк, который стоял на пути следования коронационной процессии. Крам устроил все в лучшем виде – перед окнами поставили удобные глубокие кресла с мягкими подушками, в зале тихо играли музыканты.

– Мы совсем не участвуем в сегодняшнем представлении, – сочувственно заметил я Кромвелю. – Хотя я нахожу это очень забавным, поскольку именно мы с вами все и устроили.

– Леди Анна… то есть королева… тоже сыграла известную роль, – ответил он, выразительно приподняв брови.

– Не столь важную по сравнению с нашими совместными усилиями, – небрежно бросил я, тем самым дав Кромвелю понять, что ценю его участие, и добавил: – Сегодня народ увидит великолепный парад титулованных особ, но подлинная власть останется скрытой из вида.

– По-моему, так было всегда. – Он пожал плечами и протянул мне серебряный кубок с изящной крышкой.

Я ощутил ледяную поверхность металла и, заинтересовавшись, открыл крышку.

– Шербет, ваше величество. Этот прохладительный напиток очень популярен в Персии, его пьют в жаркие летние дни, – пояснил Кромвель. – Готовят его везде по-разному, но мне больше всего нравится, когда в шербет добавляют ароматную мяту.

Я сделал глоток, и вкус оказался на редкость приятным.

– Волшебно! Крам, да вы настоящий кудесник!

Да, сей хитрец изобретателен, и фокусы его правдоподобны. Взять хоть эту немыслимую коронацию, которую он превратил в истинное удовольствие, не говоря уже о восхитительном шербете.

В полдень до нас донеслись из Тауэра трубные звуки фанфар, и я понял, что Анна покинула крепостные стены. Через час перед нами появилась первая часть процессии. Символизируя благосклонность Франциска, ее возглавляла дюжина французских кавалеристов, причем в голубой бархат были облачены не только они, но и их лошади; за ними следовали оруженосцы, рыцари и судьи в церемониальных мантиях; прошедшие обряд посвящения нынче утром рыцари Бани в пурпурных камзолах и плащах; за ними высшая знать: герцоги, маркизы, бароны, аббаты и епископы в алом бархате. Потом шествовали высокопоставленные сановники Англии – архиепископы, послы, лорд-мэры Лондона и других крупных городов, кавалеры ордена Подвязки…

И наконец, Анна. Две лошади в белых попонах везли ее по улицам, и она, сияя, как бесценный алмаз, восседала в открытом паланкине, украшенном белоснежной, затканной золотыми нитями парчой. Золотой балдахин защищал ее голову от назойливых солнечных лучей.

Но от тяжелых взглядов и мрачного молчания толпы ее ничто не могло уберечь, разве только каменные стены двухфутовой толщины.

Анна высокомерно задрала подбородок. Ее тонкую лебединую шею, подобно блестящему воротнику, обвивало ожерелье из огромных жемчужин. Несмотря на беременность, она оделась в белое и распустила волосы, как девственница. Они черными волнами рассыпались по ее спине. Исполненная пренебрежения, Анна держалась так гордо, словно ее завоевания превзошли славные подвиги Александра Великого.

Я, сочувствуя ей, изо всех сил мысленно упрашивал народ поприветствовать ее, уделить ей толику благодатного внимания. Если бы мои желания могли тронуть зрителей, то они встретили бы королеву радостным ликованием.

Шут Анны, дурачась и кривляясь за ее спиной, пытался тронуть грубые сердца простолюдинов, взывая к их добросердечию и благожелательности.

– Боюсь, вы все запаршивели и не смеете обнажить головы! – кричал он, стаскивая свой колпак.

Однако его примеру никто не последовал.

Когда Анна проехала мимо, сопровождаемая свитой – обер-камергером, шталмейстером, фрейлинами в бархатных платьях, пэрессами в легких колясках, высокородными камеристками и, наконец, королевскими гвардейцами, народ вдруг встрепенулся и разразился бурными приветствиями. Более жестокого оскорбления невозможно было вообразить.

Кромвель украдкой покосился на меня.

– Жаль, – вздохнул он.

Что ж, для него это всего лишь очередное политическое событие, которое следует использовать с наибольшей выгодой.

– Желаете еще шербета, ваше величество?

Вечером, когда я пришел в королевские покои Вестминстерского дворца, Анну трясло от ярости.

– Толпа безмолвствовала! Босяки чуть не плевали в мою сторону, а уж эти германские купцы из Ганзейского союза… о, они наверняка рассчитывают, что император облагодетельствует их так же, как Екатерина, заплатившая этому сброду деньгами своего племянника, но…

– Сегодня вы выглядели совершенством, подобно божественной Юноне, – прервал я ее гневную речь. – Но что учинили купцы?

Никто еще не осмелился доложить мне об их злодеяниях.

– Там, где Чипсайд пересекает Ладгейт-Хилл и вечно толчется уйма народа, они устроили для меня «подарочек» – триумфальную арку с фонтанчиками и пилястрами, изображениями Аполлона и муз, держащих гербы…

– Что ж в этом плохого? По-моему, чудесно…

– А сверху распростер девятифутовые крылья имперский орел… орел, сильно смахивающий на самого Карла! Он растопырил когти над нашими коронами… вот-вот вцепится. Ах, намек ясен… куда как ясен!

Меня захлестнула волна горячего гнева, но тут же схлынула, превращаясь в ледяную лавину.

– Так, – сумел выдавить я.

Образ гордой Юноны рассеялся, и в кресло опустилась обычная женщина, которую подвергли мучительному испытанию. Этот день был весьма утомителен, тем более для беременной. Даже если сбросить со счетов душевное напряжение.

Я опустился перед ней на колени.

– Глупые злопыхатели поступают грешно и дурно. Но их козни так же фальшивы, как папье-маше, из которого соорудили того орла. Я прошу вас, не покупайтесь на происки врагов. И тогда они отразятся только на них самих.

Она выглядела очень усталой и слабой, каждый жест и взгляд ее выдавали полное изнеможение.

– Боже мой! Разве пристало христианам изливать ненависть на беспомощную женщину?

Она вяло подняла руку и провела пальцами по моему лицу.

– Хорошо, – прошептала она. – Все прошло. Больше они ничем не смогут навредить мне.

Это была правда. Недоброжелатели, включая сторонников Екатерины, сделали все, что смогли, но поездка Анны по улицам Лондона закончилась без особых происшествий.

– Не желаете ли немного шербета? – спросил я.

Когда Анне принесли экзотическое угощение Кромвеля, она обрадовалась, как дитя, и смотрела на меня так, будто я подарил ей все самоцветы Индии. Меня распирало от гордости. Да, ей неизменно удавалось вызывать у меня такие чувства… разумеется, если ей самой этого хотелось.

С десятым ударом больших колоколов аббатства Анна допила шербет и отставила кубок. Ее все еще трясло от нервного возбуждения, и она пыталась скрыть это за вымученными улыбками. Я понимал, что нынче ночью она не сможет уснуть. Надо помочь ей.

– Вам необходимо отдохнуть. Ведь завтра коронация.

– Я не могу успокоиться, – выдохнула она, барабаня пальцами по подлокотникам.

Их перестук напоминал летний дождь, усыпающий каплями полотнища шатра.

– Выпейте немного сладкой настойки. Это успокоительное снадобье делают монахи. Бывают времена, когда нельзя поддаваться беспокойству и усталости.

– Сонное зелье? – Она удивленно взглянула на меня. – Вы это принимаете?

– Если соблюдать меру, зелья бывают весьма полезны.

– Верно… бывают разные средства… я сама использовала некоторые из них…

– Должно быть, для улучшения цвета вашего личика!

Как быстро я откликнулся, желая дать невинное объяснение ее признанию.

– Да… конечно, для цвета лица… и порой для иных женских надобностей… Вы правы, надо вести себя благоразумно. Ведь нынче канун моей коронации…

– Отдохнув, вы станете еще прекраснее. И прошу вас, навсегда сохраните в памяти те минуты, когда на вас изольется миро и ваша голова впервые ощутит тяжесть короны.

– А вы помните? – кротко спросила она.

– Да. Каждое слово, каждое мгновение…

Я ошибался. «Каждое слово, каждое мгновение» успели позабыться за столько лет. Рано утром Анна с эскортом из четырех рыцарей отправилась в паланкине на короткую прогулку по Вестминстеру – из дворца в аббатство. Неужели и я ехал этим путем? Не помню… Я напряженно смотрел, как удаляется крошечная фигурка Анны, закутанная в отороченную горностаем пурпурную бархатную мантию, пока она не скрылась под соборными сводами. Поскольку я хотел воочию увидеть коронационную церемонию, мне следовало скорее занять тайный наблюдательный пост, сооруженный по моему распоряжению в приделе Святого Стефана (где Кранмер давал свои «неправедные» обеты).

Устроившись за оградой верхнего балкона, я глянул вниз на серые камни, расцвеченные яркими пятнами, – там собрались нарядно одетые зрители, но лишь Анна была облачена в королевский пурпур. Рожденная в семье простого дворянина, такого же как сотни других, переминающихся сейчас на священных плитах великого храма, она могла бы стоять в этой толпе. Но я заметил ее, возвысил и сделал королевой: она была моим творением.

И вот настал торжественный момент – к Анне направился Кранмер, подметая пол своей мантией, он взял ее за руку и провел за резную перегородку к алтарю. Там ее усадили на древний, грубо сделанный деревянный коронационный трон.

Да, вот это я вспомнил. И я сидел в том холодном, неудобном кресле, размышляя о короновавшихся здесь в древности варварах, вооруженных мечами вождях в меховых плащах и кожаных одеждах. Что ж, такое топорное сооружение вполне соответствовало свирепой мощи и величию правителей былых времен.

Воспоминания начали оживать, чувства, испытанные давно, проснулись. Тогда убаюкивающе пахло ладаном; приятный аромат источал новый наряд из лучшего бархата; влажный дух поднимался от чистого, только что вымытого пола. Я будто бы опять слышал тихий плеск священного елея, наливаемого архиепископом в специальный золотой сосуд; отдаленное молитвенное бормотание, отражавшееся эхом в часовне, где спали вечным сном мои родители в своих мраморных опочивальнях.

Наступила оглушительная тишина. Приблизился момент миропомазания, освященная ложечка явственно звякнула о стенку золотого сосуда. Опомнившись, я в изумлении глянул на Анну. Неужели я тоже вот так прошел к алтарю? И стоял на коленях? А кругом горели свечи? Почему же я этого не помню?..

И вот настал тот миг, когда Анна стала королевой. Коронация завершилась. Сделанного не воротишь… И тогда я вдруг подумал: «К чему все это приведет?»

После церемонии началось коронационное пиршество, и все приглашенные поспешили в огромный зал Вестминстерского дворца, тот самый, где мы недавно собирались в канун Пасхи. Столы, накрытые на пять сотен человек, ждали сановных гостей. Я наблюдал за ними из тайной кельи через другое оконце.

С моей выигрышной позиции открывался отличный вид на раскинувшиеся внизу поля белых скатертей, уставленных прекрасными золотыми тарелками и кубками. Анна наконец сможет по праву занять место на королевском возвышении, уже не нуждаясь в моем соседстве.

Она стремительно проследовала к столу, подобная неотвратимой и мощной природной стихии – не робкому дыханию ранней весны, но торжествующему грохоту ледохода. Анна добилась своей цели!

Она подошла к своему месту, на мгновение застыла перед ним пурпурным изваянием, одарив всех гордой сияющей улыбкой, а затем опустилась в кресло. В зал хлынули слуги, заблистали кубки, тарелки наполнились праздничными яствами. Гремя доспехами, по залу проехались на лошадях победители турниров, готовые дать отпор любому, кто усомнится в монаршей власти королевы Анны. Эти вооруженные мечами всадники заставили бы замолчать дерзких мятежников, если бы таковые здесь нашлись.

Славные, затейливые традиции рыцарства! Но латы и мечи бессильны перед мрачной молчаливой толпой, запрудившей вчера улицы Лондона. Как и коронационный трон, сделанный еще для Эдуарда Первого, эти доблестные конники в доспехах принадлежали другому миру – миру глубокой старины.

Окинув взглядом зал, я заметил пустующее место Томаса Мора.

Мы с Анной увиделись лишь глубокой ночью. Она выглядела как обычно. Так порой момент великих перемен прячется под старыми и привычными покровами.

Я молча взял ее за руку. Мы прошли в мою опочивальню, и на просторном ложе, отбросив все изматывающие и переполнявшие меня мысли, я слился с моей королевой воедино, как никогда еще не сливался ни с одним существом. Забыв даже помолиться Богу.

51

Неделя, последовавшая за коронованием Анны, дала нам передышку от всех земных забот. Солнце неизменно сияло с безоблачных небес. От трудов праведных отдыхали и все подданные королевства. Городские фонтаны полнились винами, а на дворцовом ристалище ежедневно проводились турниры. И каждую ночь меня ожидало бесподобное блаженство в постели Анны, где я исследовал чувственный мир, о глубинах коего прежде и не подозревал.

Возвращение к мирским будням оказалось не менее тяжким испытанием, чем пробуждение от дивного сна. В басурманских землях, судя по рассказам, иноверцы порой проводят целые дни, месяцы, а то и годы в своих убранных шелковыми коврами гостиных, покуривая снадобья, навевающие приятные видения. По-моему, очень похоже на счастливую жизнь, с которой так не хочется расставаться. Слишком быстро нас затягивает эйфория.

Я жил точно в сказке – спал в роскошных покоях, пировал на праздничных трапезах и нежился в женских объятиях. Но за дворцовыми стенами ни радости, ни воодушевления не наблюдалось. Народ по-прежнему не желал признавать «Нэн Буллен». Томас Мор так и не вылезал из своего ученого затворничества в Челси, трудясь над латинскими переводами и не удосужившись даже прислать мне поздравительное письмо. Он лишь вернул двадцать фунтов, не приложив к ним никакой сопроводительной записки. Папа по-прежнему уговаривал Карла объявить мне войну, призывая его защитить священные устои веры и честь Екатерины. Сама же «потерпевшая леди» продолжала титуловать себя королевой, правда не покидая заболоченных земель Бакдена. Она так и жила в старом дворце из красного кирпича, куда неохотно позволила перевезти себя.

Кроме того, в Восточной Англии по-прежнему болела моя сестра Мария. Исполнив свой долг на коронации, Чарлз Брэндон сразу вернулся к ней. Я пообещал навестить их в конце июня и отправил ей из Хэмптон-корта корзину ее любимой земляники с предписанием незамедлительно съесть ягоды и исцелиться от всех недугов.

Но вот пришло короткое, жестокое известие: Мария умерла. Землянику доставили быстро, но моя сестра уже не нуждалась в мирской пище…

Ее решили похоронить в Суффолке, где она жила с тех пор, как обвенчалась с Брэндоном. Бывшая королева Франции, обожавшая драгоценные украшения, балы и придворные развлечения, прожила целых восемнадцать лет тихой сельской жизнью – пожертвовав всем ради любимого мужчины. И я позавидовал Чарлзу, несмотря на то что он был моим другом. В голову невольно пришла мысль: «Поступила бы Анна так же ради меня?» Мария, отказавшись от королевского титула, с радостью уехала в Суффолк. Анна же совершила путешествие в противоположном направлении – дочь мелкопоместного дворянина перебралась в покои королевы.

– Она будет похоронена как королева, – подавленно произнес Чарлз.

Пока Марию готовили к погребению, он вернулся ко двору.

– Как королева Франции, – добавил он. – Это самое малое, что я могу сделать… ведь из-за меня она лишилась законного титула.

– Она сама выбрала вас, Чарлз, – напомнил я. – Предпочла стать вашей женой, жить в Суффолке, растить детей, не желая прозябать при французском дворе в роли вдовствующей королевы.

Но он оставался безутешным. Казалось, Брэндон убедил себя в том, что украл у нее счастливую молодость и королевские привилегии.

– Королевские похороны… не будут ли они излишне расточительны?

Я подразумевал «дороги». Традиционные ритуалы королевского погребения требовали ошеломляющих затрат, а я хорошо знал, что денежные дела Чарлза не в лучшем состоянии.

– Я справлюсь, – пробурчал он, однако во взгляде его читалась мольба.

Мне следовало бы по-братски и по-дружески предложить Брэндону помощь и щедро оплатить похороны сестры. Но я не мог. В королевском кошельке не было лишних денег, приходилось считать каждый шиллинг. Вскоре я получу бывшие церковные доходы: парламент уже услужливо издал Акт об аннатах, закон, благодаря которому десятина церковных доходов, прежде отправлявшаяся в Рим, переходила в королевскую казну. Но эта будущая денежная река текла пока тонким ручейком.

Минута, когда я готов был расщедриться, миновала.

– Можно воспользоваться наследством леди Уиллоби, – произнес Чарлз, продолжая просительно заглядывать мне в глаза.

– Что? – спросил я, не понимая, о чем он говорит.

– Дочери лорда Уиллоби…

– Опекаемого вами ребенка? – смутно припомнил я. – Кэтрин…

Тьфу… ненавистное имя. Ее назвали в честь королевы Екатерины. Матушка этой девицы, фрейлина Мария де Салинас, прибыла в 1501 году из Испании в свите невесты Артура – Екатерины Арагонской.

Вскоре миловидная юная испанка привлекла внимание добродушного лорда Уиллоби, и они поженились. После кончины лорда Чарлз взял на себя опекунство над его дочерью. Это означало, что за некоторое вознаграждение он должен заботиться о ее содержании до замужества. Так обычно и делалось; у многих дворян было одновременно несколько подопечных.

– Но доход от ее опекунства едва ли сможет покрыть затраты на королевские похороны, – возразил я.

Чарлз ничего не понимал в денежных делах, хотя ему хватило ума устроить помолвку своего сына с юной Кэтрин Уиллоби, чтобы ее земли и состояние не уплыли из его семьи.

– Нам придется пожениться, – прямо заявил он. – Через три месяца… по окончании глубокого траура.

– Но… ведь она же помолвлена с вашим собственным сыном! – воскликнул я, не придумав ничего лучшего.

– Я разорвал их помолвку. – Он пожал плечами. – Она давно влюбилась в меня. И не скрывала своих чувств. Хотя, разумеется, они выражались лишь в ее взглядах, когда она приходила ко мне поговорить о Марии или о Генри…

В его глазах, всего лишь мгновение назад излучавших смиренную скорбь, появилось хвастливое выражение. Распутник! Я с отвращением отвернулся, подавляя сильнейшее желание ударить его.

– Вы должны постараться понять меня, – вкрадчиво произнес он. – Дело в деньгах. Всего лишь. Мне приходится идти на это, чтобы выжить. Я любил Марию, ни разу не изменил ей, но человек должен жить… пожалуй, в ином случае мне просто не на что будет похоронить ее!

– Да, – тихо сказал я, и это слово, точно камешек, пробило брешь в стене возникшего между нами отчуждения. – Человек должен жить. А жить ему позволяют не честь, и не любовь, и даже не работа сердца или легких… Все это ничего не значит при отсутствии денег. Именно они являются тем топливом, что подпитывает нашу жизнь, а любовь и честь вторичны.

– Да. Я знал, что вы поймете меня. Вы ведь любите Анну. Однако без…

Замолчи! Замолчи! «Без короны она не согласилась бы стать вашей», – мысленно закончил я за него.

– …трофеев, полученных от церкви, вы не смогли бы обрести независимость от папы и императора.

Я пристально посмотрел на этого широколицего ветерана и искателя приключений.

– Как вы посмели сравнивать наши деяния? – вскричал я. – Вы, скаредный и алчный соблазнитель, готовый осквернить память вашей жены прямо на похоронных дрогах! А я провел реформы в нашей церкви, ибо она требовала очищения, духовного очищения! Прочь с глаз моих!

– Как вам угодно.

Поклонившись, он удалился, дерзко прошуршав своим черным траурным плащом.

А Мария любила его! Во мне боролись печаль и гнев, и гнев, как обычно, победил.

Солнечный июньский денек за окнами показался мне более жестоким, чем ненастная зимняя ночь. С кончиной Марии я потерял последнюю связь с родной семьей… и с тем мальчиком, которым я был в прошлом.

Уилл:

Да, его прошлое упокоилось во Фрамлингемской церкви, а сам Генрих, отрезанный от прошлого, с львиной отвагой устремился в настоящее. Окружающие полагали, что он достиг поры расцвета. По-прежнему здоровый и красивый мужчина, он претворил в жизнь заветные желания, обрел жену и возможность рождения наследника, а кроме того, новую богатую сожительницу – церковь. Свой сорок второй день рождения Гарри встретил баловнем судьбы.

52

Генрих VIII:

Где должен родиться мой сын и наследник? Конечно, в Гринвиче, к тому же ставшем любимой резиденцией Анны… Правда, я избегал его – мне казалось, он полон призраков. Но тогда было решено, что королева разрешится от бремени именно там. Все благоприятствовало этому. Посему весь июль строители вовсю трудились, превращая одно крыло просторного, раскинувшегося на берегу дворца в особое святилище, родильные покои. За месяц до предполагаемых родов все было готово, и Анна могла переехать туда в сопровождении нескольких преданных дам, дабы прожить затворницей до того дня, как наш ребенок появится на свет. Эта бархатная тюрьма предназначалась для предотвращения подмены принца и для защиты королевы.

Анна, однако, имела на сей счет иное мнение.

– Запереться там в разгар лета до конца августа! – сокрушенно простонала она. – Жить в изоляции, словно турчанка в гареме! Не видеть никого, кроме лекарей. Какая жестокость, милый Генрих!

– Такова традиция. Мы нарушили так много великих обычаев, что просто обязаны тщательно соблюдать их в повседневной жизни.

– А вы отправитесь в путешествие!

– Нет, – успокоил я ее. – В случае необходимости я буду у вас через полдня. И не оставлю вас, будьте уверены, даже ради драгоценностей гробницы Бекета. Мы будем вместе до того времени, когда вы с фрейлинами сможете покинуть родильный приют.

– Фрейлинами! – фыркнув, воскликнула Анна. – Стайка тупых зануд, талдычащих только о срыгивании грудного молока и родовых горячках, причем каждая то и дело вспоминает, «как рожала своего славного мальчика», – презрительно просюсюкала она, превосходно копируя чужой голос.

– Разве вас так раздражает женское общество?

– Конечно! Еще бы! Мне хочется жить в окружении остроумных людей, сведущих в музыке и поэзии. И я жду от вас такого подарка. Мой брат Джордж и его друзья, Том Уайетт, Уилл Бреретон, Фрэнсис Уэстон – вот с ними действительно приятно проводить время. А не со стадом глупых наседок, только и знающих, что сплетничать!

Да, правда, она привыкла к мужскому окружению и так и не обзавелась кругом приятельниц. Ее ближайшим спутником стал братец Джордж, а не сестра Мария.

– Но это же ненадолго. В свое время вы успеете насладиться просвещенным обществом. Не думаю, что во время родов вам захочется видеть у своей постели Тома Уайетта. А вот дамы знают, что надо делать в подобных случаях. В конце концов, как вы сами упомянули, они уже произвели на свет славных мальчиков, и в родильной комнате такой опыт ценится больше, чем знание итальянских сонетов.

На лице Анны отразилось разочарование.

– Ну, довольно об этом, – сказал я. – Помимо прочего я приготовил сюрприз: великолепную кровать, послужившую некогда княжеским выкупом. Я приказал забрать ее из королевской сокровищницы и установить в вашей спальне.

Она отмахнулась, как очаровательный капризный ребенок.

– В ваших застенках меня ничто не порадует. Неужели даже Марку Смитону не позволят развлекать меня музицированием, чтобы скрасить мое бесконечное ожидание?

Марк Смитон. Красавец низкого происхождения, почти гениально игравший на лютне. Я частенько задумывался, где он научился этому искусству.

– Да, не позволят, – отрезал я, поджав губы.

Неужели она не способна понять? Анна, заняв столь высокое положение, даже не пыталась постичь важные понятия, каковые Екатерина, выросшая в королевской семье, считала неоспоримыми!

– И все-таки… – начала она, но я решительно сменил тему и заявил:

– Я выбрал для нашего сына имя Эдуард.

– Правда? – озадаченно произнесла она. – Мне казалось, вам больше нравилось имя Генрих.

– У меня уже был сын по имени Генри, но он не выжил.

Как она могла не знать этого? Ее неведение казалось невероятным, неужели ее совсем не интересовала моя прежняя жизнь?

Она небрежно пожала плечами, словно не видела никакой связи между нынешней ситуацией и смертью нашего с Екатериной ребенка.

– Я думала о крещении, – мечтательно произнесла она. – Это должен быть грандиозный государственный праздник. Да… пусть его великолепие запомнится на всю жизнь. Мне так и представляется море горящих свечей, купель из чистого золота с выгравированным именем Эдуарда. В ней впредь будут крестить лишь будущих королей. А для меня нужно сшить красное атласное платье…

Неужто для ее тщеславия мало великолепия коронации, едва не разорившей казну? Мое раздражение резко усилилось. Церемонии, показной блеск, пышные процессии; ослепительные наряды, золото и свечи. Сын интересовал ее чисто формально, только в смысле его именной купели. Рождение наследника английского трона она рассматривала лишь как очередной повод для демонстрации собственных достоинств, и никак иначе.

– Крестильная рубашка Марии! – продолжала щебетать Анна. – Мне нужна крестильная рубашка Марии! Лучшего и придумать нельзя, вот тогда-то народ поймет, кто является законным наследником! Как еще унизить Екатерину и Марию? Да, я немедленно пошлю за ней!

В глазах ее заплясали огоньки, которые раньше очаровывали меня, когда она рассказывала о задуманных ею озорных проделках.

– Глупая затея, – с неприязнью заметил я. – Зачем вам нужны чужие обноски? Почему не заказать новую крестильную рубашку? Ее можно расшить жемчугом, и она станет сокровищем, которым будут восхищаться многие поколения. А вместо этого вас прельщает старье, принадлежащее другой женщине.

Впрочем, так же как и я. Некогда, будучи мужем Екатерины, я в глазах Анны обладал известной ценностью. Значит, желая унизить ее, Анна унижала и меня?

– Я хочу ту рубашку, – упрямо заявила она. – И я получу ее.

Через несколько дней от Екатерины пришло разъяренное письмо с отказом выдать рубашку, которую она с полным правом считала своей собственностью.

Анну взбесило упрямство и высокомерие бывшей соперницы.

– Заставьте ее отдать эту вещь! – вскричала она, возмущенно потрясая письмом.

– Я не могу, – ответил я. – Крестильная рубашка Марии не принадлежит короне, как королевские бриллианты. Екатерина имеет право хранить ее у себя.

Меня порадовало то, что Екатерина дорожит этой вещицей.

– Да? Разве она имеет какие-то права?

– Как и любой английский подданный, – потрясенный глупым вопросом, пояснил я. – И в том числе право личной собственности.

– Она достойна того, чтобы ее лишили всех прав! Ведь она отказалась признать меня королевой! А значит, ее можно считать изменницей!

– Ни один из законов не предусматривает того, чтобы каждый подданный лично присягал вам на верность. В данном случае мы полагаемся на проверенный прецедент, гласящий: «Молчание – знак согласия».

– Очень скоро вам придется издать новый закон, – с язвительной усмешкой заявила Анна. – Все люди молчат по-разному, и наступает время, когда эти различия становятся крайне важны. Ради вашего сына вам придется принять решительные меры. И тогда начнутся казни! – Она прищурила глаза. – Казни. Да, Гарри, все изменники будут казнены… Екатерина, Мария и ваш глупый Томас Мор. У вас не будет иного выбора! – Ее голос возрос до крещендо.

– Опомнитесь, Анна!

Я схватил ее за плечи и резко встряхнул. Словно хотел разрушить ее дьявольскую зачарованность. Она изменилась прямо на глазах, мгновенно превратившись из фанатично мстительной фурии в смущенную праведницу.

– Вы слишком возбуждены, – небрежно заметил я. – А это не полезно для ребенка. Пойдемте, я лучше покажу вам роскошную кровать, о которой уже говорил. Она, как мне помнится, украшена изысканной резьбой… – примирительно говорил я, стараясь успокоить ее.

Удалившись в тот вечер в свою опочивальню (до рождения младенца лекари запретили нам с женой спать вместе), я порадовался тому, что мне удалось так быстро прекратить Аннину истерику. У меня будет достаточно времени, чтобы обдумать ее обвинения в адрес Екатерины и Марии и принять меры по борьбе с их неослабевающей популярностью.

Надо было что-то делать. На прошлой неделе жители Бакдена, окружив невзрачный старый дворец, скандировали: «Боже, храни королеву! Мы готовы умереть за вас!» А при виде Марии люди разражались приветственными криками. Это ясно показывало, кому принадлежит любовь народа.

Через несколько дней я издал указ и отправил герольдов по стране, дабы они довели его до сведения всего народа. Отныне и впредь запрещалось именовать Екатерину королевой. И любому нарушившему сей запрет грозила смертная казнь. Но зачем озвучивать титул, когда можно выразить любовь и почтение другими словами? К тому же английский язык богат сравнениями и благоречивыми выражениями.

Тем не менее распространение данного указа успокоило Анну. Все намеренно было сделано напоказ, поскольку законы, драгоценности и звания всегда утешали ее, представляясь ей символами безопасности и спасения.

Через каких-нибудь шесть недель все может измениться, напомнил я себе. Как только родится здоровый наследник, парламент присягнет ему на верность как принцу Уэльскому и вся страна милостиво взглянет на Анну и принца Эдуарда, забыв о Марии.

Извещения о предстоящем торжественном событии были уже готовы. Три дюжины писцов старательно переписали провозглашение о «благополучном разрешении королевы от бремени и рождении принца». Для отправки Франциску и Карлу я выбрал два лучших пергамента тонкой выделки, без единого пятнышка или морщинки. Над ними будут трудиться два моих лучших каллиграфа. Я уже в мечтах представлял, как мои извещения достигают адресатов. Одно прикосновение к идеально гладким чистым листам дарило мне ощущение окончательной победы.

Приближался день родов, и, невзирая на недовольные крики, надутые губы и упреки Анны, я начал считать дни, мечтая, чтобы ее скорее перевели в родильные покои. Такая церемония установилась во время царствования моего отца, и для обеспечения благополучного разрешения от бремени следовало соблюсти ее в мельчайших деталях. Сначала в сопровождении придворной знати и фрейлин Анна посетит мессу в ее личной часовне, после чего в зале аудиенций на тронном кресле под балдахином выпьет пряного вина. Ее гофмейстер вознесет вслух молитву, прося Господа ниспослать королеве своевременные помощь и поддержку.

Затем двое придворных проводят ее до дверей, и она пойдет навстречу своей судьбе, отрезанная от общения с мужским полом, будь то комнатные собачки или певчие птицы. В родильных покоях запрещалось хранить мужские портреты и даже книги с изображениями животных-самцов.

Однако перед ритуалом заточения роженицы Кромвель принес мне поистине печальную новость.

– Оно прибыло, – просто сказал он. – Мне сообщили, что прошлой ночью оно пересекло Английский канал и ныне находится в Дувре.

Не было необходимости произносить ненавистные слова: «Отлучение от церкви».

– Климент подписал его две недели тому назад.

– Проклятье! Неужели не мог подождать еще пару недель? Королева удалится в родильные покои в день Успения Пресвятой Девы Марии. Но если Анна узнает об этом прежде?! Нет, необходимо помешать распространению этой новости! Крам, встречайте папского посланца, сообщите ему, что я приму его… Есть ли подходящий особняк между Лондоном и Дувром?.. В Кроули. Поспешите!

– Вам не терпится получить ваше формальное проклятие? – с удивленным видом спросил Кромвель.

Как ни странно, я не воспринимал серьезно папское отлучение.

– У папы нет такой власти, – просто ответил я, не слишком выбирая выражения. – Он не может проклясть меня, однако взял и состряпал буллу, чтобы обеспокоить мою жену и подвергнуть опасности еще не рожденного ребенка. Отвратительный мелочный жест задиристого труса.

Так, в один неосторожный момент, я позволил себе быть честным с самим собой. Львиная доля жизненных испытаний обрушивается на нас с подобной непредвиденностью, и мы таим в душе страх, что не выдержим их.

Я быстро собрался ехать в Кроули. Жаль, из-за поездки мне не удастся посетить сегодняшний дневной прием у Анны. В зале с фонтаном, дарившим приятную прохладу в летний зной, состоится поэтическое состязание между придворными, и на десерт будет подан шербет (Крам подарил Анне рецепт), которым королева хотела удивить гостей. Напиток приправили вишнями, и она потратила уйму времени, добиваясь идеального вкуса. Я помогал ей готовить… Словом, пришлось придумать сносное оправдание для спешного отъезда. Оно не успокоило, а встревожило Анну; она поняла, что произошло нечто важное.

Мне понадобилось четыре часа, чтобы добраться до Кроули. Это был охотничий домик, обставленный очень просто. Здесь мой дед Эдуард любил отдохнуть после дневных походов со своими братьями Кларенсом и Ричардом. Мне всегда нравилось это убежище, несмотря на то что оно было свидетелем междоусобной войны. В домике царил уют; в таком месте усталый путник запросто может скинуть сапоги и всхрапнуть у камина. Именно там мы с Анной провели волнующие дни во время путешествия 1531 года, когда она уже почти пускала меня в свою спальню, но в последний момент уклонялась от объятий. Неужели с тех пор прошло всего два года?

Теперь мне предстояло принять другой вызов. Я решительно вошел в дом, радуясь, что опередил посланца Климента и получил тем самым легкое преимущество. Я оглядел зал. Как все изменилось нынче, когда кровь моя поостыла и я уже не стремился к удовлетворению пылких чувственных желаний. Глупы те, кто сравнивает военные завоевания с победами на любовном ристалище, – вероятно, им не знакомо ни то ни другое.

Я успел изрядно соскучиться к тому времени, когда вдали на восточной дороге заиграл солнечный блик на чьем-то шлеме, возвестивший мне о приближении полномочного представителя Климента.

«Иноземная власть, с трудом ковыляя по английской земле, вознамерилась утвердить на ней свое влияние», – подумал я, решив, что о былой подчиненности надо забыть навсегда. Мы не будем больше кланяться перед Европой, и это обязан твердо усвоить любой преданный короне англичанин.

В мои юношеские годы все чужеземное считалось лучше английского. Артуру подыскивали невесту за морем – мол, династия Тюдоров подтвердит свой статус только после того, как один из королевских домов Европы снизойдет до брака своей дщери с английским принцем. Потому-то и прибыла к нам Екатерина, и все окрестные поселяне собрались, чтобы приветствовать испанцев, и с благоговением взирали, как они проезжали по расхлябанным осенним дорогам. И из-за того курьезного путешествия более чем тридцатилетней давности другая группа иноземцев тащится теперь по грязи, чтобы вмешаться в английские дела.

Я усмехнулся. Издалека было слышно, как тараторят итальянцы. Но нынче на дворе 1533-й, а не 1501 год. Их время прошло. Теперь я король Англии, моя жена чистокровная англичанка, и мы правим народом, гордящимся своими традициями.

Посмеивающиеся папские попугаи подъехали к входу в охотничий домик и с суровым, пренебрежительным видом расселись в ожидании приема.

Я оценивающе рассматривал этих хитрецов. Сначала враждебно, потом недоуменно. Неужели перед такими вот посланцами я столь долго испытывал благоговейный трепет? Каким же ослом я был!

Их глава в грязном дорожном платье, измученный до отупения, протянул мне папский свиток с бесцеремонностью фермера, предлагающего на базаре колбасу. Несомненно, он получил иные инструкции, но откровенная непритязательность дома и отсутствие придворной свиты позволили ему с легкостью забыть о протокольных церемониалах.

Я небрежно принял послание, демонстративно развернул его и прочел с полнейшим равнодушием.

Оно не могло встревожить меня. Я знал, вернее, был убежден, что Климент (урожденный Джулио де Медичи) являлся не подлинным наместником Христа, а всего лишь заблудшим епископом. Он вовсе не был облечен высшей властью. Отстаивая свою правоту, я поставил на кон мое королевство, мою душу. Не помню, колебался ли я хоть мгновение, прочитав текст отлучения?

Именем Господа Всемогущего, Отца, Сына и Святаго Духа, и благословенного апостола Петра, первого епископа и всех святых, наделивших нас властию, утверждающей и отпущающей на Небесах и на земле, мы лишаем христианского благословения Henricus Rex, а также всех его сторонников и подстрекателей, причастившихся от Плоти и Крови нашего Господа, мы изгоняем его из общества христианского, отлучаем его от груди нашей Святой Матери Церкви на Небесах и на земле, мы предаем его анафеме и осуждаем его на вечные муки в огне с Сатаной, и падшими ангелами, и со всеми грешниками до тех пор, пока он не разорвет дьявольские путы и не удовлетворит Церковь своим покаянием; мы предаем его Сатане, дабы умерщвлять плоть его и спасти душу его в Судный день.

Тот, кто осмелится пренебречь нашим решением, да будет проклят ко дню пришествия Господа и да займет он и его пособники должное им место рядом с Иудой Искариотом.

И да будет так. Аминь.

Это омерзительное послание предназначалось исключительно для повержения в ужас его жертвы. Но я знал: оно неправомерно. Я знал это точно. Я не почувствовал себя отлученным от Господа. Совсем наоборот. Я ощутил новую близость Божественного присутствия, Божественного одобрения.

Климент был глупцом. Политическим глупцом. Только и всего.

Однако в Лондон я возвращался в мрачном настроении. Папский свиток за пазухой казался куском мертвечины. Безвредной и бессильной… Но почему же от этой бумаги исходит такое зло?

Я совсем забыл о приеме Анны и сперва удивился, услышав веселые голоса из ее покоев. Мне совсем не хотелось присоединяться к гостям и притворяться, что ничего не произошло, я мечтал остаться один. Хотя вовсе не поездка в Кроули и обратно измучила меня… Однако я счел себя обязанным пойти туда, ведь через три дня Анна удалится в родильные покои, и я увижу ее лишь тогда, когда смогу взять на руки нашего сына. Превозмогая усталость, я вошел в зал.

Веселье близилось к концу, гости уже исполнили все требования этикета и могли свободно развлекаться, как им угодно. И они не придумали ничего лучшего, как толпиться вокруг Анны.

Откинувшись назад, она удобно устроилась в мягком кресле. Ее обступили придворные льстецы, а Марк Смитон, почтительно отошедший футов на десять, ублажал собравшихся звуками лютни. В тот же миг в голове сложился странный образ: гора Олимп в окружении херувимов и смертных воздыхателей.

Анна весело улыбнулась, увидев меня, но даже пальцем не шевельнула, чтобы избавиться от обожателей. В их обществе она чувствовала себя как рыба в воде, одиночество пугало и угнетало ее.

– Надеюсь, ваши дела завершились удачно, – сказала она. – Прошу вас, присоединяйтесь к нам. Вы выглядите грустным.

Грустным? Да, пожалуй, невесело получать известия об отлучении от церкви и еще более огорчительно читать нынешние и будущие проклятия в свой адрес, выраженные весьма откровенно. Я хмыкнул и присел поблизости. Но у меня не было настроения развлекаться, и вскоре я извинился и покинул зал.

Когда Анна наконец отослала гостей и зашла повидать меня, я уже крепко спал, погрузившись в беззвездную пустоту.

53

Осталось два дня до заключения королевы в родильных покоях. Обычно в преддверии традиционных событий я старался с заблаговременной почтительностью настроиться на них. И надо признать, всегда неудачно. Честно говоря, мы оба, и Анна, и я, жили на грани терпения, нам почти не о чем было говорить. Поэтому пятнадцатое августа, день, назначенный для церемонии, воспринялся как некое освобождение, Анна проследовала в дворцовую церковь на службу, потом приняла традиционную чашу, а после того как ее гофмейстер вознес Господу пылкую молитву, прося ниспослать благую помощь, ее брат Джордж и дядя, герцог Норфолк, проводили королеву до личных покоев. Она вошла туда в сопровождении фрейлин, и двери медленно закрылись. Началось ее затворничество.

– Не хватает только перегородить вход каменной скалой, – усмехнулся Норфолк.

– И тогда лишь спаситель – то бишь наследник – сможет справиться со всеми запорами? – уточнил Николас Карью.

Меня невольно потрясло их богохульство. Как смели они столь небрежно поминать Христа в присутствии меня, Защитника веры? Тут же припомнился проклинающий папский вердикт, и мне показалось, будто темная тень накрывает меня, мой двор, мое королевство… Нет, полный бред. Этот тайный свиток ничего не значит.

– Если вы осмеливаетесь высказываться подобным образом, то вам придется ответить на обвинение в ереси! – резко бросил я.

Норфолк изумленно глянул на меня:

– Я же не серьезно, ваша милость. Это всего лишь шутка…

– Над рождением моего сына?! Поистине, плохая шутка!

Весельчаки переглянулись, словно говоря: «Король рассержен. Лучше ему не перечить». Они поклонились и ушли. Такие взгляды мне предстояло видеть еще не раз, и со временем все чаще: в них смешивались снисходительность и страх.

Конец августа был восхитительным. Урожаи обещали быть гораздо богаче недавних памятных лет. Плоды на деревьях налились такой дивной спелостью, что их нагретые солнечными лучами запыленные бока едва не лопались. Вонзая зубы в только что сорванную грушу или сливу, я неизменно обливался соком. Ласковое солнце золотилось над моей головой, и я воспринимал все это как доброе предзнаменование, как простертую надо мной длань Господню.

Седьмое сентября. Сегодня состоится венчание Чарлза Брэндона и Кэтрин Уиллоби, если у них ничего не сорвалось. Омраченный этой мыслью, я поднялся с кровати и, как всегда, произнес утренние молитвы. Я просил о том, чтобы Господь ниспослал им счастливую жизнь, но мольбы мои были лишены сердечной теплоты. Вместо Кэтрин в свадебном наряде перед глазами у меня стояла Мария в мраморном склепе. Ведь она покинула наш мир всего три месяца тому назад.

В надежде развеять печаль, чей темный шлейф тянулся за мной, грозя испортить весь день, я приказал оседлать лошадь и отправился на уединенную прогулку в сторону Элтамского дворца. Он находился за старым лесом в трех милях от Гринвича, далеко от речного берега на открытом всем ветрам холме.

В юности, до коронации, я частенько ездил туда на прогулки! Каждая сотня ярдов возвращала меня лет на пять-шесть в прошлое, и когда я поднялся на вершину Элтамского холма, то вспомнил о десятилетнем принце Генрихе, втором сыне короля. Сколько же раз я вот так стоял здесь, мечтая о будущем и глядя на извивающуюся, поблескивающую вдали ленту Темзы? Тот мальчик – страдающий от одиночества странный ребенок – вдруг показался мне очень близким, и мне захотелось обнять и успокоить его, сказав: «Не переживай, приятель, у тебя все будет хорошо!»

– Ваша милость! – раздался задыхающийся крик пажа, гнавшего лошадь галопом.

Очевидно, подоспело время родов. Я уже больше не смотрел на Элтам, на старый парк, где я играл, спорил с отцом, завидовал Артуру… Это осталось в прошлом; будущее ожидало меня в Гринвиче. Я развернул коня и помчался во весь опор к маячившим у реки красно-белым стенам дворца.

В голове билась лишь одна мысль – мой сын! Я не смотрел по сторонам, не ощущал ни дорожной пыли, прилипшей к разгоряченному скачкой лицу, ни исходившего от меня запаха пота. Я привязал лошадь и бросился к дверям, отпихнув с дороги грумов и придворных, пытавшихся помешать мне.

Родильные покои находились в глубине Гринвичского дворца. По пути то и дело встречались красивые опрятные служанки, которые мне что-то говорили и явно хотели задержать. Почему? Я слышал слова, но не понимал их.

– Ваше величество, может быть, вам угодно… кубок вина…

– Ваше величество… камеристки еще приводят королеву в порядок…

Я отмахнулся от них, как от роя назойливых мошек, и наконец достиг входа в покои Анны. Две встревоженные женщины преградили мне путь.

– Ваше величество, королева утомлена…

Утомлена! Разумеется, Анна утомлена! Я оттолкнул этих дам и сам распахнул массивные двери.

На первый взгляд родильные покои выглядели безлюдными. Я ожидал, что тут уже началось веселье, плещет вино и служанки пританцовывают от радости. Ведь настал чудесный день, праздник для всего королевства. Прошло более двадцати лет с тех пор, как я впервые взял на руки здорового сына.

В лучах солнца роились пылинки. Весь мир, казалось, должен пуститься в пляс. Я застыл на пороге, переполняемый восторгом, вскинул голову и крикнул:

– Сын!

Спустя мгновение ноги сами понесли меня к моей жене и наследнику Англии, я бежал вприпрыжку, как мальчишка, скользя на полированном паркете длинного зала. Перемахнув через косые солнечные лучи, я схватился за ручку последних внутренних дверей. И вдруг мне на плечо легла чья-то рука. Оглянувшись, я увидел очередную служанку. Оттолкнув ее, как надоедливого щенка, я ворвался в родильную палату.

– Анна!

Она лежала, откинувшись на объемистые округлые подушки, туго набитые гусиным пером специально по случаю родов. Обрамлявшие ее измученное лицо темные волосы, потеряв свой роскошный вид, раскинулись влажными спутанными прядями. Поднявшаяся мне навстречу рука бессильно упала на покрывало.

Я поднял ее и покрыл поцелуями.

– Благодарю вас, – услышал я собственный голос, – благодарю вас, любимая.

– Генрих… – начала она, но я остановил ее.

Она выглядела совершенно опустошенной.

– Я понимаю, вы совершенно измучены, – тараторил я, чувствуя, как мощная волна благодарности поглотила все мои былые опасения. – Пожалуйста, отдыхайте. Молчите. – Я окинул взглядом комнату. – Где же он?

Я встал с колен. Пальцы Анны слабо дернулись в попытке отвлечь мое внимание.

– Здесь, ваша милость.

Одна из камеристок Анны подняла розовый сверток и вручила его мне. В глубине этого уютного гнездышка я увидел долгожданное личико и приподнял верхний уголок пеленки.

– Рыжий наследник Тюдоров! – воскликнул я. – У него наши рыжие волосы!

– У нее, ваша милость, – пробормотала камеристка. – Королева родила вам здоровую дочь.

Я уставился на бесполое младенческое лицо.

– Дочь?

– Да. Ваша здоровенькая малышка уже проявила характер, она явно знает, чего хочет, – с сияющей улыбкой пролепетала дама.

В смущенном онемении я повернулся к Анне.

– Простите меня, – прошептала она.

Так это правда! В этом розовом свертке опять девчонка! От огорчения я едва не бросил его на пол. Овладев собой, я вернул младенца няне.

Анна умоляюще смотрела на меня. Никогда еще я не видел ее столь смиренной.

– Я не понимаю, – начала она со слезами в глазах. – Все это время… согласно вашим желаниям… гадалки твердили, что Господь поможет Англии, отрекшейся от Рима… Но вопреки этому родилась еще одна бесполезная девочка!

Анна разделяла мое горе. Мы оба стали жертвами неудачи. Совсем не рассердившись, я решил утешить ее.

– Поздравляю, милая, – сказал я. – Вы произвели на свет прекрасную девчушку. Мы назовем ее Елизаветой, в честь наших матерей. И не сомневайтесь, вскоре у нее появятся братья.

Шапюи, злорадный императорский посол, топтавшийся возле родильных покоев, пылко выразил «соболезнование» по поводу рождения Елизаветы. Не замечая его, я оцепенело, как в тумане, прошел мимо прямо в дворцовую церковь.

В дарохранительнице лежал освященный хлеб. Его бледная плоть просвечивала через хрустальные стенки затейливого резного сосуда. Плоть Христова, мне необходимо узреть Его, дабы задать ему важные вопросы… и услышать столь необходимые мне ответы.

Я преклонил колени, опустившись на холодные плиты, отказавшись от удобных парчовых молитвенных подушек. Я нуждался в пробуждении острых чувств, в твердой опоре и, словно в забытьи, ощущал близость парящего духа, сгустка хаотических переживаний. Быть может, он видим и осязаем…

Я обрел дочь. Сын жил лишь в моем сознании. Не ведая будущего, я упорно представлял себе образ сына, называя его по имени и мысленно проживая его жизнь. А родившийся ребенок оказался девочкой.

Англия по-прежнему оставалась без наследника. К одной принцессе добавилась вторая. Господь всемогущ. Он подарил Сарре сына, несмотря на ее преклонный возраст. Он послал сына и святой Анне, возносившей молитвы Илие. Он дал сына святой Елизавете, хотя она давно не вынашивала детей. Ведь предрек же ангел Аврааму, усомнившемуся в обещании Всевышнего: «Для Господа нет невозможного». Поскольку Он мог легко послать мне сына, но не послал, я вынужден честно признать: Бог намеренно лишает меня наследника. Но почему? Почему?

Я так долго и пылко взирал на священную гостию, что она начала дрожать, расплываться и мельтешить перед глазами. «Ответь мне! – взывала моя душа. – Ответь мне!»

Одна мольба билась в моей голове, и я жаждал услышать Его глас… но напрасно. Почему Господь пренебрег моими мольбами? Я пришел к Нему с разбитым сердцем, в душевном смятении, а получил высокомерное молчание. Неужели вот так Он обходится со слугами Своими?

«Ответь же мне!»

Если бы Господь принял человеческое обличье, я взял бы Его за плечи и сильно тряхнул. Более того, у меня возникло почти неодолимое искушение подняться, схватить гостию и наорать на нее.

Богохульство из богохульств! О чем я помышляю? Именно так соблазняет нас дьявол во дни слабости, ввергая в бездну греха.

«О Господи, душа моя исполнена страха – дьявол пытается овладеть мной, а я слишком обессилен, чтобы противостоять ему. Тяжко на сердце у меня, жестокие муки терзают его. Чем я не угодил? Почему отвергаешь меня? Ответь мне!»

Но ответом мне служила лишь глухая тишина. Значит, Господь совершенно отказался от меня. Я так согрешил против Него, что Он не желает даже говорить со мной. Он покинул меня, отдав во власть Сатаны.

Шатаясь от изнеможения, я побрел к выходу из церкви.

Снаружи толпились люди. Весь двор собрался, чтобы лицезреть и ублажить своего короля. Нельзя показывать, что Всевышний не внял моим стенаниям, никто не должен догадаться, что глава английской церкви поссорился с Владыкой Небесным.

Я воздел руки.

– Восславим Господа! – воскликнул я. («Поразим Его», – билось в моей голове.) – Он послал нам сегодня самую прекрасную принцессу из рожденных доныне в Англии!

Радости придворных не хватало воодушевления, и на лицах отразилось недоумение. Тем не менее они с облегчением последовали моему примеру, и я остался доволен ловко сыгранной ролью. Все чаще и чаще начал я убеждаться в том, что умение скрывать свои мысли дает нам огромное преимущество перед другими. Глаза вовсе не должны быть зеркалом души, а слова – дышать искренностью. Во всяком случае, простая правда до сих пор ввергала меня в одни неприятности.

– Да! – улыбнулся я. – Принцесса Елизавета будет крещена через десять дней… и мы полагаем, что вы почтите своим присутствием столь славную церемонию.

Я разочаровал подданных, не дав насладиться зрелищем плачущего или разъяренного короля, и они быстро разошлись, не имея больше никаких причин задерживаться.

Все, за исключением Кромвеля, который направился вслед за мной в мои покои, сохраняя почтительную дистанцию. Я пригласил его войти, и он смиреннейше проскользнул в дверь. И замер в ожидании.

– Плохо, – начал я. – Очень скверно.

В сущности, невыносимо. Душу терзали сомнения, но Кромвелю я хотел представить свое незавидное положение лишь в политическом свете.

– М-да, пожалуй, неладно, – согласился он.

Зачастую, вступая в разговор, он повторял сказанное мной. Вполне безопасная позиция.

– Пожалуй, я выставил себя дураком! – неуместно рявкнул я, вдруг взглянув на себя со стороны, глазами обычного человека… а заодно и с точки зрения Франциска и Карла. – Во всех наших декларациях придется исправить кое-какие буквы: «официальное извещение о рождении здоровой принцессы».

Я вспомнил о прекрасных, безупречных пергаментах, выбранных мной для этих монархов. О мое глупое тщеславие! Как посмеялся, должно быть, Господь надо мной, глядя на землю с небес.

– Да. Ваша поспешность выглядит… глупо. Но лишь на данный момент. А на будущий год к этому времени у вас уже будет и сын, а что такое какой-то год после стольких лет ожидания?

– Вы имели в виду: напрасного ожидания! – бросил я.

Я понимал, что он лишь добросовестно хотел утешить меня. Однако все это была пустая болтовня, маскирующая главный вопрос: «Почему Бог позволил такому случиться? Почему? Почему?»

– Отнюдь. Благие помыслы и усердие не бывают напрасными. Вам необходимо время, дабы подготовить Англию к признанию новой церкви. Жизнь меняется крайне быстро. Десять лет тому назад вы вернулись с «Поля золотой парчи». Вспомните-ка, каким был тогда мир. Сегодня он совершенно переменился. Вы навели в нем порядок согласно вашей собственной воле.

– И Господнему произволению.

– И Господнему произволению, – с должным почтением к Богу кивнул он и, чуть помедлив, направил разговор в нужное ему русло: – Однако ваши достижения должны быть укреплены законом.

– Они уже законны, – проворчал я. – Парламент позаботился об этом.

– Я говорю о ясных и однозначных законах. Позвольте, я скажу прямо. На данный момент вы имеете двух принцесс от двух жен и сына от любовницы. Итак, хорошо ли будет, если добропорядочному англичанину придется выбирать между ними? Каждый подданный может исходить из собственной преданности и здравого смысла. Марии всего семнадцать лет, и перед этим ребенком воображаемый подданный привычно преклонит колени. Генри Фицрой, сын Бесси, ладный парень, а бастарды у нас не раз всходили на трон. А также, – склонил он голову, – есть Елизавета. Одного дня от роду. И кого же из них, ваша милость, вы предпочли бы поддержать?

– Ну уж не Елизавету. Двое других по меньшей мере пережили младенчество. Она наименее желанна.

– Верно. Следовательно, надо добиться того, чтобы знатные дворяне, которые тайно лелеют далекоидущие планы, присягнули на верность Марии или Генриху. Только тогда…

– Вот если бы у меня родился сын! – воскликнул я. – Ну почему вместо него появилась Елизавета? Почему Господь…

– Потому что Он выжидает, – сухо заметил Крам. – И нам придется продолжить труды ваши.

Принятие присяги могло легко решить наши сложности. Для этого человек должен поклясться своей бессмертной душой, что он признает принцессу Елизавету моей единственной законной наследницей. Только и всего. Это должен был сделать каждый зрелый английский подданный. Крам прав: если бы в былые времена присягали на верность, то удалось бы избежать династических войн.

– Но раньше такого и быть не могло, ваша милость, – радостно напомнил он мне. – В те времена не существовало таких влиятельных титулованных особ, как сейчас. Родовитые лорды Севера и Запада грызлись у трона, подобно диким зверям. Вы приручили и усмирили их, ваша милость, казнив герцога Бекингема. Теперь они всего лишь представители графств, областей государства, – пренебрежительно заявил он и ликующе вопросил: – О пограничные лорды, где ваше жало? Браво, ваша милость. Им придется публично принести простую и приятную присягу. Чего бы это ни стоило – для чиновников и счетоводов, – мы все равно останемся в огромном выигрыше, раз устраним поводы для войны. Несколько арестов, несколько казней – все согласно законному порядку – гораздо дешевле.

– У меня будет наследник, которому народ отдаст свою любовь добровольно, и тогда никому не придется вынужденно бормотать клятвы верности.

Крам улыбнулся:

– Отличная мысль. Но такого не случилось даже с Младенцем Иисусом. Можем ли мы рассчитывать на большее?

– Если бы вы служили советником у Ирода, то Святому семейству не пришлось бы бежать в Египет.

– Мне приятна такая мысль, ваша милость.

54

Несмотря на пылкость натуры, силы к Анне возвращались на редкость медленно. Я полагал, что сразу после родов она бросится устраивать приемы, но ошибся. Сначала у нее опухли ноги, и ей пришлось пролежать несколько дней, держа их на шелковой перевязи, хотя она мало облегчала ее мучения. В ту пору ее не могло утешить ничто, кроме игры Марка Смитона. Потом она впала в меланхолию и часами валялась в кровати, уставившись в пространство пустым, ничего не выражающим взглядом.

Меланхолия – самый таинственный недуг, и от него крайне трудно избавиться. Но в то время я замечал лишь натянутую, неискреннюю веселость Анны. Она продолжала причитать, что подвела меня, подвела Англию. Отказывалась видеть Елизавету, не захотела помочь с выбором кормилицы и прочих слуг для малышки, в итоге этим пришлось заняться мне.

– По-моему, в Хатфилд-хаусе благочестивая, здоровая и уютная обстановка, – сказал я Анне, понимая, что с тем же успехом мог сообщить свое мнение мраморной статуе. – Он находится в Хартфордшире, совсем недалеко от Лондона.

Она улыбнулась мне так, словно оказывала огромную услугу.

– Мы же хотим, чтобы девочка окрепла, правда? А жизнь при дворе опасна для детского здоровья. Она может заболеть и умереть. К Рождеству здесь будет людно, долго ли младенцу подцепить какую-нибудь заразу? Ребенка нужно обязательно увезти.

– Рождество… – наконец откликнулась Анна. – До него осталась всего пара недель. Я должна встряхнуться, прийти в себя. Должна!

– Это всего лишь праздник. Отдыхайте пока, поправляйтесь хорошенько, сколько бы времени вам на это ни понадобилось.

– Рождественские празднества очень важны. Я должна успеть подготовиться к ним!

– Вы успеете, любовь моя. Я ежедневно молюсь о вашем здоровье.

– А свита Елизаветы? – вдруг спросила королева. – У нее будет полный штат слуг?

Впервые за долгое время я заметил в ее глазах искру интереса.

– Разумеется. Я как раз занимаюсь их подбором. Возможно, вы сами хотели бы предложить кого-то?

Это мог быть добрый знак.

– Да… одну особу. Пусть нашу дочь обслуживает леди Мария! Пусть займется ее гардеробом и следит за порядком!

Я опешил от такой неистовости. Можно ли относиться серьезно к ее заявлению? Следует ли согласиться? Как это назначение повлияет на характер Марии?

– Итак, вы колеблетесь! С одной стороны, уверяете меня, что я являюсь единственной законной королевой, а Елизавета – единственной законной принцессой, с другой – не принимаете моего естественного требования. Если, конечно, ваши клятвы правдивы! Как еще показать людям, что Мария отказывается от титула принцессы?

– Мы с Крамом разрабатываем текст присяги, которую принесут подданные…

– Ну и отлично, – беспечно бросила она. – Но служба при дворе вынудит принести присягу и Марию. – Ее слова казались исключительно логичными, пока она злорадно не добавила: – Это разобьет сердце Екатерины.

– Если Мария и будет служить Елизавете, то не ради оскорбления Екатерины, – возразил я. – Такое отношение…

– О, вы опять защищаете ее! Я знаю, вы мечтаете вернуть Екатерину, в глубине души вы либо еще любите, либо боитесь ее… – Голос Анны повысился и к концу тирады обрел знакомую страстную одержимость.

Я прервал ее:

– Мы обдумаем вопрос о назначении Марии. Ваше предложение не лишено достоинств.

Подступали холода, и Анна возлежала на кушетке, кутаясь в пышные меха. Так она проводила теперь большую часть дня, расположившись возле огромного камина, поблизости от окна, откуда открывался хороший вид на Темзу. Глядя, как уютно она угнездилась в переливчатых соболях, не уступающих в богатстве и насыщенности цвета ее волосам, я вдруг воспламенился желанием овладеть ею. Возбуждение нахлынуло на меня с такой ошеломляющей стремительностью, что я изумился. Какой же властью она обладает? Подавляя дрожь, я покинул будуар. И услышал позади тихое музыкальное вступление. Играл Марк Смитон.

Сколько же месяцев прошло с нашей последней супружеской ночи? И долго ли еще врачи будут ограничивать нас? Стремясь изгнать демона желания, я стал думать о старшей дочери. Надо дать ей место в свите Елизаветы.

Мы с Марией не виделись полтора года, с тех пор как она дерзко отказалась выслушать мои объяснения, став на сторону Екатерины в деле аннулирования брака. Такое поведение вполне объяснимо, поскольку расторжение супружеских уз родителей делало ее незаконнорожденной, и это не могло не терзать Марию. Но вероятно, сейчас она порадуется возможности примирения и признает свое новое положение. В конце концов, быть признанным и титулованным королевским бастардом весьма почетно. Да, я напишу ей, выразив желание, чтобы она вернулась ко двору и присоединилась к свите принцессы в Хатфилде. И подслащу неприятное известие, намекнув на ее участие в дворцовых рождественских праздниках…

Спустя две недели, когда брадобрей подравнивал мою бороду, расчесанную веткой розмарина, Норрис вручил мне толстое письмо от Марии. Его вес утяжеляли печати, включая печать принцессы Уэльской, а ею она больше не имела права пользоваться. Скверный признак.

Письмо было резким и прямым. Она отказалась вернуться и служить в Хатфилд-хаусе, кроме того, ей известна лишь одна английская принцесса, то бишь она сама; но если мне угодно, она может признать Елизавету сестрой, точно так же как признала братом сына Бесси, Генри Фицроя. Мое упоминание об Анне вызвало озадачивающий отклик: Мария изъявила готовность помочь маркизе Пембрук вернуться в свиту королевы Екатерины.

Я отшвырнул письмо. Глупая упрямица! И что мне теперь с ней делать? Я нуждался в ее помощи, в ее содействии…

Нет. Неправда. На самом деле мне не хватало ее присутствия; я нуждался в ней, как любой отец нуждается в дочери. Я слишком долго любил ее, чтобы сейчас вдруг подавить эти чувства, как бы мне того ни хотелось. Я помню ее ребенком, очаровательной крошкой в украшенной драгоценностями шапочке на церемонии обручения с дофином, помню, как эта счастливая девчурка играла для меня на верджинеле. Как же мы тогда веселились, сменяя друг друга за клавиатурой… А потом, однажды взглянув на нее, я заметил, как она изменилась внешне, и был потрясен, поняв, что девочка превращается в женщину.

Она гордо удалилась в замок Ладлоу и продолжала готовиться к дворцовой жизни, которую будет вести, избавившись от моей тени. После ее отъезда я испытал острую боль потери, которую испытывает любой отец. Не спеши, моя малышка, впереди еще много времени… Да, конечно, моя безумная любовь к Анне притупила остроту утраты дочери. Но как многие отцы, я надеялся, что она приедет ко мне на Рождество… Откуда я мог знать, что Мария не желает возвращаться? В душе моей образовалась пустота, которую никто – ни Анна, ни сын, и, уж конечно, ни Елизавета – не сможет заполнить.

Я поднял пергамент с резким напыщенным посланием моей мятежной дочери. Если она писала письмо, чувствуя себя страшно обиженной, то я, читая его, испытал не менее горькие чувства.

Накануне вечером мне сообщили, что Анна совершенно поправилась. Учитывая длительность и тяжесть ее болезни, еще так недавно мучившей ее, выздоровление казалось неестественно быстрым. Она сказала Кранмеру, что готова пройти древний обряд «женского очищения».

– Конечно, Томас, – ответил я на его невысказанный вопрос. – Мы сохраним этот обряд. Вы можете провести его.

Он скривился так, будто в его ботинок попал камешек.

– Я исследовал происхождение этой традиции, – наконец выдавил он. – По-моему, она имеет языческие корни. Даже общепринятое название «очистительная молитва родильниц» звучит варварски. Разве в наши времена не более уместным для английской церкви будет, к примеру, «благодарственный молебен родильницы»?

– Полагаю, да, – вздохнув, признал я. – Но это воспримут как реформу. Стоит отказаться от одного обычая или его названия, и конца этому не будет! Лучше еще немного потерпеть пережитки, чем слишком поспешно искать им замену.

Я не стал говорить, сколь глубоко меня огорчает неослабевающее стремление Кромвеля «исследовать» жизнь монастырей. Даже далекие намеки на это вызывали у меня тревогу.

Как бы обряд ни назывался, но его древнее значение очищения давало женщине возможность с благословения церкви вернуться к обычной супружеской жизни.

И вот это произошло, но… Вероятно, во всем виновато долгое воздержание. Или то, что я вожделел к Анне более страстно, чем дозволительно мужчине желать женщину. Так или иначе, но у меня вновь возникли… некоторые трудности. Весьма деликатного свойства.

Я шел в ее покои, словно на некий ритуал в древнем храме, и вдруг, ни с того ни с сего, становился униженным просителем перед неземным творением. Меня сжигал огонь желания, я весь горел… а через мгновение оно могло начисто пропасть. И я уныло лежал, осужденный на танталовы муки.

Поначалу я пытался шутить. Потом попробовал подкрепить свои силы вином. Вооруженный новой уверенностью, я вновь приходил к Анне. Однако повторения неудач преследовали меня. Я мысленно завоевывал других женщин. Старался убедить себя, что мы все еще не женаты, что она лишь моя любовница. Но все мои ухищрения плохо помогали.

Справедливости ради надо признать, что Анна ничего не говорила, никак не обнаружила своего разочарования. За что я был ей благодарен. Хотя жалость и тактичность порой задевают сильнее, чем откровенное оскорбление.

Я сильно встревожился. Что же со мной такое? Я всегда был неутомим в любовных играх. Может, старею? Мне уже сорок два года. Но я еще чувствовал себя молодым, забывая, что отец мой прожил всего на девять лет больше.

И потом, меня беспокоило еще кое-что. Прошедшей осенью (примерно ко времени рождения Елизаветы) я заметил на своем левом бедре язвочку и приложил к ней перламутровую мазь. Но ранка не исчезла. Она начала гноиться, а потом зарубцевалась. И я не вспоминал об этой болячке несколько недель. Однако язва вновь открылась. На сей раз она стала причинять мне боль, значительную боль.

Доктор Баттс наложил на нее повязку. Пришлось тщательно подбирать длинные камзолы, чтобы скрыть предательское утолщение. Я старался как можно меньше времени проводить на ногах. Не мог ездить на лошади и играть в теннис; естественно, во время лечения я не навещал Анну в опочивальне. Я ужасно боялся, что кто-то – неважно кто – узнает мой секрет. Привыкнув считать себя человеком отменного здоровья, я с отвращением и страхом размышлял о любом необъяснимом недомогании. Должно быть, моя злость на собственное тело задерживала его исцеление.

Рождественские пиры пришли и ушли, и вместо приезда Марии ко двору я встретил других, незваных гостей: половое бессилие и ножную язву. Причем праздники усугубили и то и другое. Танцы и тесные утепленные наряды ухудшили состояние моего бедра; а вид Анны, представшей перед двором во всем великолепии загадочного очарования, дразнил мое бессилие так жестоко, что я плакал, уединившись в своих покоях.

55

Январь 1534 года. Этот год, по общему мнению ставший лучшим в моей жизни, испортило начало – не менее ужасное, чем январские холода. Темза замерзла на две недели раньше обычного, а солнце не показывалось больше двадцати дней. Голая земля затвердела, снег так и не выпал, и прогнозы не сулили ничего хорошего. Что же мне делать? Разумеется, я знал ответ. Я должен совершить одно деяние: отправиться в паломничество и попросить Богородицу исцелить мои недуги; я был готов на все, чтобы служить Господу, как подобает королю.

– Ваша милость! Невозможно! – Впервые при мне Кромвель потерял хладнокровие. – Публичное паломничество по монастырским святилищам, когда мы… когда по вашему распоряжению мы инспектируем их… Что скажут люди? Что они подумают?

– Скажут, что я лично решил убедиться в мерзостных грехах этих святош.

На встревоженном лице Кромвеля появилось восхищенное выражение.

Кранмер тоже расстроился.

– Но мы же объявили посвященные Богоматери святилища незаконными. Папским произволом.

– А имеем ли мы право огульно осуждать их без должного исследования? Это представляется крайне несправедливым.

– Народ может неверно понять нас. Все решат, что вы пошли поклониться святыням, а вовсе не с проверкой, и наверняка станут недоумевать, когда вы прикажете закрыть монастыри!

Он исподтишка посматривал на меня. Как же легко читались его мысли. А думал он вот что: «По-настоящему ли этот король порвал с Римом? Он похож на человека, который может испортить отношения с любовницей, но продолжать навещать ее».

– Ничего не бойтесь, Томас, – успокоил я его. – Это всего лишь мелкое частное дело. Позднее все будет воспринято как Божественное провидение.

Не буду же я посвящать его в свои тайны.

Анна тоже захотела пойти. Я же отказал ей, пояснив, что из-за суровой зимы в поход отправятся только мужчины. Она умоляла меня подождать до весны. Но крайняя необходимость подгоняла меня, хотя я не мог объяснить королеве, какие адские муки испытываю из-за того, что не в силах любить ее… Немыслимо задерживаться здесь ни на день!

– После паломничества я хочу встретиться с Марией в Бьюли-хаусе и разрешить наше дело. Вам не стоит видеться и пытаться умилостивить ее. Но я, как отец, заставлю ее повиноваться.

– Хорошо, – кивнула Анна.

Внезапно меня осенила идея. К чему мне скучать в одиночестве?

– Известите вашего брата Джорджа, что он поедет со мной. Пора нам поближе познакомиться.

Я припомнил смущенного, но амбициозного юношу, с которым когда-то познакомился в Хевере. Я пригласил его ко двору вместе с Анной, а потом забыл о нем. Интересно, что он теперь собой представляет.

– И пусть сам выберет себе одного или двух спутников, – добавил я. – Пригласите еще молодого Говарда, вашего поэтически одаренного кузена…

– Генри, графа Суррея?

– Точно. Мне будет весьма приятно общество наших юных придворных. У нас подросло новое поколение. – У меня мелькнула еще одна идея, и я высказал ее: – А из старшего поколения мне составят компанию Карью и Невилл. Посмотрим, найдут ли все они общий язык. И кстати – вот уж поистине блестящая мысль, – приглашу-ка я с собой Шапюи! Пусть сам убедится не только в упрямстве Марии, но и в надежности ее охраны. Дадим пищу для раздумий императору! Да и его святейшеству.

– Если вам действительно хочется позлить Шапюи, то лучше всего взять в компанию Кромвеля.

– Умница! – воскликнул я, расхохотавшись. – Однако мне говорили, что они вполне ладят между собой.

– Сведите их вместе, и вы сами увидите, – хитро улыбнувшись, предложила она.

Уилл:

И король действительно свел вместе столь странных попутчиков ради собственного развлечения, ему хотелось послушать, как споет этот хор. Более того, при дворе уже выросло два поколения, и именно Говарды являли собой наглядный пример витавших в воздухе перемен.

Старший Говард – Томас, герцог Норфолк, его матушка Агнесса, жена Элизабет и все одиннадцать отпрысков были консервативными, несгибаемыми и лишенными воображения католиками. Мужчины сражались, а женщины хлопотали по хозяйству в их огромных северных владениях. Только это они и знали и не смели помыслить ни о чем ином.

А младшие Говарды, стайка молодежи – Генри, граф Суррей, его сестра Мария, Болейны и восемь детей Эдмунда Говарда, – были на редкость либеральными особами, погрязшими в распутстве. И наш король по собственной инициативе решил воочию убедиться, кто есть кто.

Генрих VIII:

Итак, в последний день января странная компания паломников покинула Ричмондский дворец и направилась к святилищу Богоматери в Рексфорде.

Мы повернули на восток, навстречу восходящему солнцу, следуя той же дорогой, какой я ехал в Лондон в то давнее утро, когда проснулся королем Англии. Ветер тогда разносил благоухающие ароматы, и я упивался ими, поскольку все мои чувства были обострены. Может, оттого, что множество людей выстроились вдоль обочин, приветствуя меня…

Узкая проселочная дорога превратилась ныне в широкий наезженный тракт. Сбоку к моему седлу была привязана специальная подушечка для облегчения боли, терзавшей мою бедную ногу. Перед отъездом я смазал ее мазью и щедро обмотал бинтами – повязка не будет видна под объемистым, по-зимнему утепленным дорожным плащом. В толстых защитных обмотках я чувствовал себя намного лучше. Надеюсь, никто случайно не толкнет меня…

– Великолепно, ваша милость!

Шапюи подъехал почти вплотную, его сверкающие глаза так и выискивали проявление какого-либо недовольства, раздражения, выдающего человеческие слабости. Беспечно посмеиваясь, я направил лошадь вправо, дабы он не задел мою ногу.

– Меня впечатлило ваше религиозное рвение, – продолжил он. – Паломничество в январе представляется мне крайне необычной затеей… должно быть, оно свидетельствует о настоятельной потребности.

Гнев вспыхнул во мне, точно пламя, охватившее сухое полено. Он узнал! Нет, невозможно. Шапюи лишь пытается нащупать мое слабое место.

– Мы едем проверить это «святилище», прежде чем решить его судьбу. Я не склонен никого осуждать, не разобравшись в сути дела.

– Так же как вы разобрались с королевой? Когда уехали тем июльским утром, дабы избежать чреватой опасностями встречи?

Я вздохнул. Вновь мы вступили в узкий круг разговоров о Екатерине. Вариантов диалога было крайне мало.

Я: Уверяю вас, я не оставлял в Виндзоре королеву.

Шапюи: Нет, именно оставили. Огорченную и глубоко любящую вас королеву.

Я: Ничего не понимаю. Ах… возможно, вы имеете в виду вдовствующую принцессу?

Шапюи: Нет, королеву.

И так далее и тому подобное. Раньше такие перепалки слегка развлекали меня. А ныне они наряду со многими иными занятиями вызывали у меня лишь досаду и раздражение. Возможно, следует записать вопросы и ответы на паре карточек, какими пользуются лицедеи, чтобы при очередной встрече мы могли просто обменяться ими, и дело с концом.

Я прервал его миролюбивую травлю:

– Через несколько дней вы увидите ее дочь, леди Марию. И тогда сами сможете решить, чего она лишилась из-за упрямства вдовствующей принцессы.

– Она ведь и ваша дочь, – с глупой ухмылкой напомнил Шапюи. – Если, конечно, не верны предъявленные вами к сей набожной королеве претензии и она осталась целомудренной вдовой вашего брата Артура, а рождение Марии произошло исключительно по воле Святого Духа.

– Столь легкомысленное поминание Святого Духа, – произнес другой знакомый голос, – едва ли пристало такому набожному католику, как вы. Ибо сказано: «…всякий грех и хула простятся человекам; а хула на Духа не простится человекам»[76].

Я не заметил приближения Кромвеля и слегка вздрогнул, когда он вкрадчиво, с легкостью острейшего лезвия вклинился в наш разговор. Шапюи тоже встрепенулся от неожиданности. Эти двое противников обожгли друг друга взглядами, едва не подпалившими гриву моей лошади.

– Именно духовное небрежение развратило прелатов, – продолжил Кромвель, – и даже монахи, увы, уже начали смердеть. Вот вы, к примеру, призываете почитать церковь, а сами высмеиваете ее перед людьми. Фи, Шапюи! Ни одна дама не прельстится таким рыцарем. Будь у меня дочери, я не позволил бы им одарить вас благосклонностью.

– А я и не принял бы даров от девиц низкого происхождения, рожденных в семье своекорыстного мужлана, – заносчиво парировал посол.

Его гибкая фигура прекрасно смотрелась на лошади. Отделанное серебром седло поблескивало, отбрасывая блики на простецкое кожаное седло Кромвеля и его грубый шерстяной плащ. Да, Крам выглядел непробиваемой глыбой.

Он оглядел себя и усмехнулся:

– Я? Своекорыстен? Увы, сир, перед вами всего лишь бедный законовед Кромвель. Ни титулов, ни драгоценностей, ни земель. Корыстен я только в служении моему королю. У меня лишь один владыка… и мне выпала честь ехать сейчас рядом с ним.

Шапюи фыркнул, и следом всхрапнула его лошадь, точно поддерживая хозяина.

За нами молча тащился Уилл. Он хотел проводить нас до святилища, а потом навестить сестру и ее семью – они жили дальше, в дне езды от Рексфорда. Я с радостью удовлетворил его просьбу. Для него были малопривлекательны религиозные темы, зато я точно знал, что он будет наслаждаться попутными напряженными спорами и перепалками – в них он чувствовал себя как рыба в воде. Что ж, он объестся ими задолго до того, как мы достигнем места нашего паломничества.

За Уиллом следовала шеренга из шести всадников, облачка морозного пара поднимались над ними, сливаясь в дымчатый шлейф. Джордж Болейн, Николас Карью, Уильям Бреретон, Эдвард Невилл, Фрэнсис Уэстон, Генри Говард: есть ли между ними что-то общее? Тридцатилетняя разница в возрасте была между Генри Говардом и Эдвардом Невиллом. О чем они могут говорить? Однако они беседовали, причем оживленно. До меня донеслось несколько отрывочных слов: сэр… Франция… Елизавета… пара недель…

Елизавета… Согласится ли Мария служить ей? Какой же она стала упрямицей! Придется дать ей понять, что такое поведение недопустимо. Она будет в свите принцессы, иначе… иначе…

А что же иначе? Я не хотел даже думать о том, что я буду в таком случае делать. В Лондоне уже заготовлены огромные кучи вощеных свитков с присягой, которые развезут по всей стране, когда наладится хорошая погода. Королевские уполномоченные будут сидеть в каждом городе и в каждой деревне, собирая подписи членов гильдий, судебных исполнителей, священников и подмастерьев под документом, свидетельствующим, что они признают мой брак с Анной законным, а Елизавету моей единственной (пока) наследницей и присягают им на верность, дабы спасти свои бессмертные души. Слева от присяги будет лежать черный список, в каковой внесут имена тех, кто отказался расписаться в присутствии свидетелей. Причины отказа указываться не будут.

И вот эту кучу бумаг привезут во дворец. И что дальше? Я не обманывался насчет того, что часть из них вернется без подписей.

Небеса расчистились, и показалось тусклое съежившееся солнце, похожее на усохшее яблоко. Ничто не оживляло окрестные пейзажи; жизнь будто замерла до весны. Само собой напрашивалось сравнение с королевством, замершим в безмолвном ожидании. Пусть пока молчит, но к маю все изменится.

Шапюи опять подъехал ко мне поближе.

– Что-то у меня вдруг заныло колено, – пожаловался он. – Боюсь, нас ждет перемена погоды.

Ох уж эти южане с их женской чувствительностью! Приезжая к нам из теплых краев, где вызревают гранаты, они не способны выдержать порывистые, переменчивые ветра. Либо это уловка, некий предлог, позволяющий ему сократить путь и первым добраться до Бьюли-хауса для тайного разговора с Марией? Как предсказуемы его ухищрения…

Я погладил серебряную фляжку, наполненную согревающим кровь ирландским напитком под названием uisce beatha[77].

– Хлебните-ка моего бальзама, – сказал я, протягивая ему фляжку. – Он успокоит ваше колено.

– Что за отрава! – прохрипел он, сделав глоток.

– Только не для ирландцев, как меня уверяли.

– Мое колено… Простите, оно никогда меня не обманывает, – брюзгливо произнес Шапюи, помотав головой. – Полагаю, следует подыскать укрытие…

Над нами вызывающе синело чистое небо.

– Какое укрытие среди бела дня? Нас ждет еще часов пять доброй прогулки, – заверил я его.

Вскоре мы устроили небольшой привал, перекусили и продолжили нашу скачку. Зимние дни коротки. Солнце ушло на запад, а мы скакали на восток, вслед за нашими удлиняющимися тенями.

А потом тени поблекли, хотя до заката еще было далеко. Я вдруг обратил внимание, что мы едем в голубых сумерках. И тогда, оглянувшись, я увидел расплывающуюся облачную гряду, которую гнал обжигающе холодный ветер. Грозные облака извергали на землю снег. Его плотная, серая, весомая, как бархат, пелена приближалась с такой страшной скоростью, с какой не сравнится самый быстрый галоп. Вьюга могла догнать нас в течение часа.

У меня задрожали руки, внутри все так застыло, что овевающий мое лицо ветер показался теплым. Вокруг не было ничего… ни деревни, ни поместья, ни фермерского двора. С полудня эти пустынные просторы, голые поля, раскинувшиеся под голубыми небесами, вызывали у меня восторженное чувство, но сейчас они стали угрожающими, словно вражеская крепость.

– Далеко ли до Трейнингсфорда? – крикнул я, сохраняя бодрый тон и делая свите знак остановиться.

– Пара часов езды, – ответил Бреретон. – Насколько я знаю, владения моего отца…

– А к северу отсюда есть деревушка, называется вроде бы Грейндж, – сказал Карью. – По-моему, до нее ближе.

– А вы точно знаете, где она расположена? – громко спросил я.

Сейчас нельзя было плутать без толку. А Карью обычно бывал невнимателен.

– Да… не совсем… – Ветер сорвал с него шляпу, но он успел подхватить ее. – Но думаю…

Он явно не знал. Я глянул на свою свиту. Шапюи смотрел на меня раздраженно, остальные – бессмысленно, словно ожидая, что я мановением руки сотворю теплый кров посреди снежной пустыни.

Я махнул рукой в сторону надвигающегося бурана.

– Попробуем обогнуть его, поехав на север или на юг, либо, не тратя попусту время, займемся сооружением убежища прямо в поле.

– На юг нельзя, мы упремся в реку, и если она не замерзла, то не сможем перебраться на другой берег, – сказал Болейн.

Ясная голова. Разумное замечание. Я почувствовал расположение к этому молодому парню.

– Впереди лишь открытые поля до самого Эдвардсволда. Но в получасе езды к северу начинаются леса, – произнес Уилл.

Я ухватился за его слова. В лесу у нас останется еще с полчаса, чтобы соорудить шалаш. Да, у нас есть возможность…

– Тогда берем курс на север! – приказал я, стараясь перекричать завывания ветра.

Я повернул коня, и остальные послушно направились за мной. Им все равно пришлось бы подчиниться любому моему приказу. Я вознес молитву, дабы Господь помог мне довезти всех до безопасного места. Ветер теперь дул сбоку, и мне вдруг показалось, что я ошибся и мы едем не туда. Внутренний голос взывал: «Лучше пусть ветер бьет в спину. Ищи готовое убежище. Разве можно быстро построить надежное укрытие от снежной бури?» Но я решительно подавил сомнения. Логика подсказывала, что мы избрали правильный путь.

Ветер играл с плащом, раздувая его за моей спиной, словно шерстяной парус. Холод беспрепятственно пробирался к телу, и я чувствовал себя голым.

В поисках тепла я зарылся лицом в конскую гриву. Шея лошади оказалась ледяной, а капельки пота на ней превратились в сосульки. Подо мной ритмично вздымались на бегу крепкие мускулы скакуна, хотя скорость снизилась из-за сильного бокового ветра. Левая нога у меня совершенно закоченела, холод отбирал все силы, загоняя кровь в телесные глубины. Оглянувшись, я увидел, как упорно борются с ветром мои спутники. Облачная завеса заметно приблизилась, а обещанного леса пока не было видно. Где же он? Неужели Уилл ошибся? Вряд ли, его слова обычно не расходились с делом.

Первые обжигающие снежинки впились мне в щеку. Господи, как же я замерз. Вдруг моя лошадь нервно тряхнула головой и резко повернула направо, начав спускаться по грязному склону к какому-то полю.

Мои руки ослабли; пальцы настолько застыли, что я их совершенно не чувствовал. Я не мог больше держать поводья. Холод, холод, холод… Я должен спастись от него, должен… Я не мог думать ни о чем другом, буран выморозил все остальные мысли.

Вдали, в добрых пяти, а то и семи милях, мне удалось различить темную полосу. Там должна быть хоть какая-то защита от ветра. Я изо всех сил сжал ногами лошадиные бока и намотал поводья на запястья. Если уж пальцы отказали, то пусть поработают руки.

– Вперед, скорей! – взревел я.

Очередная снежная оплеуха досталась моей левой щеке. Но заледеневшая кожа едва почувствовала этот удар.

Темная полоса впереди приобрела колючие очертания. Деревья. Уиллов лес.

Нас ждала старая дубрава, высившаяся здесь еще во времена Бекета. Напрягая последние силы, моя лошадь влетела в лес, ветер мгновенно ослабел, сдерживаемый мощными стволами. Нас окутала успокаивающая, как материнский вздох, тишина.

Я посмотрел на подъезжавших всадников. Шапюи… Уилл… Карью… а за ними туманные пока фигуры остальных девяти моих спутников. Все на месте.

Только после этого я огляделся вокруг. Чаща была густой и темной, на земле громоздились камни и упавшие деревья. Опасная местность для лошадей. Следует ли нам немного углубиться и там соорудить укрытие или лучше скакать по краю, в надежде найти удобную поляну или покинутую охотничью хижину? Я сразу сделал правильный выбор: в первом случае мы сильно рискуем, но перед нами открывается больше возможностей.

Когда я объявил свое решение, послышались протестующие голоса. Но они быстро смолкли, подчинившись моему приказу.

Снегопад еще не добрался сюда. Я направил коня вглубь леса. Минут через пять хмурое небо и обступившие нас высокие деревья поглотили почти весь свет, и сгустившийся мрак обрел черты зловещего чудища. Грозно качались над нашими головами мощные ветви, сплетаясь в крышу над могильно-тихим пространством, усеянным неведомыми ловушками.

Кроме того, тут царил все тот же загробный холод, мороз, казалось правивший по собственным законам. Я пригляделся. Вокруг валялось много стволов и веток, но, вероятно, в такую погоду их будет сложно разжечь. Землю укрывал ковер хрустких дубовых листьев; они могли послужить нам в качестве растопки, но пока лишь скрывали предательские ямы, где лошадям недолго и ноги сломать. Впереди не было видно ни гребня холма, ни завала бревен, которые могли бы служить укрытием.

– Ваша милость! Надо остановиться! – крикнул Уилл, единственный, кто осмеливался указывать мне, что делать. – Буран совсем близко, и у нас почти не остается времени на постройку хоть какого-то убежища. Пора срочно остановиться и окопаться!

– Нет, Уилл! Дальше! Дальше!

Мой громкий и уверенный голос звенел в морозном воздухе. Уилл услышал меня. Остальные были заодно с ним, мы все вдруг превратились в стаю зверей, борющихся за выживание.

Потом взяли верх традиции и привычки. Мои спутники перестали сомневаться и подчинились коронованному и миропомазанному монарху; ведь король, хранимый Небесным Владыкой, приведет их к спасению.

Уилл:

В тот момент мы думали, что он попросту обезумел. Глупо было углубляться в глухую чащу. Но Генрих, казалось, был совершенно уверен в себе. Неужели в этом и заключается тайна безусловной власти над другими?

Генрих VIII:

Снежная буря догнала нас и обрушилась на наши головы. Конечно, основной удар приняли на себя деревья, но на нашу долю тоже досталось с избытком – вихрь ослеплял, порождая гнетущее чувство неуверенности. Исчезли север, юг, восток и запад, слились воедино небо и земля. Мы попали в плен громадного облака белых бабочек, неистово и беззвучно бьющих ледяными крылышками. Бесстрастно холодная белизна заставила меня замереть, и на мгновение вдруг захотелось, чтобы снежный саван покрыл мое усталое тело. Великое искушение, соблазн прекрасной тихой кончины…

Невольно содрогнувшись, я спешился и сам повел лошадь. Нужно двигаться дальше, иначе ледяная богиня смерти овладеет мной… Шагах в десяти я еще различал смутные тени и очертания и мог лишь надеяться, что мои спутники не потеряли меня из виду и по-прежнему держатся вместе.

– Не разбредайтесь! Следуйте друг за другом! – крикнул я.

Впереди вздыбился какой-то вал – усыпанный скальными обломками склон. Мы уткнулись в преграду, через которую не сможем перебраться. Неужели Господь оставит нас здесь на погибель?

Покрутив головой, я разглядел темное пятно – провал, отверстие или трещину в каменистом грунте. Сумеем ли мы втиснуться туда все вместе? Выставив вперед руку, я с трудом продвигался вперед, нащупывая путь. Острые камни врезались мне в ладони, хотя они настолько закоченели, что я ничего не почувствовал и удивился, увидев на снегу пятна крови. Внезапно рука моя провалилась в пустоту. Ухватившись за выступ, я полностью погрузил во тьму вторую руку. Но так и не нащупал твердой основы, значит яма могла быть весьма основательной.

Достаточно ли она глубока? Сделав пару шагов по склону, я различил второй край отверстия футах в десяти.

– Пещера! – взревел я. – Пещера!

– Эге-ге-гей! – донесся до меня ответный гул голосов, и покрытые белым туманом фигуры начали медленно приближаться. Опустившись на колени, я неуверенно пополз вдоль стены, решив добраться до заднего свода. Пещерные глубины по-прежнему терялись во мраке, и я, обернувшись, велел остальным следовать за мной.

– Да тут можно встать в полный рост! – крикнул Кромвель, на ощупь продвигаясь вперед и шаря по земле ногами.

Я осторожно поднялся, опасаясь, что ударюсь головой о скальный свод, но этого не произошло. Даже подняв кверху руки, я все равно не достал до потолка. Хотя почувствовал ряд слабых скользящих ударов – а, это летучие мыши!

– Наши новые покои полны фрейлин с шелестящими перепончатыми крыльями, – пошутил я. – Давайте-ка быстрее разводить костер.

Через несколько минут в пещеру притащили кучу дров и охапки листьев и хвороста. Достав кремень и огниво, Уилл высекал искры над замерзшей, не желающей разгораться растопкой. Прошла добрая четверть часа, прежде чем горка листвы любезно задымилась, и еще столько же до того, как от нее воспламенился хворост. В пещере было холоднее, чем снаружи. Должно быть, здесь знобко даже в летнюю жару, пещеры сберегали свою прохладу круглый год, точно скупец золото.

Наконец занялись и большие ветви, и повалил едкий дым. Заходясь от кашля, мы сгрудились вокруг костра. Но от него пока исходило мало тепла. Я начал растирать руки, надеясь вернуть их к жизни. Они были не чувствительнее, чем пара поленьев… и однако истекали кровью.

– Запасемся мужеством! – сказал я. – Худшее уже позади.

– «Держитесь, соратники, трудное начало с Божьей помощью приведет нас к победному концу», – пробормотал Невилл.

Он процитировал мои собственные слова, произнесенные в военном лагере во Франции в дождливую первую ночь 1513 года. Как же он умудрился не забыть их за столько лет? Я был тронут. Но, взглянув на него, заметил на его лице мрачное выражение. Выходит, все, что Невилл запомнил о том стародавнем французском походе, – это холод и уныние. Меня обидело, что собрат по оружию не ценит военные испытания нашей юности.

– Ах, то была славная ночка! – сказал я.

– Когда разверзлись хляби небесные? – усмехнувшись, уточнил Карью. – Злосчастьями та ночь не уступала нынешнему погожему денечку.

– На французскую кампанию нас благословил Господь, – решительно заявил я. – Как бы мне хотелось, чтобы ее славу разделили с нами все наши нынешние спутники.

– Я тогда еще только родился, – заметил Джордж Болейн. – А вот мой отец сопровождал вас.

– И мой, – добавил Уильям Бреретон, сдвинул назад капюшон, и его глаза сверкнули, осветив круглощекое лицо.

– А меня отец зачал ночью в канун отплытия во Францию с рыцарями Томаса Говарда, – сообщил Фрэнсис Уэстон, словно цитируя притчу о библейском чуде.

– Ну уж я-то появился на свет гораздо позже, – вставил Генри Говард, сын знаменитого герцога Норфолка.

Он явно гордился своей юностью, как родовым гербом.

По-медвежьи коренастый Кромвель хранил молчание.

– А где вы были в тысяча пятьсот тринадцатом году, Крам?

– В Италии, ваша милость.

– Изучали искусство? – спросил Джордж Болейн.

– М-да. Изучал искусство, – ответил Кромвель.

Огонь в костре вяло потрескивал, и мы придвинулись поближе к нему. Неужели он так и не разгорится?

– Ему не хватает притока свежего воздуха, – заметил Кромвель. – Нам лучше отступить на почтительное расстояние, словно мы охраняем покой умирающего.

– Будь проклято ваше почтение! – вскричал Бреретон. – Я жутко замерз!

– Прекратите! – бросил Кромвель. – Нытье еще никогда никому не помогло, не растрогает оно и глухонемой костер.

Между тем у меня возникло страстное желание пнуть этот тлеющий ворох и выругаться.

– Кому-то придется собрать еще дров, нам нужно сделать запас на случай необходимости, – заявил я с притворным воодушевлением.

Все как один тупо уставились на вялые язычки пламени, словно их колдовская сила могла сделать людей невидимыми, освободив от любых обязанностей.

– Лорд Рочфорд, – церемонно обратился я к Джорджу Болейну. – Пойдите и принесите, сколько сможете, а когда устанете, вас сменит сэр Уэстон. Потом настанет черед сэра Бреретона. Надо сделать большой запас, ведь топлива должно хватить по крайней мере на ночь.

Было ясно, что, пока бушует буран, выбраться отсюда мы не сможем, а кто знает, когда он прекратится.

Остальные, временно избавленные от неприятного задания, вновь повернулись к тлеющему костру. Карью, упав на колени, начал раздувать его, пытаясь усилить жар. От возбуждения и напряжения он вдруг зашатался и рухнул на землю, едва не угодив головой в огонь.

– Надо живо оттащить его в сторону! – воскликнул Невилл, первый бросился к товарищу и уложил стонущего и сморщившегося от боли беднягу в глубине пещеры.

– Грудь… не вздохнуть, – прохрипел Карью, хватая себя за горло.

Его лицо приобрело землистый оттенок.

Я совершенно растерялся. Мои познания в медицине ограничивались умением бинтовать язву на ноге.

Склонившийся над страдальцем Кромвель понимающе кивнул.

– У кого-нибудь есть с собой болеутоляющее? – спросил он.

У меня в седельной сумке имелось такое средство, но оно предназначалось для моего собственного лечения. Порой я мучился от острых болей… Если я принесу пузырек, не вызовет ли это ненужных подозрений? К тому же он лежал вместе с запасом чистых бинтов и склянок с мазью. Трудно будет незаметно достать его.

– О-о-ох… – Карью стонал так, словно умирает.

– Неужели ни у кого нет лекарств? – требовательно спросил Кромвель.

Один за другим мужчины отрицательно покачали головой. Никому из них не приходилось тайно менять повязки, прикрывающие гноящуюся язву.

– У меня вроде есть что-то подобное, – после минутного колебания признался я.

Пилюля из макового порошка оказала на Карью почти моментальное воздействие. Его дыхание выровнялось и успокоилось, он перестал хвататься руками за грудь. Щеки его порозовели. И вскоре он уснул, как младенец.

– Все верно, ему полегчало, как я и ожидал, – удовлетворенно кивнув, заявил Кромвель. – Уверен, что в дальнейшем он и шагу ступить не сможет без запаса лекарств.

Он глянул на склянку с пилюлями. Разве они еще понадобятся? Я захватил с собой всего десяток на случай приступов острой боли… А если мне не удастся приглушить ее, то мое недомогание станет очевидным. С нарочитой небрежностью я отобрал пузырек у Кромвеля.

– А что вдруг с ним приключилось? – спросил я.

– Сердце начало пошаливать. Отныне любое напряжение будет вызывать у него подобные припадки.

– Неужели он перенапрягся, раздувая огонь? – насмешливо поинтересовался Невилл.

– В его возрасте чрезмерные усилия опасны. К тому же после столь трудного похода…

– Что за глупости! – отрывисто бросил Невилл, ровесник Карью. – При чем тут возраст?.. Какие трудности?.. Полнейшая чепуха!

Забытый костер вдруг разгорелся в полную силу. Так разыгрывается и проказничает капризный ребенок, оставленный без надзора. Я с облегчением повернулся к огню, радуясь возможности покончить со щекотливым разговором. Где же Кромвель так поднаторел во врачевании? Во время упомянутой им «учебы» в Италии? Как мало, в сущности, я знал о его жизни… Интересно, не заметил ли он болезненного состояния моей ноги? И кстати, как же мне удастся поменять повязку, ведь в пещере негде уединиться. А может, стоит потерпеть до утра?

Вернулся Болейн, белый словно привидение. Он притащил несколько толстых веток и заметно повеселел, обнаружив, что у костра наконец стало теплее.

– Это все, что мне удалось найти, – заявил он, махнув рукой в сторону выхода. – Там навалило столько снега, что не видно упавших деревьев. Да и темнота сгустилась.

– Садитесь ближе к огню, – сказал я, подметив его резкий оборонительный тон.

Выждав достаточно времени, чтобы мои промерзшие спутники наконец обогрелись, я спросил:

– А каковы, интересно, наши съестные припасы? Давайте-ка проверим, что у нас в седельных сумках.

Выяснилось, что в нашем распоряжении девять фляжек вина и еще две с огненным виски, дюжина караваев хлеба, пять головок сыра и некоторый запас вяленого копченого мяса.

– Что ж, вполне хватит для скудной ночной трапезы, – удовлетворенно заключил я.

Под сводами пещеры шелестели крыльями летучие мыши.

– Мы постараемся по возможности оттянуть приготовление рагу из летучих мышей, – пообещал я. – А пока давайте поделим хлеб и сыр.

На еду мы набросились, как разбойники на добычу. Но чувство голода не проходило. Частенько замечая такую странность, я не находил ей объяснения. Когда в желудке совсем пусто, еда лишь разжигает аппетит.

Поэтому нельзя было сказать, что мы насытились до отвала. Но пришло время устраиваться на ночлег. Откинувшись на стену пещерного свода, я вытянул уставшие ноги, сразу ощутив, как потек гной из болячки. Значит, язва опять воспалилась. Когда все успокоятся, попробую заменить повязку. Позднее каждому из нас понадобится покинуть укрытие, чтобы облегчиться, и тогда я достану все, что нужно, из сумки. И тут я вспомнил о виски! Вот средство, которое приглушит боль и чудодейственно поможет скоротать время. Я открыл фляжку и сделал большой глоток. Дивный жар обжег рот и побежал дальше, согревая плоть и дух. Вскоре волшебное тепло ирландского бальзама проникнет в каждую жилку, подарив измученному телу покой и наслаждение… Благодать легким облаком снизошла на меня. Я отхлебнул из фляжки еще разок и передал ее Уиллу.

– Держи, – сказал я. – Тебе-то известно, что это за зелье и какова его магия.

Уилл:

Конечно, я успел приобщиться к огненному напитку. С тех самых пор, как необузданный родственничек Анны граф Ормонд прислал королю три бочонка славного бальзама, Генрих регулярно прикладывался к нему. Мне не нравилось, как виски действует на короля, но должен признать, что той ночью в пещере я пил его с большим удовольствием. В темноте все равно было не видно, как меня развезло.

Генрих VIII:

– Это волшебное зелье. Его прислала мне ирландская родня королевы, – заявил я, передавая фляжку по кругу.

Бреретон, последний из девяти моих спутников, как раз сделал глоток, когда я почувствовал, что изрядно захмелел. Меня охватила восхитительная легкость, я испытывал божественное умиротворение…

Внезапно лица всех тех, кто разлегся сейчас возле костра, показались мне удивительно приятными. За исключением Шапюи. Да и то из-за его испанского происхождения[78]. Я терпеть не мог испанские черты… и противные желто-смуглые физиономии. Хвала Создателю, Мария родилась белокожей. Леди Мария… но уже больше не принцесса Мария…

– Давайте-ка сделаем все еще по глотку! – предложил я, приложившись к фляжке третий раз.

Все с удовольствием последовали моему примеру, и когда Бреретон опять вернул мне бальзам, я уже парил в облаках.

– Эйфорическая настойка, – пробормотал я.

Все, больше пока нельзя. Пальцы уже плохо слушались, и мне удалось закрыть пробку лишь с третьей попытки.

– Огонь выгоняет зимнюю стужу, а этот напиток – тот холод, что поселился внутри нас.

За стенами пещеры завывал ветер, но эти звуки уже никого не пугали, а жестокий буран казался важным этапом некоего грандиозного замысла. Людей, сидевших со мной вокруг костра, несомненно, предопределили мне в спутники высшие силы. Всех, за исключением Шапюи…

Лицо его отливало медным блеском, будто он искупался в адском котле с серным пламенем.

– Поймите же, ваша испанская гордость нелепа. И папские дела здесь, в Англии, безнадежны, – подначил я его.

– Он интриган, – прямо заявил Кромвель. – Он плетет заговор, подговаривая народ к восстанию против вас. И план его прост: тайно похитить Марию из поместья Бьюли, увезти в Европу и вернуть обратно лишь после того, как восставшие свергнут вас с престола. Разве не так, Шапюи?

– Заговор? Вы же, господин Кромвель, не можете назвать никаких имен.

– На самом деле могу, – рассмеявшись, возразил Крам. – Вы полагаете, что на Западе вас поддерживают лорд Абергавенни, сэр Томас Арундел, сэр Генри Паркер, сэр Джордж Кэри, некоторые отпрыски семьи Поль и славный старый сэр Джеймс Гриффит ап Хауэлл. На Севере в компанию бунтарей входят лорды Хасси и Дарси, северный лорд Дакр и граф Дерби. На Юге – ах! – там ропщут лорд Эдмунд Брэй, сэр Томас Бергойн, сэр Томас Элиот и граф Ратленд. Я никого не забыл? И сейчас вы как раз везете от них письма леди Марии.

Встревоженный Шапюи поежился.

– Не волнуйтесь, любезный посол. Я уже прочел их… и сделал копии еще до того, как мы отправились в поход. Вы придумали хороший план. Единственной его слабостью является неорганизованность и зависимость участников. Их объединяет лишь ваше неустанное усердие – вы-то неизменно блюдете интересы Екатерины. А эти люди… Без твердого управления они не способны осуществить даже самый простой заговор.

Я жадно прислушивался. Виски развязал моим спутникам языки, и они легкомысленно выбалтывали свои мысли.

– Ваш народ поддерживает папу и императора, – неосторожно возразил Шапюи. – В душе англичане стыдятся мнимой королевы Анны и противоправных законов короля. Во времена кардинала Уолси Англию приглашали на высочайшие европейские советы. А сейчас она выставила себя на посмешище, став бастардом среди законных государств.

Я вновь предложил ему флягу, и он невольно взял ее.

– Отнюдь. Нынче Англию стали уважать за избавление от рабских оков, от иноземных блюстителей порядка, – поправил я его.

– Когда мой отец ездил с посольской миссией во Францию и в Рим, там над ним посмеялись, – вставил Болейн. – Но теперь уже не смеются. Их время закончилось, господин Шапюи. Будущее принадлежит не папе и не Испании, а Англии и протестантизму.

– Какому еще протестантизму? – возмутился я. – В моем королевстве не будет протестантов. Они же отъявленные еретики.

– Так же величали фарисеев, последователей нашего Господа, – присоединился к разговору юный Генри Говард.

Его по-мальчишески тонкий голос, видимо, еще не ломался.

Все с удивлением взглянули на него.

– Постыдитесь, сэр Генри, – сказал Карью. – Вы происходите из древнего и почтенного рода… Надеюсь, вы не якшаетесь с компанией выскочек нового поколения, которые готовы поддержать любые новомодные причуды вроде идей лютеранства или цвинглианства, проповедуемого безумным реформатором из Цюриха.

Он говорил тихим и кротким голосом, наверное боясь, что от любых усилий ему снова станет дурно. Выглядел Карью неважнецки.

Генри Говард улыбнулся. Несмотря на юные годы, он успел прославиться как оригинальный модник. Он щеголял в широкополых итальянских шляпах из шелка с одним пышным пером и сочинял нерифмованные, так называемые белые стихи. (Будто поэзии не нужна рифма!)

– Прошлое не очаровывает меня, – сказал он. – Оно подобно душному закрытому и замшелому склепу. А мне хочется распахнуть настежь все окна и двери…

Как и мне в его возрасте, после смерти отца…

– Французские балконные двери? Как те, что вы завели в Кеннинг-холле? – задиристо вскинув голову, поинтересовался Уэстон.

Мне не нравился Уэстон, честно признался я себе. Уж слишком он слащав и смазлив – чего стоит одно его пристрастие к синим нарядам, которые подчеркивали голубизну его глаз, обрамленных черными стрелами ресниц. Неженка, что нетипично для англичанина.

– Да, мы слышали о нововведениях у Говардов, – сказал Кромвель, твердо глянув на Генри. – Многие разделяют ваши взгляды.

– По-моему, все мы стремимся создать нечто новое, – добавил я. – Кому-то достаточно установить французские окна. А королю надлежит думать о совершенствовании и преобразовании целого государства. Англия давно нуждалась в искусном садовнике… Он выполет сорняки, вырвет с корнем губительную поросль, изведет вредителей – кротов, змей, волков, стервятников, и тогда Англия расцветет.

Теперь все уставились на меня, а я самоуверенно продолжил:

– Чтобы насадить новый сад, нужно прополоть и выкорчевать старый. Да, это поначалу порождает хаос. Но затем установится мир порядка и красоты. – Я незаметно окинул слушателей быстрым взглядом. – Надеюсь, вы все понимаете? Мне приходится принимать жестокие меры, дабы обеспечить величие Англии, которое давно душили сорняки.

Я сделал изрядный глоток ирландского бальзама.

– Сам дьявол будет возмущаться, ища спасительную лазейку. Но я сумею отличить правду от лжи, и ради процветания Англии ничто не помешает мне свершить то, что должно…

– Вы обезумели! – вскричал Шапюи. – Вы говорите как Калигула, как любой тиран со времен фараонов. «Я сумею отличить правду от лжи»! Вы хоть сами понимаете, что сказали сейчас, вы, погрязший в заблуждениях Цезарь?

– Да, перемены вызовут возмущение, – обратился я к моим придворным, – у таких, как Шапюи, особенно. Папские приспешники и император многое потеряют, если Англия станет более сильной державой. Слишком долго чужаки вмешивались в наши дела, использовали нас, забирали наши деньги, чтобы оплачивать своекорыстные войны, выгодные Карлу, а не нам! Римский папа годами угрожал отлучением. Император желает заполучить мое золото и мою дочь, в то время как Климент в грош не ставит мое главенство. Тьфу, говорю я! Я искореню всех вредителей до единого. Грязной падали нет места в Англии!

– Отлично сказано, – оценил Кромвель. – Полагаю, стоит объединиться ради такой возвышенной цели. Все мы остаемся англичанами, чистокровными англичанами, и желаем вернуть нашей славной стране независимость – и те, кто определенно заглядывает вперед, – он кивнул в сторону Генри Говарда и Уэстона, – и закоренелые консерваторы, такие как Невилл с его рыцарскими повадками… Эдвард, вы все еще втискиваетесь в ржавые доспехи тысяча пятьсот тринадцатого года?

– Ваш король безумен, – возразил ему Шапюи, – вот главная беда, которую вы, видимо, недооцениваете, раз несете полный вздор «во славу Англии».

– Безумию зачастую сопутствует величие, – парировал Кромвель. – И не обманывайте сами себя. При всем ворчанье относительно королевы Анны людям нравится ее английское происхождение. А ваша глупая Екатерина намеренно хочет разъярить их, однако народный гнев обрушится на нее, как только станет известно о ее происках: ведь пытаясь доказать свою правоту, она взывает к иноземным владыкам. Поэтому мои помощники усердно трудятся, разъясняя англичанам, что некие кумиры могут их попросту предать.

– Ваши шпионы, – прошипел посол. – Да, вы действительно учились в Италии.

– Ренессанс многогранен.

Поздно ночью, когда мои спутники похрапывали у костра, я выполз из пещеры. Забросив подальше в ночную тьму пропитанную гноем повязку, я на ощупь сменил бинты и поверх вновь натянул лосины. Хмель выветрился, и теперь ничто не заглушало пульсирующей в ноге боли. Я спешно вытряхнул из пузырька две болеутоляющие пилюли и заглотил обе разом. Потом тихо вернулся на свое место.

Постепенно лекарство возымело действие, пламя костра начало бледнеть и расплываться, и, погружаясь в сон, я задумался о том, почему Кромвель не опроверг Шапюи, когда тот назвал меня безумным.

56

Мы узнали, что наступило утро, лишь потому, что мрак слегка рассеялся. Мои руки и ноги затекли и окоченели, к тому же я умирал от голода. Костер почти прогорел, и снаружи по-прежнему завывал ветер. На негнущихся ногах я проковылял к выходу из пещеры и окинул взглядом окрестности. Снега намело примерно по пояс, а местами высились исполинские сугробы. До Бьюли оставалось миль двадцать. Успеем ли мы добраться туда до заката?

Менее чем через час мы с превеликим трудом взгромоздились на лошадей и спустились в заснеженный лес. Летучие мыши, должно быть, обрадовались, что в их обители вновь воцарились мрак и покой. Я сомневался, разумно ли мы поступили, отказавшись приготовить из этих неаппетитных с виду тварей походное жаркое.

К полудню стала очевидна глупость нашего рискованного похода. Мы не сделали и пяти миль, а быстрее ехать было невозможно из-за оврагов и ухабов, предательски скрытых под ровным снежным покрывалом. С трудом продвигаясь вперед, дрожа от усталости и голода, мы покачивались на спинах ослабевших лошадей. А Бьюли оставался так же недосягаем, как Шотландия. Линия горизонта была лишена каких-либо признаков жилья. Нас окружала пустыня, а с пути мы не сбились лишь потому, что вдоль дороги тянулась низкая каменная стена.

Моя свита хранила мрачное молчание, все припали к гривам своих коней и молили Господа о помощи. Роскошное седло Шапюи воплощало собой обманчивую надежность – предательское серебро бесполезно в снежной пустыне, и его блеск казался просто издевкой.

Резкий порыв ветра хлестнул меня по лицу. Перед глазами, заслезившимися от жгучей боли, все расплылось. В том полуослепленном состоянии я что-то различил вдали. Или мне попросту пригрезилось? Прищурившись, я напряг зрение, надеясь еще раз увидеть тот мираж. Нет, впереди действительно маячило какое-то строение… и будто бы над ним вился темный дымок…

– Туда, – прохрипел я, взмахнув рукой.

Мои губы потрескались и кровоточили, хотя я и смазал их жиром.

Кромвель кивнул, подавив улыбку. Я понял: он знает, что там есть жилье, и радуется, что я первым заметил его.

– Что это? – спросил я.

– Обитель Святого Свитина[79], – с готовностью ответил он.

А, этот небольшой монастырь! Один из слуг Кромвеля уже посетил его и объявил рассадником порока. Документы, согласно которым обитель подлежала закрытию, ожидали моей подписи среди прочих бумаг на инкрустированном письменном столе королевского кабинета.

– Какая удача, – сказал я, разворачивая лошадь, и крикнул своим спутникам: – Впереди Божья обитель! Мы заедем туда.

– Благочестивые братья будут приятно удивлены нашему визиту, – пробурчал Кромвель.

– Безусловно…

Вознося хвалы Господу если не за добродетельность монахов, то за удачное местоположение их монастыря, я пришпорил коня. Солнце, тускло просвечивая из-за туч, уже клонилось к закату.

Обитель была неказистой и полуразрушенной. Воображение напрасно рисовало мне аккуратные изгороди и размеченные поля. Мы въехали на заброшенный грязный двор.

Кромвель постучал в дверь с видом разгневанного архангела в день Страшного суда. Она со скрипом приоткрылась, и из щели высунулась странная физиономия с ястребиным носом.

– Встречайте короля, – заявил Кромвель.

К чести ястреба, он величественно распахнул дверь и сделал приветственный жест, словно только и ждал нашего прибытия. Толстая монашеская сутана и поблескивающее над тонзурой рыжеватое облачко волос придавали ему поразительное сходство с хищной птицей.

Едва мы вступили в монастырскую прихожую, как в нос ударил гнилостный запах, сразу вызвавший вопрос: чем же они тут питаются?

– Я схожу за приором, – низко поклонившись, произнес носатый монах.

Подавляя отвращение, я воззвал к собственному терпению, чтобы выдержать мерзкий запах. Ведь в обители было тепло. И лишь это сейчас имело значение.

Ястреб вернулся и привел с собой необъятного толстяка. Он переваливался с боку на бок, и при каждом шаге его неимоверно жирные ноги описывали полукруг, то есть его походка представляла собой череду затейливых полуоборотов. Затрачиваемые при этом усилия вызывали у приора сильнейшую одышку. Он с нескрываемой мрачностью смотрел на нас, считая наглостью любой, даже королевский визит, вынуждавший его к столь обременительной экзерциции.

– Настоятель Ричард, – сказал монах, представляя нам взопревшего от натуги борова, имевшего весьма отдаленное сходство с человеческим существом.

Воображение нарисовало мне фантастическую картину: будто мы, заблудившись во времени, попали в странный анклав говорящих животных, знакомых нам по сказкам. Что же ждет нас за дверями прихожей?

– Ваше величество, – пропыхтел, словно старые кузнечные мехи, настоятель. По его одутловатому лицу сбегали ручейки пота. – Такая честь… великолепие вашего присутствия… ниспосланного Господом… мы безмерно рады, воистину, я недостоин принимать вас в моем скромном приюте… – Он лихо смешивал псалмы с мессой. – Но одно ваше слово, королевское слово… и я готов покорнейше служить вам.

– Мы вынуждены, увы, воспользоваться вашим гостеприимством, – сказал я. – Снежный буран застал нас в дороге, помешав вовремя достичь цели нашего путешествия. Прошлую ночь мы провели в пещере.

Он заметно встревожился.

– А велика ли ваша свита? – спросил он, быстро пересчитывая нас про себя. – Передай брату Уильяму, что надо будет устроить на ночлег еще девятерых, – просипел он, обращаясь к брату Ястребу, и снова повернулся к нам. – Все будет готово к концу торжественной мессы. А пока, о высокие лорды, вы можете отдохнуть в дормитории.

Отдуваясь и переваливаясь с боку на бок, он выплыл в длинную каменную галерею, усеянную грязными пятнами, следами протечек и обломками кирпичей. С дребезжащим звуком вдали хлопнула на разболтанных петлях покоробленная, источенная червями дверь. Настоятель грубым пинком распахнул ее. За ней обнаружилось похожее на тюремную камеру помещение с разбросанными по полу тюфяками. На них похрапывало множество братьев.

– Уж не чума ли тут у вас? – встревожился я.

– Нет, – сказал Кромвель. – Просто греховная леность. Покайтесь, приор Ричард. Ваши монахи полжизни валяются в постелях. Пьяные!

Он подошел к ближайшей подстилке и пнул лежавшего на ней человека. Издав недовольный стон, тот приподнялся.

Я ужаснулся. На нас мутным взглядом уставилась небритая, покрытая болячками физиономия. Пахнуло винным перегаром. Рядом зашевелился еще кто-то. Похоже, женщина.

– Разве я не говорил вам, ваша милость, о подобных безобразиях? – кротко промолвил Кромвель.

Я развернулся и схватил приора за грудки.

– Грязная скотина! Так-то вы почитаете Господа!

– Они больны, – угодливо пролепетал настоятель. – Мне не хотелось тревожить вас…

– Тогда поместите их в лазарет!

– Лазарет полон, ваша милость.

Он словно подначивал меня: «Попробуйте доказать иное».

– А кто пустил сюда женщину? – грозно спросил я.

Мои спутники расхохотались.

– Это моя племянница, – пояснил приор, покровительственно, прямо-таки по-родственному приобнимая ее.

– Тогда, пожалуй, она совратила дядюшку с пути истинного.

Я взглянул на нее. Она была почти ребенком. Подумать только, и ей приходилось ублажать этих похотливых скотов!

«Больные» начали шевелиться. Из них добрая половина страдали ожирением. Я видел вокруг обрюзгшие лица со свиными, ничего не выражающими глазками. Стояла отвратительная вонь. Один монах, вывернув на пол содержимое своего желудка, повернулся на другой бок и опять спокойно уснул.

К нему метнулся пронырливый, крысиного вида мальчонка и принялся суетливо убирать блевотину.

– Человек не может жить в подобных условиях, – брезгливо произнес я. – Мы устроимся на ночлег в другом месте.

– У нас нет других помещений, – заявил настоятель.

– А как же ваши покои?

– Сомневаюсь, ваша милость, что вам они понравятся, – сказал Кромвель, – если они хоть в какой-то мере отражают пристрастия владельца.

– Сам он проведет ночь в подвластном ему дормитории, – распорядился я, – среди его же монахов. Интересно, давно ли вы, мошенник, заглядывали сюда?

Не дожидаясь ответа, я вышел из этой клоаки и направился в юго-восточный угол монастырского двора, где, по моим предположениям, должно было находиться настоятельское жилье.

Толстяк с потрясающей скоростью понесся в ту же сторону, стараясь опередить меня.

– Не спешите! – повелительно осадил я торопыгу. – Я запрещаю вам входить туда первым. Мне хочется посмотреть на ваши апартаменты в их обычном виде. Оставайтесь пока с моими людьми!

Услышав последнее распоряжение, мои сподвижники, и юные, и видавшие виды, мгновенно окружили приора, взяв его в заложники. Я решительно подошел к двери и распахнул ее.

Моему взору предстало подобие восточного чертога удовольствий – такое можно было сотворить только в полном бреду. Пол, устланный подушками, стены и потолок, задрапированные дешевыми, ярко раскрашенными полотнищами, перины и кушетки вместо кресел и кроватей, разноцветные корзины… Даже сильный запах ладана не заглушал зловоние разврата.

Я разразился хохотом. Что за жалкое и смехотворное зрелище!

В одном углу темнели кованые сундуки. Открывая их, я ожидал увидеть поддельные украшения, такие же несуразные, как эти султанские палаты. Но камни оказались настоящими. С изумлением я извлек огромный кроваво-красный рубин, который словно кичился своей неоспоримой ценностью. Рядом маслянисто поблескивал черный жемчуг характерного темно-серого оттенка.

– Где вы раздобыли сокровища? – спросил я настоятеля, с мрачным видом стоявшего в дверях под охраной Невилла и Болейна.

– Их… подарили нашему монастырю.

– Очевидно, с неподдельной верой в ваше благочестие? А вы, в свою очередь, дали обет неустанно и истово молиться о спасении душ дарителей?

– Да.

– Ну и как вы исполнили данное обещание? – Не дожидаясь, пока он придумает очередную увертку, я грозно продолжил: – Не трудитесь лжесвидетельствовать. Мы видим, как вы тут молитесь!

Интересно, что за трофеи хранятся в больших корзинах? Я откинул плетеную крышку.

– Не открывайте! – вскричал настоятель, пытаясь вырваться на свободу. – Не надо!

Гибкая темная лента стремительно вылетела из корзины. Я тут же опустил крышку, но тварь мгновенно исчезла между подушками.

– Это мои питомцы. Они… они… – он помедлил, подыскивая убедительную причину, – отпугивают крыс.

– Болван! Об отсутствии крыс должны заботиться ваши монахи! – взревел я. – Уж не схожу ли я с ума? Или грежу? Неужели мы находимся в монастыре? Дормиторий полон похотливых пьяниц, в монастырских строениях и угодьях царит полный хаос, поскольку о благочестивых трудах и молитвах тут давно позабыли, а глава сего заведения осуществил школярскую мечту о любовном гнездышке и завел в нем домашних питомцев, которые шипят и ползают!

– Все это, ваша милость, отмечено в предоставленном вам отчете, – самодовольно прибавил Кромвель.

Настоятеля отпустили, и он стал шарить под подушками в поисках змеи.

– Катберт сбежал, – стонал он.

Мои придворные начали безудержно хохотать, повалившись на шелковые подушки.

– Вы можете придавить Катберта! Прошу вас, господа, не…

– Еще и Катберт![80] – воскликнул я. – Значит, вы назвали змею в честь святого? Воистину, уж за одно это вы достойны осуждения.

Мои спутники, похоже, были в восторге от мнимого гарема. Я оставил их там поразвлечься в ожидании ужина – пусть гоняются за Катбертом, если он еще не улизнул из покоев, – а сам вышел во двор и решительно направился в ту сторону, где обычно размещались уединенные монашеские кельи. Вдруг я найду хоть какой-то проблеск веры, чудом уцелевший в падшей обители.

В древнейшей, судя по каменной кладке и стилю строений, части монастыря вдоль стены располагались скромные кельи. Возможно, и скит Святого Свитина возник благодаря стайке отшельников. Некоторые монастыри именно так и зарождались. Просветленный праведник и его последователи удалялись от мирской жизни, но в дальнейшем слава об их благочестии привлекала паломников. Уединенный приют святости превращался в бойкое местечко, и истинные христиане спешно покидали его. Ни один подвижник веры не вынес бы того позорного разврата, в коем пребывал ныне монастырь Святого Свитина. В сравнении с ним выигрывали даже публичные дома Саутуорка, гораздо более чистые и пристойные (судя по рассказам).

Эта часть обители была совершенно заброшена. Крыши провалились, а на полуразрушенных стенах качались чахлые деревца. Зияющие глазницы окон были прикрыты, словно причудливыми стеклами, завесами сосулек. Однако тут, как нигде в этих угодьях, меня коснулась благодать неоскверненной чистоты. Видно, даже после кончины праведников долго еще витает над местами отшельничества аура их помыслов, желаний и побуждений. Как бы то ни было, но я испытал блаженное успокоение и понял, что стою на святой земле. Все-таки мне удалось совершить паломничество.

Не медля более, я начал молиться. Сначала нерешительно и безмолвно о благе Англии. Потом с тихой кротостью попросил о личном благополучии.

– Господи, молю Тебя, исполни меня мудростью во имя лучшего служения Тебе. Направь меня во всех деяниях, дабы я мог подчиниться Твоей воле. Яви мне знаки Твои, если впаду в заблуждение, дабы узрел я свет Твой и вернулся на путь истины. Не дай мне стать омерзительным в глазах Твоих, уподобившись здешнему настоятелю.

Ветер крепчал. Я совсем продрог, и больная нога напомнила о себе.

– О Владыка Небесный, даруй мне исцеление от телесного недуга! – В морозном воздухе мольбы мои расплывались туманными облачками. – Яви милость Твою, прошу… Жизнь моя стала невыносима! Я сознаю, что сие есть знак Твоего осуждения… – слова уже вырывались из моей груди без пристойной сдержанности, – но в чем провинность моя? Укажи, что делать, и я с готовностью выполню Твои наставления! Но не терзай меня более немощью!

Я возроптал на Господа… более того, разгневался оттого, что Он карает меня за неведомый грех. Разве это справедливо? Ни один мирской правитель не вел себя более лицемерно.

– Перед тем как наказывать подданного, я всегда даю ему возможность покаяться. Почему мне не дарована такая привилегия?

Стрела боли пронзила ногу.

– Неужели вот так Ты ответствуешь на мои мольбы? Мучительными намеками? Разве не найти Тебе знамения более понятного, чем больная нога?

Теперь уж Он сразит меня… наверняка! Я готов ко всему, кроме такого высокомерного молчания, такой небесной отчужденности. Пульсирующая боль в ноге постепенно затихла.

– А за что лишил Ты меня мужской силы? Молю, позволь мне быть мужем жене моей!

Гнев и страх заставили меня рухнуть на колени, и я, закрыв глаза, излил Господу всю свою боль.

Не знаю, долго ли я простоял так, однако время молитвы измеряется по иным, небесным часам. Я поднялся на ноги с трудом, но в сердце воцарилась безмятежность. Теперь я верил, что все будет хорошо.

Или я опять заблуждался?

Ночью в смехотворном султанском гареме мои спутники несколько раз замечали, что я стал смиренным и благостным.

– Он стареет. В его годы нрав делается более мягким, – сказал Невилл.

– Стареем мы, – возразил Карью, напуганный своим сердечным приступом. – А король лишь становится более величественным.

Кромвель задумчиво взирал на меня, прищурив проницательные глаза. Он пытался понять странную перемену в моем поведении… ведь вся его жизнь строилась на способности проникать в чужие мысли.

Рано утром мы торопливо покинули монастырь, словно визитеры, спешащие прочь от постели больного. Обитель будет закрыта, как только я подпишу приказы. Заранее наказывать настоятеля не имело смысла. Пусть себе наслаждается последние дни в своем змеином логове, все равно скоро ему придется зарабатывать на хлеб насущный честным трудом. Мы предусмотрительно лишили его сокровищ. Мои седельные сумки раздулись от самоцветов.

Снежный буран переметнулся через Английский канал на материк и теперь досаждал Франции. Я надеялся, что он испортит Франциску зимнюю охоту. Последнее время, судя по донесениям, он только и делал, что разъезжал по охотничьим угодьям, преследуя дичь как безумный. Говорили, что он страдает от ужасной французской болезни и именно поэтому его глаза так лихорадочно сверкают. В ней крылась и причина столь взбалмошного поведения французского короля.

Слухи, слухи… Интересно, достигли ли ушей Франциска или Карла вести о моих недомоганиях?

57

В утреннем свете оставшаяся позади обитель Святого Свитина казалась нам такой же призрачной, как и перенесенные недавно испытания. Подобные события стоят особняком за пределами нашей обычной, размеренной жизни. Поэтому меня неприятно поразили занудные речи Кромвеля, который ехал рядом и без конца бубнил о том, что необходимо срочно принять закон о закрытии монастырей. Дескать, обитель Святого Свитина – всего лишь умеренный пример и порой в монастырях царит еще бо́льшая распущенность, а их по всей Англии более восьмисот. Он упорно добивался разрешения о наложении ареста на их имущество.

Стремление разогнать монахов явно превосходило заботы об их нравственности. И такая страсть к разрушению тревожила меня.

– Не сейчас, Крам! – бросил я резко; мои слова впечатались в ясный морозный воздух, и каждое из них, казалось, моментально обросло льдом.

Неужели этот болван не понимает, что я думаю сейчас лишь о встрече с дочерью, которую не видел почти два года? С любимой дочерью, упорно не желавшей понять меня. Человеческие чувства Кромвель попросту не брал в расчет. За исключением тех, что использовались для уничтожения других людей.

Да, я ужасно переживал и волновался, громкий стук моего сердца заглушал урчание в пустом желудке. Бьюли становился все ближе, и меня переполняли радость и ужас предстоящего свидания. Я увижу Марию, мы поговорим, все трудности будут разрешены, ибо любовь может преодолеть любые преграды.

Бьюли – прекрасная королевская резиденция, Хэмптон-корт в миниатюре. По моему приказу Марию перевезли сюда, разделив с матерью, дабы Екатерина уразумела, как изменились времена. Но в основном они изменились для вдовствующей принцессы; мне не хотелось отнимать у Марии прошлое. Не желал я и удалять ее от моего двора. Как и раньше в Ладлоу, моя дочь жила здесь с многочисленной свитой и вела жизнь принцессы. У нее было несколько сотен придворных, что подобало ее предполагаемому титулу.

Бьюли уже давно показался на горизонте; краснокирпичные башни вызывающе пронзали синеву небес. Издалека завидевшие наше приближение дворовые слуги принялись расчищать дорогу, разбрасывая снег во все стороны. Его белоснежные хлопья сверкали на солнце.

Для начала нам предложили подождать в караульной башне. Неожиданный королевский визит привел всю челядь в страшное замешательство, каждый выслуживался как мог. Этого мне как раз хотелось избежать.

– Нет, мы лучше сразу пойдем дальше! – заявил я.

В облицованной плитками приемной было пусто, не считая застывшего в благоговейном страхе юного пажа.

– Ваша милость… ваше величество… – лепетал он.

– Могу я видеть камеристку (какой же титул назвать?)… моей дочери?

Леди Купей, управляющая всеми делами Марии, вплыла в зал, поправляя съехавший набок головной убор. Увидев меня, она рухнула на колени.

– Ваше величество…

– Давайте без церемоний. Я желаю поговорить с дочерью, – сказал я, поднимая ее. – Остальные будут рады погреться у камина и разделить с вами трапезу. По-моему, время как раз близится к обеду.

В воздухе действительно витали ароматы пекущегося хлеба и жаркого. Мои продрогшие и изголодавшиеся спутники, должно быть, упивались ими в предвкушении. А мой голод подавляло желание видеть Марию.

– Да, ваше величество.

– Тогда пригласите леди Марию, – приказал я, отпуская камеристку, – а я подожду ее в уединении святого места.

В скромной молельне дворцовой церкви стояли скамеечки для молитв. Со стен на меня смотрели лики святых. А под образом Богоматери лежали два камня. Это удивило меня.

Дверь открылась. Вошла Мария.

«Она стала женщиной».

Эта нежданная, непредсказуемая мысль вихрем пронеслась в моей голове.

– Мария!

Мы обнялись. Слегка отстранившись, я взглянул на нее.

В нашу предыдущую встречу она выглядела еще ребенком, хотя тогда, сжигаемый безумной страстью к Анне, я мало что замечал. В шестнадцать лет лицо дочери еще хранило некоторые детские черты, черты знакомой мне с младенчества девочки.

В восемнадцать лет от них не осталось и следа. За время нашей разлуки она совершенно преобразилась.

– Ваше величество.

Она низко склонилась.

– Нет. Называйте меня отцом, – решительно возразил я.

– Как вам угодно. – Ее тон, благопристойный и холодный, говорил о многом.

– Мария, я… очень рад видеть вас.

Мне хотелось снова обнять ее, поболтать с ней, как раньше, посмеяться.

– И я рада видеть вас.

Все та же благопристойность. Неужели так необходимо держаться с чопорной строгостью, точно мы на мессе?

– Дайте же мне посмотреть на вас.

Вечная родительская просьба.

Передо мной стояла миниатюрная стройная женщина. Серые глаза подчеркивали белизну ее лица. Цвет золотистых волос начал меняться, как в свое время у Екатерины. От меня Марии досталась самая непривлекательная черта – маленький рот, который ее не красил. Когда она поджимала тонкие губы, они морщились. Однако наряд ее был прекрасен, и, хотя еще не наступило обеденное время, Мария надела изысканные драгоценности. Она вообще держалась с королевским достоинством и взирала на меня с полнейшей невозмутимостью, ни разу не опустив глаз. Родительские черты воплотились в ней в поразительном и чудесном смешении.

– Вы удовлетворены моим видом? – произнесла она тихим неприветливым голосом, словно хотела напомнить: я сама по себе и мое близкое родство с вами не играет особой роли.

– Совершенно, – просиял я.

С явной неохотой она сдержанно улыбнулась в ответ.

Мария насторожена, и тут виноват я. Нужно немедленно успокоить ее.

– Мария, я так… соскучился…

Клянусь, я никогда не говорил более искренне. Сердце выкидывает странные фокусы; любовь в нем вспыхивает совершенно непредсказуемо, и оно, вопреки разуму, принадлежало Марии.

– И я тоже, ваше величество.

Она сцепила свои белые руки.

– Вы могли вернуться ко двору, – напомнил я.

– При дворе правит… О нет, это невыносимо!

Не спрашивая дозволения, Мария отвернулась, разразившись бурными рыданиями.

– Нет, я не могу приехать туда, – отрывисто говорила она сквозь слезы, – прошу вас, позвольте… если я куда-нибудь и поеду, то только к матери!

Это невозможно. Вокруг Екатерины объединилось множество заговорщиков… Если рядом с ней будет Мария, вместе они станут мощнейшим магнитом, перед силой притяжения которого устоит редкий мятежник.

– Увы, я не могу.

– Не можете? Нет, вы не хотите! Мы с матерью давно не виделись! Долго ли еще вы будете держать нас в заточении? Но… на самом деле это не важно. Вам никогда не удастся разлучить нас! Сердцем я всегда с ней!

– А как же я? Почему вы не думаете о моем сердце? Почему отрываетесь от меня?

– Ваше сердце отдано шлюхе! Именно из-за нее вы сломали жизнь и мне, и королеве. Я должна примириться с таким положением? Вы ведь ради этого решили навестить меня? Тогда научите, как мне примириться с собой.

Она отвернулась, не дерзко и вызывающе – на вызов я мог бы ответить, – но печально.

«Нет, – мысленно произнес я, – мне хотелось увидеться с вами, убедить вас подписать присягу». Скверные резоны. Первый – эгоистичный, второй – политический.

Наше примирение оказалось невозможным. Совершенно невозможным. Отныне и вовеки Анна сделала нас врагами.

– Что это у вас за камни? – невпопад поинтересовался я, показав на странные плиты.

– Один паломник привез их из Назарета, – сказала она. – Для напоминания о том, что наш Господь ступал по обычным камням. И чтобы мы не забывали: святость и твердость идут в нашем суровом мире рука об руку.

– Мария! Вы нужны мне! Мне не хватает вас. Разве вы не способны понять меня и вернуться?

– Нет, если ради этого я должна отречься от матери, признав, что она не являлась вашей законной женой. Кроме того, я не могу оторваться и от моей духовной опоры – святой веры.

– Значит, мои притязания, взгляды, образ мыслей никогда не интересовали вас?

Неужели она так безоговорочно предана матери?

– О, я старательно изучила их. Я прочла все изданные вами прокламации, материалы парламентских заседаний и поняла все ваши рассуждения. Я знаю о вашем отлучении от церкви и очень переживаю за вас. В трактате «Assertio Septem Sacramentorum» мне ясно каждое слово. Отец, мне понятны ваши терзания, я ценю ваш возвышенный ум и духовную честность. Но вы заблуждаетесь!

Она приблизилась и мягко взяла меня за руку.

– Я не могу поддержать заблудшего, даже любя его… вопреки моему желанию!.. Ибо если он поверит в свою правоту, а я, в глубине души убежденная в обратном, последую за ним… то именно на меня падет кара Господня!

Да, нас с Марией объединяла взаимная любовь, хотя жизнь вынудила нас отказаться от нее. Ее душа горела мучительной жаждой воссоединения. Но у меня не было выбора.

– Тогда я вынужден считать вас неблагодарной, неверной дочерью! Вы должны подчиняться моей воле, поскольку я ваш законный суверен. И отныне вы не будете жить в этой резиденции. Ведь вы не принцесса, а мой незаконный ребенок, как и Генри Фицрой. Это глубоко огорчает меня, – добавил я, великодушно желая смягчить приговор. – Замечу, грех не всегда воспринимается однозначно. Но надо признать его безоговорочно, если о нем сказано Господом или в Священном Писании, несмотря на личное отношение. Ведь правда заключается в том, что ваша мать, несмотря на ее набожность, не могла стать моей законной женой.

– Зато смогла королевская шлюха! – возмущенно заявила Мария. – Сам Господь призывает посмеяться над вашим союзом!

– Не вам толковать Его Слово или говорить от лица Господа! – вскричал я. – Бросьте ваши сатанинские измышления!

– Нет, сама я ничего не истолковываю. Таковы протестанты, а я не имею с ними ничего общего! Я доверяю церковным догмам, как бы суровы они ни были.

– Я являюсь главой вашей церкви! – воскликнул я. – Такова Господня воля!

– При всем уважении, ваше величество, вы сами назначили себя главой. А не Бог.

Увы, она переступила черту. Между нами разверзлась неодолимая пропасть.

– Мне очень жаль, Мария, что вы говорите такие слова.

«Откажись от них!» – мысленно взмолился я. Мне так отчаянно хотелось ее понимания.

Она хранила молчание.

– Я знаю, что вы сказали их, не подумав.

Молчание.

– Я не придам им значения.

– Нет, отец. Не стоит обманываться. Ведь я говорю правду.

Неужели хотя бы из милосердия она не могла оставить мне надежду? Иллюзию? Хотя, вероятно, иллюзии ближе к проклятию. И я слишком часто обольщался, довольствуясь ими.

– Значит, вы непреклонны? Как Мартин Лютер? – попытался я пошутить.

– Нам всем приходится бороться за свои убеждения.

Побледнев, она, однако, держалась непоколебимо и высокомерно. Куда исчезла любимая мной славная и кроткая девочка? Я потерял ее, время упущено, она выросла своенравной и упрямой. Значит, придется разговаривать с ней иначе.

– Что ж, превосходно. Подобное поведение показывает, что вы плохая дочь своему отцу. Таковой особе более не следует титуловаться принцессой, но придется удовольствоваться именем «леди Мария»… Отныне вам не понадобится огромная свита, ибо вы покинете Бьюли и отправитесь в Хатфилд, где будете исполнять роль служанки в свите законнорожденной принцессы Елизаветы… Там вы научитесь покорности и смирению, кои уготовил вам Господь.

Я ожидал возмущения, протеста. Но не дождался.

– Я покорная служанка вашего величества, – промолвила она, простершись предо мной на полу.

Как же мне хотелось склониться, обнять ее, сказать о своей любви. Но если она могла быть жесткой, то пусть узнает, что я могу быть еще тверже. Рубин разрезается алмазом.

– Безусловно, – процедил я, – я ценю ваше изъявление верности. Итак, мы постановили, что вы должны незамедлительно отправиться в Хатфилд-хаус и присоединиться к свите принцессы.

– Да будет мне по воле твоей[81], – сказала она.

– Прекратите извращать Евангелие! Вы оскверняете его и позорите себя! Вы не Дева Мария, девчонка, и не смейте уподоблять себя ей!

Не унаследовала ли она склонность Екатерины к чрезмерной набожности?!

На обратном пути в Лондон мои спутники силились понять причину моего неудержимо спешного отъезда. Обед еще продолжался, когда я, ворвавшись в столовую, приказал им живо проглотить то, что они успели сунуть в рот, и срочно собираться в дорогу. Я даже не присел за стол, ухватил несколько кусков мясного пирога и мягкого белого хлеба и жадно поедал их на ходу, подгоняя неповоротливых придворных и заставляя их быстрее одеваться.

Теперь комки проглоченной всухомятку снеди застряли в пищеводе и вкупе с желчным настроением душили меня. Как мне хотелось, чтобы Уилл сейчас оказался рядом, но из Бьюли он отправился к своей сестре. Никто больше не сумел бы отвлечь меня сейчас от мыслей о потере дочери. Мои хитроумные трюки с папскими посланиями, предписаниями, рукоположениями и парламентскими законами не помогли покончить с «королевским делом», потому что предательство неизменно таилось в сердцах и с этим ничего нельзя было поделать. Должно быть, паутина заговора опутывает целые семьи, нанося ущерб древней родовой верности. Даже моей собственной родне.

Потеря дочери… О жестокая участь! Я не мог вынести это. Мне следовало быть мягче. Но ведь я пытался, однако Мария не пошла мне навстречу.

Так тому и быть.

Я сделал знак Джорджу Болейну, и он подъехал ко мне с довольным, но озадаченным видом.

– Джордж, вы мне крайне симпатичны, – начал я ради удовольствия полюбоваться, как бурно растет его замешательство, – а посему я желаю преподнести вам подарок. Отныне Бьюли будет принадлежать вам.

Да, Марии придется передать резиденцию брату королевы Анны.

Он выглядел ошеломленным, как любой человек, которому преподносят совершенно незаслуженные подарки.

– Вы можете вступить во владение, когда леди Мария и ее свита освободят замок.

Он стал что-то лепетать, заикаясь, но я отмахнулся от его несоразмерных изъявлений благодарности.

Проехав еще несколько миль, я оглянулся и поманил к себе Шапюи. Проводя в дороге своеобразную аудиенцию, я отлично справлялся с ролью секретаря, приглашая нужных мне собеседников.

Шапюи догнал меня с такой стремительностью, словно спешил на рыцарский поединок. Я не разочарую его.

– Господин посол, – сказал я, – вы должны узнать о моем разговоре с леди Марией. Я запретил ей в дальнейшем титуловаться принцессой и отдал распоряжение распустить ее свиту. Только что я подарил Бьюли Болейну. – Оглянувшись, я кивнул улыбающемуся Джорджу. – А леди Мария отправляется в свиту принцессы Елизаветы. Косвенно она отказалась принести присягу верности. В силу чего ее можно назвать изменницей.

– Что же содержится в тексте данной присяги?

Сколько еще раз будет подниматься этот вопрос… проклятый, ненавистный вопрос!

– Подписавший ее признает принцессу Елизавету единственной законной наследницей трона. Только и всего.

– И сие косвенно означает, что Мария является незаконнорожденной, поскольку ваше венчание с ее матерью не было таковым в действительности, ибо противоречило Божьим заветам. А посему ваш союз изначально не имел правовой силы?

– Косвенные последствия… не обременены словами! Словесные клятвы, как говорится, не имеют силы закона!

– Законоведческий ответ. Что ж, ваш бывший канцлер Мор наверняка с готовностью признает вашу правоту.

– Да. Он же разумный человек и не станет выискивать «косвенные последствия». Но ваши… заинтересованные стороны… не способны последовать его примеру, поскольку им ненавистно то, что утверждает присяга, а все прочее уже не имеет значения.

– Господь поддержит их, – самодовольно улыбнулся он и добавил: – Наряду с Господними посредниками.

– Так вы угрожаете мне? Разумеется. Благодарю вас за честность.

Я избавился от него так же легко, как во время дворцовой аудиенции. Он знал правила этикета.

Предоставленный самому себе, я молча ехал дальше. Денек выдался пронзительно-ярким, мороз стал мягче. Зима пару дней назад стремилась убить меня, а теперь всячески добивалась моего расположения. Она выставила напоказ свой лучший атрибут – чистейшее голубое небо, словно радуясь игривости своей палитры: тени приобрели синий оттенок; золотисто-рыжее солнце плавилось, купаясь в снегу; ослепительно поблескивающие сугробы, казалось, источали внутренний жар. Но вот на горизонте появился Лондон.

Настала пора для очередной аудиенции. Я поманил к себе Генри Говарда. Он резво подскакал ко мне, его миловидное лицо выглядело свежее, чем снег.

– Вы, насколько я помню, примерно одного возраста с моим сыном, – сказал я.

Пусть Мария потеряна для меня, есть еще Генри Фицрой. Дочь разбила мне сердце, но нельзя пренебрегать сыном.

– Вы ведь родились в тысяча пятьсот семнадцатом году, я прав? – продолжил я.

Я знал, что не ошибаюсь. У меня была прекрасная память на такие мелочи.

– Да.

Совладав с удивлением, он почувствовал себя польщенным. Любому приятно, когда кто-то помнит о его дне рождения.

– Вам уже семнадцать лет. Значит, мой сын, Генри Фицрой, моложе вас на два года. Я подыскиваю ему спутника для занятий и досуга. Как вы смотрите на это? Вы оба будете жить как принцы в Виндзоре. Что скажете?

– Что скажу… конечно, я готов, – с запинкой ответил он. – О да, еще бы!

Два непризнанных принца, но в жилах обоих течет королевская кровь.

– Хорошо. Мой сын нуждается в родовитом друге. И вы, по-моему, нуждаетесь в общении с людьми вашего возраста и положения. Слишком долго вы с ним ограничивались обществом женщин да стариков.

Его смех подтвердил мою правоту.

– Весной вы поедете в Виндзор, – сказал я. – Сразу после церемонии пожалования орденов Подвязки, во время которой вы оба займете подобающее место в этой благородной компании.

Вот так запросто, по ходу дела, я приобщил юнца к высшей знати, входившей в самый почетный рыцарский орден королевства. Слова, слова… На словах все так легко.

В Ричмонд мы прибыли уже после заката. За снежной гладью замерзшей Темзы теплым янтарным светом горели огни Лондона, висящие тут и там сосульки посверкивали, будто драгоценный хрусталь. Я устал, ужасно устал. Покинув Ричмонд всего три дня тому назад, я едва не умер от истощения; нечаянно столкнулся с грешниками обители Святого Свитина; узнал, что Мария превратилась в точную копию Екатерины и встала на враждебную мне позицию. Эти испытания и открытия вытеснили из моей головы причины, побудившие меня срочно отправиться в паломничество.

Отблески яркого факельного света дрожали на плотно утрамбованном снегу дворцового двора. Я пожелал моим спутникам доброй ночи. Обнял на прощание Невилла и Карью. Избыток любви, не растопивший ледяное сердце Марии, излился на моих старых друзей.

– Берегитесь Катберта, – пошутил я.

Затем я тихо сказал Кромвелю, что хочу переговорить с ним до начала работы парламента. Я решил посетить первое заседание.

Наши пути разошлись, и я направился в королевские покои… и к Анне.

Должен признаться, что в тот вечер мне никого, и даже Анну, не хотелось видеть. Теперь я уже порадовался тому, что Уилл уехал. Одним из самых досаждающих обстоятельств супружеской жизни представлялась мне острая нехватка уединения. «Не хорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему»[82]. Господь предназначил брак для противодействия чувству оставленности, что настигает нас порой, когда никого нет рядом. Но если человек желает погрузиться в размышления или вознести молитву Создателю, чужое присутствие только мешает… Почему ради возможности побыть одному вечно приходится преодолевать препятствия?

В королевской приемной роилась толпа праздных любопытствующих придворных. Я стремительно прошел мимо них, укрылся в глубине моих покоев и рухнул в кресло. Переутомление, недосыпание, голод лишили меня сил.

И все-таки я должен повидать Анну. Это был долг вежливости, как и прочие рыцарские обязанности. Мы можем вместе поужинать, и я расскажу ей о наших злоключениях. Устало взяв колокольчик, я вызвал слугу, сообщил ему о моих желаниях и откинулся на спинку кресла в ожидании будущей трапезы и прихода жены.

Анна пришла скорее, чем я предполагал. Не скажу, что меня это сильно обрадовало. Она появилась на пороге моей гостиной, сияя довольной улыбкой. На ее щеках играли ямочки. «Я должен постараться выглядеть таким же довольным», – мысленно приказал я себе, выплывая из краткого блаженного забытья.

– Ах, Генрих! – воскликнула она. – С вами все в порядке! Вы живы, здоровы! Мне сообщили об ужасном буране… Я так боялась за вас!

Ее взгляд излучал искреннюю озабоченность и тревогу.

– То было настоящее приключение, – пробормотал я, заставляя себя подняться и обнять ее. – Поверьте, я чувствовал себя в роли Гавейна, отправившегося на поиски Зеленого рыцаря[83] через замерзшие леса и снежные заносы. – Сказав это, я вдруг испытал жуткую усталость, потеряв желание даже шевелить языком. – Нам удалось, к счастью, найти пещеру, и мы провели там ночь, а утром продолжили путь. Все хорошо… милая.

Вполне достаточное описание.

– К сожалению, неудачно закончилась моя встреча с Марией. Я не смог убедить ее… Она отказалась смириться с новым положением дел. Просто копия Екатерины.

– Я так и знала, – самодовольно ухмыльнулась Анна. – Правда, она значительно опаснее своей матери.

– Почему?

– Не сочтите меня жестокой, но Екатерине пятьдесят лет, она старая и больная женщина. А Мария молода и здорова. Екатерина царствовала в прошлом; Мария может царствовать в будущем. Один мудрец когда-то сказал: «Бояться надо не предков, а потомков».

– Тогда вам будет приятно узнать, что я положил конец «царствованию» Марии в Бьюли. Согласно моему распоряжению, она должна незамедлительно отправиться в Хатфилд, где будет служить в свите Елизаветы. Кроме того, я даже… – я помедлил, собираясь с силами, которые были уже на исходе, – подарил Бьюли вашему брату Джорджу, дабы он распоряжался им по собственному усмотрению.

С возгласом ликования Анна сцепила руки в древнем как мир жесте жадности.

– Джордж славный парень, – сказал я. – Пусть пользуется новыми владениями в свое удовольствие.

Тут наконец внесли серебряные подносы с ужином, закрытым для сбережения тепла большими куполообразными крышками из блестящего металла. Нам пришлось отложить разговоры, пока слуги накрывали скатертью обеденный столик и расставляли на нем горячие блюда, добавив к ним судок с перцем, солью и гвоздикой. Нам подали аппетитную крольчатину, плавающую в ароматной подливке; к ней прилагались тонкие блинчики и помимо этого чечевичная похлебка и желе из лесных ягод. Забыв о голоде, я наблюдал, с каким изысканным мастерством сервировал наш стол юный слуга, его искусство пленило меня. Вскоре мы с Анной продолжили беседу шепотом, стараясь не упоминать имен.

– Вашему кузену, склонному к сочинительству, придется осваивать и иные искусства, – тихо произнес я. – Вскоре он приступит к своим обязанностям в Виндзоре.

Я ожидал радостной улыбки, но королева лишь сверкнула сердитым взглядом. Что ж, мы обсудим это позже.

– А еще я привез драгоценности из одного растленного монастыря, – сообщил я, открыв седельную сумку и передав ей отобранные у настоятеля сокровища. – Такова плата за не отслуженные ими мессы.

– Как много падших грешников, – пробормотала она, поглаживая драгоценные камни.

Церемония раскладывания столового серебра все еще продолжалась с величавой обстоятельностью. Неужели она никогда не закончится?

– Да. Увы, стыд и позор.

В наши кубки уже налили вино.

– Мы благодарим вас, – сказал я и, махнув рукой в сторону камина, велел молодому пажу перед уходом подкинуть туда пару дубовых поленьев.

Устроившись за накрытым столом, я почувствовал, что острое чувство голода изжило себя. Ничто не мешало мне с чинным видом приступить к трапезе. Я взял бокал тонкого венецианского стекла. Недавно по моему заказу их доставили целую сотню. Стекло лучше, чем металл, облагораживает вкус вина.

– Давайте выпьем за воссоединение, – предложил я.

Наши бокалы соприкоснулись. Воссоединение: соединение того, что разъединилось. Но обладает ли вино столь магическим свойством?

Первый же глоток пробудил голод. Я утолил его крольчатиной с блинами, смакуя каждый кусочек. Однако насыщение не наступало.

– И что же вы там придумали для моего кузена Говарда? – резко спросила Анна.

– Ах да, они с моим сыном Фицроем проведут вместе некоторое время в Виндзоре. Фицрою необходимо общение с ровесниками из дворянских семей – до сих пор он был его лишен. А что касается Говарда… то ему будет полезно узнать, как его любят и ценят. Ведь его родители и братья живут вдали от него… В общем, вместе им будет лучше.

– Так вы продолжаете осыпать благодеяниями незаконнорожденного сына! – воскликнула она. – Забудьте о нем! К чему тратить на него силы, если у нас будут законные сыновья?

– Когда они появятся, я с удовольствием признаю их наследниками короны. Но Фицрой всегда останется моим сыном. Сейчас юноше очень нужны любовь и внимание. И Генри Говарду тоже. Оба они совсем заброшены.

– Генрих в роли доброго самаритянина, – то ли в шутку, то ли всерьез заметила она. – Окружающие воспринимают вас совсем по-другому.

Мы покончили с кроликом в полном молчании. Надо отдать должное повару: мясо было нежнейшим, а подливка приправлена изумительными, незнакомыми мне специями. Потом я сказал:

– Через два дня начинает работу парламент. Ему предстоит узаконить наш брак и первенство Елизаветы как наследницы престола.

«И с того момента, – хотелось мне пояснить ей, – с того важного момента моя любовь к вам станет законным делом. И по закону будет караться измена». Моя личная жизнь будет заботой законодательных собраний.

– Упомянутую присягу принесут… для начала члены парламента.

– А потом и все подданные, – прозвучал ее ровный голос.

– Требуется лишь… чтобы человек присягнул Елизавете как наследнице трона, пока нет наших будущих сыновей.

– Так просто. А много ли в вашей присяге слов?

– Два или три десятка. Но… за малыми словами кроется огромный смысл. Нам-то он ясен. Хотя найдутся те, кто сочтет за труд подписаться под этой клятвой. Сколько их будет, кто знает?

– Они откажутся из-за последствий, которые повлечет за собой этот документ.

– Верно.

Трапеза завершилась. Грязные тарелки, как обычно, выглядели отвратительно. Невозможно избавиться от них в одно мгновение. Встав из-за стола, мы перешли на мягкую кушетку в дальнем конце гостиной. Я позвонил слугам, чтобы убрали остатки ужина.

– Новая присяга является залогом моей любви, – заверил я Анну. – Это величайший дар, который я могу преподнести вам.

Она мягко коснулась моего плеча.

Появившийся слуга начал убирать со стола, поэтому мы на время замолчали. Мысли метались в голове, не давая мне покоя. Но когда мы с королевой остались одни, они наконец выстроились по порядку.

– И вы не отступите? – спросила Анна. – А если те, кого вы любите и считаете близкими друзьями, откажутся дать клятву?

– Отступлю?

– Я хотела сказать: вы не накажете их за измену?

– Я никогда не отступаю.

Кто рискнет не подписать эту бумагу? Некоторые могут… Мне не хотелось предсказывать действия тех, кого я знал… кого любил…

Я любил и Анну, из-за которой возникли все эти сложности. Целительная магия пищи оживила меня, и следом сказалось благотворное действие вина. Я почувствовал себя на седьмом небе…

Моя прекрасная Анна достойна всего того, что мне пришлось совершить ради ее завоевания. И сейчас я возжелал ее.

Да, мое желание окрепло! Чудо все-таки свершилось. Мужская сила вернулась…

Наши тела сплелись в объятии, и мы стали поистине одной плотью.

«И познал Адам… жену свою». И познал я Анну, как в первый раз. Познал всем своим существом ее тело, столь похожее на мое…

Или глубина познания лишь пригрезилась мне?

58

Через три дня после возвращения из паломничества я при полном параде отправился на первое заседание парламента. Темзу сковал ледяной панцирь, и королевский баркас не мог доставить меня к Вестминстеру, где собирались обе палаты. Поэтому в сопровождении многочисленных вассалов и советников я отправился на прогулку по Стрэнду, восседая под королевским балдахином с церемониальным жезлом власти в руках. Меня порадовало, что окна домов по-прежнему распахнуты и люди свешиваются с подоконников, встречая своего короля ликующими криками. Изменится ли их настроение после принятия очередных парламентских законов?

В приемном зале Вестминстера я застегнул тяжелую, отороченную горностаем золотую мантию и водрузил на голову корону. Сам глава государства готовится выступить в парламенте: воля суверена стала высшим законом страны.

Нижняя и верхняя палаты заседали сегодня в Малом зале, выложенном зелеными и белыми плитками. В центре громоздились четыре традиционных мешка шерсти – воплощение основы финансового могущества Англии, здоровенные, украшенные кисточками тюки служили сиденьями для судей и ведущих записи клерков, а также для лорд-канцлера сэра Томаса Одли, преемника Мора.

В палату лордов входили не только пятьдесят семь знатных пэров (светских лордов), но и полсотни церковных иерархов (духовных лордов). Палата общин насчитывала около трех сотен влиятельных рыцарей и персон, представлявших все графства нашего королевства.

Лорды сидели на скамьях, расставленных рядами по боковым сторонам зала, справа – прелаты, слева – пэры; представители нижней палаты находились за барьером, позади их спикера. Место короля было на троне под белым балдахином с роскошной вышивкой. Тронное возвышение было расписано геральдическими цветами – синим и золотым; его украшали розы Тюдоров и гербовые лилии. По обе стороны от королевского кресла расположились мои министры и советники, в том числе Кромвель.

Этот парламент собрался уже пятый раз. Ему суждено было просуществовать семь лет, благодаря чему он стал известен как Долгий парламент и успел издать много законов, в основном с целью искоренить многочисленные злоупотребления, издавна терзавшие добропорядочных англичан: особые привилегии духовенства, налоги и церковные десятины, отправлявшиеся в Рим. Настали иные времена. На сей раз я предложу парламенту дать определение государственной измене – согласно моему пониманию.

Отягощаемый увесистой короной, я поднялся с трона и произнес речь:

– Вашему вниманию предлагаются документы, в коих определяется понятие государственной измены. Мы всегда полагали, что нам известно значение измены. Ее мгновенно распознавали с той же легкостью, с какой различают жаб, змей и паразитов. Кто же перепутает жабу с полосатой кошкой?

Одобрительный смех.

– Но в наше опасное время измена искусно прячется под разными личинами. Наших предков беспокоили только змеи и крысы. А в наши дни, увы, даже «сам Сатана принимает вид Ангела света»[84].

– Так гласит Священное Писание, – продолжил я. – Вот вам лишь один пример того, как изменчиво все в нашем мире. Ибо толкования и переводы священных книг представлены нам ныне в изобилии, и любой человек имеет возможность прочесть их… более того, неправильно понять!

Я окинул взглядом собрание. Теперь никто не смеялся. Они пытались догадаться, к чему я клоню.

– Имея это в виду, я, ваш любящий король, понимаю, что вы нуждаетесь в духовном водительстве. Если бы я не позаботился о вас, то меня можно было бы счесть нерадивым государем, недостойным вашей любви. Измена незаметно, на мягких кошачьих лапах проникает в наше общество, нашептывая свои злокозненные идеи то в одно, то в другое ухо. Остановит зло лишь тот, кто знает, в чем его сущность, кто настороженно относится к хитроумным речам, не поддается на лживые посулы.

Представители обеих палат беспокойно заерзали. Их тревожное ожидание переросло в страх.

– Изменники стремятся лишить вас короля, ослабить его правление. Они посягают на его законные права; возмущаются его венчанием с королевой Анной; отказываются признать принцессу Елизавету его полноправной и законнорожденной наследницей. То бишь злонамеренно пытаются опорочить его словом или делом. К ним же примыкают и те, кто покрывает мятежников.

Истинный смысл последних слов, похоже, еще не дошел до присутствующих. Их лица оставались спокойными.

– Итак, поскольку ни одному добропорядочному англичанину не захочется подвергнуться обвинению в таком преступлении, всем подданным надо присягнуть короне на верность, дабы не оказаться в числе тайных врагов.

Я сделал знак Кромвелю, он поднялся со своего места и развернул свиток.

– Для вашей защиты, – провозгласил он, – клятву верности принесут все подданные нашей страны. После этого имена присягнувших будут занесены в особые регистрационные книги каждого графства. И тогда вы будете в безопасности, зная, что ваша верность обрела документальное подтверждение и никакие происки мятежников не смогут повредить вам. – Он окинул взглядом собравшихся и добавил: – Всем членам парламента будет предоставлена честь присягнуть первыми. А в дальнейшем они смогут разъяснить народу важность данной присяги.

Я велел ему сесть и продолжил:

– Текст присяги прост и понятен. Она требует лишь признания Акта о престолонаследии… Такой закон вы примете на сегодняшнем заседании, подтвердив, что мой брак с вдовствующей принцессой противоречил заповедям Божьим и никоим образом не может быть признан законным. Отныне право наследования трона переходит к наследникам королевы Анны. Только и всего. Все наши правоспособные подданные публично подпишут этот документ, дабы соблюсти и поддержать «осуществление и содержание» данного закона. Вы можете присягнуть на верность, поцеловав Библию или, если предпочитаете, священные реликвии. Ритуал присяги займет совсем не много времени. Но подобно тому, как единовременное таинство крещения очищает нас от первородного греха, так и обряд присяги охранит ваше земное бытие от позорного клейма измены.

Видимо, смысл сказанного дошел до собравшихся, ибо все они поднялись с мест, готовые согласиться с моими желаниями.

По моему предложению парламент узаконил новые правовые положения. Измена перестала быть обычным английским словом, допускающим разные толкования; теперь статьи государственного закона определяли ее. В них подробно рассматривались правомерные и неправомерные действия. Именно запреты мы детально обсудили с Крамом.

Я давно придумал для него приятельское прозвище Крам, не имея иного способа выразить ему свое расположение. При всем внешнем дружелюбии он был подобен скользкой и гладкой скале без выступов и трещин, которые позволяли бы добраться до вершины, до истинной сущности Томаса Кромвеля. Он жил в полном одиночестве, без жены (его первая супруга умерла, и он, похоже, не спешил снова связать себя узами брака), не заводил близких знакомств при дворе и тщательно скрывал свое прошлое. Странный человек. Я завидовал его самодостаточности.

В тот промозглый и безрадостный мартовский день, когда весь мир будто находился в спячке, я вызвал Крама на разговор.

– Парламент принял присягу, как и все главы лондонских гильдий, – сообщил я. – А когда наладится погода, мы отправим наших уполномоченных представителей по всем графствам.

– В Нортумберленде и пограничных графствах потеплеет только к июню, – заметил он. – Будем надеяться, что род Перси защитит ваших представителей и облегчит им задачу. Лорды Перси… как заноза в ладони вашей милости. Правда, на Генри можно положиться, но, говорят, он умирает.

Генри, девичья любовь Анны… Умирает? Он же еще молод, ровесник королевы.

– Натурой слабоват. – Крам, как обычно, ответил на мой невысказанный вопрос. – Север не пошел на пользу его хлипкому здоровью, причем не столько холодный климат, сколько суровые нравы. Такие, как Генри, расцветают лишь во дворцах, словно южные цветы в оранжерее.

«Но вы сделали это невозможным», – мог бы добавить он, но тактично промолчал.

– Вероятно, ему было бы лучше при французском дворе.

– Безусловно. Там любой воспрянет, да еще как! Что-то в таком духе, по-моему, говаривали о Цезаре – «муже всех жен, и жене всех мужей»[85]. Перси, очевидно, не удовлетворила супруга. Она покинула его и вернулась в отцовский дом. Несчастный. Одряхлел в молодости.

Мне надоел разговор об угасающем Перси и его недостатках.

– Значит, к августу присягу должны принять во всем королевстве, – вернулся я к исходной теме.

– Да. И в нашем распоряжении будут имена как верноподданных, так и инакомыслящих.

– Тогда нам пора решать, что мы будем делать с последними.

– Закон в данном случае предписывает смертную казнь.

Верно, закон не оставлял сомнений на сей счет. Но последние тринадцать лет в Англии никого не казнили, за исключением герцога Бекингема, задумавшего кровожадное предательское деяние. (Он намеревался тайно пронести на аудиенцию кинжал и заколоть меня.) Однако возможны ли подобные экзекуции за отказ подписать документ?

– И смертные приговоры придется привести в исполнение, иначе никто не поверит в силу нового закона, или все сочтут, что парламент не способен вдохнуть жизнь в им же изданные постановления, – уверенно заключил Крам и добавил: – Будем молиться о том, чтобы все подданные подписали присягу. Ради их же пользы и для нашего спокойствия.

Обязан ли я был предостеречь тех, кто помышлял об отказе, не понимая одного: время уступок и колебаний прошло, закон безжалостен. Если я не предупрежу сомневающихся, их гибель будет на моей совести.

Совесть? Нет, это отговорка, высокопарное оправдание. Подлинная причина заключалась в том, что… любовь к избранным людям обязывала меня позаботиться об их дальнейшей участи.

С Марией я уже все решил. С Екатериной вряд ли удастся поговорить, весной доехать к ней в Кембриджшир из Лондона невозможно. Но можно написать и сообщить ей о вероятной опасности.

Мор. Томас Мор не вылезал из Челси с тех пор, как сложил с себя полномочия лорд-канцлера. Строчил там свои бессмертные сочинения. Епископы Дарема, Бата и Уинчестера переправили ему мои двадцать фунтов, предлагая купить приличное платье и посетить вместе с ними коронацию Анны в Лондоне. Он отклонил предложение, написав дерзкую притчу о потере невинности. Сущность его отказа выражалась в следующем послании:

Ваше предложение навеяло мне воспоминание об одном императоре, издавшем закон о смертной казни за известное преступление для всех, за исключением девственных особ. Каким же уважением пользовалась девственность! И вот случилось так, что первой преступницей стала именно невинная девица. Император пребывал в немалом смущении, ибо нельзя было исполнить приговор. Данный случай со всей серьезностью долго обсуждался на заседании совета, и вдруг встал один из советников – простой добрый парень – и сказал: «Почему, господа, вы подняли большой шум из-за столь мелкого дельца? Давайте сначала лишим ее девственности, а уж потом казним».

Разбирая дело о былом супружеском союзе, ваши преосвященства сохранили чистоту и невинность, однако, милорды, дабы уберечь ее впредь, вам надо быть крайне осторожными. Ибо может так случиться, что вы сначала почтите своим присутствием коронацию, потом начнете проповедовать в ее пользу и в итоге, потеряв невинность, напишете трактаты в защиту оной; а уж если власть лишит вас невинности, то она сможет и погубить вас. Итак, ваши преосвященства, я бессилен перед тем, что угрожает мне смертью. Но Господь, будучи моим праведным Владыкой, поможет мне сохранить невинность.

Я тщетно пытался отыскать Мора на коронационном пиршестве – не как легендарный император, выманивший намеченную жертву, а как человек, опечаленный отсутствием близкого друга. Он не явился. Теперь же подобная бравада и незнание последствий вполне могут привести бывшего канцлера к небрежному отказу от присяги.

Придется съездить к нему. Я не видел иного выхода.

59

Как король и суверен, я мог приказать ему явиться в любое удобное мне время. Достаточно одного моего слова, и его тихая жизнь в уютном доме была бы разрушена. Но мне не хотелось так поступать. Я желал побеседовать с ним в дружеской обстановке. Поэтому я посоветовался с моими астрономами и астрологами и выяснил, что через четыре недели ожидается лунное затмение. Небесное явление мы изучим вместе, не отвлекаясь на земные подтексты. О них можно поговорить позже.

Я отправил Мору письмо, напрашиваясь в Челси для совместного наблюдения лунного затмения. «Ибо никто нынче при дворе не разделяет моего увлечения, – искренне (как мне казалось) написал я, – и мне некого пригласить для испытаний новых зрительных приборов, чьи возможности наверняка удивят вас. Я покажу их вам. Также я привезу из Гринвича старую астролябию». Помнит ли он ее?

Я смирил гордость, но не пожалел об этом. Мне оставалось лишь молиться о том, чтобы Мор понял грозящую ему опасность и откликнулся на предложенную мной помощь.

Разумеется, он ответил, что польщен возможностью наблюдать вместе со мной скорое затмение. Его вычисления (то есть он давно все вычислил, но ему в голову не пришло бы позвать меня) показали, что затмение начнется вечером, после одиннадцати часов, а закончится после часа ночи. Он будет счастлив, если я окажу ему честь, приехав пораньше к ужину и вечернему богослужению, и заночую в его доме.

Холодным днем в конце апреля я отправился к Мору. Благодаря усилиям гребцов королевский баркас быстро поднялся по Темзе до Челси. Медные почки прибрежных ив еще только набухали, но некоторые смелые деревца начали разворачивать юные листочки. Издали казалось, что их окутала дымка цвета патины. Берега покрылись пронзительно-яркой травой. Первыми после зимней спячки всегда просыпаются травы, и их зелень режет глаз.

Мы преодолели речную излучину, и вдали показался едва выступавший из воды причал. Никто не поддерживал его в надлежащем порядке, не говоря уж о том, чтобы заняться перестройкой для удобной швартовки крупных судов. Давно нуждавшиеся в замене доски покоробились и прогнулись, и вся конструкция сильно раскачивалась под моей тяжестью.

На берегу у ворот, привалившись к калитке, меня ждал Мор. Как он изменился! Стал серым и невзрачным, будто городской воробей. Похоже, жизнь потрепала его не меньше, чем время подгнившие доски пристани.

– Томас! – приветливо воскликнул я, стараясь скрыть удивление, вызванное его неказистым видом. – Я с нетерпением ждал наступления сего знаменательного дня! Нынче мы поймаем на крючок саму госпожу Луну.

И я показал на слуг, тащивших крепкий сундучок с набором драгоценных оптических стекол и завернутую в бархат астролябию. Мор с жаром пожал мою протянутую руку.

– Я сердечно рад визиту вашей милости.

Он открыл калитку и склонился в низком поклоне. Я решительно приблизился и крепко обнял его. Мор не оказал сопротивления. Шагая бок о бок по дорожке, мы направились к его дому.

В прохладных вечерних сумерках все вокруг выглядело тихим и спокойным. В отличие от того счастливого, праздного летнего дня (моего единственного незваного визита) сегодня во дворе не было ни суетившихся слуг, ни шумно игравших детей. Пчелы еще не проснулись от зимней спячки, и даже коз, видимо, пока не начали выпускать на травку.

– Мои дети обзавелись семьями, – пояснил он, словно прочтя мои мысли, – выросли и разлетелись из родительского гнезда. Элизабет вышла замуж за Уильяма Донси, а Сесили – за Джайлса Херона. Моего отца мы недавно похоронили. На моей юной подопечной Маргарет Гиггс женился Джон Клемент, раньше служивший у меня. И мы с госпожой Алисой остались в полном одиночестве. Все произошло гораздо скорее, чем я думал.

– А ваша Маргарет? – вспомнил я о смышленой и жизнерадостной дочери Мора.

– Она вышла за Уилла Ропера, – сообщил он. – Очередной законовед. Они просто осаждают нашу семью. Для разнообразия было бы лучше породниться с фермером или золотых дел мастером.

– В вашей семье также имелись лорд-канцлер и член парламента, – невольно вырвалось у меня.

– Против трех поколений правоведов, – сказал он, не заметив моей насмешки. – Но сегодня вечером в нашей уединенной обители будет не так уж тихо и пустынно. Я пригласил в гости Маргарет и Уилла. А вот и Алиса! – Он показал на появившуюся в дверях приземистую женщину.

Если Мор напоминал воробья, то его жена походила на крупную хищную птицу вроде сарыча. Со времени нашей встречи она располнела, ее фигура стала рыхлой, как осевший, плохо пропеченный пудинг. Глаза смотрели мрачно.

– Ваша милость.

Сколько горечи в ее словах!

Я вошел в зимнюю гостиную и замер в потрясении. В ней почти не осталось мебели, стены лишились гобеленов, в камине не горел огонь.

«И за это мы должны благодарить вас!» – всем своим видом говорила госпожа Алиса. Но кого, собственно, она могла обвинить? Меня – за незаконный брак с Екатериной? Или своего мужа – за то, что проявил непокорность, отказался от должности и удалился от двора, не желая участвовать в «великом королевском деле»? Как будто оно не касалось его!

Надо признать, что Мор никогда не искал объяснений или оправданий своей нынешней бедности. Казалось, он считал плачевные изменения своей жизни столь же естественными, как приход весны.

– Ради столь дорогого и почетного гостя мы вправе отдать на заклание несколько упитанных бревнышек, – пошутил он и крикнул, чтобы растопили камин.

Я не заметил, чтобы кто-то засуетился, выполняя приказ хозяина. Дрова вскоре принесли Маргарет и ее муж. Одетые в простые старые платья, они ловко разожгли камин, – видать, им частенько приходилось делать это. Весело переговариваясь между собой, они быстро уложили поленья, и послушное пламя живо занялось.

Я устроился на стуле перед огнем, и единственная служанка, оставшаяся в доме Мора, принесла нам приправленного пряностями вина. Кубки подали деревянные. Только тогда я заметил, что в гостиной нет ни серебряной, ни оловянной посуды, ни буфетов для нее.

Как Мору хватило смелости принимать короля в таком убогом жилище, причем с той же самоуверенной гордостью, с какой привечал меня когда-то Уолси в Хэмптон-корте?

На самом деле я не видел Томаса Мора почти два года. Покинув двор, он занимался исключительно творчеством, строчил бесконечные религиозные сочинения типа длиннющего двухтомного трактата «Опровержение ответа Тиндейла»[86] и общался только с гуманистами и иноземными учеными. Их узкий круг в Англии успел изрядно поредеть – отчасти по причине смерти, но в большинстве своем из-за политических осложнений. Эразм, лишившись по воле императора должности в университете, скитался на чужбине. Вивес и Маунтджой, став приверженцами Екатерины, тоже попали в опалу. Крайне жаль, что эти мыслители увлеклись преходящими политическими распрями. Лучше бы они занимались древними римлянами и греками.

Мор заметно постарел. Хотя и я не стал моложе… Одевался он крайне бедно и не носил украшений, способных отвлечь взгляд от печальных примет возраста, поэтому не мог скрывать их так успешно, как я. (Драгоценности – преданные слуги. Они отлично исполняют широкий круг задач.) Как предписывала учтивость, я поинтересовался его здоровьем. Он ответил, что зимой его постоянно беспокоил кашель, но грядущая теплая весна, как он полагает, принесет облегчение.

Вполне здравая беседа, обмен любезностями. Однако они казались хуже горячей дискуссии, хуже проклятий, поскольку не затрагивали важных вопросов и невысказанное довлело над нами. Замалчивание серьезных тем и напряженные паузы, коими был полон наш разговор, представлялись мне чудовищной ошибкой. И однако, я не спешил исправить ее.

– До меня дошли известия о вашем «Опровержении» и его тонких умозаключениях, – сказал я.

– Господь дал мне возможность полностью посвятить себя этому труду, – ответил он. – Иначе я так и не смог бы завершить его.

Пламя в камине шипело и потрескивало, порой рассыпая снопы искр, словно пыталось внести свою благотворную лепту, отвлекая наше внимание и сглаживая неловкие паузы.

– Занимаетесь ли вы астрономическими исследованиями? – спросил я. – Небо тут открытое, звезды видны хорошо.

– Да. Правда, к сожалению, теперь я пользуюсь лишь самодельными приборами. Увы, ваш подарок тысяча пятьсот десятого года пришлось продать минувшей зимой, чтобы купить свечи. Мне не хватает его.

Он запомнил даже год; я был польщен и до смешного тронут. Значит, Мору будет трудно расстаться и с астролябией? И мой нынешний приезд с новыми игрушками… является, в сущности, благодеянием, а не наказанием? Я же могу подарить их ему. Мое сердце преисполнилось доброжелательности и щедрости.

Но язык мой точно налился свинцом, паузы затягивались. И я с облегчением вздохнул, когда был объявлен ужин и мы приступили к умиротворяющей трапезе. Надеюсь, когда опустеют наши тарелки, мы перейдем к непринужденной легкой беседе.

– Ваше величество, не соизволите ли вы благословить наш стол и направить нас в молитве? – любезно предложил мне Мор.

Он признал ниспосланное мне Господом духовное водительство! Что же еще могло означать сие предложение? Как же тактичен и умен Мор. Пожалуй, вечер обещает быть приятным.

– О Владыка Небесный, – нараспев произнес я, – благослови единство сего собрания любящих сердец и душ. Да порадуют Тебя наши речи, деяния и сокровенные желания. Наполни нас Святым Духом, дабы мы всегда говорили правду и действовали в согласии с Твоей волей.

Мы все перекрестились. Я окинул взглядом собравшихся. Моя молитва не только не добавила непринужденности, но, казалось, привела всех в еще большее напряжение.

– Ваше величество, – сказала леди Алиса, – нынче ведь пятница Великого поста, посему я приготовила самое праздничное блюдо из дозволенных в такой день.

Она позвонила в колокольчик, и появилась служанка.

– Крупяная похлебка, – возвестила она и аккуратно поставила в центре небольшого стола огромную супницу.

– С луком-пореем, – добавила Маргарет Мор-Ропер, – он является национальной эмблемой Уэльса, а ведь у вас, ваше величество, по-моему, валлийские корни?

– А вы говорите по-валлийски? – вдруг поинтересовался ее муж, подав голос впервые за вечер.

– Да… немного. Отец учил меня.

Странно, я совсем забыл об этом. Ведь в детстве отец говорил со мной именно на валлийском языке. Я вообще едва помнил наши с ним разговоры.

– Луковая похлебка по-валлийски – «cawl cennin», – сказал я. – На второй день она становится еще вкуснее, и тогда ее называют «cawl ail dwim».

Кельтские слова совершили то, чего не смогла сделать моя формальная молитва: принесли нам благословенное единство. Чудо.

– А вам когда-нибудь хотелось посетить Уэльс? – спросил Томас.

– Да. Там живут странные люди, однако у меня с ними немало общего. Порой мне кажется, что все лучшее во мне – именно от валлийской родни: способность к музыке, любовь к поэзии.

«И все худшее тоже, – добавил я про себя. – Приступы отчаяния, меланхолия и постоянная тоска по родине, где бы я ни находился».

– Вам хотелось бы приобщить их к Англии? – спросила леди Алиса с ее обычной грубоватой прямотой.

– Уэльс давно вошел в состав Англии, – сказал я. – Этого уже никто не изменит. Гораздо удобнее, когда все части объединяются под единым руководством.

Крупяная похлебка была вкусной и сытной. Я наслаждался каждым глотком, но больше всего меня радовала дружеская застольная беседа.

– А теперь настало время для моего любимого великопостного блюда, – заявил Томас. – Надеюсь, за такое пристрастие на меня не наложат епитимью.

Он с радостным видом позвонил в колокольчик.

Я понял, что он действительно с нетерпением ждет нового угощения.

– Пирог с угрем и репчатым луком.

Нашим глазам предстала внушительная глубокая сковорода с изысканно украшенной выпечкой.

Вооружившись ножом, Мор снял блестящую золотистую корочку. Над столом разнесся чудесный аромат, и я увидел мясистые куски угря в масляно-молочном соусе с изюмом. На гарнир подали большое блюдо тушеного чеснока.

Трапеза казалась гораздо изысканнее любого королевского пиршества. Но причины этого я не понимаю до сих пор. Разумеется, у Мора имелось своеобразное объяснение: его гостем также был Христос… подобно тому, как древние израильтяне всегда оставляли на пасхальных пирах местечко для Илии.

Ужин закончился – без десерта, по случаю Великого поста, – и мы вернулись в зимнюю гостиную для вечернего богослужения.

Оно было, строго говоря, монашеским ритуалом. Даже Екатерина пренебрегала вечерней службой, несмотря на ее преданность аскетичному францисканству. Но сам Мор, как оказалось, в молодости жил послушником в картезианском монастыре, хотя и уклонился от пострига, сказав: «Лучше быть праведным мужем, чем распутным священником». Как многие люди, служившие двум господам, он никогда не забывал, кто из них главный.

Огонь в камине угасал. Мор велел принести свечи и снова попросил меня прочитать службу, но я отказался. Мне хотелось увидеть хозяина дома в привычной роли, чтобы узнать и понять его по-настоящему.

Служба началась с осуждения.

– Братья, трезвитесь и бодрствуйте, – произнес он.

Засим последовало молчаливое размышление. И далее исповедь:

– Признаюсь я Господу Всемогущему, благословенной Деве Марии, благословенному Михаилу-архангелу, благословенному Иоанну Крестителю, святым апостолам Петру и Павлу и всем святым в том, что тяжко согрешил я в мыслях, словах и делах, ибо грешен, всем грешен, грешен словом, делом и помышлением. И посему молю я Деву Марию, благословенного Михаила-архангела, благословенного Иоанна Крестителя, святых апостолов Петра и Павла и всех святых помолиться за меня Господу Богу нашему.

Далее последовала песнь восхождения, 132-й псалом:

– «Esse nunc benedicite Dominum…[87] Как хорошо и как приятно жить братьям вместе! Это как драгоценный елей на голове, стекающий на бороду, бороду Ааронову, стекающий на края одежды его, – как роса Ермонская, сходящая на горы Сионские. Ибо там заповедал Господь благословение и жизнь навеки».

Когда Мор произнес заключительные слова, огонь угас. Я почувствовал себя в объятиях Господа, в божественном единстве с этой семьей, с молитвенным настроением, со священными словами.

– А теперь пора спать, – сказала леди Алиса, разрушая чары.

– Всем, кроме лунных наблюдателей, – с улыбкой проговорила Маргарет.

– Когда-то и Маргарет увлекалась астрономией, – пояснил Мор. – Но поскольку я неизменно твердил о различиях между луной и солнцем…

– Увы, я так и не преуспела в этой науке, – согласилась Маргарет. – Она приводила меня в недоумение. – Женщина окинула нас взглядом и добавила: – Мне тоже пора спать. Отец прав.

Леди Алиса тоже удалилась. И мы с Томасом Мором остались одни. Сбылись мои желания и надежды.

– Покажите же мне ваш таинственный прибор, – попросил он. – Мне не терпится увидеть, что вы привезли.

Я бережно открыл деревянный, отделанный бархатом сундучок. Внутри находились набор стекол и специальная планка с отверстиями, в которые они вставлялись.

– Если эти линзы соединить парами особым образом, то они обретают удивительную способность приближать предметы. Мой мастер по изготовлению очков показал мне один трюк. Развлекаясь с линзами, я видел предметы, расположенные в конце комнаты так, словно они находились на расстоянии вытянутой руки. Должен признаться, что еще не испытывал сей инструмент на звездах. Но нынче ночью…

– Да! Да! – восторженно вскричал охваченный воодушевлением Мор и, вытащив одно из стекол, внимательно рассмотрел его.

– Я велел оптику отшлифовать их, – сказал я. – Теперь мне приходится, увы, читать в очках.

Мне уже доводилось пользоваться так называемыми очками сорокалетних. Подобные изготавливают также для пятидесятилетних, шестидесятилетних и еще более старых долгожителей.

– У нас есть немного времени до начала затмения. Давайте соберем приборы, пока не похолодало, тогда линзы не запотеют.

Мор встал и запахнулся в блеклый серый плащ. Через заднюю дверь большого зала, теперь тихого и темного, он вывел меня во двор, и мы пришли на небольшую лужайку за особняком. С каждым вздохом все сильнее ощущались свежие ароматы надвигающейся весны.

Земля постепенно повышалась, образуя невысокий холм. Мор поднял светильник, и мы взошли наверх. Приблизившись к вершине, я разглядел там какую-то постройку. Здесь пахло струганым деревом, которое хорошо пропитали маслом.

– Это площадка для лунных наблюдений, – сказал Мор. – Китайцы, как мне говорили, называют подобные сооружения террасами.

Он построил это ради меня. Специально к моему визиту. При таких стесненных обстоятельствах он все-таки счел нужным уважить меня и мои желания…

Я взошел по ступенькам на маленький помост с перилами.

– Это самое высокое место в моем имении, – заметил он.

– Вы построили это… ради моего посещения? Затраты на дерево, оплата плотников…

– Я построил все сам, – возразил он, смеясь. – Именно поэтому площадка такая шаткая и кособокая. Но надеюсь, что наш расчетный столик будет стоять твердо.

Придворные мастера усердно занимались его сборкой. А они знали свое дело.

– Он весьма устойчив, ваше величество, – заверили они меня.

Они закончили устанавливать все необходимые приспособления на его ножки и закрепили угломер на столешнице.

– Вы можете пока отдохнуть в зимней гостиной, – предложил им Мор. – Попросите принести еще дров для камина, если хотите.

Итак, мы остались вдвоем. Церемоний или облегчающих общение развлечений не предвидится, а до затмения еще целый час. Крайне неудобно, что Всемогущий назначил для сего явления столь позднее время.

– Сначала мы можем взглянуть на Венеру, – предложил Томас.

– Да на что там глядеть-то? – удивился я. – Она всегда одинакова и слишком блестяща. Мне больше нравится Марс.

– Бог войны, – сказал Мор. – Это звучное имя подходит сыну Юпитера. Последнее время я частенько смотрел на Марс невооруженным глазом, и сиял он заметно ярче. Можно глянуть? – спросил он, указав на одну из тех больших линз, что следовало держать на расстоянии вытянутой руки.

– Надо вставить рукоятку в отверстие на краю оправы и закрепить ее. – Я показал ему, как собирается новое устройство. – В такой прибор удобно смотреть на те звезды, которые светят над линией горизонта. Кроме того, одна рука остается свободной.

Это новшество привело его в восторг.

– Интересно, откуда эта краснота? – задумчиво пробормотал он. – Как вы полагаете, могут ли быть на Марсе красные моря?

– Да, – ответил я. – Вполне вероятно. Возможно, он объят огнем. Или покрыт кровью.

– Подумать только… – вздохнув, произнес Мор. – Ведь там могут существовать иные миры, совершенно не похожие на нашу земную цивилизацию… Я не могу уразуметь, не могу постичь до конца глубины великой Вселенной Господа. Недавно я прочел теорию одного поляка о том, что все планеты крутятся вокруг Солнца… она, конечно, не опубликована…

– С нашим ли ограниченным умом пытаться понять величие замысла Творца… Нам надлежит следовать Его заветам, живя в том мире, в какой Он поместил нас, – задумчиво сказал я. – Да и это, положим, не всегда просто… Господь порой смущает, испытывает нас.

Я долго не решался начать сложный разговор, но сейчас выдался очень подходящий момент.

– Томас, я приехал повидать вас не только ради созерцания затмения, но также с дружеским предостережением. Не знаю, что вы слышали о суетных лондонских делах… Слухи и толки искажают правду, нанося ей изрядный вред. Поэтому я, не погрешив против истины, хочу сообщить вам: вскоре парламент потребует от подданных принять присягу для обеспечения Акта наследования, который ныне готовится к изданию.

– А каково содержание присяги?

Вот он, главный вопрос…

– Каждый англичанин должен признать принцессу Елизавету единственной законной наследницей трона. И дать клятву отстаивать ее права, не признавая иных претендентов… в случае моей внезапной смерти.

– И это все?

– Да. В сущности, все. Возможно, добавят еще несколько слов для утверждения законности моего брака с Анной, поскольку союз с Екатериной таковым не являлся…

– Несколько слов? – Мор ударил кулаками по перилам террасы. – Извечные «несколько слов»! В паре слов… многого не объяснить. Господи, почему Ты так жесток?!

Его пронзительное восклицание прорезало ночную прохладу, вибрируя в вышине, словно лезвие рапиры, обращенное против Бога.

– Хотя не все ли равно, – вдруг тихо произнес он и повернулся ко мне.

– Надеюсь, вы не откажетесь дать присягу, – сказал я. – Ибо, согласно новому закону, не пожелавшие поставить свою подпись под этим документом будут признаны виновными в государственной измене.

В звездном свете я не слишком отчетливо видел лицо собеседника. Но мне показалось, что ни одна черта не дрогнула в нем.

– Я решил предупредить вас заранее, чтобы вы уяснили положение дел до того, как вас призовут к присяге, – продолжил я. – Вы должны подписать документ первым, а за вами – все ваши домочадцы. Это займет всего несколько минут. Уполномоченные представители прибудут прямо сюда, расходы берет на себя королевская казна. Вам не придется нарушать привычный распорядок дня. – Я словно оправдывался, чего со мной никогда не бывало. – Поймите, вам необходимо принять присягу.

– А если, положа руку на сердце, я не смогу?

– Тогда вас казнят. Поскольку по закону признают виновным в измене.

– Тогда, безусловно, должны будут умереть принцессы Екатерина и Мария. Ведь, подписав такую присягу, они навлекут на себя проклятие.

– Не надо беспокоиться за других. Это ваше личное дело. Думайте только о себе и о вашей бессмертной душе.

– Я запомню ваши советы, ваша милость.

– Вы не можете прятаться тут больше! – крикнул я. – Королевские уполномоченные настигнут вас даже здесь.

– Лучше всего хранить молчание. По общепринятому закону молчание означает согласие.

– Этого теперь недостаточно! Люди молчат с разными целями. Лишь малая толика их благотворна. Разновидностей молчания множество – зловредное, насмешливое и, наконец, безразличное. Молчание в данном случае не может быть дружеским.

– Таким будет мое молчание, – возразил он.

– Не обманывайте себя, – ответил я. – Тот, кто промолчит, станет моим врагом. Так и должно быть, раз уж я предоставляю всем удобную возможность объявить себя моим другом. Затраты и сложности я беру на себя. А всем вам надо лишь принять неизбежное. Как тем гостям, коих призвали на брачный пир.

– Да, но сие приглашение не настолько откровенно, как кажется. Гостя, одевшегося неподобающе, на пир не пустили, а отправили в адскую тьму. Вы хотите, чтобы меня постигла такая судьба?

– Отказ облачиться в праздничные одежды оскорбителен! – возмутился я. – Особенно когда хозяин предлагает их всем приглашенным[88].

В этот момент в небе появился огромный бледный диск луны. Поток ее лучей залил наблюдательную террасу серебристым светом.

– Ну вот и прибыла наша гостья, – сказал Мор. – Или она наша хозяйка? Порой в этом трудно разобраться.

Вот так он превратил в шутку крайнюю серьезность моих предостережений. Мне ужасно захотелось встряхнуть его, пробудить в нем хоть каплю здравого смысла. Но он внимал только словам древних ученых и святых… И я не представлял, как может живой человек привлечь его внимание!

– «Кто не со Мною, тот против Меня…»[89] – наконец устало промолвил я. – Так закон будет толковать отказ.

– Я понял вас, ваша милость, – ответил Мор.

Но до конца ли?

Затмение началось, мы видели, как огромная черная тень наползает на пятнистый лик луны, уже поднявшейся над горизонтом и уменьшившейся в размерах. Пара увеличительных линз позволила нам разглядеть размытые и искаженные черты лица лунного человека.

– Из чего, как вы полагаете, создана Луна? – громогласно вопрошал Мор. – Из пепла? Или из неземного вещества? Может, жидкая субстанция образует лунный диск? Нет, тогда бы этот чудесный лик мерцал, мы увидели бы его блеск. А если состав Луны подобен смоле? – рассуждал он с детской увлеченностью.

Что бы там ни было, вскоре ночное светило начала поглощать тьма.

– Интересно, есть ли там живые твари? – вставил я.

Мне вспомнились сказки о лунных эльфах и древних языческих богинях, включая Артемиду и Диану. Луна представлялась мне неким разумным существом, сильно влияющим на нашу жизнь.

– Бог обо всем позаботился.

Бог. В божественных вопросах Мор обладал несокрушимой уверенностью.

– Да. Хотя нам не дано постичь путей свершения Его замыслов.

– Он населил землю множеством странных тварей, – сказал Мор. – Для их изучения не хватит и трех жизней.

Следует ли продолжать увещевания? Я приехал, чтобы предупредить Мора, дать ему совет. И получил отпор. Попытаться снова? И сколько раз? Или лучше просто уйти? Разве мог я сейчас спокойно наслаждаться созерцанием затмения?

– Томас, – проронил я, – мне хотелось сегодня поговорить с вами, объяснить вам крайнюю серьезность вашего положения. Я хочу, чтобы вы хорошо поняли это. Если у вас возникнут вопросы…

– Я задам их, ваша милость. Можете не сомневаться.

– Так задавайте же!

Лунному диску грозило полное исчезновение, но мы, забыв о нем, глядели друг на друга.

– Мне нечего спрашивать. Я знаю ответы. Если человеку известны ответы, то нет смысла обсуждать их, какими бы страшными они ни казались.

– Вы уверены?

– Да, ваша милость. Я сделал выводы еще до вашего приезда. Но благодарен вам за предупреждение.

– Много ли вы понимаете…

– Я понимаю, – решительно произнес он. – Все понимаю.

Затмение завершилось, и мы медленно спустились с холма к давно потемневшему дому. Справа от него я заметил небольшое строение и спросил из вежливости, что это такое.

– Я называю его Новым домом.

– Но для каких целей он служит?

– Там находится все то, чему не нашлось места в Старом доме, – ответил он.

– Ваши личные вещи? – решил уточнить я, надеясь, что понял его правильно.

– Верно, – согласился он и после странно долгой паузы выразительно повторил: – Личные вещи.

Для ночлега мне предоставили верхнюю спальню в задней части дома. Там стояла удобная кровать с периной и меховыми покрывалами. Должен признаться, что к тому времени я уже шатался от усталости и едва не спал на ходу. Я мог бы заснуть даже на алтарных плитах.

– Благодарю вас, Томас, – тихо пробормотал я.

Как только дверь закрылась, я доплелся до кровати и упал на нее, не имея сил даже раздеться, и тут же провалился в глубокий сон. Мне хотелось подумать о Томасе и его очевидном пренебрежении к моим словам, но все мысли улетучились сами собой.

Посреди ночи я вдруг пробудился с ощущением такой бодрости, словно проспал пару недель. На столике у двери трепетал огонек небольшой свечи. Она уменьшилась вдвое с тех пор, как я зажег ее. Сколько же часов или минут она горела? Я потерял чувство времени.

Спать больше не хотелось. Я был преисполнен необычайной бодрости и решил встать с постели. Спустив ноги на пол, я поискал свои башмаки. Они стояли у кровати, холодные и жесткие, левый на месте правого, так как я сбросил их в сонном изнеможении.

Я тихо прошел по комнате, взяв подсвечник, чтобы с его помощью отыскать молитвенную нишу. Ибо моя душа жаждала молитвы. Я не молился уже несколько дней. Подняв свечу, я осветил комнату. И конечно, сразу увидел нишу с низкой скамеечкой и ликами святых: существенный атрибут жизни Томаса Мора.

И вдруг, бросив взгляд в окно, я заметил, что ночную тьму озаряет яркий желтый свет. Он исходил откуда-то снизу. Может, слуги уже развели огонь на кухне? Рановато для утренней стряпни. К тому же у Мора и повара-то не было.

Свет шел из Нового дома. Может, туда забрались воры? Мор не захотел объяснить мне, ради чего построено это здание. Уж не прятал ли он там свои сокровища? Возможно, он не так беден, как показывает.

Не важно; главное, что туда могли залезть мошенники. Не стоит будить Мора, я сам сумею справиться с ними.

Приведя в порядок одежду, я накинул теплый плащ, потом, стараясь не шуметь, спустился по еле видной в темноте лестнице и прошел в Большой зал, откуда можно было выйти во двор.

Бедняга Мор. Он отказался от доходной должности, предпочел бедность, а какие-то негодяи все равно решили ограбить его. Считалось, что любой человек, даже отдаленно связанный с королевским двором, скрывает огромные богатства.

Вскоре я дошагал до домика и тихонько тронул ручку двери, с облегчением обнаружив, что она не заперта. Я вошел внутрь и прикрыл ее за собой.

Итак. Очевидно, я попал в избранное грабителями помещение. Мысль о том, что я сейчас расправлюсь с ними или попросту спугну негодяев, отчасти успокаивала мою совесть. Я довел Мора почти до нищеты (или он сам себя довел?), но сейчас мог предотвратить еще большее бедствие для его семьи. Пусть этот поступок искупит или смягчит мою вину (назовем это так) перед Мором.

В Новом доме я страшно озяб – внутри было холоднее, чем снаружи. Это удивило меня. Тихо продвигаясь по коридору, я поплотнее запахнул плащ. Где же источник света? Пока я блуждал в полной темноте. Возможно, воры уже погасили светильники.

Я добрался до первой внутренней двери и осторожно, чтобы не скрипнули петли, приоткрыл ее. Тьма слегка рассеялась. Видимо, свеча горела за углом.

Прижавшись к стене, я заглянул туда, ожидая увидеть воров, набивающих мешки скудными пожитками Мора. Представлял, как они посмеиваются, перебрасываясь вещами, издеваясь над их потрепанным видом и прикидывая, как они потратят выручку.

Но грабителей там не оказалось. Только сам Мор. Обнаженный по пояс, он стоял на коленях на убогом тюфяке.

На плече его темнел хлыст. Необычный хлыст. Я сразу узнал в нем орудие самобичевания: на конце его имелось металлическое кольцо с пятью цепями, и каждая цепь заканчивалась острым крючком. Пока я осознавал происходящее, он медленно и ритмично хлестал себя и неустанно твердил:

– Во имя Твое, Господи, во имя Твое… Избави меня от грешных мыслей, от суетных воспоминаний. Во искупление страданий Твоих, Боже, во искупление…

Он раскачивался взад-вперед на коленях, монотонно повторяя молитвы и охаживая себя бичом.

Верхняя часть его тела уже кровоточила. Спину покрывали многочисленные порезы. Они перекрывали старую сеть воспаленных багровых шрамов. Всю грудь и спину страстотерпца усеивали желтоватые гнойники, словно распустившиеся бутоны зла. Кожа воспалилась до красноты. На окровавленном торсе Мора уже не было живого места.

– Прости меня, Господи, ибо несоизмеримы мои страдания с Твоими муками, – тихо завывал он. – Укрепи бичующую длань мою, позволь снискать милость Твою…

И он, вновь взявшись за хлыст, принялся стегать себя. Судорожно вздыхая после каждого удара пятиконечной плетки, Мор упорно продолжал истязать свою плоть. Кровь, брызнувшая из открывшихся ран, стекала вниз и капала на пол.

– Не в силах я постичь глубину страданий Твоих, о Господи, – бормотал он. – Муки мои по-прежнему подобны суетным забавам. – Он хлестал себя до тех пор, пока его спина не превратилась в сплошную рану. – Они мелки и ничтожны! – вскричал он, простираясь на земле. – Я не способен вынести тяжесть Твоего креста. Ниспошли же силы моему слабому духу.

Я не заметил никакого распятия перед ним, однако Мор, должно быть, видел святой образ.

Его рука, уже трясущаяся, но послушная сильной воле, опять сжала орудие пытки. Вытянув его перед собой, он стегнул себя по лицу.

– Да будет воля Твоя, Господи, да будет воля Твоя…

Кровь брызнула из ран и, сбегая по щекам на грудь и плечи, растеклась каким-то непристойным узором.

– Я готов вытерпеть больше, Господи, – впадая в транс, прошептал он, и пятихвостка вновь хлестнула его по лицу.

Я испугался за его глаза.

– Больше, о Иисус…

Очередной удар.

Кровь, словно полноводный весенний поток, текла по шее.

Внезапно Мор опять простерся перед святыней, представшей его внутреннему взору.

– Достаточны ли муки мои? О Господи… испытай меня… Я готов принести Тебе любую жертву.

Долгие минуты несчастный лежал без движения, но вот тело его дернулось, и он с трудом поднялся на колени.

– Да будет воля Твоя, Господи, – повторил он и пополз к темневшей рядом с тюфяком одежде.

Натягивая ее, он снова простонал:

– Да будет воля Твоя, Господи!

Я разглядел безрукавку, не доходящую до пояса. Власяница. Тогда я понял, отчего у Мора такая красная, воспаленная кожа и откуда эти ужасные гнойные язвы. Грубые и колючие концы волосяного облачения уже через несколько часов истирали в кровь даже здоровый кожный покров добровольного мученика. Власяницы изготавливали специально для того, чтобы они терзали плоть страстотерпцев.

Одетая поверх испоротого, истерзанного тела, она, должно быть, причиняла страшные страдания! Но видимо, слишком легкие для Мора и его истязающего Бога.

Льняная рубаха скрыла нательную власяницу. Неужели он постоянно носит ее? Каждый день? И давно ли он стал бичевать себя? Я не смог узнать ответы на эти вопросы, поскольку Мор не открыл своих тайн, а я не решился спросить о них.

Но я узнал ответ на другой терзавший меня вопрос. Мор не просто причиняет себе адскую боль – он старается сполна получить законное наказание. И именно я, в силу сложившихся обстоятельств, буду избран для того, чтобы он принес Небу последнюю жертву.

В тот момент я возненавидел его – за то, что он сделал меня своим карающим мечом. И это было все, чем мне оставалось довольствоваться: его терзаниями, его искушениями, его испытаниями. Он воспринимал меня уже не как человека, а как абстрактную кару, земное отражение одной из его заумных платонических идей. Он никогда не пытался понять меня самого, я был для него лишь символом, проводником высшей воли.

Я с презрением взглянул на страдальца. Он стал безумным слепцом, превратившим живых людей в призраков, угодных его отвлеченным понятиям о чести.

«Прощай, Мор, – мысленно сказал я ему. – Можешь наслаждаться самобичеванием. Только не забывай, что это твой выбор, а не мой. Я хотел сохранить тебе жизнь. Перед моим внутренним взором ты представал совсем другим человеком…»

Я незаметно выбрался из этого ледяного скита и глубоко вдохнул свежий прохладный воздух. Вернувшись в свою спальню, я бросился на кровать, а когда опять проснулся, за окнами давно рассвело и в небесах радостно сияло солнце.

– Добрый день, ваша милость, – сказал Мор за завтраком. – Надеюсь, вы спали хорошо.

– Разумеется, – сказал я. – Так же, как вы.

– Тогда вы провели спокойную ночь, – сказал он. – Ибо я впервые спал сном праведника.

Он отрешенно улыбнулся.

– Желаю вам провести еще много столь же прекрасных ночей, – вяло ответил я.

60

В канун майских праздников я прибыл в Оксфорд, чтобы проверить, как обстоят дела с Кардинальским колледжем. Его строительство, разумеется, забросили после смерти Уолси. Я размышлял о том, стоит ли спасать начинание кардинала, взяв на королевское финансирование, или лучше предать его забвению. Великолепные, но еще не завершенные здания, обрамляющие просторный четырехугольный двор, за четыре зимы изрядно пострадали. Необходимо восстановить разрушенное и как можно скорее закончить работы, пока это имело смысл.

Но королевские колледжи требовали огромных денежных вложений. Моя бабушка Маргарита Бофор основала пару таких заведений в Кембридже. Тамошний университет появился позднее Оксфордского, но вовсю соперничал с ним. Я понимал, что для прославления моего царствования и расширения сферы просвещения нужно открыть хотя бы один колледж. Но деньги! Ох уж эти деньги!

В общем, я провел целый день с деканами, выслушивая их доводы. Ученые мужи упорно склоняли меня к тому, чтобы я взял под свое крылышко заброшенный колледж Уолси. Епископ Фишер, пылкий приверженец Екатерины, руководивший колледжем теологии, жаждал побеседовать со мной. Но я отказался выслушать его. В сложившихся обстоятельствах я не желал говорить с этим человеком. Вскоре Оксфорду понадобится новый теолог на его место! Чувствовал ли он, что казнь его близка?

На время нынешнего визита я занял целую анфиладу комнат – благодаря Уолси, ибо раньше эти апартаменты принадлежали ему, – и мы с Кромвелем расположились в «скромной» приемной. Я пригласил его с собой по личным причинам, и вскоре они станут понятны и ему.

В комнате стояло много диванчиков, обитых роскошной тканью и заваленных подушками. В приемных такие обычно не ставят. Они весьма нелепо смотрелись на голом сером полу с выщербленными каменными плитами. Высокие арочные окна украшала ажурная каменная резьба. Создавалось впечатление, что вы попали в зал приходской церкви, обставленной мусульманскими диванами.

Я вальяжно раскинулся на одной из кушеток. Умеют же на Востоке отдыхать по-царски! И приемы ведут, полулежа в небрежной позе. Во всяком случае, обстановка не располагала к деловым разговорам. Поэтому я спустил ноги и сел прямо.

Кромвель смотрел на пустой стол между нами.

– Какой стыд, – заявил он, возмущенно тряхнув головой. – Уолси уставил бы его деликатесами. А Фишер палец о палец не ударил.

– Если только это не своеобразная демонстрация. Таким образом он заявляет о своем аскетизме.

Дочиста выскобленная столешница с унылыми царапинами, казалось, насмехалась надо мной.

– Мы могли бы не принять его подношений. Ведь нам нужно от него только одно. И в этом он нам откажет.

Он не поставит свою подпись под присягой.

Вскоре после моего визита к Мору начался процесс принятия присяги. Уполномоченные разъехались по стране, останавливаясь в городских ратушах, на рыночных площадях и в монастырях. Простолюдины охотно подписывали присягу по пути на рынок, в перерыве между посевными заботами. Самым оживленным временем было утро, когда люди собирались передохнуть за кружкой эля.

До сих пор отказов было очень мало.

Томас Мор.

Епископ Джон Фишер.

И монахи из нескольких редко посещаемых обителей.

В общей сложности набралась всего пара десятков мятежников. Пара десятков из трех миллионов!

Екатерину и Марию пока не озадачивали принятием присяги. Безусловно, они тоже откажутся. Екатерина засыпала меня письмами, в коих то мягко взывала к моей совести, то пылко – к моей любви. Они опечалили меня, пробудив тяжкое чувство вины. Неужели она никогда не угомонится?

Папа наконец услышал ее мольбы и внял им. Восстав от первобытного сна, он вынес приговор по делу брачного союза короля Англии Генриха VIII и вдовствующей принцессы, вдовы его покойного брата Артура: разрешение было богоугодным, брачный союз – законным, и нам следовало немедленно соединиться. Невыполнение сего распоряжения грозило… грозило… столь ужасными карами… Нам придется жестоко пожалеть!

Запоздалые ребяческие капризы.

Глупый слабак, Климент. Если бы он сразу, после первого же обращения Уолси, выдал свое решение… то, вероятно, предотвратил бы столь значительные перемены.

– Климент заявил, что сделает епископа Фишера кардиналом, – кротко сообщил Кромвель.

– В кильватере этого отказа? – усмехнулся я. – Что ж, тогда для получения кардинальской шапки придется послать в Рим его голову!

– Значит, начнутся казни?

– Должны начаться.

Однако до самого их смертного часа я был готов к помилованию. В сущности, я молился о том, чтобы изменники передумали.

Но когда?

– Надо предоставить этим персонам хороший шанс прочистить мозги и изменить решение. В Тауэре, конечно.

И не в дворцовой его части.

– И много ли месяцев вы дадите им на раздумья?

Вот ведь привязался, почему его так волнуют эти сроки?

– Год и один день. Чтобы мне не пришлось сокрушаться об излишней спешке.

– Скорее, вы, наоборот, чересчур снисходительны. У вас поистине милосердие Всемогущего. Вот и вдовствующая принцесса… сколько же можно испытывать человеческое терпение? Ее своеволие привлекает в Бакден мятежников. А саму ее соблазняет своими речами Шапюи.

– Ей в последний раз будет предложено смириться. Я послал туда Брэндона с группой уполномоченных представителей, чтобы привести Екатерину к присяге. Если она откажется, то станет узницей и лишится тех прав, которые у нее еще оставались.

Мне хотелось досадить Брэндону столь неприятным поручением.

Крам в недоумении посмотрел на меня.

– Вы можете не сомневаться в моей решимости, – успокоил его я. – Отступать больше некуда.

Все, похоже, уповали на мое мягкосердечие. Они заблуждались. Особенно те, чьей ставкой была жизнь.

Но я знал, что Мор как раз рассчитывает на мою непреклонность. Иначе я не стал бы орудием того высшего «умерщвления плоти», коего он так жаждал.

– То есть до следующего лета у нас не будет… порядка?

– Надеюсь, ваша любовь к порядку выдержит годичное испытание! – осадил я Крама, чересчур суетившегося по этому поводу.

– Вопрос в том, выдержите ли вы, ваше величество?

– Да, я предпочел бы, чтобы грешники раскаялись! Поэтому и предоставляю им много свободного времени для раздумий о превратностях жизни.

– Девяноста девяти из ста праведников вам недостаточно… Ах, да вы с особой серьезностью относитесь к титулу верховного главы церкви.

Разумеется, я считал его крайне важным для себя, поэтому резко ответил:

– Не надо подшучивать надо мной. И кстати, Кромвель, Уолси, конечно, уже не вернуть, но вам за ваши заслуги пора дать звание, которое будет соответствовать вашей деятельности. Поэтому я решил назначить вас государственным секретарем. Вы знаете, каковы его обязанности?

– Нет, не знаю.

– Тогда делайте то, что пожелаете.

Будет интересно понаблюдать, как именно он воспользуется новым назначением и во что это выльется.

Крутясь на жестком соломенном тюфяке в бывшей спальне Уолси, я спал неглубоким, беспокойным сном. Я даже не понял, наяву ли услышал голоса в прохладной предрассветной синеве. До моих ушей донеслась музыка, тихая, словно фантазия. Мелодия была исполнена легкой и сладостной небесной чистоты… Ангелы? Внимая ей, я весь обратился в слух, чувствуя, что поднимаюсь к облакам и лечу, широко раскинув руки. Вот так приходит смерть… и душа возносится к Богу, обретая Его…

Я пробудился, когда за окнами уже ярко светило солнце. Неужели придется возвращаться к земной жизни, из которой я вырвался? Я совсем не желал этого, но пришлось примириться с действительностью, встать, совершить утренний туалет.

Когда я вошел в столовую, раздался страшный шум. Во дворе за окнами веселилась и размахивала зелеными ветками толпа молодежи в карнавальных костюмах.

Наступил Майский день.

Медленно покачав головой, я развернулся и увидел, как юный слуга из числа студиозусов расставляет на столе тарелки. На голове его красовался чудной шлем с рогами, а платье пестрело разноцветными лентами.

– Ваше величество, поздравляю вас с благословенным маем! – воскликнул он.

– Спасибо. А то на меня напала забывчивость…

– Значит, вы не слышали пения?

Пение я слышал. Но…

– Какое пение?

– Майский хорал. Накануне праздника певчие обычно исполняют его на рассвете с башни Магдалины.

Ах, то были человеческие голоса…

– Мне не сообщили.

– Очень жаль, ваша милость.

Видимо, он говорил искренне.

– А эти наряды вы носите целый день? – спросил я.

– О, конечно! Хотя, бывает, мокнем в них под дождем или дрожим от холода. Но таковы праздничные обряды. Легенда гласит, что дьявол торгуется за свои души. А он парень не промах.

Да уж, нечистый своего не упустит.

– Ну и как же вы согреваетесь?

– Здесь, в Оксфордшире, мы пьем сидр, а не пиво. И по преданию, местный пивовар продал душу Сатане в обмен на обещание насылать в начале мая отвратительную погоду, дабы погубить цветущие яблони. Потому-то в это время всегда так холодно и дождливо.

– Всегда?

– Дьявол честно выполняет обещание.

– Выходит, он весьма благороден.

– Точно, ваша милость! Это вы отлично сказанули!

61

Осенью, сразу после Михайлова дня, когда закончились все пиршества и были обглоданы последние косточки праздничных гусей, состоялось венчание моего сына.

Пятнадцатилетний Генри Фицрой влюбился в сестру своего компаньона, Марию Говард, которая была моложе брата на два года.

Не имело смысла уговаривать Генри подождать, пока рассеется наваждение первой влюбленности. Она пройдет почти наверняка, но, с другой стороны, коли парню приспичило жениться, то лучшей невесты, чем из рода Говардов, я и сам не смог бы выбрать. Поэтому я дал юной паре свое благословение и устроил венчание в виндзорской капелле Святого Георгия.

Это бракосочетание не считалось государственным делом, несмотря на то что многочисленные титулы делали Фицроя одним из самых высокопоставленных пэров Англии: герцог Ричмонд и Сомерсет, лорд Уорден пограничных графств, вице-король Ирландии, лорд-адмирал Англии, Уэльса, Ирландии, Нормандии, Гаскони и Аквитании. Дело в том, что проведение грандиозных свадебных торжеств в то время, когда вся Англия должна присягать на верность Елизавете, привлекло бы ненужное внимание к другому претенденту на престол. Страсти по этому поводу уже накалились, одни изъявляли преданность принцессе Марии, другие – Елизавете. И политически ошибочно было бы напомнить всем и каждому о том, что еще один благопристойный отпрыск королевской крови достиг брачного возраста.

А выглядел он действительно отменно. Я гордился тем, что мальчик пошел в наш род и красотой, и умом, и царственными манерами.

Вторая причина заключалась в том, что Анна пока не подарила мне сына и для нее являлось источником постоянного раздражения то, что это удалось Бесси. Не следовало лишний раз напоминать об этом.

В то время меня озадачивало, почему Анна не может исполнить мое заветное желание. Явно не из-за того, что у нас было мало блаженных ночей на супружеском ложе. После возвращения из «паломничества» исчезли мои былые недомогания. Мы достигали телесной гармонии даже тогда, когда слова не могли перекинуть мостик через разделяющую нас пропасть – под пропастью в данном случае я понимаю те недоразумения, что иногда возникают между людьми. Тем не менее сына у нас так и не намечалось. Принцессе Елизавете уже исполнился год, она благоденствовала в Хатфилд-хаусе под присмотром своей сестры Марии, которая до сих пор упрямо называла Анну не иначе как «маркиза Пембрук». Упрямством она соперничала с Екатериной…

Выбирая кольца из восьмигранной, инкрустированной мозаикой испанской шкатулки, я задумался о Екатерине. Как и ожидалось, она отказалась подписать присягу. Но сделала это в своеобразной манере – попросту держала осаду в своих бакденских покоях, отказавшись впустить Брэндона и даже говорить с ним и его уполномоченными. Два дня он проторчал в Большом зале ее особняка, надеясь, что она появится и он сможет убедить ее дать определенный ответ.

Но, выяснив, что с ней взаперти, кроме исповедника, сидят еще и повара, а кладовые полны провизии, Брэндон понял, что вдовствующая принцесса может не выйти в течение полугода. Да как бы она не вздумала уморить себя голодом, изображая праведную мученицу! Исповедник соборует ее перед кончиной, и душа страстотерпицы отправится прямиком на небеса. В сильнейшем раздражении Брэндон покинул Бакден, распустив остальных ее слуг и приказав вывезти всю мебель. Даже за это горожане поносили его, угрожая страшной расправой. Разъяренная толпа мятежников окружила особняк и докучала моим посланцам, глупо размахивая вилами и мотыгами.

Чаша моего терпения переполнилась. Анне не понадобилось уговаривать меня в необходимости покончить с ребяческим упрямством и невыносимым поведением Екатерины. Брэндон ничего не смог поделать, но у меня есть королевская власть. Я приказал немедленно перевезти Екатерину в мрачный, хорошо укрепленный манор Кимболтон и содержать там под домашним арестом. С этих пор она будет под присмотром преданных мне людей: сэра Эдмунда Бедингфилда и сэра Эдварда Чемберлена. Отныне вдовствующая принцесса станет жить в полной изоляции, без права принимать гостей и вести переписку. Отказ от подписания присяги стал ее политической смертью.

Но даже там Екатерина нашла способ продемонстрировать свой нрав. Она отказывалась говорить с теми, кто не осмеливался называть ее королевой. Ее свиту теперь составляли всего лишь пятнадцать слуг – исповедник, врач, фармацевт, управляющий, два камердинера, три фрейлины и еще шесть мелких слуг, – и она заперлась с ними в своих покоях и не переступала порог в ту половину Кимболтона, где жили ее смотрители и остальной персонал. Отказавшись от блюд, приготовленных на общей кухне, она завела у себя маленькую печь, чтобы стряпать свои жалкие трапезы.

Отрезанная от всего мира, Екатерина хотела изменить положение вещей одной силой ума. Полагаясь на Священное Писание, она была убеждена, что я стану той горой, которую сдвинет ее вера…

Впрочем, следовало поторопиться, чтобы не опоздать на венчание. Какие же перстни выбрать по такому случаю? Во-первых, кольцо с овальным рубином, приобретенное во время первой поездки во Францию. Во-вторых, лазурит, оправленный в арабскую филигрань. Мне прислал его султан Сулейман после моей женитьбы на Анне (и отказа от Екатерины, оскорбившего Карла, врага Сулеймана; как говорится, «враг моего врага – мой друг»). В-третьих, перстень с ограненным изумрудом, полученный в знак благодарности от Уолси в тот день, когда он надел кардинальскую шапку. Я никогда не носил меньше четырех колец. Последним я выбрал перстенек с гранатом – его мне подарили в далеком детстве. Теперь он едва пролезал через сустав моего мизинца.

Камергер щелкнул замочком, закрыв крышку шкатулки, и передо мной вновь мелькнул ее испано-мавританский узор: ряды врезанных в эбонитовое поле треугольных зубчиков слоновой кости надежно охраняли центральное красно-зеленое соцветие, составленное из геометрических фигур. Сдержанный, строгий и вместе с тем чувственный, буйный левантийский орнамент… Он напоминал о Екатерине, заточившей себя в своих покоях назло тем, кто запер ее в тюрьме…

Надо будет переложить кольца в другую шкатулку – резную, из слоновой кости. Ее недавно преподнес мне на первой аудиенции новый французский посол Кастильон. Хватит испанских воспоминаний.

Анна откровенно радовалась очередной связи королевской семьи с родом своей матери, урожденной Говард. Королева увлеченно строила планы свадебного пира в Виндзоре и даже выбрала подарок для новобрачных – пару ловчих птиц, сапсана и ястреба, вкупе с искусным сокольником.

– Я обожаю заниматься устройством свадебных церемоний, – заявила она, – тем более что мне не удалось подготовить свою собственную.

По прошествии столь долгого времени она все еще сожалела о том, что у нас не было благопристойной свадьбы, хотя когда-то уверяла, что подобные пустяки ее не волнуют. И почему женщины придают огромное значение этой мишуре, словно ничто иное не может сделать их брак истинным и законным?

Венчальный день в середине октября был таким же ясным и очаровательным, как юные жених и невеста. В природе царили сочные краски – сияющая лазурь небес, богатые оттенки осенней листвы и спелых плодов. Золото и синева – земная и небесная; золото волос и синева очей молодой пары.

Можно жениться в любом возрасте, и я не знаю, какой брак приносит больше счастья – ранний или поздний. Но уверен, что юношеская первая любовь более всего радует сердца и взоры ее свидетелей.

В Большом зале королевского дворца, напротив капеллы, уже было все готово к свадебному пиршеству. Ожидали лишь нашего прихода, но мы медлили перед входом, с удовольствием беседуя с молодоженами и наслаждаясь лимонным светом октябрьского дня. Я обнял Фицроя и его новоявленную герцогиню, таких гибких, стройных, ослепительных в своих парадных бархатных нарядах.

– Желаю вам обрести счастье друг в друге, – сказал я, – и провести вместе богатую и содержательную жизнь.

Они находились в самом расцвете сил; чего же еще можно было им пожелать.

– Благодарю вас, отец, – ответил Генри своим высоким мелодичным голосом, вызывавшим у меня смутные воспоминания.

– Я буду почитать вас, ваше величество, как отца и суверена, – добавила его юная супруга.

Она выглядела старше, чем он; почему-то с женщинами такое часто бывает… Мария не отличалась особой красотой, но, очевидно, пробудила в Генри плотские желания и любовь.

– Пир ждет вас! – появившись в дверях, крикнула Анна.

Слыханное ли дело, однако, чтобы сама королева призывала гостей, точно фермерша своих заработавшихся на полях наемников?

Покинув теплый двор, приглашенные послушно потянулись в Большой приемный зал. И замерли в восторженном остолбенении. Анна превратила его в волшебный серебряный чертог. Диана, богиня луны, соткала там свою великолепную паутину.

Повсюду поблескивала серебряная посуда, но особое внимание привлек серебристый лебедь, плавающий на зеркальной глади чеканного серебра. Свадебный торт покрывали серебристые листья, и его следовало разрезать серебряным ножом. Гостям подали серебряные тарелки и кубки.

Последующие развлечения также придумывала Анна. Она устроила затейливые живые картины во французском стиле, их герои поклонялись Диане в ее храме. Все было бы прекрасно, если бы роль девственной богини королева не вздумала сыграть сама.

Извинившись, она встала из-за стола, спустилась с помоста и ушла переодеваться. В числе почитателей Дианы-охотницы на сцене застыли Фрэнсис Уэстон, Уильям Бреретон, Фрэнсис Брайен. Брат Анны Джордж исполнял роль Аполлона, а Марк Смитон, ее любимый музыкант, сыграл на лютне специально сочиненную мелодию. Диана, приняв знаки почтения и обожания от преданных слуг, благословила брачный союз. А Томас Уайетт прочел хвалебные стихи.

Полная чепуха. Мы же отмечали свадьбу, а не торжество девственности. Следовало бы показать Гименея, покровителя супружеских уз, а не холодную и целомудренную лунную богиню. Единственный смысл этого представления заключался в явном прославлении Анны и смутном намеке на то, что она царствует над безумными придворными юнцами. Слава богу, действо быстро закончилось, иначе я приказал бы его остановить.

По пути на Йорк-плейс я укорил ее:

– Королеве не подобает участвовать в живых картинах. Вы унизили значение празднества.

– Чем это? – Она выпрямилась и, откинувшись к стенке паланкина, возмущенно взглянула на меня. – Тем, что сама выступила в придуманном мной маскарадном костюме? Что могло бы больше почтить вашего… бастарда… – она помедлила до и после этого слова, – вашего сына!

– Честь видеть благоразумную и достойную приемную мать.

«Бесси не позволила бы себе такого поведения, – подумал я. – Она стала преданной женой хилому Тейлбойсу». Об этом докладывали агенты Кромвеля, но я не нуждался в их донесениях, зная натуру своей бывшей любовницы. И у меня имелось множество поводов восхищаться ею. Многострадальная леди Тейлбойс не покинула мужа в северных владениях ради свадьбы сына, но прислала в подарок инкрустированный перламутром золотой кубок с крышкой. Бесси любила золото, она не была серебристо-непорочной дамой и не одобряла излишней неприступности.

– Вам должно быть лестно, что другие мужчины находят меня привлекательной, – возразила Анна.

– Далеко не такой привлекательной, каковой вы сами себя находите, – резко ответил я. – Вы королева Англии и моя жена, а не просто дочь Томаса Болейна или фрейлина, исполняющая роли в живых картинах и собирающая вокруг себя обожателей.

– Только потому, что никто из придворных не любезничал с Екатериной…

– Ваше немыслимое поведение, – прервал я Анну, – не оправдывает глупое соперничество с ней. Екатерина родилась в королевской семье, и она понимала, к чему обязывает ее положение царствующей особы!

– А я не понимаю? – возмущенно вскричала она и взвилась, точно кобра, изготовившаяся к атаке.

– Судя по всему, нет, – спокойно ответил я.

Тем не менее вечером я устремился в опочивальню королевы. Моя страсть к ней разгорелась с редкостной силой. Мне хотелось сорвать с нее покров серебристой паутины, проникнуть в ее неприступный чертог, разрушить ее странный, затворнический эротизм. Анна, Анна…

62

Воспоминания о тех серебряных ночах поддерживали мой дух, который был угнетен событиями суровой зимы 1534/35 года. Томас Мор провел эти месяцы в Тауэре, так же как епископ Фишер, заключенный туда чуть позже. Они содержались в «хороших» камерах, а не в подземных склепах, где в темноте и холоде томилось около дюжины беспомощных, закованных в цепи мятежных монахов.

Бросить вызов монаршему верховенству и отказаться от присяги осмелились братья трех орденов: фанатично набожные францисканские обсерванты, картезианцы, подчеркивающие важность молитв и умерщвления плоти, – в сущности, просто кучка отшельников (именно к ним, естественно, мечтал примкнуть Мор) – и бригиттинский орден в Сайоне.

К обсервантам я питал особую привязанность. В их главной часовне в Гринвиче я венчался с Екатериной, и там же крестились Мария и Елизавета. Я знал, что представители этого ордена добродетельны и праведны. Но они полагали своей главной миссией проповедничество. Монах Пето уже осудил меня как Ахава.

Обсерванты славились красноречием, и их утверждения крайне ценились не только в Англии, но и за ее пределами. Я считал своим долгом утихомирить их, и мне это удалось. В августе тридцать четвертого года в стране было семь общин обсервантов, где жили сотни две монахов. К декабрю не осталось ни одной. Отказавшись признать над собой власть короля, они перестали существовать в Англии. Монастыри закрыли, и братьев разогнали. Вот так.

Из-за картезианцев возникли иные сложности. Они упорно чинили препоны как земным посредникам Господа, так и Его помазаннику королю. Они боролись, спорили и всеми доступными способами возводили досадные преграды… как и их полубогиня Екатерина. Как же они были похожи! Какие сходные умыслы созревали в их головах!

И их ждала одинаковая судьба: уединенное бытие и заточение.

Бригиттинцы, монашеский орден, принимавший как мужчин, так и женщин, жили в Сайонском монастыре поблизости от Ричмонда. Ричард Рейнолдс, их ученый приор, проявил ту же несговорчивость, что и Екатерина.

Остальные подданные приняли присягу. Даже домочадцы Мора. Мои послы вернулись из северных графств, и в их списках не оказалось мятежников, подписавшихся в отказном листе.

Королевское восстание завершилось успешно. Вызов, брошенный его святейшеству, – самовольное признание незаконным брака с Екатериной – получил одобрение благодаря присягнувшей на верность стране. Поразительным мне представлялась не сама возможность одобрения, а слабое сопротивление со стороны подданных. Осуждавшие меня пессимисты и недоброжелатели предсказывали, что ни англичане, ни папа, ни Франциск с Карлом не потерпят оскорбления веры. Однако английский народ пусть неохотно, но смирился, папе пришлось объявить мне священную войну, которую так и не поддержали Франциск и Карл. Отменная компания! А тем временем я правил самовластно, чествовал королеву Анну и вынудил остальных поступить так же.

Я неустанно молился о том, чтобы Мор и Фишер раскаялись и решили принести присягу. Они были восприимчивыми людьми, и, безусловно, Святой Дух мог снизойти на них.

А вот Анна, видимо, возлагала надежды на их стойкое противостояние. Я совершенно не понимал, почему она таила злобу на почти незнакомого ей Мора, ведь он вел себя по отношению к ней вежливо и почтительно.

– Нет, он отказался приехать на мою коронацию, – язвительно возразила она в ответ на мой вопрос, – и придумал оскорбительную притчу о том, что участие в ней повлечет за собой потерю его целомудрия.

Она возвела глаза к небесам и молитвенно сложила ладони.

– Он живет в другом времени, – рассмеявшись, заметил я. – Ему уже пятьдесят семь лет, и родился он, когда Англией правил еще мой дед. Потому и мысли свои он выражает архаически.

– Тогда я рада, что вам ближе веяния нового времени. Его мир стал passé[90].

– Passé. Зато вы, моя куртизанка, упорно продолжаете держаться за французский стиль!

Я заключил ее в объятия.

– Но он действительно стал passé, – заявила она и, смеясь, ускользнула от меня. – Мор хранит верность тому, что уже умерло. Возможно, тот мир был прекрасен, но он отжил свое, он умер. И не я виновата в этом! – явно разволновавшись, воскликнула Анна.

Мы сидели в зимней гостиной Ричмондского дворца. Во времена Екатерины в этой комнате висели занавеси с библейскими сюжетами, были устроены молитвенные ниши. Теперь в окна беспрепятственно лился солнечный свет, а из них открывался великолепный вид на замерзшую Темзу.

Внизу на речном льду резвилась молодежь. Юнцы, привязав к башмакам костяные полозья, скользили по гладкой поверхности и на ходу придумывали разные игры. Компания парней, вооружившись палками, гоняла туда-сюда округлые камешки. Издалека темные фигурки напоминали странных насекомых.

– Да, не я убила старый мир! – повторила Анна. – Ведь не из-за этих же мальчишек закончились летние праздники.

– Однако игры на льду могут кому-то показаться осквернением памяти о лете, – предположил я.

– Мору и ему подобным! – Она сурово взглянула на меня, сверкнув черными глазами. – Вы же не помилуете этих зловредных упрямцев? Само их существование будет постоянно оскорблять меня.

– Не помилую, если они не передумают, – сказал я.

И мои слова выражали не обещание, а суровую действительность. Я сожалел об этом и молился, чтобы обстоятельства изменились и перестали давить на меня.

– Хорошо, – вздохнула Анна. – А то я боялась, что вы предложите им облегченный образец присяги.

Ворочаясь по ночам в постели, я в самом деле обдумывал текст, затрагивающий только парламентский акт и не умалявший широту прав папы. Мне хотелось склонить к согласию Мора и Фишера, но так и не удалось облечь свои мысли в нужные слова. Как же Анна могла узнать об этом?

– Вариантов присяги не существует, – решительно заявил я.

Моя решимость, казалось бы, должна удовлетворить ее…

– Я отлично знаю, как вы любите Мора! – воскликнула она. – И знаю, как сильна и всеобъемлюща ваша привязанность! Она противоестественна!

– Что?

Таинственный намек озадачил меня.

– «Не ложись с мужчиною, как с женщиною; это мерзость», – выпалила она. – Книга Левит, глава восемнадцать, стих двадцать два.

– Анна! Невероятно! – вскричал я, а затем задал риторический вопрос: – С чего вы вдруг вздумали читать Старый Завет?

Неужели она преуспела в латыни?

– А разве я не права? – удивленно произнесла королева, оставив мой вопрос без внимания. – Вы возделывали с ним «сады души» вашей, резвились и играли, укрывшись от чужих взоров. Жаждали его одобрения и любви, стремились к ним и молили о них! И даже сейчас, когда он отверг вас и ответил на вашу любовь грубой пощечиной отказа, вы стремитесь смягчить и умиротворить его! Ваш любимчик должен принести особую присягу, созданную по заказу, выполненную по индивидуальным меркам и заботливо облегченную его возлюбленным… королем!

– Его любовь не имеет ко мне отношения, – возразил я.

– Жаль!

– Его возлюбленной стала боль, принявшая образ Христа.

«И он соединится с ней в своеобразном обряде, исполненном вместо священника моим палачом», – мысленно добавил я.

– Заумная аллегория, – пренебрежительно усмехнувшись, бросила Анна. – И она совершенно не проясняет то, как вы намерены спасти вашего избранника от той ямы, в которую, по словам библейского проповедника, упадет тот, кто копает ее?[91]

– Выбраться из нее очень просто. Надо лишь возвестить о своей верности, приняв присягу.

– О, неужели король не протянет своему другу щедрую руку помощи? В аллегорическом смысле.

– А вы изрядно поднаторели в аллегориях! Вам отлично удается изображать их, хотя в исключительно безвкусной и жеманной манере. В роли богини, окруженной щеголеватыми обожателями! Неужели вам нравится такой подхалимаж, слащавые, фальшивые вирши и любезности? Фи, миледи, я перерос их, достигнув двадцатилетия!

– Но до того времени вы уже правили Англией три года. Возможно, я тоже через три года последую вашему примеру.

– Нет, вам придется сделать это без промедления! Близится Великий пост, и вы надолго прекратите увеселительные приемы. Вы поняли меня, миледи?

– Несомненно. – В ее голосе явственно прозвучало презрение.

Все чаще и чаще наши разговоры заканчивались язвительными перепалками, исполненными затаенной враждебности, недоверия и слабеющего уважения. Однако я, как и прежде, желал свою жену и искал с ней встреч. Непонятная притягательность. Анна дразнила и мучила меня, не принося утешения моей душе.

Через несколько месяцев стало ясно, что противники присяги предстанут перед судом. В конце 1534 года парламент издал еще один закон: Акт о супрематии, провозгласивший меня главою церкви Англии и определивший как измену «злоумышленное стремление» лишить меня любого из моих законных титулов. Теперь узникам Тауэра предъявят новые обвинения.

Епископ Фишер спокойно переносил тюремное заключение, никак не пытаясь облегчить свою участь. Папа запоздало выступил в его защиту, провозгласив кардиналом. Но Фишера это уже не волновало. Он достиг преклонного возраста и, являясь, в сущности, продолжателем дел моей бабушки Бофор, после ее смерти так и не освоился в новом изменчивом мире. С самого начала «королевского дела» (именуемого порой «разводом») он ставил мне палки в колеса. В ходе официального слушания «бракоразводного» иска в Блэкфрайерсе Уорхем представил список всех епископов, поддержавших мою сторону, включив в него и Фишера.

Но Фишер, исполненный мрачного достоинства, встал и заявил:

– Это не моя подпись и печать.

Уорхем признал, что имя Фишера «добавили», допуская, что он выразит согласие с законным решением.

– Нет ничего менее законного, ваше преосвященство, – проворчал он.

Поначалу против меня выступали и другие, сам Уорхем к примеру. Но в конце концов из всего высшего духовенства при своем мнении остался один непреклонный Джон Фишер.

В итоге 17 июня 1535 года он предстал перед судом по обвинению в государственной измене, выразившейся в отказе признать за королем высшую церковную власть. Он заявил, что по Божественному закону король не может быть главой церкви, хотя пытался оправдаться, отвергая обвинение в «злоумышлении». Но суд вынес вердикт: виновен и заслуживает смертной казни.

Из Тауэра в суд доставили и настоятелей картезианских приоратов Бовейл (в Ноттингемшире) и Аксхольм (в Линкольншире). К ним примкнули еще три мятежных монаха из Лондонской обители. Все они в последний раз отказались дать присягу. По их словам, они никогда не предполагали, что личное мнение может быть преступлением. Но это не убедило дознавателей. Каждого из них приговорили к символическому повешению, после чего еще при жизни их надлежало выпотрошить, внутренности сжечь, а тела четвертовать. Приговор привели в исполнение четвертого мая. Говорят, что изменники шли на казнь, радуясь и распевая псалмы, и совершенно спокойно смотрели, как четвертуют по очереди их собратьев.

Нерешенным оставалось дело Мора.

Ему тоже пришлось предстать перед судом, перед грандиозным и публичным судом в самом большом зале королевства: в Вестминстере, где проводились коронационные пиршества. Мор не мог рассчитывать на меньшее, достигнув великой славы и власти в политическом мире.

Сначала было несколько предварительных слушаний, или дознаний. Этим занимались Кромвель, Кранмер, Одли (сменивший Мора на посту канцлера), Брэндон и Томас Болейн. Перед ними он хранил молчание. Я мог бы сообщить о его сложных умозаключениях, но не захотел. Правда заключалась в том, что он (будучи опытным адвокатом) сам провел свое дело с законным педантизмом, то есть, по существу, свел его к выяснению того, являлось ли его безмолвие злонамеренным. Таким образом, судьи обсуждали не самого Мора, а разные с юридической точки зрения толкования молчания.

Его софистика и приверженность букве закона не произвели впечатления на судей, и они признали его виновным.

Мор наконец понял, что его тактика не принесла ему пользы (и что судьи докопались до истинных его намерений), и попросил дозволения сделать заявление. Его просьбу удовлетворили.

– Сие обвинение основано на парламентском законе, который прямо противоположен законам Господа и Его Святой церкви, – сказал он.

Далее Мор пустился в объяснения того, что нельзя издавать законы, управляющие церковью в отдельной стране, если они противоречат законодательству других государств. Англия не вправе объявить себя вне закона, признанного в остальном христианском мире. А наш парламент во главе со мной такое право за ней признал… И на том прения закончились.

Я удержался от описания подробностей судебного процесса Мора, к чему ворошить печальное прошлое… Мучительно вспоминать каждый шаг или весомые аргументы, когда одно действие, одно слово могли изменить приговор. Родственники навещали Мора в Тауэре, прилагая все силы к тому, чтобы уговорить подписать присягу, оправдаться и выйти на свободу.

В Тауэре он проводил время в сочинениях. Там из-под его пера вышли несколько трудов, частично на латинском, – самым значительным из них стал трактат «Моление душ», в коем он размышлял о последних часах жизни Христа, – а также прочие благочестивые произведения на английском языке: «Диалог об утешении в невзгодах» и «Четыре насущных предмета». В последнем трактате действительно описывались четыре вещи, которые человеку суждено познать на смертном одре: смерть, суд Божий, муки чистилища и вечные небесные радости.

Всесторонне исследовав уход из жизни, Мор пришел к выводу, что не бывает понятия «легкой» смерти. «Ибо пусть не случилось худшее, пусть ты еще только при смерти, однако по меньшей мере уже лежишь в постели, твоя голова раскалывается от боли, ноет спина, кровь струится по жилам, сердце бьется, грудь вздымается, плоть дрожит, твой рот открыт, нос заострился, ноги мерзнут, захват пальцев слабеет, дыхание сбивается, силы покидают тебя, жизнь иссякает, близится смерть…» – и все эти мучения нам предстоит перенести.

Из окна в Тауэре Мор смотрел, как увозят в Тайберн к месту мучительной казни картезианских монахов и Ричарда Рейнолдса из Сайона. Говорят, он жадно смотрел на них, а потом сказал своей дочери Маргарет (она продолжала навещать его и умоляла раскаяться): «Вот, Мэг, разве ты не видишь, как сейчас эти благословенные отцы радостно, словно женихи на венчание, отправляются на смерть?»

Он бранил себя за грешную жизнь. Более того, его всегда удручали мысли о греховности людских намерений и существования всего земного мира.

Мор писал:

«Но ежели истощены мы мучениями и горестями упорных стремлений изменить наш мир, средоточие забот и покаяний, превратить его в блаженный покойный приют, ежели стремимся познать мы Небесный покой на земле, то навеки лишаем себя истинного счастья, и сами запоздало, уже не надеясь на прощение, приходим к покаянию и к принятию невыносимых нескончаемых страданий».

Мор полностью отдался во власть своих тайных страстей. Рассказывают, перед тем как пойти на первое дознание, он закрыл калитку в Челси и пробормотал: «Хвала Господу, битва наконец выиграна». Он бежал из спокойного дома, от жены и детей и возблагодарил Бога за то, что они не будут больше досаждать ему, удерживать от пути монаха, которым он хотел стать в юности, когда служил послушником у картезианцев. Он больше никого не хотел видеть. Непостижимый выбор! За долгие годы ни я, ни мои придворные мудрецы не смогли понять его.

Когда Маргарет приходила к нему в Тауэр, он выразился с предельной ясностью: «Я уверяю тебя, поверь мне, родная добрая дочь, если бы не было у меня жены и вас, детей моих, я не выдержал бы так долго мирской тесноты… удушающей тесноты».

Итак, он прошел испытание, отрекся, хотя и запоздало, от всего бренного и преходящего и мог с чистой совестью принять свои обеты. Душа его, несомненно, получила великое облегчение. Он не разочаровал и не предал самого себя ради суетной жизни.

Казнь назначили на 6 июля 1535 года. Мор сообщил дочери: «Как уместно и подобающе, что моя встреча с Богом произойдет в такой славный день – в канун праздника Фомы Кентерберийского»[92]. Его свидание с вечностью совпало со значимой датой церковного календаря, и это принесло ему умиротворение.

Что испытывал я, получив эти известия? Возможно, чувства отца, чья дочь безумно счастлива, хотя выбрала глупого жениха? Мог ли я радоваться за нее, печалясь в душе? Или мне следовало, использовав свою власть, запретить ее брак?

Как мог я предотвратить венчание Мора с Небом, раз обручение его состоялось еще в ранней юности?

Однако я нуждался в нем здесь, на земле!

Если я еще мучился, пытаясь найти пути его спасения из Тауэра, то сам он, сразу после визита Кромвеля, стремившегося сообщить ему о моих переживаниях и любви, с удовольствием откликнулся на это новыми стихами.

Ах, лестная Фортуна, прекрасен лик твой тленный,

Заманчивей улыбки не видел белый свет,

Велик соблазн спасенья от гибельного плена,

Однако в грешной жизни, увы, спасенья нет!

Господь открыл мне скудость земных услад и лет,

Лишь в Гавани Небесной я обрету покой,

Твои ж отдохновенья сменяются грозой.

И так всю жизнь он стремился оказаться вне досягаемости от любых земных обязанностей и уз.

63

Казнь Фишера должна была состояться двадцать второго июня. Судьи вынесли ему такой же приговор, как картезианским монахам.

– Я не могу представить столь ужасную смерть, – сказала Анна.

– Такова традиционная казнь изменников, – заметил я. – Неужели вы не знали об этом?

Любой ребенок в Англии видел самые разные казни. Тайберн был популярным местом публичных экзекуций. Туда приходили семьями, приносили подстилки и корзинки с едой. Родители заставляли детей смотреть на эшафот и приговаривали: «Чтобы вы не вздумали решиться на преступление». На редкость поучительное зрелище. Я всегда жалел о том, что адские муки не представлены нам столь же наглядно.

– Нет. Я ни разу не была на казни. Не хочу смотреть на это.

Она сильно разволновалась.

– А следовало бы. Вы королева и должны знать, на что обречены изменники.

– Но я не вынесу вида костра! – сказала она. – Страшный всепожирающий огонь начинает лизать тело осужденного, и он корчится в муках… Ох, недаром ад – это дьявольское пекло! Я не желаю попасть туда, нет, никогда, ни за что…

– Тогда не грешите, моя милая, – с улыбкой сказал я.

Спасительное средство имелось в наличии. Те, кто не хотел гореть в аду, точно знали, как избежать сей участи. Путь спасения всем известен.

– Пощадите Фишера! – взмолилась она. – Избавьте его от сожжения. Никто не заслуживает такого!

– Одна подпись на бумаге могла бы вообще отменить казнь.

– И все-таки…

Я и сам намеревался облегчить его приговор, заменив его безболезненным отсечением головы. Но страстность Анны привела меня в недоумение. Она открылась мне с новой, незнакомой стороны.

– И давно вы испытываете ужас перед огнем? – спросил я.

– С раннего детства. Моя комната загорелась из-за полена, которое выпало из камина на стоявшую рядом скамеечку. Она вспыхнула, но вскоре потухла. Я смотрела на нее, а потом задремала – и проснулась, когда вокруг уже вовсю пылал пожар. Ужасная жара, дьявольская усмешка огня… «Я одурачил тебя, а теперь заберу к себе…» – Анна содрогнулась. – Жуткий треск и шипение…

– Успокойтесь. Фишера не сожгут, – заверил я ее.

Опального епископа ждал скромный эшафот на Тауэрском холме, сразу за крепостными стенами. Фишер всю жизнь оставался аскетически сухопарым, но четырнадцать месяцев заключения, по словам очевидцев, превратили его в «живые мощи». Он спокойно готовился к казни, настояв, чтобы ему разрешили надеть его лучшее облачение, словно собирался в этом наряде войти в рай.

Так оно, должно быть, и случилось. Но его кончина обернулась для меня рядом новых неприятных испытаний.

Отрубленную голову Фишера, как обычно, обварили кипятком и выставили на Лондонском мосту. Стояла безветренная летняя жара, от Темзы поднимался запах нечистот, и ее воды вяло плескались, накатывая на мостовые опоры. Мертвая голова (без кардинальской шапки, которая придала бы ей слишком жуткий вид) должна была разлагаться, вызывая страх и отвращение у горожан. Однако вместо этого она оживала на глазах! Люди начали почтительно сходиться к ней, дабы обратиться с мольбами…

Просили ходатайствовать за них перед Богом.

Фишер приобретал черты святого заступника.

Я приказал покончить с этим. Под прикрытием ночи посланные мной исполнители сняли голову и бросили ее в реку.

Рождение святого Фишера было приостановлено. Но погода и настроение оставались скверными. Тлетворные речные испарения сеяли заразу среди лондонцев. Пора было завершить дело изменников, казнив Мора. После чего я отправился бы в ежегодное путешествие, отвлекся от неприятностей, поговорил с подданными и умиротворил их. Они нуждались в моей поддержке.

К несчастью, весь двор погрузился в оцепенение, как в одной из сказок про колдуний, насылающих на людей забытье. Анна, казалось, страдала более других, пребывая попеременно то в лихорадочной тревоге, то в полной апатии. Окружающие напоминали сонных мух, они копошились в приемных залах, будто твари, лишенные мозга, шатались по дворцовым коридорам, как призраки, жаждущие покаяния.

И вдруг королева сообщила мне новость, которая вывела меня из зачарованного состояния.

– Я жду ребенка.

Магические слова. Слова, призывающие к действиям.

– Хвала Господу! – воскликнул я.

Все будет хорошо. Из-за бед и постылых мятежей я начисто забыл о своем изначальном стремлении, о необходимости рождения принца.

Я заключил Анну в объятия, ощутив под тонким шелком платья ее гибкое стройное тело, и еще раз возблагодарил Всевышнего.

Наступило шестое июля. Через две недели после кончины Фишера пришел черед Томаса Мора. Я даровал его дочери Маргарет разрешение присутствовать при исполнении приговора. Он завещал ей свою власяницу (да, он носил ее даже в тюрьме!). Говорят, его родные берегут ее как семейную реликвию. Жене он не передал никаких посланий.

Выдался душный и знойный день, за окнами царил гнетущий сумрак. Воздух вместо летней свежести пропитался зловещим предчувствием.

Со свойственной ей смелостью Анна решила победить общий настрой и устроила в своих апартаментах карточную игру с не менее смелым названием: «Папа Юлий». Она заказала много игральных досок, которые специально разрисовали для этого изобретенного летом 1529 года развлечения. Центральное место на доске отводилось папе Юлию (именно он в 1503 году даровал исходное разрешение на наш брак с Екатериной), а вокруг располагались секторы с названиями «интрига», «брак», «вражда» и «развод». Столы установили по кругу для удобства перемещения игроков и заключительного определения магистра игры, получавшего главный приз. Начало азартного состязания назначили на десять утра, после завершения трапезы, и его следовало продолжать до тех пор, пока не выиграет магистр.

Возле распахнутых окон королевской приемной выстроились слуги с опахалами, пытаясь создать в зале искусственный ветер. Чаши с благовониями источали аромат роз, коего недоставало застоявшемуся садовому воздуху. Поскольку жили мы в Гринвиче, с воды до нас порой долетали порывы приятного ветерка. В других дворцах духота переносилась гораздо тяжелее.

У Анны собрался весь двор, от членов Тайного совета до фрейлин. Прибыл и Крам, явно желая попытать счастья; к нам присоединились и братья Сеймур, Эдвард и Том, вернувшиеся из бесплодной дипломатической миссии в Париж; дядя королевы Норфолк и… ну, в общем, как я и сказал, все придворные.

Из-за удушающей жары цвет лица Анны мало отличался от желтизны ее платья, однако она, превозмогая вялость, порхала по залу, поскольку решила сама объяснить гостям правила игры. Трель колокольчика возвестила о начале первого раунда. За моим столом оказались Томас Одли, Ричард Рич, главный поверенный короны, и Джейн Сеймур, младшая сестра Эдварда и Тома. Я видел ее впервые.

Все участники выглядели великолепно. Одли вел себя покладисто и весьма осторожно, Рич казался спокойным и довольным; а милая кротость госпожи Сеймур успокаивала душу. Все они играли сообразно с их темпераментами, и в результате я легко победил, поскольку один делал смелые и рискованные ставки.

При всей затейливости игра «Папа Юлий» принадлежала прошлому, а наши времена осложнились новыми обстоятельствами. Ведь после смерти Юлия сменилось уже три понтифика. Мой враг Климент (или он был моим другом? несомненно, мне еще не приходилось иметь дело с более вялым противником) отошел в мир иной, уступив тиару гораздо более расчетливому господину, Алессандро Фарнезе, получившему имя Павла III. Ходили слухи, что он намерен осуществить угрозу Климента: начать против меня священную войну. Римская католическая церковь наконец собралась с силами и решила пойти в атаку, оправившись после начальных успехов Мартина Лютера. Папу Юлия было легко понять и одурачить; разве мог он выиграть в хитроумной настольной игре?

Раунд закончился, и я испытал смутное разочарование, хотя под конец как раз сделал рискованную ставку. Меня очень радовали партнеры, особенно леди Сеймур – она так изящно держала карты и подталкивала фишки в ячейки. Непостижимо, но движения рук и плеч грациозной женщины могут быть притягательны, подобно завораживающему ритуалу или танцу.

Прозвенел колокольчик, и нам пришлось переместиться за другие столы. Вместе с отраженными лучами солнца в зал проникали жаркие потоки воздуха, поднимающегося от реки.

Полдень. Мора вывели из крепости…

У эшафота он обернулся к тюремщику и попросил: «Пожалуйста, господин лейтенант, помогите мне взойти, а уж сойти вниз я постараюсь как-нибудь и сам».

– Теперь вы приступаете к накопительному раунду, – пояснила Анна. – Вы можете сохранить очки, однако штраф будет вычитаться из общего счета…

Сидя в Тауэре, Мор не брился и отрастил длинную бороду. Он положил голову на плаху и шутливо сказал палачу: «Погоди немного, дай мне убрать бороду, ее незачем рубить, она никогда не совершала государственной измены».

Мы сыграли второй раунд. За моим столом оказались удачливые игроки – Кромвель, Норфолк и Эдвард Сеймур. Правила усложнились. Мои противники не осторожничали. Придерживаясь избранной стратегии, они не только вперед просчитывали пару ходов, но и предугадывали случайные комбинации.

Жара становилась удушающей. Капли пота стекали по моей шее, пачкая прекрасный кружевной воротник.

Мор был немногословен. Его высказывания отличала гениальная краткость. Взглянув последний раз на собравшуюся на Тауэрском холме толпу, он попросил людей помолиться за него и засвидетельствовать то, что он принимает смерть ради торжества Священной католической церкви, оставаясь ее верным слугой.

– Вы пропустили «интригу», ваше величество, – заметил Кромвель. – И теперь вам придется проиграть этот раунд.

– Как легкомысленно с моей стороны, – согласился я.

Мор повернулся к палачу, проявлявшему явную нерешительность: «Соберись с духом, приятель, и смелей выполняй свое дело. Шея у меня коротка, поэтому целься хорошенько, чтобы не осрамиться».

Плохо нанесенный удар топора означал пытку и унижение.

– А у меня есть еще один ход в запасе, – заявил Сеймур. – Мне удалось все-таки сберечь его.

– Вот ловкий плут, – улыбнулся Норфолк. – Вечно сидит с задумчивым видом, словно уже открыл все карты.

– А у меня еще два хода, – вставил я. – И одним я убираю вашу ставку.

Я выкинул из ячейки «интрига» его фишку.

– Вам, ваше величество, надо было увеличить ставку, – заметил Кромвель.

– У меня не осталось средств, – ответил я. – А мужчине не следует влезать в долги.

– Вам известно, где вы можете получить все необходимое, – сказал он. – «Стучите, и отворят вам»[93].

Его фальшиво-праведная библейская цитата в тот омерзительный день прозвучала очень неуместно.

«Я умираю как добрый слуга короля, но в первую очередь – Бога».

Пушечный залп из Тауэра разнесся над водой, и отзвук его достиг игрального зала. Мор умер. Ему отрубили голову.

– Ваш ход, ваше величество.

Три моих партнера вежливо ждали.

Я сделал свой ход. Я знал, каким он будет, уже в первых раундах. Всякий раз, взглядывая на бродившую между столами Анну, я видел, с каким интересом она следит за картежниками, коих охватил непристойный азарт. Порочная игра, порочная жена, и порочно мое желание обладать ею…

Жизнь наша смердела хуже, чем зловонная июльская Темза. В ней не осталось ничего хорошего.

Испытав приступ удушья, я оттолкнул ногой стул и покинул зал.

64

Я попал в дивный хрустальный – или ледяной? – дворец. Трудно сказать точно, поскольку я не мог дотянуться до его колонн и стен. Они переливались и сверкали, как сосульки. Но не таяли, хотя было тепло.

И я беседовал с владельцем того удивительного замка, упрашивал его стать моим слугой или советником. Однако именно он устанавливал здесь правила и выдвигал условия. Он выражал свои мысли предельно ясно и хладнокровно. Я расстроился, поняв, что мне не удастся уговорить его. Мне хотелось, чтобы он в полной мере проявил свои гениальные способности, но его это не интересовало. Неужели у него действительно иное призвание? Его не соблазняла мирская слава… Огорченный его неприступностью (или тем, что не могу сам служить ему), я спросил, к чему же он стремится.

Он залился самодовольным, неприятным смехом и взмахнул рукой в перчатке. Стены рухнули и превратились в водный поток, который забурлил под моим креслом. Меня понесло по течению, в отчаянии я ухватился за подлокотники, поставил ноги на перекладину, и темный водоворот закружил меня…

Но вот я вынырнул из объятий сна. Казалось, на меня обрушился водопад. Струи бежали по оконным стеклам, в ушах звенела громогласная дробь дождевых капель. Влага просочилась внутрь сквозь щели между камнями или в связующем их растворе.

В голове у меня прояснилось. Ливень. Но вечер не предвещал дождя. Невероятно. Я же сам видел безоблачный закат. Вымокшим полям даровали передышку. Набухшие колосья просохнут и поднимутся с земли, и тогда урожай будет хорошим. Вот что сулило нам вчера ясное небо.

Но на дворе лило как из ведра, шум дождя проник даже в мой сон. Хляби небесные разверзлись над английской землей…

В народе уже начали судачить: «Хлещет не переставая со дня казни Томаса Мора». Действительно, шестого июля к вечеру небеса нахмурились, и с тех пор вот уже шесть недель шли беспрерывные ливни. Затопленные овощи начали гнить на корню. Пока оставалась надежда на зерно – овес, ячмень, пшеницу. Но что будет, если и их ценный урожай погибнет!

Проклятые дожди! Соскочив с кровати, я подошел к окну. Погода не отличалась приятной кротостью. По стеклам хлестали яростные тяжелые капли.

Заворочавшись на своем тюфяке, Генри Норрис перевернулся на бок. Теперь он не мог спать за моей кроватью, она стояла слишком близко к наружной стене, которая сочилась влагой и успела заплесневеть. Ему пришлось перетащить свою постель в глубину опочивальни.

От сырости на Тауэрском мосту уже почернела (как мне доложили) насаженная на кол голова Мора. По крайней мере, она не превратилась в объект суеверного поклонения, как случилось с головой Фишера. Сам я не видел, да и не хотел видеть ее.

Все эти неприятности вызывали у меня досаду и отвращение. Скорее бы закончилось это летнее наваждение, скорее бы год прошел, сколько же можно любой каприз погоды (совершенно естественный и нормальный) рассматривать как некое знамение или Божью кару?! В будущем году к этому времени у нас уже будет наследник трона. У Анны родится сын. Тогда посмотрим, вспомнят ли они Мора… помянут ли его хоть раз в своих молитвах! Люди непостоянны и легкомысленны. Рождение принца, подобно водам Леты, смоет их воспоминания, подарит им забвение, скроет за непроницаемой пеленой и Мора, и Фишера, и присягу.

Одно событие сводит на нет другое – разве не так? Любое завоевание имеет свою цену. И эти неприятности стали моей расплатой за Анну.

Ветер со свистом швырнул в окно пригоршню брызг.

«Злобствуй сколько угодно! – смело подумал я. – Выплескивай неукротимую ярость, а победа все равно останется за мной».

Назрела крайняя необходимость летнего путешествия по королевству, надо было успокоить народ, посмотреть, как он настроен. Однако я не посмел подвергнуть беременную Анну дорожным опасностям, несмотря на наличие сравнительно удобного паланкина; да и сам я предпочел остаться, чтобы приглядывать за ней, обеспечить ей лучший уход.

Новая беременность протекала гораздо тяжелее, и королева постоянно пребывала в раздражении. В голову ей лезли ужасные глупости, к примеру она твердила о том, что не сможет выносить здорового сына, пока живы Екатерина и Мария. Утешала ее только музыка, она потребовала, чтобы Марк Смитон стал ее личным музыкантом, ибо только его лютня «отгоняла от нее злых духов». Она нуждалась в развлечениях, и я пригласил ко двору оксфордских лицедеев, приказав им сочинить и представить «легенду былых времен». Они придумали историю о докторе Фаусте[94] и показали ее затейливо и грандиозно – демоны в клубах красного дыма утаскивали грешного Фауста в преисподнюю. Восторгаясь представлением, Анна проявила живой интерес и к красному дыму, и к неожиданному появлению дьявола, поскольку сама пыталась добиться такого же впечатляющего эффекта, когда ставила свою драму «Схождение в ад кардинала Уолси». Геенна огненная неизменно привлекала внимание творческих натур.

Поведение Анны, на мой взгляд, никак не соответствовало ее положению: беременные женщины обычно довольны, умиротворенны, их целиком поглощают мысли о будущем ребенке. Она же вела себя крайне беспокойно, глаза ее постоянно лихорадочно поблескивали, и лишь собственные интересы имели для нее значение. Впрочем, главное, чтобы все это не вредило ребенку. Ведь Анна была особенной, не похожей на остальных, и все, что близко касалось ее, всегда волновало меня.

Проклятые дожди шли до конца лета. Бывали, правда, редкие ясные деньки – казалось, солнце посмеивается над нами, подобно красотке, которая напропалую заигрывает со всеми, не имея намерения одарить кого-либо своими ласками. Урожай ранних зерновых погиб, на полях стояла вода, поэтому нельзя было повторно засеять их. Грядущая зима сулила нам по меньшей мере серьезные лишения, а в худшем случае в стране мог начаться голод.

Исполнившись страха, люди зачастили в святые места, дабы вознести молитвы Деве Марии, Томасу Бекету и другим небесным заступникам, уповая на то, что их призывы о помощи будут услышаны. Монастыри благодаря большой волне паломников пожинали обильные плоды, как не замедлил напомнить мне Кромвель. Я разрешил ему назначить ревизоров для составления описей доходов и землевладений всех церковных заведений Англии, дабы определить их суммарную ценность – valor ecclesiasticus[95]. Исполнители быстро разъехались по всему королевству, чтобы как можно скорее собрать нужные сведения.

Крама порадовало то, что обильный поток пожертвований заполняет нынче церковные сундуки. Я счел это зловещим. С Лондонского моста исчезла голова Мора. Кто и зачем убрал ее? Может, ее решили захоронить с почестями, устроив очередное святилище?

Мне не с кем было поделиться тревожными мыслями и опасениями. Крам не относился к тому типу людей, которые придавали значение собственным или чужим домыслам. Он с готовностью обсуждал дела, а не их возможные смутные последствия. С Кранмером мы чаще сходились во взглядах, но он сам имел такое множество дурных предчувствий, что мне вовсе не хотелось подливать масла в огонь.

Анну затянула круговерть дворцовых развлечений. Ее совершенно не интересовало, что происходило за дверями гостиной. Поскольку из крайней нервозности она чуть что впадала в меланхолию, мне не хотелось тревожить ее. Оберегая драгоценную ношу в животе королевы, я во всем потакал ей, на все радостно соглашался. Правда, запретил жене излишне оживленные пляски. За исключением балов.

А посему однажды поздним вечером, когда Анна удалилась на отдых, якобы в состоянии полного изнеможения, я, не веря своим глазам, увидел ее в страстном и необузданном танце. Мы тихо отужинали. В августе я отпускал всех придворных, пожелавших навестить родных. Во время летнего охотничьего сезона, когда и я сам обычно отправлялся в путешествие по стране, во дворце становилось почти пусто. Анна оставила в своей свите одних мужчин, фрейлины разъехались. Нашу трапезу сопровождали доносившиеся из соседней комнаты заунывные звуки любовных баллад Марка Смитона, которые едва не перекрывал мерный шум непрестанного дождя.

Анна с таким брезгливым видом ковырялась в тарелке, что я, изменив своим правилам, осторожно напомнил ей о том, что ребенку требуется дополнительное питание. Как же она ненавидела благоразумные советы! Однако тут уж я не мог молчать. Чего доброго, королева уморит голодом моего сына!

– Я кормлю его! Кормлю! – возразила она. – Я отлично питаюсь.

– Что-то незаметно. Вы страшно похудели. Сколько месяцев прошло с начала беременности?

– Пять.

Мне вспомнилось, как выглядела Анна в апреле, месяца за четыре до рождения Елизаветы. После того провального для нее кануна Пасхи. Тогда ей пришлось добавить в платье декоративные вставки…

– Да. Тогда в конце апреля мне уже расширили одежду.

«Она прочла мои мысли!» – потрясенно подумал я, осознав вдруг тайные способности Анны и почти не слушая ее дальнейшие оправдания.

– Но вторая беременность отличается от первой, – продолжила она. – Каждый ребенок развивается по-своему… и мое тело меняется по-разному. – Неожиданно она начала есть. – И я не забываю кормить его. И поэтому он растет.

– Но не кажется ли вам, что ваш живот неестественно мал? Что говорит ваш лекарь?

К прежним мрачным предчувствиям добавилось еще одно.

– Доктор Бичи? – Она пожала плечами. – О, его это не волнует…

После ужина Анна пожелала мне доброй ночи, добавив, что очень устала и хочет пораньше лечь спать. Все могло бы сойти ей с рук, если бы мне не пришло в голову собственноручно приготовить ей успокоительный напиток, благотворно влияющий на сон. И вот, придя через час в ее покои, я обнаружил следующую картину.

Возглавляя дикую танцевальную оргию, Анна извивалась в компании брата и прочих кавалеров, делая крайне опасные акробатические трюки. Для полного сходства с обезьяной ей не хватало разве что хвоста. Мужчины кружили вокруг нее в лихом танце, выстукивая ритм каблуками и отвешивая поклоны: их головы украшали причудливые шляпы, а в руках громко щелкали кастаньеты. Бурные музыкальные пассажи подчеркивались оглушительным и ритмичным боем ударных инструментов. Звон тамбуринов, перестук каблуков и кастаньет совершенно заглушили скрип открытой мной двери. Никто меня не видел… минуты две или три. Наконец пролетавший мимо Джордж заметил мое появление. Он остановился так неожиданно, что в него врезался следовавший за ним Фрэнсис Уэстон.

– Ваше величество! – воскликнул Джордж, срывая с головы увенчанную перьями шляпу.

Музыка мгновенно затихла. Тем не менее Анна, казалось, еще целую вечность продолжала вызывающе кружиться в оглушительной тишине, привлекая к себе всеобщее внимание, а потом вдруг с идеальной грацией опустилась на пол передо мной.

Медленно подняв голову, она смело взглянула на меня.

– Мы устроили испанский карнавал, – заявила она. – Решили разучить пляски Валенсии.

Видимо, она ждала моего одобрения. Но не дождалась.

– Уходите, – сказал я ее кавалерам. – Все уходите. Живо.

Анна начала подниматься, но я положил руку на ее голову, вынудив остаться на коленях. Она пребывала в таком положении, пока все «испанцы» безмолвно покидали гостиную. Когда последний закрыл за собой дверь, я убрал ладонь.

– Почему? – коротко бросил я.

Плавно поднявшись с пола, она привычно отбросила назад волосы. Как же очаровывали меня когда-то изящные движения ее гибкого тела!

– Императорский посол только что прислал мне в подарок херес… новое вино. – Она показала на бочонок, который стоял на столе. – Мужчины попробовали его, и хмель ударил им в голову. – Она рассмеялась и добавила: – Херес оказался значительно крепче красного вина. Опасный напиток.

Хитроумная ложь. Ей, как всегда, удалось придумать правдоподобное объяснение. И я невольно восхитился ее находчивостью, как восхищался любым мастерством.

– Почему вы солгали о ребенке? – спросил я.

Мне уже было ясно, что она не ждет ребенка и ее беременность – чистый вымысел.

– Потому что вам очень хотелось его.

Вот ведь умница – никаких отрицаний, кои могла бы использовать менее опытная лицемерка. Охотно признаться во лжи, подобрав для нее благовидную и очаровательную причину.

– И я мечтала подарить вам сына, – продолжила она.

Великолепно. Обман превратился в добродетель.

– Из-за вас я отказался от путешествия. Именно сейчас мне, как никогда прежде, необходимо было проехать по графствам и успокоить подданных. Ваша ложь не позволила мне исполнить королевский долг. Вы обманули не только меня, вы обманули ожидания народа. Во время непрерывных дождей, когда люди ропщут и их недовольство порождает единственно возможный в данных обстоятельствах урожай – мятежи и измены, вы развлекаетесь, отплясывая в компании обожателей.

Я отступил назад. Мне не хотелось, чтобы она прикасалась ко мне.

– Вы обманщица, порочная лгунья. В ваших словах нет ни капли правды.

Она потянулась ко мне. Но все мое существо воспротивилось этому, заставив меня резко отшатнуться.

– Нет, не смейте дотрагиваться до меня!

– Пожалуйста, прошу вас!.. – воскликнула она, молитвенно протягивая ко мне руки.

– Вы омерзительная, непристойная женщина! – крикнул я, чувствуя себя невольным соучастником ее грешных деяний.

Это ощущение совершенно ошеломило меня и вызвало такое отвращение, что я мог думать только о бегстве. И тут порочная натура Анны проявилась с яростной и мощной силой. Она закинула назад голову и расхохоталась гортанным диким смехом.

Я развернулся и стремительно вышел из гостиной, не дав ей времени опомниться и… А могла ли она умилостивить меня? Сие уже неизвестно.

Покинув ее покои, я обратил внимание на разряженных стражников, застывших как истуканы у больших дверей, которые отделяли апартаменты королевы от остальных помещений дворца. Лица этих невозмутимых, сжимавших алебарды атлетов хранили тупое, бессмысленное выражение. На мгновение мне подумалось: не зачарованы ли они своей госпожой и подчинятся ли мне, если я прикажу связать ее… О, какие у них пустые, стеклянные глаза… Но нет, это всего лишь глупая фантазия.

Добравшись до своей половины, я быстро удалился в кабинет, куда не разрешалось входить никому из слуг. Именно там я всегда находил спасительное уединение. Сегодня вечером, однако, даже его родные стены давили на меня, точно своды подземного склепа. Мне казалось, что я не только не избежал опасности, но, более того, угодил в ужасную ловушку.

В ушах у меня вновь прозвучал язвительный смех Анны, породив очередную мощную волну отвращения и дрожь во всем теле. И я мгновенно узнал это физическое ощущение; раньше мне не раз приходилось испытывать его. Оно взывало к моему вниманию, неизменно предостерегая об опасности.

Впервые это тревожное предчувствие возникло в тот момент, когда давним вечером во Франции я услышал имя Анны Болейн, – и в ту же ночь меня встревожило черно-белое видение в темной долине. Меня охватил безымянный ужас, казалось, некая враждебная сила угрожает мне…

Стоит облечь смутное воспоминание в слова, и оно, магически вызванное из небытия, обретает зримые черты.

Когда я впервые приехал в Хевер, нашел Анну под ивами и мы столкнулись лицом к лицу, мою шею начало покалывать, по спине пробежали мурашки, а в голове промелькнули мысли о колдовском могуществе, вызвавшие необъяснимый страх.

Отвращение, порожденное присутствием пагубной нечисти.

Зло можно распознать – мы всегда получаем предупреждение о том, что оно близко. Облик его обманчив, а соприкосновение с ним тлетворно. Разумный человек слышит эту весть и бежит без оглядки, поскольку любое промедление опасно. Господь ниспосылает нам такую защитную благодать, подобно тому как Он придает гнилому мясу запах тухлятины и заставляет испорченных людей излучать мерзостные флюиды, хотя их внешность может быть привлекательной.

И не мне одному открылась истина. Мои подданные единодушно ненавидели Анну. Зрители угрюмо отказывались приветствовать ее на коронации, толпа женщин хотела забросать ее камнями на лодочной пристани, сельские жители плевали ей вслед. Даже дядя Анны Норфолк называл ее великой блудницей… Все они оказались правы. И только я столь долго оставался слепцом.

С другой стороны, зло призвано смущать нас, и обманчивость – одно из его орудий.

Я опустился на стоявшую под окном скамью и тут же вскочил. В затейливые узоры виноградных лоз на резной спинке дубовой скамьи змеей вплетался вензель из латинских букв H и А: Henry и Anne. Обезумев от любви, я заказал множество вещей с нашими инициалами. Теперь они бросались в глаза повсюду, начиная с мебели в моем спасительном убежище и кончая огромными клиросными решетками в капелле Кембриджа. Наши вензеля гордо красовались по всей Англии.

Отвращение есть веское подтверждение зла. Но главным доказательством, sine qua non[96], является ложь. Зло порождает ее так же неотвратимо, как огонь излучает тепло. Древнейшее и самое выразительное имя Сатаны – «отец лжи». Он наслаждается ложью и искусно сплетает тончайшую и изысканную паутину обмана, восхищаясь творением рук своих. Он не скажет правду даже тогда, когда она могла бы принести ему пользу, ибо ложь для него самоценна. Он гордится своими измышлениями и в силу того зачастую выдает свое присутствие.

Ложь – ради самой лжи, даже когда правда выгоднее для достижения желанной цели.

Зачем Анна солгала о своей беременности? Истина обязательно выплыла бы наружу через каких-нибудь несколько недель. И это обстоятельство зачеркивало все ее объяснения.

Притворство, таинственность, скрытность – все это, в сущности, размытые виды лжи. Анна меняла маски, выдавала свои фантазии за действительность…

Что еще указывало на ее порочность? Я испытывал смущение и подавляющее отчаяние. Мысли едва ворочались в моей голове, в ней царил полный хаос, как будто кто-то взболтал палкой грязь, осевшую на дне моего мозга. Неимоверным усилием воли я попытался стряхнуть наваждение. Какие же еще признаки?..

Гордость. Дьявольская гордость, стремление к власти и победам. Анна хотела завоевать человеческие души. Люди будто завороженные плясали сегодня в ее гостиной… Нет, при чем здесь все люди, она подчиняла себе только мужчин, женщины не привлекали ее, как и она их. Анна держала своих пленников в жестокой кабале… таким же она сделала и меня, превратив в раба своих желаний…

Какие чары заставили меня отречься от самых верных сторонников, от незыблемых убеждений и верований? Мои прежние друзья стали врагами – папа, Уолси, Уорхем, Мор, весь народ. Я порвал с родственниками, с семьей, порвал с дочерью, и меня отлучили от церкви.

Проклятия сыпались на меня со всех сторон. А я терпел их ради любви Анны.

Ради нее я… отрубил голову Мору, пытал и казнил монахов. Я попал в зависимость к собственному слуге, Кромвелю, который порой и сам, призывая к полному уничтожению монастырей, казался проводником зла. До сих пор что-то во мне восставало против его козней. Однако предубеждения мои были смутными, и я дал разрешение его «уполномоченным» и «оценщикам», которые теперь разбрелись по церковным владениям…

Дьявол стремится к разрушению. Моими руками Анне удалось погубить многих.

Дьявол убивает. Так сказал Иисус… Диавол был… человекоубийца от начала…[97]

Анна прокляла Уолси, и его ожидала потеря власти и таинственная смерть. Я думал об отравлении, но считал, что он принял яд по собственному желанию.

Каким же я был слепцом!

Уорхем тоже умер внезапно в нужный Анне момент.

Перси, отказавшийся от нее под давлением своего отца и Уолси, не смог ужиться с женой и теперь угасал от непонятной изнурительной болезни.

Моя сестра Мария открыто осудила мою страсть к Анне, поддержав Екатерину, и отказалась приехать на коронацию Анны. И Марией тоже завладел таинственный недуг, убивший ее в тридцать пять лет.

Кто-то пытался отравить за обедом епископа Фишера в собственном доме. Умерли двое его слуг, но Фишер выжил, поборов недомогание. Выжил, чтобы быть окончательно уничтоженным моей рукой – из-за того, что осуждал ложь и подписи под мнимыми документами. «Нет ничего менее законного, ваше преосвященство…»

Мне стало совсем тошно. Я чувствовал себя больным… отравленным. Возможно ли такое?

Да, она поразила и меня тоже. Непонятно откуда взявшаяся язва у меня на ноге мгновенно и таинственно исчезла, когда я сделал то, что пожелала Анна, – унизил Марию, отправив ее служить принцессе Елизавете и подарив королевскую резиденцию драгоценному брату Анны Джорджу… любимому родственнику.

А мое мужское бессилие?.. Неужели она наградила меня и проклятой немощью или само мое естество отказывалось соединяться с ней, хотя сам я не понимал причины своей слабости? А добившись победы, она вернула мне силы, чтобы привязать меня еще крепче.

Я начал угасать физически и, надо признать, духовно. Как и Фишера, меня оказалось не так просто уничтожить, но ущербный процесс начался. Тонкие руки Анны уверенно сталкивали меня на путь, ведущий к могиле.

Ее руки!

Тошнотворный страх охватил все мое существо; рот заполнился рвотной массой, и я выплюнул ее в стоявшую на буфете чашу.

Шестой палец Анны.

На ее левой руке был странный когтистый отросток, прилепившийся к мизинцу. Она научилась мастерски прятать его под длинными рукавами. Я примечал эту уродливую избыточность разок-другой. Однако в присутствии Анны меня всегда охватывало замешательство, и я, ослепленный, не осознавал толком того, что видят мои глаза.

Ведьминская отметина.

Желудок вновь взбунтовался и изверг зеленую горькую жидкость, ее капли, подобно фальшивым изумрудам, поблескивали на стенках чаши.

Анна читала мои мысли. Сегодня она без труда узнала, о чем я думал. Припомнилось и другое: для нее не было секретом мое желание упростить присягу для Мора, которое я так и не воплотил на бумаге.

Нет. Ее могущество не столь сильно, сюда, по крайней мере, ей не проникнуть. Я буду в безопасности, избавив себя от ее физического присутствия.

В голове все так же царил сумбур. Должно быть, Анна издали мешала моим мыслям, но не могла управлять ими или читать их.

Ее необходимо остановить. Надо распорядиться, чтобы отныне ее покои строго охранялись. А мне нужно уехать, уехать подальше, дабы вернуть прежние свободу и чистоту, окрепнуть телом и духом и придумать, как жить дальше.

Я отдам соответствующие приказы. Утром. Когда рассветет.

65

Мне думалось, что пылкость, с какой я когда-то ждал рассвета, навеки утрачена. Она жила во мне в детстве, в те времена, когда ночная тьма казалась врагом, а свет – другом. Луна, выходившая на небо днем, называлась у нас детской, поскольку мы предпочитали смотреть на нее при солнечном свете…

Восход принес облегчение. И в ясном свете мои ночные разоблачения Анны не превратились в глупости, как обычно бывает наутро с ночными размышлениями. Напротив, мои выводы стали еще более очевидными и определенными.

Анна была ведьмой. Она пропиталась злом, обретала в нем новые силы, злоупотребляла ими и злодействовала ради удовлетворения мелочного тщеславия.

Прошлая ночь принадлежала ей. Зато мне принадлежит утро. И до наступления грядущей ночи я должен убраться от ведьмы подальше.

Сезон охоты на оленей и косуль, мою любимую дичь, уже открылся, но мнимая беременность Анны вынуждала меня безвылазно торчать при ней. Неплохо будет вновь поохотиться, вспомнить веселые лесные забавы.

Ближайший лес, где в изобилии водились рогатые красавцы, находился в уилтширском Савернейке, в трех днях езды к западу от Лондона. Сэр Джон Сеймур, мой давний соратник, удалился в свой манор несколько лет тому назад и с тех пор служил хранителем тамошних королевских охотничьих угодий.

Я отправлюсь к нему, проведу несколько дней в Вулф-холле и спокойно обдумаю, что делать с обрушившимися на меня ужасными откровениями. Необходимо побыть в одиночестве. Да и видеть никого не хотелось. Нет, ради безопасности и удобства мне нужен слуга. Проверенный и надежный. Я могу попросить…

Из-за двери донеслись шаги. Я не спал сегодня в собственной кровати, вернее, вообще не ложился, и Генри Норрис отправился на мои поиски. Да, мне мог бы понадобиться Норрис. Осмотрительный. Молчаливый. Преданный.

Я открыл ему дверь.

– Давайте-ка собирайтесь, – оживленно сказал я. – Сегодня я уезжаю на охоту в западные края и хочу, чтобы вы сопровождали меня. – И, увидев его изумленное лицо, добавил: – Всего на несколько дней.

Нельзя, чтобы наш отъезд походил на поспешное бегство. Кроме того, необходимо удержать Анну от дальнейших зловредных деяний. Я не знал пока, как поступить с ней. Мысли разбредались. Ночные откровения подействовали на меня ошеломляюще. Они меняли все, и теперь именно мне следовало скрыться под маской. Мне нужно время, время на восстановление сил и размышления – увы, скорбные. Тяжел груз моих лишений. Помимо жены я потерял невинность и простодушие.

Путь на запад проходил в молчании. Лучи заходящего солнца согревали и успокаивали меня. Скорее бы приехать на место! Я устал и давно мечтал о передышке.

На первую ночевку мы остановились в окрестностях Уокингема. В Ридингском аббатстве встретили нас благочинно (в отличие от обители Святого Свитина!). Нам предоставили удобные и чистые покои и пригласили присоединиться к вечерней службе в часовне. Мы так и сделали, и я испытал огромное облегчение, встав на молитву. Братья предложили мне провести службу, но я вежливо отказался. У меня не осталось духовных сил для этого.

На гостеприимный маленький монастырь спустилась ночь. Монахи молча разошлись по кельям. Приор Ричард Фрост благословил нас и проводил в наши комнаты. Потом он зажег там свечи и с поклоном удалился.

Одинокая свеча на пустом столе. Вот и весь свет, что у меня остался… Я лег на скромную койку и натянул грубое шерстяное одеяло.

Кромвель говорил, что монахи грешны, а мелкие аббатства погрязли в более страшном разврате, чем в обители Святого Свитина. Однако здесь жили в благочестии и монастырь содержали в порядке. Я возблагодарил Бога, даже если их праведность была исключением, ниспосланным моей измученной душе. В ту ночь меня душили слезы, я плакал из-за Анны, жалел себя. Я любил ее, но любовь обернулась дурным наваждением.

На третий день к вечеру мы добрались до Вулф-холла, проехав краем Савернейкского леса. Великолепные охотничьи угодья не пугали путников глухими дебрями и зловещим мраком под плотно сросшимися кронами старых деревьев; наш взгляд радовали светлые рощицы, перемежающиеся полянами и низкорослым кустарником. Вулф-холл, небольшой фахверковый особняк, расположился на вершине холма, подобный островку цивилизации в море зеленой листвы.

Самым примечательным в маноре был гигантский амбар с пристроенной к нему огромной голубятней. Закатные лучи красиво очерчивали строение, и на его фоне хозяйский дом выглядел карликом.

Эдвард Сеймур удивленно поджал губы, но встретил нас весьма достойно. Он вдруг сильно напомнил мне епископа Фишера. Оба они отличались аскетической худощавостью, сдержанностью и смотрели на мир испытующими близорукими глазами. Тот и другой говорили меньше, чем думали.

– Мы рады приветствовать вас, – сказал он. – Нам приятно, что вы решили почтить здешние края своим присутствием.

Распорядившись, чтобы о наших лошадях позаботились, Сеймур пригласил нас в дом. Мы вошли в темный приемный зал – в давние времена в нем принимали рыцарей, облаченных в громоздкие доспехи.

– Отец неважно себя чувствует, – продолжил Эдвард, – за последний год он – простите уж мою откровенность – стал совсем ребенком.

– Так частенько бывает, – пробормотал Норрис. – То же самое произошло с моей матушкой. Тягостное зрелище…

– Да, плачевное, – согласился Эдвард. – При виде отца у меня сердце кровью обливается. Но мы не теряем надежды, что он справится с недомоганием и станет прежним. Увы, Джон Сеймур, в сущности, умер, его место занял младенец, блаженный дурачок. Умом я понимаю, что это не его вина, но сердце противится. Я обратился за советом к нашему священнику…

– Из местного прихода?

– Да. Он давно знает нашу семью. И он сказал, что порой Господь вновь превращает нас в детей, перед тем как призвать в мир иной. Но я не сумел постичь его слова. Ведь Бог созидает, а не разрушает. Непонятно.

– Мне тоже, – вставил я.

Господь позволил мне обвенчаться с ведьмой и дал мне ребенка от нее. Все гораздо сложнее, чем кажется. Всевышний стал своенравным, и могущество дьявола укрепилось.

– Вы увидите его за ужином, – сказал Эдвард. – Увидите, каким он стал, и вспомните, каким вы знали его.

Сколько еще мучительных перемен мне предстоит выдержать?

Большой зал с двумя рядами окон, хотя и без верхней галереи, оказался единственным вместительным помещением в скромном доме. Ведь в давние времена строили без размаха. В обширном Савернейкском лесу любили охотиться рыцари, и они частенько заглядывали к Сеймурам в Сент-Мурс-холл – так некогда назывался их манор. Поэтому зал достойным образом обновили – поставили длинные столы, грубые стены заштукатурили, побелили и искусно украсили щитами и церемониальными мечами. Очевидно, с тех пор здесь мало что изменилось.

Тем сентябрьским вечером к ужину собрались всего несколько человек, и мы уютно расположились на одном конце стола. Во главе его почтительно усадили хозяина – Эдвард с Томасом привели его, поддерживая под локти. Я занял почетное место справа от него.

С виду он совсем не изменился. Рядом со мной сидел все тот же Джон Сеймур, с которым мы сражались во Франции и делили походные трапезы. Его лицо и глаза были прежними. Он сохранил внешнюю благообразность, поэтому казалось, что все его прочие достоинства остались при нем. Логичное предположение.

Его голубые глаза задержались на мне. Он прошелся взглядом по моим волосам, лицу, одежде.

– Кто это? – капризно спросил Джон.

– Наш король, – ответил Эдвард. – Он приехал поохотиться с нами.

– Король?

Он же знал меня, подшучивал надо мной, сопровождал на верховых прогулках.

– Король Генрих. Генрих Восьмой.

Джон кивнул, но в глазах его ничего не отразилось. Мне захотелось сказать: «Помните Битву шпор[98], в тот день вы лихо преследовали французов! Как они улепетывали!»

По лицу его блуждала глупая улыбочка. Неужели разум совсем покинул его? Нет, не может быть. Еще не все потеряно. Он жив, кивает головой и ужинает вместе с нами… разве мог сэр Джон бесследно исчезнуть? Он все тот же, мы просто не знаем, как пробудить его память.

– Ах, какие вкусные были вишни! – воскликнул он. – Вишни, вишни… у меня совсем их не осталось… Ни одной.

Он поводил ложкой по тарелке.

Словно ребенок… Время для него повернуло вспять. Но это же противоестественно. Мы умираем от старости либо угасаем в болезнях. Никто не может вернуться в детство.

– Сейчас все будет, отец, – послышался ласковый голос, и кто-то наполнил его тарелку кусочками моркови и пастернака и мелко порубленной бараниной.

Сеймур улыбнулся и погладил заботливую руку.

Я обернулся, но сперва не разглядел ничего, кроме белого головного убора да блекло-бурого платья прислуги.

– Вы очень любезны, милая, – заметил я, коснувшись ее пальцев.

Она вела себя крайне ненавязчиво, но, видно, дело свое знала.

– Едва ли помощь родному отцу свидетельствует о любезности, – ответила девушка, отстраняясь.

– Так это Джейн? – удивленно спросил я, глядя ей вслед.

– Подлые французы, – заявил сэр Джон. – Они устроили нам засаду. Все так же лезут на рожон. Но папа каков! А новый… гораздо хуже Климента. – Он неодобрительно покачал головой, по-видимому не утратив былого интереса к политической жизни, и добавил с демонической усмешкой: – Говорят, он сосет пальцы на ногах.

Эдвард и Томас продолжали спокойно есть.

– Да, лижет свои копыта! – хихикнув, воскликнул сэр Джон так громко, что, казалось, охнули древние потолочные балки. – И, кроме того, северная башня нуждается в починке!

Отсидев за ужином подобающее время, я вышел из зала. Слуги увели старого Сеймура спать, и я отправился в отведенную мне спальню. Там стояла узкая жесткая кровать, источавшая затхлый запашок. В шесть утра в ближайшей приходской церкви пройдет месса, и мне хотелось посетить ее. А пока я улегся спать, мысленно помолившись… о благополучии сэра Джона, Анны и себя самого.

На утреннюю службу мы отправились большой компанией – все домочадцы Сеймуров, за исключением сэра Джона. Месса прошла быстро и незатейливо. Священник, такой же невзрачный, как окружавшие его серые камни, протараторил положенный латинский текст. Должно быть, он служил здесь целую жизнь, таскаясь из жилой пристройки к скромному алтарю и обратно, не ведая о неожиданностях или превратностях судьбы. Тихий воин Христа стал героем уже потому, что продолжал исправно нести службу в этом унылом приходе.

Выйдя из церквушки, я взглянул на Джейн, младшую сестру Эдварда. Она была бледнее тусклого утреннего света.

– Вы прекрасно ухаживаете за отцом, – похвалил я ее. – Это неблагодарная обязанность, но вы исполняете ее с любовью.

Я не мог сказать ей, сколь опечалило меня умственное расстройство сэра Джона.

– Почему же неблагодарная? – удивилась она.

Ее своеобразный голос казался знакомым. Она говорила прерывисто, с легким придыханием.

– Отец благодарен мне, – добавила Джейн. – А я рада, что могу отплатить ему за то, что он вырастил меня. Не многим детям даются такие привилегии.

Привилегии? Вытирать текущие изо рта слюни и нарезать мясо впавшему в детство старику?

– И давно ли он так… изменился?

– По меньшей мере уж два года. Когда я впервые отправилась ко двору, с ним все было в порядке. Но ко времени моего первого отпуска…

– Так вы были в свите королевы? И вам пришлось оставить службу?.. – деликатно поинтересовался я.

– Да. Я служила принцессе Екатерине в ее последние дни при дворе.

Спокойно, без колебаний она произнесла титул Екатерины. Джейн ни от кого не отрекалась и никому не изменяла. В ее прошлом не было ничего позорного.

– Вы могли меня видеть среди фрейлин королевы до коронации. А недавно брат опять пригласил меня в Лондон. Но… я поняла, что мне лучше остаться с отцом.

– Почему?

– Он нуждается во мне.

Порыв свежего ветерка взметнул ее юбки и попытался сорвать головной убор. От ветра щеки Джейн порозовели. И все же она оставалась очень бледной. Рассмеявшись, она поправила полупрозрачную накидку.

Ее движения… смех… слегка прерывающийся голос… Я узнал ее: это та странная девушка, озаренная лунным светом, с которой я разговаривал в приемной перед коронацией Анны.

– Ваша дочерняя преданность весьма похвальна, – одобрительно произнес я.

Сэру Джону повезло. Стала бы так заботиться обо мне Мария? Или Елизавета, будучи наполовину ведьмой?

– Не так уж я преданна, – возразила она. – Ибо каждое утро и по вечерам молюсь о том, чтобы к отцу вернулся былой разум. Я не могу любить его сейчас. Старалась, но не сумела. Мне хочется, чтобы он стал прежним, я не могу смириться с его новым обличьем!

– Однако вы помогаете ему! – изумленно воскликнул я. – Ухаживаете за ним, нарезаете ему мясо…

– И желаю, чтобы он изменился, – закончила она. – Разве такое отношение подобает любящей дочери?

Целыми днями я с удовольствием охотился, и каждый вечер на нашем столе появлялись блюда из оленины или зайчатины. Седьмого сентября священник отслужил особую мессу в честь второго дня рождения принцессы Елизаветы, и все мы помолились, желая ей долгой жизни и здоровья. Каких-нибудь пару лет тому назад жизнь представлялась мне совсем иной. Я верил Анне, а старый сэр Джон был еще здоров. Теперь Сеймур пускает слюни и хлопает в ладоши, когда священник благословляет его.

А что теперь поделывает королева? Нет, я не желал это знать.

Насколько я понял, хозяйством в маноре заведовала Джейн. Она не только утешала отца и нянчилась с ним, но руководила слугами, следила за пасекой и молочными коровами, разбирала белье. Она срезала травы и сушила их на стропилах под темной, пышущей жаром крышей старого амбара, а затем прокладывала ими одежду в сундуках. Джейн занималась домашними хлопотами со спокойствием лунного света, и создавалось впечатление, что все у нее получается легко, без малейшего усилия.

Меня влекло к ней, в ее присутствии я чувствовал себя свободным и невозмутимым – я не испытывал этого с тех пор, как впервые увидел Анну. Изысканная кротость Джейн стала для меня целебным бальзамом, спасающим от ядовитого Анниного зелья.

Я упорно искал с ней встреч, но она частенько ускользала. Джейн призывали дела… То сэр Джон требовал внимания, то ветер разметывал по траве аккуратно разложенное после стирки белье, то кошка испуганно мяукала на дереве…

Однажды днем мне удалось найти ее возле ульев. Сеймур завел маленькую пасеку в нижнем конце сада, и Джейн окуривала дымом один из ульев. Руки ее прятались в объемистых кожаных перчатках, а голову и лицо покрывала полупрозрачная белая накидка… Такое облачение почему-то навеяло воспоминание о свадебном наряде. Джейн тихо напевала, словно убаюкивала пчел колыбельной. Я стоял в сторонке под грушей, наблюдая за этим любопытным и непонятным мне ритуалом. Жужжание в улье прекратилось, словно насекомые беспрекословно подчинились и уснули, услышав волшебную песню. Девушка осторожно подняла крышку и вытащила рамку. Ее заполняли восковые соты, поблескивающие золотистым медом: пчелы потрудились на славу. Тихо приговаривая что-то, Джейн вставила в улей новую пустую рамку.

– Спасибо вам за мед, – тихо проговорила она, – простите, что потревожила вас. Надеюсь, вы заполните новую рамку медом и сделаете запасы на зиму.

Она с факелом в руке направилась к следующему пчелиному домику, белая накидка взметнулась за ее спиной, и облачка бурого дыма усыпили обитателей второго улья.

Джейн казалась воплощением чистоты и невинности. Именно сейчас, когда я совсем отчаялся и уже думал, что могущество порока безгранично, на пути моем встретилась та, чья светлая душа излучала успокаивающее целительное тепло.

Дни отдыха пролетели быстро, слишком быстро. У сэра Джона была прекрасная свора охотничьих собак, обученных загонять косуль и оленей; гончие помогали нам отыскать куниц, белок и зайцев; а мастифы ловко выгоняли из укрытий вредных хорьков и горностаев, еще не расставшихся с летней шубкой. Как умиротворяюще действовали на меня наши утренние выезды, когда под лучами нежаркого осеннего солнца мы преследовали в лесу добычу!

Понятная и простая жизнь, очевидные для любого охотника радости жизни… Даже убийства казались безгрешными – ни признаний, ни поводов, ни вины. А после охоты нас ждал великолепный ужин. Душа освобождалась от страхов, улетучивались тревожные мысли, ничто не отвлекало от любимого занятия, от лука и стрел, от намеченной цели.

В те удивительные, пронизанные янтарным светом осенние дни никто меня не искал и сам я ни в ком не нуждался. Мне ничего не хотелось, кроме неспешной встречи нового рассвета, я наслаждался свободой и постепенно свыкся с тем, что узнал об Анне. Странно – ужас первого потрясения едва прошел, а человек уже смирился с внезапными переменами.

Когда закончилась наша последняя охота и загонщики начали разбирать кучи дичи, сортируя, что пойдет на потрошение, а что на выделку мехов и кож, мне уже казалось, что я всегда знал о ведьминской, порожденной дьяволом натуре Анны. Да-да, я и прежде постоянно опасался, как бы ее разрушительная сила не уничтожила меня и дорогих мне людей. Больше всего она навредила Уолси, Мору и моей сестре Марии, а теперь от ее козней могут погибнуть Екатерина, моя дочь Мария, Фицрой… да и сам я тоже… Вероятно, даже дочь Марии Болейн, Кэтрин. Анна способна погубить любого, кто, по ее подозрению, был мне родным и близким.

Что произошло во дворце за время моего отсутствия? Никто внезапно не заболел? Шапюи намекал мне об отраве, а я высмеял его страхи, сочтя их очередным незатейливым маневром, цель которого – избавить Екатерину и Марию от участи политических изгнанниц. Не удивлюсь, если именно упорство Екатерины, желавшей самостоятельно готовить себе еду, до сих пор сохранило ей жизнь. Что там Анна говорила о сопернице? «Я смертельно ненавижу ее, так же как и она меня». Смертельная ненависть… Да, она не шутила.

Но ради чего понадобилось столько смертей? Неужели ведьма стремится уничтожить всех? Или только избранных?

Счастливые дни в Вулф-холле неизбежно подошли к концу, и мне пришлось вернуться в Лондон, в Гринвичский дворец, где находилась Анна. Я должен избавиться от нее, раз и навсегда лишить ее власти и сковать ее волю.

На обратном пути я с мучительной ясностью понял, насколько заражена влиянием Анны вся моя жизнь, включая множество самых невинных предметов. После побега в Вулф-холл я пребывал в таком потрясении и замешательстве, что ничего не видел вокруг. Теперь я слегка успокоился, и передо мной предстала полная картина.

Вдали показалась огромная круглая башня Виндзора. Там однажды осенью, в день, подобный нынешнему, я пожаловал Анне титул маркизы. Моя гордость, моя радость за нее откликнулись ныне насмешливым эхом призраков, обитавших среди этих древних камней.

Перед нами бежала свора борзых… Грейхаунд Анны, Уриан, однажды во время охоты загрыз корову. (Уриан, любимчик дьявола! Она даже собаку назвала сатанинским именем, а я в своей слепоте ничего не замечал.) Тогда я вознаградил понесшего урон фермера и, одурманенный любовью, счел это особой привилегией.

Скромный придорожный храм с Мадонной в желтом облачении напомнил мне о желтых цветах и платье Анны в тот злосчастный день в Хэмптон-корте.

Неужели прежнего не вернуть и отныне все, что я увижу – дворцы, церкви, сады, – вызовет воспоминания, которые будут жечь меня, точно раскаленные гвозди? Если бы окружающие меня вещи очистились от скверны, то я избавился бы от половины мучительной боли.

66

Вернулись мы тихо, и я не стал ничего сообщать гофмейстеру королевы. Единственный человек, которого мне захотелось увидеть, причем немедленно, был Кромвель. Затем я вызову Кранмера. Но сначала поговорю с Крамом.

Мы устроили совещание в его лондонском особняке. Он соседствовал с монастырем августинцев (ему вскоре суждено закрыться) и был расположен в удобной близости от Йорк-плейс. В отличие от владений Уолси дом Кромвеля выглядел скромным и непритязательным. Крам не давал пышных государственных приемов; смешно даже представить, что он пригласит на роскошный пир послов и влиятельных лордов. Однако его дом славился хорошей кухней, и редкие гости наслаждались изысканными блюдами и интересными для избранного круга разговорами… Так же бывало и у Мора.

Мор. Воспоминания о нем терзали душу. Я позволил им овладеть мной, надеясь, что постепенно их острота притупится. Иначе скорбь длилась бы вечно. Я все понимал, но приступы вины и печали истощали мои силы.

Мы сидели в уютной небольшой гостиной Кромвеля, окна которой выходили в обнесенный стенами сад. Три-четыре яблони еще гнулись под тяжестью плодов, хотя листва их успела пожелтеть. Груши и вишни уже обобрали дочиста.

– Нынче прекрасно уродились груши, – заметил Кромвель, в очередной раз улавливая мои невысказанные мысли. – Хороший теплый май способствовал бурному цветению, а последующие дожди крайне благотворно сказались на плодоношении.

Ливни и грозы хороши для груш, но губительны для ценных злаков. Бурное время не коснулось ничтожных, но унесло жизни Мора и Фишера.

– Отведайте-ка фруктовый эликсир, – предложил Кромвель, вручая мне маленький серебряный кубок с грушевым сидром.

Обменявшись пожеланиями здоровья, мы сделали по глотку. Вкус оказался мягким и тонким.

– Да, дожди пошли им на пользу.

Он отставил кубок и выжидательно взглянул на меня, прищурив темные проницательные глаза.

– Крам, последние две недели я охотился в западных краях.

Ему это наверняка известно – осведомители, конечно, добрались и до Вулф-холла, – но из вежливости мне следовало самому сообщить об этом.

– И добрая ли получилась охота? – с улыбкой спросил он.

– Более чем. Зайцы, олени, косули… каждый вечер мы до отвала наедались свежей дичью. Я успел забыть прелести охотничьей жизни. А вы, Крам, любите эту забаву?

– Да, предпочитаю соколиную охоту.

– Мне говорили, что у вас прекрасная коллекция ловчих птиц. Где же вы их содержите? Думаю, не в Лондоне.

– В Степни.

– Надо будет погонять ваших питомцев за добычей.

– С удовольствием.

Пауза. Вполне приятная, исполненная радужных надежд.

– Но сначала придется устроить травлю в дворцовых владениях. Нужно поймать одну птичку, взлетевшую слишком высоко. Напрасно ей позволили взмыть в небеса – следует подрезать птахе крылышки и вынудить спуститься на грешную землю.

Показалось ли мне, что его губы слегка дернулись, словно он подавил улыбку?

– Пожалуй, королева взлетела высоковато, – неторопливо, но смело предположил он.

– И если я допустил это, то в моей власти и оборвать ее полет. Крам, я хочу… нет, я должен избавиться от нее. Отныне она не жена мне…

Большего говорить не нужно; подробности слишком тяжелы. Краму достаточно знать о моем решении, причины объяснять я не стану.

– Вы хотите просто оборвать вашу связь или развестись? Каково ваше желание?

– Развестись. Прежде всего!

Крам приподнялся с кресла, и я кивнул ему, разрешая встать. Он прошелся по комнате, тихо ступая по прекрасному полированному паркету гостиной. Туда-сюда, взад-вперед. Приблизившись к окну, Кромвель коснулся пальцами большого глобуса, установленного на резные ножки, и крутанул его. Передо мной замелькали красочные очертания стран и морей.

Если в этом браке есть грех, доказывающий его недействительность, то мир сочтет, что вдовствующая принцесса оправдана и восстановлена в своих законных правах.

Екатерина… Здесь, в Лондоне, казалось, что она давно сгинула в тумане заболоченных низин. Разумеется, для меня эта женщина перестала существовать. Но для императора и папы Англия была слишком далека, и они не видели большой разницы между Лондоном и Кимболтоном, полагая, что место заключения принцессы – просто замок в одном из графств.

– Вам придется вернуть Екатерину… – задумчиво произнес Крам, вновь крутанув глобус. – К сожалению, ваше величество, избыточное количество жен весьма обременительно.

Земной шар тихо поскрипывал на своей оси. Если прошлое всплывет на поверхность, подобно трехдневному трупу с речного дна?.. Нет, этого нельзя допустить. Но и с ведьминской натурой Анны смириться я не мог, ведь она вознамерилась убить меня.

– А что, если брак законен, но на королеве лежит грех? – прошептал я. – Если порок, скрытый роковой порок лишает ее права… – «принадлежности к человеческому роду», хотел я сказать, но не посмел, – на королевский титул.

– Порок нравственного порядка? – оживляясь, спросил Крам.

В общем, продажу души дьяволу можно трактовать и так. Я кивнул.

– Воровство, лживость, притворство…

Казалось, он размышлял вслух, неодобрительно качая головой и отбрасывая каждый из пунктов как недостаточно веский.

– Ее называют великой блудницей, – тихо добавил я.

– Но сие может бросить тень и на ваше величество. – Его тон исполнился насмешливой самоуверенностью.

Опершись о подоконник, он выглянул в сад, где игривый ветер срывал с яблонь листья и они кружились, падая на землю. Отягощенные плодами ветви лишь величественно покачивались под его порывами.

– Нас такое решение не устроит, – продолжил он. – А вот отвратительный грех измены поражает лишь того, кто свернул с пути истинного, а не пострадавшего супруга.

– Да она нарушила все десять заповедей! – воскликнул я.

Тут Кромвель отбросил показное хладнокровие.

– Ваше величество! – потрясенно произнес он. – Невероятно… конечно же, вы не имеете в виду убийство. Королева никого не убивала!

«Нет, – мысленно возразил я. – На ее совести смерть Уолси, Уорхема, Фишера, моей сестры Марии, болезнь Перси… и до сих пор ее черная магия губит людей».

– Крам, разрушительная сила кроется в ее душе, – сказал я, не желая пока открывать все тайны.

– Так что же мы имеем? – удивленно спросил он. – Ведь по закону, по общему праву нашего королевства, осудить можно за преступные деяния, а не за мысли. Безусловно, вам, главе церкви Англии, ведомы высшие сферы бытия, где само намерение уже является тяжким грехом.

Видимо, он полагал, что благодаря ловкой лести возьмет верх в споре и разубедит меня.

Первая заповедь: «Я Господь, Бог твой… Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим»[99].

Анна считала своим владыкой дьявола.

Вторая заповедь: «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно…»

Участвуя в христианских обрядах, принародно молясь, Анна нарушила ее. Она осмеяла Всевышнего.

Третья заповедь: «Помни день субботний, чтобы святить его».

Воскресения и святые дни она проводила в праздных маскарадах и пирах, славословя самое себя.

Четвертая заповедь: «Почитай отца твоего и мать твою…»

Анна испортила отношения с семьей, за исключением брата Джорджа.

Пятая заповедь: «Не убивай».

О, она убивала… убивала…

Шестая заповедь: «Не прелюбодействуй».

Вот прелюбодействовать Анна не стала, она была слишком тщеславна, чтобы отдаться кому-то, кроме дьявола… и горда. Луноликая Диана, этой заповеди она не нарушила.

Седьмая заповедь: «Не кради».

Она украла трон, украла коронацию и миропомазание, достойные лишь истинной королевы.

Восьмая заповедь: «Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего».

Господь запрещает поспешные суждения, злословие, ложные обвинения и выдачу тайн, кои мы обязаны хранить. Она не клеветала, но сама стала воплощением лжи, насквозь пропиталась ложью! Ее богом стал Отец лжи…

Девятая заповедь: «…не желай жены ближнего твоего».

Она желала чужих мужей. Сначала меня, потом Томаса Уайетта, Фрэнсиса Уэстона, даже брата своего Джорджа. Все они имели жен, однако она требовала от них поклонения.

Десятая заповедь: «Не желай… ничего, что у ближнего твоего».

Анна всегда с алчностью взирала на чужое добро, мечтая заполучить его. Я вспомнил ее настойчивые требования лишить Екатерину крестильной рубашки и королевских драгоценностей, просьбы отдать принадлежавший Уолси Йорк-плейс. Анна хотела иметь все это имущество только потому, что оно представляло ценность для ее врагов.

– Мысли обретают силу в деяниях, – проворчал я. – Должны ли мы ждать, когда убийца нанесет смертельный удар?

– Увы, должны, Сам Господь вынужден ждать… Кроме того, перед законом человек невиновен, пока не совершил убийства. Ваше величество… нельзя ли прояснить сложности, возникшие у вас с королевой? Я мог бы гораздо лучше помочь вам, если бы узнал подоплеку ваших намерений.

Нет. Приобщение к моим тайнам подвергнет опасности его жизнь. Эта ведьма способна пронюхать обо всем на свете.

– К сожалению, сие невозможно. Вам известно, что я должен избавиться от нее, развестись с ней, и этого достаточно. Найдите средства для моего освобождения! Воспользуйтесь всем вашим хитроумием, всей доступной вам властью, но исполните мою волю!

Подобные указания я когда-то давал Уолси в отношении Екатерины, и он потерпел неудачу.

– Поражения я не приму, поскольку положение отчаянное! – подчеркнул я.

Крама не сковывали цепи славы и репутации; он был гораздо свободнее, чем когда-то Уолси. Личные амбиции не препятствовали его служению королю. Наши интересы пребывали в полной гармонии.

– Необходимо время, – задумчиво произнес он. – Мне не помешает посетить прием, назначенный королевой на Михайлов день. Я хочу понаблюдать за ней. Если бы вы обеспечили меня приглашением…

Значит, Анна устраивает очередное празднество.

– Да, разумеется. А что, задумано нечто грандиозное?

– Будет весь двор, как мне говорили. Я, правда, не получил приглашения. Королева никогда… особо не жаловала меня.

– Какая неблагодарность! Если бы не ваше тайное руководство, она никогда не взошла бы на трон. Именно вы совершили тот великий переворот.

Он пожал плечами, шутливо изобразив смирение.

– Ничто не вечно, наверное, я истощил свои способности…

Его глаза загорелись, как у мальчишки, которому подарили увлекательную китайскую головоломку. Изобретательности Крама бросили вызов, дали шанс воспарить и камнем упасть на избранную жертву, подобно одному из его любимых соколов.

Я получил пространное приглашение от Анны на празднество в честь святого Михаила-архангела и всех ангелов, с подробным описанием затейливых костюмированных сцен и черно-белых превращений, задуманных на сей раз ее величеством. Вполне уместная затея: ведь этот народный обычай, приуроченный к окончанию сбора урожая, символизировал ежегодную осеннюю борьбу света и тьмы. И тьма торжествовала победу. Анна всегда была умной, но помыслы ее были дикими, а вот мудрости и благоразумия ей не хватало.

Я не виделся с ней вплоть до вышеупомянутого праздничного вечера. Мне не пришлось нарочно избегать ее, все мое время поглощали дела, связанные с вернувшимися из отпусков придворными, началом судебных процессов и аудиенциями иностранных послов. Я возблагодарил Бога за то, что покои короля и апартаменты королевы расположены в разных частях дворца. Между тем Анна получала от меня вежливые дружелюбные послания, коим надлежало умиротворить ее и рассеять подозрения на тот счет, что я не простил ей фальшивую беременность.

Правда заключалась в том, что я боялся ее. Она обладала известными способностями (не представляю даже, какого размаха, что само по себе пугало) – умела угадывать чужие мысли и насылать порчу на своих врагов. Нет сомнений, Анна решит отомстить, как только узнает, что я разоблачил ее гнусную сущность. И я старался держать ее в неведении до тех пор, пока не смогу нанести первый удар.

Тем временем Шапюи подтвердил мои худшие опасения. Почти на всех официальных аудиенциях императорский посол выглядел совершенно истерзанным. Я принял его, восседая на троне в королевских горностаях, держа государственный скипетр, а он стоял передо мной простоволосый, судорожно сжимая в руках шляпу.

«Неужели я так же плох с виду?» – думал я, разглядывая его в упор.

– Ваше величество, до меня дошли сведения, что принцесса… леди Мария, – он не пытался оспорить лишение ее титула, – серьезно больна. Ее жизнь под угрозой.

И Шапюи вручил мне потрепанное письмо от Марии и ее исповедника, явно не раз читанное и перечитанное. Я дернулся, будто от пощечины. Дочь предпочла написать Шапюи, а не мне! Конечно, если здраво рассудить, то у нее были причины обратиться к своему стороннику, а не к королю. И все же меня захлестнула обида.

Мария не описывала свою болезнь, но просила Шапюи посодействовать в том, чтобы уход за ней разрешили Екатерине: «Моя дорогая матушка стоит множества лекарей». Буквы из-под дрожащего пера выходили неровными, и слова странствовали по бумаге, как дворняга, потерявшаяся в дикой пустоши. Исповедник описывал первый приступ таинственного недуга как «внезапную острую боль в животе, испытанную в день рождения принцессы Елизаветы, в результате чего миледи не может вкушать пищу и чахнет день ото дня. В первый же вечер все тело ее покрылось темными пятнами непонятного происхождения».

Руку Анны, ее издевательский почерк, узнал бы любой знакомый с ней человек: боль началась в день рождения принцессы Елизаветы. Так королева решила отметить этот праздник.

Говорят, дьявол настолько гордится своим величием, что зачастую ведет себя глупо просто из похвальбы да хвастовства. И ученица решила последовать его примеру. Анна не могла удержаться от соблазна и именно седьмого сентября нанесла сокрушительный удар сопернице Елизаветы.

– …И я сам готов поручиться, – бубнил Шапюи.

Но я все прослушал, поэтому переспросил:

– Простите, что вы сказали?

– Позвольте ей поехать к Екатерине! Мария нуждается в материнской заботе, ее душевные страдания не менее мучительны, чем телесные, а одно невозможно исцелить без другого. Я готов стать вашим заложником. Казните меня, если из-за их воссоединения произойдет нечто предосудительное. Но…

– Нет. Какой мне прок в вашей смерти, если Екатерина поднимет против меня восстание?

Я сжимал в руке письмо дочери, думая о том, как жесток мой отказ, и почти ненавидел себя за это. Разрешение быть с матерью порадовало бы Марию, вероятно, та вылечила бы ее. Меня вынуждали играть роль злодея, и все потому, что я знал то, чего не ведали другие, и на мне лежала ответственность за благополучие целого королевства, а не только одного из моих детей или подданных.

– Екатерина лишь исполнит материнский долг… – начал Шапюи.

– О господи, она не так кротка, как вы думаете!

Я приказал принести мою личную шкатулку с письмами, открыл ее и вынул объемистый пакет. Эти документы мне передали агенты Кромвеля три дня тому назад. Нет никаких сомнений в их подлинности: я отлично знаю как почерк Екатерины, так и ее отчаянную смелость. Я протянул послу бумагу.

– Ознакомьтесь с этим посланием. Оно доказывает ее предательские намерения.

Недавно я сам с горечью читал его.

Екатерина писала папе, что само по себе являлось нарушением закона, запрещавшего обращаться в Рим. Но это еще полбеды. В письме содержался призыв к иностранному вторжению в нашу страну:

Вашему Святейшеству, как и всему христианскому миру, известно, что творится в Англии. Огромная обида нанесена Господу, и разразившийся мировой скандал навлек ужасное осуждение на Ваше Святейшество. Если средства избавления от торжествующего порока не найдутся в скором времени, числа не будет погибшим душам и замученным святым.

– «Если средства… не найдутся в скором времени…» – тихо процитировал я письмо Екатерины. – Иными словами, она умоляет па… епископа Римского побудить Карла и Франциска вторгнуться в Англию, дабы обеспечить отлучение от церкви и интердикт, коими он покарал нас. Она же призывает, Шапюи, свергнуть меня. Свергнуть с трона «любимого супруга», коему она клялась во всем «подчиняться». Вопиющая измена!

Гнев сменился печалью, порожденной двуличностью Екатерины. Она притворялась святой, божественно честной… но она тоже полна лжи!

Ложь, ложь! Все изолгались! Меня окружают лжецы.

– Неужели никто не говорит мне правды? – взревел я.

– Она говорит, – сказал посол, показывая на письмо Марии.

– О, я верю, что она действительно больна. Сомневаюсь я в том, что Екатерина и ее приспешники – включая вас, мой дорогой императорский лакей, – ограничатся заботами о здоровье Марии. Нет, она останется там, где ей надлежит быть. Екатерина даже не поинтересовалась, где находится ее дочь. Еще бы, она ведь не может говорить с теми, кто забывает величать ее королевой! – резко бросил я и уже другим тоном прибавил: – К Марии я отправлю доктора Баттса. Уж он-то быстрее всех найдет целительные средства, если таковые существуют.

«А заодно с ним пошлю и экзорциста, – подумал я, – в наряде фармацевта. Для полного выздоровления ей понадобятся его услуги».

От досады и разочарования лицо Шапюи побагровело. Он потянулся за посланием.

– Письмо останется у меня, – произнес я.

Мне не хотелось говорить, что я собираюсь отдать его придворному экзорцисту. Шапюи наверняка счел меня презренно мелочным. Что ж, пусть думает что угодно. Неведение оградит его от опасности.

Анна далеко протянула свои ядовитые щупальца. Теперь в них угодила Мария. Я не сомневался, что вскоре недуг постигнет и Екатерину. Но всего через три дня меня ожидало другое страшное потрясение: из Виндзора пришло известие о том, что Генри Фицрой начал кашлять кровью.

Если молитва способна победить черную магию, то я спас его в ту ночь, поскольку молился с неведомой мне доселе пылкой и проникновенной верой.

Итак, настало время открыть завесу тайны над ужасными злодеяниями. Пора сокрушить Анну. Через два дня на празднестве…

И что же там произойдет? Я не строил планов и не знал точно, какое оружие окажется у меня под рукой.

67

Вечером Михайлова дня последние лучи солнца долго озаряли небеса, словно светило не желало передавать бразды правления ночному мраку на грядущие двенадцать часов. Я стоял, наблюдая, как угасает закат. По сравнению с ним Большой зал сиял ослепительно. Приготовления к празднику завершились.

Я должен был войти в зал последним. Благодаря зеркальным отражениям его великолепное освещение приобрело голубоватый оттенок. Безжалостно резкий свет, сужая зрачки до размера булавочной головки, вдобавок отвратительно подчеркивал морщины на лицах.

Анна направилась ко мне. В ее наряде оригинально сочетались белый и черный цвета, граница между ними проходила сверху вниз точно посередине. Ее волосы также стали наполовину белоснежными. Ногти на одной руке были зачернены, на другой – поблескивали белилами. Сегодня я видел Анну впервые с того ужасного вечера в ее покоях, когда она явила мне свою зловещую сущность.

Придворные знали, что мы с ней отдалились друг от друга. Наше резкое отчуждение невозможно было скрыть, и теперь все, замерев, следили за нашим сближением.

Лишь я один не проявлял ни малейшего беспокойства. Колдовские чары уже не могли повлиять на меня, я был недосягаем для ее козней. Женщины, которую я любил, просто не существовало, эта ведьма не имела к ней никакого отношения.

– Милорд, – сказала она и улыбнулась.

Ее зубы… ее кроваво-красные губы… Они навевали смутные, таинственные воспоминания…

– Моя королева.

Наши пальцы соприкоснулись. Согласно правилам церемонии, мы подняли соединенные руки и повернулись к собравшимся. Зачем давать им пищу для пересудов?

По знаку Анны заиграли музыканты. С галереи менестрелей грянули резкие какофонические звуки, скорбные и пронзительные одновременно. Струнные выводили душераздирающую мелодию, но ее приглушал ожесточенный бой барабанов.

– Как вам нравится сие сочинение? – спросила она. – Я заказала его специально для сегодняшнего вечера – зимняя тьма побеждает летний свет.

Никогда еще бесстрашие Анны не проявлялось более ярко: ни словом не обмолвиться о нашем разделении, отчуждении или моем недовольстве, зато небрежно поинтересоваться моим мнением о своеобразном новом сочинении. При всем презрении к ней я восхитился ее смелостью.

– Оно отвратительно, – ответил я, – так же как темнота и порок.

– Тогда сочинение удалось, – заметила она, – ведь ему и надлежало пробудить такие чувства.

– И кто же создатель? Марк Смитон? – ответил я на собственный вопрос.

Она кивнула и предложила:

– Не угодно ли вам занять почетное место? К началу праздника все готово.

Кресло королевы стояло рядом с моим. Значит, уважая мои желания, она решила не участвовать в представлении. Ах, какой же Анна стала покорной и услужливой. Поздно… как ни прискорбно, увы, слишком поздно.

Зал заполнили, казалось, одни лишь молодые приспособленцы, так называемое новое поколение. Среди них выделялась дюжая фигура по-детски непосредственного Эдварда Клинтона из Линкольншира, темный атласный камзол едва не лопался на его атлетической спине. Недавно, после смерти отца, он получил титул барона. Ходили слухи, что Клинтон положил глаз на Бесси Блаунт, желая утешить вдову, похоронившую хилого Тейлбойса. Но не хочет ли он попросту разбогатеть за ее счет? Надо будет проверить. По крайней мере, сейчас он с откровенной похотливостью взирает на свою соседку, жену нашего канцлера. Верность определенно не будет в числе его достоинств.

Сэр Ричард Рич, один из ставленников Кромвеля, занявший пост главного поверенного короны, стоял между канцлером Одли и его женой. Его крайне невыразительное, незапоминающееся лицо не красила даже любезная безучастная улыбка. Он шевелил губами, хотя не издавал ни звука. Тем не менее его показания помогли осудить Мора.

Вокруг топтались заместители и преемники Крама: Томас Райотесли, очередная его находка, расхаживал по залу с нарочито важным и жеманным видом. Он недавно облагородил свое простонародное имя Рисли, преобразовав его в Райотесли, и изъяснялся теперь с вычурностью, присущей, по его мнению, знатным особам. За ним по пятам следовал Ральф Садлер, подобие угодливого грызуна в человеческом обличье; поодаль переговаривались миловидный и уступчивый Уильям Питри и епископ Стивен Гардинер, расчетливый, но глупый – неудачное сочетание.

Их вид вызвал у меня во рту неприятный привкус. Мне захотелось плюнуть вниз, желательно на перо щегольской шляпы Рисли.

Но вот взгляд мой остановился на другой группе, и я вздохнул с облегчением. Вот Уильям Парр, едва достигший двадцатилетия, но унаследовавший основательность манер старшего поколения. Он принадлежал к северному роду, его представители сослужили мне добрую службу при подавлении шотландцев. Рядом с Уильямом стояла его сестра, Екатерина, вышедшая замуж за старого лорда Латимера, ее молодость вполне удовлетворяла нужды супруга. Основные владения Латимера находились в Линкольншире, но он содержал еще городской дом в Лондоне и часто вывозил жену в свет, где она любила беседовать с немногочисленными уцелевшими при дворе учеными и гуманистами, откровенно избегавшими общества Анны. Я был удивлен… приятно удивлен, увидев леди Латимер на сегодняшнем празднестве. Она разговаривала с Джейн Сеймур, чей наряд отливал блеклым золотом осени, а возле них торчали Эдуард и Том Сеймуры, первый – скованный и манерный, а второй – гордый и расфуфыренный, как разноцветный какаду.

Старшее поколение собралось в другой стороне – герцог Норфолк будто проглотил нечто жирное и теперь страдал несварением, отчего на его пожелтевшем лице отражалось уныние; рядом с ним находился неизменно спокойный герцог Суффолк. Господи, как же я завидовал его невозмутимости. Он обладал удивительным даром, позволявшим никогда не тратить бесценные и невозвратимые моменты жизни на пустое беспокойство или сожаление. Теперь, узнав истинную причину смерти Марии, я уже не сердился на Брэндона за поспешный новый брак; его недолгая скорбь представлялась мне своеобразной местью Анне. Но где же его юная супруга? Где он оставил ее? Впрочем, по-моему, его это не тревожило. Ага, я заметил ее рядом с такой же молоденькой, но очень серьезной леди Латимер. Как все они отличались от Анны…

Возле обоих герцогов стоял и близкий мне по возрасту Уильям Фицуильям, лорд – хранитель малой печати. Ему не нравилась Анна (он, разумеется, не говорил об этом открыто, но презрение выражалось в каждом его жесте. Хотелось бы мне посмотреть, как он давал присягу, ибо наверняка произносил ее текст в издевательской манере). Когда, бывало, Фицуильям, развернувшись на каблуках, ждал нового проявления ее глупости, его усталое лицо приобретало своеобычное ослиное выражение. По правую руку от него расположились добропорядочный и солидный Джон Пойнтц из Глостершира (наружность его была простоватой; я, путешествуя по стране, во множестве встречал подобных ему на обочинах дорог) и его приятель Томас, лорд Вокс, ставший рыцарем Бани во время коронационных торжеств Анны. Вокс имел редкостное сходство с Томасом Уайеттом, хотя не обладал даже каплей поэтического таланта, однако упорно пытался сочинять вирши. Рядом с ними я увидел чопорного и взволнованного Кранмера, – видимо, он наслаждался ощущением праздника и с нетерпением ждал увеселений.

Оберегая былые привилегии и убеждения, своим кругом держались Эдвард Невилл, Николас Карью и Генри Куртене. Я сравнил бы их со снежной глыбой. Добившись в юности определенного положения, они не стремились к новым достижениям или интригам, а лишь таяли потихоньку, дрейфуя в потоке нового времени. К ним примкнул и Шапюи, мне всегда нравилось наблюдать за его легкой подвижной фигурой; неужели ему известен секрет вечной молодости? И тут у нашего «сугроба» сбоку появился странный нарост – к моим верным соратникам прибились оставшиеся в Англии братья Поль, Генри и Джеффри.

Задумавшись о них, я испытал то же самое чувство, что посещало меня при мысли о Море. Реджинальд, младший представитель этого рода, которого я за счет казны послал учиться в Италию, повзрослев, отказался вернуться домой. Он стал блестящим ученым, снискал заслуженное уважение в Падуе и папской курии и недавно в ответ на мое «королевское дело» написал трактат «Pro Ecclesiasticae unitatis defensione»[100]. Поля считали главным защитником Екатерины, причем настолько влиятельным, что она и ее племянничек-император мечтали разрешить многие сложности путем заключения брака между Марией и Реджинальдом – дабы объединить Алую и Белую розы в законном союзе незаконных претендентов. Семейство Поль по линии Маргариты, матери Реджинальда, принадлежало к Плантагенетам. И, кроме того, они состояли в родстве с вымершим родом де ла Поль.

Жалкие цветки некогда пышного куста Белой розы увядали в Англии. На редкость невзрачный, лишенный воображения Генри, лорд Монтегю, походил на вывернутый из мостовой булыжник, а нервный, робкий и хилый Джеффри боялся спать по ночам без света. Гордость семьи Реджинальд унаследовал фамильные таланты и мужество, но, к сожалению, предпочел служить папе, а не мне.

Всего в нескольких шагах от них высилась фигура Кромвеля, специально принарядившегося ради этого вечера. Заметив его, мои соратники сочли за лучшее отойти в сторонку, не зная, что Крам приставил к ним одну из своих подопечных (миловидную даму), и чем дальше они отступали от него, тем ближе подходили к ней.

Анна подошла к моему тронному креслу. Надо бы сказать ей любезность, но я не смог и рта открыть. Меня переполняла такая жгучая ненависть, отягощенная жутким страхом, что я не доверял собственному голосу. Осознав, однако, что молчание тоже может выдать меня, я пересилил себя, улыбнулся и мягко спросил:

– Давно ли вы начали готовиться к празднику?

Мне не хотелось видеть ее; она вызывала у меня отвращение. Поэтому я не поворачивал головы к Анне, а лишь слегка скашивал в ее сторону уголок рта.

– С тех пор, как заметила первый упавший на землю лист.

Ее голос звучал с неизменным очарованием. Он сулил нечто особенное.

– У вас появились свежие идеи?

Я по-прежнему не смотрел на нее.

– Да. В представлении мы использовали нечто новое. Сейчас вы сами увидите! И крылья я придумала сама, пока вы пропадали…

Для участников мистерии соорудили небольшой помост. Его оградили небольшими жестяными щитами, а за ними спрятали свечи. Жуткий синеватый свет постепенно угас, и вот в зале осталась освещенной только сцена.

Заиграли музыканты, благозвучнейшая арфа навевала самозабвенные и возвышенные мысли о вечности. На сцене появились бледные бесформенные существа. Они плавно помахивали огромными бутафорскими крыльями. Белые перья сверкали в полумраке. По моим представлениям, так выглядели ангелы. В детстве мне говорили, что ангел-хранитель помогает избежать опасности; и во время игр, которые могли бы плохо закончиться, я словно видел над собой парящего ангела…

К небожителям вдруг с шумом присоединились кудрявые черные существа – может, лицедеи вылезли из потайного люка? – и начали расползаться в разные стороны, как черви. Заполонив всю сцену, они набросились на ангелов, точно шквальный ветер, и принялись срывать с их крыльев блестящие перья и разбрасывать их. Музыка изменилась, теперь ее мучительные и резкие завывания выражали страх и противоборство. Ангелы, вооружившись жезлами, стали сражаться с демонами; на первом плане один из них упал, истекая зловонной густой жидкостью. Потом появился князь тьмы, облаченный в черный атласный плащ и окруженный дымовой завесой.

С удивлением я отметил, как он хорош собой. Лицо казалось смутно знакомым, но мерцающий, бьющий снизу свет искажал его черты. Оно сияло сверхъестественной красотой.

– Я тот, кто приносит свет, Люцифер, утренняя звезда, – с пафосом произнес он, всем своим видом подтверждая сказанное.

Порок не всегда уродлив; он обретает огромное могущество, принимая обличье светлого ангела, и никто не понимал этого лучше меня!

– Сражайтесь вместе с моим воинством! – призвал он всех нас. – Общими силами мы победим ангелов и навеки завладеем небесным царством!

Схватка началась, но только архангелу Михаилу под силу разгромить Люцифера и его демонический легион. По всему залу загорелись огоньки в медных жаровнях, и нас окутали расползающиеся облачка дыма. Битва света и тьмы перекинулась со сцены в зал; ангелы и демоны, продолжая бороться и пронзительно кричать, смешались с гостями. Возле моего трона, роняя перья, прошелестело огромное крыло; три беса, преследовавшие его обладателя, проползли под сиденьем тронного кресла. В демоне с повязкой на глазу я узнал Фрэнсиса Брайена. Знакомый жест, резкий поворот головы, от которого разлетелись волосы, выдали второго, и мое сердце замерло: Анна вырядила в бесовский костюм Генри Норриса. Бой становился серьезным; противники вытаскивали из ножен мечи. Зрители присоединились к адской лицедейской битве, однако меня она не взволновала. Я погружался в оцепенение, мои члены начали неметь, голова кружилась… Этот дым…

– Опиум, – подтвердила Анна, вновь прочитав мои мысли. – С безумными сложностями и за безумные деньги его купили на Востоке. Волшебный порошок погружает в великую летаргию, праздную леность… Но посмотрите, это помогает избежать малейшего ущерба.

Взмахи мечей замедлились, сжимавшие их руки опустились. Движения крылатых воинов стали вялыми и неуверенными. Оживленными оставались только демоны, словно невосприимчивые к опиумной отраве. Пронзительно визжа, они взмахнули руками, и из-под задрапированной черными занавесами сцены поползли зловещие орды: оборотни, призраки, мумии, колдуны, чародейки, мертвецы, могильные черви, банши…[101] Гниение, стенание, раскаяние…

Присоединившись к общему ору, Анна поднялась с кресла, ее алые губы искривились, она хищно оскалилась, и я мгновенно увидел в ней жаждущую крови вампиршу, смутно понимая, что она долго высасывала ее из меня, превращая в сумрачного безумца, в чудовищное существо, способное питаться кровью… даже кровью своих друзей.

Она взяла меня за руку, и я послушно поднялся с кресла. Я уподобился ей: стал таким же грешником, извращенным, жаждущим крови. Ее поцелуи заразили меня, развратили мое естество. Однако я вернусь на путь истинный, искупив грехи… Мой взгляд тщетно искал ангелов. Я увидел лишь усыпавшие пол перья и сломанные крылья, порванные ремни, растоптанные, скрепленные воском каркасы…

В голове царил полный хаос, мое сознание помутилось. Я вяло шел за Анной – она увлекла меня из праздничного зала в глухой коридор. В Вестминстере с древних времен сохранилось множество тайных ходов. Ведьма уводила меня, уводила от безопасного общества, но в тот момент я не мог сопротивляться, смирившись с неизбежностью…

Ее тонкие, унизанные кольцами пальцы приятно холодили мою кожу. Вспышки факелов, тускло горящих на стенных консолях, порой выхватывали из темноты ее лицо. Плащ струился за ее спиной, словно волны тумана. Я был одурманен; опиум привел меня в оцепенение, будто пчелу, уснувшую от факельного дыма Джейн Сеймур.

Мы оказались в волшебной келье. Все ее небольшое пространство драпировалось прозрачными тканями. В воздухе витал странный аромат. Совершенно незнакомый, не вызывавший никаких ассоциаций запах, поэтому я не могу описать его, знаю лишь, что он услаждал обоняние.

– Празднество закончилось, – с трудом произнес я.

Мои губы онемели.

Анна сбросила капюшон. Завесы упали, явив мне ее неповторимое, чарующее лицо. Навечно впечатанный в память образ возрождал прошлое, заставлял вернуться в те времена, когда она царила в моем сердце, наполняя его страстным желанием.

Вопреки сделанным мной разоблачениям, любовь вновь вспыхнула во мне и завладела почти всем моим существом. Наш поединок не завершился, ибо во мне созрели новые силы, превосходящие изначальную страсть, неподвластные ее колдовству; они породили независимость, насмешку и осуждение. Но мое мужское естество восстало, как мертвецы в Судный день. Мощное чувственное желание и возбуждение охватили меня.

Но воскресение было неполным. Нечто важное безвозвратно кануло в Лету. Я обрел печальный опыт, и он мешал мне, словно камешек в башмаке; можно бегать, прыгать и скакать, однако приземление причиняет острую боль, и поэтому уже никогда не удастся мне пережить прежнюю радость – буйную, неудержимую, беспечную.

Я желал Анну со всем жаром, но душа и ум оставались холодными. На сей раз они выстроили защитный барьер.

Она приблизилась и поцеловала меня.

Сколько месяцев, сколько лет я мечтал о таком поцелуе! Порой мне казалось, что из-за ее упорных отказов я могу умереть. И вот сейчас – незвано и непрошено – ее тело прижалось к моему, суля те блаженства, которых я когда-то так жаждал, и плоть моя, Иудино наследие, мгновенно откликнулась, но душа молчала. Я перерос желания, которые Анна могла удовлетворить.

Увы, предательское убеждение в том, что я ничуть не изменился и все осталось как прежде, на часок возобладало над здравым смыслом.

– Мой возлюбленный, мой дражайший милорд…

Ее слова ласкали мой слух. Нас ожидало ложе, застеленное тончайшим бельем, меховыми покрывалами и подушками из лебяжьего пуха. Все это Анна устроила с помощью слуг, так же как делал когда-то и я в страстном предвкушении минуты, когда она появится в моих покоях.

Слова, руки, голос – всеми средствами она добивалась моего внимания. Ее притязания становились все более страстными. Теперь, когда дух мой укрепился и я обрел внутреннюю свободу, ничто не мешало мне оценить, как изысканна Анна в мелочах. С утонченным изяществом она снимала одежды и так ловко отбрасывала их в сторону, что они складывались в живописном беспорядке. Ее драматические способности превратили скромную келью в чертог чувственности; сладострастие подпитывало фантазию Анны, и она позаботилась о том, чтобы свет, играя на переливчатых опаловых занавесах, наполнял их живительным волнением и пульсацией. Я заметил ее старания и в иное время отдал бы им должное, но сейчас они вызывали одно неприятие. Это подтверждало, что время иссушило мои чувства.

Неужели все кончилось? Вот он, вечный вопрос! Я вступаю в воду, и поверхность пруда кажется обманчиво спокойной и чистой. Можно выбраться обратно на берег, так и не рискнув окунуться в манящую прохладу. Что произойдет, если я возлягу с Анной на любовное ложе? Посмею ли я выяснить это? Можно ли заранее предсказать свои ощущения?

Не сопротивляясь, я позволил ей увлечь меня. Да, я решился испытать себя, ибо если вновь пробудятся старые чувства, то я вернусь в прошлое. Оно так или иначе принадлежало мне. Мне нужно познать самого себя.

Я мог бы заявить, что только изысканная отрава опийных испарений заставила меня броситься в этот омут, что лишь благодаря дурману я скинул одежду и предался наслаждению. Но это не было бы правдой. Так поступил я по своей воле – Генрих любил давно знакомую ему Анну в надежде обрести себя прежнего, забыть вчерашний день с его подозрениями, разоблачениями, домыслами… Страсть освежает и восстанавливает силы, и я, обнимая Анну, становился моложе, сильнее, радостнее.

Наши тела слились воедино под темным пологом. Но то было всего лишь совокупление, не отягченное чувственной магией. Я отмечал самые незначительные подробности, малейшее трение наших соприкасающихся тел. А телесная сущность имеет мало власти. Руки, лицо, лоно Анны не вызывали у меня возвышенных ассоциаций. Она утратила потрясающую бездонную глубину, мучительное загадочное великолепие, коими я сам наделил ее, – суть порождения моих собственных желаний и страстей.

Я отстранился. Завершение оказалось плачевнее, чем мне хотелось. Познав новые ощущения, я уничтожил былое счастье. Оглядываясь назад, я понимаю, что все прошло как обычно, только раньше я не видел в нашей близости прозаичной обыденности. Печать с ларца неоскверненных воспоминаний была сорвана; но вместо того чтобы дать прошлому воскреснуть, я убил его.

Сейчас я перечел последние записи. Слова, только и всего: «оглядываясь назад»… «воскрешения»… «порождения»… Единственная написанная мной правда заключается в том, что «печать с ларца воспоминаний была сорвана». Да, к сожалению. Однако я совершил смелый поступок. Ведь если бы ценность прошлого перевесила доводы рассудка, я мог бы пожелать, чтобы наш союз продолжался.

Анна лежала рядом со мной, стройное, чувственное создание. Отблески света канделябров и факелов ласкали ее кожу, придавая ей сходство с кремовым пергаменом. Изогнувшись, она зажгла напольную свечу. Глядя на изгибы ее тела, я вспомнил, что когда-то восхищался его неповторимым изяществом. Но теперь мне подумалось, что другие не менее красиво зажигают свечи и я видел это не раз.

Новое знание и понимание, однако, не порадовало меня.

Никто не любил так, как я. Уверен в этом. Никто никогда никого не любил так, как я любил Анну.

Вся печаль в том, что любовь осталась в прошлом.

68

– Я жду ребенка.

Торжествующая Анна стояла передо мной. На сей раз она не лгала, уж больно самоуверенный вид у нее был.

Итак, ее рискованная затея вознаграждена сторицей. Окупились и все затраты на опиум, мистерию и убранство райского уголка, предназначенные для моего совращения. Почему же я проявил уступчивость? Да и долгожданное зачатие произошло столь своевременно… Наверняка она специально рассчитала дни, согласно своим женским циклам, чтобы устроить одурманивающее празднество. А может, Анна умела управлять своим естеством? Ее способности были, без преувеличения, необычайными.

– Я доволен, – вставая, сказал я и приобнял королеву за плечи, как того требовала вежливость.

У нас появится сын, и он спасет ее. Если она подарит мне наследника, то я не смогу отречься от них. Она все понимала и, как попавшая в силки птица, отчаянно стремилась выпутаться из них.

Кроме того, если родится принц, Анна прекрасно обойдется без меня. Она может стать вдовствующей королевой и править от имени своего сына. Не оттого ли она, возобновив свои колдовские заговоры, опять наслала на меня порчу? Через несколько дней после празднества в ноге моей начался зуд, вскоре сменившийся пульсирующей болью, и язва вновь открылась, причем увеличившись в размерах. Да, Анна широко раскинула свои порочные сети. Доктор Баттс еще наблюдал за Марией, и мне не хотелось отзывать его, поэтому пришлось лечиться самому. Никто из помощников доктора Баттса не представлялся мне достаточно сведущим – или благоразумно молчаливым – для исцеления и сохранения в тайне моего недуга.

Между тем донесения сообщали, что состояние Марии не улучшается. А Фицрой буквально чах на глазах преданного Генри Говарда. Я не мог привезти дочь сюда, ради ее же безопасности (пока, разумеется, она не приняла присягу), но сын должен быть рядом.

Потом пришло известие о том, что заболела Екатерина. «Очевидно отравление», – говорилось в донесении. Таким образом, несмотря на все предосторожности и подозрительность Екатерины, Анне удалось одержать победу. И уже не имело значения, использовались сверхъестественные или естественные методы (вроде подкупа кухарок и ядовитых порошков). Важно было лишь то, что Анна взяла верх. К тому же теперь она вынашивала ребенка, права которого закреплялись Актом о наследовании, поэтому мы все стали для нее незначительными фигурами, особенно я сам. И об этом мне постоянно напоминала стреляющая в ноге боль.

Шапюи безумно переживал как за Екатерину, так и за Марию, выдав, что его личная привязанность к ним выходит за рамки политических маневров. Он умолял, чтобы ему позволили навестить вдовствующую принцессу, но я медлил с выдачей такого разрешения. По моему разумению, любое внимание со стороны Шапюи, отягченное откровенной озабоченностью, могло побудить Анну еще больше навредить Екатерине и тогда ей никто уже не поможет. Желая угодить мне, посол даже предложил устроить теннисные матчи, о которых я давно просил его.

– В крытом дворе Хэмптон-корта можно играть даже в плохую погоду, – заявил он.

– Хорошо, хорошо, – уклончиво ответил я.

Из-за боли в ноге я не мог бегать, но надеялся, что мне станет лучше к Рождеству.

– Поиграем на праздниках, когда мы переедем туда.

Буду ли я ходить к тому времени? На что еще осмелится посягнуть Анна? Я должен посоветоваться с Кромвелем, совершенно неразборчивым в средствах, но крайне благоразумным.

– Я должен избавиться от нее! – воскликнул я.

– Мы же с вами договорились, что пока жива Екатерина… – начал Крам.

– Ага! Значит, если Екатерине суждено умереть, то Анну можно будет отвергнуть, – закончил я.

К гибели Екатерину привели собственные ненависть и ревность! Именно злобные чувства вынуждали ее томиться и чахнуть в изоляции.

– Можно отправить ее в заточение… Скажем, в место, предназначенное для пребывания бывших жен, – предложил Кромвель.

– О боже, вы говорите так, словно намерены создать для подобных нужд постоянное заведение! – резко бросил я.

– Нет-нет, ваше величество, – заверил он меня. – Ничего подобного. Постоянное заведение слишком дорого обойдется… казначейству.

Поудобнее устроившись в кресле, я положил ногу на мягкую скамеечку. Мне хотелось рассказать Краму о больной ноге, но я боялся. Здесь никому нельзя доверять! Из-за страха предательства я перестал искренне делиться личными переживаниями… Я вздрогнул: так вот о чем предупреждал меня отец… Как ужасно полное одиночество. Он утверждал, что такова цена царствования. Но прав ли он? В настоящее время, увы, да. А стоит ли оно того? И второй ответ тоже, к сожалению, был утвердительным. Человек может привыкнуть к любым лишениям.

– Крам, вы должны развести нас, – повелительно произнес я. – Призовите на помощь всю свою изворотливость, но найдите способ разлучить меня с королевой. Она пользовалась запрещенными средствами, чтобы устроить наш брак; вы же с помощью законных мер должны разрушить и уничтожить ее колдовское хитроумие.

Стрела боли просверливала мне ногу, а я продолжал рассуждать, едва удерживаясь от крика.

– Сразу после рождения ребенка… она должна быть развенчана.

Все во мне сжалось от немыслимых мучений, но воля моя велика, она не даст вырваться предательскому стону. Крам никогда не услышит его.

– Ходят слухи, – сказал он, – о заговоре в Нортумберленде и западных пограничных графствах с целью похитить Екатерину.

Неужели он никогда не уйдет? Скоро я не смогу удержаться от болезненной гримасы.

– Значит, ее мечты сбываются, папские силы пришли в движение, – предположил я. – Неизбежный ход событий. Однако… – я вздохнул, вытерпев очередной приступ, – если Екатерина серьезно занемогла, ничего у них не получится.

Да, дьявол поступил глупо, нанеся удар Екатерине.

– Покинув Англию, она может выздороветь.

Верно. В Европе ее тщеславие, политое потоками лестных и угодливых речей, расцветет с новой силой, что наверняка пойдет ей на пользу.

– Берега Англии принцесса не покинет никогда, – заявил я. – А что до ее заблудших странствующих рыцарей, то мы исподволь, незаметно собьем их с пути, и если все-таки они созреют для решительных действий… то быстро убедятся, что увязли в непроходимой трясине.

Бедная Екатерина. Должно быть, она так и не узнала о своих вероятных спасителях.

– Я пошлю вдовствующей принцессе знак поддержки, дабы облегчить ее болезнь, – сказал я Краму. – Но не с Шапюи. Нет, вы отправите ей посылку с лакомствами с одним из моих музыкантов… Позаботьтесь об этих земных дарах.

Слава богу, я нашел чем озадачить его. Если бы он задержался, не дав мне помассировать ногу, то, несомненно, услышал бы мои стоны.

Беременность Анны протекала хорошо; в ее чреве находилось самое здоровое существо во всей Англии. Пока магия причиняла вред окружавшим ее врагам, спасительный ребенок рос и крепчал.

Колесо года плавно катилось к темному завершению. Язва на моей ноге не заживала, но, по крайней мере, перестала увеличиваться. Фицрой, вызванный мной ко двору под предлогом рождественских праздников, по-прежнему мучился кашлем (он кашлял точно так же, как мой отец), лицо его неизменно покрывала смертельная бледность, однако мальчик не чувствовал ухудшения болезни. Состояние здоровья Марии казалось шатким и неопределенным, и мне предстояла мучительная задача: отказать Екатерине, умоляющей о встрече с дочерью. Шапюи получил от вдовствующей принцессы письмо:

Я умоляю Вас поговорить с королем, пожелайте ему от меня исполниться милосердия и послать ко мне нашу дочь, ибо я сама готова заботиться о ней, следуя наставлениям моего личного лекаря и других целителей. И если Господу будет угодно забрать ее из этого мира, я избегну адских мук и мое сердце успокоится сознанием того, что я сделала все возможное. Передайте его королевскому величеству: мне не нужно никаких иных одолжений. Мария будет лежать на моей собственной кровати в моей опочивальне, и я лично буду неустанно ухаживать за ней.

Я обращаюсь к Вам, зная, что никто в этом королевстве, кроме Вас, милорд, не осмелится изложить королю мою просьбу. Я молю Господа вознаградить Ваши заботы.

Из Кимболтона. Королева Екатерина

Я представил себе плачевную картину: старая, больная Екатерина, сама с трудом волоча ноги, ухаживает за Марией, надеясь своей ревностной заботой вернуть дочери здоровье. Ей хотелось успокоить свое сердце. Но правда заключалась в том, что на ее особу ревностно предъявили права два других претендента: ее болезнь и сеть заговорщиков, стремившихся «освободить» ее, дав императору и папе повод вторгнуться в наши владения. Марию, безусловно, соблазнит такое развитие событий. В отличие от набожной Екатерины дочь проявляла не просто упрямство, а губительную непокорность! Екатерина еще любила меня, Мария уже ненавидела. Нет, я не мог разрешить им воссоединиться и жить под одной крышей, независимо от надежности охраны.

Я обратил внимание и на незыблемое постоянство подписи Екатерины – даже в положении просительницы она оставалась королевой.

Рождество проходило в притворном веселье. Пришлось лицедействовать все двенадцать дней. Мы с Анной появлялись на всех праздниках, где ее восхваляли как мать будущего наследника. Принцессу Елизавету привезли ко двору, принарядили и устроили смотрины. Ей было уже два с половиной года, и она – вынужден признать – росла прелестным ребенком. Ее пышные волосы отливали огненным золотом, она всегда пребывала в чудесном настроении и, что самое впечатляющее, обладала живым и острым умом. Малышка знала удивительное множество слов: «ножны», «дуб», «эдикт». Я видел в ней все лучшее, чего только можно ожидать от наследника, и если Господь столь щедро одарил маленькую принцессу, то трудно даже представить, каким будет принц.

Все это время мы с Анной разговаривали исключительно о церемониях. Отныне мы стали противниками, вовлеченными в своеобразный поединок остроумия и жестокости, проводимый по известным мне и ей правилам.

69

Екатерина умирала. Ее недуг из обычного недомогания, подразумевающего выздоровление, перешел в агонию. В первый день 1536 года я получил донесение от ее лекаря. «Затрудненное дыхание… смертельная бледность… две недели ее организм отторгает любую пищу, сердцебиение слабое и прерывистое, она уже не имеет сил встать с постели…» – написал мне доктор де ла Са, и я понял, что означают его слова. Шапюи получил от меня разрешение навестить ее… но в сопровождении Стивена Вогна – «помощника» Кромвеля.

Пороги личных покоев Екатерины в Кимболтоне обивал ангел смерти. Тем не менее она приняла прибывшего к ней второго января Шапюи.

Сохранив ясную голову и четкие понятия о своем королевском достоинстве, вдовствующая принцесса устроила императорскому послу торжественный прием. Она приказала открыть двери своих апартаментов для Бедингфилда и Чемберлена, соизволив пригласить их на праздничную аудиенцию. «Тюремные смотрители» не видели ее с тех пор, как она, исполненная королевской гордости, закрылась от враждебного мира. Все ее верные слуги, наряду с охранниками, послушно выстроились в два ряда у постели больной, образовав коридор, по которому Шапюи приблизился к ней на коленях. Величественно протянув руку, Екатерина позволила послу поцеловать ее.

– Теперь я могу умереть по-человечески, – промолвила она, – а не как брошенная собака.

Шапюи наговорил ей тогда кучу утешительной лжи (что я-де обещал значительно увеличить ее денежный пенсион, а когда ей станет лучше, она сможет перебраться в любой замок по собственному выбору) и напомнил ей, что она обязана выздороветь, ибо только от нее зависят, по его выражению, «покой, благополучие и единство христианского мира».

Церемонно позволив ему удалиться, Екатерина распрощалась и с остальными подданными, смотрителями и шпионами. Когда же все они покинули покои (так она полагала), тайно посланный гонец пригласил Шапюи вернуться в опочивальню.

Таким образом, благочестивая и набожная Екатерина проявила двуличность, хотя ее поклонники упорно отрицают эту ханжескую черту ее характера.

Стивен Вогн не сумел разобрать, о чем именно они говорили. Но известно, что беседовали они долго, до глубокой ночи.

Шапюи провел в Кимболтоне три дня, и за это время Екатерина почувствовала себя лучше. Ей удалось немного поесть и благополучно переварить пищу. Ее духовные силы приумножились, когда она получила другой подарок: к ней приехала леди Уиллоби – подруга ее юности Мария де Салинас. Прослышав, что Екатерина умирает, она, даже не подумав испрашивать разрешения, отправилась по скверным и чреватым опасностями зимним дорогам в Кимболтон. Прибыв туда к вечеру за день до отъезда Шапюи, леди Уиллоби остановилась перед крепостным рвом и потребовала, чтобы Бедингфилд впустил ее.

– Я не могу, – ответил он. – Не имею такого приказа.

– Вы должны, – упорствовала она. – Ради приезда сюда я вынесла немалые тяготы, заблудилась и едва не угодила в лапы разбойников. Я благородная дама и не могу больше рисковать жизнью, дожидаясь, пока вы получите приказ. Впустите меня немедленно!

Должно быть, ее изысканная речь благодаря звонкому голосу легко перелетела через илистую ледяную воду рва.

По-рыцарски смущенный Бедингфилд покорно опустил подъемный мост и позволил даме пройти.

Шапюи уехал, передав заботу о Екатерине в преданные руки Марии де Салинас. Больная выглядела значительно лучше. Ее силы восстановились настолько, что она смогла даже причесаться и уложить волосы. Екатерина долго беседовала со своей давней подругой. Однако посреди ночи тошнота и боль вернулись учетверенными. Послали за исповедником, и он сразу понял, что она не доживет до рассвета, до первой службы. Согласно церковному уставу, исключения для соборования допускались в случае неотвратимой смерти. Но Екатерина, никогда не пытавшаяся приспособить законы к человеческим нуждам, запретила священнику проводить обряд и в полубредовом состоянии процитировала ему запрещающие заветы святых отцов. Она упрямо заявила, что дождется утра.

Господь предоставил ей такую возможность. На рассвете она исповедалась, получила причастие и продиктовала два письма. Одно предназначалось императору. Его содержание мне неизвестно. А второе – мне. Я получил его через несколько дней.

Восьмого января она прожила до двух часов дня. В десять часов утра Екатерину соборовали, а потом ее голос обрел четкую ясность, и она молилась до полудня за здравие Марии, за спасение душ всех английских подданных и особенно за душу «заблудшего супруга».

Екатерина умерла. Сколько я себя помню, она была частью моего мира, вторым голосом в полифонической мелодии моей жизни. Мне не исполнилось и семи лет, когда я узнал об испанской принцессе, будущей королеве Англии, – о ее приезде судачил весь двор.

Я старался не вспоминать ее юные годы. Пытался сохранить в душе образ упрямой, непокорной, мятежной старой женщины. Ее сморщенные, усохшие губы; ее вечные придирки и опасения, от которых на лбу между бровями прорезались две строгие параллельные морщины; ее уродливые и нелепые головные уборы и расплывшуюся фигуру, спеленатую в грубую власяницу…

Одержимость нравоучениями, политическая двуличность, изменнические письма императору, папские интриги и показная привязанность… Список преступлений Екатерины множился, закручиваясь в свиток…

Однако непрошено всплывали иные картины: смеющаяся, жизнерадостная молодая принцесса, глаза которой искрятся любовью; молодая мать, гордая музыкальными способностями Марии; пылкая новобрачная, стремящаяся подарить мне наслаждение и удовольствие, готовая танцевать в своих покоях в серебристом карнавальном костюме, празднуя Двенадцатую ночь, – сама она считала это глупой затеей и все же подыгрывала мне, делая вид, что не узнает меня, когда я отплясывал с ней в турецком наряде…

Она была законной спутницей моей молодости и, умирая, унесла ее с собой. Наши утраченные дни засверкали вдруг с небывалой яркостью.

Я оплакивал испанскую принцессу, досадуя, что ее жизнь прошла столь печально. И теперь уже не осталось надежды на лучшее, возможности что-то изменить.

Во что же я верил тогда? Вероятно, в то, что она перешла в иной мир, где подобные размышления бессмысленны. Она пребывала в блаженстве, обрела некую духовную форму, перестав быть испанской принцессой, прожившей полвека ущербной болезненной старухой. Ее ждет другое, заманчиво бесконечное бытие. Тело Екатерины еще подвергалось вскрытию и бальзамированию, а бессмертная ипостась уже парила в небесах, вознагражденная божественными дарами, коих я никогда не смог бы ей преподнести.

И я верил в это… глубоко верил…

А могло ли быть иначе? Если жизнь заканчивается с потерей несчастного дряхлого тела, то воздаяние за нее слишком жестоко. Я плакал в уединенной ложе дворцовой церкви, сам поражаясь собственным слезам. Неужели моя вера так поверхностна? Увы, мои слезы выдали ее слабость.

Ибо если мертвые не воскресают для иной жизни, значит не мог вознестись и Христос. Отсюда следует и то, что умершие в христианском братстве потеряны безвозвратно. Если Спаситель дарует нам надежды только в этой жизни, то все люди, увы, достойны жалости.

Мне не следовало плакать о горькой жизни Екатерины, если я искренне полагал, что и малая толика той горечи угодна Богу, а ныне десятикратно вознаграждена высшим блаженством.

Я стал лжецом, более того, лицемером… Нет, меня обуревали сомнения. А это другое дело – они не исключают честности. Даже апостол Петр сомневался.

«Господи, Всемогущий и Предвечный, молю Тебя, избави душу мою от сомнений, ибо они жгут и терзают меня гораздо сильнее, чем ножная язва. Молю, Господи, избавь меня от них, иначе жизнь моя станет невыносимой…»

Снизу донесся слабый шорох, чей-то голос бормотал неразборчивые слова. В церкви кто-то молился. Я решил покинуть свое тайное убежище. Сумрачное уединение не принесло мне желанного облегчения, напротив, я чувствовал себя еще более подавленным и встревоженным. Возможно, другим будет дано успокоение, которого не удалось обрести мне.

Спускаясь по лестнице с длинной галереи, я услышал, как открылась дверь, и, обернувшись, заметил фигуру, тихо выскользнувшую из часовни. Это была Джейн Сеймур, она брела по коридору, вытирая глаза. Немного погодя она присела на подоконник. Ее затуманенные слезами глаза блуждали по каменным плитам пола.

Я тихо подошел к ней. Заметив мое приближение, она подняла голову, и я увидел покрасневшие веки и кончик носа. Джейн попыталась улыбнуться, словно улыбка могла скрыть следы слез.

– Госпожа Сеймур, – сказал я, присаживаясь рядом с ней без разрешения, – могу я помочь вам? Вы чем-то огорчены?

– Да, огорчена, – призналась она, комкая в руках носовой платок. – Но никто не в силах помочь мне.

– Может, вы все-таки дадите мне шанс? – спросил я, радуясь возможности отвлечься от мыслей о Екатерине.

– Я хочу покинуть двор, – вдруг выпалила Джейн, – как только дороги станут проезжими. Если ваше величество будет столь милостив, чтобы позволить мне…

– Но почему?

– Видимо, дворцовая жизнь не для меня, – прошептала она. – Я думала, что все еще может измениться, но теперь надежды нет. Я ждала… простите меня, ваше величество… надеялась, что сюда вернутся вдовствующая принцесса и леди Мария. Я молилась за них… – с запинкой произнесла она, – молилась, чтобы они дали присягу, и тогда… Но этого уже никогда не будет. И еще мне очень жаль ко… принцессу Екатерину.

Не в силах сдержать рыдания, она вновь опустила голову и закрыла лицо руками.

Слезы обожгли мне глаза, словно за компанию.

– Мне тоже, – признался я, досадуя, что мой голос слегка дрожит, обнял девушку за плечи и добавил: – Я тоже скорблю о ней. И, Джейн, – я нерешительно помедлил, – меня очень тронуло, что вы осмелились скорбеть о ней, открыто оплакивать ее кончину.

Добродетельная Джейн, как все искренние и добрые люди, недооценивала окружавшие ее силы зла.

Она кивнула. Слезы по-прежнему струились из ее глаз, хотя она старалась сдерживать их.

– Знаете, Джейн, когда умерла моя мать, мне показалось, что в жизни моей никогда больше не будет любви и красоты, – сказал я. – Я чувствовал себя очень одиноким. Я уже был знаком с принцессой Екатериной, доброй и любящей, но, погруженный в свою скорбь, ничего не видел вокруг. Представьте растерянность и бессилие обманутого ребенка… Не позволяйте горю ослепить вас. Грешно позволять несчастью грабить нас дважды.

Она слушала, но не понимала моих слов.

– С тех пор я храню материнский медальон. Я пришлю его вам – примите его как подарок от моей матери и носите всегда… Вы исполните мое желание? И повремените покидать двор хотя бы полгода… А потом, если не передумаете, я не стану удерживать вас. – Я помедлил. – О Джейн… к тому времени вы можете обрести поистине змеиную мудрость. Голубиная кротость у вас уже есть… Поэтому, хотите вы того или нет, двор нуждается в вашем присутствии.

Говоря «двор», я подразумевал самого себя.

О кончине Екатерины официально объявили при дворе, и это известие разнеслось по всей Англии. Прощание должно было состояться в Кимболтонском замке, откуда похоронный кортеж двинется в аббатство Питерборо, где вдовствующая принцесса будет предана земле. Гроб будут везти два дня. Я сообщил об этом близким родственникам и друзьям и приказал влиятельным дворянам окрестных графств сопровождать процессию, отправив им необходимое количество черной материи для траурных нарядов. При дворе в честь Екатерины проведут погребальную службу. По моему распоряжению ее посетили все придворные, облачившись в траур.

Письмо Екатерины доставили мне через два дня после известия о ее смерти. Я открыл его с суеверным страхом и благоговением, ибо впервые читал послание от мертвого человека.

Моему дражайшему господину, королю и супругу. Приближается мой последний час, вынуждая меня ввериться Вам и потревожить Вашу память несколькими словами. Удел мой таков, что я задолжала Вам изъявление любви, а пишу ради благополучия и защиты Вашей души, которую следует ценить превыше мирских дел, превыше забот и услад тела. Из-за них Вы ввергли меня в столь бедственное положение и на себя навлекли многие напасти.

Со своей стороны, я прощаю Вам все и желаю, искренне моля о том Господа, чтобы Он также простил Вас. В отношении прочего, вверяю Вам нашу дочь Марию, заклинаю быть ей добрым отцом, как я всегда желала. Прошу позаботиться и о моих фрейлинах, дать им приличное приданое, что не сильно обременит Вас, ибо их всего трое. Остальным моим слугам прошу выдать причитающееся им жалованье и обеспечить их на грядущий год, ибо они внезапно остались без средств к существованию.

В заключение клянусь Вам в том, что превыше всего на свете я желала видеть Вас.

Письмо ошеломило меня. Ее последняя фраза… Я ожидал евангелических цитат, молитвенных заветов, латинских изречений. Но она отказалась от них; сил ее хватило лишь на то, чтобы высказать сокровенные мысли. И больше всего на свете она мечтала увидеть меня… Значит, юная принцесса жила в этой старой женщине до последнего часа? Никакие внешние силы не способны разрушить то, что расцвело когда-то в душе… Меня охватила тоска, ибо тот юноша, каким я был прежде, хотел только одного – откликнуться на эту просьбу…

Попутное завещание показало, насколько скромны земные интересы Екатерины. Она пожелала быть похороненной в монастыре. Марии переходило по наследству золотое ожерелье, привезенное из Испании, слуги получали причитающееся жалованье и дополнительное обеспечение. А свои наряды она велела переделать в церковные облачения.

Придворную погребальную службу назначили на двенадцатое января. Кранмеру предстояло провести богослужение о спасении души усопшей. Погода не радовала: с утра был мороз, потом подул обжигающий западный ветер, который принес мокрый колючий снег. Даже в полуденные часы хмурые небеса почти не пропускали свет, погрузив землю в полумрак.

Анна и ее свита так и не появились. Место королевы пустовало. Желая унизить Екатерину своим отсутствием, она опозорилась сама.

Возвращаясь из церкви в густом синеватом сумраке, я увидел ярко освещенные окна покоев королевы. Свет горел и в приемном зале. Мерцающие огни словно насмехались над облаченными в траур людьми, отдавшими дань памяти Екатерине.

Не желая усугублять и без того скандальное положение, я сделал вид, что ничего не заметил. Но когда придворные разошлись, я отправился к Анне, решив удостоить ее личным визитом. Гофмейстер распахнул передо мной двери. Его праздничное облачение резало глаза.

Из глубины апартаментов доносились звуки веселой музыки, там мелькали кружащиеся в танце пары. Она устроила бал.

– Ваше величество, королева не ожидала, что вы почтите ее вашим присутствием, – лепетал за моей спиной гофмейстер.

– Очевидно, – бросил я.

Роскошный зал сиял множеством свечей. Я в своем траурном облачении медленно вышел на середину, не обращая внимания на толпу танцующих дам и кавалеров. Все они вырядились в платья яркого лимонного оттенка, и в самом центре развеселой компании блистали Анна и ее брат Джордж. Казалось, они искупались в золотоносном источнике Мидаса.

– Итак, – произнес я негромко, и одно мое слово заставило всех притихнуть.

Танцоры застыли, музыка смолкла.

Сопровождаемая напряженными взглядами, Анна гордо направилась ко мне.

– Вы позорите себя, – бросил я, не пытаясь понизить голос. – Ликование по поводу кончины Екатерины доказывает лишь злобность и мелочность вашей натуры.

– А разве нечему радоваться? Вы ведь сказали, услышав сие известие: «Хвала Господу, теперь мы избавлены от угрозы войны».

Я действительно говорил так, подчеркивая политическую своевременность момента, частично избавлявшую нас от папского гнева. Но душа моя пребывала в горе.

– Ради умиротворения епископа Римского, – возразил я, – чьи агенты наводнили наш двор.

– А меня огорчает внимание, привлеченное «благочестивой кончиной» вдовствующей принцессы, – вызывающе заявила Анна. – Еще немного, и начнутся разговоры о ее праведном отказе от нашего бренного мира. Люди уже возносят ей молитвы, прося о заступничестве. Неужели вы допустите появление очередной святой мученицы? Сначала Фишер, потом Мор… и теперь еще Екатерина?

Я подал знак музыкантам возобновить игру, чтобы заглушить наш дальнейший разговор.

– Ваше поведение переходит все границы, – сурово произнес я.

Мне захотелось придушить ее за дерзкие насмешки.

– Но это же правда, – ответила она. – Народ причислил Фишера и Мора к лику святых, не дожидаясь римской канонизации, и уже готов возвысить Екатерину. Вам следовало присоединиться к нашему балу, чтобы противостоять этому поветрию, а не призывать подданных почтить ее память! Этого требует ваша собственная безопасность, какие бы там чувства вас ни обуревали.

– Стыдитесь! За вашими якобы политическими рассуждениями скрывается порочное злорадство. Пляшите, моя милая, пляшите до упаду. Ведь скоро… вашим пляскам придет конец.

Я стремительно удалился, так же как в тот далекий день, когда впервые увидел ее в желтом платье.

Бальзамировщик Кимболтона, проводивший вскрытие Екатерины, предоставил мне тайный отчет. Он обнаружил, что все внутренние органы находятся в относительно здоровом состоянии, «за исключением сердца, кое зело почернело и приобрело ужасный вид». Цвет не изменился и после обмывания; тогда он вскрыл его, обнаружив внутри такую же черноту.

– Отрава, – прошептал я.

Я давно догадывался об этом. Губительное зелье… Так вот что праздновала Анна на Желтом балу… «Интересно, – подумал я, – не желтый ли яд она использовала. Такое коварство вполне в ее духе».

Теперь осталось только отправить на тот свет Фицроя, Марию и меня. Окрыленная успехом, Анна в письме к леди Шелтон, которой была поручена опека над моей дочерью, безрассудно выдала свои планы: «Больше ничего не надо. Когда у меня появится сын, а роды уже скоро, я сама решу, как поступить с ней».

«Больше ничего не надо». Не надо больше подсыпать отравы? Значит, пока Мария будет в безопасности.

70

На конец января был давно назначен рыцарский турнир. Мне не хотелось отменять его, поскольку тогда могло сложиться впечатление, что Англия действительно должна оплакивать королеву, а не вдовствующую принцессу. Эти состязания покажут, что время скорби миновало. Кроме того, я сам собирался попытать свои силы в конном поединке, дабы уничтожить слухи о плачевном состоянии моего здоровья. Тем самым я докажу, что со мной все в порядке.

Мне шел сорок пятый год. Давно минул тот возраст, когда мужчины принимают участие в турнирах. Брэндон уже несколько лет не появлялся на ристалищах. Но меня они радовали, я испытывал душевный подъем, садясь в седло, и не собирался лишать себя удовольствия.

В тот январский день, надевая холодные железные доспехи, каждый мог почувствовать себя прирожденным нормандцем. Снег поблескивал под голубеющими небесами, каждая черточка, каждая грань были отчетливо зримы и остры. Ледяной воздух казался необычайно прозрачным, и, словно бьющиеся сосульки, прорезали его звуки фанфар и подвесных колокольчиков лошадиной упряжи. На поле уже выезжали рыцари, и их знамена и эмблемы, яркие и четкие изображения геральдических символов великолепно смотрелись на фоне белого снежного покрова. Скоро эхом разнесется повсюду лязг клинков, и высекаемые ими искры посыплются звездным дождем.

Нога по-прежнему беспокоила меня. Воспаление усилилось, и мне стало трудно ходить, не выдавая недомогания. Сидеть на лошади было не легче; при этом больше напрягались другие мышцы, но эти усилия все равно тревожили язву, и меня мучили стреляющие боли.

Я в серебряном плаще и при полном вооружении дважды объехал ристалище в сопровождении тридцати пехотинцев в серебристо-белых одеждах. Мой выезд традиционно открывал состязания. В поединках собиралось участвовать около двух десятков бойцов.

В отличие от времен короля Артура наши турниры не оживляло появление неведомых соперников или Зеленого рыцаря. Хотя в ранней юности я сам сражался под вымышленным именем, но те годы давно миновали. А жаль… жаль было многого.

Мой конь бил копытами и возбужденно фыркал, извергая из ноздрей облачка пара. За барьером, в дальнем конце арены, маячил мой противник. Я различил на его шлеме цвета маркизы Эксетера. Видимо, мне предстоит сразиться с моим кузеном Куртене (если, конечно, его супруга не завела дерзкого любовника). А он славился боевым мастерством.

Я послал лошадь в галоп; она рванулась вперед, рассекая грудью чистый разреженный воздух, и даже внутрь моего железного шлема проник громоподобный, тяжелый перестук копыт по мерзлой земле. Через узкие прорези забрала я увидел приближающегося ко мне маркиза; в поле зрения была только его фигура, и ничего больше. Я поднял копье как положено, установил его комель в медную вмятину нагрудника, приподнялся на стременах и сделал бросок.

Внезапно мощный удар поверг меня в оцепенение, полностью лишив двигательных способностей. Небо завертелось надо мной, поманила соколиная высь, замельтешили перед глазами бело-голубые крылья, а воздух вдруг потеплел и начал источать нежнейшее благоухание белых роз…

Не в силах пошевелиться, я лежал, прижимаясь щекой к меховой полости, и слушал тихий гул голосов, похожий на сонное жужжание пчел Джейн. В чудном умиротворении я внимал этому воркованию. Как приятно оттягивать момент пробуждения, не обращая внимания на суету слуг, готовых начать церемонию утреннего туалета.

– …невозможно скрыть от нее. И от них тоже.

Я с интересом подумал, о ком они говорят. Подслушивание – опасная забава, но взрослые отваживаются на нее легче, чем дети.

– Я послал за Кранмером. Мне пришлось взять ответственность на себя.

– Вам?

– Надо провести обряды причащения и соборования. Иначе его кончина будет ужасной.

– Почему? Разве он совершил тяжкий грех?

– Каждый желает исповедаться и получить отпущение грехов. Исповедники понадобились даже таким праведникам, как Мор и Екатерина.

– Ну а ему тем более!

– Что за преступные мысли!

Пауза.

– Нет, вы меня неправильно поняли. Я всего лишь имел в виду, что от него зависит спасение душ всего королевства. А Мор и Екатерина всю жизнь холили и нежили свои собственные добродетели.

Кто эти болтуны? Голоса казались мне совершенно незнакомыми.

– Я сообщил королеве.

Наконец-то я узнал голос герцога Норфолка.

– И что вы ей сказали?

– Что короля выбило из седла на ристалище и его придавила лошадь… Сказал, что он еще без сознания и еле дышит, прошло уже три часа, а ему пока не стало лучше.

– А что она вам ответила?

«Она обрадовалась, – мысленно ответил я им. – Ведь ее колдовские зелья оказались достаточно ядовитыми, чтобы ослабить мои силы».

– Она… рассмеялась… Но в моменты крайних потрясений ее всегда охватывает нервный смех, – пояснил ее дядя.

Через пару мгновений, когда я заговорил, крайнее потрясение пережили сами преждевременные плакальщики. Они встретили мое возвращение из небытия бурным ликованием. Искренним или притворным?

Уилл:

Что правда, то правда. Генрих так давно царствовал, что никто уже не помнил его предшественников, и за долгие годы он завел своих подданных в дебри, выбраться из которых мог только сам по тайной, известной лишь ему карте. Придворные, конечно, жутко перепугались, что он бросил их на произвол судьбы. Впервые у них мелькнула мысль о смертности короля, ведь все привыкли считать его неизменно здоровым и всесильным.

Генрих VIII:

Силы мои постепенно восстанавливались. Разумеется, из благоразумия я выдавал постельный режим за необходимость «спокойного размышления», предписанную мне простую пищу – за «подготовку к посту», а ограниченную деятельность – за крайнюю озабоченность «личными делами». Ножная язва покрылась струпьями, – очевидно, падение с лошади вызвало обострение. В некотором расстройстве пребывала и моя голова. Она временами сильно кружилась, а порой, входя в кабинет или гостиную, я забывал, зачем пришел.

– Королеву хотят перевести в родильные покои раньше времени, – сообщил мне доктор Баттс.

Раньше времени… да уж, намного раньше. Ребенок не выживет, появившись на свет так несвоевременно. Анна потеряла сына, который мог стать ее спасением.

– Она спрашивала обо мне?

– Конечно. Акушерки говорят, что из страха перед вами она отчаянно оттягивает роды. Но то, что умерло или нежизнеспособно, должно выйти из ее чрева. А она намеренно удерживает плод. Прошу вас, ваше величество, попробуйте уговорить ее.

Я накинул подбитый мехом плащ. В Гринвиче покои королевы находились далеко от моих, а после злосчастного падения я постоянно мерз. Январь еще не закончился. Но сегодня уже двадцать девятое число. Я вздрогнул: в этот день гроб Екатерины должны захоронить в Питерборо, в соборе Святого Петра аббатства Солтри. Этим погребением завершится ее земной путь, и Екатерина останется лишь в людской памяти. Но она еще пребывала на земле, когда закончились родовые муки Анны.

Теперь в апартаментах Анны никто не веселился. Двери мне открыл молчаливый страж. Мебель в приемном зале и гостиных аккуратно расставили вдоль стен. По пути мне встречалось все больше слуг, царящая вокруг тишина казалась весомой, как обильный снегопад в северных лесах. В будуаре онемевшие музыкальные инструменты лежали на подоконниках. Наконец я вошел в опочивальню Анны. Меня встретил доктор Бичи.

– Все кончено, – сказал он. – Принц мертв.

Он показал на стоявшую на письменном столе корзину с каким-то свертком. Она потеснила Аннины итальянские перья и инкрустированные шкатулки с письмами.

– Там действительно принц?

– Судя по известным признакам, плод принадлежал к мужскому полу, но он прожил во чреве не больше шестнадцати недель. Не желаете ли…

Я кивнул. Помощник лекаря принес мне корзину. Я откинул край пеленки и пристально взглянул на студнеобразное, почти прозрачное существо длиной всего несколько дюймов. Хотя мужские гениталии уже сформировались. Опустив покрывало, я отвернулся.

– А теперь я желаю видеть королеву, – заявил я. – Когда она разрешилась… от бремени?

– Около получаса тому назад, не больше, – доложил доктор Бичи. – Она изо всех сил старалась удержать плод во чреве. Эти усилия истощили ее, и в итоге роды прошли гораздо болезненнее обычных. Она нуждается… в утешении.

«Королева выкинула своего спасителя», – написал на той неделе какой-то дипломат. Да, Анна возлагала большие надежды на будущего сына. Она мечтала о триумфе. Но проиграла.

– Итак, – сказал я, подходя к кровати, где суетились фрейлины, омывая и приводя в порядок свою королеву. – Вы потеряли моего мальчика.

Анна взглянула на меня. Без сверкающих драгоценностей, изысканной прически и великолепного платья она выглядела отвратительно жилистой, как канализационная крыса. И точно так же начала барахтаться, стараясь выжить.

– О милорд! – воскликнула она. – Он потерян из-за той великой любви, что я испытываю к вам. Ибо когда мой дядя, герцог, сообщил мне о вашем злосчастном падении, после которого вы не подавали признаков жизни, у меня сразу начались схватки…

Ложь. Падение произошло два дня тому назад.

– Неужели ее величество начала рожать с четверга? – вежливо поинтересовался я у доктора Бичи.

Честный лекарь испуганно помотал головой.

– Схватки начались в пятницу, ваша милость, – тихо ответил он.

– Меня охватило отчаяние оттого, что вы разлюбили меня! – крикнула Анна. – В пятницу я увидела, какой медальон носит госпожа Сеймур.

С трудом приподнявшись на локтях, она поудобнее устроилась на подушках и обожгла меня яростным взглядом.

– Осмелитесь ли вы отрицать, что оказывали ей драгоценные знаки внимания? – язвительно спросила она. – Я не потерплю такого отношения!

– Не потерпите? Вам придется подчиниться моим приказам и благопристойно смириться с любыми испытаниями – так поступают истинные королевы.

– Вы вспомнили Екатерину? – вскричала она. – Ну нет. Я не такая, как она! И ваши фаворитки никогда не будут щеголять передо мной королевскими презентами!

Она разжала кулачок, и на ее ладони я увидел подаренный мной Джейн медальон… медальон моей матери.

– Я сорвала его с ее толстой коровьей шеи. Она же некрасива, Генрих. Бледная пухлая простушка.

Анна подалась вперед всем телом, вены на ее шее вздулись от напряжения. Я заметил, как медленно бьется жилка под ее правым ухом.

– Да, ваша шея более изящна, – согласился я. – Она тонка и гибка. Однако насаженная на нее голова набита грешными, порочными и злобными помыслами. Вы никогда больше не соблазните меня посулами родить мне сыновей.

Это была не угроза, а утверждение и обещание самому себе.

Она швырнула в меня медальоном. Я ловко поймал его, хотя ей явно хотелось, чтобы он больно ударил меня либо сам повредился, упав на пол.

– Мы еще поговорим, когда вы придете в себя, – произнес я, зажав в руке медальон, и покинул ее покои.

Свобода. Она больше не имела власти надо мной.

71

«Пришел март как агнец, уйдет как лев» – гласит поговорка. И народ прав, хотя я воспринимал ее по-своему. В середине марта я, король, британский лев, отправился на соколиную охоту с Кромвелем, предполагаемым агнцем. По крайней мере, обычно он бывал понятлив, послушен и даже кроток.

Март выдал один из своих капризов – мрачную, однако вселяющую надежды на улучшение погоду. Повсюду начали таять льды, громко журчали ручьи, вода струилась из лесных сугробов и быстро заполняла ямки, оставленные копытами наших лошадей. Уже набухли на голых ветвях тугие, готовые взорваться почки, и кое-где на прогалинах с пожухлой прошлогодней травой робко топорщилась новая зелень. Дымчатые кудлатые облака проносились по небу, словно стайки голубей. Мартовские флюиды действовали как укрепляющие, промывающие и вяжущие средства.

День был на редкость подходящим для соколиной охоты. Нам с Кромвелем надо было посовещаться, а какой можно придумать лучший предлог для того, чтобы углубиться в леса, подальше от придворных шпионов и навостривших уши соглядатаев? Крам давно горел желанием показать мне своих ловчих птиц, и я не менее пылко желал увидеть его питомцев, к которым он, похоже, относился с большой сердечной теплотой.

Он держал как обыкновенных соколов – сапсанов, так и больших ястребов. По закону с соколами имели право охотиться по меньшей мере графы. Я как раз собирался пожаловать Кромвелю титул графа Эссекса – в случае благоприятного исхода дела, которое он разумно воздерживался называть «еще более великим королевским».

Крам спросил, с кем я предпочитаю поохотиться сегодня, и я выбрал сокола. Он предпочел более мелкого помощника, самца ястреба. Водрузив на их головы колпачки, мы посадили птиц на защищенные толстыми перчатками запястья, вышли из питомника и поехали на запад от Ричмонда к Хэмптону, где раскинулись луговые земли. В дороге ловчие птицы вели себя тихо, а вот обычно молчаливый Кромвель разливался соловьем.

– Ее кличка Афина. Мне пришлось изрядно помучиться, приучая ее возвращаться к приманке. Но она сильна. Берет даже больших старых зайцев. Ничуть не боится их!

Он ласково зацокал языком, выражая одобрение своей любимице.

– А Марс, – он приподнял руку со своим ястребом, – обожает ловить грачей. Ему нравится камнем падать с небес, так и кажется, что, не ровен час, этот черноперый смерч врежется в камень и сломает себе шею. Но зрелище завораживающее! Марс может сцапать и галку. И тогда я с особым удовольствием наблюдаю за ним. Галки пытаются обогнать его, да не удается… Ну-ну, успокойся! – нахмурился Крам.

Ястреб начал разминать лапы, и один коготь едва не пропорол перчатку хозяина.

– Мне нравится смотреть, как они в полете набрасываются на добычу, – просто заявил он.

– Да уж, нам не превзойти их, – согласился я. – Наши лучшие способы охоты в сравнении кажутся неуклюжими, а наши убийственные забавы – малопривлекательными.

– Обратите внимание, милорд, вот и те, на кого будут охотиться Марс с Афиной.

Натянув поводья, мы остановили лошадей и приготовились отпустить птиц. Неподалеку темнела стая грачей. Мы сняли колпачки, хищники слетели с наших запястий и погнались за своими жертвами. Не повезло вестникам весны…

– Вам удалось разжиться доказательствами? – быстро спросил я.

Пришлось рассказать Краму правду о «злодейке Нэн», чтобы он имел представление, с какими силами ему предстоит столкнуться.

– Колдовства? Нет, ваше величество.

Темные силуэты набиравших высоту крылатых охотников выглядели бесподобно.

– Но она действительно ведьма! Почему же вы не можете найти улики? Тогда мы могли бы потребовать соответствующей кары.

– Мне думалось, что они отыщутся. Я предположил, что у нее припрятаны зелья, порошки, книги… Но обнаружил лишь… прелюбодеяние. – Он выглядел сконфуженным. – Ее фрейлина, леди Уингфилд, поведала мне… о кавалерах, которые прятались в гардеробных опочивальни, ожидая условного сигнала, чтобы выйти и возлечь с королевой на кровать. На редкость… странная история. – Он передал мне пергамент – длинный лист, покрытый записями и чернильными кляксами, – и вдруг воскликнул, отвлекаясь от щекотливой темы: – Ах, взгляните!

Наши ловцы догнали грачей и уже парили над ними, намечая жертвы. Сейчас они ринутся вниз, плотно сложив крылья и уподобившись смертельным ядрам.

– Да-да.

Мне уже приходилось видеть соколиную охоту.

Я взглянул на пергаментный свиток. Руки мои задрожали, и я почувствовал непонятную слабость. Мне не хотелось ничего знать, но в то же время долг вынуждал меня прочесть добытые сведения.

Там подробно описывалось, что музыкант Марк Смитон и другие придворные регулярно развлекались в постели Анны.

Мы услышали глухие удары: хищники атаковали грачей прямо в воздухе. Убитые птицы падали вниз. А сокол и ястреб, обгоняя их, хватали добычу за добычей. В воздухе медленно кружили черные перья, словно погребальный кортеж.

Мой взгляд невольно вернулся к пергаменту. Там безжалостно описывались все новые и новые подробности.

Эта бумага будет зачитана в суде, к вящему позору королевы.

Она оказалась еще более омерзительной, чем я воображал. И мне пришлось замарать руки, держа эти отвратительные записи.

– Великая блудница, – пробурчал я.

Я поднял голову. Внимательно следивший за мной Кромвель впился в меня своими глазками-пуговками.

– Благодарю вас, – наконец сказал я. – Мне пора было узнать всю правду.

– Почему-то правда обычно связана с болью, – кивнув, заметил Кромвель. – Недаром говорится: «мучительная правда». Никто не скажет «счастливая правда». Простите, ваше величество, – смиренно прибавил он.

– Господь посылает страдания, дабы наставить нас на путь истинный, – машинально произнес я.

Заученная максима. Но верю ли я в нее?

– Тем не менее они ранят нас. И избежать боли помогает только равнодушие.

Видимо, Кромвель стал таким бесчувственным после смерти своей жены.

– Равнодушие могло бы принести покой, – согласился я.

Покой – непостижимое… недоступное мне состояние. Всю свою жизнь я только и делал, что переживал… по любому поводу.

– Может, заберем добычу? – Он показал на луговину, куда упали грачи. – Если мы оставим ее, то наши ловцы полностью утолят голод и не пожелают больше охотиться.

Я машинально направился к охотничьим трофеям, испытывая странную раздвоенность. Словно не я, а кто-то другой бросил в сторону приманку для соколов и принялся складывать несчастных искалеченных грачей в ягдташ. За этим человеком наблюдал Генрих, только что безвозвратно прозревший, тот самый Генрих, чья жена оказалась изменницей и блудницей.

Почему я ничего не чувствовал? Откуда эта отстраненность? В душе тоскливо и тревожно бил колокол, но эти звуки доносились как будто из-под воды.

Соколы вновь взмыли в небо, а мы с Кромвелем продолжили наш жутковатый разговор.

– Я позвал господина Смитона на обед, – сообщил он. – И развлекал его на прошлой неделе в моем лондонском особняке. Ему польстило приглашение. И мне удалось… разговорить его. Он признался во всем. У него были плотские отношения с королевой.

– Он так и сказал… «плотские отношения»?

– У меня есть его признания, – кивнул Кромвель. – Вы позволите?

Он махнул рукой в сторону наших лошадей. Мы подошли к ним, и Крам извлек из седельной сумки связку бумаг.

– Здесь подробно записан наш разговор, – пояснил он. – Мне казалось, так будет надежнее всего.

Я прочел все эти гнусности, Смитон признался в прелюбодеянии, а заодно назвал других любовников Анны: Уильяма Бреретона, Фрэнсиса Уэстона и Генри Норриса.

Генри Норрис. Мой камергер, мой друг.

Хотела ли она испытать особое удовольствие, соблазнив его?

Должно быть, он сопротивлялся. Я знал, что Норрис достойный и честный парень. Наверное, он оказался трудной добычей, настоящим вызовом ее изобретательности и настойчивости. Но очевидно, она преуспела.

Смитон рассказывал об этом так:

«Анна спросила Норриса, почему он не испытывает особого пыла к Маргарет Шелтон, с которой собирался заключить выгодный брак, и в ответ на его молчание заявила: „Ах, если с королем произойдет несчастье вроде его падения с лошади в январе, вам придется обратить на меня более благосклонное внимание. Вы же хотите получить в наследство королевские туфли?“»

Значит, она высмеяла мои рыцарские достоинства. Я почувствовал себя ничтожным слабаком.

«Фрэнсис Уэстон также пренебрег своей женой, одарив благосклонностью невесту Норриса. Когда Анна укорила его, он ответил: „При дворе есть одна особа, которую я люблю более пылко, чем мою супругу или госпожу Шелтон“.

„Неужели? И кто же это?“ – невинно поинтересовалась Анна.

„Ваша милость“, – признался он».

«Случайно встретив Марка Смитона, который избегал встреч с ней и выглядел несчастным, она безжалостно спросила его: „Отчего вы столь печальны?“

„Так, пустяки“, – ответил он, по возможности сохраняя достоинство.

„Нет, прошу вас, расскажите мне, – сказала она с таким неподдельным волнением, что ему захотелось поверить ей. – Вы несчастны потому, что я не обращаю на вас внимания в обществе?“»

Он поддался соблазну, а она, безусловно, испытывала изощренное удовольствие, по-прежнему выказывая ему пренебрежение в присутствии других.

«„Даже не надейтесь, что я буду разговаривать с вами как с аристократом, ведь у вас нет никаких титулов“, – любезно пояснила она.

„Нет-нет, довольно и взгляда, – ответил он и с мольбой воскликнул: – Я буду рад малейшему знаку со стороны вашей милости!“»

Записи содержали много подробностей такого рода. Например, «услуги» Марка Анна оплачивала золотыми монетами.

Мне совершенно расхотелось читать дальше… Какому же дураку захочется нырять в смердящую клоаку?

– Есть еще кое-что, – доложил Кромвель, доставая очередной свиток. – Жена Джорджа Болейна, Джейн, подтвердила, что… что… в общем, вот запись ее подлинных слов.

На лице его отразилось замешательство.

Я развернул документ. В нем утверждалось, просто и ясно, что королева Анна Болейн и ее брат Джордж были любовниками. И они давно состоят в кровосмесительной связи.

– Какая мерзость, – наконец выдавил я. – Какая грязь, низость…

Я не мог придумать слово, в полной мере описывающее извращенную натуру Анны.

– Английская Мессалина… – прошептал я.

Сатана… Он искушает нас через гордыню. Я старался убедить себя в том, что хотя бы одна заповедь нерушима для королевы. Я верил в ее супружескую верность, несмотря на прочие грехи. Дьявол прознал об этом и решил бросить вызов моей вере…

– Прелюбодеяние королевы является государственной изменой. Как и разговоры о возможной смерти короля. Когда мы арестуем виновных и учиним суд? – спросил Кромвель.

– Скоро. Чем скорее, тем лучше.

Стервятники терзали очередные жертвы. Меня больше не привлекала охота. Я знал, как мастерски они умеют убивать; что же тут удивительного? Поражает то, что противоречит естественному закону.

– Когда Тауэр побелеет и зелена взрастет трава,

С епископами королева исчезнет в пламени костра,

Из их пепла и возродится наша веселая страна…

Произнеся эти строки, Кромвель добавил:

– Предсказание переделали в популярную песенку. Мы не сжигали епископов… ведь сжигают лишь еретиков и ведьм. Может, пора начинать?

Анна будет сожжена. Ведьма сгорит на костре. И она давно знала о своей судьбе: должно быть, страх перед огнем породил в ней колдовское предвидение.

72

Прошел месяц. Я вел себя сдержанно и осмотрительно. У Кромвеля было достаточно времени, чтобы подготовить все необходимое для проведения арестов. Ему следовало действовать скрыто, дабы не насторожить соучастников, не дать им повода сбежать или нанести нам удар первыми. Анна была на это способна. Нога по-прежнему беспокоила меня, но хуже мне не стало, прежним оставалось и состояние Фицроя и Марии. Я не сомневался, что смертельное зелье ведьма уготовила каждому из нас и пока выжидала, понимая, что четыре покойника королевского рода за четыре месяца – это слишком. Зачем навлекать на себя ненужные подозрения?

И я решил ничего не менять до поры до времени. Генри Норрис, как и раньше, ежедневно прислуживал мне. Всякий раз, когда он приносил мне чулки и обувь, я размышлял, не рассчитывает ли он получить королевские туфли в наследство?.. Пришлось с особой тщательностью следить за собой, чтобы не выдать того, что мне известно о его измене. Я чувствовал, что меня окружают предатели, лицемеры и грешники.

Если бы Джейн уехала в свое родовое гнездо, то при дворе не осталось бы ни одной чистой души и я действительно впал бы в отчаяние. То и дело я мельком видел ее в компании фрейлин, но покои Анны посещал крайне редко и ни разу не оставался с леди Сеймур наедине. Иной раз она проходила мимо по галерее или гуляла в саду, неизменно в обществе двух или трех дам. Меня утешал один ее кроткий вид, успокаивала плавность ее походки.

Но в конце концов и меня посетили грешные мысли о ней. В царстве разврата пышным цветом расцветали самые темные стороны человеческой натуры, и я неизбежно заражался, дыша этим смрадным воздухом. Я выслушивал злобные замечания в адрес госпожи Сеймур и сам мысленно развивал их.

«Джейн лишь инструмент в руках ее честолюбивых братьев. Они продумывают каждый ее шаг, рассчитывая сыграть на вашей привязанности… и вашей слабости».

«Джейн не так целомудренна, как притворяется; она лишь хорошо играет роль».

«Джейн видит удобную возможность достичь счастья за счет вашего несчастья. За чопорными манерами и праведными словами скрывается невзрачная мелкая притворщица».

Но если и Джейн лжива, то все в нашем мире сплошной обман…

Я узнаю правду. Я никогда не боялся ее, не побоюсь и теперь.

То были лишь высокопарные слова. На самом деле мне отчаянно хотелось заткнуть рот злопыхателям, ибо они порочили последний источник моего мирского спокойствия.

Но, отравленный их изощренной тактикой, я решил испытать Джейн, ненавидя себя за это и оправдываясь лишь настоятельной необходимостью.

Я написал ей, что мне известно, при каких обстоятельствах она потеряла медальон моей матери. Сообщил, что я, с Божьей милостью, сумел вернуть его. Признался, что беспокоюсь о ее судьбе. К письму я приложил увесистый кошель золотых соверенов, больше сотни. Я вручил письмо и кошелек одному из моих камердинеров, велев тайно передать послание в руки госпожи Джейн Сеймур и подождать ее ответа.

В тот же вечер он вернулся обратно с письмом и кошельком.

– Почему вы не выполнили мое распоряжение? – возмущенно спросил я.

– Ваше величество, я нашел госпожу Сеймур в уединенном уголке сада, она гуляла по аллее грушевых деревьев. Я вручил ей эти вещи. Она взяла их и вдруг… упала на колени…

– Что, прямо в грязь?

– Там не было грязи. Земля давно высохла. Вокруг лежали опавшие лепестки грушевых цветов…

– Почему она не прочла мое письмо?

Я жаждал выяснить малейшие подробности их встречи.

– Она увидела королевскую печать, поцеловала ее, но не стала ломать. Потом заглянула в кошелек и тут же закрыла его. Глаза ее стали печальными. «Прошу вас, – сказала она, – передайте королю, что мои родители, почтенные дворяне, дали мне безупречное воспитание. Свою честь я ценю больше всех мирских драгоценностей и не соглашусь пожертвовать ею даже под страхом ужасной смерти. Если его величество желает наградить меня денежным подарком, то, умоляю, пусть сделает это, когда Господь пошлет мне порядочного мужа».

– Именно так она и сказала?

– Да, ваше величество. Извините, я сначала пошел к себе, чтобы записать ее слова, пока они не вылетели у меня из памяти, – произнес он, пожал плечами и добавил: – Возможно, я поступил глупо.

– Нет-нет. Вы поступили разумно. Благодарю.

За предусмотрительность и основательность я дал посланнику соверен из этого кошелька. Затем убрал его вместе с письмом в шкатулку. Джейн оправдала мои надежды, проявив добропорядочность. Пусть же исчезнут мои подозрения. Пусть у меня не появится искушения испытывать ее дальше. Пусть во мне останется хоть доля невинности и веры, чтобы сам я не осмелился предложить Джейн Сеймур ничего грешного.

Апрель. Это слово ассоциировалось с прелестью возрождения природы. Пролетев над землей, свежий ветер унес с собой затхлую прель, и воздух наполнился забытыми прелестными запахами. Земля ожила, и от нее поднималось резкое и мощное благоухание, исполненное теплой и простой первозданности.

Волны весенних ароматов долетели и до дворцовых окон, и я решил отправиться на прогулку по лугам. Мне хотелось пригласить Джейн, но тогда пришлось бы брать в компанию и одну из ее почтенных наперсниц, поэтому я поехал один. Пастбищные и луговые угодья уже покрылись бархатистым изумрудным ковром; новорожденные листочки окрасили леса бледными, пастельными тонами: вовсе не зелеными поначалу, а лавандовыми, розоватыми, рыжеватыми и золотыми.

Кромвель завершил подготовку к арестам. Виновных возьмут под стражу после традиционных майских турниров.

– Тогда все соберутся вместе, и это упростит работу, – пояснил он. – На церемониях необходимо присутствие лейб-гвардейцев, это послужит прикрытием праведной цели, для которой они понадобятся в действительности.

Прикрытие, праведность, действительность… как усложнились переплетения этих понятий за последние полгода.

– Арестуем всех вышеозначенных, не привлекая внимания. В суматохе праздника никто ничего не заметит. Их можно увести всех разом после наступления темноты. Допросы отложим на второе мая. Суд успеем провести к десятому числу. А казни – самое позднее к пятнадцатому мая, – доложил он.

– Отлично.

Чем скорее все закончится, тем лучше.

– Вам, ваше величество, придется позаботиться о королеве, – в замешательстве добавил Кромвель.

– Безусловно.

Если она смогла сыграть свою роль, то смогу и я.

Мы с Анной заняли места в королевской ложе. Впервые я не принимал участия в майских турнирах. Логичным объяснением было мое неудачное падение во время январских состязаний. И все же мне с трудом удавалась роль простого зрителя, я не желал быть выжившим из ума стариком, который получает нездоровое удовольствие, наблюдая за чужими наслаждениями. Нет, с такой жизнью я не желал иметь ничего общего, упорно презирая и отрицая ее приметы.

«Надо смириться, – думал я, – безропотно принять испытания надвигающейся старости и дряхлости». Также и Христос притворился бессильным перед Пилатом. (Хотя не удержался от таинственного замечания о том, что власть прокуратору дана свыше.) Не гордыня ли, однако, сравнивать себя с Христом? Даже в смирении я находил гордость; я мог выискать ее в любой ситуации с той же легкостью, с какой выжимали сок из апельсина.

Анна надела белое платье. Похожий наряд она заказывала к своей коронации. Она знала, как прекрасно белый цвет оттеняет ее темные волосы и кремовую кожу; сила ее обаяния была столь велика, что в первые мгновения, сидя рядом с ней, я почти верил в невинность ее помыслов. А вдруг кто-то попросту оклеветал столь привлекательную и далекую от любой мерзости особу? Но неоспоримые знания подавили душевное стремление.

Мы не разговаривали. Каждый из нас приветствовал зрителей и участников. Солнечные лучи заливали поле, отражаясь от доспехов рыцарей. Я мечтал быть с ними, а не прозябать за барьером королевской ложи.

Все любовники Анны участвовали в состязаниях. Я внимательно следил за ней краем глаза, желая узнать, какими знаками внимания она одарит их. Уэстона и Бреретона она не удостоила даже взглядом (бедняги! подозревали ли они, как мало значат для нее?), зато просияла при виде своего брата Джорджа, который выступил вполне достойно (не мастерски, но определенно удачно). За ним на поле появился Норрис, выехав на бой с Фрэнсисом Брайеном. Перед началом он традиционно поклонился перед королевской ложей.

Внезапно Анна, подавшись вперед, уронила перед ним платок. Он подобрал его, поцеловал, приложил ко лбу и вернул ей. Их руки соединились в ласкающем пожатии.

Столь откровенная и возмутительная наглость послужила искрой, от которой вспыхнуло пламя моего гнева. Мог ли я спокойно смотреть на вопиюще дерзкое поведение Анны? Да, такое оскорбление невыносимо.

Я поднялся и тихо сказал ей:

– Итак, мадам, вас ждет заслуженное воздаяние.

И бросил на нее последний взгляд. Больше мне не суждено увидеть ее на этой земле.

Покинув королевскую ложу, я сообщил Кромвелю, что немедленно возвращаюсь во дворец.

– Произведите аресты сразу после окончания турнира, – приказал я ему. – Больше никаких задержек.

Носовой платок стал последней вольностью, которую допустила моя безрассудная, глупая любовь. Ничтожного поступка хватило, чтобы окончательно убить во мне чувство привязанности к этой женщине. По причинам, ведомым одному Господу, перед этой мелочью померкли самые омерзительные ее деяния. Возможно, они были слишком грандиозны и им нашлось бы слишком много объяснений, свидетельствующих как о слабости, так и о силе. А легкий, небрежный жест поставил последнюю точку в этой истории. Кружевной платочек, брошенный рукой Анны, перевесил непристойные признания Смитона и вытравил последние капли безумной страсти из моего сердца.

Из-за этого происшествия Норрис сразу покинул турнир. Он сбросил доспехи и последовал за мной. Догнав меня недалеко от Вестминстера, он смело подъехал ко мне. Я даже не взглянул в его сторону.

– Ваше величество, вы гневаетесь на меня, – сказал он.

Я хранил молчание.

– Прошу вас, скажите мне, в чем я провинился, чтобы я мог исправиться.

– Носовой платок… – начал я и запнулся. – Неужели вам так хотелось унизить меня? Или такая наглая идея родилась у нее?

– Господь свидетель, я ничего не понимаю…

– Прекратите притворяться! – прошипел я. – Вы были любовником королевы. Правда открылась, и вы поплатитесь жизнью.

– Но это неправда! – в ужасе воскликнул он. – Нет! Никогда, даже в мыслях, я не…

– Бросьте, Норрис. Она предала всех нас. Вы не одиноки.

Он тоже пал жертвой…

– Признайтесь, и вы станете свободным.

Внезапно я всерьез задумался: «Можно ли наказывать его за грех, который я сам разделил с ним?»

– Признайтесь! – повторил я. – Хоть кто-нибудь наконец может прямо сказать мне правду?!

Хотел ли я знать всю подноготную, которая состояла в весьма отдаленном родстве с полуправдой? Вероятно. Да, у меня были вещественные доказательства, но этого недостаточно. Зачем Норрис отрицает факты?.. Пусть лучше даст им толкование, с которым я смогу спокойно жить дальше. Ах, если бы грешным и преступным деяниям нашлось простительное объяснение! Сейчас я, право, нуждался в помощи своего верного слуги…

– Обвинение совершенно несправедливо, ваше величество.

Бесполезно… Норрис, ваша измена открылась, но что же подвигло вас на это, пожалуйста, поясните причины, прошу, придайте хоть отчасти благородный или невинный смысл вашей близости… вашему соучастию…

– Признайтесь! Признайтесь, и вы будете свободны, будете помилованы, я обещаю!

– Мне не в чем признаваться. И я готов предстать перед судом, чтобы защитить честь королевы…

– У нее нет чести! – вскричал я. – На это нечего надеяться, и думать забудьте!

– Справедливый суд убедит вас в обратном, – решительно возразил он.

Увы, Анна ослепила и его. Она превратила его в обожателя, готового защищать ее до самой смерти.

«Очередная жертва, – подумал я. – Благородные рыцари стали легчайшей добычей; они запутались в собственных сетях».

Я отъехал от Норриса и указал на него гвардейцам.

– Арестуйте его! Арестуйте этого негодяя!

Его окружили лейб-гвардейцы. Я видел теперь лишь группу всадников с оружием, ярко сверкавшим в лучах весеннего солнца.

73

Уилл:

Вечером Норриса, Бреретона и Уэстона бросили в Тауэр. Смитона доставили туда раньше, еще днем.

Анна и ее брат пока оставались на свободе. Но им предстояло провести во дворце последнюю ночь. Говорят, огорченная поведением короля на турнире Анна пыталась выяснить, что происходит, но ее уже окружала стена молчания. То, что произошло нечто из ряда вон выходящее, Анне стало ясно по опустевшим королевским покоям и зловещему безмолвию слуг за ужином. Раньше они подавали блюда, почтительно желая своей королеве приятного аппетита. Нынешним вечером, однако, они не проронили ни слова.

Конец дня она провела в одиночестве. Ей сообщили, что Марка Смитона куда-то увезли и он не сможет развлечь ее своей игрой. Она послала за Джорджем, но его нигде не нашли. Подобно диким животным из Тауэрского зверинца, королеве предстояло провести эту ночь в своеобразной дворцовой клетке. Она беспокойно бродила от стены к стене и терялась в догадках, отчего все покинули ее и что принесет ей утро…

Короля попеременно обуревали приступы гнева и тоски, сопровождающиеся рыданиями. Придворные не знали, утешать его или лучше дать ему выплеснуть чувства в одиночестве. В итоге мы предпочли не навязывать ему наше общество. Беды сильных мира сего порой следует не замечать; более того, Гарри наверняка жаждал уединения.

Утром он первым делом вызвал к себе Кромвеля, потом остальных членов Тайного совета и ознакомил их с обстоятельствами дела. Им предстояло арестовать королеву и отправить ее в Тауэр, для начала предъявив обвинения.

Тем временем Анна за обедом упорно пыталась шутить: «Как ни странно, королю нравится испытывать мою храбрость».

Около двух часов дня в ее покои пришли советники, возглавляемые ее дядей герцогом Норфолком и Кромвелем, с намерением поговорить с ней и допросить ее свиту. Они вели себя дерзко и бесцеремонно.

– Вы совершили прелюбодеяние, – бросил герцог, – с пятью придворными. Их уже заключили в Тауэр, и они подписали признания. Вы должны признать свою вину. Вам нет больше смысла таиться и лгать. Нам все известно.

Он также обвинил племянницу в кровосмесительной связи и преступном намерении убить своего супруга.

Анна гневно отрицала все нападки.

– Я чиста и невинна, – вскричала она, – никто из мужчин не касался меня, кроме моего законного супруга, короля!

Видя, что она упорствует во лжи, ее дядя укоризненно покачал головой. На борт королевского баркаса у дворцовой пристани уже прибыл Кингстон, комендант Тауэра, с командой своих гвардейцев для доставки королевы в тюрьму. Кромвель также выбрал для ее сопровождения четырех враждебно настроенных дам, коим впредь надлежало доводить до его сведения любое произнесенное Анной слово.

– Ох-ох-ох, этого еще не хватало, – сердито бурчал герцог, его голова болталась из стороны в сторону, как язык колокола.

Анну повезли в Тауэр. Теплые лучи весеннего солнца играли на волнах Темзы, и народ с берега радостно приветствовал появление баркаса.

Перед входом в крепость Анна упала на колени.

– Господи, помоги мне! – воскликнула она. – Я не делала того, в чем меня обвиняют!

Гвардейцы Кингстона отвели ее в те самые покои, где она провела ночь перед коронацией. Там ее будут содержать в уединении, лишив всякой возможности общаться с благожелателями. В майскую ночь трехлетней давности здесь звучали громкие голоса льстецов и бардов, а ныне царила таинственная тишина.

– А где мой любезный брат? – возмущенно спросила узница.

– Я оставил его на Йорк-плейс, – ответил Кингстон.

Хотя на самом деле Джорджа Болейна доставили в Тауэр в то самое утро.

– Судя по слухам, меня будут обвинять пятеро мужчин… Значит, вам уже все ясно и мне остается лишь молча обнажиться перед вами, – истерично выкрикнула она, задрав юбки.

Никто не понял, что она имела в виду.

– О, Норрис, посмеете ли вы обвинить меня? – точно в бреду, вопрошала она. – Вам тоже суждено успокоиться в Тауэре, мы с вами умрем вместе… Марк, и вам уготована та же участь.

Когда королю сообщили, как она призывала брата, Норриса и Смитона, он заплакал.

Кромвель отлично изучил характер королевы. Он знал, что она бесстрашна, ей приписывали смелость львицы, но, чтобы бросаться в атаку, нужен противник. А у нее не было определенного обвинителя. Не видя перед собой врага, она будет отчаянно нервничать и выдаст себя в опрометчивых выражениях. Нэн Болейн не умела молчать. Крам приказал записывать каждое ее слово. Он ведь слышал, как она легкомысленно заявила, что «просто мечтает о яблоках», и решил воспользоваться ее роковой слабостью.

Первый же день принес ему богатый урожай. Ей вспомнился разговор с Уэстоном, когда он признался в своей любви. Она сравнивала его с Норрисом.

– Я больше боюсь Уэстона, – сказала она, пояснив причины своего страха.

На следующий день разговоры перешли на брата. Кромвелевские доносчицы сообщили ей о его аресте.

– Я счастлива, что мы с ним теперь так близки, – заметила она.

Кингстон подтвердил, что из-за нее в Тауэр посадили пятерых мужчин.

– С Марком обходятся хуже всего, – сообщила ей одна из шпионок. – Его заковали в цепи.

– Понятно, он ведь не дворянского рода, – безжалостно бросила она и, задумчиво помолчав, добавила: – Теперь обо мне будут слагать баллады. Но на это способен только мой брат. Неужели он умрет? – спросила она Кингстона.

Поскольку он промолчал, она перешла к угрозам.

– В Англии не будет дождей, пока я не покину Тауэр! – зло заявила Анна.

Кингстон невозмутимо пожал плечами и произнес:

– Ради хорошей погоды я помолюсь, чтобы это случилось как можно скорее.

Между тем Генрих неистовствовал. Он терзался и буйствовал сильнее, чем Анна. Вечером, после того как ее увезли в Тауэр, Генри Фицрой зашел к отцу пожелать доброй ночи. Скорбящий король в смятении припал к его хрупкому плечу и воскликнул:

– Хвала Господу, теперь вы избавлены от этой проклятой и злобной блудницы! Ведь она вознамерилась отравить вас…

Подавив приступ кашля, изумленный Фицрой крепко обнял Гарри: сын утешал отца.

Далее началась пора зловещего затишья. Королева и ее преступные любовники и соучастники томились за стенами Тауэра. Собравшиеся присяжные составили текст официальных обвинений. В работе парламента наступил перерыв, очередное заседание было намечено через месяц. Король запретил покидать берега Англии почтовым и торговым судам. В Европе озадаченно размышляли о том, что могло случиться на нашем острове. Но понимали, что ожидается очень важное событие.

Генрих VIII:

Я начал получать письма. Первым написал Кранмер, высказав изумление и сочувствие:

Меня охватило такое замешательство, что ум мой не в силах постичь происходящее; ибо, сознавая имеющиеся у женщин слабости, я все-таки был о королеве лучшего мнения; это приводит меня к мысли о том, что она не заслуживает порицания. Однако я полагаю, что Вы, Ваша милость, могли пойти на столь суровые меры только в том случае, если ее провинность поистине чудовищна.

Я полагаю, Ваша милость отлично понимает, что, зная о Вашей привязанности к супруге, я почитал ее выше прочих творений Всевышнего. И по оной причине смиреннейше прошу Вашу милость дозволить мне то, к чему меня обязывают закон Божий, мое добросердечие, а также и ее благожелательность, – молить Господа о том, чтобы Он помог ей оправдаться. А ежели королеву сочтут виновной, то я не считал бы себя верным слугой и подданным Вашей милости, если бы не пожелал милосердного смягчения наказания.

Далее, решив переубедить меня, за перо взялась Анна. Но в послании, умалчивая о своих грехах, она – пагубно для себя – обвиняла меня в разнообразных недостатках:

Неудовольствие Вашего величества и мое тюремное заключение привели меня в полнейшее изумление, и я совершенно не понимаю, что мне следует написать и в чем оправдываться. Поразительно и то, что Вы отправили ко мне посыльного, всегда относившегося ко мне, как Вам известно, с открытой ненавистью; и как только он передал мне сообщение, я сразу поняла Ваши намерения. Если, как Вы говорите, правдивое признание может изменить мою участь, то я от всего сердца и с полнейшим смирением готова исполнить Ваши повеления.

Но не воображайте, что Ваша несчастная жена признает вину или грехи, о коих никогда даже не помышляла. Скажу по чести, никто из правителей не имел еще жены более верной во всех отношениях и исполненной самой преданной любви, чем ваша супруга Анна Болейн, – а я могла бы довольствоваться своим именем и положением, будь то угодно Господу и Вашей милости. Никогда не забывала я о том, кому обязана королевским титулом, напротив, с настороженностью ждала подобной перемены судьбы, ибо основанием моего возвышения послужил не слишком надежный пьедестал, а именно увлечение Вашей милости. И вот, малейшей прихоти, перемены настроения оказалось достаточно, чтобы Вашей благосклонности удостоилась другая особа.

Вы избрали меня и возвысили из моего скромного положения до роли королевы и Вашей спутницы жизни, несмотря на явный недостаток моих заслуг и притязаний; меж тем если уж Вы, Ваша милость, удостоили меня сих почестей, то не позвольте наветам недоброжелателей погубить Ваше расположение ко мне и не допустите, чтобы незаслуженное позорное пятно легло на мое имя и сломало судьбу юной принцессы, Вашей дочери Елизаветы.

Испытайте же меня, милосердный король, но позвольте предстать перед законным и открытым судом, дабы меня не судили заклятые враги. Праведности моей не страшны позор и бесчестье. Ваши подозрения развеются и Ваша душа успокоится, когда Вы убедитесь в моей невинности. Остановите клеветников, иначе о моей горькой участи будет объявлено всему миру. Посему, сознавая, что я чиста перед Богом и людьми, отдаю себя на милость Господа и моего короля. Однако Вы вольны вынести мне приговор, достойный неверной жены, дабы расчистить путь для Вашей новой пассии, госпожи Сеймур. Из-за нее я ныне нахожусь в опале; увы, не могу помянуть добрым словом ее имя. Вашей милости известно, что мои подозрения весомы.

Но если Вы уже осудили меня и путь к Вашему счастью должен омрачиться моей смертью и позорной клеветой, то я желаю, чтобы Господь простил сей тяжкий грех Вам и врагам моим, ставшим орудием Вашего гнева. Я буду молиться, чтобы Он не призвал Вас к строгому ответу за Ваше неподобающее королю жестокое обращение со мной, когда мы предстанем пред Высшим судом; а в его справедливости я не сомневаюсь (что бы мир ни думал обо мне), ибо небесам очевидна моя невинность.

Согласно моей последней и единственной просьбе, прошу Вас позволить лишь мне одной вынести бремя недовольства Вашей милости, пусть не коснется оно тех благородных мужей, которые томятся из-за меня в тесных застенках.

Если когда-то я заслужила Вашу благосклонность… если хоть раз имя Анны Болейн доставляло радость Вашему слуху, то Вы исполните мою просьбу; более я никогда не потревожу Вас; возношу искренние мольбы Святой Троице, дабы ниспослал Господь все благости Вашей милости, направляя Вас во всех благих деяниях.

Писано 6 мая в скорбной темнице Тауэра.

Анна Болейн

«Если хоть раз имя Анны Болейн доставляло радость Вашему слуху…» Да, доставляло. Когда я был околдован. Но больше никогда, никогда!

Я бродил по коридорам между покоями. Сон не шел ко мне. Я молился о Божьем водительстве. Жизнь представлялась мне кошмарным сном наяву. Дни и ночи смешались сильнее, чем во время приступов мучительной болезни. А за окнами расцветала ясная безмятежная весна, уже белели на зеленых стебельках белоснежные колокольчики ландышей. Южный берег Темзы покрылся густым травяным ковром, украшенным узорами полевых цветов. А во дворце царило безвременье, лишенное связей с внешним миром. Здесь наступил мертвый сезон, проходивший по своим собственным законам.

Уилл:

Преступления, то есть преступные прелюбодеяния, были якобы совершены в графствах Мидлсексе и Кенте, и именно оттуда должны были исходить официальные обвинения. В те ужасные майские дни большое жюри обсудило их и выдало надлежащие рекомендации. Свидетельские показания сочли неоспоримыми, и пятерых обвиняемых ожидало судебное разбирательство. В жюри вошли королевские уполномоченные, одним из которых стал Томас Болейн.

Незнатных придворных – Смитона, Бреретона, Уэстона и Норриса – судили двенадцатого мая в зале Вестминстерского дворца, одинаково пригодном для проведения судебных заседаний и праздничных пиршеств. На радость разинувшим рты и пускающим слюни зевакам, фаворитов королевы открыто провели по улицам города.

Перед глазами несчастных уже маячил топор, хотя и с опущенным пока острием. Им предъявили обвинения в тайном сговоре, угрожавшем жизни короля, в греховной связи с королевой, в государственной измене наследникам трона и в нарушении общественного порядка и безопасности.

Смитон признал себя виновным только по второму пункту.

Остальные полностью отрицали свою вину. Но всех осудили на смерть. Острие топора зловеще развернулось в их сторону. В тягостной тишине преступников доставили обратно в Тауэр.

Казнь назначили на семнадцатое мая – через пять дней после суда. До этого дня о заключенных предпочли забыть.

Короля обеспокоило то, что признание сделал один Смитон. Он предпочел бы, чтобы все пятеро разговорились на допросах. Хотя сам он ничуть не сомневался в их виновности.

– Я убежден, что она развлекалась с каждым вторым в своей свите, – сказал он.

Через три дня перед судом пэров в Королевском зале Тауэра по очереди предстали Болейны. На заседании присутствовали двадцать шесть пэров. Герцог Норфолк выступил в роли представителя короля, лорд-распорядителя, заняв кресло под председательским балдахином. По разные стороны от него сидели герцог Суффолк и лорд-канцлер Одли. Был здесь и Генри Перси, унаследовавший титул графа Нортумберленда.

В зал набилось более двух тысяч зрителей – лорд-мэр и олдермены Лондона, члены влиятельных ремесленных гильдий; придворные, послы, купцы и прочие незнатные подданные, к коим примкнул и я сам. Насколько отличался публичный конец Анны от ее тайного венчания! Короля не волновало, что любой простолюдин услышит гнусные подробности, выставляющие его рогоносцем. Как ни странно, он сам позвал всех прийти и испить чашу из источника его позора.

Анна вплыла в зал с надменным видом, словно ее пригласили председательствовать на суде, а не держать ответ перед пэрами. Она вновь обрела неотразимое очарование, с помощью которого околдовала Гарри. Очевидно, она решила еще раз использовать свою магию.

Герцог огласил официальные обвинения по обнаруженным присяжными Кента и Мидлсекса преступлениям:

– «Будучи более трех лет королевой Англии и женой господина нашего Генриха VIII… леди Анна не только пренебрегала обязанностями, возложенными на нее высочайшим и благородным союзом, заключенным между вышеупомянутым господином нашим королем и самой госпожой королевой, но также вынашивала в душе злые умыслы по отношению к упомянутому господину нашему королю и сошла с пути истинного по дьявольскому наущению, отвернувшись от Господа. Утоляя каждодневно изменчивую сладострастную жажду и понуждая близких подданных и слуг господина нашего короля к прелюбодеянию и сожительству, совращала их подлыми посулами, поцелуями, соблазнительными телодвижениями, а также подарками и прочими чудовищными обещаниями и подстрекательствами… соответственно потакая своим крайне предосудительным наклонностям… в результате чего совращенные отдавались ей и способствовали тяжким вероломным преступлениям… Как следует из данного и прочих достоверных источников свидетельских показаний, упомянутая королева повинна в предательских деяниях и подстрекательствах».

Перечень достоверных нарушений закона открывали события трехлетней давности:

– «В Вестминстерском дворце 6 октября 1533 года… и в разные прочие дни, до и после указанной даты, посредством соблазнительных слов, поцелуев, деяний и прочих злодейских средств она совращала и подстрекала Генри Норриса, личного камергера господина нашего короля, нарушать присягу и вступать с ней в плотские сношения, по причине чего 12 октября упомянутый Генри Норрис преступил закон и опорочил себя, вступив с ней в плотскую связь».

Далее описывалось ее прелюбодеяние с родным братом Джорджем, лордом Рочфордом, имевшее место 2 ноября:

– «…откровенные сладострастные поцелуи, в коих сплетались языки королевы и упомянутого брата ее Джорджа, а также подарки и драгоценности побудили лорда Джорджа Рочфорда 5 ноября презреть заповеди Всемогущего Господа и законы людской природы и согрешить, познав плоть его родной сестры».

Далее зачитали даты остальных преступлений (я опущу их описания, ибо они изобиловали похотливыми подробностями):

19 ноября 1533 года – в Вестминстере с Генри Норрисом.

27 ноября 1533 года – в Вестминстере с Уильямом Бреретоном.

8 декабря 1533 года – в Хэмптон-корте с Уильямом Бреретоном.

19 мая 1534 года – в Гринвиче с Марком Смитоном.

20 мая 1534 года – в Гринвиче с Фрэнсисом Уэстоном.

20 июня 1534 года – в Гринвиче с Фрэнсисом Уэстоном.

26 апреля 1535 года – в Вестминстере с Марком Смитоном.

29 декабря 1535 года – в Элтаме с Джорджем Болейном.

Помимо «грязной и ненасытной похоти» ее обвинили в тайном сговоре с любовниками против Генриха. Согласно свидетельским показаниям, она говорила им, что «в глубине души никогда не любила супруга» и «обещала выйти замуж за одного из них после смерти короля». Дабы держать их в любовном плену, она разжигала соперничество между ними, наделяя каждого безумно щедрыми дарами.

Кромвель и его главный прокурор, сэр Кристофер Хейлз, выдвинули против королевы еще два пункта: во-первых, отравление вдовствующей принцессы и покушение на жизнь леди Марии; во-вторых, злонамеренное причинение ущерба здоровью короля – ибо из-за пороков своей жены он «испытал в сердце своем недовольство и печаль… кои вызвали серьезные физические недомогания». Последнее утверждение, насколько мне известно, было правдой, хотя многие над этим подшучивали.

По словам обвинителей, Анна тайно издевалась над королем, высмеивая его баллады, музыку, наряды и личные недостатки. В письме брату Джорджу относительно своей беременности она будто бы заикнулась, что вынашивает его ребенка.

Анне предоставили слово для защиты. Гордо выпрямившись, как всегда, она вскинула голову и заговорила громким и звонким голосом, разлетавшимся во все концы каменного зала.

Последние обвинения она обошла многозначительным молчанием. И, уделив внимание только прелюбодеяниям, заявила о своей невиновности, хотя признала, что давала Фрэнсису Уэстону денежное вознаграждение и приглашала Марка Смитона в свои покои для игры на верджинеле. Ее речь прозвучала красноречиво и остроумно, а сама она излучала неземное очарование.

Но все было бесполезно. По оглашении всех обвинений большинство пэров признали ее виновной. Затем поднялся ее дядя Норфолк и грозно зачитал приговор:

«Виновна в государственной измене, прелюбодеянии и кровосмесительной связи. Преступница заслужила смерть, приговаривается к сожжению на лугу лондонского Тауэра либо – по усмотрению короля – к обезглавливанию, если его милость пожелает облегчить ее участь».

Напряженную тишину нарушило смятение в рядах пэров. Генри Перси упал в обморок. Слуге пришлось взвалить его обмякшее тело на спину и вынести из зала. Анна проводила его взглядом, и на лицо ее набежала тень, оно словно увяло.

Ей вновь дали слово, но теперь она говорила без всякого воодушевления.

– О Господи, Тебе ведомо, заслужила ли я смерть… – Она помедлила и обратилась к присяжным: – Милорды, я не буду говорить, что ваш приговор несправедлив, и не осмелюсь предположить, будто мои доводы могут восторжествовать над вашими суждениями. Мне хочется верить, что у вас достаточно веские причины для вынесения такого приговора, но тогда они должны быть отличны от тех, что представлены ныне в суде, ибо я не совершала преступлений, кои вменяются мне в вину. Я всегда хранила супружескую верность королю, хотя не скажу, что всегда выказывала приличествующее мне, возвышенной его волей из ничтожества, смирение и почтение перед его добротой и величием. Я признаю, что имела ревнивые мысли и подозрения о его увлечениях. У меня не было, увы, достаточной осторожности и мудрости, чтобы скрывать свои переживания. Но всевидящий Господь будет моим свидетелем в том, что я не согрешила против супруга никаким иным образом. Вы полагаете, что я говорю это в надежде продлить себе жизнь? Нет. Бог научил меня смирению перед лицом смерти, и Он укрепит мою веру. Не думайте, что в преддверии конца я пребываю в полном замешательстве и меня уже не волнуют ни честь, ни невинность, которые я берегла всю мою жизнь, как то и положено королеве. Знаю, что эти последние оправдания не принесут мне никакой выгоды, кроме удовлетворения моей честной души. Что касается моего брата и других несправедливо обвиненных придворных, то я охотно приняла бы на себя все казни, дабы избавить их от мучений; но, понимая, что так угодно королю, я готова стать их спутницей в смертный час. Поскольку уверена в том, что в ином мире нам суждена вечная и покойная жизнь. Я прошу вас, добрые люди, помолиться за меня.

Она устало поднимается и в сопровождении Кингстона удаляется из зала суда в свои тюремные покои.

Ее дядя откровенно разрыдался. Ему с трудом удалось овладеть собой, чтобы провести суд над последним заключенным в Тауэр обвиняемым, Джорджем Болейном, лордом Рочфордом.

Ему зачитываются обвинения. Они заключаются, во-первых, в инцесте – в прелюбодеянии с его сестрой, королевой. Во-вторых, в заговоре, имевшем целью убийство короля. Он отрицает и то и другое. И в-третьих, в предположении, что он отец принцессы Елизаветы.

В ответ на третий пункт Болейн молча ухмыляется и насмешливо поднимает брови.

Заключительное обвинение запрещено оглашать публично, и его изложенное на бумаге содержание представляют пэрам, а затем показывают лорду Рочфорду. Эти показания предоставила леди Джейн, его законная жена.

– Ах да, – громогласно заявляет Джордж Болейн и зачитывает вслух слово за словом: «Моя сестра, королева Анна, сообщила мне, что король стал немощен. Его мужское естество растеряло задор и живость».

И он истерически захохотал.

Возмущенный Кромвель разразился гневной тирадой, на что Болейн с улыбкой добавил:

– Но я же не высказываю предположений о том, что в следующем браке его величество может столкнуться с теми же интимными сложностями.

Одна фраза превратила короля в обвиняемого. Упомянутый «следующий брак» неслыханно удивил людей. Неужели правда, что король уже выбрал преемницу? Не устроили ли весь этот процесс ради новой королевы? Но Кромвель пустил в ход главный козырь: очередное заявление от Джейн Болейн, леди Рочфорд, которая дала клятву, что ее муж состоял со своей сестрой в кровосмесительной связи. Она сочла своим долгом обнародовать «проклятую тайну», известную доныне только ей.

Итак, обвинение, подписанное законной женой, доказало порочность Джорджа.

Двадцать шесть пэров признали его вину, и герцог вновь огласил приговор:

– «Виновного в государственной измене надлежит вернуть в камеру лондонского Тауэра, где он и содержался; он приговаривается к тройной казни, во исполнение которой его выведут из темницы, проволокут по городу, повесят, затем вынут из петли живым, вспорют живот и, вырвав внутренности, сожгут у него на глазах, после чего ему отрубят голову, а тело четвертуют, дабы установить останки в местах, назначенных королем».

По завершении этих судов Лондон погрузился в тяжкое безмолвие до самых казней. Проходящие мимо Тауэра люди слышали стук молотков – там сколачивали эшафоты, вытащенные из подвалов, где они хранились с прошлого лета, после казни Мора.

Поговаривали, что король, обхаживая госпожу Сеймур, провел эти весенние ночи на своем баркасе. Да, правда, фонари озаряли ярким светом темные воды Темзы, а над ними разносились звуки игривой музыки. Кое-кто утверждал, что его лодка сновала туда-сюда под стенами Тауэра. Я слышал еще много чепухи, в том числе потрясающую историю с живописными подробностями оргий развратного, уподобившегося сатиру короля. На самом деле он действительно проехал разок по Темзе на своем баркасе, однако стремился не «под стены Тауэра», а к стоящему на берегу особняку Николаса Карью, где гостила леди Джейн.

74

Генрих VIII:

И вот кошмар закончился. Завершился суд, и ведьме вынесли справедливый приговор. Крам обо всем доложил мне… даже, к сожалению, о ее выпадах в мой адрес. Меня это не взволновало; я боялся лишь того, что, несмотря на тяжкие обвинения, Анна сумеет избежать кары.

Сожжение или обезглавливание… по усмотрению короля… Мне вспомнилось, какой ужас она испытывала перед пламенем. Не будет ли местью мое соизволение предать ее огню? Заслуживает ли она такой смерти? Она будет кричать и корчиться от боли, когда начнет поджариваться ее плоть, а кровь – закипать в жилах. Я буквально почувствовал смрад обугливающегося мяса и дыма от горящих волос…

Нет, невозможно. Это слишком жестоко. Тем более душа ее, покинув тело, и так отправится прямиком в ад, где огня будет в изобилии, того вечного огня, что сжигает души грешников, не давая им блаженного упокоения. Зачем учинять дьявольское изуверство и подвергать Анну адским пыткам на земле? Пусть она покинет этот мир, не испытав физических мучений.

Но мне хотелось добиться от нее одного заявления – никто, кроме нее, не мог признать незаконность нашего супружества. Для получения показаний я решил послать к ней Кранмера с предложением избавить ее от сожжения, если она подтвердит, что добилась нашего брака с помощью колдовства и теперь отрекается от него. Тогда я мог бы освободиться от нее еще до ее казни. Пусть она испустит последний вздох, уже не будучи моей женой. И меня ничто не будет связывать с ней!

– Ступайте к ней в Тауэр, в ее покои, и добейтесь от нее клятвенного отречения по данному делу, – поручил я Кранмеру и, заметив недоумение на его лице, пояснил: – Да, согласно моему распоряжению, ее по-прежнему содержат в достойных условиях. Она живет в королевских апартаментах, и ей оставлены все драгоценности и наряды. Разве не ради обладания ими она продала свою вечную душу? Пусть же насладится ими до конца.

Мне вспомнился Мор, томившийся в лишенной книг камере. Но Анна Болейн до самой казни может сохранять свои привилегии (за исключением чести называться моей женой). Вдруг мне подумалось: а что, если послать за французским фехтовальщиком? Пусть он с искусным изяществом исполнит смертный приговор. Ей всегда нравились «французские затеи»; добрый английский топор, безусловно, грубоват для ее чувствительной и тонкой натуры. Я отправил соответствующее распоряжение коменданту Кале. Вот так штука, я готов потакать ее прихотям до последнего часа…

Я тихо рассмеялся… но через мгновение мной овладел истерический хохот.

Уилл:

Мы услышали взрывы смеха, доносившиеся из кабинета короля, но не посмели войти. Казалось, там хохотал безумец, и мы испугались, что к Гарри тайно пробрался какой-то недоброжелатель. Король никогда так не смеялся, и один из стражников все-таки осмелился заглянуть внутрь.

Там не оказалось никого, кроме Генриха. Он сидел за письменным столом, и лицо его опасно побагровело.

Я приблизился к нему – больше никто не посмел – и замер на миг, готовый броситься за лекарем. Я не сомневался, что короля разбил апоплексический удар.

– Не беспокойтесь, милорд, сейчас вам окажут помощь, – произнес я как можно серьезнее и внушительнее.

– Помощь? – спокойно спросил он, и кровь отхлынула от его лица. – Брось, Уилл, помощь мне не нужна. Все в порядке, в полном порядке. – Он показал на письмо и заметил: – Славная французская кончина ждет ее… Смерть должна согласовываться с жизнью… Правда, редко удается это устроить. Но я окажу ей такую услугу.

Неужели переутомление и горе омрачили его разум?

– Да, ваша милость, – мягко сказал я. – Лорд – хранитель малой печати позаботится об отправке ваших посланий. Успокойтесь. Вы слишком много работаете.

Он привстал было из-за стола, но вновь опустился в кресло, с озабоченным видом покачав головой.

– Есть еще одно дело. Остальным преступникам я тоже должен облегчить участь. Смягчим приговор, заменив его обычным обезглавливанием. Так и порешим. – Он начал строчить приказы на пергаменте. – Но им придется удовольствоваться английским палачом с привычным топором.

Утром семнадцатого мая Анна видела из своего окна, как на холм за рвом Тауэра вывели пятерых ее полюбовников и соучастников тайных заговоров и они поднялись на эшафот. Это было крепкое высокое сооружение, видное даже зрителям последних рядов (а толпа там скопилась огромная).

Первым шел сэр Уильям Бреретон. Он трусливо стонал и дрожал всем телом.

– Я заслужил бы смерть, если бы у нас казнили за любое прегрешение! – крикнул он, а когда палач указал ему на плаху, возмущенно заявил: – Но меня осудили беспричинно!.. Я требую справедливого суда!

Стремясь отсрочить казнь, он повторил эти слова еще трижды или четырежды. Но голос изменил ему, когда его вынудили опустить голову на плаху. Палач взмахнул большим топором и одним точным ударом разрубил шею Бреретона. Голова скатилась на солому, и палач традиционно поднял ее и показал зрителям.

Буквально за пару минут тело и голову казненного унесли, сменили солому и вымыли плаху и топор. Мертвеца спустили по лестнице и положили в гроб за эшафотом.

Следующим был Генри Норрис. Он был немногословен, но сказанное им прозвучало лестно для короля:

– Я полагаю, что нет среди благородных придворных человека, который был бы обязан королю больше меня, но я проявил тяжкую неблагодарность и небрежение к ниспосланным мне благам. Я молю Господа о милосердии к моей душе.

И он с готовностью положил голову на плаху. Мастерский удар топора, и приговор свершился еще до того, как зрители успели перевести дух. Жене и матери не удалось выкупить жизнь сэра Фрэнсиса Уэстона даже за сотню тысяч крон, и этот красавец, все такой же цветущий и бодрый, поднялся на эшафот. Синева его глаз соперничала с ясными майскими небесами.

– Я надеялся, что, погрешив лет двадцать или тридцать, смогу замолить грехи, вступив на путь истинный. Но мне в голову не приходило, что жизнь так коротка, – сказал он, пытаясь до последней минуты оставаться остроумным и светски беспечным.

Когда палач поднял его голову, глаза уже не сияли синью, а подернулись серой дымкой.

В небе появились темные точки. Почуяв запах крови и надеясь, что вскоре будет чем поживиться, к холму начали слетаться канюки.

Марк Смитон поднялся по лестнице с гордым видом.

– Господа, я прошу вас всех помолиться за меня, – пылко произнес он, – ибо я заслужил эту смерть.

Страдающий от безнадежной любви лютнист так стремительно припал к плахе, словно боялся, как бы вдруг не отсрочили или не отменили его казнь.

Последним к плахе подошел лорд Рочфорд, Джордж Болейн. Он бросил невольный взгляд на стоявшие справа от него гробы и скользящие по эшафоту темные тени парящих в вышине стервятников. Затем Болейн посмотрел на толпу зрителей и обернулся к тауэрскому рву, где за стенами крепости высилась белокаменная башня, где были покои его сестры.

Все притихли, ожидая его последних слов. Как ни странно, он вдруг разразился проповедью против лютеранства (его давно подозревали в склонности к ереси):

– Я желаю, чтобы грехи мои помогли вам всем укрепиться в вере и проникнуться благой вестью. Ибо если бы я жил по евангелическим заветам… если бы праведные слова мои не расходились с делом… то мне не пришлось бы сейчас стоять перед вами.

Он еще долго уговаривал слушателей блюсти закон Божий.

Но слушателей не интересовали его увещевания, они постоянно слышали это от монахов или придворных проповедников. Да и притащились они сюда не ради религии, а ради кровавого зрелища.

– Я ничем не погрешил перед королем, – вдруг вызывающе заявил Болейн. – Сейчас не время повторять причину, по которой меня осудили. Да и вам не доставит удовольствия слушать мои оправдания, – дерзко бросил он, лишая их ожидаемого развлечения. – Я прощаю всех вас. И… Боже, храни короля!

С тем же успехом он мог насмешливо показать нам язык. Непристойное приветствие ознаменовало его прощание с этим миром. Топор опустился на плаху, и его голова отделилась от тела.

Погожим майским днем похоронные дроги быстро увезли пять гробов, и раздосадованные стервятники улетели ни с чем.

Казнь Анны назначили на следующий день. Но к изумлению Генриха, французский фехтовальщик еще не прибыл, поэтому исполнение приговора пришлось отложить. Хотя отсрочка пришлась кстати, поскольку в тот день над Лондоном разразилась страшная гроза со штормовым ветром.

Анне предстояло расстаться с жизнью в стенах крепости на зеленой лужайке прямо под ее покоями. Эшафот сколотили низкий, дабы любопытные горожане не могли увидеть, что происходит в Тауэре, и разрешение присутствовать на казни получили от силы три десятка влиятельных особ. Придворные мечтали о столь исключительном зрелище. Но круг свидетелей смерти преступницы ограничился лорд-канцлером, тремя герцогами (Норфолком, Суффолком и Ричмондом), Кромвелем и членами Тайного совета, к коим присоединились лорд-мэр Лондона, шерифы и олдермены. На зубчатых крепостных стенах стоял канонир, ему надлежало возвестить горожанам о кончине королевы выстрелом пушки.

Король не пожелал почтить своим присутствием сие событие. Так же как Кранмер. И ни один из Сеймуров.

Последнюю ночь Анна провела в смятении, без сна, молясь и распевая песни. Она сочинила длинную траурную балладу для лютни – ведь брат уже не мог прославить свою злосчастную сестру. Она вознамерилась увековечить свою память, поэтому написала и положила на музыку следующие строфы:

О смерть, убаюкай мой слух,

Даруй мне сладость сна,

К чему страдать душе от мук,

Коль чиста и безгрешна она.

Лети, погребальный и скорбный плач,

Ведь завтра поднимет свой меч палач.

О да, я должна умереть,

И рок мой неумолим,

Так буду о смерти петь!

Кто выразит всю мою боль,

Увы! Она пронзительнее огня!

Но песня грустная заполнила юдоль,

И жизнь моя бескрылая томится

В бездушном мире каменной темницы!

Достойны скорби вечной те напасти,

Суров и горек мой земной удел,

О, как же горек вкус несчастья!

Прощайте, радостные дни,

Привет, терзания и муки,

Вы разорвали сердце мне,

Перо уже не держат руки.

Пора, пора накинуть смертный плащ,

Уж отзвенел мой скорбный плач,

И меч над головой занес палач.

О да, близка моя смерть,

Печален и страшен путь,

Так буду о смерти петь!

Злорадные и лживые наветы

Покрыли мое имя черной грязью,

И мне нечего сказать в ответ им.

Раз так несправедлив мирской судья,

Прощайте, радости, прощайте, все надежды:

Молва забросила в костер судьбы поленья,

И лживый хор мои закроет вежды,

Но я невинна и полна небесного смиренья.

Помимо молитв и сочинения баллады ее волновало еще одно земное дело. Она умоляла одну из тюремных прислужниц испросить прощения у Марии за несправедливо нанесенные ей обиды и жестокое обхождение. Анна желала покаяться перед Марией, дабы успокоить свою совесть. Служанка обещала выполнить просьбу обреченной.

К пяти утра солнце озарило Белую башню, а комендант Кингстон уже чувствовал изнеможение, представляя, сколь обременительным будет грядущий день. У распорядителя казни королевы было множество забот, в том числе протокольного характера: следовало достойно принять и разместить вокруг эшафота высокопоставленных свидетелей согласно титулам и званиям; разложить в бархатные мешочки выделенные королем двадцать фунтов золотом, которые Анне положено милостиво раздать перед смертью; задрапировать эшафот черной материей. Кроме того, Кингстон до рези в глазах изучал древние хроники, где описывались казни королей, дабы не упустить какую-нибудь важную деталь.

Вдобавок он должен был встретить французского палача и ознакомить его с тонкостями протокола, проследить за подготовкой могилы и доставкой гроба… Кингстон пребывал в сильнейшем смятении, поскольку не получил указаний от короля Генриха по поводу могилы и гроба, а ведь тело королевы надо будет куда-то положить.

Он с ужасом чувствовал, что не успевает сделать все к назначенному сроку. А потом пришло утешительное известие: король перенес время казни с девяти часов утра на полдень. Но опять ни словом не упомянул о гробе!

Кингстон поспешил к Анне, чтобы сообщить об очередной задержке. Она выглядела разочарованной.

– Я надеялась, что к полудню уже буду избавлена от мучений, – печально сказала она и вдруг, бросившись к своему тюремщику, прошептала: – Я невинна! Невинна, невинна! – Анна пылко повторяла это слово, схватив Кингстона за руку и сильно сжимая ее, а потом ее настроение резко сменилось, что было ей свойственно, и она спросила: – Это очень больно?

– Нет, – вяло ответил комендант. – Все закончится мгновенно. Боли не будет, вам предстоит изысканная процедура.

Она обхватила свою шею руками.

– У меня тонкая шея! – воскликнула она. – А топор такой толстый и грубый.

– Разве вам еще не сообщили? Король постарался избавить вас от топора. Он послал во Францию за фехтовальщиком.

– Ах! – По лицу ее скользнуло легкое подобие улыбки. – Король неизменно относится ко мне как добрый суверен и благородный господин. – Она расхохоталась ужасным, пронзительным смехом, который оборвался так же внезапно, как начался. – Вы можете передать его величеству мои слова?

Кингстон кивнул.

– Скажите, что ему неизменно удавалось осыпать меня благодеяниями: возвысив мою скромную долю, он сделал меня маркизой, затем королевой, и вот, когда на земле не осталось более почетного титула, он решил подарить моей невинной душе корону святой мученицы.

И она изящно склонила голову.

– Никогда я не видел осужденных, которые ждали бы смерти с безмятежной радостью и удовольствием, – пораженный силой ее духа, пробормотал он про себя.

Тюремщик уже направился к выходу, но его остановил ее голос:

– Господин Кингстон! Господин Кингстон! Людям ведь не составит труда подыскать для меня новое прозвище. Вероятно, теперь я стану на французский манер… la Reine Anne sans tête… или попросту Безголовой королевой Анной!

В суеверном страхе он захлопнул за собой массивную дубовую дверь, но она не могла заглушить резкий смех обреченной.

Все это потом рассказывал мне сам комендант. А на казни я присутствовал вместо короля. К полудню Генрих облачился во все белое. Я не осмелился спросить почему, но он выбирал одежду с такой скрупулезной сосредоточенностью, словно исполнял тайный ритуал. Он вел совершенно затворническую жизнь последние три дня, начиная с казни пятерых придворных и заканчивая ветреным грозовым днем, когда ожидалось прибытие фехтовальщика из обители Святого Омера, но корабль из Кале задержался. А теперь Гарри дотошно и методично готовился нарушить уединение. Он держался невозмутимо, но меня потряс его вид. За эти три дня он постарел лет на десять.

– Сходи туда вместо меня, – велел он. (Не имело смысла уточнять, куда именно он посылает меня.) – Да держи там глаза и уши открытыми. Потом все мне расскажешь. Я отправлюсь в Вестминстер. Возможно, проедусь верхом.

Да, свежим майским утром любо-дорого прогуляться, луга уже приукрасились цветущими фиалками и мятой. А с юга дул теплый ветерок.

Для смерти в такое утро потребуется исключительное мужество.

В полдень открылась дверь покоев королевы, и Анна вышла в сопровождении своих единственных подруг, сестры Томаса Уайетта и Маргарет Ли. Безупречный и изысканный наряд напомнил всем об уникальной способности королевы – при желании излучать красоту. Нас поразили и румянец ее щек, и сияние глаз; она выглядела цветущей и оживленной в сравнении с собравшимися на лужайке людьми. Лица у них были скорбными.

Дабы облегчить задачу палачу, она надела платье с глубоким вырезом, выставив напоказ тонкую шею.

Приподняв юбки, Анна осторожно взошла на эшафот и величественно взглянула на нас, словно собиралась обратиться к членам парламента.

Перед ней стояла массивная деревянная колода с чашеобразной выемкой для подбородка и четырехдюймовым желобом для шеи. У подножия лежал слой соломы, предназначенный для изливающейся крови.

Справа от Анны стройный, атлетически сложенный француз опирался на стальной меч. Слева топтались его помощники, им предстояла скверная работенка по выносу обезглавленного тела. Приготовили и отрез черной ткани, чтобы покрыть его. Палач и его подмастерья встретили королеву улыбками.

Небесная высь радовала ясной, без единого облачка, синевой. Треклятые птицы, недавно вернувшиеся из южных стран, заливисто щебетали, словно щеголяя безграничной свободой и беззаботным равнодушием к происходящему.

– Добрые христиане, – начала Анна, – я готова умереть, ибо закон осудил меня на смерть и я не вправе противиться приговору.

Ее звонкий голос взмывал в вышину, казалось, она смотрела в глаза каждого свидетеля. Королева взглянула прямо на меня, и в то же мгновение я вспомнил – более того, мысленно увидел в ярчайших подробностях – все моменты наших с ней встреч.

– Я предстала перед вами, готовая умереть, – повторила она, печальным взором окинув собравшихся, – смиряясь с волей моего господина и короля. Я молю Бога хранить короля и ниспослать ему долгое царствование, ибо не знала еще земля наша более доброго и милосердного правителя. Для меня он навсегда останется щедрым и благородным сувереном.

Ее речь выражала почтительность, но в ней сквозили ирония и насмешка. Прозвучало и ее послание, которое Кингстон так и не посмел передать королю. Анна же хотела убедиться, что оно достигнет ушей Генриха.

Закрыв глаза, она умолкла, словно решила, что пора заканчивать.

– Если кого-то заинтересует моя судьба, то я требую, чтобы судили меня по законам высшей справедливости. И, покидая сей мир, я искренне прошу всех вас помолиться за меня.

Она завершила прощальную речь. В ней не было протеста оскорбленной невинности, упоминаний о дочери, благочестивых проповедей, шуток. Анна спланировала свой последний выход так же изысканно, как празднества и костюмированные представления: лишенная чьей-либо помощи, она разыграла сцену, исполненную незабываемой хрупкой красоты.

Повернувшись к своим фрейлинами, Анна наделила их памятными дарами – изящными молитвенниками в черных переплетах, украшенных финифтью, золотом и ее личными пожеланиями.

С полнейшим спокойствием королева сняла головной убор и ожерелье, готовясь к последнему акту трагедии. Отказавшись от черной повязки, она просто закрыла глаза и опустилась на колени перед плахой.

Потом вдруг смелость изменила ей. Она услышала шорох справа и, охваченная ужасом, глянула на шагнувшего к ней палача. Ее взгляд словно заморозил его, и он отступил обратно. Стараясь унять дрожь, она вновь опустила голову и крепко зажмурилась.

– Господи Иисусе, помилуй мою душу… Господи Иисусе, помилуй мою душу… – быстро повторила она срывающимся голосом.

И опять приподнялась и мельком увидела, как палач взмахнул мечом.

Она заставила себя положить голову на плаху, все ее тело напряглось, словно несчастная силилась услышать взмах клинка.

– Я вверяю душу свою Иисусу Христу, вверяю душу свою Иисусу Христу… О Господи, пожалей мою душу грешную… О Господи, пожалей…

Опытный француз дал условный сигнал помощникам. Они понятливо кивнули и шагнули вперед.

– …мою душу… О Господи…

Анна начала поворачивать голову влево, к помощникам палача. И как только она отвернулась, фехтовальщик нанес удар. Незаметно для обреченной тонкий клинок взметнулся сверкающей аркой за ее головой. Он рассек тонкую шею, как садовый нож разрезает стебель розы: легкое сопротивление плоти, хруст, окончательное отделение.

Голова отвалилась, будто кусок отрезанной колбасы, и с глухим стуком упала на солому. Я невольно отметил, как выглядит шея в разрезе: шесть или семь обрубленных трубочек образовывали странный геометрический узор. Потом из двух или трех трубочек брызнула кровь, сердце Анны продолжало биться. Ярко-алые ручейки крови струились, как молоко из грязного, непотребного коровьего вымени… даже журчание звучало похоже. Струи становились все обильнее. Неужели в ней осталось так много крови?

Поникшие руки упали к подножию плахи. Учтивый французский фехтовальщик шагнул вперед и, коснувшись соломы, нащупал округлый предмет, который был головой Анны. Она откатилась на два-три фута левее. Он поднял голову, ухватив за длинные шелковистые волосы.

И в тот же миг на крепостной стене прогремел пушечный выстрел.

Голова ее казалась еще совершенно живой… Подвижные глаза скорбно взирали на истекающее кровью тело, все еще стоявшее на коленях. А губы шевелились. Она что-то говорила…

Ряды зрителей смешались. Забыв о чинах и званиях, все стремились убраться подальше от этого ужасного места. Не нашлось никого, кто посмел бы рассказать королю о последних мгновениях жизни Анны Болейн; и я, безусловно, был в их числе.

Придворные быстро разошлись, не оглядываясь на отрубленную голову (оставленную на эшафоте фехтовальщиком) и безжизненно обмякшее тело в луже крови.

Король не позаботился о гробе.

В итоге фрейлины нашли в чулане королевских покоев пустой сундук из-под стрел. Он был слишком коротким, чтобы положить туда человека в полный рост, но мог вместить обезглавленное туловище и голову. Француз крайне любезно предложил женщинам черную ткань, и они, завернув остывающие останки, настояли на том, чтобы сторож крепостной церкви Святого Петра в Винкуле вскрыл свежую могилу Джорджа Болейна и опустил в нее сверху новый импровизированный гроб.

Не было ни погребальной службы, ни похорон. Мертвую королеву буквально бросили на произвол судьбы.

Генрих VIII:

Природа за стенами города радовала взор, так же, должно быть, во время оно любовался ее красотой и Юлий Цезарь. Живописный пейзаж сиял весенней первозданностью. Я ехал по лесистым холмам, где в тенистой прохладе воздух полнился животворной майской свежестью, и старался не думать о том, что происходит в Тауэре. Вокруг ликовал обновленный мир. И мне тоже хотелось возрождения!

За моей спиной в низине струилась извилистая Темза, безмятежная лента, играющая с солнечными лучами. Напротив Гринвича стояли на якоре мои корабли, отражения их ощетинившихся мачт дробились в речных волнах ниже по течению, за Тауэром… за Тауэром…

До меня донесся пушечный выстрел: тихий отдаленный звук.

Анна умерла. Колдовская жизнь завершилась, закончился ее земной путь.

Казалось, я должен испытать воодушевление, чувство избавления от опасности. Но на сердце лежал камень. Душа не желала обновляться вместе с природой. Я изменился безвозвратно, и мне уже не стать прежним. Внешне я мог выглядеть как раньше, подобно гниющему изнутри арбузу: он все такой же полосатый и округлый, но в его сердцевине уже происходит губительное разложение.

Пушка сообщила о конце ее жизни. А что стало с моей?

В данном случае неприемлем принцип «все или ничего», попытался успокоить я себя. Мне еще предстоит долгая жизнь. Да, начало ее было непритязательным, здоровым и простым, а итог будет обременен сложными и болезненными компромиссами. Но надо двигаться вперед; в балладах воспевают молодость, будто бросая мне вызов, и я должен наилучшим образом устроить вторую половину своего земного бытия.

– Джейн, – позвал я, въехав во двор. – Джейн.

Это был не приказ, но мольба.

Она появилась в окне верхнего этажа, над входом в особняк Николаса Карью. Леди Сеймур устремилась к спасительной чистоте лугов сразу после того, как Анну отправили в Тауэр, ей стало некому служить и незачем оставаться при дворе.

– Я здесь, – откликнулась она.

Джейн спустилась по лестнице и медленно вышла из парадной двери. Спешившись, я стоял, усталый, в ожидании, уже смирившись с тем, что усталость отныне будет моей постоянной спутницей.

Джейн молча подошла ко мне, протягивая руки. Ее лицо излучало отрешенность от суетного мира, любовь и доброту. Она все поняла, и понимание не погубило ее чувств.

– Джейн, – просто сказал я, не пытаясь коснуться ее, – вы хотите быть моей женой?

– Всем сердцем… – ответила она. – Я ваша и душой, и телом.

Вот оно, счастье неземное: обретение истины после долгих блужданий.

75

Переночевав в доме Карью, мы предпочли не возвращаться в Лондон и рано утром отправились в Вулф-холл. Джейн выросла среди уилтширских холмов, в тех краях жили все дорогие и близкие ее сердцу люди. С 1427 года род Сеймуров присматривал за савернейкскими охотничьими угодьями, а владели бедвинскими землями практически с начала четырнадцатого века; да, в том скромном английском поместье заключалась вся их сила и радость, они не стремились к придворной службе. Джейн предстояло выйти замуж, и, как любой сельской невесте, ей хотелось отпраздновать это событие с друзьями и соседями.

Мы добрались до Вулф-холла поздним вечером, когда слуги уже закончили свои труды, накормив старого и немощного сэра Джона и препроводив его на отдых в верхнюю спальню. Джейн взлетела по лестнице, и я вскарабкался вслед за ней, с удивлением обнаружив, что я способен отдать дань уважения отцу возлюбленной и порадовать его, испросив благословения на брак. Я был королем. Но не заблуждался на тот счет, что редкий родитель мог бы с радостью отдать свою дочь мне в жены.

– Отец!

Джейн распахнула дверь. Сэр Джон лежал в кровати, увенчанный, несмотря на теплый май, фланелевым ночным колпаком.

Она подбежала к кровати и опустилась на колени.

– Дженни, – сказал он, – ты вернулась домой?

– Да. Я хочу попросить вашего благословения. На мою свадьбу с королем.

Я шагнул в кружок света и заявил:

– Я люблю вашу дочь. И хотел бы, чтобы она стала моей женой и королевой.

Он пристально взглянул на меня:

– Моя Дженни? Королевой Англии? Она же не знает латыни.

– Она обладает гораздо более важными знаниями, чем латынь, – возразил я.

– Вы благословите нас, отец? – спросила она.

– М-да. – Он нахмурился, собирая остатки своего разума, словно пастырь свою паству, и произнес, простирая руки к дочери: – Будь для него такой же благословенной, какой Сара была для Авраама. – Потом взглянул на меня и добавил: – А вы берегите ее. Но не балуйте золотыми побрякушками.

И кивнул, явно одобряя собственное благоразумие.

Вскоре в Вулф-холл хлынул поток гостей, уставших от всамделишного и морального зловония Лондона. Эдвард и Томас, разумеется, прибыли первыми на следующее утро. За ними последовали Фрэнсис Брайен, кузен Анны, сбежавший от ее позора; сэр Джон Рассел; Уильям Фицуильям; Джон Дадли. Поздравив нас, Эдвард тут же принялся устраивать обручальное пиршество, положенное каждой родовитой невесте. Его решили провести в амбаре, поскольку в замке не нашлось большого зала для размещения всех доброжелателей. Я предоставил Сеймурам все предпраздничные хлопоты и наслаждался свободой, избавленный от необходимости руководства пышными церемонными зрелищами и королевскими ритуалами.

Огромный амбар очистили от сена и разной живности и на земляном полу быстро соорудили новый настил. Голые стены затянули полотнищами шелка, а соседские дети, потратив три дня на сборы полевых цветов и вьющихся растений, сплели из них пышные гирлянды для украшения стен. По всей полумильной длине сооружения установили ряды светильников. На кухне сэра Джона день и ночь жарили и парили, заготавливая праздничные блюда. Деревенские пекари Тоттнем-парка, забросив повседневные дела, в нескольких печах пекли коржи для громадного торта.

Я привык жить во дворцах, где торты появлялись на столах готовыми, и никогда не задумывался о том, кто их печет. А здесь я, затаив дыхание, слушал разговоры о том, не опал ли, случаем, средний корж, когда сын пекаря раньше времени приоткрыл дверцу. (Корж не опал, хотя середина торта все равно слегка просела.)

Обручальный пир Джейн, собравший множество соседей и родственников, прошел просто и весело. В преображенном амбаре поставили три длиннющих стола, и братьям удалось раздобыть достаточно белой ткани, чтобы покрыть их, и огромное количество разнородной посуды – оловянной, золотой и серебряной, чтобы не обидеть ни одного гостя. (Они отказались от моей помощи, хотя я предложил послать гонцов в Лондон за скатертями и ящиками с золотой посудой.) В кубках искрился французский кларет, и сэр Джон умудрился, несмотря на умственное расстройство, произнести первый тост и сделать официальное объявление о помолвке Джейн. Потом слово взял Эдвард.

– Я желаю долгих лет счастья и радости моей сестре, которая покорила сердце нашего суверена и короля, – провозгласил он, подняв кубок.

Все гости дружно поднялись и выпили.

Оживленная Джейн искрилась весельем почище кларета – для меня открылась новая сторона ее характера, которой, как мне казалось, ей не хватало. Как ни странно, я завидовал сейчас уилтширским помещикам и дворянам. Они знали Джейн с детства, видели, как она росла и расцветала. И теперь они дарили ее мне. (Охотно ли?)

В зал вкатили огромный торт. Его покрывала миндальная глазурь цвета слоновой кости, а основание украшали полевые цветы и засахаренные фрукты, очень похожие на самоцветы. Смеющаяся Джейн стала разрезать это диво, начиненное смородиной и приправленное ароматными специями. Торта с лихвой хватило на всех гостей, но в итоге не осталось ни крошки.

Потом начались танцы. Собрались местные музыканты с виолами и лютнями, ребеками и цитрами, маленькими арфами и топорно сделанными бренчалками. Две кузины, очаровательные юные двойняшки, торжественно прошествовали к Джейн и короновали ее венком из диких роз. Она счастливо рассмеялась, и мы открыли бал. Вскоре к нам присоединились все гости, и амбар превратился в торжественный зал…

В предпоследний день мая мы обвенчались в скромной домовой церкви на Йорк-плейс. Притихшая Джейн резко отличалась от той задорной юной селянки, которую я с восхищением открыл для себя в Уилтшире. Она согласилась с тем, что нас должны обвенчать в Лондоне. Нам не пришлось делать тайну из нашего брака, специально подыскивать священника. Хотя Джейн всегда считала, что наше законное бракосочетание произошло именно тем майским вечером в их замечательном амбаре.

В отличие от предыдущих «спутниц жизни» Джейн пришла на наше брачное ложе невинной душой и телом. А там встретил ее закоренелый холостяк – ведь оба предыдущих брака нельзя счесть законными. Все произошло как положено и как редко бывает…

В Духов день я представил Джейн подданным, устроив праздничное плавание на новом королевском баркасе, сделанном по венецианскому образцу. В нашу честь на реке устроили грандиозное карнавальное представление, после чего мы поднялись выше по течению, чтобы посетить в Вестминстерском аббатстве торжественную мессу. Нас порадовала и чудесная теплая погода. Горожане сбросили шерстяные зимние одежды и высыпали в легких льняных или шелковых платьях на залитые солнцем улицы. Аббатство заполняли толпы народа, все приветствовали нас, осыпая цветами. Наше появление на службе, посвященной Духову дню, превратилось в неофициальную коронацию Джейн.

Потом на Йорк-плейс я дал великолепный обед, якобы в честь праздника Троицы – ибо главным украшением стола стал огромный клубничный торт из семи коржей, символизировавших семь даров Святого Духа, что сошел на апостолов, – но на самом деле мы гуляли на свадебном пиру и наслаждались вкусом свадебного торта.

В Англии появилась настоящая королева, и никто на сей раз не выражал недовольства.

В завершение свадебных торжеств восьмого июня мы с ней вместе прибыли на открытие заседания парламента.

Сидя рядом со мной на тронном кресле и настороженно поглядывая на членов палат лордов и общин, Джейн прислушивалась к пылкой речи канцлера Одли.

– В памяти остались великие треволнения и заботы нашего непобедимого суверена, – возгласил он, почтительно склонив голову в мою сторону, – кои пришлось ему перенести из-за первого незаконного брака. И также не забыты серьезные опасности, которым подвергся он, заключив второй брачный союз. Но, хвала Господу, вовремя уличенные в государственной измене леди Анна и ее сообщники понесли должное наказание.

Помрачнев, Одли покачал головой, и скорбная темная тень, казалось, легла на весь парламент и на мою душу также.

– Подобные превратности судьбы могли бы помешать мужчине в расцвете лет жениться в третий раз! Но наш великолепный государь вновь снизошел до заключения брачных уз! По смиренному прошению титулованного дворянства на сей раз он выбрал себе спутницу жизни, каковая благодаря красоте и непорочности плоти и крови будет способна – с Божьей помощью – зачать здоровое потомство.

Все общество взволнованно поднялось, бурно поддерживая его слова.

– Так помолимся же, господа, за будущих наследников короны, которых подарит Англии сей благословенный союз, – заключил Одли.

Вот так Джейн обрела статус моей жены и, более того, признанной королевы: обвенчанная по законному обряду, она завоевала симпатии народа и уважение парламента. Все прошло отлично, и я был наконец счастлив.

Наконец счастлив… Почему так трудно рассказывать о счастье? Есть множество слов для описания тоски, отчаяния, страданий, и все они исполнены кипучей жизненной силы. А для счастья остаются лишь вялые глаголы, пассивные прилагательные и унылые наречия. Читатель обычно пропускает подобные пассажи, ибо, с трудом сочиняя их, писатели зачастую увязают в слащавых выражениях, подобных густой липкой патоке.

И все-таки для памяти я попробую описать счастливые события! Мы проводим лето в сборах и заготовках плодов, осень оплетает нас лозами позднеспелого винограда, а весна позволяет творить, создавая душистые цветочные эссенции. Так мы запоминаем, пусть неотчетливо и с пристрастием, важные приятные моменты.

Но человеческое счастье… наши определения для него настолько слабы, словно его ощущение выражается в тупом успокоении или отсутствии боли. А ведь, в сущности, счастье бывает крепким, острым и мощным; оно окрашено во все цвета радуги; звучание его подобно свежим струям воды, плещущим в фонтане дворца фараона, что возведен в оазисе посреди пустыни; и от него исходят ароматы полнокровной плотской жизни: уютные запахи мехов, разожженных каминов, изысканных блюд…

Я был счастлив с Джейн, счастлив так же, как пушистый кот, растянувшийся на солнышке во дворе Вулф-холла. Коснитесь его, и вы почувствуете глубинное урчание, ибо он пребывает в полнейшем довольстве. Таким был и я тем летом, когда мы с любимой соединили наши жизни.

76

Счастье порождает смелость, и мы, поглощенные своими переживаниями, отгородившиеся от остального мира крепкими, согретыми солнцем замковыми стенами, отваживаемся выглянуть наружу и увидеть то, что творится вокруг. Теперь нам не страшна правда, пусть самая жестокая, и посему мы смело отправляемся на ее поиски.

С того июня семнадцатилетней давности, когда последняя беременность Екатерины явилась неопровержимым доказательством моего проклятия, я стал заложником этой правды, а не ее сторонником. Она заключалась в рождении ужасного урода – таков был итог, и, значит, все мои начинания и свершения были порочными. Порочен союз с испанской принцессой; порочно разрешение на этот брак, дарованное важной персоной (епископом Римским), чьи заявления также порочны. Итак, жизнь затянула меня в омут вероломной лжи, грозя утопить в своих взбаламученных водах. Я погрузился в омерзительно грязную темную жижу и, изо всех сил барахтаясь во мраке, старался выплыть на божий свет.

И вот теперь я чудесным образом вновь оказался на суше. Подобно выжившему после кораблекрушения, я выбрался на берег, кое-как залечил раны и, оценив нанесенный ущерб, поразился тому, что мне удалось спастись. По дороге я увижу еще много обломков, на каждом шагу мне станут попадаться разобиженные калеки. На моем пути наверняка будут и нежданные утраты… Однако уже не страх гнал меня вперед, а любопытство. Я с радостью приму все то, что осталось в кладовой судьбы, и непременно найду чем подкрепить свои силы.

Поэтому в июле, когда так называемый Долгий парламент закончил свои труды, а английские земледельцы начали ревностно готовиться к страде, я произвел смотр моих потерь и резервов.

Умерла Екатерина, а с ней и угроза войны с ее племянником, императором Карлом. До самой смерти она величала себя королевой, но теперь ее титул ничуть не волнует могильных червей, как, впрочем, и никого другого. На этой чудовищной ошибке моего прошлого можно поставить крест.

Я написал на листе пергамента «Екатерина» и перечеркнул ее имя жирной черной линией.

Далее на бумаге появилось слово «заговорщики». В стране создалась обширная тайная сеть недовольных, готовых откликнуться на чей-либо призыв. Пока он не прозвучал, но… Возмущение среди мятежников подогревал Шапюи, он являлся их негласным предводителем и держал в руках все нити управления этими безумцами. Кромвель следил за ними, снабжал меня достоверными сведениями, называл имена. Я поставил против второго пункта знак вопроса. Надо будет поговорить на сей счет с Кромвелем.

Мария. Теперь, после кончины Екатерины и Анны, не поищет ли она пути к примирению с отцом? После смерти матери она осталась в одиночестве. При жизни Анны гордость однозначно мешала Марии пойти на уступки. Но дворцовая блудница – наш общий с Марией враг – канула в вечность и не сможет торжествующе посмеяться над нею. Ненавистная сводная сестра, Елизавета, уже перестала считаться принцессой, и Марии не надо унижаться, служа ей.

Мне хотелось вернуть старшую дочь. Наше отчуждение вызвано людьми, которых больше нет на свете. Джейн, ее сторонница, делала все, чтобы Мария вновь стала пользоваться благосклонным вниманием при дворе; Кромвель проявил заинтересованность и убеждал упрямицу подавить гонор и открыться переменам. Поставив очередной «?», я продолжил список.

Император Карл. Кончина тетушки избавила его от необходимости вступиться за честь рода. К тому же император был поглощен иными заботами: его владения разрушала страшная зараза протестантизма. Нидерланды стали рассадником ереси; высокомерное лютеранство породило уродливых щенков – сакраментализм и анабаптизм. В Антверпене и Амстердаме появились издательские дома, выпускающие еретические трактаты и оказывающие покровительство радикалам и ниспровергателям основ любого толка. Я зачеркнул имя Карла.

Франциску удалось более или менее справиться с еретическими идеями в своем королевстве, и он даже удостоился прозвища государственного инквизитора. Но он вряд ли прислушается к папским призывам вооружаться против меня. Жирная черта пересекла имя французского короля.

Папа Павел III. Нет никаких сомнений в том, что в этом святоше я обрел неутомимого и умного противника. Он, в отличие от Климента, обозначил четкие границы дозволенного, а я определенно переступил через них. Следовательно, от него не дождешься послаблений. Он решительно вознамерился ниспровергнуть или в случае неудачи опорочить меня. Именно Павел сделал Фишера кардиналом и издал папскую буллу, призывая все иноземные державы на священную войну против меня и освобождая всех англичан от верности их грешному правителю. Сбежавшего за границу молодого Реджинальда Поля – эдакого новоявленного Томаса Мора! – он поощрял, надеясь использовать его происхождение в борьбе со мной, а таланты – для укрепления папской политики. Я покровительствовал Реджинальду, оплачивал его обучение как здесь, так и на Континенте. Папа отобрал его и настроил против меня. Я поставил после имени Павла многоточие.

Монастыри. По королевству разбросано более восьми сотен этих святых учреждений, и доклад Кромвеля «Valor Ecclesiasticus» подразделил их на «малые» и «большие» обители. Около трех сотен считались «малыми» и имели доход ниже некой произвольно выбранной суммы. В этих малолюдных заведениях хозяйство, вероятно, велось из рук вон плохо. С точки зрения порядка, конечно, непродуктивно держать множество крошечных действующих монастырей. Кромвель советовал распустить эти учреждения, разрешив истинным приверженцам перейти в процветающие монастыри соответствующих орденов, а остальных освободить от обетов. Имущество их, безусловно, должно отойти короне – отсылка его в Рим рассматривается как государственная измена. По расчетам Кромвеля, королевский кошелек мог бы обогатиться на миллионы фунтов. Я оставил пока пункт «монастыри» в неприкосновенности. Эти дела требовали дальнейших обсуждений с Крамом.

Далее следовало разобраться с личными делами. Я написал слово «отравления». У меня были опасения, что Анна подсыпала мне медленно, но необратимо действующий яд. Ибо надежды мои не оправдались, и нога моя после кончины ведьмы не исцелилась. А Фицрой… Его кашель не ослабевал, и юноша становился все бледнее. Я молился о том, чтобы мой организм справился с порцией принятой отравы и выстоял, подобно осажденному городу. Рано или поздно ядовитое зелье должно потерять силу. И хотя враг не спешил отступать, я твердо намеревался справиться с ним. Но выдержит ли Мария набеги неприятеля? Вот еще одна причина для нашего примирения. Я был уверен, что одиночество усугубляет действие яда. Под «отравлением» я понимал и мое мужское бессилие, которое, очевидно, всецело объяснялось враждебностью Анны, поскольку исчезло вместе с ней.

Общее состояние здоровья. После моего падения на турнире, а также по причине постоянного изъязвления бедра мне пришлось ограничить атлетические тренировки. Из-за недостатка нагрузки я впервые в жизни прибавил в весе. Мое тело раздалось в ширину, стройная крепость форм сменилась рыхлостью. Я продолжал умеренно упражняться, надеясь замедлить пагубные изменения: совершал длительные верховые прогулки с Джейн легким галопом, стрелял из лука, катал шары[102]. Но признаки телесной вялости и избыточности были, что говорится, налицо. По-видимому, для победы над ними требовались неистовые охотничьи скачки с гончими, когда кони уставали прежде всадников; изматывающие теннисные состязания, где можно рассчитывать только на самого себя; пешие сражения на турнирах, где надо прыгать и размахивать мечом в стофунтовых панцирных доспехах; наконец, веселые танцы на дворцовых балах. Лишенное этих занятий, мое тело тосковало, обрастало излишней плотью, которая начала обвисать дряблыми складками.

Пункт «общее состояние здоровья» я оставил незачеркнутым.

Кромвель показал мне своих ловчих птиц, а я решил похвалиться гончими. Я гордился королевской сворой не меньше Эдварда Невилла, носившего почетное звание обер-егермейстера, хотя повседневную работу на псарне делал десяток ревностных заводчиков и псарей.

Июль подходил к концу, и в тот прекрасный день собак выгуливали на пустошах в окрестностях Блэкхита. Если их долго держали взаперти и не давали им порезвиться, они, точно узники в неволе, впадали в беспокойство и уныние; сама природа создала их для бега, особенно грейхаундов и дирхаундов – шотландских оленьих борзых.

Как раз недавно на псарне появились на свет отличные щенки сей замечательной породы. Эти знаменитые в раздольных северных краях собаки отличались не тонким чутьем, а невероятно острым зрением. Разумеется, для охоты с ними требовались резвые лошади и искусные наездники; в южных лесных угодьях псы, как и охотники, вынуждены были лавировать между деревьями и кустами.

– Говорят, эти борзые появились в Шотландии в далекой древности, – сообщил я Кромвелю. – Хотя представители некоторых кланов утверждают, что эта порода произошла от ирландских борзых, «быстрых собак», и известна с тех времен, когда ирландские и шотландские племена еще кочевали с места на место, перебирались с острова на остров. В общем, и те и другие жили на диком Севере. Дикари.

Я проводил восхищенным взглядом свору дирхаундов, которые держались особняком.

– Однако, – хмыкнув, признал я, – надо отдать им должное, они вывели отменных собак.

Кромвель улыбнулся и с удовольствием вдохнул полной грудью. Свежий воздух благотворно действовал на него. А я-то по привычке считал его прирожденным книжным червем.

– Возможно, когда-нибудь их удастся приобщить к цивилизации, – задумчиво предположил он. – Но, увы, не на нашем веку. Мы должны лишь стараться удерживать их в известных границах.

Как быстро он ухватил суть моих слов. На природе, как я и рассчитывал, мы могли свободно обсудить наболевшие вопросы.

– Шапюи собрал вокруг себя недовольных лордов, чего нам ждать от них? Судя по моему опыту, подобные группировки не распадаются, пока им не удастся хотя бы для вида побряцать оружием, – заметил я и вопросительно глянул на него, ожидая ответа.

– Да, они похожи на даму, принарядившуюся на бал. Она должна непременно сплясать, хотя бы разок.

– Под чью музыку?

– Наиболее вероятны северные мотивы. Но пока все спокойно. Ожидание слишком затянулось, поэтому девица сняла пышное платье и пошла спать.

Мы беспечно прогуливались по двору, пошучивали, обсуждали, как и подобало, достоинства собак. По пути нам встретился псарь с группой коротконогих гончих темного окраса. Он натаскивал их на поиск, дав им обнюхать кусок ткани.

– Удачно ли проходит дрессировка наших неторопливых бегунов?

– Отлично. Они способны выследить трех разных людей в лесу, на рыночной площади и даже на кладбище… конечно, если похороны были недавно! В толпе они отыщут вам нужного человека, – с усмешкой заявил он.

– Значит, у них на редкость острый нюх, – одобрительно произнес я. – От них может быть огромная польза при отлове преступников, грабителей и прочих нарушителей закона. Мои заводчики пытаются улучшить эту породу, отбирая для продолжения рода самых выносливых и смышленых ищеек. Глядишь, они смогут работать на пару с вашими шпионами, Крам.

Почему я так нуждался в его услугах? Сам не знаю. По губам Кромвеля скользнула змеиная улыбочка, которая заменила фразу: «И почему мне приходится терпеть его шуточки?»

Кивнув на прощание псарю, мы двинулись дальше.

– Вы ознакомились с докладом инспекции монастырей? – поинтересовался Крам, когда мы отошли на некоторое расстояние.

– Да. Ваши уполномоченные обнаружили… позорную распущенность нравов.

Я надеялся, что обитель Святого Свитина окажется редким примером вырождения. Я знал много праведных монахов, и мне хотелось верить, что есть образцовые монастыри, способные развивать лучшие качества человеческой души. Хорошо, что бенедиктинцы отказались от исходной аскетической непорочности, но другие ордена явно требовали пересмотра духовного наследия и вливания новых жизненных сил: цистерцианцы, доминиканцы, братство крестоносцев, премонстранты. Я сомневался, что отжила сама потребность монашества. Однако именно об этом свидетельствовали изыскания уполномоченных.

– Хуже всего дело обстоит в малых общинах, едва ли насчитывающих по дюжине братьев. Закройте их, ваша милость. Садовник подрезает розы и травы, дабы материнские кусты набрали живительные соки. Так и в данном случае.

К нам приближалась свора спаниелей.

– Собираетесь искупать их? – спросил я псаря.

– Конечно, если найдем подходящее болотце, – ответил он. – Интересно будет посмотреть, сколько вальдшнепов они распугают.

Спаниели – их вывели из старой английской породы «водяных собак» – принадлежали к необычному виду. Крупные собаки великолепно находили и поднимали дичь в лесистых низинах и болотах. А их собратья, которых неутомимые заводчики превратили в карликов игрушечного размера, стали комнатными собачками. Видя последних в покоях королевы, никто уже не вспоминал об их охотничьих предках.

– Я понимаю, что такие меры необходимы, – признал я, поворачиваясь к Кромвелю. – Что ж, придется пойти на них. Как глава английской церкви, я не могу закрывать глаза на эти мерзости и, более того, обязан пресечь их.

Но боже мой! Как же мне хотелось все-таки закрыть глаза. Слишком многое было мне известно из того, что я предпочел бы не знать.

Кромвель кивнул, продолжая с равнодушным видом смотреть вдаль, словно это дело его мало волновало. Хотя на самом деле он считал его первостепенно важным.

– Хорошо, я отдам соответствующие распоряжения, – скромно ответил он.

– Последний вопрос, – сказал я, – и потом мы сможем спокойно наслаждаться собачьими забавами. Моя дочь Мария ответила на ваши… мирные предложения?

Я поручил Кромвелю склонить ее к соглашению, сыграть роль ее сторонника и советчика.

– Как ни странно, да. – Он наконец прямо взглянул на меня.

Солнечный луч, осветив его глаза, превратил темноту радужки в глубокий и приятный карий цвет.

– По-моему, – помолчав, прибавил Кромвель, – она почти готова… трезво взглянуть на свое положение.

– Ах вот как!

Мир вдруг заиграл новыми красками, будто солнце вышло из-за огромной тучи. Окрас собак стал более сочным, и ливреи псарей – более яркими.

– Ее сопротивление сломлено, – продолжил он. – Она стала старше, умнее… после недавних событий.

«Как и все мы», – подумал я, но сказал другое:

– Когда она ясно поймет, что готова к встрече, мы с королевой с удовольствием пригласим ее.

Чувствуя необычайный прилив сил, я стремительно и легко, подобно нашим быстроногим дирхаундам, пошел дальше по вересковой пустоши. Кромвель едва поспевал за мной.

Впереди выгуливали и натаскивали еще несколько свор. К каждой был приставлен опытный псарь. Молодых собак еще только приучали подчиняться звукам охотничьего рожка. Собаки средней величины с короткими лапами обычно выслеживали дичь в лесных угодьях, сопровождая пешего охотника, вооруженного луком и стрелами.

– Как у нас называют этих красавцев? – спросил я Кромвеля.

– Это бигли, сир. Прекрасная английская порода.

Там были и фоксхаунды, и гончие, которые великолепно охотились на зайцев, – для всех «учеников» дудели разные рожки. Трубные звуки различных тембров и собачье гавканье сливались в грубую какофонию.

Очередной егермейстер возился с мелкими лохматыми собачками песочного окраса, которых он называл терьерами. Они не показались мне симпатичными, не понравился и их хрипловатый возмущенный лай. Но заводчик заявил, что заслуги этой породы просто бесценны; оказалось, что терьеры отлично охотятся на выдр, лис, ондатр, обнаруживая их норы и тайные убежища.

– Их вывели в пограничном графстве, – добавил он.

Естественно. В тех краях полно хищников, в том числе двуногих. Ничего удивительного, что ради борьбы с ними решили создать особую породу. Эти шавки выглядели столь же отталкивающе, как и те вредители, на которых их натаскивают.

– В ближайшее время я собираюсь устроить охотничью вылазку, – задумчиво произнес я, ни к кому конкретно не обращаясь. – Надо будет осенью собрать славную компанию. Мы сможем поохотиться на косуль, зайцев и на противных хищных вонючек – хорьков и горностаев.

Мне нравилось убивать этих вредоносных тварей.

Наклонившись, я погладил коротконогую ищейку, ощутив приятную гладкость ее темной шелковистой шерсти, и вдруг увидел спешившего ко мне гонца. Я почувствовал досаду, дурных предчувствий у меня не было.

«Нигде нет покоя, – раздраженно подумал я. – Право слово, нельзя удалиться из дворца на жалкие пару часов, чтобы проверить, как содержит собак мой обер-егермейстер!»

Но я покорно дождался его приближения. Он вручил мне запечатанное послание.

«Наверняка пустяки», – хмыкнул я про себя, сломав печать.

Герцог Ричмонд, Генри Фицрой, умер в полдень.

Ваш покорный слуга и подданный, преданный врач,

Уильям Баттс.

Анна с того света продолжала наносить мне смертельные удары. От солнца, хотя его яркости не убавилось, вдруг повеяло холодом.

77

Я не мог ни открыто оплакать моего сына, ни устроить ему подобающие похороны. В то время в Англии с ужасом ждали известий об очередной смерти, в силу чего возможные тайные течения общего недовольства могли вылиться в открытый мятеж. Я сказал «возможные», поскольку никому не дано наверняка знать настроение народа, несмотря на факты и справедливые предположения. Так, в проповедях священника Роберта Ферона говорилось: «Со времен основания английского королевства никто еще не грабил наш народ так беспощадно, как наш король. Он гордится, что превзошел всех прочих христианских монархов, раздуваясь от собственного суетного величия. От него воняет пуще, чем от козла; он лишил невинности многих почтенных придворных матрон». А настоятель Сайонского аббатства утверждал: «Не увидят в Англии радости до тех пор, пока не будут, как говорится, сварены в горшке головы, сорванные с короля и его советников». И в заключение добавлял: «Меня поддерживает весь христианский мир. Смею даже сказать: все наше королевство… ибо уверен, что большая часть англичан в глубине души на нашей стороне».

По стране распространилось множество мрачных пророчеств. «Белый заяц загонит белую борзую под корни дуба, а король покинет Англию и падет у ворот Парижа». «Не бывать больше королям в Англии, и брешь на западе уже не сковать никакими цепями». «С запада придет тот, кто покроет снегом его шлем и принесет покой всей Англии».

Повсюду раздавались предательские заявления и ропот. В оксфордском Эйншеме некий Джон Хилл заявил, что Норриса и Уэстона «предали смерти только ради развлечения» и что он «надеется видеть на троне Англии шотландского короля». Викарий из гемпширского Хорчерча говорил: «Король и его советники своевольно и хитроумно пытаются уничтожить всякого рода веру; хотя они упорно твердят, что следуют по пути истинному; но ни королю, ни его Совету не удастся никого обмануть».

Один острослов из Суссекса, прослышав о моем падении во время турнира, заметил: «Лучше бы он сломал себе шею». Кембриджский умник сравнил меня с «требующей выведения бородавкой»; а его студенты – с «тираном более жестоким, нежели Нерон» и с «превзошедшим свое зверство зверем».

Агенты Кромвеля докладывали и о других мятежных высказываниях: «Кардинал Уолси не растерял бы чести, если бы служил честному господину», «Дурак не только король, но и лорд – хранитель малой печати», «Нашего короля привлекают лишь запретные плоды да сговорчивые красотки». Выискался йомен, подробно расписывающий, как я, проезжая однажды мимо Элтама, увидел его жену, похитил ее и затащил в свою кровать.

Правду сказал один кентский парень: «Если бы король знал подлинные чувства своих подданных, то перепугался бы до смерти». Услышал я предостаточно. Тревоги и напасти, терзавшие меня на протяжении «королевского дела», передались англичанам. Но нынче я доволен жизнью, и народ постепенно успокоится, надо лишь подождать.

Я потерял сына, но опередил ведьму, покушавшуюся и на мою дочь. Она наконец поддалась нажиму Кромвеля, боясь, что упустит свой шанс, а также благодаря совету Шапюи – он сообщил ей, что император отказался вступиться за ее честь. Мария написала продиктованное Кромвелем письмо, в котором признавала, что наш брак с ее матерью был кровосмесительным, отказалась от верности папе и признала меня главой английской церкви, своим духовным и мирским отцом. Получив это послание, я вознес хвалу Господу. Теперь наше примирение пройдет легко и просто. Мария вернется ко мне; я вновь обрету мою милую дочь!

Теологи называют притчу о возращении блудного сына самой благоприятной и вместе с тем важнейшей историей Священного Писания. В тот момент я понял, какие чувства обуревали библейского отца. Или я излишне самонадеян? Мне захотелось перечитать текст в новом переводе, который уже готовился к изданию под моим покровительством.

За внушительный размер ее прозвали Большой Библией. Недавно обнародованные «Десять статей веры», необходимые для прихожан каждой английской – моей! – церкви, предписывали, чтобы в каждом храме имелась английская Библия, и для ее издания следовало воспользоваться переводом Майлса Ковердейла[103]. Изначально его напечатали во Франции, поскольку их печатные прессы были больше наших, но английские церковники не поладили с французским главным инквизитором, и пришлось перенести печатное дело в Англию. Экземпляр, который я захотел прочитать, был одним из лучших, присланных мне на проверку. Одно необходимое изменение: имя Анны на странице посвящения, как королевы, должно быть заменено на имя Джейн, как это было сделано и во всех прочих местах, где осталась именная резьба на дереве или камне.

Я открыл Евангелие от Луки, пятнадцатую главу, и начал читать с десятого стиха.

«Так, говорю вам, бывает радость у Ангелов Божиих и об одном грешнике кающемся».

Или у человека, который осознает, что он не грешник.

«Еще сказал: у некоторого человека было два сына…»

Две дочери.

«…и сказал младший из них отцу: отче! дай мне следуемую мне часть имения. И отец разделил им имение».

Подобно тому Мария попросила для себя право наследования – по праву ее испанского первородства и титула принцессы – дабы исключить всех прочих.

«По прошествии немногих дней, младший сын, собрав все, пошел в дальнюю сторону и там расточил имение свое, живя распутно».

Мария «расточила свое имение», избрав взамен протест и аскетическую уединенную жизнь.

«Когда же он прожил все, настал великий голод в той стране, и он начал нуждаться».

Да, Мария жила в нужде. А «голод» – это попытка Анны отравить ее и лишить друзей.

«И пошел, пристал к одному из жителей страны той; а тот послал его на поля свои пасти свиней».

Она решила, что Шапюи будет ей опорой, и верила его пустой болтовне об императоре-спасителе и мятеже против меня, английского монарха.

«И он рад был наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи; но никто не давал ему».

Да, Карл оказался щедрым лишь на посулы. А папа кормил ее пустой шелухой своих указов.

«Пришед же в себя, сказал: сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода!»

Мария поняла, что ее одурачили, предали и покинули.

«Встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою, и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих».

Именно так Мария и сделала, написав мне смиренное письмо.

«Встал и пошел к отцу своему. И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и, побежав, пал ему на шею и целовал его. Сын же сказал ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою, и уже недостоин называться сыном твоим…»

Я согласно кивнул. Да, Мария непременно скажет так при нашей встрече. И получит прощение.

«А отец сказал рабам своим: принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги; и приведите откормленного теленка и заколите; станем есть и веселиться. Ибо этот сын мой был мертв и ожил; пропадал и нашелся».

Я закрыл Большую Библию. Да, все верно. Моя дочь была мертва и ожила. Можно вернуться к жизни, пока ты не в могиле…

Я весь извелся, ожидая часа, назначенного для «смиренного» прихода Марии. Она прибудет во дворец и огласит все то, что написала в письме. Мы увидимся с ней наедине. Мне не нужны свидетели.

Во второй половине дня я, вырядившись в парадные одежды (ибо дочь должна увидеть во мне не только отца, но и короля), просидел в них больше часа, томясь от жары. Мне стало ясно, что она не придет. Наверняка в последний миг у нее возникло новое «сомнение», вызванное неистовой преданностью памяти Екатерины… Я испытал такое острое и глубокое огорчение, что впору было объявлять траур. Умерла надежда, а гибель ее рождает непреходящую скорбь; тело просто подтверждает этот постфактум.

Я жил радостными ожиданиями, был окрылен надеждой… и вот вторая смерть. Господь терзает нас тщетными упованиями; наши земные суетные чаяния, которыми мы сами мучаем себя, – лишь слабое подобие Его пыток.

Дверь открылась. Я уже больше не смотрел туда, и поэтому увидел Марию, когда она уже вошла в зал. Она показалась мне призрачным видением.

Крохотная юная женщина… моя малышка. Из-за невысокого роста она выглядела совсем по-детски, гораздо младше своего настоящего возраста.

– Отец…

Какой же у нее низкий и хриплый голос. Трудно поверить, что он доносится из столь изящного маленького рта…

Не дав мне опомниться, Мария бросилась к моим ногам и довольно брюзгливым тоном забормотала:

– В полнейшем смирении припадаю я к вашим ногам, стремясь постичь вашу благодатную доброту, о мой милосердный, вспыльчивый и благословенный отец, глава церкви Англии…

Ее речь превратилась в скороговорку, когда она, продолжая каяться, признала кровосмесительный брак ее матери и, отказавшись от преданности Риму, одобрила мое духовное верховенство.

Наклонившись, я мягко поднял ее с колен и заключил в объятия. Ее голова едва доходила до моей груди.

– Мария, дочь моя. Вам не надо больше ничего говорить. Спасибо, что вы вернулись ко мне.

И тут из ее глаз брызнули слезы, и я понял, что она плачет из-за того, что «предала» свою покойную мать. Но ведь продолжение жизни не является изменой. Ничего не сказав, я позволил ей выплакаться. Ах!.. Мое сердце пело, радуясь ее возвращению… и освобождению от Екатерины и Анны. Хвала Господу, обе они в могиле. С их смертью упали оковы прошлого, я избавился от груза былых ошибок.

– Мы рады приветствовать вас при дворе, – наконец сказал я. – Пойдемте, королева желает увидеть вас.

– Королева Джейн всегда была добра, – монотонно и медленно произнесла она.

Джейн прибыла ко двору уже после того, как Екатерина обрекла себя на добровольное мученичество. Своекорыстные придворные жадно следили, как восходит звезда Анны. Но леди Сеймур хранила преданность испанке и подружилась с Марией, которая была всего на семь лет моложе ее. (Джейн родилась в тот самый год, когда я стал королем.)

Вдвоем с дочерью мы направились из гостиной в общий приемный зал. Я распорядился, чтобы срочно позвали королеву. Ожидая ее прихода, мы с Марией неловко молчали. Мое воодушевление улетучилось, сменившись странным стеснением, – рядом сидела взрослая незнакомая женщина, совсем не похожая на мою маленькую дочь. Неужели Джейн никогда не придет, чтобы облегчить это напряжение?

Джейн, Джейн, помоги мне…

И спасительница явилась. Двери в дальнем конце зала распахнулись, и она быстро подошла к нам, одарив Марию сияющей искренней улыбкой и раскрыв ей свои объятия.

– Мария, Мария! – воскликнула она с подлинной радостью в голосе.

Та хотела упасть на колени, но Джейн, опередив ее порыв, обняла девушку.

– Как же давно я ждала этого дня, – сказала королева. – Теперь я могу быть совершенно счастлива.

Положив руку мне на плечо, она объединила нас троих, чудодейственно превратив горькую воду неловкости в благословенное вино понимания.

78

Я держал в руке «священную реликвию»: этой святыне, заключенной в золотой, инкрустированный самоцветами реликварий, поклонялись с безопасного для нее расстояния все страждущие со времен Эдуарда Исповедника. Паломники приходили из дальних стран, чтобы взглянуть на нее и обратить к ней самые пылкие молитвы. Стеклянный фиал якобы содержал капли молока Девы Марии – чудотворную помощь бесплодным женщинам.

Уполномоченные Кромвеля обнаружили, что «молоко» регулярно подкрашивается дуврским мелом, смешанным с разбавленным оливковым маслом. Легкий желтоватый оттенок придавал жидкости натуральный вид.

Владевшие древним фиалом монахи имели приличный доход, выставляя напоказ столь драгоценную реликвию.

– Какой позор, – сказал я, испытывая скорее печаль, чем возмущение.

Я взглянул на следующую изъятую святыню, мраморную статую Девы Марии, плачущую «подлинными слезами» и способную облегчить (за деньги, разумеется) страдания щедрых жертвователей. При осмотре статуи сзади обнаружилась едва заметная линия, указывающая на возможное наличие отверстия. Я прижал руку к шее Мадонны, и мраморная голова сдвинулась. Сняв ее, я увидел в верхней, полой части изваяния пополняемый подсоленной водой пористый сосуд, жидкость из коего, проходя по крошечным канальцам, сочилась из глаз Девственницы. Оригинальное, хитроумное изобретение. Причем наполнять сосуд приходилось всего раз в неделю.

И по всей стране обнаружилось множество подобных мистификаций. Это говорило о тайном сговоре грешных монахов. Как же смели они называть себя последователями Христа, используя те же мошеннические увертки, что и жрецы Исиды или хананеяне?

Парламент издал закон о закрытии малых монастырей. Акт начинался так: «Ввиду того, что мелкие аббатства погрязли в очевидных грехах, гнусных пороках и плотском разврате…» Документ основывался на отчетах, сообщавших: в аббатстве Гарендон жили пять мужеложцев, «каждый с десятью отроками»; в Селби один из монахов имел плотские отношения с «пятью или шестью замужними женщинами» – они приходили в аббатство поклониться поясу Богоматери и просить милосердной помощи при родах; в Уортере брат Джексон «вступил в преступную связь с монашкой», а в Колдере некий Мэтью Понсонби «проявил необычайную греховность». В Батском монастыре – где приор пытался подкупить Кромвеля, послав ему в дар свору ирландских волкодавов, – монахи жили «развратнее, чем где-либо, без разбору совращая и женщин, и мужчин». В Льюисе приор содержал «восемь блудниц», и это место служило «борделем, где процветали чудовищные пороки, а особо грешил помощник приора, как свидетельствует исповедь праведного юного монаха».

Обители закрывались одна за другой. Имеющие истинное призвание монахи могли перейти в большие монастыри с более строгими порядками. Остальным надлежало отказаться от прежней жизни и подыскать иные способы существования. Монастырское имущество следовало продать, а вырученные деньги вернуть в казну короны. Все реликвии свезли в Лондон, дабы мы сами решили их судьбу. Это была тяжкая обязанность.

Своим зарождением монашество обязано чистому расцвету спиритуализма. Великим основателем христианских общин (до той поры существовали лишь одинокие пустынники) стал святой Бенедикт. Подумав, что людям лучше жить сообща, он собрал вместе отшельников и написал свод правил – Устав основных принципов монашеского общежития, посредством коего их духовная жизнь могла достичь небесных высот. По его мнению, жизнь человека должна гармонично сочетать молитвы, учение и физический труд.

Со временем возобладали иные толкования Бенедиктова Устава. Цистерцианцы подчеркивали важность физического труда и независимости от цивилизации. Клюнийцы делали упор на сложной красоте богослужений. Картезианцы стремились к молитвенному уединению. Проповедующие доминиканцы и францисканцы призывали встать на путь просвещения и подвижнического самообразования.

Однако наши наклонности часто превращают высокие цели сначала в тщеславие, а потом в недвусмысленную порочность. (Вавилонская башня?) Хроника монашества в конечном счете всего лишь человеческая история. И на мою долю выпало вывести заблудших братьев из созданных ими «райских садов». Тем не менее я неохотно взял на себя такую обязанность, особенно учитывая, что ее крайне не одобряли Джейн и Мария. Ах, но они же не видели поддельных реликвий…

Монастырские земли (разным орденам принадлежало в совокупности от четверти до трети всей Англии) незамедлительно продали или сдали в аренду. Как правило, их приобретали ближайшие землевладельцы, желавшие расширить свои угодья.

Появились, как обычно, и реформаторы, полагавшие, что следует раздать наделы крестьянам. Но разве им по силам возделать столько акров? Нет, наследство святош перейдет к народу иным путем; помимо лугов и полей монастыри владели крупными богатствами. Земля же подобна соколиным питомникам: она требовала больших вложений, любви и мастерства. Поэтому неудивительно, что соколиную охоту называли развлечением аристократов. Только они могли позволить себе такую роскошь.

Воровство на разоренных подворьях расцветало пышным цветом. Перво-наперво из монастырских хозяйств исчезли свинцовые крыши. Их ободрали мгновенно, и свинец расплавили там же, на месте, бросая в печи вместо дров стропила и потолочные балки. Следующим лакомым кусочком, особенно в окрестностях Лондона, стали обтесанные камни – их увозили телегами, и в итоге древним камням нашлось отличное применение в новых городских домах на Стрэнде. Я же присвоил книги из библиотек: старинные свитки и манускрипты, которые восходили к временам Древнего Рима. Еще я распорядился перелить на пушки бронзовые колокола.

Покинутые обители быстро приспособили для других нужд. Зачастую аббатские церкви преобразовывались в приходские, а жилые и хозяйственные постройки наряду с погребами и кухнями входили в состав поместий зажиточных купцов, и в надвратных башнях селились новые сторожа.

Я не скрывал того, что меня радуют полученные доходы. По правде говоря, королевская сокровищница изрядно обнищала, и распродажа монастырских владений помогла наполнить ее.

В более широком смысле роспуск монастырей принес скорбное, но целительное облегчение. Да, всегда неприятно видеть, как тлен разрушает тело покойника. О нем еще живы прижизненные воспоминания, и посмертное обличье вызывает мучительное содрогание. Но его имениями надо распорядиться с умом, а не выбросить без разбору, как советовали добросердечные души, видимо полагая, что пользоваться чужим добром унизительно. Разумеется, мы не стали уподобляться древним египтянам, прячущим наследство вместе с мертвыми на зависть живым.

И вот стечение разных обстоятельств – недовольство переменами, тоска по прошлому и оппозиционные настроения – воспламенило мятежный Север Англии.

Опишем коротко территориальное положение и умонастроение северян. Завоеватели пришли в Британию с юга, этих частей страны раньше других коснулась цивилизация. Но по мере приближения к границам Шотландии (сначала Йоркшир, потом Дарем и, наконец, Нортумберленд) прекрасные леса сменялись чахлыми рощицами, возделанные поля – дикими лугами, а дальше к северу уже простирались обширные, открытые всем ветрам вересковые пустоши; города уменьшались до деревень, а деревни до хуторов. Там процветали монастыри цистерцианцев, которые стремились удалиться в глушь и полагали, что к святости их приведет простой физический труд. Овцы у северян тощали и обзаводились более густым шерстяным покровом, а люди, предпочитая забыть о законах, жили замкнуто, клановыми или родовыми группами. Зима там длилась по восемь месяцев, но даже летом дни стояли пасмурные и влажные, в связи с чем жители Нортумберленда заявляли, что у них бывает «две зимы – белая и зеленая».

С древних времен развитие скудных северных земель шло своим путем, мало связанным с культурой южных соседей. Несколько знаменитых воинственных родов – Перси, Невиллы и Стенли – претендовали на господство в своих унылых, суровых пустошах, и с их помощью устанавливалось требуемое короне послушание. Но простые люди ничего не знали обо мне, так же как я о них. Такие понятия, как любовь и кротость, давали им большие цистерцианские монастыри: Фонтен, Риво, Жерво, Кирксталл. Туда путники забредали, попав в снежный буран, и находили тепло, пищу и кров. Там, и только там можно было остановиться на ночлег и чувствовать себя в безопасности. И если пришлецы о том просили, монахи заодно учили их читать и писать.

Теперь до северян дошли известия о закрытии их аббатств. Они смутно слышали и о разрыве с Римом. Для них церковь – во главе с папой римским – была средоточием святости, единственным благом, лишь принадлежность к ней отличала их от дикарей, живущих среди вечных льдов. А тут в северных графствах узнали, что новая независимая церковь Англии, «склоняя верующих к лютеранству», установила десять статей, каковые отменяли четыре из семи таинств.

Речь идет о вышеупомянутых «Десяти статьях веры», доктрине, ясно изложенной моими епископами, дабы успокоить подданных. Недавние перемены так озадачили мирян, что я подумал об уместности некоторых объяснений нового религиозного порядка.

В итоге «Десять статей» стали великолепным соглашением между традиционалистами и реформаторами. И как любой компромисс, они, очевидно, не полностью согласовывались с исконными убеждениями и неоправданно встревожили обе фракции.

Кроме того, северяне услышали сильно искаженные вести о том, что дворян заменили в Королевском совете простолюдины. Графы и лорды всегда отстаивали их интересы, и люди испугались, что потеряли своих защитников. Но более всего они боялись перемен. Я сравнил бы их с северными деревьями, растущими в три-четыре раза медленнее своих южных собратьев. Этим людям требовалось долгое время, чтобы понять, как благотворен свежий ветер, дующий с юга. Поэтому выросшим на их скудной почве растением стало «Благодатное паломничество».

Так называемое «паломничество» на самом деле являлось восстанием. Очаги его, подобно оспе, вспыхнули одновременно по всему Линкольнширу и Йоркширу. В итоге массы мятежников слились в один огромный гнойник, объединивший сорок тысяч человек в центре Йоркшира. Я не стал вскрывать этот нарыв сразу – из него могло выплеснуться слишком много заразы, – но решил подлечить его припарками, постепенно позволяя ей вытечь и подсохнуть.

Таковы метафоры. А сейчас позвольте мне объяснить сущность того, что именно произошло в те осенние месяцы 1536 года.

Я отправил на север уполномоченных, дабы они присутствовали при изъятии владений маленьких аббатств, предназначенных к роспуску законом парламента. Первое сопротивление слуги короля встретили на хуторе в деревушке Хексем Нортумберленда. Их грубо выгнала оттуда вооруженная толпа монахов и поселян.

Позднее стихийный бунт поднялся в Линкольншире. Бунтовщики окружили замок Кайм, где жили Бесси Блаунт и ее новый муж Эдвард, лорд Клинтон, и вынуждали их присоединиться к восстанию. Бесси и Эдвард отказались. Мятежники тщетно пытались склонить их на свою сторону и не смогли захватить их крепость. Как только восставшие разошлись, Эдвард Клинтон поехал на юг, чтобы предупредить меня.

Бесчинствующая толпа направилась дальше в Кейстер. Епископа Линкольнского собора Хенеджа убили и увели с собой Мэтью Макрела, аббата Баркинга. К этому времени численность «паломников» достигла двадцати тысяч. Своим лидером они выбрали местного сапожника Николаса Мелтона, назвав его Капитаном Коблером[104].

Когда прибывший Клинтон сообщил мне о волнениях, я уполномочил Джорджа Тальбота, преданного мне графа Шрусбери, подавить восстание. Но ему не пришлось ничего делать, поскольку, не имея идейных лидеров, мятежники растеряли пыл и разбрелись по домам.

Между тем в Йоркшире заявила о себе другая группа недовольных, вдохновляемая Робертом Эском, решительным законоведом и мечтателем, выбившимся из низов исключительно благодаря своим талантам. Именно этот умник додумался превратить обычные жалобы в исключительную «миссию», назваться «паломниками», встать под знамена распятого на кресте Христа с потиром с одной стороны и облаткой с другой и облачиться в белые одежды с красными отметинами пяти Христовых ран.

Он сочинил для «паломников» и текст «Благородной клятвы»: «Вы присоединяетесь к нашему Благодатному паломничеству не ради личного благосостояния, но лишь ради любви, питаемой к вере Всемогущего Господа и ради поддержания воинствующей Святой Церкви, дабы защитить короля и его наследников, очистить путь благородному дворянству и изгнать худородных и грешных советников, кои вредят общему благосостоянию, его королевскому величеству, а также благотворным трудам его Тайного совета».

Отряды восставших окружили королевский замок Понтефракт, где командовал преданный мне доныне лорд Дарси – Старина Том, как он сам величал себя. Он, как давно уже докладывали шпионы Крама, тайно примкнул к изменникам, заключил союз с императором и поддержал интриги Шапюи еще при жизни Екатерины. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Дарси присоединился к «паломникам». (А вот захваченный ими архиепископ Йорка Эдвард Ли сбежал, улучив момент.)

Мятежники, число которых уже выросло до сорока тысяч – двадцать восемь тысяч пеших и двенадцать тысяч конных, – начали распоряжаться в северных землях. Они выдвинули свои требования: восстановление монастырей и папской власти, отмена еретических реформаторских законов, признание законных прав наследования «принцессы Марии» и сожжение «протестантских» епископов Кранмера, Латимера и Шакстона. Но более всего они ненавидели Кромвеля – его прозвали в народе Дьявольским Пугалом – и требовали его отставки и казни.

Ну-ну. Уж не собираются ли они выбирать за меня советников? Крам, мягко говоря, их не устраивал, однако право назначать помощников я оставлял за собой.

Повторюсь, я послал Тальбота и Брэндона подавить восстание в Линкольншире, но эти олухи разошлись до их прибытия. Для борьбы с восставшим сбродом в Йоркшире мне пришлось вызвать Говарда, герцога Норфолка, из политической ссылки (где он отсиживался и прозябал со времени казни его племянницы-ведьмы). Но больше всего мне хотелось обезоружить наглецов как буквально, так и фигурально. Я не имел желания сражаться с ними, поскольку приверженность устаревшим традициям быстрее изживается без мученического кровопролития.

Мой гонец преклонил колени перед Робертом Эском: так принято при передаче посланий. За это он позднее поплатится. Но ему удалось, по крайней мере, передать «паломникам» мои предложения: разойтись по домам и прислать в Лондон предводителя для ведения переговоров. Вы говорите, что среди вас нет изменников и вы доверяете вашему королю, – так докажите это.

Мятежники так и поступили, послав ко двору Роберта Эска, где мы и встретились с ним под Рождество.

Так завершилось пресловутое «Благодатное паломничество», не имевшее ничего общего ни с паломничеством, ни с благодатью. Но оно предупредило меня о том, что в моем обширном государстве глубоко укоренилась преданность монастырям и старой вере. При встрече со мной Эск высказал одно пожелание, вполне разумное: дать возможность северянам узнать меня так же хорошо, как знают южные подданные. И я согласился провести коронацию Джейн в Йорке. Я даже порадовался тому, что она будет совершенно отличной от предыдущей церемонии, которая вызвала у народа недовольство.

Восстание на Севере потерпело неудачу исключительно благодаря верности простых людей, а не благородству высокородных лордов Невилла и Перси, графов Дерби, Шрусбери и Ратленда. Они-то заглядывались на богатейшие цистерцианские монастыри, понимая, что могут стать их владельцами в том случае, если поддержат мою политику. И не прогадали.

Другой бунт, более неожиданный и удивительный, вспыхнул в королевских покоях. Джейн выразила сочувствие этим мужланам! По добросердечию она прислушалась к их жалобам и стала уговаривать меня сделать им уступки.

– Неужели вы не сохраните часть монастырей для северян? – взмолилась она. – Их нужды отличаются от наших, как и сами земли. И вы беретесь заочно решать их участь?

– Тут не может быть никаких исключений, – мягко попытался я объяснить ей. – Стоит только сделать пару шажков назад, и они попрут стеной. Валлийцы, корнуолльцы, жители болотистых графств – все захотят испросить для себя особых поблажек. Кроме того, вопрос с монастырями касается лишь моих отношений с Римом.

В памяти всплыла отвратительная картина.

– Изменники вроде Дарси, Хасси, Дакра, лорда Абергавенни первыми соблазнились на участие в заговоре Шапюи, прихвостня Екатерины. Папа тоже причастен к этому – оттого и послал для помощи мятежникам своего легата, грязного ставленника Плантагенетов, кардинала Поля! Никто, естественно, никому не помог. Наш прелат затосковал во Фландрии, не сумев найти капитана, который перевез бы его через Канал. Вот и пусть гниет там! – Я возмущенно возвысил голос (кругом предатели, кругом!) и в ярости взревел: – Папа! «Паломники»! Они возомнили, что сумеют поставить меня на колени! Не на того напали!

Джейн, зарыдав, припала к моим ногам.

– Не надо сравнивать этих людей с папой. Одни действуют открыто, а другие – нет. Неужели нельзя учесть…

Так… она тоже против меня?!

– Вы решили примкнуть к мятежникам, мадам? – резко спросил я. – Не надо, милая, вмешиваться в то, чего вы не можете понять!

Они попросту одурачили ее, но где им тягаться со мной. Неужели они думают, что у меня мозги бестолковой женщины?

Джейн поднялась на ноги, взглянув на меня так удивленно, словно видела впервые.

– Да, ваше величество, – сказала она.

– «Готовая подчиняться и служить», – напомнил я ей. – Разве не такой девиз вы выбрали для себя?

– Такой, ваше величество.

– Вот и следуйте ему! – прорычал я.

В преддверии ранней зимы восставшие сложили оружие и доверили вести переговоры своему предводителю. Он прибыл ко двору и провел с нами Рождество. Роберт Эск оказался почтенным и серьезным юристом – по иронии судьбы как раз такого рода «выходцев из низов» я хотел бы видеть среди моих советников, хотя против них как раз и возражали «паломники».

Род Перси сгинул в пламени этого мятежа. Хилый Генри Перси (бывший возлюбленный Анны), ныне шестой граф Нортумберленд, завещал после своей смерти фамильные владения короне. Не знаю, сделал ли несчастный этот жест от отчаяния или хотел посмеяться над своей родней, но он предложил изящное разрешение моих трудностей, ибо королевских владений в тех диких краях прежде не было. Естественно, его поступок возмутил младших братьев, Томаса и Инграма Перси, и они стали изменниками в надежде вернуть фамильные земли. Говорят, Генри Перси, угасая на смертном ложе, весь «пожелтел, как шафран».

Часть богатых северных аббатств предоставили кров и помощь бунтовщикам, рассчитывая, что им удастся найти защиту и добиться победы. Но их действия привели к противоположному результату: они убедили меня в том, что эти монастыри должны быть закрыты, поскольку не поддерживают мое правление.

Наступил новый год, и недовольные королевской властью сэр Фрэнсис Байгод и Джон Халлам, не в силах ждать, пока удовлетворят их притязания, вновь собрали войска и осадили города Скарборо и Халл. К мятежникам примкнули два аббата из монастырей Уаттон и Жерво, и в следующем месяце восстания вспыхнули еще в двух графствах Камберленд и Уэстморленд.

Чаша моего терпения переполнилась. Отныне они не дождутся от меня снисхождения. Главарей следовало казнить на глазах совращенных ими солдат. Закованного в цепи Роберта Эска повесили на рыночной площади Йорка в базарный день; в Халле так же поступили с сэром Робертом Констеблом; а лорда Хасси обезглавили в Линкольне.

Лорду Дарси (Старине Тому, кричавшему Кромвелю: «И все-таки останется одна голова на плечах, чтобы свернуть башку тебе!») отрубили голову в Тауэре, за компанию с Томасом Перси. А на площади Тайберна (где преступники обычно встречали смерть) народ созерцал казни аббата Баркинга, викария ирландского Лаута и ланкастерского королевского гонца, который опрометчиво преклонил колени перед мятежниками, тем самым присягнув им на верность. Кроме того, еще семьдесят четыре мелких бунтовщика были казнены в Карлайле.

Восставших монахов, порядка двухсот человек, осудили за разврат. Они тайно вернулись в официально закрытое аббатство Соули, пренебрегая законом. Поэтому я приказал графу Дерби повесить настоятеля и десяток его монахов на одной из длинных балок, дабы «паства» увидела, какая участь ждет предателей. Трупы в белых рясах болтались на онемевшей колокольне (колокола уже расплавили и увезли). Смею сказать, что их безмолвное покачивание подействовало на окрестных жителей оглушительнее, чем колокольный звон.

Теперь монастыри начали сдаваться добровольно. Когда в апреле королевские уполномоченные возобновили процесс закрытия обителей, настоятель Фернесского аббатства в Камбрии благоразумно встретил моих представителей смиренным заявлением о предоставлении короне «всех доходов и титулов, кои имел, имею или мог иметь». Такой неожиданный подарок упростил нашу задачу – и потряс Кромвеля, разработавшего сложную процедуру закрытия монастырей с учетом их сопротивления.

– Трудно порой оценить неожиданную победу, если настроился на борьбу, – заметил я.

– М-да. Я придумал весьма хитроумный план, – тоскливо сказал он, пробегая пальцами по разложенным на нашем совещательном столе бумагам. – Теперь мне придется увеличить число заседаний Суда прибылей, чтобы справиться с потоком новых поступлений в казну.

Мы с Кромвелем создали этот суд для учета и распределения монастырского имущества.

– Я полагаю, уместно будет назначить для нашего суда и нового председателя, чтобы у вас появилось больше свободного времени, – сказал я. – И с этим назначением, по-моему, вполне справится сэр Ричард Рич.

Кромвель сдавленно фыркнул. В такие моменты он сильно походил на разудалого пирата.

– Мастерский удар, учитывая, что «паломники» требовали отстранить его от власти. После меня, конечно. Они воспылали к нам презрением.

Подняв голову от бумаг, я мельком увидел за окном холодное, но уже высокое мартовское небо. В это время в прошлом году мы с Кромвелем охотились с его соколами, и я дал ему страшное поручение.

– Итак, все закончено, – с удивлением произнес я.

Прекратились все волнения, и в стране вновь воцарился покой.

– О чем вы? – встревоженно спросил Кромвель.

– Я лишь подумал о том, как спокойно стало в нашем королевстве.

– Все ваши враги мертвы, ваша милость.

79

В день казни настоятеля и монахов аббатства Соули я зашел в покои Джейн и застал ее в слезах.

Мы с ней договорились провести утро вместе, чтобы обсудить отделку новых апартаментов королевы в Хэмптон-корте. Я думал, что моя Дженни – так я называл ее, когда мы оставались одни, – с удовольствием займется выбором деревянных панелей, украшенных искусной резьбой, тканей и прочей обстановки для обустройства покоев по собственному вкусу.

Повсюду валялись эскизы, куски дерева разных пород, материи всех цветов. Но она, похоже, даже не брала их в руки. Они окружали ее, словно опавшие лепестки отцветшего розового куста, однако Джейн не обращала на них внимания.

– Ну как, Дженни, – сказал я, входя в ее кабинет, – вы уже решили? Помнится, вам нравился пурпурный…

Мое настроение упало, как только я увидел выражение ее лица. Оно было преисполнено печали. Нет, нет, у меня не осталось сил на утешение; я сам нуждался в поддержке. Мне хотелось выкинуть из головы строптивых монахов.

– Значит, вы еще ничего не выбрали? – спросил я с мягким укором.

– Я… Все это вполне подходящее.

– Но возможно, что-то вам нравится больше? – Я постарался подавить раздражение в голосе. – Ваши новые покои должны превзойти…

– …лучшие образцы французского стиля, – закончила она за меня. – Но я же не мадам д’Эйли.

– Любовница Франциска лишена вкуса, – заявил я. – И, кроме того, именно вам, Дженни, жить в этих апартаментах. Они строятся для вас. Поймите, мне хочется, чтобы вы обставили их по вашему личному желанию и вкусу, а не унаследовали от Уолси или… прочих обитателей.

– Да, конечно…

Тут мне пришла в голову мысль, что новые комнаты нужны были не ей, а мне. Я желал видеть жену в обстановке, не вызывающей неприятных воспоминаний.

– Выберите что-нибудь, Дженни. Это очень важно для меня, – взмолился я.

– С удовольствием. – Она наклонилась, подняла образец деревянной панели и устало добавила: – По-моему, это будет красиво смотреться на стенах в будуаре.

– Ореховое дерево. Прекрасно, любовь моя. А с ореховыми панелями отлично сочетается темно-зеленый цвет.

– Нет, мне не хочется зелени. Она слишком… традиционна. Лучше выбрать пурпурный.

Джейн показала мне один из оттенков палитры.

– Вестминстерский багрянец, – одобрительно кивнул я. – На редкость благородный тон.

– Возможно, мои желания и предпочтения не совпадут с вашими, – с улыбкой сказала она.

– Прошу лишь об одном: украшайте ваши комнаты так, как сочтете нужным, дабы и в ваше отсутствие я мог мысленно видеть вас там…

Я помолчал нерешительно. Следует ли говорить, что я заметил ее печаль?

– Неужели этот выбор настолько труден, что довел вас до слез? – наконец спросил я.

Она быстро опустила голову.

– Между нами не должно быть секретов, – как можно мягче произнес я. – Нам нечего стыдиться друг перед другом.

Она знала меня, знала обо мне все. И я был рад этому.

– Да, мне нечего стыдиться! А вам… вам должно быть стыдно! – воскликнула она. – Как раз сейчас приговоренных вами…

Ну вот, дождался…

– …монахов вешают…

Тогда уже дерзких мятежников из Соули.

– …и так издевательски – на колокольне!..

– Наказание должно соответствовать преступлению! Пусть устрашатся те, кто принял сторону бунтовщиков! Эти монахи – отъявленные изменники.

– Не монахи, – зарыдала она. – А вы!

Теперь я пришел в полное замешательство и изумление.

– Я не понимаю вас.

– Что заставило вас принять такие страшные решения? – крикнула Джейн. – Они безвозвратно изменят вашу жизнь! И вас!

Бедная невинная душа. Должно быть, она не способна понять меня. Я переступил через себя, когда после моей коронации приказал казнить Эмпсона и Дадли. После них все прочие были равнозначны.

– Надеюсь, вы ошибаетесь, – заверил я ее.

Зачем открывать ей свои истинные чувства? Дженни могла счесть их ужасными. И неприемлемыми.

– Какой мир унаследуют мои дети? Монастырей не будет, а святых отцов повесят на колокольнях?

Дети?..

– Дженни, неужели вы…

Я усердно молился, полагаясь на милость Господа, ибо существовало так много физических препятствий…

– Да. Я только что убедилась в этом…

Так вот из-за чего это расстройство. Слезы, сомнения, уклончивость.

Я обнял ее, прижав к себе крепкое стройное тело.

Чудо. Ибо я думал, что меня будет вечно преследовать тайное наказание и мне никогда не суждено увидеть благодатного ребенка.

В воскресенье во всех церквях пели «Te Deum», служили благодарственные молебны. Новость о будущем наследнике должна разлететься по всему христианскому миру. Пусть о ней узнают папа, император, Франциск и уцелевшие мятежники Северной Англии. Поистине нам послан знак свыше. В стране вновь мир и покой. Прекратились ужасные волнения последнего десятилетия, подобные разрушительному урагану.

Природа пышно расцвела, и мы с Джейн провели лето в полнейшей гармонии. Как я уже говорил, счастье почти невозможно описать, и вряд ли мне это удастся. Трудно выразить чувства, которые переполняют душу. Хотя я мог бы, мог бы… оживить на этих страницах то время, припомнив всякие мелочи.

Дженни вела себя на редкость капризно. Она требовала то земляники, то вишни, то зеленого горошка, то ей вдруг до смерти хотелось жаркого из перепелок. Однако все ее желания мгновенно исполнялись. Я посылал срочных гонцов во Францию за ранней вишней и зеленым горошком и в Кале за перепелками. Комендант Кале доставил ко двору три дюжины упитанных перепелок (приобретенных во Фландрии), тщательно исполнив все указания относительно того, как довезти их живыми от Дувра до Лондона и как скоро после забоя их приготовить. За один присест королева съедала полдюжины пташек, весело посмеиваясь как над своими капризами, так и над изменившимися вкусами.

Я ни в чем не мог отказать ей. Народ ликовал, предвкушая скорое появление неоспоримого наследника трона.

Беременность Джейн протекала хорошо и спокойно. Почему же тогда, почему…

Позвольте мне коротко описать последующие события, поскольку излишние подробности разбередят старые раны.

Благополучная беременность Джейн завершилась тяжелыми родами, которые, казалось, никогда не закончатся. Они затянулись на три дня и две ночи, и в последние сутки ее силы настолько истощились, что почти не осталось надежды на выживание. Среди наших лекарей уже ходили разговоры о возможном вскрытии и извлечении ребенка. До сих пор некоторые злопыхатели утверждают, что я приказал: «Любыми средствами спасайте младенца, очередную жену найти проще». Это показывает, какую ненависть питали ко мне враги.

На самом деле я вообще не отдавал никаких приказов, и меня не ставили перед таким выбором.

После затяжных родов на свет появился мальчик – здоровый и крепкий. Разрешившись от бремени, Джейн почувствовала себя лучше. На холмах вокруг Лондона запылали костры; громыхнула пушка.

На свет появился принц!

Король Генрих VIII обрел наследника.

У меня родился сын! Я вновь и вновь повторял эти слова, и их великая простота защищала меня, как щит.

Я держал его на руках и умилялся тому, как он прекрасен и совершенен. Ни Екатерина, ни Анна не могли родить мне сына… для его появления, видимо, нужен был праведный брак.

Малыша надо назвать Эдуардом. Он увидел свет в канун дня святого Эдуарда, кроме того, так звали моего деда. Я тихо сообщил об этом на ухо Джейн, отдыхавшей на роскошной, украшенной резьбой кровати. Моя Дженни снова со мной! Она улыбнулась и согласно кивнула.

Через три дня в дворцовой церкви Хэмптон-корта состоялась торжественная церемония крещения принца. Его крестными отцами стали герцог Норфолк и Кранмер, Мария была крестной матерью. Джейн, укрытая малиновой, отделанной горностаем бархатной мантией, лежала в своих покоях на высоких подушках, ожидая, когда ей принесут Эдуарда, чтобы благословить его на предстоящую церемонию. Я находился рядом с ней. Позже она наблюдала за праздничным обрядом с королевского кресла. Моя жена радостно улыбалась, и отблески факельного света отражались в ее веселых глазах. Могу сказать вам, что тогда она прекрасно себя чувствовала. Она казалась вполне здоровой.

Но к вечеру у нее началась лихорадка, и состояние королевы заметно ухудшилось. Сильный жар подорвал силы, восстановившиеся за три дня после рождения Эдуарда.

Болезнь усугубило общее истощение, потом начались галлюцинации. Девять дней Джейн промаялась в бреду, пребывая между тем и этим светом.

Двадцать четвертого октября она покинула наш мир.

Уилл:

Люди вечно стараются найти виноватого. Одни винили «слуг, из-за чьей нерадивости королева простудилась». К тому же они, дескать, подавали больной без разбору любую еду, какая только приходила ей на ум. Приверженцы монашества и паписты называли Джейн реформаторшей и полагали, что она встретила справедливую кончину (вверив душу Господу). Враги Генриха называли это местью Екатерины и Анны (объединившихся ради такого случая?).

Простой люд, по-прежнему любивший Генриха (несмотря на чаяния его недругов), постарался превратить эту трагедию в чудную романтическую историю. Уже через несколько дней после смерти королевы Джейн о ней запели баллады – и одну из них не забыли по сей день (в отличие от той, в которой попыталась увековечить свою память Анна).

Долго мучилась королева Джейн, дитя рожая,

Сил лишились служанки, как помочь ей, не зная.

«О любезные дамы, вы мне помогите,

Короля отыщите и ко мне призовите».

Король Генрих пришел тотчас к ней,

Его бархатный плащ травы зеленей.

«О любезный король, вы мне помогите,

Врача отыщите и ко мне призовите».

Ученый лекарь тотчас явился к ней,

Плащ его бархатный зимней ночи темней.

Драгоценным смертным зельем он ее опоил,

Чрево вскрыл королеве и наследника миру явил.

Уж крещеный принц в златой колыбели лежит,

А прекрасная мать его Джейн в хладном мраке спит…

Траур черен как ночь, жезлы как снег белы,

Пламенем желтым факелы в руках расцвели.

Глух погребальный звон, скорбную песнь поют.

Славную королеву Джейн в путь последний везут.

Шесть рыцарей, шесть лордов несут к могиле гроб,

Шесть герцогов в эскорте печально хмурят лоб.

Старой Англии нежный цветок в темном склепе зачах,

А Генрих, король наш славный, двор покинул в слезах.

Генрих, не дожидаясь предварительных погребальных ритуалов над забальзамированным телом Джейн в Хэмптон-корте, действительно «двор покинул в слезах», удалившись в Виндзорский замок. Он сказал, что не в силах смотреть, как хоронят жену. По его распоряжению главной плакальщицей стала Мария, а сам он заперся в своих покоях в Виндзоре, и много дней никто его не видел.

80

Между свадебным и похоронным обрядами есть жутковатое сходство. Оба вынуждают нас отложить обычные дела ради участия в церемониях. Требуют нарядов четко определенного цвета: один – белых, другой – черных. Проходят при большом стечении людей и диктуют особый душевный настрой. Влекут за собой необратимые перемены. В обоих случаях необходимы особые атрибуты и приметы: погребальные покровы и изваяния, свадебные вуали и кольца. И жениться, и в гроб ложиться – удовольствие дорогое, устроителям надлежит быть расточительными, дабы подчеркнуть значимость события.

Король Генрих, охваченный горем, покинул своих верных советников – Кромвеля, Кранмера и Брэндона, доверив им проведение похорон королевы. У них не было нужды советоваться с ним; они знали, что средства можно тратить без ограничений, погребальная церемония должна быть по-царски великолепной. Монастырское золото, которое так старалась спасти Джейн, пойдет теперь на оплату ее погребения.

Я участвовал в траурной процессии, понимая, что позже Генрих захочет узнать подробности, просто сейчас ему слишком больно.

Гроб Джейн установили в центре приемного зала королевских апартаментов. Недавно отделанное помещение задрапировали черной материей и оснастили эмблемами смерти: крестами, иконами, кадильницами. Факелы и свечи вокруг гроба горели неугасимо; денно и нощно здесь молились скорбящие придворные дамы в глубоком трауре.

Мария исполняла церемониальные обязанности ближайшей родственницы усопшей, но скорбела искренне. Еще бы, ведь Джейн помогла ей после пятилетнего изгнания вернуться ко двору, ее снова приняли в королевскую семью. Помимо того, по выражению покрасневших глаз Марии и ее горестным жестам, которые казались естественными среди всеобщего горя, я понял, что вдобавок она оплакивает свою мать. Марии не разрешили присутствовать на похоронах Екатерины.

Траурная церемония с нескончаемыми погребальными службами в приемном зале продолжалась целую неделю. Затем податель королевской милостыни, епископ Карлайла, окропил гроб святой водой и разрешил перенести его в дворцовую церковь, где к тому времени уже соорудили катафалк. Длинная процессия с незажженными факелами прошествовала за гробом через зал совещаний, большую королевскую караульню, Большой зал, спустилась по лестнице в Часовой двор и, миновав галерею, подошла к входу в церковь.

Там покойная королева пролежала две недели при полном параде, а тем временем для нее подготовили гробницу в капелле Святого Георгия Виндзорского замка.

Морозным ноябрьским днем погребальная колесница, запряженная вороными лошадьми, медленно двинулась из Хэмптон-корта по подмороженным извилистым сельским дорогам в сторону Виндзора. Величие смерти ощущалось и в природе – в опавших листьях, высохших травах, безмолвии застывшего воздуха. Похоронная процессия плелась мимо унылых бурых полей, на которых чернели своим траурным оперением вороны да грачи.

На крыше великолепного катафалка, как того требовал обычай, покоилась восковая статуя королевы Джейн, увенчанная короной и облаченная в церемониальные одежды. Волосы струились по подушке, на шее поблескивали драгоценности. Изваяние выглядело на редкость живым, что вызывало потрясенные вздохи очевидцев. Я всегда считал, что такие статуи – оскорбительная насмешка, издевательство. Они усугубляют горечь утраты; может, ради этого их и делают и долго хранят после похорон. Статуи матери и отца Генриха совсем не пострадали от времени, и их можно увидеть даже в наши дни, так же как и изваяние Эдуарда III. Но Генрих приказал уничтожить статую Джейн, не желая видеть ее. Возможно, он опасался, что со временем она станет для него своеобразным идолом.

Джейн похоронили у алтаря. После мрачных душераздирающих ритуалов, заупокойной мессы и скорбных элегий пропитанный ароматами ладана гроб королевы наконец опустили в склеп.

Никого не порадовала эта смерть.

Эту фразу можно было бы вырезать на могильной плите Джейн вместо банальных строк:

Phoenix Jana jacet nato phoenice: dolendum,

Saecula phoenices nulla tulisse duos.

(Здесь феникс лежит, чьей смертью была

Другому фениксу жизнь дана,

И повод это сильно горевать:

Двум фениксам в мире не дано существовать.)

Джейн, безусловно, заслужила лучшей эпитафии.

Генрих VIII:

Она умерла на моих глазах, никому не пришлось сообщать мне о ее кончине, судьба не подарила мне благословенного промежутка времени между скорбным известием и зримой действительностью, когда я мог бы еще думать: «Это неправда». Да, я бодрствовал у ее постели, поскольку врачи уверили меня, что если в эту ночь ей станет легче, то она выиграет борьбу за жизнь. Конечно, Дженни победит; я даже не сомневался. Мои желания, молитвы, любовь – все поможет ей справиться с болезнью. Глядя на ее раскрасневшееся лицо и горящие глаза, которые метались из стороны в сторону, можно было подумать, что перед вами ребенок, подхвативший обычную лихорадку. Сон мог исцелить ее; поэтому когда она уснула, я подумал, что все будет хорошо.

Я держал руку Джейн, влажную от пота. Я решил не выпускать ее до тех пор, пока не обрету уверенность в том, что сон моей любимой крепок и спокоен, и лишь тогда осторожно уберу пальцы. (Впервые я рассказываю о ее последних минутах.) Мне не хотелось случайно разбудить ее неловким движением. И я терпеливо ждал. А потом – едва уловимо – ощутил, что ладонь Джейн уже не так горяча, как прежде.

Я прикоснулся к ней свободной рукой. Нет, то лишь игра воображения. Ничего не изменилось. Я просто слишком долго не разжимал пальцы. Однако рука ее становилась холоднее с каждым вздохом.

С каждым вздохом… Дженни всегда дышала тихо. Я посмотрел в ее лицо. Оно было совершенно неподвижным.

Спокойствие ее черт выглядело странно. Его не могли породить ни легчайшее дыхание, ни глубочайший сон.

Я встряхнул Джейн, надеясь, что она сейчас глубоко вздохнет. Тяжелая оцепенелость ее плеча свидетельствовала о необратимом. Ее голова безжизненно поникла.

Не помню, что я делал после этого. В мозгу у меня словно что-то взорвалось, и мысли стали разбегаться, подобно крысам, вдруг вырвавшимся из клетки.

Я проснулся в королевской опочивальне Виндзорского замка. На стене играл луч солнечного света. Трудно сказать, миновал ли полдень. Мне было зябко. Лето кончилось?

И вдруг ужас пронзил меня. Словно бешеная собака стиснула зубами мое сердце: Джейн умерла. Я не успел толком проснуться, как на меня обрушилось жесточайшее бремя утраты. Подобно Церберу, боль вонзила в меня свои ядовитые клыки, кровожадные и разрушительные.

Три дня, как мне сообщили, я метался в бреду, не вставая с постели, пока трехголовое чудище глумилось надо мной на пороге подземного царства. Но вот передо мной воссиял пронзительно-холодный свет, и я оцепенело встал, оделся, отдал распоряжения о подготовке к похоронам. Потом мне взбрело в голову настрочить послание Франциску. (Франциску! Такой нелепый выбор служит очевидным свидетельством моего помешательства!) Я известил его о рождении Эдуарда и добавил: «…тем не менее Божественное Провидение смешало мою радость с горечью – умерла супруга, подарившая мне долгожданное счастье».

Я сочинил эпитафию для Джейн и заказал надгробную плиту. Попросил Марию исполнить долг ближайшей родственницы покойной. Вызвал портного, чтобы он снял с меня мерки для траурного облачения, и велел ему побыстрее доставить мне несколько черных плащей, камзолов, чулок и туфель. Когда он заикнулся, что этого слишком много, я решительно заявил: «В самый раз». Кромвель по моему приказу принес мне черные ониксы из сокровищницы британской короны. Я расхаживал взад-вперед, то и дело останавливаясь и пытаясь укрепить свой дух чтением душеспасительных книг и Священного Писания.

Но вскоре силы покинули меня, и я опять в полном изнеможении рухнул на кровать.

Эти события вспоминаются мне, будто сон наяву. Теряя способность действовать, я не владел собой, и на меня то и дело наваливалась парализующая тоска.

Постепенно в голове прояснилось. Потом в ней зловеще закопошились неотвязные мысли, ставшие для меня демоническим искушением. Они возвращались вновь и вновь, вонзаясь в мою душу, точно гвозди. Тогда я начал записывать их, надеясь, что они оставят меня в покое. Возможно, если я перенесу их на пергамент, убийственные мысли исчезнут.

Все последующие годы я хранил эти бумаги. Не знаю, что там написано, поскольку ни разу не осмелился перечитать их. Они послужили своего рода изгнанием нечистой силы. Я вложил их в свой дневник только потому, что не представляю, где еще было бы уместно показать их.

Если горе терзает душу, то что порождает физическую боль? Грудь моя сдавлена так, словно ее сжимает множество сильных мужских рук. Я не могу вздохнуть, набрать в легкие воздуха. Тело не подчиняется мне. Даже слабое движение дается с огромным трудом. Я задыхаюсь. Горло будто сведено судорогой до боли. Когда я плачу, боль исчезает. Но через несколько мгновений вновь возвращается. Боль стала моим хозяином и держит меня, точно медведя, на коротком поводке.

Мне страшно подумать, что меня ждет в наших покоях или при виде тех вещей, на которые мы смотрели вместе… Это может причинить мне ужасные страдания… Но, посетив памятные места – случайно или по необходимости, – я с удивлением обнаружил, что муки мои не усилились. Я переживал не меньше от одной мысли, что не встречу больше Джейн на земле. Глядя на пчелиный рой и на книгу, которой она никогда не видела, я одинаково остро чувствовал: ее нет. Почему мне все равно?

Мне хочется вернуть Джейн. Хотя бы на мгновение. Лишь бы успеть задать ей один вопрос. Я удовольствовался бы всего одной фразой. Только одной!

Я вижу ее повсюду. Подмечаю ее черты, присущие ей особенности: одна дама точно как Джейн поправила ожерелье, у другой похож голос, а у третьей – профиль. Словно разбилось волшебное зеркало, и ее отражение тоже рассыпалось на осколки. И теперь мой взгляд неожиданно натыкается на них.

Я виноват перед Господом. Но велика ли вина моя? Ходят слухи, что Джейн заболела из-за плохого ухода… и я сам уже начинаю верить им. Если бы я не настоял после крещения на том, чтобы она присутствовала на праздничном вечернем пиршестве. Если бы я дал ей отдохнуть… Перепелки… Зачем я, потворствуя ее капризам, позволил ей съесть их так много. Должно быть, неумеренность повредила здоровью Джейн… И, кроме того, удовлетворяя ее бесконечные мелкие прихоти, я мог невольно способствовать ее смерти. Ежедневно я нахожу все новые и новые свидетельства…

Помню, кто-то рассказывал мне, как пережил смерть жены: «Сначала думаешь о ней ежесекундно, даже во сне; потом ежеминутно, потом ежечасно; потом несколько раз в день. Затем наступает день, когда не думаешь о ней вовсе». Невозможно. Тот человек солгал мне. Либо он попросту не любил свою жену.

Декабрь вступает в свои права, но мне стали ненавистны любые перемены. Я как-то привык к осени без Джейн. Теперь же придется смириться с тем, что ее не будет и зимой, и весной… Надо осваиваться заново… Будут вещи, события, которых она уже не увидит. Не разделит со мной радость и печаль. Неужели именно поэтому традиционный траур продолжается целый год? Потому что должно пережить по очереди смену всех сезонов, в течение которых повсеместно и нежданно вас будут поражать горестные воспоминания?

А когда траур закончится, я приму то, чему так упорно сопротивляюсь: Джейн осталась в прошлом. Пока длился ноябрь, пока не наступила зима, казалось, что Дженни где-то рядом. Но теперь наши пути начали расходиться. Нас будет разделять пропасть дней. Но я не хочу этого! Отдайте мне Джейн!.. Если бы я мог остановить все часы в королевстве, остановить время…

Мне говорят: «Вы должны смириться с волей Господа». Если я смирюсь, то действительно потеряю ее.

Вчера я зашел в ее будуар – там все осталось как при ней (я не позволил убрать ни единой вещицы; слуги лишь стирали пыль, непрошеной гостьей проникавшую везде после ее смерти). И мне открылась тоска, которую испытала бы Дженни, если бы знала, что никогда сюда не вернется. Неужели в этом и заключается сущность смерти? В безвозвратном уходе из мира? (И в тайне смертного часа?) Неужели все действительно так просто?

Я видел ее вчера. Нет, то был не сон, я совершенно уверен. Я даже не мечтал о встрече (о чем грезил постоянно). И вдруг… Джейн прошла в ворота на Лондонском мосту. Это был настоящий подарок для меня. Я вымолил мгновение у небытия. Я не смог поговорить с ней, не смог задать терзавшие меня вопросы. Но она явилась передо мной. И выглядела… счастливой. Это показалось мне ужасной изменой, разве могла она быть счастлива?..

Моя вера подобна тепличному растению. Она не выдерживает зимних морозов. До сих пор я не ведал истинной природы Бога. Он не являет нам Свое милосердие, Он жесток и суров. И никто не может предсказать Его деяния ни посредством молитвы, ни достижением высшего знания или прозрения…

Я попал в плен этих мыслей, их вереницы опутали меня, словно цепями, приковав к пыточному столбу в подземелье донжона. Я чувствовал себя закованным в кандалы, оцепенелым узником, вокруг которого кишат полчища крыс – воспоминания, желания и утраты, которые беспрепятственно и своевольно терзают и ослабляют меня.

Но вот однажды ночью произошла удивительная перемена.

Я проснулся февральским утром – спустя почти три месяца после смерти Джейн, – полный сил и дикого раздражения. Глянув на висевшее на дальней стене распятие, я испытал презрение к Христу. Я мог бы убить Его, если бы Он уже не был мертв.

С пренебрежением я окинул взглядом черные завесы на стенах.

«Ты думаешь, что я буду рыдать и тосковать? Нет! Никогда больше Ты не дождешься такого удовольствия, не получишь от меня столь щедрого жертвенного дара!»

Так я обращался к Богу. Я презирал Его и самого себя за все мои униженные слезы и мольбы к Нему. Как Он, должно быть, наслаждался ими! Как смеялся над моими молитвами, когда я просил Его сохранить жизнь Джейн; с каким удовольствием, должно быть, созерцал Он мои страдания, усугубляемые стократ этими отвратительными черными тряпками. Бог лишил меня Джейн, и теперь я лишу Его своей веры.

«Я буду служить другому господину», – мысленно пригрозил я Ему. Судя по легендам, этого могло быть достаточно, чтобы вызвать силы преисподней. В то же мгновение князь тьмы (или один из его демонов) мог явиться передо мной с готовым договором. В нем могли быть указаны особые условия: столько-то дней и столько-то лет в обмен на одну (единственную) бессмертную душу Верховного и Могущественного суверена Генриха VIII, короля Англии, правителя Уэльса и Франции, что удостоверяется ниже самоличной подписью…

Но никто не явился. Не повеяло дымком, не пахнуло серой. Это разозлило меня еще больше.

«Так вы оба равно ненадежны, – мысленно выдавил я, зло усмехнувшись. – По крайней мере, ты, дьявол, мог бы удостоить меня хоть кивком. Я-то всегда устраивал пышные приемы иностранным правителям. А ты вот адски прижимист».

Тогда я не стану служить никому, кроме самого себя. Я буду наносить сокрушительные удары недругам, потворствовать любым страстям и прихотям, какие взбредут в мою буйную голову. Мне захотелось разрушить, уничтожить всю окружавшую меня гнилостную мерзость. Если не осталось благости в этом мире, то нечисти в нем хватало с избытком, и я потрачу на борьбу с ней все свои силы. Не во имя Господа – этого предателя, этого убийцы, – но во имя самого себя: короля Генриха VIII.

81

Я распорядился покончить с трауром, в который двор был погружен по моему повелению даже в рождественские праздники. (Может, это огорчит Господа? Вот и хорошо!)

Мы с Кромвелем возобновили совещания. Многое шло своим чередом: епископы завершили свое толкование «Десяти статей веры» для установления христианского спокойствия и изложили их в труде, названном «Епископской книгой». Она предназначалась для разрешения мирских вопросов и ждала лишь моего одобрения. Много больших монастырей сдали свои позиции: Уолли, Жерво, Киркстед, Льюис. Богатые трофеи. Я радовался их крушению. Мне хотелось слышать скрежет выворачиваемых из стен камней, глядеть, как падают на землю и разлетаются на тысячи разноцветных осколков витражи. С удовольствием посмотрел бы, как «чудотворные» статуи с тайными пружинами и сосудами «для слез» обугливаются на кострах, которые сложены из разломанных монастырских клиросов и великолепных священных облачений!

Вдобавок моя персона стала пользоваться особой популярностью среди влиятельных родов Континента. Очевидно, во мне снова видели желанного, а главное – богатого жениха. Кромвель умолял меня «ознакомиться с предложениями и, выбрав невесту по сердцу, изложить свои условия».

Я вовсе не собирался жениться. Но для развлечения мог взглянуть на портреты претенденток.

– Я не могу дать согласие на брак, не имея представления о женщине, которую мне прочат в супруги. Этот вопрос слишком важен для меня, – пояснил я.

Пришлось отправить в Европу Ганса Гольбейна, художника, который рисовал Мора и вполне сносно изобразил Джейн, с поручением написать портреты Кристины Датской и Анны Лотарингской. Его труд, понятное дело, мог затянуться на долгие месяцы.

В это время я занялся устройством пиров и празднеств. Мои аппетиты разыгрались с новой силой. Раньше меня волновал мой внешний вид. По молодости я стремился произвести впечатление, считая, что король Англии должен выглядеть лучше французского монарха. Кроме того, я следил за собой, чтобы жена – Екатерина, потом Анна, затем Джейн – находила меня желанным и красивым. Больше у меня не было причин ограничивать себя, отказываться от лакомств. Что же еще мне оставалось?

При подаче рыбных блюд я теперь не воздерживался от угря (исключительно жирная тварь). А когда наступал черед мясной перемены, не брезговал ни говядиной, ни барашком. За каждой трапезой я опустошал графины вина, и оно затуманивало мой мозг, даруя своеобразное наслаждение. Я в изобилии поглощал десерты, и даже после полудня в мои покои доставляли заказанные сладости. У меня не осталось иных удовольствий, кроме еды. Я уже не мог наслаждаться верховой ездой и охотой; меня перестали интересовать женщины и связанные с ними развлечения: балы, праздничные представления, музыкальные вечера. Радовали только пиры – чудесное, необузданное поглощение любимых яств.

Уилл:

Теперь я понимаю… Генрих решил уподобиться Нерону, он вел себя как безжалостный и сумасбродный тиран, что (к несчастью) сильно подорвало его репутацию. (Как несправедливо, что неистовство полутора лет перечеркнуло благонравие без малого четырех десятилетий правления!) Он изрядно располнел. Один из очевидцев писал о нем: «Неумеренность в еде и питье на удивление быстро довела короля до того, что в его камзол запросто могли бы влезть три самых жирных толстяка королевства».

Красивые черты его лица растянулись и заплыли, глаза превратились в изюминки, глубоко воткнутые в багровую тестообразную массу, а крепкая шея скрылась под жировыми складками тройного подбородка.

Гарри изменился до неузнаваемости, его манеры огрубели: за столом он громко рыгал, хватал еду руками, бросал кости через плечо и откровенно зевал, если ему становилось скучно; оскорблял послов и советников, преждевременно покидая приемы и аудиенции; отпускал непристойные и скабрезные шутки; глумился – что совсем уж на него не похоже! – над святынями. Для начала он швырнул в камин свое распятие, а вслед за этим предал огню статую Мадонны, но прежде сорвал священное облачение и плюнул на нее.

После подписания Карлом и Франциском десятилетнего мирного договора Генрих отправил им издевательское и угрожающее письмо. Он назвал Франциска «трухлявой оболочкой изъеденного порчей плодового дерева», а Карла – «вырождающимся ханжой и отпрыском павиана» и заявил, что их «ничтожный союз, предпринятый под фальшивыми предлогами и ради абсурдных целей, способен породить лишь изъязвленный, уродливый и пустой плод с гниющими внутренностями, источающими зловонные испражнения».

Когда Павел III издал буллу, доведя до всеобщего сведения отлучение Генриха VIII от церкви, и призвал к священной войне против него (так предыдущие папы вдохновляли христиан на Крестовые походы против турок), Генрих грубо расхохотался (продолжая запихивать в себя попеременно жареных куропаток и вальдшнепов) и, размашисто вытирая рот, проворчал: «Если этот Иудин змей выползет из своего логова мужеложеских наслаждений, то обнаружит огромный сапог, да-да, увесистый кожаный сапог, готовый растоптать его и выдавить из пасти лживый язык, а из брюха – поганые кишки».

Засим последовала нарочито громкая, исполненная презрения отрыжка.

Ничто теперь не привлекало короля. Он забросил музыку (в отличие от Нерона он не играл на арфе, глядя на пылающие монастыри); отказался от состязаний и охотничьих забав; упрямо не посещал мессу, за исключением крайней необходимости. Он превратился в огромного слюнявого и злобного медведя.

Я старался по возможности избегать его общества, да и сам он редко призывал меня. Я был одним из тех развлечений, к которым Гарри потерял интерес.

Генрих VIII:

Издание «Епископской книги» против ожиданий не успокоило споры, а, наоборот, разожгло их. Поскольку она вышла не под моим именем, народ решил, что ее содержание не заслуживает доверия и следует ждать новых изменений в догматах веры. Реформаторы точно понимали, куда, по их надеждам, пристанет ковчег церкви Англии – к лютеранской «Горе Виттенберга». Традиционалисты осознали такую угрозу, и им лишь хотелось поскорее выплыть на сушу.

Несмотря на наши предосторожности, еретики пустили корни в Англии. Реформаторы не могли понять, что каноническое устройство английской церкви – дело внутреннее (точнее, мое!). Они проникали повсюду, стремясь совратить народ с пути истинного. Даже мерзкие анабаптисты нашли своих приверженцев. Я приказал им всем покинуть нашу страну. Но оставленные ими Библии и трактаты, посеянные ими идеи продолжали отравлять души моих подданных.

В то же время следовало пресечь происки папистов. И я объявил, что отныне под страхом смерти запрещаются любые паломничества и поклонения святыням. И приказал также изъять все «чудотворные» статуи и реликвии и доставить их на проверку в Лондон. Ежели у них и впрямь есть чудодейственная сила, то она проявится в любом месте.

Увы. «Святая кровь из Хейлса» оставалась засохшим комком (похожим на засахарившийся и подкрашенный шафраном мед) и так и не растеклась перед комиссией чудотворной жидкостью. «Живое» распятие из Хеллиса предали огню, обнаружив, что двигалось оно с помощью марионеточных веревок. Епископ Хью Латимер из Уорчестера сорвал образ святого Иеронима одной левой – хотя легенда гласила, что его «не могли сдвинуть с места восемь волов».

Обман, сплошной обман. Все фальшиво. Бог – величайший шарлатан, небесный обманщик.

Состоялись процессы для обличения анабаптистской скверны. Сгорел еретик Джон Ламберт, проникшийся вопиюще извращенными взглядами на священные таинства.

Между тем святоши, бросая мне вызов, переходили на сторону папистов. Пришлось казнить аббатов Рединга, Колчестера и самого ретивого среди них – настоятеля из Гластонбери. Согласно лживым претензиям, в Гластонбери находился Авалон короля Артура, кроме того, тамошние монахи хвалились «священным терновником», якобы выросшим из посоха Иосифа Аримафейского, который привез в Англию и Грааль. Они тешили людей дурацкими сказками! Легковерные глупцы торчали по ночам в канун Рождества перед этим кустом, ожидая, когда же он расцветет! Я возненавидел лжецов так же, как ненавидел тогда весь мир. Непокорных аббатов повесили в их собственных монастырях. Мои воины выкорчевали терновник и сожгли его дотла.

Я с удовольствием раздавал монастырские владения. Кромвелю я отписал приорат Святой Оситы, Лондеское аббатство и Грейфрайерс в Ярмуте. Сэр Энтони Браун получил обширные земли, принадлежавшие аббатству Чертси и обителям Мертона, Святой Марии Овери и Гилфорда. Эвешемский монастырь перешел к сэру Филипу Хоби, камергеру моих покоев, а аббатство Тьюксбери – к его напарнику, Эдварду Харману.

Столь отвратительные деяния приводили меня в дикий восторг. Однако, несмотря на все учиненные мною мерзости, ничто не могло уронить величие Господа. Я не мог осквернить ничего, что принадлежало только Ему.

Выполнив мое задание, с Континента вернулся Гольбейн с портретом Кристины Датской. Но еще до того, как я увидел его, Уилл сообщил мне о ее высказывании: «Если бы я имела две головы, то одну из них предоставила бы в распоряжение короля Англии».

Итак, ложь уже расцвела махровым цветом… Теперь мне приписывали убийство жен? Я не виновен в смерти Екатерины и Джейн. Для начала я обвинил ведьму, а потом уж и самого Господа – милосердного и любящего! Но разве сумеет понять это недоумок из обывателей, которого ноги ведут туда, куда катится его тележка? Гораздо легче обвинить короля Генриха в кровожадности.

А жестоким является как раз Бог.

И сотворил Он людей по своему образу и подобию.

Убийца, губящий ради забавы. Ты преуспел, о могущественный! Ты обрек на муки даже Твоего родного Сына. Как жалки людишки – они стремятся раздавить лишь своих врагов, сочиняют законы для оправдания казни отъявленных злодеев. Скоро ли достигнут «совершенной праведности» наши души и мы будем соответствовать Твоему замыслу? Скоро ли станем мы богоподобными?

Я стараюсь, Господи, я стараюсь.

Я испытывал влечение к пище. Голод и желание порадовать себя чем-нибудь лакомым – это разные понятия. Я заказывал по шесть сладких пирогов и, когда мне приносили по паре яблочных и клубничных, один сливовый и один малиновый, жадно поглощал их один за другим, смакуя разные вкусы. Я больше не находил удовольствия ни в чем, кроме чрезмерности… Именно излишества доставляли мне неисчерпаемое порочное наслаждение.

Пламя мятежа, полыхнувшее так жарко и зримо в «Благодатном паломничестве», вскоре затухло и сменилось тайным гибельным тлением. Я создал Северный совет во главе с епископом Тансталлом из Дарема. Никогда больше я не допущу самоуправства в северных графствах. Мне необходимо поближе познакомиться с подданными Северной Англии, так же как и им со мной.

Но оставались еще недовольные, которых не устраивало ровным счетом ничего. Семейство Поль во главе с престарелой Маргаритой Плантагенет (дочерью герцога Кларенса и прапраправнучкой Эдуарда III) и три отпрыска Белой розы – Генри, лорд Монтегю; Джеффри; несносный Реджинальд, изменник и папский прихвостень, – надеялись восстановить почти вымершую династию. Северяне сохраняли связи с домом Йорков и приятные воспоминания о Ричарде III. Белесые хилые бутоны йоркского стебля – Поль и Генри Куртене, маркиз Эксетер, – вынашивали планы бурного расцвета их династического куста, «если что-нибудь случится с королем»… если будет на то Божья воля.

Я могу пересказать по пунктам их предательские деяния. Но это скучно. Генри Куртене и его жена Элизабет поддержали вялый заговор Шапюи, предназначенный для спасения Екатерины и Марии. В Корнуолле Куртене собрал последователей, тайно желавших провозгласить его королем.

Лорд Монтегю с нетерпением ждал того дня, когда «больная нога прикончит короля и мы наконец от души повеселимся». (Какой шпион выдал ему мою тайну? Какой предатель выведал и разгласил ее?) Реджинальд Поль действовал согласно порученной ему папой миссии, дабы помочь «паломникам» лишить меня трона. В сущности, папа «вверил» ему Англию. В этих изменах сознался их братец, сэр Джеффри.

Еще одна печальная новость: Николас Карью, мой давний приятель, зная о планах изменников, утаил их от меня. Эдвард Невилл (спутник моих юношеских турниров, позже сопровождавший меня перед коронацией в Белую башню Тауэра) тоже хранил тайну заговорщиков.

Сбылось отцовское предсказание.

В день их казни я отправился в Вестминстерское аббатство к усыпальнице отца. Мне еще не приходилось заходить в бронзовый склеп, сооруженный под кружевным каменным сводом часовни, которую построили по заказу Генриха VII. Народ расхваливал ее красоту, но я прежде не испытывал желания почтить прах отца. Это явилось бы в некотором роде признанием его достижений. Но сегодня я понял, что готов к этому. Мне попросту некуда было больше пойти.

Внутри царил холод. Во дворе и то казалось теплее. Крыша местами протекала, а под окнами кое-где белели матовые островки толстого льда. Обширный неф выглядел пустынным. После отмены папистских заблуждений относительно чистилища прекратились заупокойные службы поминовения душ усопших. Не заходили сюда помолиться и монахи.

Я прошел через главный клирос, за которым теснились усыпальницы королевы Мод, Эдгиты, Генриха III, Генриха V – великого воина и праведного христианина – и его супруги Екатерины Валуа. Последняя всегда оставалась для меня лишь знаменитым именем, неким связующим звеном между Генрихом V и моим предком Оуэном Тюдором. Увидев ее мраморный гроб, я мысленно приветствовал ее, размышляя, не от нее ли передалась мне страсть и склонность к не слишком высокородным особам. Наверняка она поняла бы желания и предпочтения своего праправнука.

Придел моего отца отделялся от общего нефа лестничным маршем. Поднявшись по нему, вы как бы занимали более высокое положение в общественной иерархии. Передо мной предстало величественное каменное сооружение, описанное как «шедевр красоты христианского мира». Покрытая морозным налетом часовня напоминала в тот день корабельную рощу, подвергшуюся обстрелу ледяного града: изящно вытесанные стволы колонн и их раскинутые ветви-капители ощетинились иголками мерцающего и ломкого белого инея.

Генрих VII покоился за резной оградой, выкованной из железа и бронзы, напоминавшей миниатюрный собор. Дверца была заперта, но я захватил ключ. Отворив ее, я вступил в потаенный бронзово-золотой сад. И, оказавшись там, вдруг почувствовал, что попал в другой мир – приятное и надежное безвременье.

Огромный, вырезанный из черного мрамора саркофаг охраняли по углам золотые ангелы. На крышке лежало позолоченное изваяние короля с набожно сложенными руками, ноги опирались на фигурку льва. Рядом с ним захоронили и мою мать, ее также увековечили в молитвенной позе.

Останки моего отца находились внутри гроба. Но трудно было обращаться не к статуе, которой скульптор придал такое сходство с оригиналом, а к бренному праху, гниющему под гробовой крышкой. Неудивительно, что столь тяжело было искоренить поклонение идолам и истуканам.

Я обошел вокруг родительской усыпальницы. Внезапно мне пришло в голову: а ведь отец видит меня, чудовищно жирного, еле ковыляющего на больных ногах. В какую бесформенную развалину превратился его атлетически сложенный, высокомерный сын!

– Но теперь я король, отец, – озвучил я свои мысли. – И вероятно, я поступаю ныне согласно вашим желаниям.

Мне хотелось преклонить колени, но у подножия мраморного саркофага не было ступеньки, а каменный пол на вид казался холоднее векового льда. Поэтому я продолжал понуро стоять.

– Я уже никому не верю. Настал день казни бывших друзей. Они изменили своему королю. Больше никого не осталось. А ведь с Невиллом и Карью я развлекался после того, как навещал тебя во время болезни. И именно о них я думал, когда спорил с тобой.

С каждым словом из моего рта вылетало облачко пара.

– Мне совсем не так одиноко, как я боялся, – немного помолчав, признался я. – И одиночество служит оправданием всякого рода излишеств. Ты всегда понимал это! Почему же не объяснил мне? Если бы я понял тебя, то скорее смирился бы с неизбежностью.

Я взглянул на позолоченное лицо, такое безмятежное в своем неземном покое. Скульптор достиг своей цели. Надгробное изваяние давило своей триумфальной монументальностью.

– Сегодня умер последний из ваших врагов, – заверил я статую. – Белая роза удалена с корнем.

Тюдоры восторжествовали. Не осталось больше ни одного претендента на престол. И у меня есть законный наследник.

Мне досаждали телесные страдания. От долгого стояния ноги, как обычно, начали болеть. Необходимо дать им отдых. Отец поймет меня. Теперь у нас с ним сходные мысли.

82

Страну охватило безумное мародерство, народ жаждал разрушений, и все под видом религиозного рвения. Поначалу люди дрожали от страха, когда при них жгли изъятые из местных святилищ реликвии. Потом такие костры уже вызывали восторженное ликование. Есть странная сокровенная радость в разгромах, насилии, убийствах… И вскоре в захвате и осквернении реликвий простолюдины превзошли королевских уполномоченных.

Горожане кентского Мейдстона захватили древнее распятие аббатства Боксли и осквернили его на рыночной площади, а в Кирксталлской обители сожгли пояс святого Бернара, будто бы помогавший роженицам, и разорвали апостольник святого Этельреда, суливший исцеление больного горла.

Так поступали с малоизвестными реликвиями в местных храмах. Но простой народ дальше этого не шел, а мне хотелось более значительных свержений. Я решил устроить грандиозные представления, полностью уничтожив три древнейших центра паломничества Англии с самыми почитаемыми в стране святынями: даремскую раку с мощами святого Катберта, место поклонения Уолсингемской Богоматери и, наконец, неприкосновенную (и полную драгоценностей) гробницу святого Томаса Бекета в Кентербери.

Святой? Тот мученик приобщился к святости так же, как Томас Мор или епископ Фишер! Все они были всего лишь гнусными предателями и мятежниками, изменившими своему королю! И в свое время Бекет победил только потому, что папе удалось запугать слабого Генриха II.

Времена торжества Бекета миновали. Но остался весьма основательный повод для его обвинения… и давность времени тут не играет роли. Ведь любого можно привлечь к суду за ранее совершенное преступление… Бекет должен поплатиться за измену.

– Святилище Бекета разрушить до основания, – приказал я исполнителям, в числе которых были самые искусные и честные мастера. – Золото погрузите на крепкие телеги. Драгоценности опишите, разберите по сортам и сложите для перевозки в кованые сундуки. Но, сорвав позолоту с внутреннего гроба, больше ничего не трогайте… Ах нет, надо еще открепить крышку, только не вздумайте сами открывать мощи…

Больше я не собирался ничего им объяснять.

После их отъезда в Кентербери я занялся составлением необычных приглашений для моих тайных советников и высокопоставленных членов конвокации.

Мы стояли на полу, затейливо выложенном разноцветным мрамором в древнеримском стиле opus alexandrinum – александрийской мозаики, вокруг гробницы Бекета за главным алтарем Кентерберийского собора. Я пригласил туда в общей сложности около сорока человек, начиная с архиепископа Кентерберийского Томаса Кранмера и всех его епископов и заканчивая моим заместителем по духовным делам Кромвелем и подчиненными ему советниками.

В сводчатой нише розового мрамора стояла железная рака, в которой хранились «священные» мощи Томаса Бекета. Расписную деревянную крышку уже открепили.

Место паломничества опустело. Убрали золотой сетчатый балдахин, раньше провисавший под тяжестью подношений – брошей, перстней и прочих драгоценностей. Золотые покрытия уже увезли на двадцати шести поскрипывающих под их тяжестью телегах. На моем пальце и сейчас посверкивает практически французская регалия – Regale de France – рубин, который Людовик VII привез в дар святому, когда просил его исцелить больного ребенка. Мне сделали прекрасный перстень из того самоцвета, окруженного сапфирами, бриллиантами и изумрудами, которые тоже извлекли из балдахина над гробницей. Я назвал его Бекетовым кольцом.

– Мои уважаемые тайные и духовные советники, – кротким тоном произнес я.

Мой голос четко звучал в этом храмовом приделе. Пустота способствует распространению звука.

– Мы собрались здесь для того, чтобы осудить проклятого изменника. Принимая во внимание хрупкое состояние подсудимого, коего вряд ли удастся в целости и сохранности довезти до Лондона, судебное заседание мы проведем прямо здесь.

Я окинул взглядом избранных судей. В лице Кромвеля не дрогнула ни одна черта. Остальные выглядели испуганными, изумленными и встревоженными.

– Вы можете вызвать подсудимого, – сказал я, кивнув парламентскому приставу.

– Томас Бекет, архиепископ Кентерберийский, вы приглашаетесь в суд.

Я подал знак, и четыре королевских гвардейца подошли к гробу и сняли деревянную крышку. Все онемели.

Я должен показать им пример. Приблизившись к темной полости железной раки, я заглянул внутрь.

Нельзя сказать, что я не испытывал беспокойства. Я не знал, что мне сейчас предстоит увидеть и что может со мной случиться…

Ничего не произошло, хотя в сумраке содержимое гроба различить было трудно. Я приказал принести свечу и сунул ее в раку.

Распавшийся скелет покрывало истлевшее церковное облачение. Митра отпала, обнажив череп с узкой трещиной. На дне лежал дюймовый слой пыли и грязи. «Интересно, как же они попали внутрь запечатанного гроба?» – невольно подумал я.

– Вы можете взглянуть на обвиняемого, – произнес я, приглашая советников.

Они гуськом потянулись к саркофагу, по очереди заглядывая в освещенную свечой полость, затем в том же порядке вернулись на свои места.

Когда все замерли в ожидании, я продолжил:

– Подсудимый Томас Бекет должен ответить за следующие провинности. – Я развернул исписанный пергамент. – Во-первых, за неповиновение суверену и за унижение короля Генриха Второго Английского и Анжуйского. А во-вторых, за то, что преступно выдавал себя за святого.

Я обратился к Кромвелю:

– Огласите нам свидетельства короны против подсудимого.

О, как же я наслаждался этим действом! Меня восхищали истории с известным концом, в которых рассказывалось о наказании неблагодарных предателей. Подавление врагов… Древние израильтяне познали вкус этого высшего наслаждения, прославив его в псалмах. Врагов у царя Давида, видимо, хватало с избытком, и он не считал зазорным просить Господа уничтожить их.

– Занимающий скромное положение Бекет, завоевав доверие и дружбу короля Англии, корыстно использовал их для достижения власти, – начал читать Кромвель. – Не удовлетворившись оказанной ему милостью и завязав знакомства в высшем обществе, он задумал получить должность канцлера и достиг успеха, после чего возжаждал сана архиепископа и добился его. Он возжелал неограниченной власти церкви и, осуществив все свои корыстные желания, счел, что король ему больше не нужен. Начав враждебные действия против монарха, он нарушал изданные им законы, препятствовал исполнению его указов и завел дела с его заклятым врагом, королем Франции.

После обсуждения вышеупомянутых обвинений я обратился к советникам с правомерным вопросом:

– Виновен ли подсудимый в злонамеренном использовании расположения короля для осуществления собственных суетных целей?

– Виновен, – приглушенно ответил нестройный хор голосов.

– Виновен ли подсудимый в том, что корыстно выдавал себя за святого?

– Виновен.

– Виновен ли он в вопиющей неблагодарности по отношению к своему суверену?

– Виновен!

Воодушевление заметно усилилось.

– Итак, подсудимый Томас Бекет, мы сочли вас виновным по всем выдвинутым пунктам. Вы являетесь заблудшим изменником перед лицом вашего суверена, помазанника Божьего. Вашу кончину несправедливо объявили мученической смертью, а самого вас епископ Римский канонизировал как святого на основании того, что вы бросили вызов своему королю, узурпировали его власть и стали высшим представителем церковного беззакония. Ничто не свидетельствует о святости вашей жизни и деяний, более того, они подтверждают, что вы были мятежником, посягнувшим на божественную власть короля.

Я глубоко вдохнул разреженный воздух опустошенного храма и продолжил:

– Приговор по данному делу будет таков: отныне за вами сохраняется лишь сан епископа Бекета, и все упоминания вашего имени будут вычеркнуты из молитвенников, святцев и прочих церковных книг. Засим мы приговариваем вас к сожжению как изменника, и прах ваш будет развеян.

По моему знаку беспрекословно подчиняющиеся мне гвардейцы подошли к гробу и, склонившись над ним, начали заворачивать останки в полуистлевшее архиепископское облачение. На наших глазах они перенесли объемистый бугристый тюк, из которого высовывался край митры, в новый деревянный сундук и бодро направились с ним к выходу из храма.

Внезапно всех нас охватило тягостное чувство. Менее неприятно было видеть бренные останки Бекета. Сапоги гвардейцев, маршировавших со своей жутковатой ношей по длинному нефу, выбивали на плитах пола гулкую четкую дробь.

– Как я уже говорил, у нас имеется двадцать шесть возов золотых украшений, прикрывавших мерзостное вместилище костей преступного Бекета. Я полагаю, что восьмая часть драгоценностей принадлежит всем вам, ибо вы помогли свершиться правосудию в крайне важном государственном деле, – в порыве щедрости заявил я.

После чего присутствующие получили разрешение удалиться. Известие о неожиданно свалившемся на них богатстве не прибавило им жизнерадостности, они уходили, понуро опустив головы, и их согбенные фигуры вскоре растаяли во мраке собора.

Со мной остался один Кромвель, стоявший за опустошенным саркофагом. Мерзкий душок таинственной и запертой на века смерти бил в нос.

– Как же смердят старые кости, – наконец сказал я, неодобрительно покачав головой. – Я мог бы ожидать такого зловония от разлагающегося трупа или раскисшего утопленника. Но здесь все чисто и сухо. Хорошо, что дело Бекета закончено.

И я весело взмахнул рукой. Тишина. Я мысленно взмолился: «Не молчи же, Крам. Скажи что-нибудь, прогони странное наваждение… странное трепетное чувство, которого я не испытывал с тех самых пор… коих уже и сам не помню…»

– Ваша милость, с этим пора кончать, – рассудительно заметил Кромвель.

Пламя свечи освещало лишь часть его лица, но мне не нужно было видеть его. Слова советника прозвучали доходчиво и ясно. Они выражали то, что я уже и сам понял.

– Я понимаю, этот политический жест был сделан ради того, чтобы внести легкое разнообразие в череду скучных процедур разрушения и учета вульгарных папистских святилищ, – продолжил он, предложив самое лестное толкование для сегодняшнего представления. – Но боюсь, вас осудит народ, а недруги не преминут разжечь новый мятежный костер. Знаете ли вы, ваша милость, что многие уже засомневались в вашем здравомыслии? Последние действия играют на руку вашим заклятым врагам. Вы… становитесь изменником короны. Ибо закон определяет измену как «оказание помощи и поддержки противникам» – что вы и делаете, забывая о подобающем вам самообладании, проявляя откровенную жестокость и допуская злорадные толкования ваших поступков. Простите меня, ваша милость, но… – Он вдруг запнулся, испугавшись смелости собственных слов.

– Ничего не бойтесь, Крам, – сказал я. – С этим покончено. Все будет в порядке.

Ему и в голову не могло прийти, что все это кончится просто потому, что мне надоело бунтовать, что я устал от своих мальчишеских нападок на Бога, а Он – претерпевший, казалось бы, тяжкие унижения – не придавал моим выходкам ни малейшего значения. Безусловно, Его ответное произволение мог заметить только я сам.

83

Что принес мне последний год, исполненный бездумной ярости и мучительного неистовства? Я набрался мужества, чтобы трезво обдумать и оценить его результаты. Несомненно, я стал богаче за счет захвата и разорения монастырских владений и святилищ. Церковные драгоценности, храмовая утварь, манускрипты и облачения теперь украшали мои дворцы. Я получил поддержку тех, кому продал или сдал в аренду аббатские земли, убедившись в том, что эти люди преследуют свои интересы и менее всего желают возврата папской власти. Владения и деньги – лучшее средство воздействия на политические симпатии человека.

В каком-то смысле я отрезал себя от мира. За компанию с Иовом я мог посетовать: «Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня; и чего я боялся, то и пришло ко мне»[105]. Папа призывал к войне против меня, и – подумать только! – свершилось чудо. Франциск и Карл нашли общий язык, подписав мирный договор, а их союз не предвещал мне ничего хорошего.

Мое ликование при уничтожении символов и реликвий папства, мое разрешение свободного изложения (и толкования) «Десяти статей веры для установления христианского спокойствия» привели к укреплению позиций английских протестантов, которые готовились подорвать основы моей церкви.

Исполненный жалости к самому себе, я потворствовал собственным слабостям, и в результате разгульного обжорства и пьяных оргий растолстел до неузнаваемости. Я страдал от ожирения не только физически – невыносимо было видеть себя в зеркале.

Таким образом, я приумножил свои сложности и страдания. Мои деяния ничего не решили, разве что породили новые неприятности.

Несколько месяцев прошло в вялом безделье. Из осторожности я лишь изредка покидал свои покои, да и то ненадолго. Я не издал новых законов, не делал заявлений. Вернувшись к былым привычкам, я стал воздержан в еде, как отшельник, но с ужасом обнаружил, что мои жировые отложения настолько окрепли, что не желают таять.

Со стороны иностранных держав нам угрожала опасность, и я решил пустить монастырские средства на строительство укреплений по всему южному побережью, от Сандауна на востоке до Пенденниса на западе. Для этого я пригласил из Богемии инженера Стефана фон Гашенперга, обязав его возвести крепости по новым законам фортификации, дабы выгодно использовать преимущества артиллерии. Это могло разочаровать тех, кто надеялся, что деньги монахов пойдут на новые богадельни, колледжи и школы. Я и сам расстроился. Однако разве можно думать о просветительских и благотворительных учреждениях, когда в страну готовы вторгнуться завоеватели? Я решил остановить растущее влияние протестантизма, отменив «Десять статей». Их заменит консервативный акт, устанавливающий исконные основы веры.

Парламент должным образом принял закон с новыми «Шестью статьями». Он утверждал в подданных веру в пресуществление Святых Даров во время мессы, уточняя, что можно причаститься одним лишь вкушением хлеба, разрешал проводить личные богослужения, говорил о необходимости исповеди, о безбрачии духовенства и сохранении монашеских обетов. Сожжение грозило тому, кто отвергал первую статью, и смертная казнь – за двойное нарушение любой из пяти других. Сознавая, что исполнение нового акта может встретить крайнее сопротивление, я обязал полномочные власти внедрять его со всей строгостью. Благодаря чему в народе этот закон получил саркастическое прозвище «Кнут о шести ремнях».

Несмотря на отсутствие интереса с моей стороны, Кромвель с неизменным упорством подыскивал мне на Континенте невесту. Я не мешал ему, зная, что эти поиски развлекают его, мне хотелось порадовать Крама. В прошлом году нашлось несколько сомнительных кандидаток в Дании (я уже упоминал об острой на язык герцогине Кристине); во Франции (там тосковали три дочери герцога де Гиза – Мария, Луиза и Рене; две кузины Франциска – Мария де Вандом и Анна Лотарингская; а кроме того, его родная сестра) и в Португалии (инфанта).

Все они казались одинаково неинтересными, по крайней мере для меня, хотя всерьез озабоченный Кромвель наверняка считал их подходящими невестами. Старательность Кромвеля обеспечила Гансу Гольбейну постоянные заказы. Он путешествовал по дворам европейских монархов, делал портреты, но… Я имел скорее отвращение к новому браку, чем желание вступить в него. Увы, приходится признать, что я утратил привлекательность в глазах женщин.

Сам факт того, что меня посещали и тревожили подобные мысли, свидетельствовал о начале перемен, о некотором внутреннем оживлении…

Между тем я маниакально заботился о здоровье маленького Эдуарда. Дабы он не подхватил какую-нибудь заразу при дворе, я отправил его в Хаверинг – чистый пригородный манор. О принце заботился строго ограниченный штат верных слуг, а его игрушки, одежду вкупе с комнатными драпировками и столовой посудой ежедневно чистили, мыли и проветривали. Я вел уединенную жизнь и редко видел сына, но меня вполне успокаивало сознание того, что он благополучно подрастает в безопасном месте. Мне рассказывали, что ему достались лучистые глаза его матери. Да, глаза моей Джейн сияли, как индийские сапфиры. Моя Джейн…

Облицованные гранитом крепости вырастали на побережье, словно грибы после дождя, причем весьма своевременно. Враждебные выпады Франциска и Карла день ото дня усиливались, да и папа не оставлял их в покое, подгоняя, словно охотник своих гончих.

Ранней весной 1539 года я выехал в Сандгейт, что в окрестностях Дувра, чтобы проверить состояние новых фортификаций. Несмотря на сырость, морской воздух оказал на меня живительное воздействие, и я впервые за последние полтора года почувствовал радостное возбуждение, увидев вокруг мощной трехсторонней крепости наполовину отстроенные полукруглые бастионы из кентского песчаника. Зубцы на их стенах придавали им сходство с гигантскими колесами. Новая конструкция была лишена выступающих углов, ведь известно, что они наиболее уязвимы для пушечных снарядов.

Такая твердыня произведет достойное впечатление на Франциска и Карла. Им никогда не удастся прорваться в мои владения, пока я буду жив. Мы возведем множество оборонительных сооружений, даже если это разорит меня и всю Англию. Все деньги до последнего фартинга будут потрачены на защиту королевства от врагов.

Кромвель бродил по парапетам. Походка у него была медвежья. В отличие от фигуры – в последнее время он еще больше отощал (а вот Уолси, напротив, с годами превратился в шар). На фоне пасмурного неба Крам казался черным столпом. Заметив, что я смотрю на него, он взмахнул рукой.

Правда, меня волновал не Кромвель, а французы. У самой дальней, едва не ныряющей в море части крепостной стены, где вскоре выстроятся грозные пушки, я глянул на холодный, плещущий внизу Канал. Его прирученные волны почтительно целовали английский берег. За водной преградой лежала Франция, ее можно было различить в ясные погожие дни.

Приглушенный плеск волн успокоил мои страхи. Он словно завораживал меня, убеждая: «Все будет хорошо, хорошо, хорошо». Коварные воды. Воды, испорченные коварством французов.

Развернувшись, я посмотрел в другую сторону. Округлые фортификации приглушенно-серого оттенка почти сливались с зеленовато-серыми травами холмистого берега. У войны было немало общего со слоном: оба они серые, изрытые морщинами и громоздкие. И дорогостоящие в плане прокорма и содержания.

Кромвель исчез из вида. Он спустился с бастионов и наверняка занялся обследованием внутренних арсенальных помещений. Там же разместятся защитники крепости. Крам обязательно обнаружит недоделки, если они есть, и добьется требуемой надежности.

Я вновь обратил взор на расстилавшееся передо мной холодное серо-зеленое море. Я ни о чем не думал – слишком устал от мыслей. Они давно уже были безрадостными… За спиной раздался голос:

– Ваше величество.

– Ах, Крам, – вымолвил я.

– Арсеналы просто великолепны! – доложил он. – Даже не замечаешь, что попал под землю. Побеленные стены и строгие конструкции выглядят изысканно и внушают чувство уверенности. А как просторно! Отказ от тесных клетушек в пользу больших залов не только имеет практическую выгоду, но избавляет от противных сравнений с тюремной камерой. Ваш фон Гашенперг поистине гениален!

Незнакомый с военной тактикой Крам понимал, однако, нужды простых солдат – возможно, потому, что сам по молодости служил наемником в Италии, – и его замечания показались мне весьма ценными.

– Я рад, что вам понравилось.

Мы постояли рядом, глядя в сторону Франции. Я знал, что нам придется обсудить одно деликатное дельце. Но не спешил начинать разговор.

– Мои переговоры с французами относительно вашей невесты потерпели неудачу, – наконец признался он, сцепив руки за спиной и продолжая смотреть в морскую даль.

– И почему же? – Я также не сводил глаз с незримых берегов Франции.

– Возникли известные… сложности с тремя дочерьми герцога де Гиза, – пояснил он. – Старшая, Мария…

Я вдруг вспомнил, что она была вдовой герцога де Лонгвиля. Тот глупый старый герцог побывал в нашем плену и сыграл роль доверенного представителя Людовика в консумации его брака с моей сестрой Марией… Неужели вдовушка до сих пор жива?

– Она еще молода и даже считается привлекательной, несмотря на объемистые формы, – сказал Крам, отвечая на мой незаданный вопрос.

Объемистые? Я сам стал «весьма обширным».

– Ну, поскольку и сам я имею формы… – начал я.

– Но она, похоже, уже обручена с королем Шотландии, – прервал меня Кромвель.

С Яковом V, сыном моей сестры Маргариты. Сколько же ему сейчас лет, если Якова IV убили в 1513 году в битве при Флоддене… Двадцать семь? Проклятые скотты! Почти тридцать лет мы ничего не слышали о них и ошибочно приняли их спокойствие за смирение.

– Но ее сестры, Луиза и Рене, говорят, красавицы. Я послал туда Гольбейна, заказав ему их портреты. К сожалению, Рене, самая красивая из трех, судя по слухам, излишне набожна и намерена удалиться в монастырь.

Вот и славно. Вероятно, я буду избавлен от сестер де Гиз.

– У Франциска есть две кузины, Мария де Вандом и Анна Лотарингская, которых он сам предложил вниманию вашего величества. Гольбейн рисует сестер де Гиз во Франции и согласился заодно сделать набросок и с Анны Лотарингской.

Смехотворная идея.

– А как вообще выглядят эти кузины Валуа? Может, легче довезти их до Кале и позволить лейтенанту Лайлу оценить весь наличный состав французских невест?

– Увы, в таком деле никому верить нельзя. – Он развел руками. – А что касается португальской инфанты, то с ней ничего нельзя решить без согласия Карла.

– Сколько мороки, и ради чего?

Внезапно сватовство перестало казаться мне безобидной забавой. Это дело серьезное, порой унизительное. Слишком много становилось заинтересованных лиц.

– Возможно, ради очередного наследника, – робко заметил Кромвель. – Хвала Господу, у вас уже есть сын, чудесный, здоровый мальчик, – поспешно добавил он. – Но как мудрому и рассудительному суверену, вам не помешало бы обзавестись и другими законными сыновьями… не только ради самого Эдуарда, но и ради вашего собственного успокоения. Тяжела доля единственного наследника. А Господь уже подтвердил, что ведет нас неисповедимыми и зачастую жестокими путями.

Никто не знал этого лучше меня – и бенефициария[106], и плакальщика от непредсказуемых даров Его.

Я одобрительно хмыкнул. Разве я против выводка принцев? Просто их появление зависело от женщин. А от этого племени можно ждать чего угодно, любых подвохов и несчастий.

– Честно говоря, я уверен, – зашептал Кромвель над моим ухом, – что в мутных водах Империи и Франции вам не выловить ничего хорошего. Карл и Франциск теперь враждуют с нами, и им выгодно, чтобы вы оставались невенчанным холостяком. Поэтому они будут соблазнять вас невестами, брак с которыми попросту невозможен. Нет, ваша милость. Вам надо перехитрить их и найти кандидатуру среди подлинных союзников… подобно тому, как Авраам не пожелал искать жену Исааку среди дочерей хананейских.

Когда он успел поднатореть в знании Старого Завета? Такую подробность могли помнить лишь ученые или… еретики.

– Вот, к примеру, у герцога Клеве, такого же, как вы, католика, отринувшего папскую власть, есть две дочери. Говорят, обе хороши. Возможно, нам лучше закинуть удочки туда?

– Что еще за Клеве?

Вероятно, какое-то захолустное мелкое герцогство.

– Небольшое владение, ваша милость, но стратегически важное. Оно расположено в верховьях Рейна. Там эта великая река раскидывает свои рукава по равнинам, которые переходят в Нидерланды. Это опасная заноза в императорском боку, – злорадно заметил он. – Старый герцог лихим приемом увел герцогство Гельдерн прямо у Карла из-под носа. Он весьма вздорный и независимый правитель. А дочери его могут оказаться красотками.

Красотки… Рейнская сирена, Лорелея? Признаюсь, у меня разыгралось воображение. Вдруг судьба подкинет мне подарок, без всяких жестоких напоминаний о прошлом? Должно быть, я готов к решительным переменам. Если найдется женщина, которая заставить меня забыть испанку Екатерину, помешанную на Франции Анну и милую англичанку Джейн…

– Что ж, – произнес я, решив занять выжидательную позицию, – попробуйте навести там справки. А Гольбейн, когда освободится, сможет сделать нам их портреты.

Кромвель кивнул с задумчивым видом.

– И попросите наших послов в Нидерландах навестить их герцогский двор, – добавил я. – Пусть они опишут нам дочерей Клеве.

«Дочери Клеве…» Это пробуждало старые поэтические воспоминания.

От моих послов поступали противоречивые сообщения.

Кристофер Маунт, коему поручили провести переговоры о возможном союзе с герцогом Клевским, написал Кромвелю, и тот передал мне следующее:

Упомянутый Кристофер тотчас стал упорно добиваться того, чтобы нам немедленно прислали портрет. На что герцог ответил, что он найдет оказию и пошлет его, но пока придворный художник Лукас, к сожалению, приболел и не выходит из дома. Все нахваливают красоту интересующей вас дамы и считают, что ее личные качества несравненно выше, чем у всех прочих родовитых девиц. Кто-то из воздыхателей недавно заявил, что она превосходит герцогиню Саксонскую, как золотое солнце – серебристую луну. Все хвалят ее добродетели, честность и скромность, каковые ясно проявляются в безмятежности ее наружности и манер.

Другой посол, Хаттон, написал следующее:

У герцога Клевского действительно есть дочь, но я не слышал, чтобы кто-то расхваливал ее характер или красоту.

Потом в Англию доставили набросок Гольбейна, где была изображена привлекательная женщина. Ее красивое лицо дышало кротостью, как у моей Джейн, однако разряжена она была, будто царица вавилонская.

Мой главный уполномоченный в этом брачном деле, Николас Уоттон, вообще не прислал отчетов о пребывании при дворе герцога Клевского.

В то время обострилась ситуация между Англией и католическими государствами. Франциск и Карл отозвали своих послов, и, судя по донесениям, французский флот начал скапливаться в Булони. Франциск приказал построить еще семь военных кораблей, явно намереваясь атаковать наши берега. Старый герцог Клевский умер, и его место занял сын, который слыл таким же противником Империи, как и его отец, и слава богу. Его крайне заинтересовал союз с Англией, кроме того, он поддерживал Шмалькальденский союз, некую антипапскую и антиимперскую лигу северогерманских земель.

Кромвель, который в юности жил в Нидерландах (он служил клерком у английского купца, искателя приключений), продолжал уверять меня, что благородство и добродетели расцветают не только в древних королевствах Иберии, Галлии и папского Рима, но и в северных герцогствах и княжествах.

– Вам нечего опасаться, – заявил он. – В будущем, полагаю, Англия найдет настоящих союзников именно в Северной Европе. Более того, если Франция и Испания тупо преданы папству, то просвещенные монархи готовы смело сделать новый выбор. Разве не лучше безоговорочно принять будущее? Стоит ли, подобно Лотовой жене, оглядываться назад?

Опять ссылки на Старый Завет. Не многовато ли библейских аллюзий для передового Крама…

– Да, оглядываться бесполезно, – согласился я.

Мир Уолси принадлежал прошлому со всеми его отклонениями и допущениями, альянсами и приверженностью старой вере.

– Что ж, поторопите Уоттона. Я не могу ничего решить, пока не получу его донесение.

84

В августе Кромвель доложил, что получил известие от Николаса Уоттона относительно Анны Клевской и оно «благоприятно для нас».

– Но что именно он сообщил вам? – надавил я на него.

– Она умна, благонадежна и склонна к браку, – пояснил Кромвель.

– К тому же красива, – добавил я.

В этом меня убедил портрет Гольбейна. Умна – я нуждался в умной. И благонадежность не менее важна.

– Вот именно, еще и хороша собой!

– А не слишком ли она благоволит к протестантам? Мне не нужны тут сторонники Лютера!

– Нет, на сей счет взгляды ее семейства совпадают с вашими. Редкая удача в наши смутные времена – найти союзников, равно признающих опасность и папства, и ереси.

– А брат согласен отпустить ее в Англию?

– Согласен и готов подписать брачный договор.

Вот так все и сложилось. Мне вновь предстояло жениться. Несмотря на многозначительные препятствия как политического, так и личного характера, я подумал, что нашлась подходящая невеста. И, кроме того, в союзе с рейнской красавицей было нечто романтическое… Семейное предание Клеве гласило: в стародавние времена волшебный рыцарь прибыл по Рейну на лодке, влекомой двумя белыми лебедями (геральдический символ чистоты и невинности), тайно встретился с дочерью герцога Клевского и стал отцом ее ребенка. Вот кто был предком моей Лебединой Принцессы…

– Тогда пошлите в помощь Уоттону Уильяма Питри и поручите им как положено подписать и засвидетельствовать договор, – наконец сдался я.

Кромвель просиял.

Спустя три недели он испросил у меня аудиенции. Рука его сжимала свиток с посланием от герцога Клевского. В полном молчании он вручил его мне, я сломал печать и прочел содержимое свитка.

Потом я передал документ обратно Кромвелю, дав возможность этому законоведу внимательно прочесть его, а сам отошел к окну. Передо мной был унылый туманный садик, чахнувший под осенними дождями. Мои мысли разбрелись, словно запутавшись в голых ветках и опавшей листве.

– Ну вот, значит, так тому и быть?

– Что вы сказали?

– Я спросил: так тому и быть? – Кромвель постарался скрыть легкую досаду, но она явно прозвучала в его голосе. – По-моему, с договором все в порядке. Должен ли я известить герцога о вашем решении?

– Да. Герцог Клевский станет моим братом.

Немецкий братец? Немцы… Их натура казалась мне совершенно чуждой. А уж кухня!.. Какие у них здоровенные, тяжеловесные ноги и мощные бедра… И имена такие же: Вульф, Гизелла, Урсула. Их унылая медлительная жизнь так отличается от веселой английской живости. (Но моя Анна не может быть такой; она совершенно другая.)

Да, Анна похожа на Джейн, я понял это, глядя на портрет. Мне понравилось ее золотистое платье, богато украшенное самоцветами и затейливой вышивкой. Видимо, наши вкусы совпадали. Как хорошо мы будем смотреться вместе на приемах! Она кажется сообразительной и сумеет избежать глупой властности Екатерины и грубой наглости ведьмы. Нет, моя невеста с грустными потупленными глазами так же мила, как Дженни.

При мысли о ней вернулась знакомая боль, которая никогда до конца не покидала меня. Скорбь о Джейн намного пережила ее саму… Я понимал, что должен забыть ее, уже пора. Но…

Придворные с восторгом встретили известие о том, что скоро в Англии вновь будет королева. Лишенному женской половины двору грозит либо рутина бесконечных дел, либо неистовая распущенность нравов – в зависимости от возраста и настроя холостого короля. Последние два года все кругом тонуло в унынии и тоске, как и я сам. Заботы мужской части двора сосредоточились на укреплении благосостояния, религиозной политике и торговле с иноземными державами – типичные увлечения солидных зрелых людей.

Подданные королевства также радовались предстоящим королевским свадебным торжествам. Анну они не приняли и не успели толком привыкнуть к моей любимой Джейн, поэтому в народе сложилось мнение, что у нас нет настоящей королевы с 1527 года, когда поползли первые скандальные слухи о начале «великого дела». Более двенадцати лет страна пребывала в терпеливом ожидании. Теперь в Англию приедет заморская принцесса, утонченная и родовитая. Может быть, ее будут называть Серебряным клевским лебедем… Эти слова пленяли плавной и нежной мелодичностью.

Итак, в ноябре в Клеве состоялось подписание брачного договора, и мне сообщили, что леди Анна готова незамедлительно выехать в Англию. Я повелел, чтобы по всей стране гонцы разнесли славное известие: «Вскоре у вас будет новая королева!» И подданные ответили всеобщим ликованием!

Год подходил к концу. Принимая во внимание хрупкое телосложение Анны, все понимали: основную часть пути лучше проделать на лошадях, ибо долгий морской вояж чреват опасностями. Поэтому она в компании придворных дам медленно колесила по просторам Северной Германии. А когда немецкая принцесса прибудет в Кале, ее быстро переправят на берег Англии, и она успеет в Лондон к Рождеству.

Дело было решенное, и я с волнением ждал начала нового романтического приключения. Мне очень хотелось узнать о моей невесте все, вплоть до мельчайших подробностей, дабы заранее, еще не видя ее воочию, представить нашу будущую совместную жизнь.

Как только ко двору вернулся Николас Уоттон, я призвал его к себе и забросал вопросами. Для начала я уточнил политические предпочтения молодого герцога, и главное – его отношение к Ватикану.

– В конце концов, известно, что одна из его сестер вышла замуж за герцога Саксонского, и у нас возникли сомнения, не имела ли Анна предварительной договоренности с герцогом Лотарингским, – сказал я.

– Да-да, – улыбнулся Уоттон, качая головой (остатки клочковатых седых волос придавали ей сходство с отцветающим одуванчиком). – Сестра согласилась на этот брак, хотя, насколько я понял, пока не доставила своему мужу удовольствия видеть ее за чтением лютеранского трактата.

– Мы не собираемся осуждать его! Впрочем, я не позволил бы жене брать в руки еретические книги! Полагаю, леди Анна благочестиво проводит время за чтением канонических текстов Писания? – небрежно бросил я.

– Ничего подобного. Она при мне и к молитвеннику редко прикасалась.

– Ей по душе рыцарские романы? А может, она любит романтическую лирику?

– Никогда не слышал об этом, – ответил он, пожимая плечами. – В Германии вообще не приветствуется увлечение женщин науками или литературой. Считается, что ученые или начитанные особы лишаются очарования женственности.

В этом была доля истины. Достаточно вспомнить поднаторевших в новых доктринах Екатерину или Марию – оттого-то они и превратились в чопорных мужеподобных упрямиц. Елизавета тоже начала проявлять тревожные склонности к учению, что сделало ее серьезной и непривлекательной – совсем как Артура! Никто из кавалеров и не взглянет на Елизавету, печально подумал я. Несмотря на то что она выглядела совсем недурно и вдобавок была законной принцессой.

Итак, прекрасная леди Анна, похоже, соответствует изначальному замыслу Господа. Да, женщине нужны искусство и образование лишь для того, чтобы радовать мужчин.

– Ах! – воскликнул я. – Должно быть, ей нравится музыка!

– С чего вы взяли? – изумленно спросил он.

– А разве нет?

– Я ни разу не слышал, чтобы она музицировала.

Тогда она, вероятно, настолько скромна, что не желает показывать свои таланты перед посторонними. О, превосходно! Какая добродетельная девушка! Я невольно сравнил ее с другой Анной, которая едва ли могла удержаться от игры на лютне перед первым встречным, хотя явно переоценивала свои дарования.

– Я не думаю, что она умеет играть, – добавил он. – Ее брат герцог полагает, что музыканты слишком распущенны и дурно влияют на нравы почтенных дам.

Марк Смитон. Боже, неужели это имя и связанные с ним воспоминания никогда не перестанут терзать меня? Почему до сих пор я так страдаю, ведь прошло уже больше трех лет? Три года, шесть месяцев и два дня…

Уоттон, видимо, тоже припомнил печальные события и в замешательстве потупил глаза.

– Возможно, он прав, – небрежно сказал я.

Значит, леди Анна не привезет с собой коллекцию инкрустированных лютней или затейливо украшенных верджинелов с клавишами из слоновой кости, не порадует она меня и новыми сочинениями. Долгими зимними вечерами мы не будем отдыхать у камина, слушая музыку. Какое разочарование! Но с другой стороны, не появится и новоявленный Марк Смитон, и никто из ухмыляющихся придворных льстецов не преподнесет в дар королеве изысканные и новомодные инструменты.

– Ничего, менестрели усладят наш слух хорошей музыкой и сыграют танцевальные мелодии на балах… – заметил я и, помолчав, поинтересовался: – Она умеет танцевать?

– Нет, ваша милость. То есть я ни разу не видел, как госпожа танцует. По мнению ее брата, балы относятся к греховным забавам, столь же порочным, как увлечение музыкой.

– Бог ты мой! Неужели у них при дворе не танцуют?

Даже Екатерина любила потанцевать!

– Увы, нет. – Он вяло улыбнулся.

Ладно, все равно я уже свое отплясал. После смерти Джейн я не танцевал ни разу, да и прежде из-за больной ноги это занятие давалось мне с большим трудом. А с тех пор язва стала мучить меня еще больше. И к тому же я изрядно прибавил в весе… Теперь танцы причинили бы мне не только физические страдания – никому не доставит удовольствия осознание того, что ты неуклюж и громоздок. Пусть уж у меня будет хорошее оправдание в лице добродетельной молодой жены, и тогда не придется открывать истинную причину отказа от балов: мое загнивающее старое тело.

– А чем же она занимается? – в конце концов спросил я.

– Рукоделием. Я слышал, что у нее получаются чудесные вышивки.

Мне вспомнилась Екатерина и мои бесчисленные рубашки, затейливо украшенные нашими вензелями. После того как мы расстались, слугам пришлось отпороть все вышивки, хотя она всю оставшуюся жизнь продолжала присылать мне новые плоды своих трудов. Перед смертью в Кимболтоне она не успела закончить свой последний вензель. Мне переслали эту рубашку. Теперь она молчаливым укором покоится в сундуке с моей старой одеждой.

– М-да…

Вероятно, леди Анна привнесет в мою жизнь умиротворение и добродетельность. Но по правде говоря, зрелому мужчине вполне достаточно того, чтобы рядом с ним была красивая женщина. Греческие статуи не играют на лютне, не танцуют и не обсуждают премудрости Евангелия, однако можно часами наслаждаться их благородной красотой.

Пока Анна на пути в нашу славную Англию отважно боролась с пронизывающими ноябрьскими ветрами, я решил подготовить к предстоящей свадьбе приличный гардероб. Честно говоря, мои наряды пришли в плачевное состояние. Однажды в приступе скорби я изрезал свои любимые камзолы, поскольку они напоминали о счастливом времени, когда я надевал их перед встречами с Джейн. Остальные – те, что не вызывали мучительных воспоминаний, – я носил небрежно и не утомлял себя заказом новой одежды. Это была тоже своеобразная дань трауру. Поэтому сейчас выяснилось, что у меня осталось всего несколько относительно приличных вещей, в которые еще вмещалось мое раздобревшее тело.

Увы, я ничуть не постройнел… даже, сказать по правде, стал еще толще, хотя клялся, что этого никогда не будет. Мной владели противоречивые желания, причем одно исключало другое. То есть желания испытывал прятавшийся в глубине души юнец; но благоприобретенная оболочка зрелого Генриха подавляла их, растворяя в своей пространной пустоте.

И вот неожиданно мне вновь страстно захотелось обновок… так в пору юности я желал все переделать в королевских покоях отца. Ко мне пригласили портного, и я, пребывая в превосходном настроении, приготовился к примерке и выбору тканей.

Какой великолепный алый шелк! Из Фландрии? Уж не изобрели ли они новый метод окраски? Что за насыщенный цвет, что за блеск! Эта материя подобна отполированным драгоценным топазам! Итак, начнем… Портной нервно рассмеялся… Узкая мерная лента блеснула, как белая змея. Талия: пятьдесят один дюйм…

Вся радость мгновенно пропала. Неужели моя талия увеличилась на четырнадцать дюймов? И всего лишь за четыре года?

Я подошел к стоявшему сбоку зеркалу и в упор взглянул на свое отражение впервые со смерти Джейн. Сначала мне показалось, что я вижу громадного белого слона. Невероятно! Незнакомая расплывчатая фигура… Что это, жировые складки или несовершенство металлического зеркала?

Но вот сзади появилось что-то красное и тоже волнистое. Значит, все-таки виновато зеркало.

Обернувшись, я увидел за спиной Томаса Калпепера, чей взгляд горел откровенной жадностью.

– О Томас, – сказал я, – я мог бы догадаться, что вы учуете запах дорогих тканей даже из-за дверей моей опочивальни. Можете выбрать что-нибудь для себя.

Мне нравился этот парень. Он заменил Генри Норриса, и меня не смущало, что он видит меня раздетым. Я знал все его секреты… даже то, что он завел грязную интрижку с женой егеря и подрался из-за нее. Скандальная история!

– Правда?

Его красивое лицо озарилось счастливой улыбкой. Он никогда не отказывался от подарков.

– Да. Вы же будете одним из моих шаферов, – усмехнулся я. – С меня снимают мерки для свадебных нарядов.

– Так ваше венчание станет грандиозным событием! – изумленно воскликнул он. – Мне казалось…

– Вполне возможно, а почему бы и нет?

– Просто предыдущую свадьбу с королевой Джейн вы отметили тихо, в узком избранном кругу.

А с Анной Болейн – в еще более узком! Я понял его невысказанный вопрос: «Уместно ли, сир, с вашей обширной матримониальной историей устраивать всенародное празднество ради четвертого брака?»

– Я сделаю так, как мне будет угодно! – вскричал я, прочитав его мысли и ответив на них. – Неужели вы полагаете, что народ будет смеяться надо мной? Вам пришло в голову, что меня могут счесть старым ослом?

На лице его отразилась досада, но не испуг. С другой стороны, его беда заключалась не в недостатке смелости, а в отсутствии благоразумия и осторожности.

– Нет, ваша милость.

– Вы думаете, что я не могу себе это позволить?

Возможностей у меня, правда, было не так уж много. Куда так быстро улетучились монастырские богатства? Львиная доля, конечно, потрачена на береговую линию обороны, но…

Он ослепительно улыбнулся:

– Увы, ваше венчание придется на темное холодное время года, а зима едва ли подходит для уличных увеселений. Только и всего.

Сообразительный плут. Ловкость его языка не уступает мастерству меча и… мужского копья. Из-за двух последних он постоянно влипал в неприятности, а первому каждый раз удавалось спасать его.

– Ладно, идите выбирайте себе ткани.

Я дал ему легкий подзатыльник, а затем накинул плащ себе на плечи.

– Сделаем талию сорок девять дюймов, – сказал я портному.

Нет нужды покоряться неизбежному. Свадебный камзол в пятьдесят один дюйм шириной? Нет, только не для короля Генриха VIII!

Калпепер засмотрелся на бархат бордового оттенка, роскошный, как самоцветы царя Соломона. Но такой оттенок совершенно не подходил его наружности. От затворнической придворной жизни он и так приобрел чахоточный вид.

– Нет, – сказал я.

Но он упорно рассматривал приглянувшийся бархат.

– Эта ткань отлично подойдет одному человеку, – наконец заявил он.

– Даме?

– Да. Моей кузине Екатерине. Бедняжка осиротела.

Калпепер не славился склонностью к благотворительности, поэтому я заподозрил, что он собирается соблазнить девицу, использовав бархат в качестве приманки.

– Как трогательно, – заметил я, не разрешив ему, однако, забрать восхитительное средство обольщения. – Живей, выбирайте себе что-нибудь другое.

Вожделение в его глазах сменилось обычной жадностью. Он взял золотистую парчу с крестообразными вплетениями красных нитей. В таком наряде он будет сиять, словно солнце, будто юный бог.

Меня охватила зависть: «Я был когда-то таким, как ты сейчас…»

В зеркале отражалось мое громоздкое тело. «…И вы станете таким, как я теперь…» – мысленно закончил я со злорадным удовлетворением. Чистите перышки, наряжайтесь и гордитесь своей миловидностью, мой мальчик, она быстро исчезнет, она очень скоротечна. Моя красота продержалась дольше, чем вправе рассчитывать человек, но она ушла, и ничто не в силах вернуть ее. Чтоб тебе лопнуть! Не веришь, что я был когда-то великолепен? Уолси и Екатерина могли бы подтвердить это, но они мертвы…

– Владейте ею в свое удовольствие, Калпепер, – заключил я, показывая на выбранную им парчу.

85

Настало время потолковать с Крамом. Очевидно, он сроду не испытывал человеческих страстей и потому не печалился, что время его молодости миновало. Жизнерадостный и рассудительный Крам… С недавних пор я стал завидовать ему, поскольку пришел к убеждению, что сам обладаю проклятой неуемной натурой – впечатлительной и страдающей, вечно обуреваемой желаниями. Интересно, как живется Краму, воспринимающему мир таким, каков он есть, и не желающему для себя ни больше ни меньше. Что ж, его здравомыслие поможет мне выбрать придворных для королевы.

– Давненько ко двору не созывали новую свиту, – заметил он. – Дольше всего, целых семь лет, Англия жила без королевы после кончины вашей матушки до коронации Екатерины.

Он тактично не упомянул о тех годах, когда в стране были две королевы одновременно, и моем однодневном вдовстве после казни Анны. Вероятно, он вообще не думал об этом с точки зрения морали или нравственности. Редкостный человек.

– Нынче я могу подарить ей новый дворец, в котором никто не жил прежде. Бесподобный и идеальный. Я уверен, что в январе он будет готов к приему молодой королевы.

– Нам надо подобрать для нее английских слуг, – сказал Крам. – Она везет с собой лишь десяток фламандских дам. Остальных придется искать самим. Я тут составил список…

Он вручил мне свиток, в котором значилось по меньшей мере две сотни имен. Я бегло просмотрел их.

Элизабет Фицджеральд, пятнадцатилетняя дочь графа Килдэра, объект поэтической фантазии юного Генри Говарда, которую он прославил в сонетах как «прекрасную Джеральдину». Она вышла замуж за старого сэра Энтони Брауна вскоре после того, как наш возвышенный Суррей соблазнил ее. Удивительно, как могла она пойти за этого дряхлого сморчка? И не разрушил ли ее расчетливый брак иллюзии очарованного Говарда? Я пометил ее имя, одобрив его для придворной службы.

Леди Клинтон. Жена графа Линкольна.

– Бесси? – вырвался у меня удивленный возглас.

– Да. Видимо, она еще очень хороша, раз молодой лорд Клинтон без ума от нее. Он едва дождался, пока испустит последний вздох Гилберт Тейлбойс, чтобы жениться на ней. А ведь Клинтон на пятнадцать лет моложе ее.

Да, он цветущий и наглый щеголь. Бесси как раз такие нравились. И теперь они пожелали прибыть ко двору. Что ж, вполне естественно. Я вздрогнул при мысли, что у нас с Бесси почти родственные связи.

Екатерина Говард. Кузина Калпепера. Живет поблизости от Лондона на попечении вдовствующей герцогини Норфолк, чей дом славился распущенными нравами. Калпепер говорил, что девушка осиротела.

– А кто родители госпожи Говард? – спросил я Крама.

Говардов в Англии было не меньше, чем земляники на июльской поляне.

– Эдмунд Говард и овдовевшая Иокаста Калпепер.

Я застонал. Ну и парочка! Все полагали, что вдова Калпепера сглупила, выйдя замуж за нерадивого, гоняющегося лишь за приданым Эдмунда Говарда, младшего отпрыска старинного рода, во главе которого сейчас стоял его старший брат, герцог Томас. Эдмунд был на редкость бездарный хлыщ, и он так сильно раздражал меня во время кратких визитов ко двору, что я отправил его служить в Кале, пожаловав мелкий чин… Конечно, он не справился даже с этой службой. Так и умер в долгах, не сумев выбраться из нищеты. Тщедушный слабак. Понятно, почему Калпепер надеялся с легкостью очаровать девицу. М-да, дочь таких родителей вряд ли заслуживала особого внимания. И все-таки надо дать ей шанс приобрести благородные манеры. Наверняка ее еще не успели развратить домочадцы герцогини, чей дворец в узких кругах прозвали «Ламбетским зверинцем». Я отметил ее имя в списке фрейлин. Так, читаем далее. Леди Элиот.

– Она слишком симпатизирует лютеранам. Мне не нужны такие при дворе, – с усмешкой бросил я.

Крам огорченно взглянул на меня.

– Мне известно о ее частном «молитвенном кружке», – добавил я. – Знаю также, что она хранит трактаты Лютера и молится на Ламберта. Конечно, она посещает для отвода глаз и католические мессы, но меня не обманешь. Нет.

Крам пожал плечами, словно его это не волновало. Но так ли это? Последнее время он все чаще проявлял повышенный интерес к ереси и еретикам. Он сохранил экземпляры всех захваченных у них книг и трактатов и, похоже, запомнил их наизусть.

– «Кнут о шести ремнях» проучит ее и наставит на путь истинный, – улыбнувшись, заметил он.

– Поговаривают, что вы понадергали ремней из еретического закона, – медленно произнес я. – А сие означает, что вы не настаиваете на соблюдении всех шести статей и предупреждаете об опасности тех, кто находится под подозрением. Правда заключается в том, что арестованных крайне мало. Можно подумать, в Англии полно благочестивых католиков и во всем королевстве нет ни одного инакомыслящего.

– Должно быть, смитфилдские костры загнали ересь в подполье, – засмеялся он.

– Ах вот как. Но ваше дело, дорогой Крам, отыскивать места их тайных сборищ. А вы до странности небрежно занимаетесь этим.

Я многозначительно глянул на него. И он отлично понял серьезность моего предупреждения.

– Ладно, вернемся к нашему списку…

Мы выбрали фрейлин для Анны Клевской. Мастера уже забивали последние гвозди в деревянные панели приемного зала королевы в Нонсаче – Бесподобном дворце, дворце Совершенство[107]. Настало время предпраздничного оживления, однако веселье по большей части было показным. Делая все, что положено пылкому жениху перед встречей с невестой, в глубине души я не испытывал особой радости. Мне хотелось стряхнуть оцепенение, и я надеялся, что свадебные приготовления разбудят мои чувства. Разве Джейн не пожелала бы мне стать счастливым? Ее портрет стоял возле моей кровати. Каждый вечер, глядя на него, я с печалью думал, что вскоре мне придется убрать его с глаз долой. Но не сегодня… пока еще рано…

Мы уже досконально обсудили грядущие события. Леди Анна прибудет в Англию двадцать пятого ноября, в Кале ее встретит большая компания английских лордов во главе с лорд-адмиралом Уильямом Фицуильямом. В Дувре к ним присоединятся представители моего Тайного совета и с почетом доставят в Кентербери. Там я с ней увижусь, и в соборе Кранмер проведет торжественную церемонию нашего бракосочетания. После чего мы отправимся в Лондон праздновать Рождество, а в феврале на Сретение Анна станет коронованной королевой.

Согласно нашим планам, в середине ноября, отложив все прочие дела, я переехал в Хэмптон-корт и стал ждать известия о приезде Анны. Дни тянулись на редкость долго. Тревога снедала меня. Я смутно представлял себе будущее. Чего я хотел от него, на что надеялся? Возможно, вместе с молодостью кончится и мое одиночество… В госпоже Клевской я видел спутницу моих преклонных лет и воображал, как мы вместе стареем, дружески поддерживая друг друга. Да, одному быть плохо. Теперь же будет с кем делить остаток дней. Правда, отсутствие страсти – весьма сомнительная радость, поэтому жаль ушедшей юности… С другой стороны, вечно вести бурную плотскую жизнь очень утомительно… Однажды я провел целое утро, ни разу не взглянув на портрет Джейн, и вспомнил о нем только днем. Значит, я не полностью умер вместе с ней. А лишь отчасти…

Поначалу неохотно, но потом с нарастающим увлечением я обдумывал детали свадебной церемонии и февральской коронации. Калпепер говорил верно, зимой устраивать общенародные праздники сложнее, нежели летом. Но неожиданно эти трудности вызвали у меня не досаду, а прилив вдохновения и бодрости и желание преодолеть их как можно лучше. Холод и мороз надо использовать с выгодой. Если Темза замерзнет, то на льду можно развернуть блестящее представление с пылающими светильниками, катанием на коньках и снежными скульптурами. Это будет смотреться великолепно! Ведь ослепительная белизна снега превосходит благородством пестроту летних цветов. Зимняя коронация той, которой суждено разделить со мной зимнюю пору моей жизни… Вполне уместное совпадение.

Однако двадцать пятого ноября леди Анна еще только приехала в Антверпен, одну из многочисленных стоянок на долгом пути от Дюссельдорфа до Кале.

Вскоре моя невеста ступит на английскую землю. Это событие нужно отметить с подобающей роскошью, ибо оно ознаменует начало новой жизни как для меня, так и для всей страны. Каждый день волнительного ожидания в Хэмптон-корте, любая задержка в путешествии немецкой принцессы давали мне возможность придумать очередное пышное дополнение к празднику торжественной встречи. Наконец лорд Лайл принял эскорт госпожи Клеве у ворот Кале, а в крепости ее ждало живописное зрелище, с которым не могли бы сравниться по яркости оттенков ни усыпанный цветами луг, ни пиратский сундук с сокровищами. Здесь были ряды гарнизонной кавалерии, тяжеловооруженных всадников и королевских стрелков, облаченных в зеленые бархатные мундиры с золотыми цепями, лорды в четырехцветных нарядах из золотой парчи и пурпурного бархата; адмиральский кортеж в синем бархате и алом атласе, гвардейцы в алых облачениях из дамаста, моряки в атласе из Брюгге. Численность парада также производила ошеломляющее впечатление: две сотни стрелков, полсотни придворных королевских покоев, тридцать дворян ближнего круга короля (включая Калпепера, Томаса Сеймура и Фрэнсиса Брайена); сотни солдат в королевских ливреях из гарнизона Кале. Не считая сотни купцов, поставляющих товары ко двору, и десяти тысяч жителей Кале.

Лорд-адмирал Англии, выступая, будто павлин, в окружении многочисленной свиты в великолепных разноцветных мундирах, весьма походивших на роскошный хвост упомянутой благородной птицы, ввел леди Анну в Кале через Фонарные ворота. Отсюда открывалась панорама гавани, украшенной блестящими золотыми флагами. Множество кораблей покачивалось на волнах. Приближение будущей королевы приветствовал залп из ста пятидесяти орудий королевских линкоров «Лайон» и «Свипстейкз», а также ликующие трубные звуки более тридцати фанфар. Дым от пушечных залпов, как мне говорили, был таким густым, что целых пятнадцать минут никто ничего не видел. Все чувствовали себя вольно, как на карнавале. Когда наконец облака рассеялись, Англия приняла леди Анну в распростертые объятия. Ряды ликующих горожан и солдат вытянулись по улице до временной резиденции королевской невесты.

А тем временем на другом берегу Канала я воодушевленно занимался подготовкой к рождественским празднествам в Хэмптон-корте. Именно с этим дворцом связаны самые сильные впечатления моей жизни. Когда-то я, молодой король, прибыл сюда вместе с Уолси, чтобы осмотреть планировку его владений и легендарные сточные трубы (пять футов высотой!). Здесь душным июньским днем околдовала меня Анна Болейн в желтом платье. Тут родился Эдуард и умерла Джейн. Хэмптон-корт вызывал множество самых горьких и самых счастливых воспоминаний. Именно этот дворец пробуждал в уставшем короле Генрихе все богатство человеческих чувств и переживаний, поэтому лучшего места для встречи с леди Анной было не найти.

Радовали глаз красочные гирлянды, для каминов запасли пять поленниц; для участия гостей в святочных обрядах и маскараде Двенадцатой ночи изготовили множество серебряных масок. Королевские менестрели репетировали ежедневно по нескольку часов, а сам я, вспомнив молодость, написал три новых сочинения – одно церковное песнопение и две баллады.

Я разослал приглашения на рождественские празднества, и со всей Англии в Лондон съехалась высшая знать, чтобы поприветствовать новую королеву. Томасу Говарду, герцогу Норфолку, исполнилось уже шестьдесят пять. На его продолговатом лице с выступающими скулами и резко очерченным носом застыло печальное выражение. Чарлз Брэндон, герцог Суффолк, растолстев, стал похож на медведя. В его прилизанных волосах и бороде поблескивала серебристая седина. Неужели я окончательно простил ему то, что он так быстро женился после смерти Марии? Наверное. Прости же и ты меня, добрая Дженни, ибо эти два года показались мне за два месяца…

Говард и Брэндон – лишь они двое остались из старого могучего леса моих соратников. Но эти молодцы возвышались над остальными, будто крепкие дубы. А прочие, «кавалеры деликатной формации» вроде Педжета, Райотесли, Саутгемптона и Одли, до старости будут напоминать худосочных щенков. Сколько бы высоких титулов ни подарила им судьба, они останутся придворной мелочью, не более. Настоящие мужчины, такие как Мор и Уолси, канули в прошлое, и на замену им не нашлось ни одного человека такого же достоинства и размаха.

«Что за стариковские мысли!» – укорил я себя. Более того, они вовсе не уместны для жениха, ожидающего прибытия невесты. Нет, пусть многое изменилось, зато живут и процветают добродетели, в нас еще теплится огонь жизни, и мы можем тряхнуть стариной и славно отпраздновать Рождество.

Но так уж случилось, что мне пришлось отмечать его по-холостяцки. Ибо из-за сильных ветров суда не могли пересечь Канал, и королевский конвой из пятидесяти кораблей – с леди Анной на флагмане – достиг Англии лишь на третий день после Рождества, то бишь двадцать седьмого декабря.

Я, конечно, смеялся и шутил, но душу разбередили печальные воспоминания о зловещем запаздывании Екатерины Арагонской…

Нет, опять, ну что за старческая манера: во всем видеть дурные предзнаменования и сжиматься от страха, словно провинившийся пес! Пусть себе поднимается ветер! Что особенного? Мужчина способен противостоять бурям, что посылает ему судьба, он умеет ждать своего часа. Какие бы ураганы ни бушевали вокруг, я все равно выйду победителем из любого испытания.

Переправа славной леди Анны через Канал до кентского порта Дила заняла всего лишь пять часов (вот разве это не добрый знак?). Ее по-королевски встретили герцог Брэндон с супругой, епископ Чичестера, рыцарский эскорт и «цвет придворных дам Кента», как романтично отозвался о последних Генри Говард. Кортеж проводил Анну вместе с ее фрейлинами и свитой в Кентербери, где их приветствовали родовитые прелаты Англии во главе с архиепископом.

Еще на день задержало ее в Кентербери безумие снежной бури, но, как только небеса прояснились, герцог Норфолк, лорды Дакр и Маунтджой вместе с их рыцарями и оруженосцами постепенно влились в толпу встречающих, и вскоре Анну сопровождала настоящая триумфальная процессия. Однако в канун января их вновь остановил снегопад. И всей честной компании пришлось отпраздновать начало 1540 года за крепкими стенами Рочестерского замка, в тепле и уюте, а я отмечал его в Хэмптон-корте.

Но когда пробила полночь, я невольно позавидовал всем тем, кому повезло раньше меня узреть мою невесту. А их набралось уже несколько сотен. Надо бы мне повидать Анну до того, как я официально встречусь с ней на глазах у всего Лондона на тщательно подготовленной Кромвелем церемонии. Так я и сообщил Краму, который тут же ответил мне страдальческим взглядом.

– Но ведь церемония… – начал он.

– Ладно, я все понимаю! Мне предстоит сыграть роль разряженной куклы, марионетки, торжественно выведенной на встречу с другой марионеткой. Уже подготовлена сцена, срезан весь дрок и прочие сухие цветы между Блэкхитом и Гринвичем. Но, Крам, все эти красоты не могут пробудить любовь!

Он поморщился, услышав мои слова.

– Как раз таки могут. Более того, ничто иное не пробудит ее… в ваших подданных. Они любят глазами. Им хочется увидеть золото, серебро, рубины, сапфиры и изумруды. Народ желает любоваться рыцарями в праздничных доспехах, на ладных скакунах, украшенных блестящими гирляндами. Такое зрелище, сир, мигом растопит сердца англичан.

Почему же тогда роскошная коронация не помогла Анне Болейн? Ее не стали меньше ненавидеть. Я не нуждался в ответе, понимая: люди раньше меня сообразили, что она порочная ведьма.

– Но мне-то, Крам, не нужно представление! Мне необходимо, чтобы любовь запылала в моей душе!

Он ошеломленно взирал на меня, силясь понять, о чем я говорю.

– Простите меня. Я полагал, что вы… переросли такие потребности.

– Вы полагаете, что я слишком стар?!

Болван! Полный идиот! Намекнуть на мой возраст! Как он смел так обидеть меня!

– Нет, ваша милость. Я думал, вы оцениваете опасность искренних чувств.

Я был обескуражен. Гнев утих, и мной овладело любопытство.

– Опасность? Прошу, продолжайте. Поясните-ка мне ваши взгляды.

Кромвель тут же насторожился. Казалось, он надел защитную маску.

– Нет-нет, не бойтесь. Выскажитесь откровенно.

– Я имею в виду, ваша милость, что ваше желание любить и быть любимым является слишком ненадежной нитью, вплетенной в богатую во всех прочих отношениях ткань вашей судьбы. Я надеялся, что вы избавились от нее… подобно тому, как портной выдергивает наметку из великолепной мантии – дабы ни одна мелочь не ослабляла общего впечатления.

– Так вы считаете, что любовь – это слабость?

– Да, если исключительно эта потребность может оживить человека, поднять его дух. Она навешивает на него оковы, и он зависит уже не только от Господа, от Христа, пищи, воды и солнечного света, необходимых для существования. Свободной личности нужны лишь эти пять элементов. А вам – шесть. И поэтому вы не свободны, вы вассал любви.

Я не нашелся что ответить.

– Тем не менее я желаю увидеть Анну заранее и без свидетелей, – упрямо повторил я.

Ночью, уединившись в опочивальне, я долго смотрел на миниатюрный портрет Джейн, но затем решительно закрыл медальон. Я понял: пора расстаться с ним, у меня всего через несколько дней будет новая жена. Странно, почему Крам считал облагораживающее чувство любви опасной слабостью? Я всегда имел противоположное мнение, полагая, что она придает нам новые очищающие силы. Любовные муки толкали меня на истинные подвиги. Более того, я не мог представить одного без другого. Лишившись предмета страсти, я впадал в праздное безделье, терял цель в жизни… и с внутренним трепетом ждал появления свежего чувства – так попавший в штиль корабль не может плыть, покуда ветер не наполнит его паруса.

Безрадостен вид судна с бессильно повисшими, сморщенными парусами. Но такая аналогия не всеобъемлюща, в ней нет жизненного начала… Я стремился к любви, ибо она пробуждала во мне все лучшее, делала меня тем человеком, каковым меня задумал Бог. Каждый мужчина возвеличивает любимую, называя ее своей спутницей и супругой. Так распорядился Господь. Ненормален именно Кромвель с его приверженностью к холостяцкому одиночеству.

Я поцеловал миниатюру Джейн, с особой нежностью вспоминая ее прекрасную белую кожу. В этом крошечном портрете Гольбейну удалось великолепно передать ее черты. Я мог бы быть счастливым с Джейн… Я был счастлив. Но отказ от поисков нового счастья, отказ от жизни – не это ли на самом деле признак слабости?

Да, завтра же я отправлюсь навстречу судьбе. Я брошу вызов снегопаду и неожиданно нагряну в Рочестерский замок. Анна вряд ли ожидает меня, и у нас с ней появится маленький радостный секрет.

Но пора спать. Я поднялся к кровати по трем ступенькам и призвал Калпепера. Он вошел улыбающийся и раскрасневшийся. Я велел ему принести меховые одеяла.

– Давайте соболиные, нынче ночью они мне пригодятся.

Вой ветра за окнами заглушал потрескивание дров в камине. Томас приблизился и старательно укрыл меня темным шелковистым мехом.

– И подбросьте немного мирры в огонь, – приказал я. – Все-таки у нас восьмой день Рождества.

Он усмехнулся, наверное подумав, что моя причуда расточительна.

– И себе возьмите немного, – в порыве щедрости добавил я. – Пусть все слуги моих личных покоев порадуются аромату вместе со мной. Впереди новая жизнь!

86

Рано утром я по-прежнему горел желанием поехать к Анне (зная, что утро вечера мудренее, я предпочитал давать своим порывам передышку на ночь, и частенько мои намерения менялись с восходом солнца), поэтому разбудил восьмерых придворных моего ближнего круга и приказал им собираться в Рочестер. Путешествие наше не должно занять много времени – снегопад прекратился, и мы приедем в замок засветло. Ледяная корка похрустывала под копытами бодрых лошадей, и я вдруг почувствовал, как нарастает мое возбуждение. Это удивило меня, поскольку я давно мысленно похоронил эту способность. Пытаясь совладать с собой, а заодно и с бурным, опьяняющим оживлением, я испытал замешательство и болезненный страх потерять вновь обретенную силу. Но в итоге, отбросив тщетные сомнения, я отдался на волю чувств, и меня захлестнули волны одуряющего предвкушения любви.

Перед нами уже поблескивали отполированные льдом серые камни Рочестера. Мое сердце колотилось с такой силой, что его стук отдавался в ушах, подобно хлопанью крыльев сокола, только что взлетевшего с перчатки. Тише, тише, надо успокоиться… нет, не надо! Летим навстречу новой любви!

Мы вошли в замок и прошествовали мимо изумленной стражи. В первых комнатах стояла тишина, все общество собралось в Большом зале, чтобы выпить вина и отметить второй день наступившего 1540 года. Я велел моим спутникам присоединиться к веселью, запретив им сопровождать меня далее. Они подчинились.

Анну, скорее всего, надо искать в гостевых королевских покоях, и я направился туда. Коридор был таким темным, что мне пришлось пробираться на ощупь, словно маскарадная пора новогодних празднеств уже началась.

Ведущая в апартаменты массивная железная дверь оказалась плотно закрытой. Я с силой дернул ее, и она медленно подалась, взвизгнув, точно старая ведьма. Волосы у меня на затылке зашевелились, по спине пробежала дрожь, вызванная протяжным скрипом…

Моя невеста стояла спиной ко мне, глядя в узкое стрельчатое окно на расстилавшиеся внизу белые снега. Ее наряд из золотой парчи красиво переливался. Великолепно!

– Анна! – воскликнул я.

Она вздрогнула и резко обернулась. Свет падал сзади, и мне не удалось разглядеть ее лицо. Она издала сдавленный вздох ужаса.

Мой длинный темный плащ! Я забыл снять его и теперь стоял перед ней, как разбойник с большой дороги. Неудивительно, что она испугалась за свою жизнь. Сбросив плащ, я предстал перед ней в своем парадном золотисто-зеленом облачении.

– Анна! – радостно повторил я. – Это я, король Генрих!

Она вскрикнула и зажала ладонями рот.

– Herr steh mir bei! Wie in aller Welt…[108]

Похоже, она не узнала меня.

– Я Генрих, король! – погромче произнес я.

Тут из соседнего помещения выбежала какая-то особа вместе со стражником. Лицо его казалось молодым, но он был тощ и горбился, как старый пес. Он проскрипел что-то на тарабарском, на редкость неблагозвучном наречии. Изо рта у него изливались гортанные хриплые звуки, подобные громогласному животному урчанию. Анна изрекла что-то в той же чревовещательной манере.

Потом заикающийся стражник прокаркал:

– Кароль Хенрих, прозтит эфта леди, она думать, што ви груум, лёшадиный слюуга.

Анна присела в реверансе. Ее голову венчал странный головной убор с жесткими крыльями и множеством складок, похожий на всклокоченного коршуна. Потом леди выпрямилась, и только тогда я смог оценить ее громадный рост – просто Голиаф в женском обличье. Но вот она приблизилась…

Какое отвратительное зрелище! Бурое, как у мумии, лицо моей невесты было изрыто оспинами и шрамами. Оно напоминало хари уродов, которых показывали на сельских ярмарках. Смотрите, честной народ, это обезьяна, а вот самка крокодила… Меня охватил тошнотворный ужас…

На лицо мое брызнули капли слюны. Чудище заговорило на том жутком языке, что представлял собой набор гортанных хрипов, фырканья и урчания. Помимо прочего, из ее рта шло зловоние… нет, это просто ночной кошмар, такого быть не может!

Попятившись, я нащупал за спиной дверь и, выскочив в коридор, плотно захлопнул ее и привалился к кованой поверхности. К горлу подступала тошнота, я почувствовал ее едкий привкус, но мне удалось совладать с собой. Возбуждение, замешательство исчезли, иллюзии рассеялись. Их место заняла холодная ярость, которая, однако, обжигала меня с небывалой силой.

Меня одурачили, предали. Предали все, кто видел ее. Встречавшие эскорты, ездившие подписывать брачный договор – все они лицезрели ее воочию. И никто мне ничего не сообщил. Все знали и умышленно подталкивали меня к этому браку. Они сговорились – Кромвель, Уоттон, герцог Клевский, лорд Лайл и весь Кале. И Гольбейн! Художник, способный передать своей кистью мельчайшие черты лица, чистоту нежной кожи, малейшие, едва уловимые ее оттенки, тончайшую огранку и приглушенное сияние драгоценных камней… именно Гольбейн изобразил ее миловидной!

Решительным шагом я вернулся в Большой зал, где собрались одни заговорщики. Да, они сидели здесь и лакали одуряющее пряное вино, смеясь надо мной. Я слышал их хохот. Все они, разумеется, представляли, какая сцена произошла сейчас в гостевых покоях, только им она казалась не ужасной, а комичной. Ничего, они еще поплатятся за это!

– Лорд-адмирал! – грозно произнес я, остановившись на пороге, и толпа тут же затихла.

Граф Саутгемптон повернулся к двери, и его улыбка мгновенно увяла.

– Подойдите! – приказал я, и Фицуильям покорно направился ко мне с озадаченным выражением – какой прекрасный актер!

– Сир?

Великолепно разыгранное изумление!

– Как вам понравилась леди Анна, адмирал? – мягко спросил я. – Поведайте мне ваши первые впечатления. Неужели, впервые увидев ее в Кале, вы сочли, что она и есть та белолицая красавица, каковую нам живописали?

– Я счел ее излишне загорелой, – ответил он, видимо пытаясь быть остроумным.

– Как вы сообразительны. Я и не знал, что оружие витиеватых сравнений и метафор доступно вам в той же мере, что Уайетту и Суррею. – Я обвел взглядом собравшихся. – Неужели никому здесь я не могу доверять? Какой позор, мне стыдно за всех вас, как вы осмелились расхваливать ее миловидность! Да еще так медоточиво! Она же огромная фландрская кобыла! И я не собираюсь седлать ее и скакать на ней. Не желаю знать ее. Во всей Англии не найдется подходящей телеги, чтобы ее запрячь!

Никогда, ни за что я не дотронусь до нее! Если авторы этой жестокой комедии рассчитывали, что я кротко доведу начатое до конца и сочетаюсь с ней браком, то они не знают Генриха Английского! За кого они меня принимают? За Франциска Французского, вынужденного жениться на императорской ослице?

– Седлайте лошадей и отправляйтесь за мной. Мы побеседуем с вами в Гринвиче.

Я не вернусь в Хэмптон-корт. Нет, Господи, только не туда! Для деловых переговоров об этом мерзком подлоге вполне подойдет Гринвич. В Гринвиче я обвенчался с Екатериной Арагонской, в Гринвиче Анна Болейн родила никчемную дочь, и там же я потерял первого наследника. Пусть же Гринвич станет еще и той гаванью, откуда фламандская кобыла отправится возить свою телегу обратно на родину!

Когда мы достигли Гринвича, пронизывающий холод резко усилился, маленькое, съежившееся кровавое солнце уже закатилось, и началась долгая шестнадцатичасовая ночь. Проскакав под аркой надвратной башни, я подъехал по обширному двору прямо к главному входу.

– Вызовите Кромвеля, – резко бросил я пажу и стремительно зашагал к палате Тайного совета.

Два последних месяца двор жил в Хэмптон-корте, поэтому здешние залы успели запылиться. Слуги быстро принесли восковые свечи, стерли пыль с совещательных столов и разожгли камины для прогрева сырого и стылого воздуха. Мы даже не сняли дорожные плащи. Заняв свое место во главе стола, я молча ждал.

Явился Кромвель. Он вошел в палату и остановился в изумлении.

– Ваша милость… почтенные члены Совета… – начал он, стараясь выиграть время, сообразить, что могло произойти, и овладеть ситуацией.

– Мне она не понравилась! – разрешил я озадаченность Кромвеля, избавив его от необходимости задавать наводящие вопросы и рассыпаться в любезностях.

Именно на нем лежала ответственность за это предательское сватовство. Передо мной стоял враг.

– Прошу прощения?

– Ваша фландрская кобыла! Леди Клевская… я не желаю ее знать, она отвратительна, похожа на жабу, увенчанную дурацким колпаком! И вы хотели, чтобы я женился на ней, жил с ней! Чтобы я короновал ее, приобщив к династии Тюдоров! Вы пожелали видеть на троне уродину…

Кромвель гневно сдвинул брови:

– О ваша милость! Я даже не представляю, что нас могли так ужасно обмануть! – Он повернулся к адмиралу. – Вы же видели ее, когда встретили в Кале. Вместе с вами леди Анну приветствовали лорды и пэры, две сотни рыцарей и оруженосцев, разодетых в синий бархат и алый атлас, моряки… Вы же заметили, что ее внешность не согласуется с описанием. Так почему же не задержали… не остановили ее в Кале, почему не известили нашего царствующего монарха, нашего доброго короля Генриха о том, что его невеста предстала перед вами совершенно иной, нежели на портрете?

Адмирал Фицуильям выглядел потрясенным.

– Я не обладал такими полномочиями, – промямлил он. – Сделав нечто подобное, я не выполнил бы приказ. Меня обязали встретить леди и доставить ее сюда в целости и сохранности, а все прочие действия могли рассматриваться как измена.

Кромвель презрительно усмехнулся:

– Однако вы солгали в вашем послании его величеству! Увидев эту уродливую даму, вы сообщили о ее красоте!

– Я не говорил, что счел ее красивой! Я лишь повторил мнение, высказанное другими. Никто не сможет обвинить меня в пристрастном неодобрении, а понятия красоты весьма различны, кому что нравится… кроме того, я полагал, что леди Анна вскоре станет нашей королевой…

– Прекратите оправдываться! Вы все обманули меня! – вскричал я. – И вам придется срочно исправить совершенные ошибки. Вы должны найти способ освободить меня от этого договора… меня не волнует, какими вы воспользуетесь средствами и на что сошлетесь. Свадьбе этой не бывать. Иначе кое-кто дорого заплатит за попытку выставить меня дураком!

– Мы отыщем юридические тонкости, докопаемся до законных оснований, – спокойно произнес Кромвель. – Надо вызвать послов герцога Клевского, Ослигера и Хостодена. Они сопровождали госпожу в Англию.

Гонцы отправились за несчастными германцами, а Кромвель опустился на стул и, барабаня пальцами по столу, начал озвучивать свои мысли:

– Законное расторжение… какие у нас есть лазейки? Болезнь, препятствующая деторождению… правомерно, но постфактум. Нет, нам необходимо нерушимое, твердое основание. Кровное родство? Вряд ли доказуемо. Ранее заключенная помолвка? Сейчас она ни с кем не обручена, мы проверяли. Утрата девственности? Труднодоказуема. Позорное поведение? Безнравственность. Кроме того, мы уже осудили распутство; новое дело вызовет неуместные ассоциации. Бросит тень на короля. Нет, придется поискать ранее заключенный договор. Это слабая и жалкая зацепка, но больше у нас ничего нет. Мы не можем оперировать понятиями личной приязни или неприязни.

Клевские послы, не понимая, зачем их вызвали (Кромвель умел напустить туману), начали пылко уверять нас, что предварительного договора уже не существует.

– Ах, то детское обручение леди Клевской и герцога Лотарингского… это же было просто условное соглашение между родителями, – заявил Хостоден, цветущий здоровяк, типичный бургомистр.

Послы одновременно, словно по условному знаку, выдали одинаковые улыбочки.

– Официальное расторжение удостоверено Клевским канцлером в записях за тысяча пятьсот тридцать пятый год.

– Вот как! – сказал Кромвель. – Но у вас ведь нет с собой копии того документа?

– Увы, нет. Но мы можем послать за ней.

– На путешествие уйдет много времени, – печально заметил Кромвель. – А венчание – хотя, конечно, его нельзя провести без данного подтверждения – назначено на следующую неделю. Вы понимаете, что это все меняет. Бракосочетание невозможно…

– Но ведь препятствий нет…

Немцы даже говорили в унисон. Какое странное между ними единодушие!

– К сожалению, есть, – сухо произнес Кромвель.

– Мы дадим вам любые гарантии, станем вашими заложниками до прибытия нужных документов. Свяжите нас, посадите в тюрьму, держите в заключении до тех пор, пока не получите нужные бумаги. Мы готовы на любые жертвы.

Болваны! Я обратился к Кранмеру и епископу Дарему:

– Что вы думаете на сей счет?

Я ожидал, что они поддержат меня, но они грустно покачали головой:

– По нашему мнению, ваше величество, преград для данного венчания не существует.

– Препятствием является вступление еретических правителей в Шмалькальденский союз, – заявил Кромвель, ополчившись на собственное детище.

– Потому что его не одобряет папа? – тихо спросил я, указывая на слабость его аргумента, и воскликнул: – Неужели нет достойного выхода из положения и мне придется сунуть голову в этот хомут?

Я почувствовал себя пойманным в капкан животным, жертвенным быком.

– Со мной плохо обошлись, – пробормотал я, многозначительно оглядев всех присутствующих по очереди. – Да, со мной поступили ужасно.

Уилл:

После этих зловещих слов падение Кромвеля стало делом времени. Генрих убедился, что его главный советник вступил в союз с протестантами по своим тайным резонам. Отсюда оставался всего шаг до предположения, что Кромвель тайно принял их учение и стремился внедрить ересь в Англию. Он был слишком умен, чтобы совершить столь грубую ошибку с выбором невесты, он наверняка знал, какова Анна на самом деле; то есть данный брак входил в его далекоидущие планы.

Генрих VIII:

Под каким-то уместным предлогом (также придуманным Кромвелем) Анну удерживали в Дартфорде, но вскоре не осталось уже мыслимых причин, препятствующих ее переезду в Лондон. С хмурым видом я отдал соответствующие приказы, и леди возобновила путешествие. Планы великолепных празднеств обернулись горькой насмешкой. Я не собирался выставлять напоказ фландрскую кобылу и устраивать ради брака с ней ослепительную и жутко расточительную церемонию. Будем пасти конягу на здоровых и простых выгонах за стенами Гринвичского дворца, где уже установили золотистые парчовые шатры и шелковые павильоны. И все-таки глашатай проехался по Лондону, призывая всех, кто любит своего славного владыку и короля, прибыть в Гринвич на десятый день после Рождества, дабы встретить и выказать верноподданное почтение леди Анне Клевской, ибо вскоре она станет королевой.

На призыв откликнулись десятки тысяч подданных, которые собрались в окрестностях Гринвича на зимних полях для встречи моей четвертой невесты.

Я провел пару бессонных ночей, упорно пытаясь выискать законное препятствие для брачного кошмара. Но ничего не находилось, хотя меня устроили бы самые невразумительные и таинственные аргументы. После церемонии венчания будет гораздо сложнее отменить брак, ведь легче оставить незавершенным неудачное строение, чем разрушить его после окончания работ. Немыслимой казалась даже возможность отложить брак с Анной. Не мог же я заявить, что мне просто расхотелось жениться.

Да, близился тот час, когда мне придется смириться и пойти с ней к алтарю.

В надежде забыться сном я ворочался почти до рассвета. Увы… Поднявшись с королевского ложа, я с трудом спустился по ступеням, постаравшись не разбудить бедного Калпепера, спавшего на тюфяке за кроватью. Тихо, насколько мог, я прошел в темноте к молитвенной нише. Но, начав просить Бога об избавлении от унижения, я закончил мольбой о том, чтобы Он откровенно явил мне Свою волю и ниспослал мужество, дабы я мог принять ее.

– О Господь наш, Отец Небесный, Творец всех вещей… убереги меня от этого фарса, от столь жестокой пародии…

Да, я шептал эти слова онемевшими губами, но внезапно умолк в холодном недвижимом мраке опочивальни, ибо осознал в душе присутствие Бога. Я онемел от величия Господа, от Его сияющего присутствия. Он не покинул меня. Все мои желания растаяли… растворились в Великом замысле, каковой я чувствовал, созерцал и постигал… Свет благодати ослеплял и одновременно умиротворял меня. Суетные метания рассеялись… И мне захотелось – более того, я возжаждал – исполнить все уготованное мне Господом, содействовать исполнению Его воли. Посему мои мольбы сменил блаженный лепет:

– Да, да… душой и телом я принадлежу Тебе, Господи.

Нам с леди Анной суждено обвенчаться, сей союз предопределен на небесах. Причина сего мне неведома, но она будет явлена. Может, у нас родится наследник, коему уготована слава великого поэта или воителя. Наследник… Смогу ли я зачать с ней сына? Ведь сказал же Иисус: «…человекам это невозможно, Богу же все возможно»[109]. Такие плотские вопросы казались ничтожными в момент небесного откровения.

Я поднялся с молитвенной скамеечки, исполненный веры и желания стать верным слугой Господа. Я позвал придворных. Пора приступать к утреннему туалету, отныне каждая минута моей жизни будет посвящена высшей цели. Калпепер заворочался, протирая глаза. Люди хлынули в опочивальню, заполнили ее светильниками, расставили чаши с ароматной водой и разложили нагретые полотенца. До меня вдруг дошло, что мне надлежит жениться, поскольку я могущественный правитель, король, человек в самом расцвете сил. На сей раз все особенности и тонкости подготовки к венчанию доставят мне истинное наслаждение. Я почувствовал себя независимым, отстраненным наблюдателем. (Как праведники, отдавшиеся на волю Господа? Должно быть, они переживают весьма необычные ощущения, когда видят себя со стороны.)

Итак, на церемонии утреннего туалета крупного, еще мускулистого (под слоем жира) мужчину обмыли ароматной водой, вытерли досуха белыми полотнищами и, массируя его кожу, умастили ее розмариновым маслом. Я смотрел, как цирюльник причесывает и подрезает его рыжеватые волосы, невольно отмечая, что нет пока и намека на лысину – обычное поредение и увядание прекрасной шевелюры, каковой она считалась каких-нибудь лет десять тому назад. Борода также стала менее густой, и в ней появились серебристые нити, но она вовсе не выглядела пегой или жидковатой. Короче говоря, передо мной был человек, который успел пожить, но еще производил славное впечатление… Не молодой, но и не старый. Мужчина зрелого возраста.

Далее принесли свадебные наряды. Заказывая их, я пошел на поводу у расточительства. Каждый предмет одежды, начиная с нижнего белья, будто стремился превзойти другие в тонкости и изысканности. И все они соединялись в великолепный ансамбль. Калпепер поднял отделанную белоснежной вышивкой нижнюю рубашку из тончайшего китайского шелка. Ее несли ко мне, и она буквально парила в воздухе; а какое же приятное ощущение подарила дивно гладкая, нежная ткань, скользнув по моей коже, как змей-искуситель. От слоя к слою облачение становилось все тяжелее. Наряд, расшитый золотыми нитями и украшенный драгоценными камнями, восточными жемчугами и серебром из Дамаска, весил немало – поистине, его мог носить только мужчина, обладавший мощью, волей и широтой души.

Мне приходилось надевать доспехи, и я знал, как они давят на плечи… но ничуть не легче был свадебный наряд. Впрочем, разве не мирными доспехами служит отягощенное золотом и прочими драгоценными украшениями парадное облачение?

Итак, меня ждала новая невеста. Меня ждала новая судьба. Конечно, не я выбрал ее, но Господь ведет нас неисповедимыми путями. В таком расположении духа я и отправился на официальную встречу с Анной, принцессой герцогства Клеве.

День выдался чудесный, ясный и морозный. На фоне пронзительно-синего неба сверкали золотые шатры, напоминая рвущиеся в море галеоны. А над ними, словно паруса, живо трепетали на ветру государственные штандарты. Возможно, когда-нибудь люди научатся передвигаться по льду при помощи парусов… Если, к примеру, корпус корабля сделать из очень крепкого многослойного дерева… Ах, сегодня мне все было по плечу, я мог изобрести что угодно, ну хотя бы вообразить!

Я выехал на поле в знатной компании бравых нарядных рыцарей – в общей сложности меня сопровождали шесть тысяч придворных, считая королевских гвардейцев, оруженосцев, пажей, копьеносцев, лейб-гвардейцев во всем их парадном убранстве: алых бархатных нарядах с древними золотыми украшениями и позументами – да, яркие мундиры всех цветов радуги радовали взгляд тем ясным январским утром.

Огромная толпа народа ожидала нас на обширной пустоши – восточный край занимали германские купцы Стального двора[110], грозно поглядывающие на конкурентов из Генуи, Венеции и Испании. Между ними толкался и английский торговый люд – всего около дюжины сотен человек.

С вершины Шутерс-хилл упряжка лошадей в черных бархатных попонах везла в резной позолоченной колеснице Анну Клевскую. Она выглядела как Диана, правящая небесными жеребцами…

Так говорил я сам, и это запишут придворные хронисты. Согласно королевским пергаментам, целомудренная, прекрасная и атлетически сложенная Диана встретилась с величественным, исполненным страсти и великодушным Юпитером. Вы можете прочитать, как великолепно прошел наш царственный прием, как в момент нашей встречи сотряслась земля и возликовало все королевство. Поистине, в тот день мы все верили этому, и я в том числе – и то же самое было запечатлено в хрониках. У истории долгая жизнь – так созревшие плоды годами хранятся в вине.

Бок о бок спустившись с холма, мы с леди Анной проехались по пустоши Блэкхита под ликующие приветствия наших подданных. Темзу (она так и не замерзла) заполонили суда под атласными парусами и флагами, огласившие берега грохотом оружейного салюта.

Так прошла официальная общенародная часть приема. Но как только у Гринвичского дворца увезли колесницу и с лошадей сняли черные бархатные попоны, мое настроение вновь изменилось, в величественном и смирившемся с судьбой короле опять проснулся непослушный мальчишка. Душа моя взбунтовалась. Вернулся ужас перед неотвратимостью предстоящих обрядов. Праведное решение, принятое мной на рассвете, не дожило до заката. Созвав тайных советников и Кромвеля, я начал возмущаться, протестовать и жаловаться.

– Только ради нашего королевства я устроил эту церемонию, ни за какие земные сокровища я не согласился бы пройти то испытание, что предстоит мне завтра.

Я рухнул в кровать, стыдясь собственной слабости. Как далеко мне до святости, хотя еще на рассвете я избрал путь праведника. А ведь подвижники веры проносят ее через все невзгоды и превратности судьбы, живя бок о бок с простыми смертными, стойко перенося тяжкие муки, – сравнится ли с этими светочами духа грешник, забывший о божественных видениях, что открылись ему призрачным утром? Праведники не валятся на ложе, раздраженные и разочарованные в самих себе. Их не переполняют гнев и бунтарские желания.

Мне не хотелось жениться на леди Анне завтра и не захочется никогда. У нее прекрасная колесница, но не колесницу же я уложу в свою постель. Более того, я предпочел бы… накрыть моими меховыми одеялами золоченую карету, а не ее владелицу.

Однако ничего не поделаешь. Завтрашнее венчание назначили на восемь часов утра. Я сам выбрал ранний час, словно хотел как можно скорее со всем покончить… хотя, в сущности, это лишь начало…

Лежа в кровати, я продолжал ругать себя за недостаток смирения, в итоге пришел к разумным обобщающим выводам и понял, что готов вступить в вынужденный брак. Такие неприятности случались с начала времен. (Возьмем хоть Адама и Еву.) Простые люди могут позволить себе такое удовольствие – самостоятельно выбрать спутницу жизни, но король вынужден быть пешкой в собственной игре. Мне повезло, дважды я женился по любви, как обычный человек. Но это осталось в прошлом, так же как и моя юность, и мне следует считать себя счастливчиком. Дважды мне удалось уклониться от королевского долга!

А один раз мое личное пристрастие едва не лишило меня жизни. Браки по любви тоже бывают ужасными. Так вправе ли я рассуждать?

Меня сморил прерывистый и неглубокий сон. Я видел себя маленьким, мать обнимала меня… В снах сбываются все мечты, ибо, насколько я помню, в жизни она никогда не раскрывала мне своих объятий.

87

Утро шестого января. Двенадцатая ночь… мой любимый праздник. Какая ирония в том, что именно этот день свяжет меня с Анной…

Хмыкнув, я отбросил одеяла. Воспоминания – стариковское развлечение. Неужели я дошел до этого? Верно, так больше жить нельзя. Безусловно, любые действия лучше раздумий.

Вновь я опустился на скамеечку перед распятием, прося Господа благословить и направить меня. И опять почувствовал Его присутствие, наполняющее меня силой. Будет ли так всю оставшуюся жизнь? Ведь и манна с небес в пустыне падала лишь по утрам. Не потому ли Иисус говорил ученикам, чтобы они просили только «хлеба насущного»? Я попросил, меня одарили. Что ж, пора идти – венчаться с Анной Клевской.

Кранмер провел брачный обряд. Все было как полагается (за исключением моего оцепеневшего сердца). Зал заполнили придворные, увешанные драгоценностями с ног до головы; их наряды были богато отделаны мехом. Пламя венчальных восковых свечей слегка колебалось на сквозняке. Я надел Анне кольцо с гравировкой: «Да хранит меня Господь», поцеловал ее и назвал своей женой. Но на протяжении всей этой церемонии чувства мои молчали.

Далее последовало традиционное пиршество. За время долгого застолья мы с Анной почти не видели друг друга. Подобно Персею, сражавшемуся с горгоной Медузой, я не смел смотреть на нее, боясь окаменеть до того, как завершатся свадебные ритуалы.

Короткий зимний день подошел к концу, на землю пала тьма. Нам предстояло провести на брачном ложе шестнадцать часов… Что для простых смертных длинная ночь наслаждений, то для короля – тяжкий долг.

Слуги все до единого покинули апартаменты, и мы остались вдвоем. Убранство наших покоев отличалось совершенным великолепием. Огромное ложе застелили шелковыми простынями из Персии, расставленные по углам курильницы источали тонкие ароматы драгоценных благовоний. Подлинной страсти не нужны ухищрения, но, когда она отсутствует, приходится полагаться на их помощь.

Сколько раз в своих грезах я ласкал незнакомых красоток! Я воображал себе сладострастное ристалище, где царит полнейшая свобода и исполняются любые порывы и желания, ибо моя воображаемая дама сердца с радостью приемлет любые игрища. И вот я столкнулся с действительностью: на шелковых полотнищах ширмы колыхалась причудливая тень, там раздевалась Анна. Не умышленно ли она тянет время, или у меня разыгралось воображение? Может, она совсем холодна или испугана не меньше меня?

Скоро от свечей останутся огарки… Я думал, что к этому времени все испытания будут пройдены и закончены. Что же Анна там делает так долго? Я налил один кубок вина, а потом и другой. Пусть затуманится голова, поплывут мысли… Надо было выпить достаточно вина, чтобы заглушить внутреннюю дрожь, но не лишить себя мужской силы – а такая гармония труднодостижима.

Новобрачная вышла из-за ширмы и медленно направилась к кровати. Я двинулся навстречу. В мерцающем свете черты моей жены были неразличимы, да я и смотрел лишь на ее длинные золотистые волосы, раскинувшиеся по плечам блестящими расчесанными прядями.

Анна неловко забралась на ложе. Я последовал ее примеру. Мы посидели рядом на шелковых простынях, глядя перед собой и не смея взглянуть друг на друга.

Она, убеждал я себя, прибыла со своей далекой родины и вышла замуж за чужеземца. Девственница в кровати с мужчиной, проданным в брачное рабство на основании портрета. Как же она, наверное, боится меня! Я, по крайней мере, имел хоть скудное представление о своем выборе; она же не знала ничего. Сердце мое дрогнуло. Мне хотелось утешить кроткую невинную новобрачную…

Зажмурив глаза, я поцеловал Анну и начал ласково поглаживать ее. Не только холод зимней опочивальни, но и природная стыдливость моей молодой супруги требовали, чтобы таинство брака свершилось в темноте и под одеялом. Я задул свечи, стоявшие на ночном столике, и теперь темноту лишь слегка рассеивало пламя горящих в камине дров. Они потрескивали и, казалось, жалобно вздыхали; Анна тоже вздохнула, и напряжение между нами ослабло. Женское тело в моих объятиях стало менее скованным.

Ее ночная рубашка оказалась очень мягкой и теплой, а густые волосы – соблазнительно шелковистыми! Сказать по правде, ужасно приятно вновь держать в объятиях женщину, более того, девственницу. Я робко потянулся к украшенному вышивкой вороту… Но вместо упругой и высокой девственной груди наткнулся на вялые припухлости. Эта женщина давно пережила пору расцвета! Потрясенный, я отдернул руку, испуганно вскрикнув. Анна вздрогнула, и я почувствовал, как она сжалась и отвернулась.

Невероятно! Я подумал, что обманулся, должно быть просто случайно коснувшись подушки. Я обнял ее, пытаясь повернуть ко мне лицом, и мои пальцы погрузились в мягкое, дряблое и дрожащее желе… ее живота.

– Вы солгали! – воскликнул я. – Вы гораздо старше, чем говорите, у вас увядшее тело! Меня обманули!

Она соскочила с кровати, испугавшись моей напыщенной английской тирады. Какое жульничество! Я спрыгнул следом и сорвал с нее все покровы, за которые она хваталась, как утопающий за соломинку, обнажив плоть своей нареченной во всем ее безобразии. Усохшие, опавшие груди, обвисший жирный живот с морщинистой кожей…

– Тьфу! – с отвращением воскликнул я.

Она глянула на меня, прищурив глаза.

– Тьфу! – плюнула она в ответ, показывая на мое мужское копье, свисавшее из-под задравшейся ночной рубашки. – Тьфу! – повторила она и выставила мизинец, явно намекая на размер моего достоинства, и разразилась смехом.

Засим последовал поток отвратительного немецкого карканья, – очевидно, госпожа Клеве поносила меня на чем свет стоит.

А почему бы моему фаллосу и не оставаться маленьким и съежившимся при виде ее уродства! Кудахчущая старая карга!

Я не принял насмешек на свой счет, а взял и запихнул себе подушку под ночную рубашку, чтобы показать ее раздутое уродливое пузо, но она лишь рассмеялась еще громче. И мне тоже не удалось удержаться от смеха. Странно, но смущения я не испытывал. Напротив, эта странная особа развлекла меня, и я чувствовал себя в ее присутствии на редкость свободно. Раньше у меня не бывало такого с женщинами. Наши смешки становились все громче и безудержнее, и вскоре мы оба начали задыхаться, сотрясаясь от хохота.

Потом постепенно веселье утихло, и мы серьезно взглянули друг на друга. В тусклом свете камина, обычно скрывавшем женские недостатки, Анна выглядела еще уродливее и страшнее. Нет, не страшнее, поскольку я уже не боялся ее, как и она меня. Но… Боже милостивый, в какое же нелепое положение я попал! Официально я женат, однако спать с супругой решительно не смогу. А сие, увы, совсем не забавляет.

Я печально понурился и надолго застыл, закрыв лицо ладонями. На меня вдруг навалилась жуткая усталость. Мне хотелось забыться сном, голова начала кружиться. Искоса взглянув на Анну, я увидел, как настороженно она следит за мной, точно птичка за кошкой.

Она все-таки боялась меня. Я присмотрелся к ней повнимательнее, тайно рассматривая ее лицо в щелки между пальцами, и заметил на нем выражение дурного предчувствия, смешанного с животным страхом. Тут мне вспомнилось, как Уилл рассказывал о людской молве, приписывающей дерзкий ответ на мое возможное сватовство Кристине Датской: «Первая королева умерла, ибо он разбил ей сердце; вторую он несправедливо казнил; а третью убил плохой уход после родов». И еще: «Однако, если бы я имела две головы, то одну из них могла бы предоставить в распоряжение кровожадного английского короля». Я подумал, что Уилл сам сочинил эти глупые шутки, и посмеялся над ним. Но сейчас мне пришло в голову, что они могут быть правомерными.

Уилл:

«Могут быть правомерными»! Ах, Генрих, Генрих! Неужели ты столь глух и слеп, раз не понимаешь, кем стал в глазах всей Европы? Когда ты посылал своих представителей подыскать очередную невесту, никто уже не считал тебя завидным женихом. Развод сделал свое дело. Ни одна приличная девица не хотела выходить за тебя замуж! Все они боялись, что это будет стоить им жизни, – по меньшей мере сложилось мнение, что над тобой тяготеет проклятие, из-за которого, возможно, даже помимо твоей воли гибнут королевы Англии. К счастью, в герцогстве Клеве жили столь замкнуто и леди Анна так мало знала об английских сплетнях, что ее брат согласился на ваше предложение. Увы, Генрих, я вовсе не шутил. Более того, я умолчал о самых обидных и злых выражениях… и процитировал лишь те, что повторялись чаще других!

Генрих VIII:

Но что могли знать сплетники?! Они понятия не имели, о чем судачили. И вообще, почему все обычно встают на сторону женщины? Екатерина умерла не оттого, что я «разбил ей сердце». Ее сгубили отрава Анны и собственная глупая гордость. Если бы она вошла в мое положение и смирилась со своим, то никогда не закончила бы свои дни на болоте! Ведь она могла бы купаться в роскоши, радоваться Марии, расцветающей у нас на глазах, и дожить в почете до глубокой старости. А Нэн… слава богу, что люди не узнали об истинной порочности ее души и не догадывались о ее ведьминском уродстве… Иначе бы их охватил страх и ужас и они лишились бы покоя на всю оставшуюся жизнь. Проклятие обезглавленной демоницы даже из могилы преследовало меня! А любимая Джейн! Господь забрал ее у меня, и одному Ему известно, что ради ее спасения я готов был отказаться от королевства. Народ сложил о ней балладу, и даже обо мне в то время отзывались с добротой. Почему же так губительно переменилось с тех пор общее настроение? Во всем виноваты происки Нэн… Она продолжает отравлять мне жизнь даже после смерти, хотя я сделал все возможное, чтобы лишить ее колдовской силы.

Я вдруг явственно ощутил ее присутствие. Ох, я слишком ослаб, чтобы прогнать ее призрак! Пытаясь избавиться от наваждения, я оторвал от лица руки и коснулся плеча Анны Клевской, явно напугав ее.

– Давайте спать, – предложил я, стараясь говорить спокойным и мягким голосом.

Даже не разбирая слов, она могла понять убаюкивающую интонацию. Робко улыбнувшись, Анна последовала за мной на наше нелепое, предназначенное для любви роскошное ложе. Мы натянули шелковистые покрывала. Это была самая спокойная ночь из тех, что проводили новобрачные со времен Марка и Изольды.

Мы проспали все на свете. В дворцовой церкви без нас отслужили утреннюю мессу. В соседнем зале томились слуги, приготовив новые наряды для утреннего туалета и серебряные чаши с пряным вином для услады нашего вкуса. В зале Тайного совета сидели Кромвель, Кранмер и адмирал, желавшие обсудить со мной подробно планы состязаний, турниров и пиров, традиционно устраиваемых после венчания. Они ждали меня с нетерпением и пылкостью – как компания школяров, внезапно прознавших об интрижке учителя. А я избегал их, изображая нерадивого, прогуливающего занятия студиозуса: нынче мы поменялись ролями.

Лучи тусклого январского солнца струились через окно в опочивальню, ничуть ее не согревая. Я глянул на спавшую рядом со мной Анну. Увы, она не стала менее безобразной. Лишенное сил светило милосердно смягчило глубокие рытвины ее оспин, подчеркнув более приятный цвет неповрежденной кожи. Анна тихо похрапывала с открытым ртом, выставив напоказ желтоватые лошадиные зубы. Однако ее вид уже не вызывал у меня отвращения. Теперь она казалась мне союзницей, странной спутницей по несчастью… подстроенному Кромвелем.

Да, это был его замысел. Я считал Крама верным союзником, но кем же он являлся на самом деле? Когда Уолси покинул двор, он очень уместно выплыл из безвестности, играя роль его посредника в запутанных финансовых делах, хотя такая небрежность представлялась нехарактерной для отставного канцлера. Ловко справляясь с разными поручениями, Кромвель превратился в важную персону, – во всяком случае, его считали ответственным, заслуживающим уважения человеком. Гибель Уолси пошла ему на пользу. Благодаря ей он сумел втереться ко мне в доверие. Каким же образом? За счет бессовестных манипуляций с церковью. Ликвидация власти Рима – гениальное прозрение Кромвеля. Приручение английского духовенства – оригинальная задумка Кромвеля. Уничтожение монастырей – грандиозный план Кромвеля. Эти перемены сделали меня главой английской церкви, а монастырские богатства пополнили наследственную казну, опустевшую после войн с Францией. Но чего же в итоге добивался Крам? Никто ничего не делает без надежды получить особую выгоду для себя; теперь я понял это со всей определенностью, хотя раньше у меня бывали сомнения. В случае с Уолси его выигрыш был очевиден, и он, не скромничая, выставил свою победу напоказ. Хотя сам Кромвель не заслужил титулов, не жаждал разбогатеть, не развлекался с женщинами и не стремился достичь высоких рангов или должностей. Он не стал канцлером и не носил золотой цепи. Он не председательствовал в суде Звездной палаты или в парламенте. Ради чего же он так усердствовал? Как бы то ни было, ему удалось стать моим доверенным лицом, незаменимым советчиком и окрутить меня с этой фламандской кобылой – все это входило в его планы. Я знал Кромвеля достаточно хорошо, чтобы не сомневаться: он преследует определенную цель, поскольку никогда в жизни не делал ничего случайно. Поэтому мне оставалось лишь выждать время, приглядевшись к нему повнимательнее. А пока – я посмотрел на Анну – придется делать вид, что мы с ней стали мужем и женой. И тогда я выведу Кромвеля на чистую воду. Причем супруга поможет мне в этом…

Но пусть она продолжает спокойно спать. Я не хотел звать слуг, пока хорошенько не обдумаю будущие действия. Пусть все считают, что мы никак не можем отоспаться после бурной брачной ночи. Это будет мне на руку.

Вот на какие уловки подвигает нас стареющее тело. И дело не в ноющих коленях или слезящихся глазах. Нет. Просто то, что в молодости являлось чистым блаженством, превращается в спасение престижа, а это сомнительное и притворное удовольствие. Брачная ночь становится политическим маневром. И тогда мы, предавшие сами себя, удивляемся, как далеко зашли – вернее, как много прожили на свете.

После полудня мы с Анной, облачившись в наряды, приготовленные для второго дня свадьбы, предстали перед Кромвелем и тайными советниками, прежде чем присоединиться к дневному пиршеству. В короткие зимние дни обед подавали, когда солнце стояло в зените. Я не позволял себе чрезмерного веселья, дабы никто не сделал поспешных выводов. Пусть помучаются, пытаясь понять, что я чувствую; пусть гадают, доволен ли я; и пусть каждый терзается вопросом: чего ждать от короля – милости или опалы?

Трапеза доставила мне большую радость. Я наслаждался, держа людей в неизвестности, в сомнениях, в страхе за свою судьбу. Это скверно, конечно, и даже стыдно. Однако душевные переживания никто еще не называл грехом! Таковыми считались только деяния, а я ничего пока не сделал. В сущности, я вел себя крайне великодушно и по-королевски снисходительно по отношению к своим подданным. Я туманно выразился о «своей благосклонности» к леди Анне и пригласил их присоединиться к «нашему застолью».

На обед в Большом зале собралось полсотни гостей. С нами на возвышении, треща без умолку на своем тарабарском наречии, сидели фрейлины из Клеве, все в одинаково причудливых головных уборах, обрамлявших их лица наподобие сморщенных слоновьих ушей.

Кромвель, как обычно, в простом черном костюме, расположился справа за первым нижним столом и о чем-то серьезно беседовал с Брэндоном. Я заметил, что он не притронулся к вину. А Чарлз, конечно, ни в чем себе не отказывал.

Напротив них, за другим столом, пировали придворные дамы. Вот новая супруга Брэндона – Кэтрин. (Я упорно считал ее «новой», хотя они поженились давно, в тот год, когда родилась принцесса Елизавета.) Рядом Элизабет Блаунт, ныне леди Клинтон. Я окинул ее внимательным и нежным взглядом, но не узнал в ней знакомую мне когда-то Бесси. Она сохранила стройную фигуру, однако часто покашливала, кутаясь в меховую накидку, теплую, насколько позволяла мода. Видно, силы Бесси подтачивала чахотка. До боли знакомые признаки болезни. Хладнокровно отметив их, я невольно вздрогнул. Да, она… вероятно, не доживет до старости. Нам хочется, чтобы спутники нашей юности оставались вечно молодыми, чтобы напоминать нам, какими мы были, а не какими стали. Выходит, лучше умереть молодым? Безусловно, если вас настигнет ранняя смерть, вы сделаете приятно тому, для кого ваше существование является своего рода критерием, пробным камнем.

Мария надела фиолетовое платье. Она обожала этот королевский цвет и, поскольку получила на него право, не видела препятствий к тому, чтобы фиалковым стал весь ее гардероб, включавший помимо платьев головные уборы, туфли и даже носовые платки. Увы, лиловый оттенок не шел принцессе – он придавал ее лицу желтушный оттенок. А вот соседка Марии, на редкость симпатичная особа, отлично знала, какие цвета ей подходят. Бледно-розовый наряд подчеркивал белизну ее плеч, по которым рассыпались золотисто-каштановые локоны. Она болтала о чем-то с сидевшей слева Елизаветой. Ее непокорные рыжие волосы, зачесанные назад, укротила золоченая сеточка. Фрейлины выбрали для девочки скромное коричневое платьице. В свои шесть лет она была на редкость серьезной и чопорной, и издали мне сперва показалось, будто я вижу старую Маргариту Бофор, вновь ожившую, дабы укорять и осуждать меня. От прабабушки Елизавете достались не только манеры, но и живые колючие бусины черных глаз. Однако золотоволосой даме в пенно-розовых кружевах и оборках удалось рассмешить малышку. Кто она, интересно?

Скатерть передо мной оросилась брызгами слюны. Анна заговорила. Я повернулся к ней. Да, она что-то прокаркала, но я не понял ни единого слова. Я сделал знак Хостодену, клевскому послу, и он подошел к нашим креслам.

– Миледи говорит, что ей очень нравится такое благочестивое общество, – сдержанно перевел он.

– Передайте королеве, – сказал я, и это так странно прозвучало, – что мы немедленно наймем для нее учителя. Она должна выучить язык своих подданных.

Анна энергично кивнула, качнув громоздким головным убором. Мне снова пришли на ум слоновьи уши.

– Леди Анна со свитой прибыли в Англию, – продолжил я разговор с послом, – и им пора отказаться от национальных нарядов и одеваться согласно здешней моде. Завтра я пришлю к ее фрейлинам нашу придворную модистку.

Дамы внимательно выслушали перевод, и на их лицах отразилось возмущение.

– Они говорят, что неприлично отказываться от скромных головных уборов, – сообщил Хостоден. – У нас считается безнравственным показывать волосы.

– Абсурд! Если их не устраивают английские обычаи и наряды, то им следует вернуться в Клеве!

Мрачно выслушав это заявление, они выразили желание вернуться. Я изумился и даже почувствовал себя оскорбленным. С такой легкостью согласиться покинуть Англию! Однако моя обида прошла почти мгновенно, ибо я быстро сообразил, что лучше отослать на родину как можно больше иноземцев и заменить их соотечественниками. Во времена моей юности королевский двор блистал великолепием молодости и красоты, я сравнил бы его с летним лугом, где распускаются яркие цветы и порхают бабочки. Под английским солнцем можно отыскать юных и прелестных – пусть они украсят своим присутствием столицу.

Анна вздрогнула, испугавшись того, что останется в одиночестве. Я мягко коснулся парчового рукава и почувствовал, как она напряжена.

– Вы английская королева, и вам будут прислуживать английские фрейлины, – сказал я, и Хостоден довел до ее сведения мои слова. – Здесь теперь ваша родина. И я предоставлю… пошлю…

Я бросил мимолетный взгляд на Кромвеля, поднял палец – и советник мгновенно оказался возле меня.

– Ваша милость?

– Вы обеспечили леди Анну всем необходимым, за исключением ознакомления с нашим языком, – укорил я его. – Я желаю, чтобы вы незамедлительно подыскали ей учителя, человека искусного в преподавании, чтобы уже к Сретению моя жена могла прекрасно изъясняться по-английски.

Задание было из разряда неосуществимых, однако Кромвель смиренно поклонился, чуть раздвинув губы в легком подобии улыбки.

– Да, дорогой Кромвель, – небрежно продолжил я. – Мне не терпится услышать, как моя драгоценная, возлюбленная жена заговорит на моем родном языке. Это сделает мое счастье полным.

Тень беспокойства омрачила его чело, за которым скрывалось так много усвоенных в Италии идей. Но он быстро овладел собой.

– Как вам будет угодно, ваше величество. Я с радостью готов исполнить любое ваше желание.

«От исполнения моих желаний зависит и ваше благоденствие, – подумал я, – и само ваше существование».

Я величественно кивнул ему и ласково потрепал Анну по щеке.

Вечером, после легкого ужина из холодной оленины, пудинга и хлеба, стража доложила о приходе некоего юноши. Мы с Анной уже собирались уединиться в нашем «брачном будуаре» и отпустили всех придворных и слуг. Они с удовольствием удалились – несомненно, чтобы в своем кругу посмеяться над моей участью и пожалеть меня. Что ж, их веселье будет весьма скоротечным.

Я велел впустить посетителя. Вошел парень и поклонился.

– Кто вы?

– Меня прислал лорд – хранитель малой печати для обучения госпожи Клевской, да хранит ее Господь.

Он выставил напоказ корзину с книгами и письменными принадлежностями.

Крам… Он, как всегда, отважно бросился исполнять поручение. Кто бы еще додумался прислать учителя, чтобы начать уроки тем же вечером?

Я пригласил молодого наставника присесть за стол рядом с новобрачной.

– Мое… имя… Анна.

– Ваше… имя… Мартин.

– Его… имя… король Генрих.

Их воркование убаюкало меня, и я прекрасно проспал вторую ночь моего нового брака.

88

Следующие дней десять Анна полностью посвятила изучению английского. Меня поразили ее сосредоточенность и усердие. По утрам, покидая опочивальню, я целовал супругу в щеку и говорил: «Доброе утро, милая». По вечерам я тоже награждал ее целомудренно легким поцелуем, шепча: «Приятных снов, дорогая». На четвертое утро она уже сумела произнести «доброе утро», а вечером ответила: «И вам желаю того же, супруг мой». Спустя несколько дней Анна начала заботливо интересоваться моими государственными делами, заседаниями Совета и грядущими свадебными торжествами и турнирами. Вскоре у меня будет Говорящая лошадь.

Она послушно (как и подобает прирученному животному) согласилась с отправкой сопровождавших ее женщин обратно в Клеве, с назначением нового штата слуг и с приходом модистки для снятия мерок и пошива нового гардероба. С готовностью отказавшись от головного убора «слоновьи уши», она проявила, как ни странно, отличный вкус, выбрав прекрасные ткани и изысканные фасоны нарядов. Безусловно, природа одарила ее такой статью, что она могла позволить себе любые излишества в одежде – как в крое, так и в цветовой палитре. Все это сильно походило на воспитание и выездку породистой лошади.

Дни мои проходили в тайных совещаниях, обсуждениях последних дипломатических донесений, касавшихся «прелестных отношений» Карла и Франциска. Нельзя допустить, чтобы они пронюхали о неудаче моего нового брака, и, никому не доверяя, я решил, что должен сыграть так, чтобы даже Кромвель ничего не заподозрил. Поэтому я изображал счастливого новобрачного и, отстраненно оценивая свои действия, сам восхищался своими способностями к лицедейству. Однако этим даром, по моим подозрениям, обладают все. А самые талантливые лжецы те, кто сокрушается: «Я совсем не умею врать, у меня все написано на лице».

Продолжалась подготовка к большим государственным торжествам. Пришлось до тонкостей соблюсти правила дипломатического этикета, и вот в конце января на ристалище дворцового комплекса Уайтхолла установили традиционные турнирные барьеры; в небо взмыли яркие разноцветные знамена, а зрительские трибуны украсились эмблемами Тюдоров.

Крам устроил милое новшество: застеклил королевские ложи и поставил там жаровни. Мы смотрели состязания через стекло.

В день королевских турниров поднялся буйный ветер, небо сплошь затянули облака, серый сумрак казался непроницаемым. Но в королевских ложах царило лето со всеми сопутствующими теплому сезону приметами – оживленным щебетанием и глубокими декольте.

Анну нарядили в золотистое бархатное платье с парчовыми вставками и квадратным вырезом, а голову ее украсила золотая диадема, усыпанная изумрудами, – по последней моде. Все это выглядело чересчур броско для состязаний.

– На… э-э-э… у нас в Клеве не бывать такая зрелище, – старательно выговорила она.

Еще бы, куда вам. Какая, должно быть, невыносимая скука жить в герцогстве Клеве! Бедняжка – прибытие в Англию и провозглашение королевой, должно быть, стало невероятным и потрясающим событием в ее простой жизни. Что ж, пусть наслаждается… ибо эта нелепая пародия продлится всего несколько месяцев, пока союз Карла и Франциска не закончится неизбежным разладом.

Заиграли трубы. Сигнал громко и ясно прозвенел в морозном воздухе. (И почему, интересно, холод усиливает резкость звуков и яркость цветов?) Я поднялся с кресла и дал знак начинать. Молодые рыцари, цвет Англии, собрались, чтобы развлечь нас, стареющих защитников своей страны.

Я скосил глаза на Брэндона. Он откинулся на спинку кожаного кресла, привезенного с Востока. Последнее время он изображал из себя султана, дескать, его старым костям удобнее на мягких персидских оттоманках, а курение кальяна (по-моему, этот дым ужасно вонял) улучшает его настроение. Он наблюдал за сражением из-под полуопущенных век. У него появилось некоторое сходство с бычьей лягушкой, вылезшей на лист гигантской кувшинки, но я помнил, какое страстное у него было лицо в 1524 году и как сверкали из-под забрала его глаза, когда он едва не убил меня на турнире…

– Пожалуй, мы могли бы удивить их парой славных приемов, да? – сказал я, похлопав его по плечу.

Он не ответил. Либо слух начал подводить его, либо он полностью погрузился в свои мысли. Не важно. Сидящий рядом с ним Кромвель с неодобрением показал на кальян.

Я невольно заметил, что наше общество поделилось на две группы: пожилые мужчины и молодые женщины, причем последние жадно следили за выступающими на поле рыцарями.

В Анниной половине ложи расположились ее новые придворные дамы и фрейлины. Я поглядывал на них, умудренный жизнью ценитель очарования юности, – так мне представлялось…

В памяти вспыхнуло белое видение: волна кружев… черно-белый Майский день, когда Анна бросила носовой платок Норрису… Я даже подумать не мог, что боль бывает такой живучей. Она пронзила меня, и я ощутил прилив слабости.

Вновь взмыл в воздух квадратик кружевной ткани, но это уже не было воспоминанием. Изысканная дама в розовом, которую я заметил на свадебном обеде, бросила платочек Калпеперу, и он ловко закрепил этот шелковый знак внимания на своих доспехах. Однако девица вряд ли была влюблена в него – она вертела головой направо и налево, то и дело принимаясь оживленно болтать с соседками. А до этого терзала и комкала в руках несчастный платок. И когда Калпепер упал, юная леди едва взглянула в его сторону.

Она прижала к груди пухлую ручку, и вдруг мне все стало ясно: именно ради этой особы Калпепер интересовался бархатом, намереваясь обольстить ее.

Очевидно, он не преуспел. Ни одна девушка не будет следить за своим соблазнителем так небрежно, как эта сиротка – как бишь ее имя? Говард? – смотрела на Калпепера. Его уже уносили с поля, на снегу пламенела кровавая дорожка, но госпожа Каштановые Локоны, хихикая, шепталась с другой фрейлиной.

Желая погреть обутые в легкие туфельки ножки, она подставляла их к жаровне, касалась на миг раскаленного металла и быстро отдергивала. Это была опасная игра, после шестого или седьмого раза подошвы просто сгорят, и тогда бедняжка закричит от боли.

Я подобрался к ней по проходу и снял с нее туфельку. Ее ножка оказалась теплой и крошечной, как у ребенка. Неужели ноги могут быть такими пухлыми и розовыми? Сколько я себя помню, мои ступни всегда были твердыми и мозолистыми. А девичья ножка была сама сочность, иного слова не пришло мне в голову.

Посмотрев на ее лицо, я отметил, что девичьи щечки тоже мягкие, сочные и розовые. На них поблескивали слезы, а полные губки дрожали. Мне еще не приходилось касаться столь восхитительно трепетного и при этом такого чувственного создания… и в то же мгновение я понял, что должен обладать ею.

Я ничего не сказал. Просто встал и вернулся на место.

Решено. Она будет моей. Для обладания ею достаточно одного моего слова. Я жил в мире, где все желания удовлетворяются. Ужасало их отсутствие. Оно подавляло меня, превращало в мертвеца.

И вот я вновь ожил. Желание означало жизнь. А я хотел госпожу Говард так неистово, что одновременно сгорал от стыда и изнемогал от страсти.

В ту ночь я не смог заснуть. Ибо испытал столь же сильные чувства впервые с тех пор, как во время светской инвеституры (25 июня 1525 года; мне никогда не забыть эту дату) увидел очаровавшую меня Анну Болейн. Может, это тоже колдовство? Нет, теперь уж меня не проведешь. Чарами ведьма воспользовалась позже. А мое чувство, возникшее в тот день, было подлинным и неоскверненным.

Пережить его вновь?! Я уже не надеялся испытать нечто подобное, и вот оно пришло нежданно-негаданно – в моем-то возрасте!

Я пролежал целую ночь без сна, грезя о наслаждениях любви, радуясь сознанию того, что вскоре произойдет, ибо имел власть приказывать и получать все, что захочу. Калпеперу не сравниться со мной. Да, промежуток между зарождением и исполнением желания исполнен блаженной пытки. Но только в это время полностью принадлежит нам предмет нежной страсти.

Рядом тихо похрапывала Анна. Я глядел на нее с теплым чувством – ведь она странным образом способствовала оживлению моей теперешней жизни и будущему счастью. Если бы не случилось этого брачного договора, я, возможно, продолжал бы тосковать, скорбеть и пережил бы все свои желания. Я убедил себя в этом. Я испытывал благодарность даже к Франциску и Карлу. Без их враждебности я никогда не согласился бы на вынужденный брак, не обзавелся бы королевой, а королеве не понадобились бы фрейлины…

Ну, довольно! Что за глупости. Смешно радоваться тому, что чей-то отец однажды ночью познал чью-то мать, а повивальная бабка подоспела вовремя и не свалилась с лестницы, потому что нащупала впотьмах свечу… Главное заключалось в том, что я опять безумно влюблен – мне словно подарили второе рождение. Жизнь идет своим чередом, и бесполезно чрезмерно волноваться о том, что именно изменило ее ход. Впустую потрачено мгновение, если оно не приближает влюбленного к возлюбленной, за исключением мысленного наслаждения грядущим счастьем.

Травмы Калпепера оказались незначительными. Наконечник копья слегка задел его бедро, попав в щель между ножными доспехами. Хирург прочистил рану и наложил на нее розовую шелковую повязку.

– Ее подарок, – лукаво прищурившись, заметил Калпепер, когда вернулся в мои покои для продолжения службы.

Он осторожно размотал шелковую повязку и почтительно положил ее на свой ночной столик.

– Чей? – спросил я как можно небрежнее.

– Моей прелестной кузины, – ответил он. – Я говорил вам о ней перед прибытием королевы.

– Я забыл имя.

– Екатерина Говард. Дочь Эдмунда Говарда, младшего брата герцога.

Да-да, я вспомнил. Я всегда заслуженно причислял Эдмунда к категории людей безнадежных – пьяниц, распутных монахов и дезертиров. Этот бедняга умер в долгах, поскольку был бездельником.

– После смерти ее жалкого папаши, – продолжил он, – Екатерину опекала одна из пожилых родственниц, вдовствующая герцогиня Норфолк.

Плохая наследственность, жалкое воспитание… Это кое о чем говорит… Во мне шевельнулось чувство опасности, но его быстро заглушило негодование. При таких запросах даже Владыку Небесного можно счесть недостойным.

Ее глаза излучали невинность. Я увидел в них все, что желал знать. (Куда запропастилась моя убежденность в том, что каждый умеет изощренно лгать? Она растворилась – наряду с другим опытом, приобретенным путем страданий, – в водовороте любви.)

– Вам уже удалось овладеть ею?

– Нет, – хмыкнув, признался он. – Я все жду подходящего момента.

Я лишь пожал плечами, стараясь скрыть охватившее меня облегчение. Она невинна! В противном случае я не смог бы обладать ею – не вынес бы того, что кто-то другой уже наслаждался ее телом.

Так было с Екатериной и Анной Болейн! Другие мужчины обнимали их, раздвигали им ноги, и пронзали их нежные лона, и достигали с ними верха наслаждений, извергая липкое семя… мерзость, мерзость! Отвратительно, гнусно подбирать объедки чужого пиршества. Такое унижение лишает человека достоинства.

Люди удивлялись, за что я полюбил мою Джейн. За чистоту. Меня привлекла ее невинность, я знал, что ни один мужчина еще не прикасался к ней.

Нужно быстрее объясниться с Екатериной Говард, пока Калпепер не успел обесчестить ее. После этого она будет не нужна мне. Да, сознание того, что меня опередили и она успела поразвлечься с другими соблазнителями, могло уничтожить зародившуюся любовь. Я должен быть первым и единственным.

– Надо подыскать вам жену, – сказал я Калпеперу.

– Я предпочел бы обойтись любовницами, – со смехом ответил он.

– Нет, – решительно возразил я. – Для утоления страстей вам необходима супруга. Оставьте в покое госпожу Говард. Девственность является ее единственным приданым. Не стоит грабить ее.

– Воля ваша. – Он пожал плечами. – Хвала Господу, я не баба, мне не приходится извлекать пользу из собственного целомудрия.

Целомудрие. Чистота. Скромность. Добродетельность. Мужчины высмеивают и порочат эти качества. Однако воспламеняются и благоговеют, обнаружив их в женщине.

На следующее утро я направился в кабинет Анны, якобы послушать, как проходят ее уроки английского, и по пути все поглядывал по сторонам, надеясь увидеть в ее покоях Екатерину Говард. Камеристки прислуживали королеве ежедневно, на них лежали разные обязанности: они должны были мыть гребни, чистить гардероб и проверять его на наличие вшей, раскладывать по местам драгоценности. А на церемониях ее величество сопровождали придворные дамы более высокого ранга. Поэтому именно в апартаментах Анны я мог увидеть госпожу Екатерину.

Анна занималась наедине с Мартином. Надо признать, этот заикающийся юнец оказался гениальным учителем – его ученица делала большие успехи в английском.

– На… басаре…

– Базаре…

– На базаре есть яблоки, груши, сыр унд…

– И…

– И… репа.

Они разразились довольным смехом. Меня порадовало, что уроки доставляют удовольствие Анне. Наверное, ее подавляло мое присутствие. А сейчас она казалась такой жизнерадостной! Я не замечал в ней обычной вялости и сдержанности.

– Отлично, милая, – сказал я, входя в кабинет.

Смех тут же оборвался. Это задело меня.

– Ну-ну, – мягко укорил их я. – Не обращайте на меня внимания. Так что же еще есть на рынке? Возможно, откормленный боров?

Но они оба словно онемели. Увы, тайная надежда встретить по пути госпожу Говард не сбылась, Анне мой приход не доставил удовольствия, и я разочарованно отправился обратно в свои покои. Как бы мне хотелось вскочить на лошадь и поехать на охоту, забыв о делах и чувствах. К сожалению, скачки теперь были не для меня. Последнее время седло ужасно досаждало моей язве, боль в ноге стала непереносимой. А промозглый февральский день лишь усилил мою хандру. И я решил испробовать последнее из оставшихся мне удовольствий – хорошо посмеяться с Уиллом.

Когда общество надоедало мне настолько, что не помогало даже вино, шуточки Уилла спасали меня. Незаметно он стал значить для меня больше, нежели просто шут, развлекающий своего короля неиссякаемым остроумием и непристойными сплетнями. Я нашел в нем внимательного слушателя и мудрого собеседника. Особенно мы сблизились после смерти Джейн, когда мне невыносимо было слушать окружавших меня дураков, я имею в виду настоящих болванов, а не комедиантов. Занудные тупицы вкрадчиво лепетали мне банальности вроде «время залечивает любые раны», «вы воссоединитесь с ней на небесах», «она огорчилась бы, видя, как вы предаетесь отчаянной скорби». Только один Уилл имел достаточно чести и мужества, чтобы сказать: «По-моему, ты согласился бы обменять остаток земной жизни на четверть часа разговора с ней о каких-нибудь милых пустяках». И с ним я мог согласиться.

Теперь я все чаще полагался на Уилла, сам же ругая себя за это. Ибо знал, что нельзя искушать судьбу, оказывая человеку слишком большое доверие и попадая в зависимость от него. Он становится незаменимым, и что делать потом? Достаточно вспомнить, как меня обманули Уолси, Мор, да и сама Джейн.

Он пришел ко мне в обычном платье. Теперь Уилл редко нацеплял колпак с колокольчиками, шутовской наряд оскорблял его чувствительную натуру и требовался только в тех случаях, когда ему приходилось выступать на публике. Нелепо было бы звенеть бубенчиками, являясь в одиннадцать утра в королевский кабинет.

– Уилл, – буркнул я, – я совершенно растерян и безнадежно одинок.

Его проницательные темные глаза изучали меня.

– Ерунда, Хэл. – Кроме него, никто так меня не называл. – Тебя просто скука заела. И если ты хорошо подумаешь, то поймешь, что я прав.

– А что же, по-твоему, скука? Поделись-ка со мной.

Первые же слова Уилла магическим образом развеяли тоску.

– Она ужасна. Скучающий человек глядит на все с отвращением. Он не может заставить себя действовать, а лишь это способно исцелить его и развеять хандру. Стрельба из лука? Нет, слишком холодно, кроме того, мишени надо ставить снова – стоит ли хвататься за соломинку? Музыка? Слушать ее утомительно, а сочинять обременительно. И так далее. Скука является самым неуправляемым из множества недугов. Она неизбежно превращает вас в грандиозное ничтожество, в величайшего бездельника… Ее кузина – лень, а сестрица – меланхолия.

– В твоих устах это звучит романтично и обреченно.

– Может быть, – пожал он плечами. – Самое странное, что болезнь эта легко излечима. Достаточно взяться за работу, и все как рукой снимет. Физическая деятельность удивительным образом рассеивает скуку. Однако если уж она напала на человека, то он обычно ослаблен до такой степени, что не в силах разорвать ее оковы. Он не способен и шагу ступить, ведь для этого нужно пошевелиться и поставить одну ногу перед другой.

– Верно, я ослаб. Но не от скуки. Уилл, я… влюблен!

Он спокойно воспринял это поразительное признание.

– М-да, любовь, конечно, самое надежное средство для лечения скуки. Она никогда не подводит, принося быстрое облегчение. Однако в конечном счете и тут имеется недостаток, ибо ничто не вечно. В общем-то… кто предупрежден, тот вооружен. И кто же она?

Он не добавил «на сей раз». В его голосе не было сарказма, скорее одобрение и откровенная заинтересованность.

– Девица из придворных.

– Ну, я и не думал, что ты встретил ее в лесу. Где же еще ты можешь познакомиться с людьми, как не при дворе? Твой выбор, надо признать, существенно ограничен. Но полагаю, ты и сам все понимаешь.

– Она молода, невинна и свежа. Как роза без шипов!

– Понятно, безымянная красотка. С полным набором телесных прелестей, способных породить любовь в таком пресыщенном и опытном волоките, каким ты себя числишь. Извечная «юная дева». О Хэл, какая скука!

– Как ты можешь так говорить?

– Скучно все, что предсказуемо. Сколько раз на праздновании Двенадцатой ночи нам показывали маскарадное представление об Амуре и Психее, и уже с первых же мгновений ты знал, что ей придется пройти все подстроенные Венерой испытания: разборку громадной кучи перемешанного с пшеницей риса, доставку из подземного царства Персефоны волшебных притираний и так далее. А твой внутренний голос стонал, повторяя: «Боже мой, опять придется смотреть все это!» Ничего удивительного, финал известен и неизбежен. С тобой и твоей «розой без шипов» все ясно. Банальщина. Ты идеализируешь ее, во всем доверяешься, а она предаст тебя либо с молодым любовником, либо с самим божественным Хроносом. И ты опять будешь страдать.

«Даже Уилл не способен меня понять!» – ошеломленно подумал я.

– Попробуй почудить, Хэл. Влюбись для разнообразия в старую вдовушку. Вот это будет веселенькая история!

– При чем тут история! Я же живой человек! И я создан не для того, чтобы оправдывать надежды любителей пикантных историй и сочинителей мифов. Разве я не имею права на счастье?

– Ты впадаешь в детство! Право на счастье… Да ты не имеешь права даже на жизнь. Твое существование – подарок. Дар, которого боги лишили принца Артура, а потом и королеву Джейн. Нет никаких прав, только дары. Хотя можно получить их побольше, действуя известными, проверенными временем способами. К сожалению, к ним не относится союз пожилого, впадающего в детство мужа с юной и по-детски игривой новобрачной.

– Но я не волен в своих чувствах. Пойми же ты, они овладели мной! – вскричал я.

Едва произнеся это признание, я почувствовал силу своей страсти – ее нельзя победить, ей следует отдаться и удовлетворить ее.

– Ах, вечно тобой что-то овладевает, – наконец сказал он. – Ты не можешь жить просто, Хэл, тебя постоянно посещают призраки желаний! Им еще не тесно в твоей земной оболочке?

– Не тесно! Для жизни человеку необходимо множество желаний!

– Для жизни человеку необходимо дружить со своими желаниями, а не с воинством чуждых фантазий.

– Слова, слова! Слов у меня больше нет, есть только леди Екатерина…

Вот я и проболтался.

Он рассмеялся:

– А я-то думал, что это имя ты теперь не выносишь.

– Скорее уж имя Анна! Что поделаешь, если каждую третью женщину в христианском мире называют Екатериной, Анной или Елизаветой? Неужели мне придется искать среди неверных Мелисанду или Заиду?

– Вероятно, да, если ты будешь влюбляться с такой частотой. Тебе еще нет и пятидесяти, и грядущие лет двадцать – по меньшей мере! – тобой будут овладевать страсти и пристрастия – жажда любви сильна. Так что Англии может оказаться маловато.

Я не мог удержаться от смеха. Уилл самые запутанные ситуации умел раскладывать по полочкам. Это всегда удается логически мыслящим умникам, не поддающимся, как иные, пылким чувствам. Такие философы приносят огромное утешение тем, кто приступил ко второй главе своего романа и спустился с небес на землю. Они высмеивают любовную магию, а ведь с нее все начинается.

Он удобно устроился на здоровенной подушке возле камина.

– Итак, тебе нужно разработать план завоевательной кампании. Как думаешь, успеешь ты одержать победу до Пасхи?

Я позволил ему болтать, но едва слушал его. Мне пришло на ум, что есть огромное препятствие на пути к госпоже Екатерине Говард. И оно заключается в ее фамилии. Северяне Говарды слыли ярыми приверженцами старой религии. «Как весело жилось в Англии, пока просветители не заплыли на наш остров», – проворчал однажды герцог. Да и весь их род отличался консерватизмом, в штыки встречая каждую реформу. Связь с девицей из Говардов могла привести к отказу от всех моих преобразований, начавшихся с упразднения папского суда в Англии. Вдруг Екатерина лишь приманка, за которой скрывается медвежья яма? И если я попадусь…

Есть ли способ заглотить наживку, не попавшись при этом на крючок? Должен быть. И я найду его.

Екатерине, так же как ее кузине Анне Болейн, удавалось избегать меня, хотя на сей раз по чистой случайности. Я ни разу не встретил ее, когда приходил к королеве с официальными визитами, частоту и продолжительность каковых не смел увеличивать, дабы мое внимание не вызвало у Анны обманчивых надежд на счастливую семейную жизнь. Этого мне вовсе не хотелось. Она с тревожащей быстротой усваивала не только язык, но и английские традиции и манеры, уже вполне прилично, на школьном уровне, беседовала на повседневные темы, завела приятельские отношения с обеими моими дочерьми и рьяно занялась планированием садовых работ, которые намеревалась провести в середине апреля, когда кончатся заморозки. Возможно, ее разочаровало наше супружеское «соглашение», но она этого не показывала. Похоже, трудно будет вырвать у нее свободу, когда придет подходящий момент.

Приходилось прикладывать немало усилий, чтобы держать Кромвеля в неведении и усыпить его подозрительность. Несомненно, он был умнейшим человеком в моем королевстве, хитрым и проницательным, чуть ли не провидцем; легендарной считалась его интуиция как в личной жизни, так и в политике. Я предпринял всяческие предосторожности, чтобы он не догадался о моих истинных чувствах к нему – увы, в свое время я переоценил его достоинства – и тем более к королеве Анне.

Через несколько дней после венчания Кромвель робко поинтересовался, не превзошла ли супруга мои ожидания. Поскольку ответ мой мог быть как утвердительным (учитывая ее неожиданную способность находить прелесть в любой ситуации), так и отрицательным (уж больно нехороша!), я хмыкнул и проворчал: «Отчасти». Это насторожило его, и я понял, что перегнул палку. Человек, который ждет подвоха, замечает гораздо больше, чем тот, кто чувствует себя в полной безопасности. В будущем следовало позаботиться о спокойствии Кромвеля, чтобы он показал свое истинное лицо или, по крайней мере, свое подлинное отношение к лютеранству.

Англия между тем находилась в странном положении (я признавал это, несмотря на то что мне не нравились ни последствия, ни выводы): в глазах всего мира мы стали протестантами, и те реформы, которые я заботливо и основательно проводил ради упрочения истинной веры, опирались как раз на существование протестантизма (это название стало более модным, чем лютеранство). Каковы же мои нововведения? Во-первых, изменился я сам, поскольку сознательно пошел на разрыв с Римом и добился признания незаконным моего порочного брака с Екатериной. Во-вторых, я установил высший закон в моей стране. Я просил Господа указать мне истинный путь и узрел его. Посредники между мной и Богом больше не нужны. Церковь с ее традициями и обрядами следовало направить по другому пути.

Но лютеранство, то бишь протестантизм, нацеливалось и на общественную жизнь. Оно делало из человека толкователя мироустройства и в конце концов обращало его к земным ценностям. Эдак со временем у нас исчезнут храмы и божественные учреждения. Останутся только человек, человечество и гуманизм[111], и весь мир начнет вращаться вокруг людских делишек и заносчивых стремлений. Дойдет и до того, что король всего лишь человек. Тогда почему бы простому смертному не стать королем?..

Я презирал протестантизм! Он неизбежно приведет к анархии. И в этом заключался парадокс. Благополучие Англии покоилось на опасной самостоятельности, которая могла ввергнуть нас обратно в хаос варварских законов. И я обязан пройти посередине между этими губительными крайностями – властью Рима и анархией. Этот путь был ясен для меня, хотя идти по нему становилось все труднее. Но не собьется ли с дороги юный Эдуард, когда унаследует трон?

Протестантизм притягивал Кромвеля, но он не мог предвидеть, к чему сие учение приведет. Крама и его сторонников необходимо остановить. Нужно срочно уничтожить источники протестантизма в Англии, иначе, когда Эдуард взойдет на трон, тайные течения вырвутся наружу и сметут его мощной волной.

При дворе полным ходом шла подготовка к переезду в Виндзор, где мы собирались провести весну и встретить Майский день. Под окнами уже выстроились череда повозок, и слуги целых два дня паковали и аккуратно укладывали скарб. Согласно заранее составленным описям, все наши любимые вещи следовало перевезти в Виндзорский замок. Самые хрупкие изделия, конечно, не трогали. В каждом дворце имеются свои редкости: чудесные музыкальные часы, неподъемный орган или картины, чьи изменчивые краски не выдерживают капризов погоды. Именно поэтому, бывая в разных резиденциях, я везде с удовольствием находил множество старых и любимых с детства вещей.

Гринвич уже опустел, и я остался здесь лишь для того, чтобы просмотреть кое-какие докучные государственные бумаги, которые следовало срочно подписать и отправить канцлеру. Мне нравилось находиться в только что покинутых помещениях, когда все, что составляло их жизнь, переносилось в иное место. В приятной легкой меланхолии я бродил по опустошенным покоям, никогда себе не отказывая в этом удовольствии и придумывая тот или иной предлог для небольшой задержки.

Сегодня, избавившись от последнего из императорских посланников (Карл по-прежнему называл Франциска братом, какая досада!), я решил прогуляться по коридорам до покоев королевы. Там я в очередной раз удивился, какими просторными выглядят пустые залы – вдвойне или втройне больше, чем с мебелью. Лишенные стульев, столов и прочего убранства, они становились безликими и уже не отражали привычек и характера своих владельцев. Тени прошлого в основном привязываются к осязаемым предметам: к занавесам, которые маячили перед глазами, когда произносились важные слова; к узору мозаики на деревянной панели, запавшему в память в роковой момент жизни. Без них призраки исчезали. Здесь когда-то жила Екатерина, и Анна тоже… И Джейн, когда была еще фрейлиной. Время от времени эти покои менялись до неузнаваемости, другими казались не только стены, но и открывающийся из окон вид.

Я выглянул из восточного окна малой гостиной. Внизу текла Темза, полноводная, поднявшаяся от весеннего паводка. Я обернулся. Какая свобода кругом! Сердце наполнилось радостью. Меня всегда волновали перемены, начало нового этапа жизни, что и символизировали для меня опустевшие покои.

В душе у меня зазвучала музыка – полузабытая музыка другой гостиной, другого времени. Пребывая в странном умиротворении, я не задавался вопросами, просто прислушивался к смутно знакомой мелодии. В тихой печали, укрывшейся за плотной завесой прошлого, таится особая прелесть…

Впрочем, это не было грезой. Фальшивые ноты резали слух, а ведь в памяти всплывают только верные…

Покрутив головой, я пошел на звук, который доносился из дальних комнат. Я миновал приемный зал, первый совещательный кабинет. Музыка стала отчетливее, живее. Остановившись у развилки коридора, я прислушался. Бесполезно. Затаив дыхание, я помедлил еще несколько мгновений и вдруг догадался, куда мне надо идти. Да, разум всегда помогал мне принимать правильные решения. Конечно же, музыканты предпочитают играть при естественном освещении. Поскольку окна шли по левой анфиладе королевских залов, я свернул туда и вскоре… застыл в полнейшем оцепенении, не смея даже дышать. Передо мной была пустая гостиная с изысканным верджинелом, над которым склонилась госпожа Екатерина Говард, и ее пальцы порхали по желтоватым клавишам из слоновой кости. Я наблюдал за ее стараниями. Играла она неуверенно, однако девичье лицо сияло от удовольствия. Мне отлично знакомо чувство человека, которому выпала возможность в одиночестве помузицировать, пытаясь овладеть новым инструментом. Оно превосходило все плотские удовольствия, все наслаждения мира.

Каждая нота звучала звонко и ясно, ликующе взлетая в весенний воздух. Я долго не осмеливался выдать свое присутствие. Потом подумал, что подслушивать нечестно, и вошел в гостиную, решительно шагая по потертым половицам.

– Госпожа Говард, – просто сказал я, – замечаю, что вас тоже радует благозвучие верджинела.

Она ахнула и съежилась, словно ребенок, пойманный за какой-то шалостью.

– Ваше… ваше величество… – пролепетала она и неловко вскочила, приподняв юбки.

Резко отодвинутая скамья с грохотом упала.

– Нет-нет, не волнуйтесь…

Я ненавидел, когда меня смущаются и боятся. В официальных случаях, разумеется, такое было вполне приемлемо.

– Я и сам с удовольствием занимаюсь музыкой в уединении и подбираю любимые мелодии, когда никто меня не слышит.

Наклонившись, она подняла опрокинувшуюся скамью.

– Прошу вас, – продолжил я, надеясь, что мне удалось придать голосу самый успокаивающий тон, – не прерывайте ваших занятий. Я обычно с наслаждением слушаю леди Марию, а еще на верджинеле когда-то играла…

Нет, только не Анна Болейн… Я подавил ужасные воспоминания о ней и ее музыкантах, которые вылезали из всех щелей, как черви после дождя.

– …леди Елизавета, – с легкой запинкой закончил я. – Где же вы научились так хорошо музицировать?

– В доме моей бабушки, – улыбнулась девушка, приглаживая юбки. – Со мной занимался учитель.

– И давно ли? Должно быть, вы учились долгие годы.

Я присел рядом с ней на узкую скамью.

– Нет. Я занималась… – она чуть задумалась, – всего один год. С тринадцати лет. Хотя училась очень усердно. И продолжала играть уже без учителя.

– Очевидно, вы любите музыку?

– Обожаю.

Она опять улыбнулась.

Меня поразило, как быстро она освоилась. Впрочем, так зачастую бывает, когда встречаются любители искусства – избранное призвание помогает справиться со смущением и стирает границы между людьми, даже если они в неравном положении. Мы говорили на одном языке, и все иные понятия потеряли значение. Увлекшись музыкой, я даже забыл о своей страстной любви к Екатерине. Сейчас я видел в леди Говард лишь понимающую слушательницу.

Я пробежал пальцами по клавишам, вспоминая забытые мелодии. Потом мы поменялись ролями, и я внимал ее игре. Продолжая выводить знакомую мелодию, Екатерина вдруг радостно рассмеялась, а я взирал на ее раскрасневшееся лицо с густыми черными ресницами. Меня захлестывали смешанные чувства, возрожденные и усиленные звуками музыки и даже, как ни странно, самим верджинелом с его сколотыми старыми клавишами.

Повернув голову, она посмотрела на меня, не уклончиво, как благовоспитанные девицы, но открытым и смелым взглядом. Голубые глаза с темным ободком ярко сияли. Ее лицо было обольстительным, отчужденным и невинным одновременно, и вдруг мне показалось, что именно меня ждала она здесь…

– Екатерина, – наконец сказал я, изумившись тому, какую уверенность обрел мой голос, – мне очень нравится, как вы играете, и я готов музицировать рядом с вами всю жизнь. Я многое утратил, но не безвозвратно, как боялся, а на время. И мне хочется поделиться с вами вновь обретенным даром и дать вам… подарить… все, что ваша душа пожелает, – вяло закончил я.

– Новый верджинел? – предположила она. – Да, клавиши на этом уже…

Она не поняла меня!

– Конечно новый. Но, милая, я хочу спросить вас…

А хотелось мне задать определенный вопрос: «Сможете ли вы полюбить пожилого мужчину, которому скоро стукнет полвека, и выйти за него замуж?»

– …не пожелаете ли вы стать моей…

Королевой? Глупо просить кого-то принять корону. Это само по себе вознаграждение!

– …не пожелаете ли вы стать моей женой?

Она глянула на меня, как на безумца. Потом, запинаясь, ответила:

– Я не могу… это невозможно… у вас уже есть супруга.

Ответ Анны Болейн! Я почувствовал, как меня затягивает в воронку времени, где ничего не меняется, где мы обречены на веки вечные повторять одни и те же ошибки, слышать одни и те же ответы… «Вашей женой я быть не могу, у вас она уже есть; а вашей любовницей я быть не хочу…»

– У меня нет жены! – Эти слова уже были сказаны когда-то. – Я имею право аннулировать наш брак.

Вот это уже нечто новое. Право, заслуженное долгими шестью годами испытаний.

– Вы хотите сказать, что… я стану королевой?

– Да, если согласитесь стать моей женой.

Она ошеломленно помотала головой:

– Ничтожная камеристка Екатерина Говард станет королевой Англии?

– Моя милая, – сказал я, тщательно подбирая слова, – одним из величайших удовольствий, дарованных королю, является привилегия самому решать, кто достоин высоких почестей и царственного положения. И лишь благодаря мне избранные достигают известности и признания, коих они заслуживают. Не думаете же вы, к примеру, что в Ирландии мало одаренных и прекрасных людей? Однако все они рождаются, живут и умирают в безвестности… удобряя землю, подобно навозу. Вы, – прошептал я и коснулся пальцами ее идеально округлого, изящного подбородка, – рождены носить корону. Екатерина, будьте моей женой.

– Но ведь ваша супруга, леди Клевская…

– Она получит щедрое содержание. Не вините себя в предательском вытеснении вашей госпожи из моего сердца. Мы с ней не были мужем и женой. Но стали братом и сестрой и впредь сохраним добрые родственные отношения.

Она долго хранила молчание.

– Я не могу поверить… – пролепетала скромница. – Вы разыгрываете меня.

– Ничего подобного! Если вы желаете испытать мои чувства, то пусть так и будет! Я не буду искать с вами встреч, пока Кранмер не даст нам церковное благословение.

– Правда?

– Разумеется, правда! Праведная девушка должна оставаться невинной до венчания.

Она упала на колени и покрыла поцелуями мою руку.

– Добрый король Генрих, вы не представляете, что делаете. Я не достойна быть вашей женой.

Ее губы были теплыми, мягкими и влажными. Меня охватило возбуждение.

– Ерунда. Только недостойные принимают возвышение как должное. Ваша сдержанность говорит об обратном.

Ее губы продолжали ласкать мою руку. Я высвободил ее и поднял девушку с пола.

– Моя любимая Екатерина, – сказал я. – Я благодарю Господа за этот день. Ждите и верьте. Вы изумитесь, увидев, как быстро я устраню все преграды!

Солнце заливало пустую гостиную; пылинки плясали в ярких лучах весеннего света. Волшебный мир, волшебная встреча. Я поцеловал руку Екатерины. Она ахнула, отступила и убежала из комнаты, точно резвый ребенок.

Испугана она или взволнована? В любом случае юная прелестница забыла о правилах приличия и не искала оправдания своему бегству.

Милое дитя, которое вновь научит меня играть и радоваться жизни! Вспотевшими от волнения ладонями я коснулся верджинела и закрыл его крышку.

89

Каждую среду в течение семи недель между Пасхой и Троицей Кранмер устраивал в краснокирпичном Ламбетском дворце приемы для прелатов и придворных, развлекая гостей концертами. Архиепископская резиденция раскинулась за Темзой, как раз напротив Вестминстерского дворца и аббатства. Проведенные здесь весенние вечера дарили дивную усладу всех человеческих чувств. Прекрасны были долгие закаты над простором прохладной реки; тонкие ароматы влажной земли и первых цветов рождали волнующие воспоминания; таяли во рту пшеничные пирожки со спаржей и рыбой, к которым подавали белое вино, приправленное душистым ясменником; ласковый майский ветерок дул в распахнутые окна, наполняя грудь свежестью. А слух радовала музыка, исполняемая на прекрасно настроенных виолах, дульцинах, лютнях. Звучал и итальянский клавесин. Иногда Кранмер предлагал нашему вниманию нечто совсем экзотическое, к примеру корнет – духовой инструмент, сделанный из слоновой кости.

На тех вечерах меня радовало буквально все, мир тонул в дымке любовных грез, ибо зачастую туда приглашали и Екатерину Говард – благодаря ее увлечению музыкой, а также влиянию дядюшки герцога и епископа Гардинера. Страсть к музыке, видимо, среди этих эстетов и традиционалистов считалась некой привилегией. Протестанты не одобряли ее, считая «легкомысленным занятием», именно поэтому леди Анну Клевскую не обучали игре на музыкальных инструментах. По правде говоря, чувственные восторги были свойственны как раз «добрым католикам», а приверженцы «новых взглядов» находили удовольствие в строгой и простой жизни. Но скучной до зевоты!

Встречи в Ламбетском дворце делали меня счастливым. Наш уговор с госпожой Говард оставался в силе (и я лишний раз убедился в необходимости следить за Кромвелем). Встретив осень жизни, я обрел спасительный приют, где придутся кстати все ценности, что я успел накопить. Теперь я смогу спокойно греться в теплых золотистых лучах заходящего солнца, почивая на лаврах и предвкушая новые свершения. Грядущая осень, несомненно, принесет мне новый урожай. Екатерина подарит мне славных сыновей, и тогда Мария или Елизавета уже не будут нужны Англии.

Вскоре поползли слухи о том, что новое увлечение свело короля с ума. Припомнили Анну Болейн и рассуждали, не одними ли колдовскими снадобьями и приворотами пользовались обе дамы. Они ведь кузины, вот и поделились по-родственному. Нет, теперь все было иначе. С Анной я растрачивал свои силы, захваченный сверкающим, сокрушительным для мира и меня самого вихрем. А Екатерина… ах, ее красота, ее совершенство…

Думая о моих чувствах к ней и пытаясь представить их зримое воплощение, я то и дело воображал уединенную лесную идиллию. Однажды, во время верховой прогулки, мне захотелось посидеть в тиши дубравы и заодно дать лошади передохнуть. Я привязал ее к дереву, немного прошелся, увидел удобный камень и присел на него. Коричневели кроны над головой, под ногами темнел коричневый ковер из ломких опавших листьев. На мне были коричневые бриджи и чулки и такие же башмаки. Вокруг камня у моих ног росли поганки разнообразных оттенков коричневого: сливочного, бурого и рыжего, как шубка горностая. Меня изумило богатство коричневой палитры. И вдруг я увидел нечто особенное – крошечного синего мотылька, раскинувшего крылышки на резном дубовом листе. Это чудо переливалось на ржавом фоне, словно самоцвет в бархатной оправе.

Екатерина стала тем самым сверкающим мотыльком в непроглядной осени моей жизни. Совершенная, блистающая, рожденная для того, чтобы радовать мир своей красотой… И ее предназначение полностью осуществилось. Я дорожил ею, защищал ее, души в ней не чаял. Но не был ослеплен до безумия.

Кромвеля не приглашали в Ламбетский дворец на эти изысканные вечера, а он на удивление неумело скрывал свою заинтересованность. Ах, его агенты наверняка докладывали ему обо всем, что там происходило, – играли ли сочинения Таллиса[112], и на каких лютнях, и даже какой строй в них использовался, – но они не могли, однако, узнать чужие мысли, хотя хвастались, будто умеют с пятидесяти шагов считывать речь по движению губ. Удручающее известие. Кромвеля огорчило, что его исключили из культурной жизни, словно он оставался в глазах окружающих всего-навсего сыном кузнеца из Патни в заляпанных навозной жижей башмаках. Как большинство реформаторов и борцов за строгую чистоту нравов, он жаждал участвовать в тех самых, осуждаемых им легкомысленных развлечениях.

Делая вид, что наши очаровательные музыкальные среды его нисколько не волнуют, он продолжал рьяно трудиться. Поздними майскими сумерками оранжевый шар солнца отражался в сотнях оконных стекол высившегося на берегу дворца, и, отчаливая на королевском баркасе от пристани Йорк-плейс (тамошние владения были недавно расширены и переименованы в Уайтхолл), я обычно видел фигуру Кромвеля в его кабинете. Он даже не открывал окон… Должно быть, не желал поддаваться соблазнам животворной весны?

Вечера в Ламбетском дворце помимо услаждения всех человеческих чувств радовали экскурсами в славное прошлое. Там для бодрых ветеранов – Говарда, Брэндона, Фицуильяма, Лайла и других – неизменно оживали события 1520 года. И порой верилось, что мир совсем не изменился. Тогда еще не слышали о Мартине Лютере, не разгоняли монастыри. Подмастерья и ученики не пытались нарушать вековые традиции; сыновья ювелиров не вынашивали сумасбродных идей, стремясь к законоведческой деятельности. Несмотря на некоторую закостенелость, жизнь 1520 года была надежной и уютной, как старые тапочки.

А сейчас Англия зависела от Кромвеля, затворившегося в своем дворце. Понимая это, завистливые аристократы с удовольствием чернили его, вливая словесный яд в мои уши.

– Ваша милость, я слов не нахожу, – заявил Генри, сын Томаса Говарда, граф Суррей. – Поведение Кромвеля настолько вопиюще… настолько…

– Не находите слов? Странно, почему же некоторые считают вас лучшим сочинителем Англии, – проворчал я.

Действительно, были умники, которые выделили особый период: «от Лидгейта[113] до Суррея», подразумевая, что в этом промежутке никто не написал достойных стихов.

– Так что постарайтесь оправдать это мнение, приятель, – добавил я.

– По-моему, он вопиюще груб и вульгарен.

Он был прав, разумеется. Но почему-то у меня возникло ощущение, что камешек брошен в мой огород. Ведь я сам возвысил Кромвеля, сделав его своим советником.

– Он неплохо разбирается в живописи и скульптуре Италии, – вступился я за него.

Надо сказать, Суррей с таким важным видом повествовал о своих путешествиях по Франции и встречах с флорентийскими поэтами, будто приобщился к высшему цвету мировой культуры.

– Можно созерцать шедевры, но не понимать их. Любой босяк в Италии окружен великими произведениями искусства, но что он в них смыслит? Даже великий Рим до недавнего времени считался всего лишь сборищем пастухов. Форум, по которому ходил Цезарь, захвачен ничтожным сбродом!

Верно, все верно. Люди забывают собственную историю и живут как дикари в великом храме Венеры.

– Бродяга Кромвель незаконно припал к царской кормушке, – продолжил Суррей. – А его место в кузнице. Северяне не зря были убеждены в его пагубном влиянии. Требования последнего «Паломничества» показали, как страдает добропорядочный честный народ под властью Кромвеля.

Он улыбнулся мне – ослепительно и молодо. Очевидно, подумал я, его жизнь хороша и безбедна.

– «Паломники» были изменниками, – мягко напомнил я. – Несколько сотен этих мятежников пришлось заковать в цепи и повесить. Не подразумевают ли ваши слова, что вы согласны с ними?

– Отчасти, в том, что касается выскочек…

На его лице появилось выражение, которое я называл «умильной маской Суррея». Ироничный изгиб губ, шутливый блеск в глазах… Говард словно говорил: «Смотрите, какой я дружелюбный и милый, несмотря на мои поистине впечатляющие полномочия, высокородное положение и таланты». На самом деле он заблуждался, поскольку не выглядел ни приветливым, ни привлекательным.

– А кого, собственно, вы имеете в виду? Кто такие эти ваши «выскочки»?

– Кромвель…

– Кромвели у нас пока не размножились. Вы употребили множественное число, так назовите же других.

– Педжет, – неохотно добавил он. – И Одли. И Денни. И Сэдлер… – Имена так и хлынули из него, точно поток, нашедший крошечную щель в стене дамбы… – И Сеймуры! – напоследок бросил он, передернувшись от ненависти.

– Который же из них? – небрежно поинтересовался я, словно меня это почти не волновало.

– Оба! Эдуард с его благочестивым, алчным ханжеством и Том с его пиратскими замашками – самодовольный чванливый хвастун. Никто из мужчин, конечно, не воспринимает его всерьез, поэтому он обратил свои чары на дам. О да, он метит высоко… по-моему, заглядывается на леди Марию. Впрочем, я далеко не одинок в этом мнении. Ваш брак с их сестрой окончательно вскружил им голову.

«Глупец, подумал бы о своей голове, – мысленно усмехнулся я. – Ты можешь как угодно ругать Кромвеля, но он никогда не обольщался на свой счет и не терял осторожности. Он не стал бы так опасно откровенничать».

– Они происходят из древнего благородного рода, – заметил я, презрительно глянув на Суррея. – Именно на честных и благопристойных англичанах строится будущее нашего королевства.

– Да-да, – поспешно согласился он, изо всех сил стараясь быть обаятельным. – Безусловно, Кромвель им и в подметки не годится… ибо Сеймуры не вынашивают тайных планов, разве что стремятся добиться всяческого признания своих заслуг. Впрочем, разве нам известны желания Кромвеля? Такое впечатление, что мирские дела его совершенно не интересуют. Потому-то его и прозвали… – он растерянно улыбнулся, – дьяволом.

Мне хотелось расхохотаться, но ситуация не позволяла.

– Да, мне говорили, что некоторым умникам удается заключить сделку с Сатаной. Обдумав все за и против, они подписывают договор с ним, так же как вы, к примеру, проворачиваете делишки с антверпенскими ростовщиками. Скажем: «Крайне заинтересованный господин такой-то обязуется с большими процентами вернуть выданную ссуду в двадцать тысяч фунтов к Духову дню тысяча пятьсот сорок второго года» – раз, и денежки в кармане. Или: «Продаю душу за оговоренные услуги» – получите и распишитесь. Кромвель, по-видимому, решился на такое… и существует так много признаков…

Он понял намек. Вся обманчивая игривость исчезла с его лица.

– Мой дорогой, приятель, да что с вами…

– Екатерина! – воскликнул Суррей.

Казалось, он вышел из транса.

Увидев, что мы увлечены разговором, Екатерина подошла к нам и игриво похлопала кузена по плечу.

– Пора уже занимать места, – укоризненно сказала она ему, – иначе вы ничего не увидите.

Ее весьма своевременное появление спасло нас от углубления в опасную тему. Она с усмешкой глянула на Генри. Он приходился ей двоюродным братом, но наследственные черты явно достались им от разных предков. Стройный Суррей был блондином. А малорослая пухленькая Екатерина – яркой шатенкой. Их роднила разве что светлая кожа.

Я предложил ей руку, мы выбрали места и приготовились слушать произведения для язычкового духового инструмента, написанные молодым сочинителем из Корнуолла.

Приземистый и смуглый, он и вправду выглядел как типичный корнуоллец. Его волшебные мелодии западали в память, они не походили ни на что слышанное мной раньше и навевали воспоминания о безвозвратно ушедшей юности, об утраченной кротости, нежности.

После выступления я поговорил с ним. Сначала я с трудом понимал музыканта из-за странного произношения – оказалось, мать говорила с ним исключительно по-корнийски. Я похвалил его игру и спросил, откуда он черпает вдохновение.

– В народной музыке, ваша милость, – ответил он. – Похожие мелодии популярны в Бретани. Мы с отцом частенько бывали там, и пока он занимался своим делом, я занимался своим.

– А кто ваш отец?

– Рыбак, ваша милость.

– А вы?

– Меня интересует музыка.

– И только?

– Да. Я музыкант.

– А кто же продолжит дело вашего отца?

– Возможно, сын какого-нибудь скрипача полюбит море, – сказал он, пожав плечами.

Как просто. Высказанная им идея звучала очень свежо и логично. Вот истинный сын нового просвещенного века! Неужели и к нему Суррей отнесся бы с презрением? Мне позиция музыканта очень понравилась!

Зачастую после окончания концертов мы с Екатериной прогуливались по садам архиепископского дворца, любуясь пасторальными видами. Эти уединенные места раскинулись выше по течению, в самом Ламбете, а напротив него на другом берегу реки темнели громады Вестминстерского аббатства и дворца. Ламбет с его тихими тропами, аллеями, дорожками, вымощенными округлым булыжником и поблекшими кирпичами, располагал к тому, чтобы сбросить обувь и плащ и воскликнуть: «Да, друзья, мы, конечно, обсудим вопрос о церковных налогах… но сначала давайте посидим на травке, выпьем немного вина!» Все на свете, даже государственные дела казались здесь не важнее приятельских разговоров. И потому все представлялось возможным.

Мы с Екатериной частенько останавливались у реки на ступенях большой пристани. Ее освещала дюжина светильников, дабы кто-нибудь неосторожный не поскользнулся на влажных каменных плитах. От причальных тумб тянулись канаты к спящим у пристани величественным баркасам, задравшим носы с позолоченными резными гербами. Суда спокойно покачивались на волнах в ожидании благородных владельцев, чтобы развезти их по особнякам Стрэнда.

Лодочники могли подслушать наши разговоры, поэтому, продолжая прогулку, мы обычно немного удалялись от пристани. Вдоль берега тянулась наша любимая дорожка, выложенная кирпичом. Мы шли по ней до конца, слушая тихий плеск волн. Ламбет, древний и вместе с тем такой уютный, был неотразимо прекрасен в мае. Думалось, перед нами открыты двери в рай. И в этом раю рядом со мной моя жена…

Я обнял ее за плечи и привлек к себе.

– Ожидание становится невыносимым, – пробормотал я.

Хмельной вечер породил предчувствие того наслаждения, что ожидало меня ежедневно после того, как начнется моя новая супружеская жизнь.

– Нет нужды откладывать то, чего мы оба жаждем.

Пылко кивнув, она прильнула ко мне.

– И мы легко достигнем желанного союза, – громко произнес я, словно стараясь убедить самого себя. – Перед Господом Анна так и не стала моей женой.

– А по мнению Кромвеля, однако, она принадлежит вашей милости душой и телом, – переливчатым звонким голоском заметила Екатерина.

Кромвель в этом уверен? Ох, что же с ним делать…

– Кромвелю придется смириться с разочарованием, – вяло признал я.

– Ну, раз он так ловко устроил столь неудачный брак, пусть теперь сам ломает голову, как исправить положение, – игриво предложила она. – Ведь когда ребенок напроказничал, матушка заставляет его убрать за собой. Если я плохо вышивала, то герцогиня всегда заставляла меня переделывать работу.

Моей возлюбленной Екатерине, внучке знатного рода, приходилось рукодельничать, как простой служанке!

– Наверное, вас изрядно утомляло вышивание?

– Увы, да. Зато я научилась делать аккуратные стежки. Хотя поначалу получалось неряшливо и некрасиво.

– Но вы тогда были маленькой.

– Не младше, чем леди Елизавета. А ведь она уже отлично управляется с иголкой и прекрасно вышивает, так ровненько!

Елизавета… Какое мне дело до того, что делает Елизавета?

– Да, давайте-ка предоставим Кромвелю с его талантами решить эту задачу, – с усмешкой согласился я. – Ему придется распустить затейливо сплетенный им узор.

– Он поймал вас в клетку, – рассмеялась она. – Пусть теперь сам и освобождает.

– Мне не нужна свобода, птичка моя, я хочу остаться в золотой клетке с вами.

Ее рука взлетела и ласково коснулась моей щеки. Мерцающие вдали факелы лодочников озарили призрачным светом ее лицо с левой стороны… И оно превратилось в загадочную полумаску.

– Вы прекрасны и таинственны, как серебристая луна, – проворковал я, склоняясь и целуя ее.

Она ответила мне пылким, жадным и сладким поцелуем. Я затрепетал, вздрогнул, охваченный мощным желанием.

– Нет-нет… – с жаром прошептала она. – Милорд!

Мне стало стыдно. Я испугал ее, поставив под удар ее невинность.

– Простите меня, – задыхаясь, прошептал я, подавляя разыгравшуюся страсть.

Она поплотнее запахнула плащ. Господи Иисусе, как же я посмел?..

Екатерина заплакала.

– Я не хотел обидеть вас. Но все это так… противоестественно.

В тот момент я почувствовал это со всей остротой.

– Нам необходимо обвенчаться немедленно. Довольно ждать. Сколько же можно бродить по берегам Темзы, сгорая от желания? – риторически спросил я, чувствуя, что меня возбуждает даже плеск речной воды. – Завтра же поговорю с Кромвелем.

Она по-прежнему вздрагивала, пряча лицо под капюшоном.

– Успокойтесь, – мягко сказал я.

Вскоре слезы ее высохли. Я обнял Екатерину за плечи, и мы направились к ожидавшему ее баркасу. По пути она доверчиво прижималась ко мне, но когда впереди замаячила фигура ее дяди Норфолка, весело улыбнулась, сбросила капюшон и побежала к пристани.

Все молодое поколение Говардов ожидало ее на палубе: кузен Суррей, леди Норрис, Мария, вдова моего покойного сына Фицроя, – но Екатерина затмевала их всех. Гребцы отчалили от пристани, слабые отзвуки музыки разнеслись над волнами, испещренными золотистыми дорожками факельного света, а я вдруг задумался о том, какие чувства испытывают люди, принадлежащие к такому большому и древнему роду.

90

Пробудившись задолго до рассвета, я с особым удовольствием вдохнул свежий весенний воздух. Каждый час теперь казался драгоценным, редкостное благоухание пронизывало каждое мгновение дня. Щебетание птиц за окном было мелодичнее музыки, искусно исполняемой на виолах. Ах, как прекрасен мир! Скоро Екатерина станет моей женой, и я вновь обрету спутницу, с которой смогу наслаждаться чудесной полнотой жизни.

Тихо постанывая, на тюфяке за моей кроватью заворочался Калпепер. Протирая глаза и продолжая что-то бормотать, он сел. От него несло винным перегаром. Я осуждающе глянул на этого молодого здорового красавца, маявшегося похмельем. Какое надругательство над дарованной человеку жизнью! Он испортил чудесное утро, как чирей уродует девственные ланиты.

Я должен срочно увидеть Кромвеля, если хочу в ближайшем будущем осуществить мои радужные планы. И я послал за ним, хотя последнее время не баловал его своим вниманием. Он явился так быстро, что я готов был поверить словам молодого Генри Говарда о дьявольском сговоре; только Сатана способен перемещаться с такой стремительностью.

Чисто выбритый и бодрый, он всем своим видом изображал верного слугу.

– Ваша милость, вы вызывали меня? – спросил он с изящным поклоном, и лишь звенящий голос выдавал его страстное желание угодить мне.

– Дела на Континенте приходят в разлад, небеса над ним нахмурились, точно в серые мартовские дни, – начал я.

– Сир?

– У меня больше нет необходимости в союзе с герцогством Клеве! – резко заявил я. – Вы его устроили, вам его и расторгать.

– То есть…

По лицу его скользнула надменная улыбка.

– Леонардо да Винчи – сам! – разобрал арки и павильоны, воздвигнутые для коронации принцессы Екатерины. А он считается великим мастером, недаром же Франциск скупает все его картины и даже наброски! И однако, Леонардо не гнушается уборкой грязи, оставшейся после его трудов. И теперь вам предстоит сделать то же самое!

– Сир? – На лице его отразилось мучительное замешательство. – Прошу вас, поясните, что вам угодно. Я не художник и не умею возводить арки, увенчанные херувимами. Не под силу мне и изображать мадонн в иноземных пейзажах.

– Да уж, мой пейзаж вы испоганили жуткой пародией на Святую Деву!

Он непонимающе взирал на меня. Каков актер!

– Я говорю о леди Анне Клевской! Мадонной… то есть, в сущности, матерью… ей никогда не бывать, а политических причин для брака далеко не достаточно. Франциск и Карл разошлись, как рассеиваются облака в марте, кроме того, береговая линия нашей обороны защитит меня лучше, чем союз с захудалым герцогством Клеве. С вашей стороны было ошибкой, ужасной ошибкой лишить меня возможности счастья. Так исправьте же то, что вы так умело испортили!

– Мне казалось… вы полюбили леди… королеву, – промямлил он.

– Я люблю и моих охотничьих собак, а в детстве обожал первую подаренную мне лютню. Но для брака такой любви мало!

Вместо того чтобы ответить смиренно, он начал расхаживать по кабинету – хотя я не давал ему разрешения! – и наконец с задумчивым видом взглянул на меня. (Он действовал так, словно действительно имел выбор – исполнить мой приказ или нет. Зачем он испытывал мое терпение?)

– На такую мысль вас, очевидно, навел Норфолк, – сухо произнес Кромвель, прищурив глаза. – Он хочет использовать вас в своих целях.

– Я не позволю этого никому! – взревел я.

Каков наглец!

– И меньше всего вам!

Он вздрогнул, а я подчеркнул:

– Да-да, вам! По всему королевству люди судачат о том, что именно вы используете меня. Ради своих тайных протестантских планов. Вот и докажите мне, что болтуны лгут. Разорвите оскорбительный союз с протестантами, который вы состряпали так основательно – хотя на поверку он не прочнее раскрашенного папье-маше одной из символических арок Леонардо. Сделайте это.

– Ваша милость…

Он заметно помрачнел.

– Поторопитесь. То, что построено, может быть разрушено!

Вызов он принял почти мгновенно.

– А какое положение будет у леди Анны?

Я раздраженно махнул рукой:

– Поместье… дворец… королевское обеспечение.

Так вот что беспокоило Кромвеля. Я задумался. К Анне я испытывал своеобразную привязанность. Можно сказать, полюбил ее, хотя и странной любовью.

– Она станет мне сестрой вместо моей любимой Марии, которая так рано покинула этот мир, – продолжил я. – Я буду содержать и баловать ее. Ведь у меня не осталось родных, – сказал я, удивляясь прихотливости собственных мыслей.

– Вам необходимо более определенно выразить ваше желание, – холодно заметил он.

Стерпев его наглость, я выдал распоряжение:

– Анна будет титуловаться «сестрой короля». Ей предоставят королевскую резиденцию… Мы с ней останемся друзьями.

– Высокое и почетное положение…

Он что, издевается надо мной? Я сурово глянул на него.

– Жаль, что с недавних пор я в этом сомневаюсь, – задумчиво закончил он.

– Ох, Крам! – рассмеявшись, воскликнул я.

Я уклонился от ответа. Пусть послушает, как я смеюсь, и остается при своих подозрениях. В глубине души я понимал, что Кромвель становится опасным, он сильно изменился с тех пор, как начал служить короне. Он больше не был полезен ни мне, ни Англии. И тому имелись свидетельства… свидетельства, которые он не мог скрыть: его очевидное сочувствие протестантам в Европе, странная терпимость к еретикам и реформаторам, нехарактерная для него небрежность соблюдения шести статей – «Кнута о шести ремнях», очевидные интриги ради союза с герцогством Клеве.

И все-таки, зная о грехах этого человека, я любил его и поэтому медлил с окончательным решением. Мне хотелось сохранить уравновешенность. И не хватало мужества довериться интуиции, чтобы сразу… покончить с Кромвелем. Убрать его из моего окружения. Всякий раз при встрече с ним я говорил себе: «Завтра… послезавтра я так и сделаю…» – и каждый раз он свободно покидал мой кабинет, облеченный прежней властью. Но скоро он лишится ее. Очень скоро…

Несомненно, я дал ему повод для опасений, а напуганный Кромвель был верным слугой. Он освободит меня от брака с Анной. Хорошо, что мне в голову пришло предложить ей иные, родственные отношения. Дело невиданное, конечно, так же как и наш брак. Однако если жизнь в Клеве действительно тосклива, то Анне наверняка не захочется возвращаться домой.

Давненько я не был так доволен. Прохаживаясь по кабинету, я размышлял о том, что же именно привело меня в столь чудесное расположение духа.

Само собой разумеется… Редкому человеку дарована возможность возродиться к новой жизни. Анна Клевская лишь подобие Екатерины Арагонской, иностранная принцесса, я не мог быть ей мужем! Однако на сей раз, не тратя годы на получение папского разрешения, мне достаточно поручить Кромвелю узаконить наш развод, только и всего. Анна не будет взывать к чужеземным правителям и предъявлять на меня права. Она станет моей сестрой, и мы сохраним дружеские отношения.

Меня ждет Екатерина Говард! Она воплотила в себе достоинства Анны Болейн, еще не ставшей жестокой, бессердечной и порочной. Великое чудо (ибо непостижимы промыслы Божьи), что мне дали второй шанс.

В тот вечер, как обычно по четвергам, я собирался отужинать с королевой. Приятно, никуда не спеша, сидеть перед весело потрескивающим камином. Наша трапеза меня не разочаровала и на сей раз.

Анна нежно приветствовала меня на пороге гостиной и показала на столик у распахнутого окна, за которым уже сгущались летние сумерки. Туда же переместилось мое любимое уютное кресло с бархатными подушками.

– Новая игра? – спросил я.

Как же она полюбила игры!

– Ja! – просияв, подтвердила она по-немецки. – Она називаться «Фойна».

На игральной доске я увидел рисунок в виде воронкообразной фигуры – узкой на одном конце и широкой на другом. По краям ее расположились резные фигурки лошадей и человечков и разноцветные деревянные монетки.

– Объясните-ка мне правила.

– О, ja. Карашо. Надо отнимать богатство монастырей для новый мир, фсе запасы… шерсть, одежда, фсякие фещи, и патом менять их на деньги и купить за них шеловеков, то езть фоинов и… они фоейфать между себя.

Игра оказалась затейливой и сложной, в основе лежали источники доходов десяти стран и их политические цели. В зависимости от того, как использовались деньги, сражения могли заканчиваться по-разному.

Когда часы пробили полночь, Англия погрязла в войне с Францией, в то время как император бездействовал, наряду с Шотландией, а папа благоденствовал, собирая земные богатства.

– Оставь все как есть! – предупредил я. – Мне хочется закончить нашу партию, узнать, каков будет итог.

– Я рада, что фам ошень понрафилась фоенная игра, – рассмеявшись, сказала Анна.

– Где вы нашли ее?

– Сама придумать.

– Сама? Вы сами придумали такую игру? – ошеломленно уточнил я.

Она настоящее сокровище! Математик, банкир, стратег. Ах, и почему только она родилась женщиной? Бедняга Уолси. Если бы он усвоил хоть треть того, в чем преуспела Анна!

– Бог одарил вас по-царски, милая. Жаль, что я не могу назначить вас канцлером казначейства… или военным министром.

– И пошему не могете? – любезно поинтересовалась она.

– Потому что вы королева, – ответил я.

«Правда, будете ею недолго, – подумал я. – А после развода – почему бы и нет?.. Увы, невозможно. Однако понадобится кем-то заменить Кромвеля… Нет, абсурд!»

– Доброй ночи, дорогая, – коротко сказал я, поцеловав ей руку и кивнув на прощание.

Я быстро возвращался по коридору в свои апартаменты, стараясь не поддаться собственному порыву. Казнь королевы встревожила бы англичан гораздо меньше, чем назначение ее министром финансов.

Через две недели Кромвель доложил мне, что устранил все препятствия для развода. «Причина» была найдена: ранняя помолвка Анны с герцогом Лотарингским. Но главным аргументом являлось отсутствие консумации.

– Отсутствие консумации или моя неспособность консумировать брак?! Выражайтесь яснее, Крам!

– Разумеется, последнее… более убедительно… – ответил он, пожав плечами. – Однако будет вполне уместно, если вы представите этот брак как политический союз, который предпочли не доводить до конца.

– По вашим словам, я ношу корону не на голове, а на своих половых органах.

Он окинул меня взглядом, будто говоря: «В вашем случае, сир, это возможно».

– Сначала вы ославили меня как рогоносца при разводе с Болейн, а теперь намерены осрамить как импотента! – проворчал я.

– Вы же сказали, что желаете получить свободу! Для этого надо всего-навсего сыграть несложную роль в смешной пьеске. К сожалению, другого предложить не могу.

Считался ли комедией развод с Нэн? Вряд ли. Она прелюбодействовала… любая ведьма заслуживала смертной казни, к тому же будучи изменницей…

– Королю не пристало забавлять публику, – сдержанно заявил я.

– Вы позабавите ее еще больше, сев на телегу с «ранней помолвкой». А если оседлаете «немощную» клячу, то наверняка завоюете поддержку и сочувствие любого мужчины в Англии. Строптивый петушок порой заставляет страдать каждого человека.

– Но я не каждый! У короля особое положение… на него возложена исключительная ответственность…

Большая ответственность во многих отношениях.

– Вы вправе были бы отказаться, если бы оставались бездетным, – возразил он, – или в случае невозможности иметь детей в дальнейшем. Вдруг вам попросту явился Святой Дух и возвестил, что не всякая женщина будет вам достойной женой? – добавил Кромвель.

В его устах избирательность моей слабости звучала как духовное мужество.

Я задумчиво хмыкнул. Боже, в чем вопрос? Я сделаю признание, и дело с концом. Надо мной посмеются день-другой, неделю-другую, зато я буду свободен и обвенчаюсь с Екатериной гораздо быстрее, чем закончится по-черепашьи медленное разбирательство дела о помолвке Анны с герцогом. О моя Кэтрин, вы увидите, как я люблю вас! Я готов пережить насмешки. Они ничего не значат для меня, ведь я смогу обладать вами на неделю, на день, на час раньше.

Анна получила распоряжение незамедлительно переехать в Ричмондский дворец – якобы из-за вспышки чумы в Лондоне. Ей сообщили, что я последую за ней в ближайшее время. После ее отъезда я спокойно выложил на письменный стол длинный брачный договор, дабы открыто изучать его тонкости в любое удобное время.

Теперь можно, отбросив осторожность, приглашать к себе Екатерину. Не отправиться ли с ней в Нонсач? Пусть она выберет обстановку для своих будущих покоев.

– Они еще не закончены, – сказал я ей, – их можно отделать исключительно по вашему вкусу.

Она смущенно рассмеялась:

– Я не представляю, как нужно обустраивать королевские апартаменты.

– Этот дворец, любовь моя, будет чертогом удовольствий. Он должен полностью удовлетворять нашим вкусам. Ничего подобного пока не существует… ибо нет на свете другой такой пары, как мы с вами.

– Ах, мои вкусы столь… неприхотливы, – произнесла она с божественно скромным видом.

– Но у вас же есть какие-то капризы и желания!

Обняв скромницу одной рукой, я привлек ее к себе.

Да, желания. Я знал, что они обуревают ее. Несмотря на ее изящные девичьи манеры, я невольно сознавал – чувствуя, как влажнели порой пухлые пальчики, или видя во время прогулки на ее платье между лопатками темные крылышки от пота, – что она страстное создание. Мне оставалось лишь разбудить ее страсть. И я разбужу, разбужу… Еще до того, как начнут забивать гусей на Михайлов день, клянусь Богом, я всколыхну глубины ее неистовой натуры, как штормовой ветер изменчивую морскую гладь.

– Да, есть. И надеюсь, ваше величество, что вы благосклонно и милостиво примете мои просьбы.

Она пригладила тесный лиф платья. Атлас собирался в блестящие складки вокруг ее грудей, подчеркивая их сладостную прелесть. О прохладная шелковая синева! Какие наслаждения ты скрываешь?

– Вы просите о милости? О нет, ее надо заслужить! – усмехнулся я.

Никакой милости до тех пор, пока я не засну блаженным сном на промокшем от страсти ложе. Никакой милости, пока порочный дневной свет не озарит наш брачный чертог. В тот непристойный день! С его беззастенчивым любопытством и благоприличным освидетельствованием.

– Приходите ко мне в опочивальню сегодня вечером, – жарко прошептал я ей на ухо.

– Нет-нет!

Она вздрогнула и попыталась отстраниться.

Ладно. Ее добродетель намерена выдержать любые удары, и ключ к ее замку предоставит мне только свадебный обряд. Пусть так и будет. Целомудрие превращало ее в старую скрягу с шотландского севера, у которой не допросишься даже снега зимой. Ладно, доиграем до конца сказку о спящей красавице.

– Что ж, всю одинокую ночь придется стонать от мучений любви, – с глубоким вздохом заметил я.

– Не хотелось бы мне быть мужчиной, – улыбнулась она.

«Женщины тоже стонут от желания, – подумал я. – Скоро, скоро вы сами все узнаете».

Но не открыл ей своих тайных мыслей.

– Спокойной ночи, дорогая, – сказал я, невольно прощаясь с ней так же, как с Анной.

А что еще я мог пожелать невинной деве?

Кромвелю я дал определенные указания.

– Вы подготовили документ, который следует отправить на подпись принцессе Клевской?

– Да, ваше величество. Следуя вашим желаниям, я постарался расписать здесь все по пунктам.

Он извлек свиток.

– Если бы тут содержалась истинная причина, то список был бы еще короче.

Этот документ пояснял затруднения… но достаточно ли они важны для завершения нашей игры? Я отложил бумагу.

– Есть еще один вопрос, ваше величество, – радостно заявил Кромвель. – Вопрос, касаемый денег.

Он пристально следил за мной, словно ожидал увидеть, как я пущу слюнки. Неужели все дело в его прозаичной алчности? Такое простое объяснение?

– Распуская монастыри, мы забыли об одном ордене. Рыцарском ордене иоаннитов.

Ах да. Воинствующий монашеский орден защитников Христа. Их изначальная миссия – защита паломников и немощных на пути в Иерусалим. Иоанниты сражались с неверными и понастроили странноприимных домов на всех дорогах в святые места. Никто прежде не делал этого, и их знания и умения оказались востребованными. Неудивительно, что орден стал влиятельным, а потом и богатым. Нынче он имел владения и по всей Европе. У иоаннитов было множество привилегий, и они слыли настоящими рыцарями, впрочем в чистейшем смысле этого слова. Их процветание основывалось на стойкости духа, честности и сострадании.

– …доход в десять тысяч фунтов, – триумфально закончил Крам.

– Но кто займет их место?

– Никто. – Он криво усмехнулся. – В наши дни они больше не нужны.

– Отпала потребность в благотворительности и защите?

– От кого защищать пути в Иерусалим? Возможно, талантам иоаннитов найдется иное применение.

– Но разве им не нужно формальное объединение?

– Изначально понятие рыцарства не подразумевало формального объединения. Все, что требовалось для совершения добрых дел, – храбрость и милосердие. А в наше время это под силу любому дальновидному человеку.

Я тяжело вздохнул. Мне не хотелось соглашаться – признавая его правоту, я словно обрекал на смерть часть своей души.

– Я оставлю вам мои тезисы для изучения, – наконец сказал Кромвель, решительно положив бумагу на стопку обычных, требующих моего рассмотрения документов – они касались арендной платы в Кенте и поставок испанских вин из Аликанте.

После его ухода я внимательно перечитал первый пергамент. В нем лаконично и разумно излагались причины правовой несостоятельности нашего с Анной брака. Подчеркивались также особые привилегии, которые получит бывшая супруга, став «любимой сестрой короля». У нее будет беспрецедентное преимущество над всеми дамами Англии, за исключением королевы (чье имя не указывалось) и моих дочерей. Ей будет предоставлен щедрый годовой пансион в пять тысяч фунтов и две королевские резиденции – Ричмонд и Блетчингли.

Она, в свою очередь, просто подпишет соглашение, признав все его пункты. Затем Анна отправит письмо своему брату, предвосхищая любые сомнения, которые могут возникнуть у него в связи с «ущемлением ее чести». Ей следует заверить его в том, что ее достоинство не пострадало и они с королем Англии пришли к обоюдному согласию.

Соглашение сопровождала лаконичная ремарка Кромвеля: «Вашему королевскому величеству, безусловно, необходимо лично побеседовать по данному делу с членами суда и иностранными послами, а именно сообщить им следующее: „Вследствие внутреннего духовного убеждения в неугодности нашего союза Господу брак между мной и принцессой Клевской так и не завершился консумацией. Святой Дух, Дух истины и мудрости, во всей очевидности, ниспослал нам сие знание, и мы подчинились“».

Как точно, туманно и возвышенно. Но что, если возникнут вопросы? Должен ли король открыть свои сокровенные тайны перед народом? Что могут потребовать мои подданные и какие требования я обязан удовлетворить?

Нет, нельзя подписывать такое соглашение. Завтра утром надо будет еще раз обсудить все тонкости с Кромвелем.

91

В ту ночь я не смог уснуть. Бродя по кабинету (чтобы не будить спокойно посапывающего в опочивальне Калпепера), я поглядывал в окно на освещенные покои Кромвеля. Ходили слухи, что он никогда не спит, и теперь я убедился в их справедливости. Я вышел во двор и направился к его апартаментам. Большие астрономические часы надвратной башни пробили трижды, когда я толчком распахнул входную дверь и очутился в первой приемной. Здесь было темно, но в дальнем помещении мерцал свет. Я двинулся туда, словно бабочка, летящая на огонь.

Из кабинета донесся шум, похоже, Кромвель услышал мои шаги.

– Кто там? – спросил он дрожащим, изменившимся почти до неузнаваемости голосом.

– Король.

Из-за двери донеслись спешные шаги, и на пороге появился облаченный в шелковый ночной халат Кромвель. Он уставился на меня безумным взором.

– Я увидел, что вы бодрствуете, – проворчал я, – и прикинул, что ночью нас некому подслушивать. Хотел поговорить насчет того «заявления», которое я, по вашему мнению, должен сделать.

– Конечно. – Его взгляд заметался по сторонам. – Да-да.

Он отступил, приглашая меня войти.

На письменном столе горели две свечи. Он представлял собой странное сооружение, поскольку столешницей служила изъятая из закрытого монастыря массивная дверь, положенная вместо тумб на две резные капители. Очевидно, Крам испытывал особую радость, попирая локтями прах поверженных врагов во время своих ночных бдений.

– Откуда вы привезли эти обломки? – поинтересовался я, чтобы просто выиграть время.

Мне хотелось слегка осмотреться в кабинете Крама и выяснить, что его окружает. Я желал наконец понять, что же представляет собой Томас Кромвель.

– Из обители Святой Марии, ваша милость. Первого распущенного нами монастыря.

Он с любовью взглянул на трофеи.

– Памятные ценности, – кивнув, заметил я.

В дальнем углу высилась стопка книг. Какого рода наукам они посвящены? Жаль, что ереси не нужен зримый реквизит католицизма. Никаких статуй, четок или Преждеосвященных Святых Даров. Один лишь злой умысел в душе.

– Да. – Он уже овладел собой и приготовился к любым вопросам. – Что так обеспокоило вашу милость?

– Соглашение, касаемое принцессы Клевской. Не пойму пока, почему мне не хочется его подписывать.

– Какие пункты задели ваши чувства? Я могу внести исправления…

– Сам не пойму, какие именно… Но что-то в нем меня беспокоит.

На самом деле совесть мою беспокоило решение развестись со славной женщиной, чья вина лишь в том, что она не возбуждает меня.

– Не лучше ли вовсе отказаться от этой затеи! – оживленно предложил он. – Возможно, уколы совести подскажут вам иной путь, более справедливый!

Кромвеля воодушевляла малейшая надежда на сохранение состряпанного им брака. Но шансов у него не было.

– Нет, развод – единственный выход. Нашему королевству необходимы настоящая королева и новые наследники, если будет на то воля Всевышнего. Тогда легче будет жить и Эдуарду, не придется одному нести бремя преемника королевской власти.

Кромвель, как и следовало, согласно кивнул; хотя, вероятно, задумался о том, не восстановит ли очередная королева на троне те связи, которые он стремился разорвать.

Неожиданно развернувшись, я быстро подошел к его столу, чтобы взглянуть на разложенные там бумаги. С виду все они казались вполне невинными. Но кто знает? Они могли быть и зашифрованы – насколько я знал, Кромвель изобрел какие-то шифры. Для сокрытия своих планов?

Потом я позволил себе хорошенько рассмотреть его кабинет. Но при таком тусклом освещении углы оставались темными. Прищурившись, я заметил возле одной стены стеллаж, заполненный сосудами странных форм. Подчиняясь внезапному порыву, я взял одну из свечей и направился туда. За мной с явной тревогой последовал Кромвель.

Да, там стояли разнообразные склянки, флаконы и шкатулочки. Среди них были, очевидно, и древние раритеты, о чем свидетельствовало источенное червями дерево.

– Что это за коллекция? – спросил я, взяв один из экспонатов – округлый сосуд с укрепленной на петлях крышкой.

Внутри оказалась какая-то мазь. Я принюхался. На меня пахнуло жуткой мерзостью, подобное зловоние исходит от разлагающейся плоти.

– Я спросил, что это за сосуды? – повторил я.

Как он смел медлить с ответом?

– Я… Простите, это лекарственные снадобья из монастырских лечебниц, – наконец выдавил Крам. – У вас в руках склянка с мазью, снимающей сердечные приступы… Вы помните, что случилось с Карью в пещере?..

Карью… М-да. К сожалению, его сердце перестало биться из-за его предательства, а не из-за болезни. Но мазь наверняка пригодилась бы другим больным!

– А сохранила ли она целительную силу?

– Вполне! Она спасла уже много жизней; монахи того аббатства славились лекарским искусством.

– Почему же тогда вы не поделились ими с нашими придворными лекарями?

– К чему прославлять монахов, которые изобрели столь полезные лекарства? Нет, я предпочитаю…

– Вы предпочитаете прятать эти средства у себя! Пусть люди умирают, лишь бы не возносили благодарности монахам!

– Но необходимо подорвать доверие к ним! – возразил он.

– Кому необходимо, Кромвель? – укоризненно спросил я.

Пробили часы на башне. Значит, я провел здесь полчаса. Сделав вид, что прислушиваюсь к их бою, я подошел к подоконнику, заваленному таинственными книгами.

– Как интересно, – пробормотал я, открывая оконную раму.

Выглянув во двор, я вполне естественно оперся левой рукой на подоконник, а правой…

– Боже, что это? – испуганно воскликнул я, свалив на пол темную груду фолиантов.

Сдавленно выругавшись, Крам рванулся ко мне, чтобы собрать книги. Вдруг из-под подоконника, фырча и шипя, выскочил взъерошенный кот. Черный. Животное уставилось на меня своими дьявольскими глазами, в них плясали красные отблески свечного пламени, но казалось, что зрачки излучают мистический огонь. От испуга меня прошиб холодный пот.

Тем не менее я заставил себя успокоиться и, взяв одну из книг, небрежно открыл ее.

Сочинения Томаса Мюнцера[114], изданные Лютером. Мюнцер… этот анабаптистский бунтарь открыто выступал против королевской власти, а в 1524 году возглавил крестьянское восстание в Германии! Еретическая книга… одна из самых вредоносных.

Отбросив ее, я взял другую. Трактат Филиппа Меланхтона[115], обвинявшего меня в замашках Нерона и желавшего, чтобы Господь надоумил какого-нибудь героя убить меня. Этот напечатанный в Цюрихе труд тайно привезли в Англию.

– Крам… – в ужасе прошептал я.

– Все это, ваша милость, изъято у известных еретиков и сохраняется до суда как свидетельство их преступлений, – спокойно и самодовольно пояснил он. – И ваша реакция со всей очевидностью подтверждает тяжесть вины этих грешников. Любой человек, владеющий такой мерзостью, должен быть объявлен еретиком. Разве вы не согласны?

– Вы держите их в своих покоях, Кромвель… – наконец сказал я. – Ваш кабинет уже пропитался скверной…

Попадались и не «еретические» труды вроде серьезных научных трактатов Цвингли, Кальвина и Лютера. В них содержались, однако, мятежные призывы одержимых дьяволом безумцев. Только тот, кто вынашивал тайные планы восстания, мог хранить у себя подобные руководства к действию.

– К сожалению, – пожав плечами, удрученно заявил он, – мне пришлось привезти эти книги сюда, дабы уберечь от воров. Вы даже не представляете, с какой ловкостью орудуют жаждущие добраться до них веронарушители! – Кромвель грустно усмехнулся. – Они готовы рискнуть всем, лишь бы уничтожить эти свидетельства обвинения. А человеку, пытающемуся спасти свою жизнь, придает силы сам дьявол.

«Не он ли подсказывает ему хитроумные ответы, – подумал я. – Сатана защищает своих должников».

Теперь я узнал все, что хотел. Мысленно я возблагодарил Христа за то, что Он явил эти знаки, открывшие мне глаза. Я пожелал Кромвелю спокойной ночи, но покинул его с тяжелым сердцем. Как же мне хотелось, чтобы на самом деле он оказался совсем другим человеком, ну почему, скажите на милость, самый талантливый из советников короля соблазнился ересью и жаждал установления порочной власти…

Несколько оставшихся до рассвета часов я пребывал в странной задумчивости, созерцая, как темнота опочивальни постепенно рассеивается и сменяется голубоватым туманом. Наконец из-за двери донеслись привычные утренние звуки: зевающие и потягивающиеся слуги принялись греть воду, чистить и раскладывать одежду, готовясь к ритуалу утреннего туалета.

Я спустил ноги с кровати, играя роль сонного человека, с трудом заставившего себя пошевелиться. Постанывая и ворча, я протер глаза и в ужасе глянул на руки. От них еще на редкость живо и мерзко пахло той самой изъятой из монастыря мазью.

– Воды! – крикнул я. – Воды!

На мой зов тут же явился камердинер с серебряным кувшином теплой благоухающей воды и круглым куском цветочного мыла. Мне так не терпелось избавиться от запаха Кромвелевой мстительности, что я, нарушив привычный порядок, немедленно погрузил руки в воду и стал неистово тереть их, даже не воспользовавшись маникюрными инструментами и губкой. Я снова и снова густо намыливал пальцы, и вскоре ароматная вода покрылась пеной, а кожу начало саднить. Зато теперь я чист! Потом я вытянул руки, чтобы слуга ополоснул их последний раз.

Заседание Тайного совета я назначил на десять утра. Мне не терпелось дать важные поручения, сделать унизительное «признание» и покончить с этим делом. К завтрашнему утру, продолжал ободрять я себя, закончатся все неприятности.

Ожидая прихода советников, я сидел в пустом зале. Выбранный мной сегодня наряд, темный, почти траурный, был вполне уместен. Ибо день ожидался нерадостный. Согласно моему решению Брэндон и Уайетт отправятся с сообщением к Анне. Что до моих «интимных откровений»… Пришлось созвать Тайный совет, дабы придать делу официальный статус. Хорошо, что оно станет известно ограниченному кругу лиц.

Первым явился Уильям Педжет. Флегматичный, бесцветный, но безотказный, он служил в Совете секретарем. Кашлянув, он отвесил мне глубокий поклон и тихо прошел на свое место. Сейчас придут более солидные персоны.

Не прошло и трех минут, как прибыл Уильям Питри, одетый неброско, в тускло-серое платье. Следом за ним вошли Одли и Садлер. Пока они рассаживались по местам, я невольно подумал о стайках нахохлившихся воробьев и других несчастных мелких птах, которые теснятся на голых ветвях в декабре.

А вот и благородные старцы в ослепительно пышных и дорогих нарядах. Норфолк, древнейший пэр Англии, облачился в роскошный бархат, Суффолк предпочел золотую парчу. Даже Гардинер, епископ Уинчестера и глава церковных традиционалистов, и его прихлебатель Райотесли нацепили яркие богатые облачения.

Наконец все собрались и расселись, приготовившись обсудить насущные дела. Они знали, что повестка дня будет необычной, раз заседание Тайного совета посетил такой редкий гость, как король. Я встал.

– Мои верные советники и подданные, – произнес я, подчеркнув слова «верные» и «подданные». – Я пришел сюда, дабы поделиться с вами тайной сердечной заботой.

На меня устремились встревоженные взгляды.

– Итак. – Я достал из папки соглашение. – Добросовестно подписав брачный договор и обвенчавшись с самыми благими намерениями, ныне я пришел к выводу, что заключенный мной брак не может быть признан законным ни в глазах Господа, ни по людским меркам.

Лица советников точно окаменели. Хорошо.

– Оказалось, что леди Анна Клевская не располагала полнотой прав на такое супружество. В детстве ее обручили с ныне здравствующим герцогом Лотарингским. Это и стало несокрушимой преградой…

Теперь приступим к самой трудной части. Господи, как же мне не хотелось больше ничего говорить!

– Наши тела, в подтверждение сказанного, отказались соединиться. Мы сохранили целомудренные отношения, так и не познав друг друга.

Послышался сдавленный смешок графа Саутгемптона. Его примеру последовали и остальные. Чем больше они старались подавить неуместное веселье, тем меньше им удавалось сохранять подобающую случаю серьезность.

Проклятые насмешники!

– Может, вы желаете узнать подробности? – резко спросил я.

Тут в зале воцарилась гробовая тишина, которой едва ли удостаивался обычный оратор.

– Что ж, прекрасно! – зловеще бросил я.

«Ничего не рассказывай, – говорил мой внутренний голос, но его, подначивая, перебивал другой: – Нет-нет, расскажи все! Превзойди их пошлые ожидания и ввергни в остолбенение».

– Впервые узрев опавшие груди леди Анны на брачном ложе, я понял, что она далеко не молода, их вялость и дряблая рыхлость кожи ее живота так потрясли меня, что я потерял как желание, так и мужество для дальнейших исследований.

Теперь уж наверняка сбылись их самые смелые чаяния.

– Таким образом, мы оба получили знак свыше, – спокойно заключил я.

Передо мной лежали два набора документов.

– Вот эти бумаги, – сказал я, похлопав по лежавшей слева пачке, – должны быть доставлены леди Анне, ныне проживающей в Ричмонде. Учитывая иностранное происхождение королевы, у нее может возникнуть неоправданный страх из-за непонимания всех тонкостей нашего языка. Условия соглашения, господа, более чем щедрые. – Я упомянул вкратце о ее новом титуле, привилегиях и доходах. – Посему я поручаю вам, Брэндон, и вам, Уайетт, сегодня же передать королеве данные документы.

Не дав советникам времени опомниться, я взял в правую руку другую стопку листов.

– А вот эти бумаги касаются церковных дел, – заявил я. – Их следует представить на рассмотрение и одобрение конвокации. Разумеется, церковь Англии признает наш брак недействительным, освободив нас обоих для создания новых брачных союзов.

Я кивнул Кранмеру, и он, приблизившись ко мне, забрал документы. Ах, как же нынче все отличалось от волокиты времен Уолси и того папского судилища с Кампеджио! Какой ясной и простой стала процедура развода. Мы будем свободны еще до захода солнца!

Члены Совета вяло потянулись к выходу, некоторые нерешительно топтались у стола, всем своим видом показывая готовность выслушать мои вопросы или надеясь получить добавочные пояснения к сказанному. Пояснения? Я выразился куда как прямо и гораздо откровеннее, чем позволил бы себе любой здравомыслящий человек.

«И решился я на это ради Екатерины, – подумал я. – Ради нее я подверг себя унижению и насмешкам, стал притчей во языцех».

Однако власть любви безумна и жестока. Осознав, что у меня нет иного выбора, я, сгорая от стыда, принес ей жертвенный дар, чем прекрасно доказал мою преданность.

92

Теперь оставалось ждать сообщений от Брэндона и Уайетта. Через несколько часов соглашение будет подписано… Некогда грандиозный, королевский развод превратился в скромное семейное дельце.

Я сбросил парадное облачение (приличествующее для обращения к Тайному совету) и, оставшись в батистовой рубашке, мгновенно почувствовал облегчение. Июньское солнце поднялось уже высоко и приятно согревало воздух. Нет, я не в состоянии сейчас торчать в душных покоях, занимаясь разбором государственных документов и прочей корреспонденции, требующей срочных решений и ответов. Мне захотелось выйти и немного прогуляться по садам Хэмптон-корта. Уолси уделял здешним цветникам такое большое внимание, что даже нанял садовника. Анна (проклятая изменница) высаживала на клумбы луковичные цветы в ту затянувшуюся весну, что она провела в Хэмптоне. А я не мог заставить себя присоединиться к ней и испытывал отвращение при одной мысли, что она будет рядом. Должно быть, нынче сады Хэмптона великолепны. И сегодня я был склонен проверить, так ли это.

Покинув апартаменты, я спустился по ступеням крыльца и вскоре добрался до площади около Зеленого лабиринта. Лабиринты считались желательной и даже необходимой забавой. Их устраивали в каждом дворцовом саду, дабы юноши и девушки, проплутав как минимум четверть часа в поисках выхода (что также предоставляло им дополнительную тему для разговора), могли заодно незаметно справить нужду. Но сейчас я не испытывал потребности в лабиринте. Кивнув охраннику и его помощнику, я пошел в южную сторону, к Хэмптонским садам, где были разбиты прекрасные аллеи.

Возле самого дворца находился таинственный сад, окруженный кирпичной стеной. Я частенько поглядывал на эту преграду со своего балкона, но так и не удосужился выяснить, что же скрывается за ней. Я знал лишь то, что это место всегда освещено солнцем.

Открыв калитку, я замер от восхищения. Моему взору предстали изящные клумбы розовых кустов, покрытых таким изобилием разнообразных по цвету и размеру цветков, что казалось удивительным, как их тонкие стебли выдерживают собственный вес. Южную и западную стены столь плотно увивали розы, что кирпичи полностью скрывались за массивными цветочными гроздьями. Ограда представляла собой сплошной розово-зеленый ковер. Передо мной сияли все оттенки палитры между красным цветом и белым. Пытаясь объять взглядом это многообразие, я вдруг осознал, что понятие «розовый» перешло из области прилагательных в область чувственного восприятия.

Не желая нарушать очарование, я медленно приблизился к пестрой благоухающей шпалере. При ближайшем рассмотрении обнаружились тонкие переходы в цветовой гамме этих чудесных цветов, например белизна варьировалась от снежной до матово-кремовой. Различались и шипы. Одни торчали, как пирамидки с сильно изогнутым кончиком; другие выглядели тупыми или прямоугольными, словно им вовсе не свойственно было пронзать чью-то плоть. А вьющиеся растения, как я заметил, были еще более миролюбивы. Дотронувшись до одного шипа, я ощутил его податливость. От кирпичей обращенной к югу стены исходили волны горячего воздуха. Здесь стояла жара, словно в мусульманских странах – где и родилась, согласно древним легендам, роза.

Между кустами виднелась сгорбленная спина старого садовника, он таскал за собой кожаный мешок с навозом и подкармливал корни растений. Я подошел поближе. На клумбах росли цветы еще более тонких и сложных оттенков, окраска их менялась от пронзительно-алого до спокойного перламутрового тона. На трех кустах, подкормленных садовником, цвели розы с желтоватой сердцевиной, а на концах лепестки горели ярко-красным цветом.

– Господин садовник! – приветливо сказал я.

Он медленно разогнул спину. Передо мной предстал древний старец. Иссохшее лицо затеняла широкополая шляпа. Глаза прятались в глубоких морщинах. Несмотря на преклонный возраст, на недостаток слуха он не мог пожаловаться.

– Да?

– Давно вы выращиваете такие чудесные цветы?

– Да. Уж лет двадцать. – Он махнул рукой на яркий ковер из роз. – Я начал заниматься этим розарием, когда под стенами темнели первые ростки. Один сорт нам доставили из самого Иерусалима. У него алые цветки. Мы называем его «Кровь Спасителя».

– Расскажите мне, – попросил я, – каких оттенков бывают розы. Наверное, не только красные и белые?

Поддернув штаны, он шагнул с клумбы на аллею.

– В дикой природе растут как раз только красные и белые, – ответил он. – Но их можно скрещивать, получая другие расцветки. К сожалению, не удается получить двухцветную розу. Увы, никак не выходит.

Он, видно, решил, что я буду недоволен, не обнаружив в его хозяйстве совершенной «розы Тюдоров», как на резных гербовых украшениях, где лепестки снаружи красные, а внутри белые.

– Но вот из такой розы, – я показал на цветок с желтоватой сердцевиной, – вы смогли бы вывести желтый сорт?

– Я пытаюсь, – пожав плечами, сказал он. – Уже почти десять лет. Но почему-то на наружной стороне лепестков упорно появляется краснота! Однажды я подумал, что добился успеха. Могу показать вам. Я сохранил те цветы. Они желтые с еле заметными красными прожилками на кончиках. Но на следующий год эта роза опять выдала красный цвет! – огорченно воскликнул он.

Старик поковылял к крытому соломой садовому домику, притулившемуся у стены в уголке цветника. Вскоре он вернулся с листом пергамента, на котором лежал плоский засушенный цветок.

– Вот она, моя желтая роза, – с унылым видом произнес он.

Действительно, она была почти золотой. Какая жалость!

– Да, – посочувствовал я, – вы почти достигли задуманной цели. Можно мне взглянуть на ваше хозяйство?

Он кивнул.

На столах в садовом домике за рядами горшков были разложены черенки растений. Множество отводков и саженцев у старого садовника соперничало с ворохом государственных бумаг, требующих моего внимания. В этой хижине он был монархом, а я – всего лишь любопытным простаком и просителем.

– А как насчет розы без шипов? – вдруг спросил я. – Если можно добиться изменения цвета, то, наверное, не стоит труда вывести сорта с разными стеблями, цветоножками, листьями и прочими частями растения, в том числе шипами?

– Как же без шипов, ваша милость, – сказал он, помотав головой, – эдак растение останется без защиты. Они бывают зелеными или буроватыми, острыми или тупыми, но, по моему опыту, появляются на стебле всегда.

– А как вы думаете, можно вырастить цветок с крошечными безопасными шипами?

– Не знаю, никогда не пробовал.

Ах, до чего же тупы простолюдины. Хотя тугодумие служит им своеобразным щитом.

– В общем, попытайтесь! – сказал я. – Я щедро отблагодарю вас за выведение сорта без острых шипов.

Я подошел к нему ближе и поймал его озабоченный взгляд.

– Это очень важно для меня, – прибавил я, – мне нужна ваша помощь!

– Я постараюсь, ваше величество.

– Много ли времени может для этого понадобиться?

– Я не знаю, – сразу встревожившись, растерянно ответил он. – Это уж как Господь пожелает. Вот я уж думал, что вывел желтую розу… – он опять кивнул на засушенный цветок, – но на будущий год она вновь покраснела.

– Понятно-понятно, – бросил я, рассеянно оглядываясь вокруг.

– К тому же у нас долгие зимы. И нам не остается ничего другого, как только ждать весны.

Зима… Ожидание… Ох как это знакомо.

– Делайте все возможное, – сказал я. – Человеческие старания в конечном счете всегда дают хорошие плоды.

Я покинул хижину садовника и вышел в залитый солнцем розарий. Должно быть, Брэндон уже в Ричмонде и Анна читает мои предложения…

– А пока возьмите вот это, – сказал садовник, догоняя меня, и вручил мне глиняный горшочек с небольшим цветком.

Благодаря опыту старика и хорошо удобренной почве бутон уже начал открываться. Коснувшись стебля, я склонил голову, чтобы вдохнуть нежный цветочный аромат. Но в нос мне бросилась омерзительная вонь. От моих пальцев все еще несло найденной у Кромвеля мазью, несмотря на тщательное мытье рук и на довольно продолжительное время, прошедшее после ночи.

Вздрогнув от отвращения, я резко отдернул руку, непроизвольно разжал пальцы, и выпавший из них горшочек разбился.

Ах! Как же я неловок…

Старик, конечно, обиделся. Опустившись на колени, он начал собирать черепки. Но он все-таки выведет для меня розу без шипов. Он должен. Ведь ему приказал сам король.

– Простите меня, – сказал я. – Это досадная случайность.

Вытирая руки носовым платком, я быстро удалился.

Жуткий запах. Зловоние кромвелевской подлости. Он осквернил даже этот день. Вернувшись в покои, откуда мне так хотелось вырваться на волю, я приказал вызвать Калпепера. Его не смогли отыскать. Что ж, дам поручение пажу. Я должен немедленно встретиться с Кранмером и рассказать ему о том, что произошло нынче ночью. Розы были забыты.

Как сообщил паж, Кранмер не поехал в Ламбет после заседания Тайного совета. Сейчас он проводил с прелатами заседание, где обсуждались мое заявление и прочие вопросы, связанные с теологией и библейскими переводами. Когда я ворвался в дверь, Кранмер сидел за полированным дубовым столом в окружении сведущих церковников. Представляю удивление благочестивого собрания! Перед почтенными отцами лежали все имеющиеся в наличии английские переводы Писания: Беды Достопочтенного[116], склонного к ереси Уиклифа и Тиндейла, а также Ковердейла и Мэтьюса[117]. Священные откровения Господа выворачивались тут, как преступник на дыбе.

Я решительно прошел по залу, сделав почтительный жест в сторону священных книг. Прелаты повскакивали из-за стола, от растерянности рассыпав лежавшие на коленях свитки.

– Господа, мне приятно видеть, что даже в такой чудесный июньский день вы усердно трудитесь над Словом Божьим. Господь, несомненно, вознаградит вас небесным блаженством, – с улыбкой произнес я.

Моя улыбка не нашла отклика. Святые отцы боялись, что я явился с проверкой.

– К сожалению, мне необходимо ненадолго лишить вас общества архиепископа Кентерберийского, – продолжил я, призывно протягивая руку к Кранмеру. – Но я обещаю скоро вернуть его вам.

– Продолжайте работу, – распорядился Кранмер. – Пожалуйста, постарайтесь подобрать как можно больше синонимов для слова «ангел» в главах о Воскресении. Я буду вам весьма признателен.

По-прежнему никто не улыбался.

– Пойдемте, Томас, – тихо сказал я, кладя руку ему на плечо.

Когда мы вышли из зала и свернули в ближайший коридор, я остановился и отпустил его.

– Простите за внезапное вторжение, – извинился я, – но необходимо срочно разобраться в крайне серьезных делах.

Кранмер в ответ лишь помотал головой, словно внезапно разбуженный человек, пытающийся стряхнуть остатки сна.

Мы пришли в мою укромную малую гостиную, где можно было поговорить со всей откровенностью, не опасаясь чужих ушей. Да, как же хорошо знакомо мне это убежище со стенами, обшитыми дубовыми панелями, в мою память врезались все их прожилки и неровности! С каким удовольствием я обсуждал бы дела в более уютном месте… но лишь сюда не могли добраться шпионы Крама.

– Томас, Кромвель стал изменником… связался с еретиками.

Рослый архиепископ молча смотрел на меня. Его голубые глаза излучали невозмутимое спокойствие.

– Уверяю вас, прошлой ночью я получил доказательства!

Я поведал ему о своих сомнениях, страхах, дурных предчувствиях и, наконец, о хранении изменнических книг. Кранмер по-прежнему стоял передо мной, недвижимый, как древнеримская статуя правосудия. Казалось, архиепископский сан придал ему еще больше здравого смысла и благоразумия.

– Итак, у нас появился анабаптистский мятежник! – после долгой паузы воскликнул он.

– Безусловно. Даже не знаю, как давно он связался с ними.

Неужели он стал предателем в те времена, когда поил меня шербетом? О нет, вряд ли! Тогда мы были добрыми союзниками.

– Еретики хотят с его помощью развратить моих подданных.

– А я доверял ему, ваша милость, – едва не плача, выдавил Кранмер. – Вы тоже. Я полагал, что в нем живет истинная любовь к Богу, почитание Христа. О Владыка Небесный, если нельзя верить даже ему, то кому вообще можно?

Сам Господь вложил в его уста такие слова, но в тот момент от волнения я не обратил на них внимания, поглощенный необходимостью покончить с Кромвелем.

Да, он будет арестован по обвинению в государственной измене… пусть только закончится этот мучительно долгий день. Как только разрешится щекотливое брачное дело с Клеве и Анна согласится написать своему брату, услуги Кромвеля мне больше не понадобятся.

Дневная жара спала и уже подступили сумерки, когда вернулись два моих посла. Оба выглядели усталыми, а их наряды изрядно запылились. Но это не страшно. Это даже хорошо. Значит, что они успешно выполнили задание. Где-то среди беспорядочной массы свитков, которые придворные прятали под плащами (отчего казалось, под ними скрываются ветвистые оленьи рога), должны быть желанные подписи и печати.

– Итак? – спросил я, поднимаясь с кресла.

– Она согласилась, ваша милость, – выдохнул Брэндон, извлекая и протягивая мне документы.

Взяв их, я с ребяческим нетерпением сразу взглянул на подпись: «Анна, принцесса Клевская».

– Хвала Спасителю! – пробормотал я.

Спохватившись, я предложил моим посланцам присесть и подкрепиться. Для них этот день прошел не менее мучительно, чем для меня. Они поблагодарили меня и устроились за столом. Деловитый паж принес чаши с водой, чтобы прибывшие могли ополоснуть руки.

– Королева… леди Анна… с трудом перенесла это известие, – приглушенным голосом сообщил Уайетт, вытирая салфеткой пальцы.

Ничего удивительного. Она ведь полюбила меня и думала, что до конца дней останется английской королевой.

– Понятно, я очень сочувствую ей, – сказал я, не погрешив против истины.

Да, неразделенная любовь мучительна. К тому же обидно лишиться высокого положения, каковое считаешь своим по праву.

– Увидев нас издалека за садовой изгородью, она упала в обморок, – добавил Брэндон.

Лишилась чувств? Невероятно! Нет, какие глупости?! Не могла же она забеременеть, не познав мужчину, как Дева Мария. Нет, что за фантазии приходят мне в голову? Должно быть, она потеряла сознание от любви, от безнадежной любви.

– Бедняжка, – вздохнул я.

– Она решила, что мы привезли ее смертный приговор, – пояснил Брэндон. – Подумала, что ее заключат в тюрьму, осудят и казнят.

Я пренебрежительно усмехнулся.

– Право, ваша милость, она жутко перепугалась. Ведь вы с самого начала показали, что не в восторге от ее внешности и лишь вынужденно согласились на брак, а потом отослали ее одну в Ричмонд. Она не глупа. Я уверен, ей отлично известна история Анны Болейн. Ссылка, опала… Все повторилось.

– За исключением того, что она не обзавелась любовниками! – запальчиво вскричал я. – Вдобавок она не ведьма! И не собиралась убить меня! Неужели вы считаете эти отличия несущественными?

– Нет-нет, конечно, – пробормотал Уайетт.

– Конечно, хвала небесам, – вторил ему Брэндон. – К тому же леди быстро пришла в себя.

Да, хвала небесам, а также ее крепкому телосложению и натуре.

– Судя по ее виду, она с большой охотой согласилась на все предложения. Не прошло и получаса, как леди Анна превратилась в весьма жизнерадостную особу, и, поверьте, веселилась она от души.

Веселилась? Осознав, что потеряла мужа? Мне вспомнилось, как терзалась Екатерина, с каким упорством она продолжала считать меня своим супругом.

– Она послала вам знак своего согласия.

Брэндон достал бархатный мешочек и извлек оттуда ее золотое обручальное кольцо.

– Ладно, ладно, – растерянно произнес я.

Итак, Анна согласна. Я свободен.

– Завтра я пошлю ей цветы из здешних садов, – пообещал я, махнув рукой в сторону потемневшего окна.

– В Ричмонде тоже прекрасные сады, – заметил Брэндон. – Теперь они принадлежат ей.

Он насмешливо приподнял бровь. Да, мы с ним давно знакомы, но не слишком ли он бесцеремонен?

– Главное – внимание, – бросил я, пожав плечами.

Все оказалось правдой. Анна действительно легко отпустила меня и с удовольствием приняла титул любимой сестры короля. В итоге, потеряв жену, я приобрел сестру. На следующий день она прислала мне цветы и вместе с букетами ромашек, ирисов и лилий передала черновик письма к своему брату, герцогу Клевскому, чтобы я одобрил послание перед отправкой.

Мой дорогой и горячо любимый брат, примите выражение моего самого искреннего почтения!

Учитывая, что Вас, мой добрый брат, может огорчить известие о недавнем разводе между его величеством, королем Англии, и мной, я хочу лично уведомить Вас об этом, дабы Вы не обманулись, читая превратные и поверхностные доклады. Ради этого я написала письмо, из которого Вы узнаете о подлинно произошедших событиях. Уверяю Вас в том, что все благородные лорды и простые подданные Англии пожелали, чтобы его королевское величество передал дело о нашем брачном союзе на рассмотрение святого духовенства…

Я добровольно согласилась со всеми предложениями, и по завершении судебного разбирательства конвокация подтвердила и одобрила мое решение. Если будет на то Божья воля, я намерена остаться в этом королевстве.

Герцогиня Клевская,

урожденная Клеве, Гулик, Гелдре и Берг,

ваша любящая сестра Анна.

Чудесно. Письмо должно убедить его. Герцог не затеет ссоры. Я заменил «добровольно» на «с удовольствием» и, зачеркнув «решение», вставил над ним «согласие».

Но в целом все было хорошо. Ах, как же Анна порадовала меня!

Теперь предстояли неприятные хлопоты. Надо разобраться с отставкой и осуждением Кромвеля, до недавнего времени моего верного подданного, переметнувшегося на сторону еретиков.

Его арестовали по моему приказу, когда он явился на заседание Тайного совета. Перед этим на улице ветер сорвал с него бархатную шляпу. Поскольку Кромвель занимал самое высокое положение среди советников, то по традиции его спутникам следовало почтительно обнажить головы. Но никто из них даже руки не поднял.

Кромвель начал догадываться.

– Должно быть, надвигается ураган, который выставит напоказ мои седины, а ваши шляпы не тронет, – заметил он громким и ясным голосом.

Они стояли вокруг него, потупясь и храня молчание. Кромвель помрачнел и двинулся дальше.

Едва он вошел в зал, к нему направился герцог Норфолк, уже уставший мысленно репетировать порученную ему миссию.

– Милорд, согласно приказу короля я должен арестовать вас по обвинению в государственной измене.

Тут же растеряв все свое спокойствие, Кромвель оказал отчаянное сопротивление. Он вырвался из рук двух парламентских приставов, которым было приказано отвести его в Тауэр. С возмущенным криком он отбивался от стражей, размахивая кулаками. Утихомирить его удалось лишь с помощью четырех гвардейцев.

Я с содроганием вспоминаю об этом.

– Он вел себя как одержимый, – заикаясь, произнес Кранмер.

Час от часу не легче. Крам едва не сбежал! Я с отвращением посмотрел на подавленного прелата. С чего бы архиепископу Англии дрожать перед выходками дьявола? На чью же защиту может положиться простой мирянин, если верховный пастырь пребывает в таком страхе перед нечистой силой?

– Он впал в неистовство оттого, что провалил тайную миссию, – спокойно ответил я. – Можете не сомневаться, в Тауэре Сатана будет нашептывать ему целые трактаты. Мой совет: не читайте медоточивых, лживых и крамольных писем. Попомните мои слова, он будет посылать их нам обоим. Уничтожайте их, не открывая.

Кранмер, точно лунатик, бродил по моему кабинету.

– Люди возрадуются, – наконец заявил он.

– Да, давно следовало доставить им эту радость.

Мне вспомнилось, как пылко мятежники «Благодатного паломничества» требовали казни Кромвеля. Возможно, их действительно направлял Святой Дух. В некоторых требованиях. Но далеко не во всех. Подойдя к Кранмеру, я положил руку ему на плечо. От неожиданности он шарахнулся к окну.

– Война света и тьмы весьма кровопролитна, – сказал я, желая утешить его.

С тупой сосредоточенностью он вглядывался в садовые угодья, словно ожидал увидеть там толпы паломников.

– Вы изучили документы по Клевскому делу? – поинтересовался я.

– Да, ваша милость. И подписали их. Церковный суд, согласно обоюдному признанию сторон, установил изначальную недействительность королевского брака. По высочайшему распоряжению ныне здравствующий монарх объявлен холостяком, а его сестра – незамужней дамой, дабы каждый из вас мог заключить новый союз. – (Он разумно не добавил «в очередной раз».) – Народ мечтает, чтобы вы выбрали себе достойную жену, – продолжил он, – а члены парламента даже готовят прошение на ваше имя, дабы вы осчастливили Англию новым брачным союзом. Во имя процветания королевства и к радости ваших подданных.

О любезный мой парламент. С какой радостью я исполню его просьбу, ведь об этом я мечтаю больше всего на свете!

Спустя два дня мне действительно прислали прошение: народ молится о том, чтобы «король Генрих, собрав все силы его высокой души, воспылал любовью к благородной и плодовитой особе, которая подарит его величеству и всему королевству много здоровых наследников».

Парламентский закон о конфискации имущества и лишении прав описывал Кромвеля как «коварного и порочного изменника, вероломного лицемера и лжеца», злоумышлявшего против короля. Предателю предъявили многочисленные обвинения, но самым ужасным сочли то, что он «распространитель мерзких еретических трактатов, при попустительстве коего еретики читали свои проповеди и избегали наказания». Свидетели утверждали (значит, многие знали о его ереси и просто боялись признаться и уличить его!): Кромвель говорил, что лютеранин Роберт Барнс[118] – приговоренный к сожжению еретик – проповедует истинное учение, и заявил: «…а если король со всеми его подданными отвратится от оного, то я… готов один бороться за правду с мечом в руке против него и всего мира».

Вдобавок, узнав, что лорды высмеивали его низкое происхождение, Крам, говорят, возмущался и угрожал: «Если эти спесивцы не воспринимают меня всерьез, то я устрою для них невиданный в Англии дурацкий прием, который надолго заткнет им рты», доказывая тем самым, что обладает тайной властью в правительстве, превосходящей могущество знати, включая Норфолка.

Кромвеля казнили по обвинению в государственной измене 28 июля 1540 года. Сбылись мои предвидения, ибо, сидя в Тауэре, он разослал множество писем. Несомненно, они были на редкость убедительными, какими их мог сделать только сам дьявол, способный наделить магической силой самые обычные слова. Я не осмелился прочитать послания Крама, позволив дознанию идти своим ходом. Конец моего бывшего советника предопределили его собственные деяния. Ведь именно он ввел такие новшества, как осуждение заключенных без законного адвоката, заключение в тюрьму без возможности оправдания, лишение всех прав без законного осуждения, приговор без апелляции. Его жестокость по отношению к другим стала ловушкой для него самого.

Будучи простолюдином, он не мог рассчитывать на последние привилегии вроде казни на зеленом лугу Тауэра, аристократического эшафота или заказного французского палача с мечом.

Уилл:

Хотя Генрих не читал писем Кромвеля, по странной причине он сохранил одно из них нераспечатанным вместе с дневником. Сколь презренным и жалким выказал себя тот, кто писал эти строки. По иронии судьбы спустя столько лет мы с вами можем ознакомиться с содержанием данного документа.

Вашей милости известны мои обвинители. Господи, прости им. Поскольку я всегда с любовью заботился о Ваших чести, жизни, процветании, здоровье, богатстве, радости и удобствах, а также и о Вашем дорогом и безгранично любимом наследнике, его высочестве принце, и радел о Ваших делах, то Господь поддержит меня в столь несчастном положении и проклянет, ежели я хоть раз покривил душой. Всевышнему также ведомо, какие усилия я приложил, что за муки и страдания я выдержал ради исполнения моего священного долга. Ибо если Господь наделил бы меня высшей властью, то я подарил бы – с Его согласия – Вашему величеству вечную молодость и благоденствие. Если бы мне хватило сил и талантов, чтобы сделать Вас на радость всем самым состоятельным правителем на свете, то, с Божьей помощью, я обогатил бы Вас. Если бы я мог дать Вам такое могущество, чтобы весь мир покорился Вам, то – видит Бог – Вы владели бы миром. Что же касается народного благополучия, сир, то я неизменно содействовал ему, по моим способностям, разумению и обретенным в усердных трудах знаниям, невзирая на чины и звания (исключительно блюдя интересы Вашего величества). И ежели шел я по неправедному, порочному пути, то неумышленно, в том Господь мне свидетель, а мирской суд не настолько справедлив, чтобы обвинить меня. Я молю о помиловании, помиловании, помиловании!

Никто не услышал его мольбы. К тому же казнил Кромвеля на редкость неопытный палач. Этот мазила не мог нормально прицелиться и отрубил голову осужденному только после третьего удара.

О внезапном падении Кромвеля в народе ходили самые причудливые слухи – если верить им, то он, к примеру, вооружил огромную армию, причем пятнадцать сотен его людей были одеты в одинаковые «кромвелианские» ливреи, ибо он задумал либо жениться на леди Марии, либо попросту стать королем. А протестанты якобы щедро заплатили ему за устройство брака Генриха с Анной Клевской; да еще он, дескать, похвалялся, что император хочет наградить его короной за верную службу. (По внедрению в Англии протестантизма?)

Генрих VIII:

Поглазеть на его казнь собралось множество простолюдинов. Как ни странно, они испытывают особое, кровожадное удовольствие, когда наказывают их же брата, выбившегося из низов и достигшего высокого положения. Знатные особы, на чью территорию он якобы незаконно вторгся, ведут себя более чинно, хотя возвышение безродного до глубины души оскорбляет их чувства. Мне рассказывали, что, когда голова Кромвеля отделилась от плеч и упала на солому, толпа разразилась ликующими одобрительными криками.

Я содрогнулся, услышав пушечный выстрел, возвестивший окончание казни. Погиб ли вместе с Кромвелем вселившийся в него демон? Или он начнет искать новое убежище и будет бродить среди нас, отыскивая очередной гостеприимный кров?

Мы с Екатериной обвенчались во второй половине того же дня. Такое совпадение не планировалось, так уж случилось. Не стало ли это дурным предзнаменованием? Я старался не думать о том, что свершилось утром в день свадьбы, но никак не мог избавиться от мыслей о бездомном злом духе, что покинул тело Кромвеля и отправился на поиски нового приюта…

93

И вот в четыре часа того длинного летнего дня в уэйбриджском королевском поместье Оутлендз, милях в шестнадцати от Лондона, мы стали мужем и женой. Церемония была исключительно скромной и малолюдной по сравнению с роскошным праздником, ознаменовавшим союз с Анной Клевской, – я назвал бы его недоразумением. Тогда мне пришлось официально сочетаться браком с нежеланной принцессой, сейчас же я тайно обвенчался с обожаемой женщиной. Чтобы никто не припомнил, как однажды я уже тишком женился на «своей возлюбленной», позвольте мне объяснить различия между ними. С Анной Болейн я обвенчался незаконно, в страхе и спешке, вынудив священника провести церемонию, на которой не присутствовал никто из моих родных. Ведь моя так называемая бывшая супруга отказалась признать меня холостяком и угрожала зловещими последствиями, если я попытаюсь вновь вступить в брак.

Но сейчас церковь Англии выдала мне надлежащее разрешение, узаконенное конвокацией. Нас венчал епископ. Прежняя королева прислала добрые пожелания, а все мои дети присутствовали в тот жаркий день на свадебном обряде. По правде говоря, леди Мария держалась отчужденно, но лишь потому, что была на три года старше невесты. Она недоумевала: как я решился взять в жены девицу, будучи старше ее почти на три десятка лет! Целомудренные особы не ведают притяжения, которое порой возникает между мужчиной и женщиной, и, естественно, не могут уразуметь то, что для любви нет преград. Когда-нибудь Мария все поймет… и простит.

Леди Елизавета, однако, с удовольствием присоединилась к нам, поскольку Екатерина приходилась ей кузиной. И вообще, девочка росла в замкнутом мирке, страдала от одиночества и нуждалась в друзьях и родственниках. Она радовалась, словно обрела новую счастливую семью, и смущенно вручила Екатерине аккуратный букетик летних полевых цветов.

Из распахнутых окон открывался отличный вид на обширные, золотящиеся в праздном ожидании поля ржи и ячменя. Жизнь достигла апогея, затраченные труды должны принести достойный урожай. И мне предстоит наконец жатва на щедрой осенней ниве моей жизни, ибо прошлое (студеные детские зимы; ранняя, трудная и суровая – по моей молодости и неопытности – весна моего восхождения на престол, повлекшая за собой период борьбы: прополки, сжигания сорняков и вспашки Англии) подготовило плодородную почву для обильного и спокойного созревания.

– Прими кольцо обручальное в знак обета верности тебе, жена моя, душой и телом, и разделения с тобой всех моих земных благ: во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь.

Кольцо медленно скользило по пальчику Екатерины, и я ощущал каждую складочку ее нежной кожи, пока золотой обруч не достиг основания. Жаркая волна поднялась от моих чресл, когда юная невеста стала надевать на мой палец кольцо. На его внутренней стороне имелась гравировка: «Нет иной воли, кроме Его» – о да! Я знал, какова будет моя воля. Все, чего я хотел сейчас, – это чувственной близости, освященной епископом Уинчестера, который благословил наш союз. Чудодейственный девиз способен превратить вожделение в таинство.

– Милосердный Господь ниспослал на вас благодать: и да исполнитесь вы духовного благословения и милостей, дабы жить вместе в этом мире и обрести жизнь вечную в мире грядущем, – монотонно произнес Гардинер.

Повернувшись к Екатерине, я сердечно поцеловал ее. Ее сияющие глаза сверкнули и затуманились, спрятавшись под опущенными веками.

После венчания начался скромный ужин – такой мог устроить любой из моих подданных, за столом собрались лишь наши друзья и родственники. В Оутлендзе не было больших парадных залов, но на верхнем этаже имелась просторная гостиная с высокими потолками и украшенными охотничьими трофеями стенами, откуда взирали на нас стеклянными глазами головы оленей и кабанов.

Мы с Екатериной сидели рядом. Настроение у нас было крайне смешливое. Нас развеселил Брэндон – он встал, подняв кубок, и произнес напыщенный тост о священной крепости супружеских уз. Сам он успел четырежды сменить эту крепость, а когда-то, после моей первой ночи с испанской принцессой, ему в числе других придворных выпала честь осмотреть наше брачное ложе.

Казалось, сбылись все мечты, сошлись воедино все наши помыслы и желания. Хохоча от души, мы не разнимали рук. Новая близость волновала нас. О милосердный Боже! Как возбуждали меня эти прикосновения!

Я и Екатерина с улыбками выслушали добрые пожелания Кранмера и встретили рукоплесканиями речь леди Марии. (Не желая оскорбить ее целомудренность, мы поглаживали друг друга под столом.) С благосклонной серьезностью мы внимали и малышу Эдуарду. Специально по этому случаю он выучил три латинских слова.

Солнце медленно клонилось к закату, и длинные тени легли на бескрайние поля. Вот оно скатилось за горизонт, и воцарились прозрачные летние сумерки. Мне, право, захотелось возвестить о наступлении ночи в приказном порядке.

Но вот в праздничной гостиной сгустился полумрак, наконец зажгли свечи и факелы. Гости поняли, что им пора расходиться, и распрощались, одарив нас поцелуями и пожеланиями счастья. На сей раз не будет никаких ритуальных проверок брачного ложа. Как простой торговец шерстью или солдат, я сам отведу мою молодую жену в опочивальню.

Там стояла новая кровать, перекупленная у местного судьи в ближайшей деревне Уэйбриджа. Он заказал ее в Лондоне одному искусному мебельщику, дабы поместить в пышную гостевую спальню, обустроенную им в надежде на посещение высокого гостя, хотя никто из лордов до сих пор так и не удосужился приехать в его поместье. Подражая знати, судья заказал широченную кровать, ее сделали из добротного английского дуба и украсили затейливой резьбой. Зато теперь она пришлась кстати в королевской спальне. Четыре столбика упирались в низкий сводчатый потолок.

Я привел туда мою милую Екатерину и закрыл за собой хорошо пригнанную темную дверь. Мы оказались в приятном полумраке, его рассеивало слабое пламя стоящей на комоде свечи. Оно слегка колебалось от дуновения летнего ветерка. Два мансардных окна выходили на колосящееся поле. Я хотел закрыть их. Но Екатерина остановила меня, ласково положив мягкую ладонь мне на плечо.

– О нет, мне не хотелось бы провести первую брачную ночь запертой, как в склепе, – сказала она. – Так хочется почувствовать дыхание небес, дыхание целого мира.

– Для вас все, что угодно, – ответил я.

Окна остались открытыми, и до нас долетали возгласы поселян и путешественников с проезжей дороги и доносился аромат пыльцы.

Трудно точно описать, что именно происходило в следующие пару часов. Мы о чем-то говорили, что-то делали… Ни я, ни она в ту ночь не пили вина, однако мой разум был затуманен от одной ее близости. Поэтому мне не вспомнить детали общей картины.

Это сильно огорчает меня. Как обидно, что подробности тех драгоценных часов стерлись из памяти, ведь благодаря им были смыты мерзость и заблуждения прожитых лет! Моя страсть могла бы поспорить мощью с самим Гераклом!

Наши судьбы соединились. Екатерина принадлежит мне. Безраздельно. Прикосновение ее рук казалось высшим даром. Он достался мне по праву, но это не умаляло его ценности. Тот прежний, грешный Генрих исчез, возлюбленная сделала меня другим человеком, я начал жизнь заново и стал достойным своего счастья.

По-моему, все происходило совершенно естественно… Могли ли быть неискренними мои объятия, жаркие поцелуи ее сладких губ и нежные, произнесенные с придыханием слова, ласкающие мой слух? Генрих, родившийся в тот самый момент и одаренный неземной благодатью (такого Генриха я знал с рождения, хотя сейчас с трудом узнавал его), испытывал райское блаженство, словно странник, вернувшийся в родной дом.

Без Екатерины не произошло бы чудесного воскрешения. В те восхитительные ускользающие мгновения, когда во мне ожил сверходаренный человек, я обрел вечную жизнь, неувядающую молодость. И вот, исполненный самоуверенности, я увлек возлюбленную на брачное ложе. Могучее желание овладело мною. Нам так не терпелось консумировать наш брак, слившись в одно целое, что мы даже не удосужились раздеться полностью. Поспешно обнажившись ниже пояса, мы слились в страстном объятии. Наше первое соитие произошло так стремительно, что полумрак не успел смениться ночной тьмой.

Должно быть, мы являли собой странное зрелище: наши голые ноги и чресла таяли от жара и любовного пота, подол подвенечного платья и полы парадного бархатного камзола были задраны, из-под них выбивались многочисленные складки и кружева батистового нижнего белья.

Разъединившись, мы истомленно раскинулись на шелковых простынях. Но души наши по-прежнему витали вместе в неведомых сферах эйфории.

Наконец ко мне вернулся дар речи.

– Вы представлялись мне в ином свете, – мягко произнес я.

– В каком же?

– Я не думал, что вы так легко и быстро освоитесь в мире плотских желаний.

– Вы разочарованы? – печально заметила она. – Разочарованы, что я не притворилась испуганной, как положено девственнице?

– Нет-нет, – заверил я ее.

Говорил ли я правду?

– Я так и хотела поступить. Но страсть настолько захватила меня, что я совершенно потеряла голову.

Была ли она искренней?

– И я тоже.

Приподнявшись на локте, я нежно поцеловал ее. Расшитый самоцветами камзол ужасно мешал мне, сковывая движения.

– Не пора ли нам раздеться? – нежно предложил я.

Совместными усилиями мы справились с пуговицами, застежками и завязками, помогая друг другу избавиться от одежды. Но, обнажившись, мы не стали откровенно разглядывать друг друга, а накрылись надушенными белоснежными простынями, свернулись рядом калачиком, как дети, и начали разговаривать.

Духовное общение в отличие от соития проходило не столь непринужденно. Мне хотелось высказать, какие чувства переполняют меня, но язык не слушался, его сковывал разум. Екатерина же в порыве откровенности щебетала звонким, как колокольчик, голосом.

– …а еще в герцогских конюшнях ко мне приставал вонючий грум. Разумеется, он мне ужасно не понравился: нахальный урод. Как он мог подумать, что я могу проявить к нему благосклонность? И я тут же пожаловалась моей тетушке, герцогине…

Зачем она портит наше уединение, нашу первую брачную ночь противными рассказами о том, кто домогался ее и кому она отказала? Они огорчали меня, ранили мои чувства. Однако я позволил Екатерине продолжать, стараясь весело отвечать ей.

Она бессмысленно лепетала о разных пустяках. Говорила что-то о кузенах Говардах, Калпепере и Генри, графе Суррее; о какой-то книге, которую читала Мария Говард; о вернувшемся из Иерусалима паломнике и поведанной им истории…

Это был увлекательный, остроумный монолог. Но он не вызвал у меня ничего, кроме отчуждения. Почему она говорит такую чепуху в нашу священную ночь? Или это просто болтовня смущенной девушки, которая боится неведомых отношений с мужчиной? Однако Екатерина совсем не выглядела встревоженной, испуганной и потрясенной. Скорей уж – спокойной и самоуверенной.

Я терялся в догадках. И был разочарован – не любовным слиянием, а последующим поведением своей юной жены. Ее веселье казалось таким обыденным и приземленным, тогда как я жаждал ее неземных объятий.

Вдруг, прекратив щебетать, Екатерина приподнялась и обвила меня руками.

– Теперь я сыграю роль жениха, – пробормотала она и, пригвоздив меня к постели, оседлала мои чресла.

Почувствовав, что я вошел в ее лоно, она откинулась назад и начала бешеную скачку. В мерцающем пламени свечи я видел ее на редкость пышную грудь, белую шею и приподнятый подбородок. Губы приоткрылись, прекрасное стройное тело изогнулось к моим ногам. Их щекотали кончики окутавших ее волос. Постанывая и крича, она продолжала свою сладострастную пляску. Но мои чувства дремали. Ее возбуждение не передалось мне, хотя она раскрыла свои сокровенные глубины, готовые, казалось, поглотить меня целиком. Но вот Екатерина склонилась ко мне как подкошенная. Ее кожа блестела от пота.

– Ах, – истомленно простонала она, пузырящаяся на ее пухлых губах слюна оросила мою грудь мелкими брызгами.

Ее руки вяло раскинулись, будто у пьяницы после чрезмерных возлияний. Вскинув левую ногу, она приподнялась, резко прерывая наше соитие, и скатилась с меня с громким шелестящим звуком, оставляя за собой влажный след. Мой живот покрылся маслянистыми каплями. Я заметил, как они раскатываются по мне, словно жемчужная роса.

Екатерина издала утробный вздох животного удовлетворения.

– Должно быть, не просто будет удовлетворить вашу страстную натуру, – наконец пробормотал я.

По моей коже текли прихотливые струйки, неприятно холодя ее. За окнами окончательно стемнело. Короткая летняя ночь вступила в свои права.

94

Оставшуюся часть того необычайно жаркого лета меня зачастую обуревали противоречивые чувства. С одной стороны, я наслаждался близостью Екатерины, моей молодой жены, ее красотой и необузданной страстностью. Она говорила такие вещи, которые я совсем не ожидал услышать от женщины. «Прошлой ночью я мечтала лишь о том, как пронзит меня ваше мужское копье, – к примеру, признавалась она, – воспоминания и ожидания так захватили меня, что я не смогла уснуть». Или: «Ваши движения столь соблазнительны, что наводят меня на греховные мысли в самые неподходящие моменты. И сегодня, беседуя с французским послом, я думала лишь о том, как мы с вами сливались в экстазе прошлой ночью». В итоге, встречаясь после ее слов с Кастильоном, французским послом, я сам невольно вспоминал полночные восторги Екатерины.

С другой стороны, с удручающим постоянством равнодушно и бесчувственно она омрачала важные для меня моменты пошлыми шутками. Если я говорил: «С вами я впервые познал безмерную глубину наслаждений», она с игривой небрежностью отвечала: «А как же Екатерина Арагонская, моя кузина Болейн и королева Джейн?.. Ведь они подарили вам принцессу Марию, принцессу Елизавету и принца Эдуарда». Улыбка. Смех. Если я описывал, как пылко люблю ее, она в ответ бормотала: «Нами завладела плотская страсть, Генрих, чистое сладострастие. По-моему, ради нее и существует любовь». И заливисто смеялась. А потом говорила: «Вы часто любили с такой пылкостью?» На лице Екатерины при этом играла самодовольная ухмылка. А чего стоят неизменные вопросы о том, что я думаю о ее манерах, словах, внешности! Моя супруга никогда не уставала слушать комплименты. Однажды, случайно застав меня за сочинением музыки для верджинела, она спросила: «Вы сочиняете мелодию, посвященную нашей любви?» Ей казалось вполне естественным, что она должна быть моей музой, страстью и навязчивой идеей. Молодая королева не считала творческие порывы чудесным, высшим даром. Она требовала стихов и песен, полагая, что это ее трофеи, и гордилась ими, подобно охотнику, украсившему головами оленей и вепрей свою гостиную (такая комната была в доме, где мы отметили нашу свадьбу).

Я напоминал себе, что она еще ребенок. Дети распаковывают свои подарки немедленно. Понимая женские слабости, я все-таки ожидал от нее большего. Или меньшего… Мне не нравилось ее вызывающее поведение и самоуверенность. Однако я жаждал ее поцелуев и исступленной страсти. Жаждал ее молодой и нежной плоти. До конца лета мы путешествовали по загородным резиденциям, и из Оутлендза перебрались в нортгемптонширский Графтон. Жаркая погода могла вызвать бедственные последствия для всего королевства. Засуха: одно это слово уже наводило на библейские аналогии.

Обычно Господь насылал ее, желая наказать или предостеречь людей. Но меня это не тревожило. Разве не полны мои закрома? Возможно, нам просто дарована передышка от трудов праведных. Я больше не думал исключительно о грехах и наказаниях, ибо через собственные терзания пришел к пониманию грандиозного и непредсказуемого промысла Господня. И в дерзости своей решил обратить летнюю засуху себе на пользу: просто насладиться теплым золотым летом наедине с новобрачной.

Восьмого числа, в конце первой недели августа, согласно моему приказу, на воскресных мессах возвестили о новой королеве Екатерине и призвали прихожан молиться о ее здравии. Таким образом, народ повсеместно узнал о моем новом браке: не от герольдов или иноземных послов, а просто от проповедников с церковной кафедры.

Никто не покидал богослужений, никто не сравнивал меня с царем Ахавом или с Давидом с его Ависагой. Не поступало докладов о недовольстве или недоброжелательстве.

Не слышали мы с Екатериной ничего дурного и во время путешествий по стране в сопровождении небольшой свиты – придворных и членов Тайного совета. Хотя их присутствие раздражало меня. Ежедневно под утро, одурманенный и измотанный любовными играми, я, пошатываясь, плелся в свою опочивальню и валился в кровать. Калпепер ловко стаскивал с меня одежду, обувь, золотую цепь и аккуратно складывал их в одежный сундук. Он задергивал плотный бархатный полог, и до полудня я забывался крепчайшим сном.

Потом с нарочито громким вздохом Калпепер раздвигал завесы. Жаркие лучи солнца падали мне на лицо или начинали припекать иные оголенные части тела. В общем, просыпался я именно от жары и постепенно приходил в себя.

Дни и ночи смешивались в моем сознании, окутанном сладострастным туманом. Бывало, пробудившись, я стонал, потягиваясь, ворчал и почесывался.

Калпепер появлялся у моей кровати с чашей горячей, насыщенной ароматами цитруса воды. Снисходительный к моим слабостям, он начинал молча обмывать меня. Его сильные руки усердно массировали мою колышущуюся грудь. На ней накопился примерно дюймовый слой жира. Правда, он заметно убавился в ходе моих регулярных и изнурительных охотничьих вылазок.

Да, я вновь начал охотиться, хотя недавно мне казалось, что придется навсегда распрощаться с этой забавой. По три часа ежедневно я подстерегал добычу в притихших сухих лесах. Вспомнив молодость, я вновь скакал на лошади, чего не мог себе позволить очень давно; последний раз я выезжал на охоту вместе с Анной Болейн летом 1531 года. С тех пор минуло девять лет. Что значит этот срок для человека? Некоторые считают, что годы оборачиваются невозвратимыми потерями. Но я полагаю, вернее, тогда полагал (прошедшее время является печальным уточнением), что воля и целеустремленность могут обновить и омолодить тело. Язва на ноге постепенно зажила, и я старался забыть о том, что она вообще существовала. И почти преуспел в том.

Первые несколько дней в седле доставляли мне ужасные мучения. В юности, насколько я помнил, такого не бывало. Каждая мышца, казалось, обрела теперь собственный голос и капризно требовала внимания. С какой легкостью я мог бы согласиться с ними, сказав: «Ах, ладно, вы заслужили покой за целых сорок девять лет безотказных трудов». Иногда, гуляя по вечерам, я слышал их общий мучительный хор: «Пожалей нас. Дай же нам заслуженный отдых». Но потом, направляясь в покои королевы, я вновь давал себе обещание стать стройным и крепким, как в молодости. Всякий раз, когда мы раздевались при свете свечей, я обнаруживал, что мускулы растут, а жир потихоньку тает, и моя радость при этом уступала лишь восторгам, порождаемым плотской любовью между мной и Екатериной.

Обе ипостаси моего существа – телесная и чувственная – возрождались и обретали новые формы.

Летнее путешествие по стране близилось к концу. Я не испытывал ни малейшего желания возвращаться в Лондон, где меня ждал тяжкий груз королевских забот, разбор жалоб из графств и налоговых отчетов. Крайне неприятной представлялась проверка записей Кромвеля, а вот этого мне как раз не хотелось больше всего. Я знал, что в них будет образцовый порядок и работа не составит большого труда. Но меня ужасала одна мысль о том, что придется касаться их и видеть его почерк. Едва я задумывался об этом, как мне уже казалось, что он стоит, ухмыляясь, рядом со мной.

День ото дня росли мои силы и выносливость. Я отмечал это и на прогулках, и в объятиях Екатерины. Октябрь начался совсем недавно. Зачем прерывать наше приятное уединение? Я мог ненадолго съездить в Лондон, собрать Тайный совет для рассмотрения неотложных дел, решить за пару недель самые насущные вопросы и вновь вернуться к Екатерине, чтобы наслаждаться жизнью оставшуюся часть осени. А потом начнутся рождественские пиры, и уж после них моя жизнь пойдет по накатанному пути.

Сейчас она наконец устремилась в нужное русло. Королевство успокоилось. В свое время мой развод породил недовольный ропот; закрытие монастырей вызвало открытые мятежи; заговоры, контрзаговоры и предательские интриги выплеснулись за пределы страны, рядясь в личины «чистой совести» (Томас Мор), «восстановления устоев» (кардинал Поль), «борьбы за новые традиции» (Кромвель); враги угрожали вторжением и потрясали оружием (папа и лебезящий перед ним император – они разочаровались в своей последней пешке, ведь Мария перешла на мою сторону). Ах, все неприятности остались в прошлом, но я чувствовал себя усталым, очень усталым. Слишком затянулась полоса неудач, непримиримой борьбы. Зато нынешняя осень окутала страну золотым туманом пресыщения, и я, забыв о былых мучениях, мог насладиться блаженным покоем.

В ноябре, как и планировалось, я приехал к Екатерине в Данстейбл. Меня вполне устраивал тамошний особняк, небольшой и удобный. Я радовался скромному уюту, славному теплу домашнего очага. Увы, вскоре нам придется отправиться в Нонсач, а я нынче не находил ничего хорошего в пышных дворцах и многолюдных приемах. Возможно, меня слишком утомила роль божественного избранника, я истосковался по простым человеческим радостям.

Было решено, что до Рождества, обязывающего меня вернуться в Лондон, мы станем жить в блаженном уединении, оставив при себе лишь самых необходимых слуг. Разумеется, Калпепера, Уилла, Педжета, Денни и Уайетта, а кроме них, егеря Ричарда Харпсфилда и конюшего Эдварда Бэкона. Должен же кто-то заботиться о лошадях, раз я собирался ездить верхом почти до конца декабря. Физические тренировки уже сотворили чудо с моим телом. За три месяца я заметно постройнел и теперь хотел упрочить свои достижения.

Я не видел Екатерину всего две недели, но мне показалось, что она изменилась – ее щечки порозовели и округлились. Видно, жизнь в уютном и привольном Данстейблском маноре доставляла ей удовольствие.

– Как славно, что прямо перед окнами растут дубы! – воскликнула она как-то раз. – Я обожаю их. Это мои любимые деревья. Их листья не опадают всю зиму, они лишь приобретают золотисто-коричневый оттенок и так чудно шелестят, когда поднимается ветер.

Даже в ноябре солнце продолжало баловать нас, и его лучи осветили ее сияющие глаза. Я нежно поцеловал Екатерину и привлек к себе.

Не разыгралось ли у меня воображение? Или она действительно располнела?

– Да, – смущенно подтвердила она.

Меня охватило ликование.

– Когда, любимая, когда же?

– В октябре у меня уже не было обычного женского недомогания. Поэтому срок пока совсем небольшой. Если отсчитать назад три месяца – сентябрь, август, июль. Значит, в июне.

В июне. Как быстро! Нашему браку не будет и года, а она уже родит мне ребенка. Как некогда другая Екатерина. Поистине ничего не изменилось! Я еще все так же силен.

– Моя королева, любовь моя… вы подарили мне неземную радость…

– Ш-ш-ш… – Она приложила пальчик к моим губам. – Мы по-прежнему остаемся мужем и женой. Ребенок пока совсем мал и не помешает исполнению… любых наших желаний. – Ее язычок проник в мое ухо, и она выдохнула: – Мое тело, как всегда, в вашем распоряжении. Надеюсь, вы не забыли?

Она игриво коснулась сокровенных мест, и меня тут же захлестнуло непристойное желание. Я немедленно откликнулся на любовный призыв, не обманув ее ожиданий.

Проснувшись среди ночи, я обнаружил, что лежу на узкой кровати в незнакомом месте. Где я? Кругом царил непроглядный мрак, в котором терялись окружающие предметы. Свисавшая с кровати рука затекла, и, с трудом пошевелив ею, я нащупал какой-то мех. Меховая полость? Охотничий домик… Так… мы же в Данстейбле. Екатерина ждет ребенка. И вдруг… на меня нахлынули воспоминания о нашей дикой, необузданной любовной близости. В той верхней уединенной спальне с нависающим потолком мы начисто забыли о приличиях. Нас охватило безумное вожделение, породившее немыслимые… более того, непростительные причуды… Я перекрестился, отругав себя за распутство. Папские предрассудки. Что, собственно, меня расстроило? Сознание греховного вожделения к собственной жене? Но даже в Библии сказано, что Адам, Авраам, Исаак и Иаков познали жен своих! Правда не столь… затейливо… или менее страстно… Они совокуплялись с ними, верно, но как того требовала природа…

У меня стала замерзать спина. Пошарив вокруг, я не обнаружил одеяла. Может, его перетянула на себя Екатерина? Но рядом никого не оказалось. Дыхания жены не было слышно. Полная тишина.

Я начал дрожать от холода и решил, что пора встать. Свесившись с кровати, я нащупал одежду, она лежала у изножья. С особым удовольствием я отметил, как быстро согрели меня теплые вещи.

К тому времени я окончательно стряхнул с себя сонное забытье. Ну да, меня попросту охватила истома, и я задремал на кровати, где недавно резвился с моей дорогой женой. Мы живем в Данстейбле. Сгустились сумерки. Должно быть, пора ужинать, а Екатерина наверняка ожидает меня в нашей скромной трапезной.

Неуверенно двинувшись вперед, я кое-как нащупал ручку двери. Из проема пробивался серебристый свет. Через щелку я увидел два профиля. Один принадлежал Екатерине, а второй – какому-то молодому кавалеру. Я разглядел лишь его ястребиный нос и упавшую на лоб гриву черных волос. Их губы быстро шевелились.

Я рывком распахнул узкие створки, и не ожидавшие моего вторжения собеседники испуганно вздрогнули.

– Милорд, – сказала Екатерина, слегка поклонившись.

С чего она вздумала делать мне реверансы после такой оргии… разве что отвесила непристойный шутовской поклон?

Если так, то я тоже не против пошутить.

– Жена, – кивнул я.

– Ваше величество, – произнес юноша, выпрямляясь после глубокого поклона.

Он был стройным и напряженным, словно натянутая тетива. Напоминал острое лезвие… впрочем, мне не хотелось искать новые сравнения.

– Позвольте представить вам Фрэнсиса Дерема, – с улыбкой сказала Екатерина. – Моего родственника из Норфолка. Мы с ним знакомы с детских лет, и он вполне заслуживает доверия. Поэтому я назначила его моим секретарем.

Я пригляделся к родственничку. М-да, он скорее пират, чем секретарь.

– Не кажется ли вам злоупотреблением назначение ваших близких на хлопотные посты? Секретарю ведь придется выполнять определенные обязанности…

– Тогда пусть он будет моим секретарем в наши медовые месяцы, – рассмеялась она. – Вероятно, вы правы. В Лондоне Дерем будет неуместен на этой должности. Ведь скоро мы вернемся туда, и тогда, дорогой мой супруг… – она понизила голос, подошла ближе и завладела моей рукой, – мы будем вести себя с серьезной благочинностью, и вы научите меня всем правилам приличия. А пока у наших слуг не так много дел. Шерстяные одежды мы носим зимой, а летом переходим на шелк и батист. И сейчас мне хочется быть легкомысленной, как в летнюю пору. Пусть он мне прислуживает!

Дерем, как ему и следовало, выглядел смущенным.

– До Рождества у секретаря действительно мало дел, – согласился я.

– Ах да! – воскликнула она. – Вот тогда их будет много! Ужасно много!

Я приписал ее пылкость остаткам возбуждения, испытанного во время безумных страстей в нашей маленькой спальне.

Ноябрь выдался мягкий и приятный, над лесом поднимался густой туман, а темные спокойные воды отражали оголенные ветви прибрежных ив. Несколько листочков еще плавало на поверхности, но они уже размокли и поблекли, став спутниками царящего под водой мрака – словно души, ожидающие переправы через Стикс. Вокруг высились громадные скалы, они теснили рощицы, и те безропотно ютились на редких островках земли. Видимые издалека, деревья вздымали свои обнаженные черные руки, блестевшие туманной влагой. Птицы, которые не улетали в дальние края, устраивались на зимовку. Унылый переход от яркой пестрой осени к суровой зиме имел свои особенности, которых я прежде не замечал. Мир неуловимо терял краски. Скоро он станет однотонным. Природа погрузилась в тихий сон, ее дыхание было неслышным. И этот покой пронзил мое сердце.

95

Уютные королевские маноры подарили нам недели тайных наслаждений. По утрам я поднимался раньше разленившегося светила и, оставив Екатерину нежиться в постели, отправлялся на конюшню, а затем пару часов галопировал по притихшим, почти прозрачным лесам, выслеживая оленей, зайцев и горностаев. Могу поклясться, лошади уставали раньше меня. Приходилось менять двух или трех коней, и лишь после этого я поворачивал обратно и приезжал к обильной дневной трапезе, нагуляв отменный аппетит и разогнав по жилам кровь.

К моему возвращению весь манор оживлялся, подобно шотландцу, который пускается в пляс, заслышав волынку. Мне нравилась эта суета. Я чувствовал себя вождем клана, окруженным преданными воинами и родичами.

Однажды в конце ноября, если быть точным, в день святой Екатерины, под конец моей утренней прогулки повалил мокрый снег, и я поспешил в дом, бросив поводья лошади груму. Я совсем продрог и первым делом направился в свои покои, чтобы потеплее одеться. Екатерины там не было. Так же как и Калпепера. Зато в приемной торчал мрачный Дерем, он сминал листы бумаги и, сердито ворча, швырял их в огонь. С презрительным смехом он смотрел, как вспыхивает в камине очередной бумажный ком. Малоприятная личность, хоть и родственник Екатерины. Я вяло раздумывал о том, почему она решила облагодетельствовать его, взяв в свою свиту, пусть даже временно. Странный на вид секретарь не внушал мне особого доверия.

Хотя те мысли лишь мелькнули в моей голове, словно падающие звезды. Сверкнули и погасли.

Пожав плечами, я прошел мимо него. В спальне меня ждали весело потрескивающие в камине дрова и смешной рисунок Екатерины, изобразившей множество истощенных лошадей, улыбающегося короля и гору пойманной дичи. Нежно коснувшись пергамента, я убрал его в ящик, где хранились другие памятные для меня подарки. Екатерина так мило проявляла свою любовь. Ее неожиданные простенькие знаки внимания имели для меня гораздо бо́льшую ценность, чем самые затейливые комплименты придворных дам. Я поспешил вниз, чтобы присоединиться к жене в столовой. Она уже поджидала меня за высоким почетным столом. Кроме него, в зале стоял еще один стол, грубо сколоченный, дубовый, испещренный темными пятнами.

– Милорд! Милорд! – воскликнула Екатерина своим прелестным голоском и, вооружившись ножом и ложкой с роговыми ручками, начала отбивать ими бравурный марш по столу.

Словно я мог не заметить ее! Королева принарядилась в розовое шелковое платье. Я очень полюбил этот цвет, – по-моему, он изумительно шел к ее золотистым распущенным волосам в их естественной красоте, не укрощенной благопристойными головными уборами.

– Так-так, – приветливо сказала она, следя за моим приближением.

Протиснувшись между двумя столами, я с удовольствием отметил, что становлюсь все стройнее и обретаю былую силу. Как приятно узнавать заново собственное тело.

– Удачно ли прошла охота? – спросил Калпепер с воодушевлением в голосе.

– Вполне. Пара оленей да дюжина зайцев, – бросил я, опускаясь на стул.

– Должно быть, завтра снова поедете в лес, – с улыбкой заметил он.

– Погода переменилась, – сказал я, помотав головой. – А что, вам тоже захотелось пострелять?

– Да… Вот досада, – пробормотал он.

Я рассмеялся:

– Ваш охотничий костюм так давно ждал первого крещения, что спокойно подождет и еще денек.

Калпепер, похоже, предпочитал те занятия, что позволяли щеголять в удобных и красивых нарядах. К примеру, ему не нравились плотные штаны и грубые кожаные башмаки, которые приходилось носить морякам, поэтому он отказался от морских путешествий.

– Конечно. Я подожду, – легко согласился он.

– Я рада, что завтра вы не покинете нас, – сказала Екатерина, коснувшись моей руки.

Я понял ее намек, однако она произнесла это с таким невинным видом, что обманула бы даже Благословенную Мадонну. Опустив руку под стол, я сжал бедро своей милой женушки.

– Да, не покину, – признал я.

Уилл, сидевший с левой стороны в конце стола, сурово поглядывал на нас. Я не мог понять, почему он так мрачен последнее время, но его хорошее настроение, казалось, улетело на юг вместе с птицами.

Уилл:

Я переживал за тебя, Хэл. Все видели то, чего не видел ты… или не хотел видеть…

И я заранее печалился о твоем будущем.

Генрих VIII:

После развеселого обеда, когда мы удалились в нашу спальню для послеполуденного отдыха, Екатерина почему-то погрустнела.

– О Генрих, – сказала она, – я не знаю, как сказать, но вы должны знать правду… Нынче утром я поняла… что не жду ребенка.

Я подскочил к ней, нежно обняв ее.

– Вы потеряли ребенка? О боже, почему же вы не позвали врача?

– Мне было… стыдно. И я очень растерялась.

Как же велика ее скромность!

– Быстро ложитесь в кровать, а я пошлю за доктором Баттсом! Он немедленно осмотрит вас.

Не слушая возражений, я увлек ее за собой, уложил в постель, подложил подушки ей под спину и хорошенько укрыл шерстяными одеялами. Она выглядела храброй маленькой героиней, и я растроганно поцеловал ее.

– Дорогая, меня огорчила наша потеря, – заметил я. – Но вам не следовало скрывать ее.

Не дав ей времени возразить, я покинул спальню и отправился на поиски доктора Баттса. Он сидел с помощником в своем кабинете, обсуждая своеобразный метод изучения анатомии в Падуе. Насколько я понял, тамошний врач дошел до того, что выкрадывал и вскрывал разлагающиеся трупы казненных преступников.

Я вмешался в их пылкий научный спор.

– Королеве требуется ваша помощь, – прошептал я на ухо Баттсу.

Он покинул своего собеседника и в явном недоумении последовал за мной. Когда мы свернули в другой коридор, я убедился, что нас никто не слышит, и тихо пояснил:

– Произошел выкидыш. Вы должны осмотреть и подлечить ее. Захватите на случай необходимые инструменты. Не родовспомогательные, конечно. Но я не знаю всех ваших мудреных названий.

Пока Баттс осматривал Екатерину, я оставался в гостиной, бродя взад-вперед и глядя на пылающие в камине дрова. Угрюмый и раздраженный Фрэнсис Дерем тихо выскользнул за дверь, словно мое присутствие оскорбляло его. Не успел я поразмыслить о причине его раздражительности, как из спальни вышел Баттс, держа в руках коричневую кожаную сумку с инструментами и лекарственными снадобьями.

– Так быстро? – удивился я.

– Да, – подтвердил он и озабоченно посмотрел на меня. – Не было ребенка. У нее началось месячное кровотечение. Обычное недомогание. Очевидно, королева ошиблась.

Ошиблась? Обычное недомогание? Но она сообщила мне о беременности полтора месяца тому назад!

– А не могла ли столь длительная задержка стать причиной избыточного скопления крови?

– Так бывает иногда. Все зависит от того, что именно стало причиной задержки. Вызвана она естественным или неестественным образом.

– Неестественным? Но ведь беременность вполне естественна, не так ли?

Он покачал головой, глянув на меня с непонятным сожалением.

– Существуют способы изменения сроков женских недомоганий, для предотвращения нежелательных последствий…

Баттс немного помялся, а затем протянул руку ладонью вверх. На ней лежал округлый камешек.

– Вот что родила королева, – сказал он.

Я по-прежнему не понимал его.

– Эта галька вышла из ее чрева, – печально пояснил доктор. – Камень поместили туда, дабы она не забеременела. Такие трюки зачастую проделывают на Среднем Востоке с вьючными животными и, возможно, с рабынями. Это препятствует зачатию.

О нет! Как это отвратительно, не могли же Екатерину подвергнуть…

– А может, камешек попал в ее лоно случайно?

– Нет, ваша милость.

– И давно ли его поместили туда?

– Судя по его виду, много лет назад.

Боже! Какой же зловредный арабский знахарь мог надругаться над ней в детстве? Хотя в Англию понаехало немало растленных лекарей. Я даже сам пользовался услугами одного из них, мусульманина Аль-Ашкара. И герцогиня, вероятно, имела в своем распоряжении эскулапа, готового выполнить любые ее приказания. Но почему же… она пожелала лишить возможности зачатия бедную родственницу? С чего эта старуха так невзлюбила свою питомицу? Разозлилась из-за того, что на нее взвалили расходы по воспитанию дочери нищего пасынка? И она подумала, что следует обезопасить себя от будущих его внуков. Как жестоки бывают старые ведьмы!

– Благодарю вас, доктор Баттс, – сказал я, решив вознаградить его за такое открытие.

Я вернулся в спальню, где лежала бедняжка. Меня глубоко расстроило то, как с ней дурно обходились. Мало того что она росла в сиротстве, не получая должной любви и заботы, так вдобавок ее хотели сделать бесплодной…

– Все будет хорошо? – встревоженно спросила она.

– Конечно, – заверил я ее.

Присев на край кровати, я успокаивающе погладил ее руку. Екатерина вся дрожала.

– Доктор сказал, что у меня может быть сильное кровотечение, – сказала она.

Ничего удивительного. После такого издевательства над ее чревом.

– Оно скоро пройдет.

Мои надежды на ребенка вылились на салфетки, подложенные под ее ягодицы.

– Давайте лучше подумаем, как мы проведем Рождество. Будем ли мы устраивать приемы? Где?

Мне хотелось отвлечь ее от грустных мыслей.

– В Хэмптоне, – не раздумывая, ответила Екатерина.

Она не догадывалась, как расстроил меня такой выбор. Но пустяки… сейчас главное – порадовать ее.

– В детстве, представляя себе придворную жизнь, я всегда думала о Хэмптон-корте. Воображала его огромные прозрачные окна, итальянские скульптуры, астрономические часы… Темзу, заполненную нарядными баркасами… огромные кухонные очаги, где день и ночь готовятся разные деликатесы… а в залах множество иноземных гостей…

– Довольно, довольно, – со смехом взмолился я. – И все это грезилось вам в мечтах?

Она кивнула.

– Тогда вы увидите это все наяву, – пообещал я.

Поднявшись с кровати, я окинул взглядом скромную спальню. Пожалуй, мне надоела уединенная жизнь в охотничьих домиках; счастье в них оказалось таким же иллюзорным, как везде. Пора было возвращаться в Хэмптон.

Кровотечение продлилось целую неделю, и, согласно указаниям врача, три раза в день королева пила настой из молотой блошиной мяты с красным вином.

– Вино восполнит потери крови, – пояснил он, – а мятный настой наладит нормальный цикл.

Когда опасность для здоровья Екатерины миновала, мы переехали в Хэмптон-корт, чтобы заняться подготовкой к Рождеству, разослать приглашения на наши праздничные приемы избранным дворянам по всему королевству, включая Шотландию и Ирландию. Радушный прием ждал всех. Ответы пришли быстро, и апартаменты для господ и их слуг были заказаны с таким рвением, что ко дню святого Николая не осталось не то что свободной комнаты, но даже угла.

– Ваше желание исполнится, моя дорогая, – заверил я Екатерину. – По моим расчетам, до самой Двенадцатой ночи у нас будут проживать сотен пятнадцать гостей. Очаги на кухнях будут гореть целыми сутками. Нелегко прокормить такую прорву народа, одних гусей наш главный королевский камергер заказал пять тысяч голов. Вы довольны?

– А будем ли мы устраивать балы и маскарады? – улыбнувшись, спросила она.

– Сколько ваша душа пожелает, – ответил я.

– Подумать только, все пятнадцать сотен гостей… облачатся в карнавальные костюмы, – мечтательно произнесла она.

– И начнут проказничать, так что может произойти немало конфузов.

Ах, сколько же юных дам лишатся девственности, сколько мужей станут рогоносцами! И все в честь рождения нашего Господа.

Я предложил Уиллу принарядиться в восточный костюм с шальварами и тюрбаном, но он отказался. Как уже говорилось, последнее время он постоянно ходил очень мрачный, в расстроенных чувствах.

– В костюме или без него, вам не удастся отвертеться. Надо будет развлекать гостей, чтобы со скуки они не затеяли драку. Вы же знаете, как сложно бывает справиться с засидевшимися гостями. Они превращаются в настоящих сви-и-и-иней, – протяжно закончил я, втягивая живот на вдохе, поскольку портной замерял мою талию для пошива маскарадного наряда.

Его сошьют из серебряной парчи – такими же будут маска и плащ с капюшоном.

– Ну и как? – спросил я портного.

– Сорок шесть дюймов, ваша милость.

Значит, на пять дюймов меньше, чем год назад. Но все-таки на одиннадцать дюймов больше по сравнению с талией в мои молодые годы. Еще пара сезонов напряженных охотничьих вылазок и тренировок – метаний бревен, борцовских состязаний и верховых прогулок, – и я обрету былые формы. Несмотря на то что в июне мне стукнет пятьдесят.

Дождавшись ухода портного, я вновь обратился к Уиллу:

– Я рассчитываю на твою помощь. Бог ты мой, у нас есть над чем посмеяться! Папа и его распутная итальянская семейка, Карл, чье натужное благочестие больше смахивает на безумие, одержимый охотой Франциск… Кроме того, еще множество презренных реформаторов с глупейшей ересью…

Уилл остался безучастным, он глянул на меня уныло и мрачно.

– Клянусь Богом, я бессилен! – огрызнулся он. – Во всем этом нет ничего смешного. Должно быть, Хэл, ты сам потерял зоркость, раз ничего не видишь, да вдобавок стал таким бревном, каким изображают тебя злопыхатели. Слабого и одряхлевшего итальяшку Климента сменил на папском престоле решительный, рвущийся в бой Павел, герой, затеявший нешуточную религиозную войну. Битва в разгаре! Тихая пора памфлетов и трактатов осталась в прошлом. Церковь сражается за само свое существование, и линия фронта вполне определилась – она проходит через всю Германию. И папа Павел намерен отбросить противника как можно дальше, отвоевав свои позиции в Германии и Франции, а возможно, он вообще хочет вышвырнуть протестантов из Европы. Павел не Климент, он стал вождем Контрреформации. Ты понимаешь, что Кромвель был прав. Всеобщая борьба за веру может превратиться в войну не на жизнь, а на смерть, и силы уже готовы. Реджинальд Поль и «паломники» были лишь первыми раскатами надвигающейся грозы.

Я рассерженно хмыкнул. Павел Третий действительно оказался более задиристым, чем Климент Седьмой. Морские черепахи шустрее сухопутных, но обе всего лишь черепахи.

– Карл стал более набожным, это верно, – продолжал Уилл. – Но можно ли назвать сумасшествием репетицию собственных похорон? Или безумны смертные, не думающие о них? Все мы понимаем, что умрем. Однако зачастую не успеваем сделать завещание, заказать роскошную гробницу. Ответь-ка мне честно, Хэл… ты уже написал или засвидетельствовал свое завещание?

– Пока нет. А то тщеславные глупцы вобьют себе в голову, что пора уже улещивать меня! Им придется запастись терпением. Зачем преждевременно открывать карты?

– Ах вот как. А тебе известно, где тебя похоронят? Ты же король. Какое надгробие тебе подобает иметь? Не пора ли уж хотя бы выбрать мрамор для статуй да озадачить скульпторов? Или ты полагаешь, что пышную усыпальницу тебе приготовит сама судьба?

– Меня положат рядом с королевой Джейн, – сказал я. – А уж если говорить о строительстве усыпальниц… В общем, Уолси, к примеру, похоронили совсем не там, где он задумал. И я вполне могу занять его саркофаг. Как тебе нравится такая идея?

Уилл пожал плечами:

– Франциск умирает от какой-то французской сыпи. Бедняга, охота теперь стала его единственным увлечением и удовольствием. Разумеется, он не может больше наслаждаться женскими прелестями. И ты находишь смешным, что его чресла сплошь покрылись язвами и нарывами?

– Его воздержание лишь плод былой необузданности и беспорядочных связей. Ходят слухи, что меня тоже поразила французская сыпь, – хмыкнув, бросил я. – Ложные слухи.

– Тогда покажись во всей красе перед честной компанией и пресеки их, – усмехнувшись, предложил Уилл. – Спусти штаны, позволь народу убедиться.

Я откинулся на спинку кресла и расхохотался.

– Надеюсь, ты не сомневаешься в моих способностях. Но, Уилл, – я гордо вскинул голову, – мое мужское копье ежедневно усердно трудится, поэтому может оказаться занятым в удобное для обозрения время.

Расстроенно глянув на меня, он хотел что-то сказать, но промолчал и отвернулся.

Наконец после долгой паузы он сменил тему:

– В еретиках нынче тоже нет ничего смешного. Они настолько погрязли в заблуждениях, что едва ли помнят, в чем заключается сущность истинной христианской веры. Любой грамотей считает себя вправе толковать и извращать по-своему ее каноны. Дошло до того, что испанский умник Сервет[119], критикуя Святую Троицу, заявил, что Христу вообще там не место. Голландец Менно Симонс[120] и его последователи твердят о миролюбивой религии. Есть и те, кто нападает на таинство крещения, говоря, что только зрелый человек может добровольно совершить его, поэтому всех истинных верующих надо перекрестить…

– Анабаптисты, – презрительно бросил я. – Самые гнусные из всей еретической шайки!

Я ненавидел их самодовольство, жуткое фарисейство, визгливые проповеди с истерическими пламенными призывами. Месяц тому назад я как раз отправил троицу таких проповедников на костер в Смитфилде.

Уилл кивнул:

– Многие еретики нападают также на таинство причащения, заявляя, что это всего лишь поминальная трапеза. Другие порочат таинство посвящения в сан, утверждая, что прелаты ничем не отличаются от простых мирян… твердят какие-то глупости о «священстве любого верующего».

– Да, но бывшие попы развращают девиц и женятся на монашках. Разве это не кажется тебе забавным?

– Ничего смешного в том, что люди грешат, прикрываясь религией, – заявил мой шут. – Причем грешат с угрожающим упорством. А страшнее всего то, что никто не знает, на чьей стороне окажутся симпатии народа. Это ужасает меня, Хэл… и должно серьезно огорчать тебя.

Я уставился на потрескивающий в камине огонь, чтобы выиграть время. Обычная уловка. Уилл говорит правду. Кто скажет, во что верят прибывшие на праздники подданные и их слуги? Черви еретической заразы разрушали ткань нашей жизни, истончая ветхие нити и марая ее чистоту.

– Ужасно, Уилл. Ужасно.

Он удивленно глянул на меня, словно не чаял уже дождаться понимания.

– Но что я могу, кроме того, что уже делаю? Не я же порождаю эту ересь. Не в моих силах предотвратить ее распространение на Континенте. Здесь, в Англии, я веду войну на двух фронтах – с папизмом и еретиками всех мастей. Избрав некий средний путь, я пытаюсь наказывать тех, кто слишком уклоняется в ту или иную сторону. Мне вовсе не хочется превратить Англию в придаток инквизиции, каким стала Испания. Или в арену борьбы, подобно Германии. Даже Тайный совет разделился на два лагеря, и мне пришлось казнить Кромвеля и Мора за их приверженность крайним взглядам. О боже… когда же люди образумятся?

– Мы до этого не доживем, – проворчал Уилл. – И я боюсь, что следующее поколение столкнется с еще более страшной неразберихой.

– Ты расстроил меня, и меня одолели печальные думы. Чем же мы повеселим наших гостей на Святках, Уилл? Мы же должны как-то порадовать их.

– Пустим в ход проверенный и надежный резерв – разврат и вожделение, – сказал он. – Никакой политики. Шутить можно над скороспелыми юнцами, немощными старцами, обманутыми мужьями, ржавеющими в ножнах мечами да над юными женушками с плешивыми богатыми мужьями…

– Да-да. Это будет забавно. А не хочешь ли пройтись по молодым мужьям с богатыми вдовушками?

Я вспомнил о Бесси Блаунт. Бедняжка. Вряд ли Клинтон любит ее за красивые глазки.

– М-да, в наши дни появились и такие браки, поскольку женщины зачастую переживают своих мужей. Заметьте, чем больше разница в возрасте, тем больше разница и в богатстве.

Я улыбнулся. Цель его шуточки очевидна. Ох дурак!

Уилл:

Я пытался предостеречь его, но он был глух и слеп. Ах, взять хотя бы насмешливые замечания о чрезмерной занятости мужского копья… он высказал их с самодовольством прыщавого подростка. Мне было стыдно за него. Гарри умудрился потерять чувство меры и скромности в интимных вопросах…

Что до упоминания о будто бы поразившей его французской сыпи, то таких слухов попросту не было. А вот Уолси действительно обвиняли в том, что он подцепил эту болячку и «вдувает заразу в уши другим». Таково было на ту пору состояние церкви Англии, что никто не считал странным или невероятным, что кардинал мог пасть жертвой этого недуга.

Хотя Уолси явно приписывали злонамеренные деяния, парламент возблагодарил Бога, уберегшего короля от болезни. Ходила даже поговорка: «Господь спас главнейший символ королевского величия».

Кстати, французская сыпь, иными словами галльская болезнь или morbus gallicus, недавно получила новое прозвище: сифилис. Какая-то добрая душа[121] сочинила поэму о пастухе, обидевшем Аполлона и получившем в наказание свинскую болезнь. Парня того звали Сифилисом. И теперь все предпочитают называть такую болезнь его именем. Как будто благозвучное название может изменить ее отвратительное происхождение!

Но вас, разумеется, не волнуют такие подробности.

96

Генрих VIII:

Я обсудил с Уильямом Хоббинсом, мастером дворцовых увеселений, какие праздники мы будем отмечать особо.

– Клянусь Граалем, у нас обширный выбор, – пробурчал он и тут же испуганно пояснил: – «Клянусь Граалем» заменяет теперь папские выражения вроде «Клянусь Мадонной».

С недавних пор последнее словосочетание стало использоваться как ругательство, но это никого не вводило в заблуждение. Может, наш мастер тайно сочувствует Риму? Уилл прав: прикинуться можно кем угодно.

– Нам надо выбрать те праздники, что предполагают большое скопление народа. Нынче к нам соберется, похоже, вся Англия. Вам известно, что даже глава клана Дональд, лорд Островов, присылает к нам племянника?

– Я слышал, что там они попивают кровь, – заметил Хоббинс. – Они же, говорят, остались язычниками.

– Чепуха.

Я с нетерпением ждал знакомства с потомком древних гэлов и викингов. Мне еще не приходилось встречаться и дружески беседовать с настоящим горцем. Вдобавок он ненавидел моих недругов из шотландских низин. А враг моих врагов – мой друг. Прекрасная старая поговорка.

– Вот список возможных увеселений, – сказал мастер, раскручивая аккуратно исписанный пергамент.

С большим трудом мы составили перечень развлечений для пятнадцати сотен дам и кавалеров. Если наши планы провалятся, то гостей приберет к рукам дьявол.

Приглашенные начали съезжаться к середине декабря. Сперва они знакомились друг с другом и с таким интересом осматривали дворец, что вовсе не было надобности их развлекать. Число прибывших постоянно росло, и как-то раз, двадцатого декабря, я выглянул из окон королевских покоев и увидел, что задымили все каминные трубы Хэмптон-корта. Во внутреннем дворе дружным, почти солдатским строем поднимались вверх струйки печного дыма; незримое трубное воинство густо туманило небеса над боковыми дворами.

– Завтра начинаем, – проворковал я.

Прекрасная Екатерина привольно раскинулась на королевской кровати. Ее серебристая атласная ночная рубашка переливалась в отблесках пламени камина, где горели ароматные поленья.

– Королевское Рождество, – сонно произнесла она. – Что вы подарите мне?

Какое же она еще дитя! Но я не разочарую ее. Приготовленный ей подарок потрясет весь двор, все королевство.

– Терпение, моя милая.

Мне нравилось поддразнивать молодую женушку. Я старался приучать ее к терпению и в постели, заставляя ждать, и медлил сам ради того, чтобы доставить ей высшее наслаждение. Я возбуждал ее постепенно и мягко, искусно доводя до дрожи, трепета и полного изнеможения. Хотя она жаждала получить все удовольствия разом.

– Неужели вы не можете хотя бы намекнуть? – надув губки, спросила она.

– С удовольствием. Подарок связан с цветами.

Садоводство ее не интересовало, поэтому она прекратила вопросы.

– Завтра я устраиваю благородную охоту. Леди тоже приглашены. Вы поедете на арабском скакуне, присланном вам в качестве свадебного подарка рыцарями-госпитальерами.

Последнее отчаянное подношение в надежде на мою милость, перед тем как их цитадели закрыли в Англии. Мне не хотелось вспоминать об этом.

– На кого же мы будем охотиться?

– На вепря.

– В день святого Томаса? А вы не боитесь Дикой охоты?

Раздался треск поленьев, и пылающая щепка отскочила к каминной решетке.

– Это всего лишь легенда, – сказал я.

– Охота… в самый короткий день года… когда так быстро темнеет с каждым часом… – В ее голосе прозвучала искренняя озабоченность.

– А что может случиться в сумерках?

Может, у нее есть какие-то тайные сведения?

– Говорят, если в такую ночь пойти на церковное кладбище… то можно увидеть, как сам святой Томас выезжает на огненной колеснице. А потом он призовет всех умерших и сожженных Томасов, они восстанут из могил и последуют за ним к кладбищенскому распятию, и полыхнет оно страшным неземным огнем…

Екатерина проникновенно рассказывала старинную легенду, и ее лицо озарялось чарующим светом. У меня возникло ощущение, будто я обнимаю вещую пророчицу Кассандру.

– …а иногда этот святой утаскивает заблудшего охотника с собой на призрачную охоту. Или один из восставших Томасов… Подумайте же, дорогой милорд, каких Томасов, ныне покойных, вы встречали в жизни… Они обретут власть…

Меня пронзил суеверный страх, такой острый и ледяной, как рапира, пролежавшая январскую ночь на морозе. Покойные Томасы в моей жизни: Уолси, Мор, Кромвель. Что, если они восстанут из могил и набросятся на меня? Смогут ли они завладеть моей душой, дабы свершить тайный суд в кладбищенском мраке? Дух Уолси, покинувший давно разложившиеся и усохшие останки; безголовый Мор, истерзанный праведным самобичеванием; Кромвель с еще кровоточащей шеей, кипящий жгучей ненавистью… Их грязные саваны едва различимы в туманной мгле, мертвые подступают, окружают меня, опрокидывают на землю и…

– Нет! – выпалил я.

И в тот же миг, словно подтверждая мои мысли, опять затрещал огонь.

– Это глупые байки простонародья, и я знать их не хочу.

– Калпепер сам видел, – прошептала она. – Он рассказывал мне…

– Его тоже зовут Томас. Да такие, как он, что хочешь придумают для завлечения красоток. Пыль в глаза пускают, дескать, мы храбрецы хоть куда! И как же он избавился от жуткой хватки костлявых пальцев?

Она обиженно отвернулась.

– Вы не верите мне. Прекрасно, тогда отправляйтесь завтра на эту охоту. Раз вы готовы посмеяться над святым и всеми прочими Томасами.

Боже! Только сейчас, вспоминая те события, я понял: именно Томас, живой, не покойник, посмеялся надо мной в тот день, пока я охотился, оставив дома прелестную даму. И поднялся он не из могилы, а прямо с тюфяка за моей кроватью… и умело заловил мою собственную жену. Я с пылом и страстью скакал по лесу, и она делала то же самое, только в королевской опочивальне. Так же, как я всадил копье в щетинистого кабана, он всадил свое копье в молодую королеву. Или они заранее назначили свидание, и, рассказывая о призрачных Томасах, она отчаянно пыталась избежать греха и сохранить остатки добродетели? Могло бы все кончиться иначе, если бы я проявил осторожность?

Наша охота оказалась удачной…

Копыта лошадей процокали по плитам дворцового двора. На волокушах тащили следом трех здоровенных оленей и одного могучего вепря. Из всех окон высунулись зрители, встречая нас ликующими криками. Рождественские празднества начались.

97

Воспоминания о тех двенадцати днях сливаются в волшебный красочный каскад музыки и веселья. Праздник продолжался со дня охоты на вепря и до заключительного карнавала. Повседневную одежду убрали в сундуки, обычную разухабистость сменили скрупулезно продуманные учтивые жесты, а скромность и бережливость попросту исчезли. Камины полыхали сутки напролет; огарки не успевали угаснуть, слуги надрывались, притаскивая из кладовых тяжеленные корзины со штабелями новых свеч; бочки эля вскрывались каждые два часа, и никто даже не пытался подсчитать, сколько мы выпили вина. Избранные менестрели с виолами, блокфлейтами и ребеками бродили по коридорам и галереям, играя в свое удовольствие или исполняя пожелания гостей. Мария, Елизавета и Эдуард попросили разрешения поиграть с музыкантами, и я с радостью дал согласие. Все мои дети любили музыку и обладали недурными способностями. Мария предпочитала французскую виолу и присоединилась к группе музыкантов, развлекавших гостей в Большом зале; Елизавета в костюме пажа играла на флейте с оркестром итальянцев; а малыш Эдуард, уже вполне освоивший барабан, аккомпанировал мальчикам-хористам.

Двадцать третьего декабря я вызвал эту троицу к себе для особого совещания. Для нашей встречи я выбрал небольшую приемную, укромное, обшитое дубовыми панелями помещение за верхней галереей.

Первой явилась Елизавета, причем пришла одна, без няни Эшли. Я похвалил ее: в простом коричневом костюмчике она напоминала юного менестреля, ее великолепные, зачесанные назад волосы скрывались под шапочкой. Жизнерадостный семилетний ребенок. Она захватила с собой перо и папку с бумагами. Следом пришла Мария, извинившись за легкое опоздание. Пухлого и розовощекого Эдуарда, облаченного в синий бархатный наряд, сопровождала няня. Ему уже шел четвертый год.

– Итак, прошу вас, присаживайтесь, – оживленно предложил я, испытывая необычайный прилив гордости при виде своих отпрысков. – Мне нужно узнать ваше мнение о тех играх, что мы собираемся устроить в канун Рождества.

Мария и Елизавета выглядели разочарованными. Неужели они ожидали, что я буду советоваться с ними о парламентских делах?

– Я больше не играю в игры, – еле слышно вымолвила Мария.

– А вот и нет, – возразила Елизавета. – Вы любите играть в карты и заключать пари.

Пари? Мария стала азартным игроком? А я даже не догадывался.

– Только она вечно проигрывает, – продолжила Елизавета, – и берет у меня в долг.

– Больше ничего не одолжу у вас, – бросив хмурый взгляд на сестру, проворчала Мария. – Вот только верну деньги…

– До Рождества уж точно не вернете, иначе вам пришлось бы удерживаться от игр все праздники, а ведь к нам со всего королевства съехалось множество азартных игроков. Наверняка вы не способны на такую жертву, – весело предсказала Елизавета.

Мария пожала плечами, не удостоив ее ответом.

– Так, значит, вы любите рисковать? – поддразнил я старшую дочь. – Кто бы мог подумать, глядя на ваши унылые наряды. Мария, ради меня и Рождества Христова, откажитесь хотя бы на праздники от фиолетовых и черных платьев. В них вы похожи на старую деву.

Мария обиженно поджала губы, а Елизавета стрельнула глазами в мою сторону. Я не догадывался, как болезненно Мария переживала свое незамужнее положение, она очень боялась, что никогда не выйдет замуж. Ей уже исполнилось двадцать четыре года, ее считали незаконнорожденной. Никто из протестантских или католических принцев других государств не захочет жениться на ней, пока Екатерину Арагонскую не признают вновь моей супругой. Вероятно, мне следует устроить брак дочери с одним из английских пэров. Да, надо позаботиться о ней.

– Я закажу для вас алое платье, – пообещал я. – Сегодня с вас снимет мерки швея, и за ночь она успеет его сшить… Да, в канун Рождества вы будете в алом наряде.

Она скривила губы. Честно говоря, по-моему, Мария не умела улыбаться. Она не была дурнушкой, но ее манера держаться отпугивала кавалеров. Я вздохнул. Матушка ее обладала большей соблазнительностью и женственностью, по крайней мере в двадцать четыре года. В кого же превратится Мария годам к пятидесяти?

– А какие игры, отец, вы предлагаете для дворцовых праздников? – радостно спросила Елизавета.

– Настольные игры, скажем игра в кости, привлекут далеко не всех гостей. И для остальных – для тех, кто хочет порезвиться, – нам придется подыскать иные забавы.

Делая вид, что перебираю в уме развлечения, я оценивал младшую дочь. Не красавица. Умна. Но настолько, чтобы скрывать это. В ней есть притягательная сила. Она пробуждает интерес. Так же как… ее мать. Те же проницательные, оценивающие глаза. Легкие проворные пальцы.

– Игры для всех желающих, – продолжил я, – без денег. В них может играть большое число людей, кто угодно – дамы и кавалеры, мальчики и девочки, которые просто хотят повеселиться и похвастаться своими лучшими нарядами. Нравится ли вам игра в жмурки?

– Ах, ну конечно, – сказала девочка. – А еще мне нравится «Пчелка». Никому не хочется быть ужаленным или пойманным и узнанным, как в жмурках.

– И мне! И мне! – воскликнул Эдуард, захлопав в ладоши.

– Сможет ли он играть? – спросил я.

– Играть может кто угодно, – заверила она меня. – Даже немощный старичок вроде сэра Энтони Броуна. Или Брэндона.

Брэндон? Старичок? Ему уже за пятьдесят. М-да, староват.

– Или мой дядюшка Норфолк. И даже… – прыснула она от смеха, – моя двоюродная бабушка, герцогиня Норфолк!

– Эта старая карга? – усмехнувшись, бросила Мария. – Хотелось бы поглядеть, как она прижмет к стенке своего бывшего муженька. Да она поколотит его, как два года назад его полюбовницу!

– Нет, скорей уж он прижмет ее, и она опять умоется кровью.

Откуда, интересно, они разузнали о Норфолке и его любовном треугольнике?

– Нам нужны и другие игры, – церемонно произнес я. – Как вы относитесь к «Туфле по кругу»?[122]

Эту игру я запомнил с первого своего Рождества.

– Детская забава! – со смехом воскликнула Елизавета.

– В Рождество мы все дети.

– Послушные и воспитанные дети, – ворчливо добавила она. – Такие не показывают, что их расстроил проигрыш; им позволено играть допоздна, они могут веселиться целую ночь вместе со взрослыми, и никто не станет ругать их за то, что они без конца тащат в рот пирожные и сласти. И эти дети никогда, никогда не дерутся… зачем же драться, когда все дозволено?

Она говорила, точно старушка, предающаяся сладким воспоминаниям.

– Я люблю детей, – с тоской сказала Мария и ласково взъерошила волосы Эдуарда.

Он сердито оттолкнул ее руку.

Послышался осторожный стук в дверь. В комнату со смущенным видом вошел секретарь Тайного совета Питри.

– Прибыл лорд Западных островов, – сообщил он, – и его свита вызывает… э-э-э… некоторое беспокойство.

Я устало поднялся из-за стола. И вдруг почувствовал покалывание, легкий жар в левом бедре. Нет, только не это! Не надо больше ножных болячек! Язва исцелилась, ее больше нет! Она появилась от колдовского зелья, но его действие давно закончилось…

Да. Мне показалось. Я вздохнул от облегчения. Словно теплый медовый ливень пролился на сердце. На самом деле, я не готов опять терпеть эту муку.

– Я вынужден покинуть вас, – сказал я детям. – Вы же понимаете, что у меня еще полно дел. И примите мою благодарность за ваши советы.

Мария кивнула, поджав губы: такой вид обычно принимала Екатерина, когда ей что-то не нравилось, особенно в последние годы. А Елизавете уже давно не терпелось убежать из кабинета. Как и мне самому в юности. Пожалуй, больше всего подкупало меня в Уолси то… что он, став моим доверенным лицом, отсиживал за меня на любых занудных заседаниях.

98

Святки начались с торжественной полуночной службы, проведенной для моих приближенных в дворцовой церкви. Такого ослепительного великолепия, такой точности в каждой мелочи обряда, в каждом жесте священника наверняка не видели даже в Ватикане. Глядя, как поднимается к своду, синему с позолотой, дымок ладана, я торжествующе подумал о тщетных попытках тех, кто пытался приписать мне крайние реформаторские идеи. Можно отказаться от папской власти, но сохранить приверженность традициям. Немало авантюристов объявляли меня протестантом того или иного рода, согласно их собственным предпочтениям. Какая глупость! Впрочем, я сам клеймил позором разные сборища единомышленников, не позволяя им использовать меня.

Рождественские праздники удались на славу. Придуманные нами забавы и игры привлекли внимание и порадовали гостей. Екатерина пребывала в полном восторге, видимо забыв о недавней потере.

Много лет я не танцевал на придворных балах. Со времен Черной Нэн… Но настала пора вспомнить былое искусство, ведь я восстановил многие другие навыки. Итак, я буду танцевать на балу в Девятую святочную ночь, именно на это время мы назначили первый большой карнавал с участием множества иноземных музыкантов. На досуге я репетировал в своих покоях, оживляя в памяти старые и осваивая новые танцы.

О! Как же мне не хватало танцев в эти ужасные унылые годы, я тосковал по любимому занятию настолько сильно, что запрещал себе думать о них. Казалось, с танцами покончено навсегда.

И вот чудо! Все вернулось вновь, с первым же изящным поворотом в гальярде. Ее называют «возмутительной пляской», но молодежи она нравится…

Моя нога вела себя сносно, хотя последние две недели порой я чувствовал зловещее покалывание. Что оно означало? Возможно, ничего страшного. Я предпочел не обращать на это внимания.

Из Большого зала вынесли всю мебель, подготовив его к балу, и уже заняли свои места все мои лучшие музыканты с духовыми деревянными инструментами – рекодерами, крумхорнами и гобоями, и струнными – виолами, лютнями и арфами. Я велел начинать с простых и известных всем мелодий, чтобы каждый мог присоединиться к танцующим, а потом постепенно перейти к более затейливым новым пляскам. Сам я решил воздержаться от участия до сальтареллы, исполняемой ближе к концу бала. Мой выход изумит общество, как когда-то, в дни далекой молодости…

Я непринужденно беседовал с гостями, подходил то к одному священнику, то к другому, притворяясь, что ничего большего мне не нужно, старательно изображал почтенного пожилого короля, который руководит общим весельем и вовсе не спешит расстаться с тяжелой парадной мантией.

Рондо закончилось.

– Браво, браво! – воскликнул я, одобрительно кивнув, и хлопнул в ладоши.

Следующий танец будет мой. Расстегнув плащ, я бросил его на спинку кресла. Продолжая для видимости веселый разговор, я, незаметно приподнимаясь на носки, начал разминать икры и пальцы ног.

Музыкальное вступление… Я сделал первый шаг, резко выставив вперед ногу. И вдруг как гром среди ясного неба мое бедро прошила мучительная боль. Я оцепенел, пораженный ужасным приступом.

Ансамбль продолжал играть. Никто не узнает, что я пропустил момент моего вступления. В полнейшем смятении и неистовстве я принялся массировать ногу – проклятую предательницу! С каждым прикосновением я ощущал, как из бедра выделяется жидкость. С чего вдруг моя нога уподобилась мокрой губке? Болезнетворной губке! На мне были черные рейтузы, и на их атласной поверхности не проступило никаких пятен. Отлично. Проговаривая мысленно эти слова, я вдруг испытал обжигающую, неведомую мне доселе ненависть. Терзающая болезнь подкралась ко мне незаметно, словно коварный враг! Она столь же вероломна, как Анна Болейн, как кардинал Поль или герцог Бекингем. Ее, как и этих нечестивцев, послал Сатана, желая уничтожить меня. Но происки ее значительно опаснее: язва будет атаковать меня изнутри, незаметно разрушая мое тело.

И несмотря ни на что, я буду танцевать. Музыканты вновь заиграли начальные такты, и я решительно выскочил в танцевальный круг. Приземлившись на больную ногу, я почувствовал резкую боль, словно в бедро мне загнали раскаленный гвоздь. Придворные почтительно расступились, освобождая мне место и желая поглядеть, как пляшет король.

А сплясать он хотел. И славно сплясал. Я кружился и прыгал с грацией молодого оленя, идеально исполняя каждое движение гальярды, с привычной точностью, обычно приписываемой часам и искусным фехтовальщикам. Этот затейливый танец требовал изящества, ловкости и быстроты колибри. И я не подкачал.

После вступительных тактов меня охватило безумное, дикое удовольствие, порожденное сопротивлением терзающей меня муке. Словно я участвовал в своеобразном гладиаторском поединке и, вооруженный сетью и трезубцем, издевался над болью, заманивая ее в ловушку.

Мелодия закончилась, и в тот же миг меня обступили восхищенные моим искусством дамы и кавалеры. Они изумленно взирали на меня. О да, я поразил их. Лет десять тому назад придворные еще могли видеть, как лихо я отплясывал, но многие из них уже отошли в мир иной.

– Танцы подобны рыцарским состязаниям и охоте! – воскликнул Генри Говард. – И сегодня нам повезло увидеть настоящего победителя.

– В будущем столь сложные танцы – с высокими прыжками, изящными позами – будут исполнять воспитанники постоянных трупп, искусные танцоры в особых туфлях, – заявил Уайетт. – Но вряд ли нынче найдется десяток мужчин, способных сравниться с вами… по крайней мере, в Англии, ваше величество, таких не сыщешь, – сказал он с грубоватой откровенностью.

Я привык к лести и научился распознавать ее воркование. А он говорил честно, искренне восхищаясь мной.

Но болезненную течь неизбежно скоро заметят. Ступни моих ног уже ощущали липкую влагу, просочившуюся в танцевальные туфли. Значит, выделяющаяся жидкость сбегает вниз под рейтузами. Я должен удалиться, и как можно скорее.

– Мне придется, однако, покинуть вас и уединиться в моих покоях, – игриво подмигнув, заявил я. – Там меня ждет награда! – Я призывно махнул рукой Екатерине, которая любезничала с Калпепером.

«Ради бога, пойдем со мной, помоги мне сыграть эту сценку», – хотелось мне сказать. Но наши желания редко совпадают с возможностями, а я не мог допустить, чтобы кто-нибудь, и особенно моя супруга, заподозрил, какую «комедию» я тут разыгрываю. Именно ради молодой жены я взялся за эту трудную роль. И теперь ей придется пойти со мной, дабы сохранить мой героический образ. Но Екатерина останется за дверями моей укромной кельи.

Улыбаясь, мы отвесили гостям прощальный поклон. И величественно направились в сторону королевских покоев, где я получу помощь сведущего лекаря.

– Идемте же, Екатерина, – сказал я, сжимая ее руку.

Она противилась. Ей не хотелось уходить.

– Делайте, что я говорю, – пробормотал я, увлекая ее за собой.

С каждым шагом я все больше ненавидел самого себя, мысленно нагромождая безумную гору обвинений: на вершине покоилась коварная нога, а под ней корчились угождающая ей гордость и жалкая беспомощность, вынуждавшая меня использовать жену для прикрытия собственной слабости.

Как только мы оказались в апартаментах, я велел Екатерине отдохнуть в гостиной. Ее разозлило столь безапелляционное распоряжение, и я прикрикнул на нее и потребовал подчинения. У меня не было времени на объяснения или выбор мягких выражений. Еще мгновение – и она могла бы увидеть, как мерзкая сукровица изливается из моих туфель.

– Я сказал, что вы останетесь здесь и спокойно посидите!

– И из-за такой ерунды вы заставили меня уйти с бала и бросить молодых кавалеров! И я должна вас слушаться, будто не в меру расшалившийся ребенок строгого отца!

Поистине, сам Сатана искушает меня. Слова ее пронзали мое сердце, словно копья: молодые кавалеры… отец… Я отвлек ее от детских игр…

– Молчать! – прогремел я, испепеляя ее взглядом.

Развернувшись, я решительно удалился. Не оставил ли я мокрых следов на полированном полу?

Оказавшись в полном уединении – в моем убежище, самой маленькой комнате королевских покоев, в которую нельзя было входить без моего разрешения, – я плюхнулся на скамью и пристроил больную ногу на подушку. Когда зловредная конечность приняла горизонтальное положение, жидкость начала капать с середины икры. На полу скапливалась лужица отвратительного желтоватого цвета.

Наконец явился доктор Баттс, его вытянутое лицо напоминало морду гаргульи, да и цвет его был серым, как камень. Удрученно покачав головой, Баттс извлек из сумки серебряные ножницы и разрезал мои рейтузы. Постепенно и осторожно он отогнул кусок ткани, словно, как и я, боялся увидеть то, что под ним скрывается.

На ноге краснело обширное пятно, сама плоть, казалось, рассердилась и побагровела от оскорбления. А в самой его середине темнела крохотная язвочка.

– Какая маленькая, – удивленно пробормотал я.

– М-да, – задумчиво произнес доктор, прощупывая болезненно пульсирующую припухлость. – Однако зараза уже раскинула свои щупальца. И краснота показывает нам пораженный участок. С ним происходят губительные изменения. – Он медленно обвел пальцем границу пятна. – Все, что внутри этой зоны, – зона атаки. Здесь сосредоточился очаг болезни, и ваш организм пытается совладать с ним.

– Но что это за дрянь? Что могло вызвать воспаление?

– Увы, не знаю, – сказал он, покачав головой.

– Но вы должны узнать! Кто, кроме врача, способен выявить причину заболевания? Вы сталкивались раньше с подобными явлениями?

– Разумеется, с поражениями кожного покрова. Но у вас, ваше величество, сложный случай. Внезапное воспаление кожи, похоже, вызвано внутренним недугом, развивающимся по своим тайным законам. Очевидно, болезнь может годами находиться в дремотном состоянии, а потом вдруг пробудиться.

– Но почему? Отчего открывается язва?

О боже, мне необходимо узнать болезнетворный источник.

– Подобные симптомы типичны для людей со слабыми венами. Кровь, как вы знаете, циркулирует в теле по разветвленной системе узких сосудов. Если их стенки истончаются, то они могут разорваться и в этих местах образуются гнойные язвы. Их можно залечить, но они будут назревать снова и снова, ибо внутренняя слабость существует по-прежнему.

– Но откуда у меня это взялось?

– Стенки сосудов обладают рядом врожденных свойств. Понимаете, ваше величество, известно, что человек наследует свою конституцию от предков. Простите, слабость рода Тюдоров – сейчас это кажется вполне очевидным – обычно проявлялась в легких. В могилу многих ваших родственников свело поражение дыхательных органов. Как говорится, крепость цепочки зависит от самого хрупкого звена. Линии рода Тюдоров уже не раз прерывались из-за чахотки: принц Артур, покойный король – ваш отец, Генри Фицрой – ваш родной сын. Но болезнь, которая должна была поразить ваши легкие, по милости Господней перешла на ноги. И дабы вас не постигла преждевременная кончина, вам просто придется сдерживать свои порывы и отдыхать в кресле, глядя, как другие танцуют. Так что возблагодарим Господа, ибо Он оберегает вас!

Я глянул на воспаленную ногу и содрогнулся, представив, как эта зараза охватывает мои легкие.

– Неужели вы не способны исцелить меня?

– У меня есть новая целебная мазь, – сказал Баттс, – составленная из алхимических металлов. Но она не поможет, если вы будете напрягать ногу. Для излечения она должна находиться в полном покое. Вам, ваше величество, показан постельный режим.

– И тогда все узнают! – вскричал я. – Нет, я не могу сейчас в разгар праздников валяться в кровати! Вы должны придумать средства, которые позволят мне остаться на ногах.

– Но если мы наложим повязку, она тоже будет заметна, – возразил он. – Увы, держать ваше недомогание в секрете не удастся, и вы будете лишь попусту раздражаться из-за этой язвы.

– Я скрою повязку под камзолами и плащами. Осталось три дня до окончания Святок, до празднования Двенадцатой ночи. Всего несколько дней! Думаю, вам не составит труда ежедневно, по утрам и по вечерам, перевязывать мне ногу, накладывая вашу целебную мазь.

Доктор глянул на меня с явным неодобрением.

– Это совсем не то, что я мог бы порекомендовать в интересах скорейшего исцеления, – непреклонно заявил он.

– Но разве нет ничего поважнее? Из-за дрянной болячки поступиться собственными нуждами? Интересами Англии? Никто не должен узнать, что короля поразил коварный недуг! Некоторых такое известие откровенно порадует… и пойдут разговоры о Божьей каре.

– Ну ладно, – уступил он. – Но повязку мы будем накладывать неукоснительно.

Доктор выложил на подоконник свои инструменты и бинты. Для начала, взяв какую-то губку, он приложил ее к открывшейся ранке. В первый момент меня обожгла боль, но постепенно она притупилась, и нога онемела.

– Жжение порождено очищающим действием спиртовой жидкости, – пояснил Баттс, – а онемение вызвано соком мандрагоры.

Мандрагора. Это ядовитое растение кричит, когда его вырывают из земли, а корень по форме напоминает человеческие ноги и мужские pudenda[123]. Поэтому он одурманивает мозг и вызывает онемение плоти…

– Воздействие этого средства наверняка связано с ведьмами и самим дьяволом. Но порой можно обратить вредные свойства к собственной выгоде – так, из мандрагоры изготавливают снотворные и болеутоляющие снадобья.

Ранка онемела не полностью, но боль в ноге поутихла. О блаженство!

– Теперь воспользуемся целительным и успокаивающим бальзамом. Это козий жир, смешанный с жемчужным порошком и кипящим свинцом.

Врач наложил мазь на болячку, словно меренгу на фруктовое пирожное.

– Вот так, – заключил он, удовлетворенно взглянув на результат мастерски проведенной процедуры.

– Боль утихла.

– Отлично. Теперь вы можете одеться и покинуть покои, однако повязка замедлит процесс исцеления. Постарайтесь больше времени проводить в постели, чтобы нога оставалась незабинтованной. А сегодня вечером вам ни в коем случае нельзя больше ходить.

Вскоре меня уложили в кровать, пристроив больную ногу на подушки, и накрыли толстыми меховыми одеялами. В камине потрескивали, шипели и вздыхали яблоневые и вишневые поленья, в воздухе витали чарующе приятные ароматы.

– Выпейте это, чтобы лучше спать, – сказал доктор Баттс, протягивая мне серебряную чашечку с зеленым сиропом.

По запаху он напоминал целебный бальзам. Сперва рот обожгло, но вскоре последовало блаженное умиротворение. Благодаря магии этого средства я почувствовал себя счастливым, как никогда.

– С помощью бальзама вы не будете страдать в течение дней, оставшихся до Двенадцатой ночи. Попадая в желудок и передаваясь в кровеносные сосуды, он подавляет боль. Но принимайте его не больше чем по половинке этой чашечки. И не чаще трех раз в день.

– Ладно, хорошо, – пробормотал я.

Баттс поставил флакон на каминную полку. Его содержимое вспыхивало в отблесках огня драгоценным жидким изумрудом.

– Екатерина… королева… Скажите ей, что я уплываю в иной мир, мир блаженного безделья и бесчувствия…

Бедняжка… она ведь дожидается меня в гостиной…

Но, отправившись выполнять мое поручение, доктор не обнаружил в покоях моей жены. Она самовольно покинула их и исчезла неизвестно где.

Сироп подействовал быстро, и я провалился в глубокий беспробудный сон до самого утра. Проснувшись, я увидел, что солнце давно встало. За окнами синело чистое небо, по полу тянулись полосы золотого света. О вчерашней напасти я вспомнил, лишь спустив ноги с кровати. Резкая боль опрокинула меня обратно на подушки, словно свалившаяся сверху дубовая балка. Значит, мой враг тоже проснулся и изготовился к бою. Ладно же, посмотрим, кто кого! Я вызвал доктора Баттса. Он пришел, наложил мне на ногу дневную повязку и выдал полчашечки сиропа. Потом я пригласил управляющего гардеробом, и мы с ним выбрали наряд, украшенный изысканными драгоценностями, дабы все внимание окружающих сосредоточилось на моем торсе, а не на нижних конечностях.

Такова будет моя стратегия на ближайшие три дня. Маскировка недомогания. Подавление внутренней боли. Использование одежды как союзника в сражении с коварной болезнью.

Екатерине я разрешил развлекаться с друзьями. Именно от нее мне больше всего хотелось скрыть собственную слабость. Избавленная от необходимости сидеть рядом со мной, она не ограничилась разговорами с придворными франтами, поэтами и своими родственниками из Говардов, но также познакомилась с отпрысками шотландских и ирландских вождей. Согласно общему мнению этим юношам следовало временно остаться на придворной службе, дабы приобщиться к культуре и получить «приличное воспитание». А его им определенно не хватало. Громадный шотландский князек, чье лицо обильно усыпали веснушки, довольно дико смотрелся в многокрасочных шерстяных одеждах. Над его детородными органами игриво болталась отделанная мехом мошна. У ирландского принца была светлая, оттенка слоновой кости, кожа, а черты отличались женственной, извращенной красотой. Он умел играть на дикарского вида арфе, каковую решительно не хотел выпускать из рук. Впрочем, этот парень не умел танцевать, понятия не имел, как вести себя с иностранными послами или развлекать дам шутливой светской беседой.

Вчера вечером я показал себя во всей красе, исполнив сольный танец; никто не заподозрит, какая необходимость вынудила меня сегодня лениво сидеть среди самых степенных дам и придворных. Они уже достигли среднего возраста и оставили ветреные привычки молодости, находя удовольствие в умной беседе. К сожалению, в их кругу обсуждались лишь вопросы теологии, философии и политики.

Большей частью я разговаривал с дамами – молодой женой Брэндона Кэтрин, вдовой Латимер, леди Анной Герберт и Джоан Чампернаун. Эти благочестивые особы замечательно и ясно выражали свои мысли. И мне пришлось признать, что, как я и подозревал, молодежь нынче склонна оправдывать некоторые изыскания протестантов. Протестантизм, увлекательный и фундаментальный, был внове. Он привлекал своенравные натуры и пытливые умы. Углубившись в эти учения, можно было незаметно утонуть в океане ереси, однако наши милые дамы просто плескались на мелководье, опираясь на доступные женскому уму понятия.

«Как скучна, должно быть, женская доля, – думал я, поглядывая на своих собеседниц. – У женщин так мало занятий, которые могли бы украсить и разнообразить жизнь. Неудивительно, что им интересен протестантизм. Они ныряют в его неизведанные глубины, испытывая возбуждение, обычно непозволительное для женского пола».

– Что ж, мадам, – сказал я, обращаясь к вдове Латимера, Екатерине Парр, – я очень рад, что вы смогли приехать на праздники.

– Благодарю, ваше величество, за то, что вы пригласили меня, – склонив голову, ответила она.

Значит, «деликатный вопрос» улажен цивилизованным путем. Ее покойный муж, старый лорд Латимер, был из северян. Он слыл консервативным католиком, сторонником мятежных «паломников». Приглашение на Рождество, отправленное его вдове, означало, что я не причисляю их род к опальным изменникам.

Мадам Парр невольно привлекла мое внимание. Ее аккуратно уложенные золотисто-рыжие волосы покрывала простая черная шапочка, а линию лба украшал четко выраженный вдовий пик (весьма уместно!), какого мне еще не приходилось видеть. Но розовощекое, красивое и жизнерадостное лицо вдовы совершенно противоречило аскетическому настрою ее ума. Ей не исполнилось еще и тридцати лет. Почему-то считается, что женам передается бремя возраста их мужей, и один тот факт, что вдова Латимер успела потерять двух супругов, казалось, накладывал на нее (по мнению окружающих) определенный отпечаток, делая ее значительно старше своих лет. Разумеется, на самом деле она не выглядела старой. Потом, услышав отрывок ее беседы с Кэтрин Брэндон, я понял причины возможного заблуждения.

– …но как наш Спаситель в дни Страстей Христовых был вынужден ограничить прощение ближайшим кругом… то есть Он, несомненно, простил злодея, распятого на соседнем кресте. Он простил палачей, что делили Его одежды, бросая жребий… Ведь говорил Иисус: «Отче! прости им, ибо не знают, что делают»[124]. Он не упомянул Пилата и Каиафу, хотя, конечно, в душе простил и их…

Неужели она считает такой разговор праздничным? Какие же темы ее волнуют в обычное время?

– Леди Латимер, вы сегодня излишне серьезны, – пожурил я ее. – Безусловно, отмечая рождение Младенца, явленного людям как дар Божий, не следует предаваться печали о грядущем предательстве и распятии Христа.

В ее темных глазах загорелся огонек живой заинтересованности. Значит, именно теология способна воспламенить ее чувства.

– Ах, простите, ваше величество! Но для меня все едино – и Его совершенство, и таинство Его рождения. Языческие короли принесли золото, ладан и мирру – печальные предвестники будущей смерти и погребения Господа. «Мария сохраняла все слова эти, слагая в сердце Своем»[125]. Она берегла их в душе, но не возрадовалась, не запела; нет, ее опечалили принесенные Дары. Я частенько размышляю, – произнесла леди Парр с той же мечтательностью во взоре, с какой Калпепер разглядывал дорогую бархатную ткань, – что могла сделать с ними Мария…

Я заметил, что она не называла Марию Богоматерью или Мадонной.

– …Может, она спрятала приношения волхвов в сундуке с бельем и, закончив повседневные труды и ожидая возвращения с работы Иосифа, поглядывала на них изредка? Касалась ли она Святых Даров, вновь и вновь постигая их чудотворные силы, снизошло ли на нее прозрение?

Вдова Латимер оказалась самой смелой мечтательницей, с какой меня сводила жизнь, но ее отвага распространялась лишь на незримые и неведомые сущности.

– Она наверняка продала золото и драгоценные смолы, дабы оплатить путешествие в Египет, – с практичным видом заявила Елизавета.

Боже, как попала принцесса в общество философствующих матрон? Что могло заинтересовать девочку в их беседах? Может, ей не хватает материнской ласки?

– Во-первых, золото тяжело таскать с собой, а экзотические ароматные смолы могли привлечь излишнее внимание, – рассудительно продолжила моя дочь. – Однако продажа их в Вифлееме могла бы насторожить Ирода. Скорее всего, их сбыли уже в Египте. И искушенные египтяне, вероятно, по достоинству оценили эти сокровища.

Внимательно выслушав ее, дамы кивнули.

– А девочка права. По-моему, в Святом Семействе рассуждали так же, как и в любом простом доме, – заявила леди Герберт, рассмеявшись, и с простодушием взглянула на вдову. – Не будете ли вы так любезны проверить мои переводы Притчей Соломоновых, если у вас найдется немного свободного времени? Я пыталась переложить их на греческий язык.

Польщенная вдова кивнула в ответ.

Герцогиня, жена Чарлза Брэндона, достала миниатюрный молитвенник.

– Я нахожу, что это весьма полезное чтение, – заметила она.

Остальные собеседницы тут же склонили голову над книжицей, словно курицы на птичьем дворе, увидевшие свежее пшено. Я мысленно проклял больную ногу, которая вынуждала меня торчать в обществе этих наседок, кудахчущих с благочестием послушниц.

– Акх! Фот и ви, дитя моя! – раздалось взволнованное восклицание.

Шелест платья и брызги слюны возвестили о приближении Анны, принцессы Клевской.

– Und Генрих! – добавила она с искренней радостью.

Перед нами возникла величественная ломовая лошадь в поблескивающем наряде из желтого атласа. Она распространяла особые, присущие только ей флюиды благодушия и здоровья. Если честно, я тоже обрадовался Анне (и сам этому поразился). Поднявшись медленно и величественно (из уважения к Миледи Ноге), я радушно приветствовал ее.

– Дорогая сестра!

Мы сердечно обнялись. В объятиях ее сильных рук я едва не лишился равновесия.

– Не желаете ли присоединиться к нашей беседе?

Она схватила скамеечку (на которой обычно сидят пажи) и ловко уселась на нее. Я надеялся, что присутствие иноземной принцессы приятно изменит печальный молитвенный настрой, но, к моему удивлению, она поддержала дам, и оказалось, что ей известны не только многочисленные переводы и варианты молитв, но даже печатные экземпляры проповедей, каковые изучались в благочестивых гостиных. Елизавета, оживленная и радостная, устроилась рядом с ней. Видно, она полюбила Анну. Как же разумно я поступил, пожаловав ей титул королевской сестры.

День прошел в степенном и дружелюбном общении, и теперь мне осталось выдержать еще два приема. Вечером доктор Баттс зашел ко мне, чтобы повторить вчерашнюю процедуру. К моему разочарованию, нога выглядела ничуть не лучше. Выдав очередную дозу лекарства, он отправил меня в кровать с наступлением того вечернего часа, что уже считался приемлемым для отхода ко сну.

99

Следующий день промелькнул незаметно, все готовились к завершению рождественских праздников – пиршеству и карнавальному балу Двенадцатой ночи. Лорды и леди встали в то утро поздно, дабы сберечь силы для грядущего веселья. Потом началась примерка костюмов. Пришлось поломать голову над тем, как приладить разнообразные аксессуары (к примеру, закрепить на голове оленьи рога, с особыми предосторожностями привезенные из Йоркшира). Ввиду скорого разъезда по домам нужно было посетить конюшни и проверить, в порядке ли упряжь и повозки.

Дабы удовлетворить аппетиты огромного общества, искусные кондитеры с неистовым рвением выпекали праздничные пироги с запрятанными в начинку бобами. Последние репетиции проводили струнники, клавишники и дудочники – они нынче до упаду будут играть танцевальную музыку, причем каждый музыкант мог предложить к исполнению любимое или собственное сочинение. Нам предстояло послушать творения сочинителей Оксфордшира, Котсуолда, Восточной Англии, Уэльса и даже Шотландии (если удастся уговорить юного лэрда исполнить их, отказавшись на время от заигрывания с молодыми дамами). Ах, как волнительно ожидание Двенадцатой ночи!

Вся эта бурная деятельность была хорошо налажена, что избавляло меня от необходимости тщательной проверки. Король мог заняться своими делами! Я намеренно оттягивал вручение Екатерине рождественского подарка. Покровы с этой тайны падут в самый волнующий момент Святок – в кульминацию Двенадцатой ночи, ровно в полночь, когда все снимут маски.

Какой же костюм выбрать? Я решил, что буду представлять одного из трех восточных царей – Валтасара. Он казался мне самым загадочным из волхвов, наименее известным. Это давало свободу моей фантазии, и я придумал затейливый наряд: экзотический головной убор, кованую серебряную маску и длинный плащ из серебряной парчи. За мной на поводу пойдет верблюд. Для этого сшили «шкуру» из коричневого бархата, набили шерстью два «горба», для конечностей соорудили верблюжью «обувку», а для оживления корабля пустыни понадобилась помощь двух человек. Переднюю половину будет изображать Калпепер, а заднюю – Эдмунд Лейси. Одиннадцатый день праздников они провели в репетициях, расхаживая взад-вперед по Большому залу и привыкая к сложной роли, чтобы не опозориться, разъединившись посреди зала в самый торжественный момент.

В этому году Уиллу удалось уклониться от шутовских обязанностей, и он изобретал для себя костюм, как любой другой участник карнавала.

– Тебе нужна передышка, – сообщил я ему. – Поэтому нынче ты присоединишься к моим гостям. Они и так брызжут весельем и готовы смеяться по любому поводу. Жаль тратить на них остроумие первоклассного мастера комедии. Кроме того, для развлекательных представлений я нанял обученных акробатов и лицедеев. Да, на сегодняшнем пиршестве ты будешь сидеть за королевским столом. И не спорь, я приказываю тебе!

Он рассмеялся… или то был надрывный, нервный смешок?

– Что? Рядом с тобой и принцессами, у которых отняли право наследования? Неужели я теперь тоже принадлежу к компании обобранных? Ты вправду надумал лишить меня милостей?

– Мы все будем не в лучшем положении, – вырвалось у меня, и про себя я продолжил: «Король, к примеру, из-за проклятой болезни». – У каждого из нас есть свои изъяны, тем не менее мы должны великолепно сыграть наши роли. И я надеюсь, ты окажешь мне честь, присоединившись к нам.

Его лицо просветлело; он был мгновенно обезоружен и с благодарностью принял изъявление моей привязанности.

– Я тоже надеюсь, что буду иметь честь… – тихо вымолвил он.

Мы не виделись с Екатериной с того самого вечера, когда у меня разболелась нога, и я даже радовался, что она, не докучая мне, развлекается с гостями. Участвуя в разнообразных играх, она веселилась гораздо больше моих дочерей, и я пришел к заключению, что желание играть зависит от характера, а не от возраста. Брэндон по-прежнему наслаждался любыми забавами молодости, а ему уже перевалило за полвека. А его жену Кэтрин игры не привлекали, хотя она была лет на тридцать пять моложе.

Все шло как по писаному. В тот вечер каждый скромно поужинал в своих покоях, поскольку слуги уже готовили Большой зал к завтрашнему празднеству, украшая его венками и гирляндами. И я с удовольствием подкрепился приправленной корицей овсянкой и ароматным элем с простым черным хлебом, а затем рано отправился спать, исключительно под предлогом необходимости дополнительного отдыха перед завтрашней бессонной ночью.

Доктор Баттс осмотрел мою ногу. Лучше не стало, но он заявил, что отсутствие ухудшений само по себе является хорошим признаком. Его слова порадовали меня. И я решил, что могу немного потанцевать на карнавале.

Мне понадобился целый час, чтобы облачиться в карнавальный костюм, настолько затейливыми и хрупкими были его шнуровки, кружева и прочие экзотические детали. Тонкая, почти как бумага, серебряная маска требовала особо деликатного обращения. Калпепер и Лейси с занудным ворчаньем влезли в «шкуру» верблюда. Более всего их расстраивало то, что в этом облачении было жарко, как под палящим солнцем Сахары, впрочем для утешения они нацепили на пояса фляжки вина и мешочки с угощениями, которые, надо думать, опустеют задолго до конца маскарада.

– Вы должны вжиться в роль, а верблюд способен прожить много дней без воды и пищи, – заметил я.

Их нытье не понравилось мне. От него попахивало вырожденческой слабостью. Мы, англичане, должны быть мужественными в отличие от изнеженных французов.

Придворные упорно продолжали ворчать.

– Молчать! – гневно прогремел я.

И коричневый бархатный горбун послушно затих.

Облачение в маскарадные костюмы происходило уже после пышного застолья, поскольку в масках было бы крайне неудобно вкушать изысканные блюда. Зачем портить удовольствие?

Большой зал ярко освещали традиционные свечи и факелы. Однако, сколько бы воска и жира ни пошло на изготовление свечей, великолепной яркости солнечного или лунного сияния добиться не удавалось, и мы давно привыкли к мерцающему золотисто-голубому освещению. На изготовление свечей для этих празднеств истратили десять тысяч фунтов воска, тем не менее консольные балки потолка скрывались в туманном полумраке. Что ж, ведь за стенами этого искусственного вместилища света и тепла затаилась коварная зима. Медовый зал – хранитель дружеской пирушки, и, как сказал древнескандинавский поэт, жизнь подобна заблудившемуся воробью, который стремится найти верный путь к дому, пока не спустилась на землю морозная ночь. Путь тот короток, слишком короток, и всем нам вскоре суждено оказаться за пределами мира живых в стылом царстве мертвых.

Но сегодня пир, земной пир, поэтому не стоит предаваться меланхолии и мрачным мыслям. Нога моя успокоилась, то ли по собственному почину, то ли благодаря целительному бальзаму, кто знает? Не задавай вопросов, Генри, принимай все как есть. Мерзости могут обнаружиться в любом, даже самом великолепном творении.

Я занял свое место за почетным столом рядом с королевой и королевским семейством. Мы не виделись с Екатериной два дня, и, как обычно, меня вновь поразила ее совершенная красота.

– Любовь моя, – прошептал я, коснувшись ее нежной и гладкой, как полированная слоновая кость, щеки.

Она одарила меня улыбкой.

Пир удался на славу. Даже в разгар зимних холодов после двух недель непрерывной работы – нелегко накормить огромное скопище гостей! – искусные повара умудрились приготовить три перемены блюд по двадцать пять изысканных угощений в каждой. Помимо прочего, в честь Двенадцатой ночи были испечены два десятка гигантских тортов, по одному на каждый стол. А для королевской семьи на подносе из слоновой кости принесли самый роскошный из них. Торт украшали разнообразные башенки, шпили и шахматные узоры: точная копия моего Нонсача, Бесподобного дворца!

Разрезав его залитую фруктовой глазурью поверхность, я раздал каждому по куску торта и последний положил себе на тарелку.

Кому же попадется боб? Должен признаться, я сам надеялся найти его. Такая находка предвещала удачу, а она мне не помешала бы – хотелось получить хоть самую незначительную поддержку, сулящую благополучие в будущем году.

По всему залу едоки осторожно пережевывали кусочки лакомства. Кому же достанется счастливый боб, знак благосклонности судьбы?

– Тьфу-у-у-у! – Анна Клевская выплюнула на тарелку желанный символ.

– Повезло принцессе Клевской! – объявил Уилл.

Все кивнули, изобразив облегчение, якобы потому, что теперь могут спокойно доедать торт, не опасаясь подавиться или сломать зубы. Но в глубине души каждый испытал разочарование.

– Грядущий год пройдет под счастливой звездой леди Анны, – заявил я, обращаясь ко всем гостям. – За нашим королевским столом боб достался моей дорогой благородной сестре.

Слова мои встретили рукоплесканиями, а чуть позже и среди гостей и моих приближенных один за другим обнаружились любимчики госпожи Фортуны.

– Я тоже нашел боб, – произнес Уильям Педжет, сидевший за ближайшим к нам столом.

Он словно извинялся за собственную находку. Рядом с ним сердито хмурился епископ Гардинер.

– И меня ждет удача! – громогласно вскричал Том Сеймур, вскочив из-за стола в следующем ряду. – Ха-ха!

Подняв руку, он радостно подбросил на ладони серебряный боб. Том выглядел довольным, как сам Плутос, языческий бог изобилия.

– И я нашел, – заявил Нилл Мор, вождь ирландских дикарей, медленно поднимаясь со стула.

Он облачился в родовой плащ, скрепленный на плече огромным, как кусок угля, золотым аграфом в весьма затейливом стиле, наподобие гигантской серьги из Дамаска. Рыжая шевелюра ирландца горела адским пламенем.

Екатерина смотрела на него во все глаза и не отвела их даже тогда, когда очередной счастливчик – толстый барон из Кембриджшира – хрипло возвестил:

– Я чуть не проглотил свою удачу!

Уилл:

Судьба распорядилась верно. Из всех взрослых сотрапезников за королевским столом Анну Клевскую действительно можно считать любимицей Фортуны, по меньшей мере с нынешней точки зрения. Разве не счастье, что она до сих пор жива, сохранила со всеми дружеские отношения и, говорят, радуется жизни.

Генрих VIII:

После ужина убрали блюда, со столов сняли красивые красные дорожки, а столешницы вынесли заодно с поддерживавшими их ко́злами. Большой зал опустел, чтобы принять развеселую толпу ряженых. С верхней галереи до меня доносились жалобные звуки инструментов, дотошно подстраиваемых менестрелями.

Возвращаясь в свои покои, чтобы переодеться, я услышал приглушенный топот бегущих ног, шелест и вздохи, свидетельствующие о скрытой жизни смежных коридоров и темных ниш. В Хэмптон-корте было множество укромных уголков, где жаждущие любовных ласк парочки могли незаметно уединиться. Странно, зачем Уолси заказал столь хитроумную планировку, ведь священника не должно волновать удовлетворение плотских потребностей, от которых он якобы отрекся.

Доктор Баттс, уже поджидавший меня в потаенной келье, перебинтовал мою ногу. На сей раз он так аккуратно наложил повязку из тончайшего шелка, что она была почти незаметна.

– Это только на сегодняшнюю ночь, – предупредил он. – Шелк совсем не подходит для лечебных повязок. Он не обладает впитывающими свойствами. Поэтому, если язва откроется, вытекающая из нее жидкость будет заметна. Хотя ранка, кажется, подсохла и начала затягиваться. Так что у вас в запасе есть несколько часов, – успокоил он меня и кивнул на серебряную чашечку. – Примите двойную дозу болеутоляющего сиропа.

– Нет. Он приглушает боль, но одурманивает разум, а мне необходимо помнить все танцевальные позы и движения.

Оглянувшись, я бросил взгляд в зеркало. На меня смотрел незнакомец, призрак с Востока.

Большой зал, всего час назад заставленный пиршественными столами, также преобразился до полнейшей неузнаваемости. Его заполнила толпа причудливых персонажей. Одалиска. Волшебник Мерлин. Несколько монахинь. Встретился мне и Адриан IV, единственный англичанин на папском престоле, он выглядел потрясающе, не хуже меня. (Кто же, интересно, решил изобразить его?) По залу прогуливались крестоносцы, вервольфы, палач с окровавленным топором, скрывающий лицо под капюшоном, брат Тук, размалеванные дикари Нового Света. В дальнем конце зала я заметил Иезавель. Скудный наряд выставлял напоказ три четверти ее фигуры, а рядом с ней топтался какой-то болтун, одетый как пророк Илия, он размахивал руками, произнося, видимо, напыщенную проповедь. Я узнал легендарную развратницу по походке… Екатерина!

Меня охватило смятение. Как посмела она появиться на балу почти голой?! Королева Англии – распутная библейская царица, коварная Иезавель, средоточие порока и поклонница язычества, восставшая против Господа! Пристально глянув на Илию, ханжески грозящего перстом, я понял, что он явно насмехается над Торой. За ними семенил пухлый коротышка с жирными волосами, изображавший Ахава, он глупо хихикал, облизывая пальцы. Кто же согласился подыграть ей? Окружающие приветствовали их веселым смехом, явно наслаждаясь этим кощунственным представлением.

Никто не обратил внимания на мой экзотический наряд, как и на плетущегося за мной верблюда. Да, Иезавель попросту всех очаровала.

В зал вошла Клеопатра со змеями, обвившимися вокруг ее талии. Они льнули к ее телу, заползая в укромные прорези ее наряда. За ней следовали захмелевший Марк Антоний и Юлий Цезарь, то и дело бившийся в притворных припадках. На губах его белела пена (пополняемая из чаши со взбитыми белками). Толпа восторженно ревела: «Пади перед нами, великий Цезарь!» И он, подчиняясь приказу, валился на пол через каждые десять шагов.

Следующими появились Троил и Крессида. Они откровенно обнимались и целовались, изображая знаменитых любовников древней Трои. За ними брели подвыпившие атлеты, которые быстро овладели Крессидой на глазах рыдающего Троила. Задрав ей юбку, они изображали любовные игры, касаясь самых интимных мест, а она трепетала и содрогалась всем телом в мнимом экстазе.

Куда подевались благородные рыцари былых карнавалов? Во что превратилось празднование Двенадцатой ночи? Я растерянно огляделся. Мне удалось отыскать горстку ветеранов, наряженных в великолепные затейливые костюмы, но они терялись в толпе необузданной в своей непристойности молодежи.

На возвышение, тяжело отдуваясь, взошел владыка буянов[126]. Ему прицепили огромный, весьма натурального вида фаллос, завершающийся вдобавок символическим кольцом обрезания. Над его чреслами, дрожа и покачиваясь, топорщилась тонкая, закрученная в спирали черная проволока, изображающая лобковую растительность. Сам фаллический орган, разбухший и покрасневший, гордо выдавался вперед. Владыка начал раскачиваться и извиваться, привлекая внимание.

– Какое чудное собрание, – донесся его приглушенный голос. – Нечасто выпадает мне шанс появиться перед столь благородным обществом.

Там и сям послышался смех.

– Но нынче я полностью в вашем распоряжении.

Визгливые раскаты хохота.

– Некоторые из вас давно знакомы со мной. Другим я пока неизвестен. – Он отвесил шутливый поклон «монахиням». – Хотя, возможно, я заблуждаюсь?

Очередной взрыв веселья.

– Но нынче всем вам придется послушно выполнять мои повеления. И я желаю, то бишь приказываю, чтобы в дальнем конце зала собрались все те, кто наделен таким же чудным органом, как я. А здесь, подле меня, остались те, чьи нижние конечности расщеплены там, откуда они растут.

Страстно стремясь узнать, что же он задумал, все персонажи бросились выполнять приказание. Компания мужчин увлекла меня за собой, и в результате я потерял верблюда. Но что происходит? Мой карнавальный костюм и сама задумка оказались passé. Никого больше не интересовали ни мудрые волхвы, ни их бархатные верблюды.

Под руководством владыки буянов начались игры. Непристойные и глупые. Когда они надоели молодежи (пошлость приедается, быстро теряя прелесть новизны), настало время для танцевальной части карнавала.

Бал открывался медленным и величавым бассдансом, благодаря которому все могли покрасоваться в своих затейливых нарядах и настроиться на торжественный лад, исходящий от самой мелодии. Она казалась неуместной по сравнению с общей разнузданностью. Но возможно, чинная музыка изменит безнравственный настрой и воцарится обстановка, в которой я чувствовал себя более уверенно. Окинув взглядом сборище, я увидел чудовищное разнообразие замаскированных тварей, причем полуобнаженных. Меня пробрала странная дрожь.

– Уважаемые маски, наш танцевальный бал завершает дни рождественских празднеств. Пусть каждый из вас выберет партнера, следуя зову сердца, – провозгласил владыка буянов.

Его голос звучал устало.

До сего момента мне не хотелось даже разговаривать с Екатериной из-за ее оскорбительно-неприличного костюма. Но теперь я заставил себя сказать:

– Я, мудрый звездочет и маг, с удовольствием потанцую с… Иезавелью.

Покинув своих воздыхателей, королева с высокомерным видом медленно прошла по залу и встала рядом со мной.

Пока остальные кавалеры выбирали дам, я позволил себе приглядеться к развратному наряду Екатерины. И меня едва не заворожил ее вид: пышные волны густых каштановых волос, точеное, цвета слоновой кости тело, великолепный стан с тонкой талией, подобный колбе песочных часов.

– Мы с вами обитатели далекого Востока, – с поклоном произнес я. – И нам подобает поддерживать друг друга.

Она молча склонила голову. Я взял ее руку, унизанную драгоценными кольцами. Прикосновение к ней, после нескольких дней перерыва, вызвало во мне приятное чувственное возбуждение.

Пары выстраивались в ряд, похожий на гигантскую змею. Его возглавлял владыка буянов. Когда наконец все заняли свои места, «змея» начала медленно извиваться под сладкую воркующую мелодию флейт и гобоев. Волосы у меня на затылке зашевелились от всесильного могущества старинной музыки и близости шествующей рядом со мной чаровницы. И это умопомрачительное создание – моя жена! Но никогда она не была безраздельно моей, никогда полностью мне не принадлежала… И это еще больше разжигало во мне пламя желания.

– Иезавель была развратна, – прошептал я.

Но то была лишь констатация факта; меня не отпугивала ее порочность. Она околдовывала меня. (Или моя завороженность объяснялась жаждой влажного экстаза, таящегося под ее прозрачной юбкой? Я этого так и не понял до сих пор.)

– Супруг ей попался глупый, – прошептала в ответ язычница, и в ее устах это прозвучало как оправдание. – Пророки ужасно запугали Ахава. Так же как Мор и папа пытались запугать вас. Хвала Господу, мне достался не такой женоподобный муж.

Она изогнулась, чтобы поцеловать меня, поясок юбки слегка отошел от ее талии, и в щелку я увидел золотистый пушок, охраняющий вход в сокровенное лоно. О боже! Кровь во мне заиграла, и по всему телу прокатилась волна возбуждения. Наклонялась ли она так раньше? Неужели и другие видели то, что разрешено видеть только супругу? И только ли мне открыт туда доступ?

Ритм оживился.

Двойной бранль. Отлично. Сейчас я покажу, на что способен. Около трети танцоров разошлись по углам, не пытаясь соперничать с мастерами.

– Ишь, разыгрались, – проскулил владыка фаллоса.

Он начал странно покачиваться. Неужели бедняга совсем выдохся? Словно прочитав наши мысли, он отвесил глубокий поклон и прохрипел:

– Конец уже близок.

Потом он отыскал свободное кресло и тяжело плюхнулся в него.

Двойной бранль был довольно заурядным танцем. Он требовал знания шагов и поворотов, но не точного соблюдения их последовательности. Мы с Екатериной исполнили его искусно. Но теперь она хранила загадочное молчание. Наконец объявили последний танец, который я намеревался сплясать. В прошлом он обычно совпадал с кульминацией веселья, и его с пылким нетерпением дожидались все гости. Но сейчас, как я почувствовал, ожидание окрасилось терпеливой снисходительностью, никто не горел желанием любоваться этим действом. Создавалось впечатление, что народ милостиво разрешает побаловаться своему монарху, потакая его причудам, хотя никого они не радуют.

Я станцевал прекрасно, четко соблюдая ритм и нарастающую сложность движений. Постепенно все танцоры расступились, оставив меня одного. Я властвовал на этой сцене, как прежде, как всегда, или полагал, что властвую. Слаженность моих движений была идеальной, я не допустил ни малейшей ошибки. Завершив последний поворот одновременно с последним тактом мелодии, я застыл в изящной позе с раскинутыми руками. Как и предписывал этикет, мое выступление встретили оглушительными рукоплесканиями. Не меняя позы, я мельком глянул на свои туфли (сегодня по ногам не струилась влага), и тут же часы начали отбивать полночь.

– Рождество… Рождество заканчивается, – скорбно возопил владыка буянов. – Нам придется сбросить карнавальные костюмы и вернуться к повседневным трудам. – Шатаясь из стороны в сторону, он отвесил поклон и содрогнулся. – Мы должны снять маски.

Он сорвал свой головной убор, непристойный округлый протуберанец. И мы увидели Тома Сеймура. Все изумленно ахнули.

Я снял маску с пораженного сыпью «Франциска». Епископ Гардинер!

Когда пришел мой черед, я осторожно отцепил серебряную маску.

– Я Валтасар, царь с Востока, с удовольствием провел с вами этот вечер. Теперь мне вновь суждено вернуться во мрак иного мира и ожидать там очередного воскрешения.

Все захлопали, старательно изображая удивление.

– Вам откроется еще один удивительный подарок, – заявил я, высоко подняв на ладони бархатную шкатулку, где лежала золотая монета, отчеканенная всего две недели тому назад. – Золотой соверен в честь моей возлюбленной королевы Екатерины. На одной стороне – ее профиль. А на другой – герб Англии с ее личным девизом, который я жалую ей в дар: Rutilans Rosa Sine Spina. Что в переводе с латыни означает: «Рдеющая роза без шипов».

Теперь в зале воцарилось гробовое молчание. Отчеканить особую монету в честь молодой жены… Такой знак любви лишил всех дара речи. Включая Екатерину.

– О ваше величество… – начала она, но тут же умолкла.

Я обнял ее за талию.

– Снимайте маску, – милостиво произнес я.

Екатерина церемонно поклонилась и, сняв вуаль, кротко произнесла:

– Я выбрала для маскарада чуждую мне персону – Иезавель.

Протянув руку, королева дрожащими пальцами взяла отчеканенную в ее честь монету.

– Благодарю вас, – прошептала она.

Разоблачение карнавальных героев продолжалось еще часа два и постепенно становилось все более утомительным. Но такова неотъемлемая часть церемонии, и я не мог обмануть ничьих ожиданий. Стараясь изо всех сил, я делал вид, что жажду узнать, кто скрывается под пятисотой маской, и смеялся так же громко, как все гости.

Но к третьему часу ночи, когда были сорваны все личины, мой пыл окончательно рассеялся. Мне очень хотелось удалиться в опочивальню с Екатериной, но тело предало меня, оно жаждало сна, покоя и исцеления. Однако король провожает всех приглашенных и покидает праздник последним, и я, как всегда, остался верен долгу. Одно утешение: доведенное до конца дело приносит сладкое удовлетворение. Удовлетворение, порождающее благословение. Мне приятно было видеть Большой зал, усеянный смятыми шелковыми шарфами, пылью позолоты и пятнами пролитого вина, и я радовался благополучному завершению празднества.

В предутренний час между Двенадцатой ночью и рассветом грядущих будней его величество король Англии одиноко и устало поплелся в спальню.

100

Ночью я долго маялся, ворочаясь на смятых простынях под ворохом одеял и изредка проваливаясь в дремотное забытье. Так толком и не выспавшись, я устало приподнялся и привалился к подушкам. Мне казалось, что я чувствовал бы себя гораздо лучше, если бы всю ночь бодрствовал.

Я взглянул на ногу, все еще скрытую под шелковой повязкой. Лень было разбинтовывать ее перед сном. И сейчас, разматывая слои шелка, я ожидал, что они пропитались гноем и прилипли к уродливому кратеру язвы. К моему удивлению, я обнаружил, что лента осталась совершенно сухой. Края ранки стянулись.

Мне отчаянно захотелось плюнуть на ногу, причем прямо в центр зарубцевавшейся болячки. Теперь, видите ли, она засохла! Почему сейчас, а не пару недель назад? Во мне вспыхнула неистовая ненависть, каковую, по мнению теологов, следует приберечь для Сатаны.

Днем внутренние дворы перед конюшнями заполнили гости, которые седлали лошадей и готовились разъехаться по домам. Над головами синело безоблачное небо. Погода благоприятствовала путешественникам, дорога обещала быть легкой и безопасной. Я наблюдал за сборами с облегчением, но к нему примешивалось и чувство утраты.

Едва затих вдали грохот последних экипажей и повозок, я созвал советников на очередное заседание. Мы не брались за дела уже больше месяца. Конечно, зимой важных дел бывало меньше, чем летом. Все европейские дворы брали месячную передышку для отмечания рождественских праздников. Курьерам, послам, шпионам тяжело трястись по замерзшим неровным колеям, а уж на морские вояжи решались лишь глупцы или безумцы. Морозы не подходили и для военных действий, поэтому все кампании завершались в октябре, задуманные сражения отменялись и солдаты зимовали в родных краях. Тем не менее некоторые дела требовали внимания, и настало время рассмотреть их.

Один за другим придворные с мрачными вытянутыми лицами входили в палату Тайного совета, которая оставалась пустой и непогрешимо чистой в течение всех праздников. Педжет, старший секретарь, притащил с собой обтянутую кожей угря папку, где были аккуратно сложены письменные принадлежности.

– Рождественский подарок? – спросил я его.

Он кивнул, расплывшись в улыбке. На редкость уместный подарок для секретаря.

– Итак, достойнейшие советники, – сказал я, подавшись вперед и упираясь в поверхность дубового стола костяшками пальцев. – Мне хотелось бы оценить общее положение всех дел за пределами нашего хэмптонского мирка. – Я кивнул Норфолку. – Выслушаем для начала нашего старейшего пэра и до недавнего времени иностранного посредника. Какие известия вы получили от подвластных вам посланников?

Он поднялся, запахнув поплотнее отделанную горностаем мантию (ее мех заметно пожелтел от старости).

– Франция затихла, – забубнил он, точно дьякон на мессе. – Франциска лихорадит, он по-прежнему неугомонен. Карла одолевают неприятности из-за раздоров в его разрозненной, разношерстной империи. Так уж повелось с самого начала по прихоти Карла Великого. А теперь Карл Пятый правит разлагающимся государством.

– Мне нужны подробности, Норфолк, – напомнил я.

Без Кромвеля очень сложно было добиться от советников разговора по существу… Боже, что за бред они несли. Как мне не хватало Крама…

– Продолжаются восстания лютеран, – пояснил он. – Они совратили все Нидерланды и добрую половину Германии. Другая половина империи напоминает больного, зараженного чумой. Еретические мятежи подобны черным пустулам, они изъязвляют и истощают заведенный миропорядок. Испания же – точно воспаленный разинутый рот, в который мощным потоком льют микстуру, то есть ортодоксальный католицизм, дабы победить болезнь. Увы, от такого лечения во рту начался пожар – инквизиция покрыла Испанию волдырями, не затронув при этом самих бубонов.

– Ну надо же. Какие поэтические аналогии. Теперь мне понятно, от кого ваш сын унаследовал склонность к буйным изощренным сравнениям и экзотическим метафорам. Кто бы мог подумать, ведь я считал вас прямодушным воякой. Ну а как дела у шотландцев? Вам приходилось сражаться с ними… и вы знаете их лучше всех. Есть ли новости от тамошних шпионов?

– Северяне смеются над вами, – просто заметил он. – Это гнездо предателей нуждается в постоянной очистке.

Глаза его разгорелись. Ему доставляли немалое удовольствие походы за реку Твид, где его солдаты нещадно побивали скоттов, сжигали их незатейливые дома и держали в страхе все местное население.

– Хотя они не ведут переговоров с императором, – честно признал Норфолк. – Сейчас у них вообще нет связей с врагами вашего величества.

– Можно мне вставить слово? – тактично спросил молодой лорд Клинтон, переполняемый силой и удалью.

Я дал ему разрешение. Он медленно поднялся с места. Рослый и статный, он заткнул бы за пояс любого из сидящих в зале. Кроме меня, конечно. До моего величия ему было далеко.

– Я родился и вырос в Линкольншире, – сказал он, – в моих жилах течет кровь коренных английских северян. Никто из вас не способен понять душу северянина. Мы с детства дышим вольным воздухом вересковых пустошей и диких гор, вдали от Лондона и изменчивого двора. Нам дороги наши устои и традиции. Обитатели пограничных земель всегда держатся за свои обычаи. Они верят в оборотней и святых и не признают половинчатых решений. Недаром наш Перси – точнее говоря, граф Нортумберленд – получил прозвище Сорвиголова. Уроженцам Севера в равной степени свойственны горячность и холодность, однако наша преданность пожизненна. Мы верим…

– О чем это вы, Клинтон? – оборвал я его пылкую тираду. – Что конкретно мне нужно знать о жизни Севера?

Казалось, за моей спиной стоит Кромвель и задает саркастические вопросы.

– «Благодатное паломничество» зародилось в Линкольншире. Его лидеров казнили в числе прочих восставших. Но дух, мятежный дух по-прежнему жив! И он запылал с новой силой при виде разрушенных монастырей. Люди хотят…

– Бог мой! – взорвался я. – Я же послал Кромвеля на плаху. Пожалуй, это было одним из главных требований! Я расторг союз с герцогством Клеве и германскими протестантами и вступил в брак с желанной им католичкой из древнейшего рода. Чего же еще не хватает вашим мятежным душам?

– Северяне хотят жить по-старому.

– Может, они еще пожелают восстановить Римскую империю, надеясь, что нынче, как тысячу лет тому назад, их защитит дружественный гарнизон Йорка? Или им вздумалось подлатать Адрианов вал… разве он хоть раз остановил шотландцев?!

– Но, ваше величество, я говорил не о чьих-то действиях, – запротестовал он, – а просто предупредил Совет о возможных осложнениях.

– Понятно, мы оценили вашу заботу. Ваше предупреждение вполне уместно. Итак, источник моих неприятностей скорее находится на нашем Севере, чем на иноземном востоке, за Каналом?

– Я согласен, – поддакнул Брэндон. – Хотя предпочел бы повоевать на Континенте.

– Ах, какие удачные созвучия у наших древних родов. Норфолк на Севере, Суффолк на Юге[127].

Мои верные воины. Хотя их старость не за горами. Долго ли еще смогут они водить в бой наши армии? Норфолку стукнуло шестьдесят восемь, а Брэндону – пятьдесят шесть.

– Шотландцы пока не задираются, – задумчиво произнес я. – Ведь у нас, можно сказать, в заложниках Алистер Макдоналд. То бишь молодой лэрд является гарантией того, что его отец будет вести себя мирно. Но лорд Западных островов не может отвечать за всю Шотландию, кто знает, какие настроения царят в тамошних кланах.

Неожиданно решил высказаться Кранмер.

– Они ни разу не видели вас, – заметил он. – Для них Генрих Восьмой всего лишь имя. Если бы они смогли лицезреть ваше величество…

Верно. При встрече между людьми появляется особая связь, и в первый же день моего царствования я пробудил симпатию в моих подданных, проехав по городу к Тауэру. Они поняли, что я люблю их, и исполнились чувством преданности. Жители Лондона, Кента, даже французы, – всем довелось воочию узреть своего короля. В отличие от подданных Нортумберленда, Йоркшира и Шотландии. Северяне не были удостоены такой чести.

– Пожалуй, я съезжу к ним в гости, – сказал я, едва ли не удивившись собственным словам.

– Это будет королевское путешествие, – подначил епископ Гардинер. – С целью высокой государственной важности. Вы покажетесь шотландцам во всем величии, как когда-то предстали перед французами на «Поле золотой парчи».

Да. Конечно. Грандиозный план поверг меня в легкий трепет. Такой визит может стать очень значимым для нас и решить многие внутриполитические вопросы.

Когда мы покинули палату Совета, я похлопал лорда Клинтона по плечу.

– Мы остановимся у вас, – сказал я. – Вы примете нас с истинно северным гостеприимством? – Он радостно улыбнулся, а я спросил: – Как поживает леди Клинтон? Надеюсь, наш приезд не слишком обременит ее?

У нас с ним было нечто общее. Мы оба испытывали симпатию к одной женщине, и это объединяло нас.

– Бесси приболела, – помолчав, произнес он. – Вероятно, не привыкла к северному климату.

Я невольно пожалел дам, вынужденных отправляться за мужем в любое захолустье по его прихоти или выбору.

– То есть…

– Ее легкие.

Да, на одном из приемов я заметил у нее признаки чахотки, но быстро забыл о них.

– Понятно.

Нет нужды желать ей исцеления. Болезнь ее, увы, неизлечима. Мне вспомнились рассуждения доктора Баттса о том, что слабые легкие стали проклятием рода Тюдоров. В сравнении с этим ножная язва показалась мне пустяковой жертвой.

– Ваши слова опечалили меня, – наконец вымолвил я, мягко коснувшись его руки.

Он кивнул и, не взглянув на меня, отвернулся.

Бесси вернется в Линкольншир и проведет там последнее лето… Я помолился о том, чтобы оно выдалось теплым – пусть обильно цветущие луга насыщают воздух чудным ароматом тимьяна.

Как же я беззащитен перед грабительскими кознями смерти, вдруг горько подумалось мне. Она постоянно отбирала дорогих мне людей. Правда, наше родовое древо так хорошо ветвилось, что я, не жадничая, отдавал ей должные пошлины.

– Такова участь всего земного, – лицемерно пробурчал я себе под нос.

Хочется надеяться, что старуха с косой уже забрала себе львиную долю, а меня самого и моих близких еще не скоро призовут в мир иной. Но… у смерти составлен особый список, и сейчас мы значились в первых его строках.

Вернувшись в свои покои, я устроился в кресле и мрачно уставился в пол. Я желал быть один и одновременно нуждался в собеседнике. Когда меня одолевало столь противоречивое настроение, я мог вынести присутствие лишь одного человека – Уилла.

– Ты посылал за мной?

Я нехотя поднял глаза:

– Да. Нужна твоя помощь.

Никогда и никому я не говорил таких слов.

– Вот он я. Что тревожит нас?

И тогда я поведал ему, как смерть подбирается ко мне, хватая за горло тех, кто мне дорог. Я ощущаю ее пальцы и на своей шее, они сжимают ее, не дают мне дышать. Я перечислил всех, кого безжалостно отняла костлявая, и назвал тех, над кем она уже занесла свою косу.

– Я тоже чувствую ее приближение, – признался Уилл. – С недавних пор я начал замечать, что у меня постоянно что-то болит. Я вряд ли долго протяну… Внутри то там, то сям ноет и скрипит. Мое бренное тело нуждается в исцелении, недуги приводят меня в уныние. Эх, только в молодости мы беспечны и не думаем о старости. Однако недомогания наши – это еще не знак того, что последний час близок. Просто нам дарован долгий жизненный путь, и кончина близких свидетельствует о том, что нам отпущено больше, нежели другим. Философы, много размышлявшие о возможном долголетии, неизменно приходили к выводу: старики, пережившие всех, с кем сводила их жизнь, жаждут смерти, ибо их гнетет одиночество. Почему же так происходит? Ведь вокруг не меньше людей, чем в юности. Но очевидно, в преклонном возрасте уже не заведешь друзей-приятелей, не встретишь любимую. Родство душ прельщает нас в ранние годы и порой выдерживает все испытания судьбы, радуя нас и в старости. Если повезет, конечно.

Я кивнул. Брэндон. Мор. Моя сестра Мария. Бесси. Сам Уилл. Но Екатерина, моя милая Екатерина… ее я полюбил позже, и наш союз еще молод. Значит, я крепко держусь в седле.

Внезапно мрачное настроение исчезло, и печальный разговор стал утомлять меня. Я не удосужился тогда докопаться до причины возникшего раздражения. Грустил я потому, что Бесси, любовь моей юности, умирала, а раздосадовали меня намеки Уилла. Дескать, истощилась способность Генриха любить и быть любимым. Понятно, что он имел в виду Екатерину Говард и ее неуместность в моей жизни.

101

Спустя пару часов я уже возлежал на шелковых простынях широкой королевской кровати, забавляясь с Екатериной. Я опустил занавеси золотого парчового полога, чтобы создать иллюзию былых развлечений на полях Франции. Пламя свечей трепетало в прихотливых потоках воздуха, проникавших под полог, и мерцающий свет усиливал волшебство… Мы были одни в неведомом мире, загадочной обители взрослых игр…

Екатерина залилась смехом, когда я погладил ее шею. Я провел пальцами по ее изгибам и впадинкам. Гладкая кожа была слегка влажной. Откуда взялась испарина в холодные зимние дни?

– На Рождество мне подарили крем из Сирии, – пояснила королева, словно прочитав мои мысли. – Его сделали из веществ, которых нет в Англии.

Из Сирии?

– И кто же вернулся из далеких краев? – невольно поинтересовался я.

В те дни никто не осмеливался открыто торговать с неверными.

– Фрэнсис Дерем, – усмехнувшись, сказала Екатерина. – Одно время он пиратствовал в Ирландском море. А морским разбойникам закон не писан.

Я нахмурился.

– Мой кузен, – прошептала она, щекоча мне ухо кончиком языка. – Вы помните его?

– Да, он и выглядел как пират, – проворчал я.

Она дразнила меня, а я не желал возбуждаться. Пока не желал.

– Надеюсь, вы с ним расстались? Его и ему подобных не должны видеть при дворе. Тем более в вашем обществе.

Она откинулась на подушки, извиваясь всем телом, как серебристая русалка.

– Я отослала его домой, – зевнув, произнесла она. – Наверняка он опять займется пиратством.

– Так поступают несчастные влюбленные. У него разбито сердце? – спросил я небрежно.

– У него нет сердца. А если и есть, то оно черно как ночь.

Рассмеявшись, Екатерина раскинулась на постели, подобно распутной бродяжке. Протянув руки, она взглянула на меня со страстной мольбой и откровенным желанием. Она любит и хочет меня! Ее молодое гладкое лицо излучало необузданное и беспримесное вожделение. Вот… разве это не доказывает, как страстно она жаждет моей любви?

Под бархатным платьем Екатерина носила шелковое белье, обильно украшенное вышивкой из блестящих шелковых нитей. Согретая телесным теплом одежда казалась живой, когда я снимал ее с королевы. И вот Екатерина предстала перед моим взором во всей своей красе. Ее сердце сильно билось, и все ее упругое стройное тело подрагивало, словно натянутая на барабан кожа.

Я, не смущаясь, раздевался перед ней. В былые времена меня называли Аполлоном, олимпийским атлетом, и сейчас я постепенно возвращался к прежней форме благодаря упорным ежедневным физическим нагрузкам – верховой езде, метанию тяжелых бревен. Даже в своем уединенном кабинете я постоянно тренировался, поднимая тяжести.

Ее ловкие пальчики проникли под тонкий батист моей нательной рубашки. Мне захотелось, чтобы жена тоже увидела меня обнаженным. Принося жертву своей любви, я решил полностью открыться перед ней.

Екатерина отбросила рубашку в сторону, и мы, подобно Адаму и Еве до грехопадения, остались совершенно нагими друг перед другом. Кончики ее пальцев с красными блестящими ноготками (должно быть, пират снабдил ее краской) легко пробежали вниз по моей груди, деля ее пополам. Щекочущие прикосновения вызвали во мне трепетное возбуждение, по коже побежали мурашки.

– Ах, как замечательно широка ваша грудь, – мечтательно произнесла она, – наверное, в полтора раза шире, чем у могучего гвардейца.

Я посмотрел на нее. Ее утонувшее в перине холеное тело соблазнительно – по-змеиному – извивалось. Да, видение Евы вытеснялось образом змея-искусителя.

Мне захотелось слиться с ней. Я жаждал нашего полного единения.

– Екатерина… Жена моя, – пробормотал я, припадая к ее губам.

Спина ее изогнулась, и умащенная ароматными маслами плоть прижалась к моему телу во всем его неприкрашенном естестве. Мы сплелись в порыве страсти.

Она обхватила меня горячими ногами. Казалось, мой стан жаркими кольцами обвивают змеи. Сокровенное лоно, увлажненное росой желания, было готово принять меня. Все его розовые складочки раскрылись, точно лепестки затейливого цветка, и манили в тайную бездну. Издав стон ликования, я ворвался в темную глубь и достиг вершины неописуемого блаженства.

Таково поэтическое описание. Но не пора ли вернуться к прозе, более уместной в ходе судебного разбирательства? Поскольку сейчас я чувствую неприятие и гнев, читая эти строки. Рука моя начертала их по памяти, а память об этих днях до сих пор терзает меня, словно кость в горле. Да, тогда я превозносил до небес наше супружеское счастье, не зная правды. А теперь я представлю вам подлинную картину, омраченную более поздними сведениями.

Мессалина, развратница, умащенная ароматными маслами, околдовала меня до безумия. В ее присутствии и благодаря ее искушенной обольстительности я верил, что она обожает меня. Мне казалось, нас соединяет взаимная любовь. Эта женщина стремилась слиться со мной, поддерживая каждое движение, содрогалась от страсти, словно приближаясь к вершинам райского наслаждения, а я, очарованный ее мастерством, проникал и погружался в ее жаркие недра, воспламененный любовью, и чувствовал, как она трепещет, как содрогается всем телом, а потом замирает в блаженном изнеможении. Она возбужденно стонала, и я ощущал судорожное биение, волнами исходящее из глубин ее естества. Моя сперма извергалась фонтанами, орошая наши тела и даря липкое благословение нашей любви. Припадая к женскому лону, я наслаждался нашими животворными извержениями. Я ощущал, как сочатся из моего органа и ее чрева последние капли страсти.

Зачем же я решил записать это? Воспоминания эти отвратительны. Но они могли бы оказаться приятными, моя память могла бы лелеять их, как сладчайшие моменты жизни. Увы, правда безжалостна: неразделенная любовь горька, она не дарит радости и подобна слоеному пирогу без начинки – он соблазнителен на вид и дразнит аппетит, но вкус его разочаровывает. Так и в любви. Когда возбуждение гаснет, а в душе остается пустота. Вот почему я не вымарываю эти постыдные страницы. Мои позор и глупость, ее предательство. Наши взаимные удовольствия. Ибо мы их испытывали, и одно это порождает сожаление и печаль. И как раз этого я не могу понять… Наслаждение существовало независимо от чувств, неоспоримое и недосягаемое, как божество.

Неделей позже я был сражен наповал, сбит с ног коварным ударом.

102

Уилл:

Меня увлекли его воспоминания. Те рождественские праздники он провел в лихорадочном возбуждении, казался почти невменяемым. Поэтому, когда король послал за мной на тринадцатый день января, я, естественно, предположил, что ему захотелось пооткровенничать. (Я числился его мирским исповедником, а Кранмер проходил по духовной части.) Понятно, его наверняка волновала сумасбродная идея, завершившаяся выпуском золотой монеты в честь Екатерины. В мои намерения входило открыть ему глаза. Люди возмущались столь неоправданной щедростью короля, хуже того (с точки зрения Хэла), смеялись над ним. Его называли влюбленным стариком, распутником, ослепленным собственным вожделением и увязшим в болоте сладострастия. Екатерину никто не признавал настоящей королевой. Народу нравилась Анна Клевская, ее считали (несмотря на грубоватость нравов, простолюдины отличаются природной мудростью) особой благонравной и высокородной. А кто такая Екатерина Говард? Едва глянув на нее, англичане распознали ее распутную натуру вопреки тому, что король видел в ней нечто иное. Я собирался рассказать ему все, догадываясь, что его тревожит. Но такой возможности, увы, не представилось, хотя мне следовало набраться смелости для откровенного разговора. Меня опередила болезнь Хэла, лишившая его всех радужных надежд.

Я грелся возле догорающего камина, размышляя, как бы внушить Тайному совету решение: выдать придворным дополнительные запасы дров. И вдруг меня хлопнули по плечу. Это был Калпепер.

– Король… умирает! – выкрикнул он дрожащим от волнения голосом.

– Не может быть!

Вчера вечером я оставил его в прекрасном расположении духа, он возлежал на подушках, увлеченно составляя списки для будущего путешествия на Север. Гарри обожал строить планы. Более всего ему нравилось погружаться в трясину бумажной работы, подробно описывая каждый пункт предстоящего королевского подвига.

– Его нога… – выдавил Калпепер.

Я в упор взглянул на него. Никому не полагалось знать о недуге короля. Он держал его в строжайшей тайне. Как же Калпепер прознал о ней? И не разболтал ли он ее по дворцу?

– Ранка закрылась, а дурная кровь бросилась ему в голову, – добавил он.

Какая чепуха. Она закрылась сразу после праздников, и остался лишь маленький симпатичный розовый шрам – лучше не бывает.

Я встал. Надо пойти к нему.

В королевской опочивальне меня ждало жуткое зрелище. Исчез знакомый и (более того) любимый мной с юности Генрих, которому я верно служил долгие годы. Вместо него на кровати трясся немощный старик с зеленовато-черным лицом. Его били страшные судороги. Он метался из стороны в сторону, как пойманное в силки и пронзенное стрелой животное. И начисто лишился дара речи.

За дверями покоев толпились облаченные в черное слуги. Они напоминали стаю стервятников. Что мог означать его уход для каждого из них? Я задрожал, не в силах сопротивляться страху. Эдуарду всего три года. Боже милостивый! У короля нет наследника!

Я услышал раскаты дикого звенящего хохота. Моего хохота. Прожить в браке тридцать лет с пятью разными женами, но не оставить к пятидесяти годам дееспособного наследника…

Кто-то успокоил меня и увел прочь. Я рыдал и смеялся, со мной случилась истерика. Полагаю, я представлял опасность для окружающих.

Генрих VIII:

Ничто не предвещало дурного. В то утро я бодро встал с постели, надел туфли и приготовился к приходу цирюльника. Помню, глянул в окно и подумал: какие спокойные и на редкость скучные дни бывают в конце февраля. Небеса затянула грязноватая серо-белая пелена, оголенные черные ветви деревьев были неподвижны. Солнце пропало бесследно, окутанное густым облачным покровом. Приближался Великий пост – самое безотрадное время в году. Мир пребывал в изнеможении.

Внезапно стрела боли пронзила мой мозг, а голову словно сковал раскаленный обруч. Открыв рот, я хотел позвать врача, но не смог издать ни звука. Меня качнуло вперед, и я увидел, что на меня неумолимо и стремительно надвигается мозаичный узор паркета, грозя разбить мне лицо. Я не сумел поднять руку, чтобы защититься от удара, и рухнул на пол, точно срубленное в лесу дерево, сметая все на своем пути – столик с очками для чтения и вечерним молитвенником, большой канделябр на трех резных ножках. Я услышал, как хрустнул нос. Брызнула кровь. Но боли я не почувствовал. Пытаясь пошевелиться и подняться на ноги, я понял, что парализован. Вдруг стало трудно дышать, я был не в силах сделать простой вдох. Меня душила собственная кровь. Горячая и солоноватая, она заполняла мои легкие.

Кто-то приподнял и оттянул назад мои плечи, и изо рта у меня хлынула мерцающая алая струя. Яркая, блестящая и переливающаяся, как рубин. Потом все краски померкли, и я провалился в небытие.

Не знаю, долго ли я провалялся без сознания. Очнувшись – если можно так выразиться, – я смутно осознал, что лежу на кушетке. Меня окружали горы подушек и одеял, и я догадался, что пролежал здесь довольно долго. Рядом в камине плевался и шипел жаркий огонь, будто задыхаясь от огромного количества напиханных туда поленьев. Кушетку пододвинули близко к камину – видимо, меня хотели согреть. Приподняв руку, я провел ладонью по шелковистому меховому покрывалу. Оно сильно нагрелось. Мех едва не обжег мне руку, жар мог опалить его. Я попытался приподняться.

Ох! Теперь мне стало ясно, в каком тяжелом состоянии я нахожусь. Правда, тело освободилось от оков паралича, оно опять подчинялось мне. Я вновь и вновь поглаживал мех, ощущая его гладкость, просто чтобы проверить свои возможности. Однако покрывало вот-вот загорится! Отодвиньте же кушетку подальше от огня!

Приказывать было некому. При всем старании я не смог различить в окружающем полумраке ни единой тени. Уже хорошо. Это являлось благоприятным знаком. Никто не счел меня умирающим. Мне вспомнилось, сколько ревностных наблюдателей толпилось в покоях отца в последние недели его жизни. Боже милостивый! Ведь сейчас то же самое время года! Он слег в постель в январе; промучился кашлем февраль и март, а умер в апреле.

О, как мне захотелось поговорить с кем-нибудь! Я открыл рот.

Ни звука.

Язык у меня распух, онемел от бездействия. Я прочистил горло, тихо хрипя и напрягая мышцы рта. «Эй!» – попытался крикнуть я.

Полная тишина.

Я онемел! Господь лишил меня дара речи.

Я напряг мускулы гортани. Все напрасно. По-прежнему не раздалось ни единого членораздельного звука.

Ошеломленный собственным бессилием, я устало откинулся на подушки.

Должно быть, я не смогу разговаривать некоторое время. Но это пройдет. Должно пройти. Видимо, исцеление не наступает быстро и голос вернется ко мне чуть позже. Когда я рухнул на пол, то не мог пошевелить даже рукой. А теперь – пожалуйста.

Огонь изверг сноп искр и зашипел. Потом успокоился и начал вздыхать. «Как женщина», – подумалось мне.

Но что же случилось? День начался, как обычно, с церемонии утреннего туалета. И вдруг приступ дикой боли, паралич и падение. Хрустнувший нос… Подняв руку, я коснулся его. Он скрывался под плотной повязкой, с двух сторон поддерживаемой деревянными дощечками. Значит, и правда сломан.

Почему я упал на пол? Приступ какой болезни свалил меня с ног? Собравшись с силами, я опять напряг голосовые связки, желая произнести хоть слово. Тишина.

Меня поразила немота. Как отца Иоанна Крестителя, Захарию. Почему? Господь никогда не насылал кару без причины. Захарию Он наказал за то, что тот усомнился в благой вести посланного Господом ангела.

Моя Библия, как обычно, лежала рядом с кушеткой. Я открыл Евангелие от Луки и быстро нашел беседу Захарии с ангелом.

«Ангел же сказал ему: не бойся, Захария, ибо услышана молитва твоя, и жена твоя Елисавета родит тебе сына, и наречешь ему имя: Иоанн.

…И сказал Захария Ангелу: по чему я узнаю это? ибо я стар, и жена моя в летах преклонных. Ангел сказал ему в ответ: я Гавриил, предстоящий пред Богом, и послан говорить с тобою и благовестить тебе сие; и вот, ты будешь молчать и не будешь иметь возможности говорить до того дня, как это сбудется, за то, что ты не поверил словам моим, которые сбудутся в свое время»[128].

Неужели мне тоже послали весть или знак, а я отказался поверить?

Нет. Не помню ничего такого. Разумеется, мне очень хотелось бы услышать глас Божий или речь ангела. Всю свою жизнь я ждал этого. Но Всемогущий ни разу не удостоил меня словом.

Скрипнула дверь. Кто-то явился проверить, каково состояние царственного больного. Я призывно взмахнул рукой. Ко мне приблизился паж. Я показал ему жестами, что хочу написать распоряжение.

От испуга парень впал в полуобморочное состояние. Возможно, все-таки в королевстве ожидали моей смерти.

Вскоре прибыл серьезный и озабоченный доктор Баттс. Он притащил свою пухлую кожаную сумку со снадобьями и склянками. Опустившись на скамеечку возле заботливо обустроенной больничной постели, он коснулся моих век и прощупал горло. Потом откинул одеяла, задрал мою рубашку и приложил ухо к груди, велев всем молчать, чтобы он смог услышать мое сердцебиение. Удовлетворенный, он опустил рубашку и принялся поглаживать и прощупывать ногу.

Когда он снял пропитанную лекарственными травами повязку, глазам моим предстала ужасающая картина. На бедре, где раньше розовел шрам от зажившей язвочки, зияла здоровенная гноящаяся рана. Никогда еще я не видел такого глубокого и отвратительного нарыва. Привязанная сбоку от язвы глиняная чашка наполнилась омерзительными выделениями. Ловко убрав полный сосуд, Баттс заменил его пустым.

– Язва закрылась, – произнес он медленно и отчетливо, словно разговаривал с ребенком или слабоумным. – Ваша жизнь была в опасности. Три дня тому назад я вскрыл нарыв, и гной начал вытекать. Набралось уже тринадцать полных чашек. Теперь, видимо, выделение заканчивается. Хвала Господу! Не имея выхода, гной начал скапливаться и отравил кровь вашего величества.

Он устремил на меня проницательный взгляд, явно пытаясь увидеть искру понимания в моих глазах.

– Он показал, что хочет перо и бумагу, – напомнил паж.

– Добрый знак! – воскликнул он. – Прошу, принесите их поживее.

Баттс продолжил осмотр. Я отстраненно наблюдал за ним, неспособный принять участие в собственной жизненной драме.

Получив перо, я написал: «Давно ли я лежу здесь? Скоро ли смогу встать? Почему я не могу говорить?» Самый страшный вопрос я задал в последнюю очередь, чтобы не подчеркивать его важность для меня.

Доктор Баттс кивнул, вполне довольный явным улучшением моего состояния.

– Вас разбил удар в прошлую среду, – громко сказал он, видимо предположив, что я заодно и оглох. – Что до скорости вашего выздоровления, то вы подниметесь на ноги не раньше чем через две недели. А вот относительно вашей немоты… – он озадаченно покачал головой, – я пребываю в недоумении. Мне непонятно, почему голос не вернулся к вам. Вероятно, пагубная жидкость из вашей ноги повредила и голосовые связки.

Он заметил, как я нахмурился.

– Но поскольку сейчас ножная язва открыта и истекающие из нее пагубные соки покидают ваше тело, то вскоре они освободят и вашу гортань, – произнес он и, помолчав немного, добавил: – Если будет на то Божья воля…

Так, значит, он тоже полагает, что моя немота является неким высшим знамением. Лекарь ободрял больного, хотя истинное положение дел было ему известно. Что ж, только Господь может решить, когда будет снято наложенное наказание.

Во имя Отца и Сына и Святого Духа, в чем же я согрешил, чего не постиг? Если бы я знал это, то смог бы покаяться и исправить содеянное. Но моя вина была мне неведома.

Вряд ли удастся понять причину наказания. Она могла заключаться в ничего не значащем для меня пустяке, коего я не заметил. (Неужели Господь столь несправедлив и суров, если карает меня за легкую провинность?) Я должен молить Бога о том, чтобы Он просветил меня.

Закрыв глаза, я сосредоточился на молитвах. Я обратился к Господу так, как следовало обращаться к владыке: почтительно и смиренно. Я перерыл копилку моей памяти, подыскивая подходящие славословия, а исчерпав весь запас, стал придумывать новый стиль высокого общения, исполненный любви и мягкой покорности. Потом я начал благодарить Господа за все ниспосланные мне благодати. Перечислив их, я был поражен несказанной милостью небес и в то же время глубоко чувствовал свою уязвимость. Ведь с каждым даром Всевышний более полно завладевает нашими душами, ибо мы страшимся того, что Его непостижимая воля может лишить нас этих щедрот. И уже сам этот страх является вероломством, то бишь грехом… Не в том ли сущность моего проступка? В отсутствии безусловной веры? Что, если…

Нет. Я отбросил суетные сомнения. И дал себе обещание молиться, изливая мои сокровенные мысли и ожидая ответа, и не прерывать исповедь попытками самостоятельно оценить тот или иной грех. Я вновь вознес хвалу Господу за то, что среди благ, дарованных мне, есть и те, которыми дано наслаждаться любому смертному: красотой всех времен года, снами, мечтами, воспоминаниями, музыкой. Потом я представил себе жизнь листа на дереве, от его зарождения, от набухшей почки. Вот она выпускает клейкую бледно-зеленую оборочку, разворачивается и темнеет, превращаясь в большой лист и достигая пышного расцвета к середине лета.

Увлекшись образами природы, сначала листом, а потом и другими явлениями, я погрузился в своеобразный транс. Я начал говорить непосредственно с Богом, распахивая перед Ним всю свою душу, чтобы Он снизошел к жалкому смертному и открыл ему истоки и средства исцеления его недуга. Не знаю, поймет ли меня кто, если я скажу, что мой вероутверждающий монолог не имел словесного воплощения. Я вверил себя Господу во всей полноте, с какой малыш Эдуард каждый вечер вверяется своей няне, и с той же пылкой преданностью.

Немыслимое счастье я испытывал в те минуты… Меня охватил тихий самозабвенный восторг. Мои глаза были закрыты… или открыты? Я словно парил над всем миром.

И ответ пришел также в бессловесной форме. Ощущение глубокого покоя означало, что Господь требовал от меня абсолютного подчинения; я и впредь должен отдаваться на Его волю столь же безоговорочно. К этому придется привыкать, но с тех пор безграничная вера поселилась в моем сердце, и я все чаще чувствовал молитвенный экстаз. Господь вернет мне дар речи, когда я научусь взывать к Его милосердию всем сердцем и душой, а не просто шевеля губами.

103

Пока душа моя парила в горних высях, упиваясь благой вестью, бренная телесная оболочка покоилась на кушетке под теплыми меховыми покровами, и, признаться, ей приходилось несладко. Меня томила скука, ибо земные часы тянутся долго и их не сокращает гипнотическое восхождение духа к запредельным мирам.

В сгущающихся вечерних сумерках камердинер Тимоти Скарисбрик принес мне поднос с ужином. «Где же пропадает Калпепер?» – с удивлением подумал я, но тут же забыл о нем. Меня вполне устраивали услуги старательного юнца. Этот бледный юноша чем-то напоминал Спасителя, по крайней мере, таким я воображал себе Христа в юности, в те годы, когда Он был еще просто сыном Марии из Назарета. Тимоти осторожно опустил поднос – изысканную вещицу из слоновой кости, украшенную инкрустацией и, видимо, изготовленную в Сирии, что навеяло неприятные сравнения, – мне на колени и снял с него крышку. Яйца, кусочки курицы и суп. Рацион для человека, ослабленного недугом. Пресная и скудная пища, каковой и положено, по общему мнению, кормить больных.

После ужина опять пришел врач, прослушал мое сердце, заменил дренажную чашку и заботливо расправил ворох меховых одеял.

– Отдыхайте спокойно, – произнес он тоном священника, дающего отпущение грехов.

Я взял перо и бювар и написал на очередном листе две просьбы: «1. Яблоневые поленья для камина. 2. Нилл Мор для музыки».

Придворные одновременно кивнули, с видом явного облегчения прочитав столь несложные пожелания.

Яблоневые дрова уже потрескивали, насыщая воздух своим бесподобным тонким ароматом, когда к моей кушетке приблизился Нилл Мор. С плеч ирландского вождя ниспадал своеобразный, скроенный по кругу темный плащ, по контрасту с которым блестящая шевелюра юноши сияла, как огненный опал. Мне даже пригрезилось, что сейчас из-под его ног полыхнет огонь, поскольку он невероятно походил на Плутона, которого я видел в детстве на одной картинке, – бог подземного царства был изображен в струящейся мантии, от ремешков его сандалий поднимался дымок, а венец на голове окружало огненное кольцо.

– Вы желали видеть меня? – спросил он мягким услужливым тоном.

Чересчур приторным, чтобы быть приятным. Это слегка испортило впечатление.

Я написал: «Сыграйте и спойте для меня ирландские песни. Те, что вам больше нравятся. И переведите их содержание».

Мор снял с плеча миниатюрную арфу, с которой обращался нежно, как с женщиной.

– Это диатоническая арфа с натуральными, сделанными из кишок струнами. На ней играют и простые мелодии, и баллады, называемые «cerdd dant».

Он задумчиво повертел головой, готовясь к игре.

– У нас в Ирландии любят старинные триады, – начал он, тронув струны арфы, и она издала мягкие, ласкающие воздух звуки.

Три радости есть в доме почтенного мужа: бражка,

ванна да жаркий очаг.

Три улыбки страшнее печали: улыбка тающего снега,

улыбка неверной жены да улыбка изготовившегося

к нападению мастифа.

Три дороги ведут к обману: гневный рассудок,

ненадежные вести и изменяющая память.

Три повода снимают с уст замок молчания: призыв

короля на битву, услаждение слуха благозвучной

балладой, вознесение должной хвалы.

Три нужды превосходят любое изобилие: нужда

в волшебной сказке, нужда в тучном луге для коров

и нужда друзей в доброй бражке.

Мне не понравились его триады. Они наводили тоску; нечто зловещее слышалось мне даже в шутливых строфах. Я неодобрительно покачал головой.

Он пожал плечами, очевидно не понимая, почему мне не захотелось слушать их дальше.

Взяв звучный аккорд, ирландец начал песню.

Пусть красива девица,

Да блудлива, порочна краса.

Спала она с Конном,

Спала она с Ниллом,

Спала она с Брианом,

Спала она с Рори.

Тайно играла с ними она,

Да поиграла сполна,

Тайна ее

Известна давно.

Какие странные чувства выражают ирландцы в песнях! Чего ради прославляют они в стихах блудницу под такую трогательную мелодию?

Я улыбнулся, признавая, что музыка меня очаровала. И оживленно кивнул в надежде услышать красивую балладу.

Арфа то игриво вздыхала, то издавала приятный переливчатый рокот.

Отхлынуло море волной:

Жизнь уносится вспять,

Природа играет мной,

Сил нет прилива ждать.

Вечно юная Дигди[129] известна давно,

Юбок пышных я прежде носила штук пять,

Ну а ныне плащ рваный скрывает легко

Моей плоти усохшей былую стать.

Девы младые объяты тоской,

Богатства их манит жар,

А нас манил не телец златой,

Но небесной любви пожар.

А король мой славен дарами —

В волнах жизни мы славно резвились —

И с породистыми скакунами

В колесницах над миром носились.

Не прельстит уже молодцов взгляд,

И рук моих сморщилась кожа,

Но цари восхваляли стократ

Ласки их на любовном ложе!

Пировала я за дворцовым столом,

В волосах моих звезды сверкали,

И не стоит скорбеть о том,

Что те славные дни миновали.

Лучше Богу воздам хвалу я,

Что земную сладость беспечно вкушала,

Не давая застыть на губах поцелуям,

Вихрем жарким любовь и страсть я взбивала.

И не плащ мой от старости тлеет —

Нет, сама я тлеть начинаю —

Серебрится уже волос моих снег,

А младые ланиты кора дуба скрывает.

Познав жар любви, как бездонность моря,

В жертву правый глаз отдала годам,

Ну а левый глаз помутнел от горя,

И на ощупь бреду я к небесным вратам.

На пирах веселилась я от души,

Нынче ж в темной часовне молюсь,

Тускло, блекло горит огонек свечи,

Вместо сладких вин пью я грусть.

Не приду я теперь в королевский рай,

Кров дает мне шалаш сырой,

На костре моем греется жидкий чай,

Боже, смилуйся, дай мне покой.

Не под силу поднять паруса мне, увы,

Не наполнит их ветер зари,

Все желанья навеки уснули в дали,

Где младые годы прошли.

И лишь мрачным воем поет волна,

Зимний ветер жесток и не слаб.

Не зайдет ко мне в гости даже во снах

Ни господин, ни раб.

Приливная волна

Хлынет на берег вдруг,

Но отхлынет пенно, смывая песок

С моих ослабевших рук.

Приливная волна

На убыль идет!

Мой исчерпан до капли прилив,

А отлив меня в бездну морскую влечет.

Помоги мне, Боже,

Гордость вернуть

Полноводных и славных лет.

Хоть несчастен, увы, наш последний путь,

И красы былой давно нет.

Довольно же медлить на той земле,

Где жизнь замерзает в снегу,

Горячая кровь остыла во мне,

Жить больше невмоготу[130].

Его голос спустился с неземных высот и утих вместе со сладкозвучной арфой. Настроение мое испортилось окончательно. Намеренно ли спел он эту жестокую балладу, в которой говорится о старости и страхе перед увяданием обманчивой телесной красоты? Только болван мог выбрать такую песню, чтобы развлечь больного короля. Она предназначена для тех, кто молод и здоров. Однако у парня, похоже, не было задних мыслей, так что ее можно считать завуалированным комплиментом.

Тем не менее у меня возникло ощущение, будто я во время великопостного ужина проглотил тухлого карпа. Я жестом велел ирландцу уйти. Нилл расстроенно нахмурился. Да, этому дикарю придется еще многому научиться при дворе. Он славно поживет у нас, заодно приобщится к цивилизации.

Оставшись в одиночестве, я устало откинулся на подушки и, стараясь ни о чем не думать, наслаждался ароматом яблоневых дров. Но на языке оставался горький привкус.

– Жестоко, – шевельнулись мои губы, но слово застряло в горле.

Ожидание продолжалось. Что ж, Господу угодно научить меня терпению и смирению… в постижении Его таинств. Поежившись, я закутал шею лисьим воротником. Надо выдержать это холодное и бесплодное бдение. А чем, интересно, занята Екатерина?

Прикованный к постели человек быстро выпадает из привычного распорядка, в котором, равно как и в смене дня и ночи, заключена мировая мудрость. Но больной может перестроить его по своему усмотрению, подобно тому как играющий с кубиками ребенок возводит и разрушает свои причудливые постройки.

У меня не было надобности копить силы для беспокойных дневных трудов, поэтому я спал вдвое меньше обычного. В Евангелии от Луки сказано: «…взошел Он на гору помолиться и пробыл всю ночь в молитве к Богу»[131]. Всенощные бдения вводили меня в странное состояние – казалось, я возношусь в заоблачные сферы, в царство Святого Духа. Я плавно спускался на грешную землю, когда за дверями начиналась утренняя суета. Вскоре появлялся Калпепер со своевременно нагретым дневным шлафроком, а потом сияющий юный Скарисбрик приносил на подносе обильный завтрак. Ночное противостояние с ангелами изматывало меня. Здоровые люди к утру чувствуют себя бодрыми, но я погружался в сонную вялость. О проклятое безделье, неплодотворная жизнь! Неудивительно, что лежачие больные с трудом идут на поправку.

Калпепер выглядел взволнованным и озабоченным. Он приносил мне одежду и старательно исполнял свои обязанности, но взгляд его зачастую становился отстраненным. Видно, мысли моего слуги были далеко… Однажды он вручил мне кожаную папку с изящным тиснением для хранения корреспонденции от наших иностранных послов. Она была оснащена чудными клапанами, карманами и особым отделением для воска и королевской печати. Он сам придумал и заказал для меня такой славный подарок.

Я похлопал его по руке и кивнул в знак благодарности. Как же мне надоела немота. Хотя я знал, что она пройдет – да-да, непременно пройдет!

Екатерина являлась сразу после службы, которую она ежедневно посещала в восемь утра. Моя благочестивая жена, зачем-то подражая многим придворным прелестницам, скрывала свою набожность, словно постыдную наклонность, которая могла выставить ее перед окружающими в невыгодном свете. В молодости чужое мнение имеет первостатейное значение.

А ведь после искренних молитв, обращенных к Создателю, она сияла неземной красотой и, конечно, прекрасно знала об этом. Я улыбался ей и, подняв руку, гладил по щеке. Вечерами (когда слуги зажигали камин и оставляли меня в покое) я обычно писал ей письма, рассказывая о моих размышлениях и любви к ней, отмечая ее очарование и привлекательность. Читая их, она вспыхивала от радости. Причем день ото дня (или то была игра воображения, вызванная моими расстроенными чувствами?) Екатерина выглядела все более румяной и игривой.

Итак, я старательно играл роль терпеливого больного. Но, по правде говоря, мне отчаянно хотелось сбросить ворох меховых накидок и одеял и вновь занять свое место в жизни и обществе. Долго ли, о Господи, долго ли мне еще терпеть?

В эти тоскливые дни меня, разумеется, не забывали. Часто заглядывал Уилл с новыми шуточками и сплетнями. Заходили и члены Совета с просьбой оценить их работу. В ту пору сформировался очередной тип государственников – эти были склонны к традиционализму. Церковники приносили мне на утверждение списки новых назначений, однако далеко не полные. И я развлекался, вписывая имена в пустые строки.

Все мои распоряжения исполнялись с особой тщательностью. Когда меня, мучимого головной болью, одолевала дрема, слуги задергивали шторы, превращая спальню в тихую ночную обитель. Солнце не допускали ко мне, как болтливого ребенка. Но дневной сон предвещал очередную бессонную ночь. О Господи, ну когда же, когда?

Замечу, что я перестал каждые пару часов напрягать голосовые связки. Дар речи не возвращался. Подобные попытки заканчивались лишь бессильным вздохом и полным молчанием.

Пролежав десять дней, я начал пениться, как взбитые яйца. Немота. Дни, превращенные в ночи. Как-то раз, после того как ушли Калпепер и Екатерина, а следом, мрачно откланявшись, удалился Уилл, кресло возле моей кушетки занял Кранмер. Он явился с пустыми руками, не захватив ни церковных свитков, ни документов, ни заметок по поводу составления английского молитвенника. «Книга общей молитвы» – так он намеревался назвать его, хотя в ходе перевода и подбора текстов натолкнулся на множество трудностей.

– Кое-кто начал бузить, – небрежным тоном, словно говоря о пустяках, произнес Кранмер. – В Линкольншире.

Я жестом велел ему продолжать.

– Похоже, какие-то отчаявшиеся бродяги сговорились встретиться на Помфретском базаре, – смущенно заявил он.

Чего смущаться, он же не виноват в их сговоре!

– На Севере много несчастных, чьи нужды никого не интересуют… – вяло закончил Кранмер.

Сколько их? Мне хотелось уточнить количество недовольных. Но попытка задать вопрос опять не увенчалась успехом. Рассерженно схватив перо и бумагу, я повторил вопрос письменно. Как обременительна постоянная зависимость от этих безмолвных средств общения!

– Сотни три или около того. Но сейчас все сообщения ненадежны. Обстановка меняется ежечасно.

«То есть к ним могут присоединиться другие, – добавил я про себя. – Значит, там образовался настоящий рассадник мятежников. И над их головами маячит корона шотландцев».

Охваченный гневом, я замахал руками. Отдубасив подушки, я принялся рвать их зубами. О проклятая беспомощность! Болезнь заперла меня в темнице собственного тела! В ярости я стал поколачивать сам себя. «Получай!» – мысленно вскричал я, с размаху всадив кулаки в предательское бедро. Мышцы съежились, словно перепуганные псы. Разевая рот и пытаясь зареветь, я мысленно призывал тело к подчинению. Ни звука не слетело с моих разгневанных уст.

Потерпев поражение, я настрочил Кранмеру указания: «1. Выяснить имена предводителей. 2. Прислать ко мне Суффолка. 3. Начать подготовку к боевым действиям против бунтовщиков».

Взяв записку, он поклонился и ушел. Я откинулся на спину, чувствуя себя закованным в цепи Прометеем. В наши дни речевые способности куда важнее мускульной силы. А меня сковала немота.

104

Я дал себе обещание не испытывать больше терпение Господа своими тщетными попытками прорвать криком глубокую тишину ночи. Хотя втайне надеялся узреть некое знамение, когда первый луч солнца расцветит радугой морозные узоры на окнах.

И вот с рассветом я вновь попытался оживить свой голос. Тишина.

Тогда я по-настоящему испугался. Мне же крайне необходимо вернуть дар речи – не ради собственного удовлетворения, а ради Англии! Но Господь по-прежнему не слышал моих молитв. А если Он не внял им до сих пор…

Приближался полдень. Ко мне явился Брэндон. Он сильно сдал, мысленно отметил я. Как отстраненно наблюдаем мы старение наших сверстников, словно нас может миновать чаша сия. Порой мы наивно полагаем, что бремя лет распределяется весьма прихотливо и на плечи бедного друга ложится двойной груз, тогда как самих нас годы почти не отягощают.

Я уже подготовил список вопросов, который и вручил ему. Он быстро пробежал его глазами. Под ними набрякли старческие мешки.

– Да, число бунтовщиков увеличилось. Утром я получил донесение. Хотя, конечно, это сведения четырехдневной давности… вы же понимаете, зимние дороги… – Он неодобрительно покачал головой и продолжил доклад: – Но, судя по всему, их пока меньше пяти сотен. Они затянули старый мотив, ваша милость. Те, кто хотел танцевать под него, уже сплясали джигу во время «Паломничества». И после него – в оковах и на виселицах.

«И тем не менее они нашли новых сподвижников», – подумал я. Нескончаемые ряды мятежников и предателей подобны вырастающим по весне сорным травам.

– Разрешите ли вы мне, ваша милость, подавить бунт?

Он сказал это из вежливости.

Я кивнул. Пора уничтожить их раз и навсегда. Выдернуть сорняки с корнем – и дело с концом. И ведь именно те края, охваченные смутой, я хотел посетить вместе с королевой. Опрометчивое решение… Но как же манил меня этот далекий Север, который в равных количествах порождал туманы и бунтовщиков!

– Следует ли применить крайние меры?

«Иными словами, желаю ли я быстрой и жестокой расправы?» – переиначил я немного его вопрос и жестом выразил согласие. Ибо мягкость по отношению к мятежникам зачастую влечет за собой большое кровопролитие.

Отвесив почтительный поклон, Брэндон удалился.

Я мог положиться на него. Почти полвека он был моей правой рукой. Но если силы покинут его, как меня – голос… что будет тогда?

Солнце поднялось выше, и изморозь на подоконнике растаяла. С Рождества дни уже заметно удлинились, хотя еще недостаточно для того, чтобы обратить в бегство воинство зимы. А на Севере холод и мрак задержатся дольше, до самого апреля. Старому вояке Брэндону нелегко придется в тех суровых краях. Чтоб им провалиться, подлым изменникам, из-за них я подвергаю опасности ближайшего друга, без чьих услуг Англия не может обойтись…

Я поскреб ногтем замерзшее окно. Если мне не под силу справиться с болезнью, то уж с такой мелкой неприятностью я легко справлюсь. Хоть погляжу, что делается на дворе.

Мне понадобилась салфетка, чтобы убрать снежную стружку и водные подтеки.

– Салфетка, – пробормотал я, и паж тут же подсунул ее мне под руку.

Я усердно протирал стекло, и вот оно заблестело, как зеркало, и я увидел заснеженный двор во всей красе.

– Ах, – удовлетворенно вздохнул я.

И вздрогнул. Я говорил, меня слышали! Ко мне вернулся голос.

– Благодарю, – самым спокойным тоном сказал я пажу.

Он ответил легким наклоном головы.

– Все отлично. – Я вслушивался в свои слова, словно их произносил кто-то другой. – Теперь вы можете идти.

Паж поклонился и послушно вышел.

Я остался один. Меня колотило от волнения. Перекрестившись, я прошептал:

– Благодарю Тебя, Господи. Ты услышал мои мольбы.

Подойдя к скамеечке для молитв, я поднял глаза к распятому Иисусу. Мне показалось, что он улыбается.

Почему Господь восстановил мою речь в столь пустячный момент – когда мне понадобилась салфетка для очищения замороженного окна? И ради этого Он освободил меня от немоты!

В моей душе зародился страх. Выяснилось, что я понимал Господа гораздо меньше, чем мне казалось.

Паж, разумеется, тут же разболтал всем, что король заговорил, и вскоре мое молитвенное уединение было прервано.

Считая, видимо, что я вполне здоров, советники обрушили на меня все отвратительные подробности северного мятежа. Утверждения изменников: король – пособник дьявола, король стал анабаптистом, короля преследуют души убиенных им монахов – граничили с богохульством. Кем же правит английский монарх?

– Среди моих подданных полно отъявленных грешников! – воскликнул я, отвечая на свой мысленный вопрос. – Лишь несчастные бездельники вынашивают в душах мятежные замыслы.

Я окинул взглядом самодовольные лица моих советников. Что с ними? Какие злобные умыслы таятся в их душах?

– Ничего, скоро они столкнутся с такими неприятностями, что у них не останется ни времени, ни сил потворствовать вздорному неповиновению!

«И вам тоже, господа, придется несладко, – подумал я, глянув на советников. – Юнцы, покуда есть крепость и здоровье, забивают себе головы бредовыми идеями, но я покончу с этим. Нам с Брэндоном подвластно все, старые вояки знают, как управлять государством».

– Все они будут казнены за измену, а летом мы отправимся на Север утешать вдов. Трава не успеет вырасти на этих могилах! А сыновьям бунтовщиков придется встретить нас с нижайшими поклонами. Пускай подавятся своей злобой. Пусть змеи шипят по норам, но не смеют высовываться. Я заставлю их…

– Ваше величество!

С видом полнейшего изумления в гостиную влетел доктор Баттс.

Еще бы, его царственный больной встал с постели как ни в чем не бывало!

– Я случайно услышал о вашем выздоровлении, – обиженно произнес он. – Почему вы не послали за мной?

Я долго досаждал ему, вызывал по любому поводу, просил ухаживать за мной, в страхе цеплялся за него, а когда недуг отступил, тут же забыл о его существовании. Так же люди обходятся с Богом.

– Извините меня, – сказал я. – Так, господа, вы можете удалиться, оставьте нас с доктором одних.

Придворные с явным облегчением выполнили мое распоряжение.

– Я услышал ваш голос еще с галереи, – сообщил Баттс.

– Господь даровал мне выздоровление.

– Это еще надо проверить. И в полном объеме. Разумно ли сразу пускать в галоп лошадку, которая чахла от болезни и топталась в стойле две недели? Постепенно, мало-помалу – вот путь, ведущий к крепкому здоровью.

Он осмотрел мое горло, проверил тоны сердца и ногу. Рана на бедре почти исчезла. Ее края подсохли и зажили, она превратилась в пустяковый шрам. Проклятая предательница! Такая же коварная, как мои северные подданные!

– Ваше сердце не готово к перегрузкам, – обеспокоенно заявил он. – Вам необходимо избегать волнений. – Он убрал слуховую трубку (по-гречески – стетоскоп) и улыбнулся. – Но должен признать, Господь явил вам милость исцеления.

Выдав еще несколько распоряжений относительно моего питания, питья и отдыха, он ушел по своим делам. Я вновь освободился из плена собственной немощи.

К тому времени, когда Брэндон добрался до Кембриджа, пришло сообщение о том, что мятеж исчерпал себя, израсходовав все свое топливо. Теперь Чарлзу не было нужды принимать суровые меры закона, и он вернулся к Пасхе, когда в Лондон уже ворвалась весна.

105

Весна и Пасха принесли множество хлопот, связанных с подготовкой к путешествию на Север. Я никак не мог выбраться из паутины дел. На лугах уже ярко зеленела трава, голые ветви кустов и деревьев опушились кружевной листвой, и с трудом верилось, что в английском королевстве есть еще места, оставшиеся во власти зимних холодов. С улиц доносились веселые возгласы детворы. Они проникали в мои покои через распахнутые окна – ребятишки прыгали через скакалки, катали мраморные шарики и гоняли пасхальные яйца, а когда те трескались при столкновении, съедали их. Слабые поначалу голоса быстро окрепли и зазвучали в полную силу. Подобно зверькам, долго томившимся в неволе, дети радовались своей свободе. К вечеру они вернутся домой с ободранными коленками и потерянными шарфами. Что ж, так обычно бывает на праздничных гуляньях.

Днем я изучал донесения и составлял четкие списки запасов и имен тех придворных, которые отправятся с нами в путь. Надо было пересмотреть кучу протокольных документов. Я собирался жестко обойтись с оставшимися бунтовщиками, а верноподданных северян, напротив, осыпать милостями. И эта разница должна потрясти всех, породить благоговейный страх и раскаяние в мятежных душах. Это послужит хорошим уроком на будущее.

Сложности также возникли в связи с моим родственничком, королем шотландцев: молодым Яковом Стюартом, сыном моей сестры Маргариты. Он недавно женился на французской принцессе (Марии де Лонгвиль, о которой я коротко упоминал, прежде чем рассказать о фламандской кобыле), и она скоренько родила ему двух сыновей. Но недавно, буквально на Пасхальной неделе, оба они внезапно умерли, и он вновь оказался бездетным. Так что ему, как я надеялся, понадобится расположение южного дядюшки. Не имело никакого смысла для Шотландии оставаться независимым народом. Все указывало на выгоды нашего объединения.

Маргарита… Сестра еще жива, продолжает интриговать и развлекаться. Только, как нередко случается с увядшими красотками, она теперь тоскливо бредет одна по обочине жизни. Жаль. Как раз недавно она посетовала Ральфу Садлеру, моему послу: «Как жестоко, что вы не привезли мне письма от короля, вашего господина, ведь он вполне мог потратить для этого немного времени, чернил и бумаги. Мне выказывали бы здесь больше почтения, если бы знали, что брат Генрих уважает меня».

Что ж, ее желание исполнится. Я послал приглашения ей, ее сыну Якову V и шотландским лордам, предлагая приехать ранней осенью в Йорк на встречу со мной. Мы наконец свидимся со старшей сестрой после двадцатипятилетней разлуки, я познакомлюсь с моим племянником. Путешествие не займет у них много времени. Ради этого приема я решил обновить аббатство Святой Марии. Наша встреча важна и заслуживает любых затрат. По моему распоряжению в обитель отправились плотники и каменщики, за добрых пять месяцев они вполне справятся со всеми восстановительными работами.

Кого-то надо оставить в Лондоне! Кому можно доверять? Кому претят непокорность северян и их собачья преданность древним церковным традициям? Думаю, лучше всего со столичными делами управится Кранмер, а помогут ему канцлер Томас Одли и Эдвард Сеймур. Остальной двор гудел, как растревоженный улей. Летнее путешествие представлялось придворным настоящим приключением. Я не вспоминал о северных границах с тех самых пор, как меня околдовала ведьма. Со времени встречи на Поле золотой парчи прошло два десятка лет. Молодое поколение слышало о грандиозных торжествах в Валь-д’Оре; они обросли легендами, хотя постепенно начали забываться. Теперь молодые англичане сами станут героями сказаний о блистательном путешествии, и им не придется больше завидовать старикам.

Когда Роберт Эск преклонил колени передо мной во время «Благодатного паломничества», то я пообещал ему среди прочего, что приеду на Север и Джейн коронуют в монастырской церкви Йорка. К сожалению, через несколько месяцев королева умерла. Но это обещание висело на мне, как неоплаченный долг. Может, короновать в Йорке Екатерину?

Нужно ли это? Почему бы и нет? Аббатство Святой Марии будет великолепно отделано ради нашей встречи с Яковом V. Почему бы не провести там церемонию коронации? Шотландцы, разумеется, не откажутся посетить это торжество, которое будет способствовать мирному воссоединению и станет бесподобным свидетельством моей преданности Екатерине.

В сущности, что мне мешает? Наш союз идеален, и коронация увенчает его. Это будет выглядеть столь же уместно, как дитя у материнской груди. Чем же тогда объясняются мои колебания? В конце концов я оправдал собственные сомнения дурными воспоминаниями о неудачном совмещении важных событий… Визит 1532 года во Францию вместе с Анной, увешанной драгоценностями Екатерины, ничем хорошим не обернулся… Нет, всему свое время.

Да и при дворе никто не намекал на очередную коронацию. Вероятно, подобно свадебным торжествам, эти церемонии теряют при повторении важность и очарование. Я убедил себя в этом. Но какова была истинная причина?

Май и июнь прошли в подготовке к королевскому северному путешествию, как теперь его стали называть. Судя по самочувствию, мое здоровье полностью восстановилось, словно тех ужасных мартовских дней и вовсе не бывало. Нога не беспокоила меня. Я был чрезвычайно занят и к тому же понимал, что летом мне предстоит много ездить верхом и охотиться, поэтому временно отказался от напряженных атлетических тренировок.

Уилл:

Перед отъездом Гарри не забыл еще об одном важном деле – о «весенней чистке Тауэра». Королю не хотелось оставлять без своего надзора опасных заключенных. И посему Маргарет Поль, старая графиня Солсбери, последовала за своим сыном Генри, лордом Монтегю, на эшафот. Она отказалась взойти на него, заявив, что «так поступают только с предателями, а она не предательница», и заставила бедного палача – словно фермера, который гоняется по скотному двору за курицей, – бегать за ней вокруг эшафота, размахивая топором.

Генрих VIII:

С женой я виделся меньше, чем мне хотелось бы. Общая суматоха препятствовала нашим встречам, да и сама Екатерина была очень сдержанна и казалась расстроенной. Я заподозрил неладное, хотя она уверяла, что все в порядке. Должно быть, она тревожилась из-за королевского путешествия, во время которого ей постоянно придется быть на виду. Понимая ее чувства, я похвалил себя за то, что решил отложить коронацию. Екатерину и без того ждет немало испытаний.

В хлопотах я и не заметил, как наступило лето. Меня волновала только своевременная подготовка к отъезду. За окнами распускались и увядали цветы. Но мне было не до красот природы.

Как-то раз Калпепер сообщил, что в приемном зале сидит посетитель, желающий говорить со мной.

– Одет он бедновато, – бросил он, – и притащил с собой пеньковый мешок.

«Нищий проситель», – мысленно проворчал я. Но мешок… не скрывается ли там предательский нож? Убийцы сновали повсюду, они могли появиться в любой момент.

– Пригласи его сюда. Но сам держись поблизости.

Вскоре Калпепер вернулся и привел старого садовника. Он и правда явился в грубом рабочем наряде. Должно быть, пришел прямо из оранжереи.

– Я вырастил ее, ваша милость! – Его голос дрожал от восхищения. – Я не ожидал, что она расцветет так скоро!

Из мешка он извлек горшок с розой чистого красного цвета, на гладком, лишенном шипов стебле.

– Цветок, правда, еще маловат. Но выглядит здоровым и крепким.

– Потрясающе! – пробормотал я.

Бутон едва приоткрыл нежные лепестки над безупречно гладким стеблем. Он напомнил мне мою юную Екатерину. Я подарю ей цветок сегодня после вечерни.

Старик получил щедрую награду за свои труды.

Больше всего я любил это время – когда, закончив все дневные дела, мы с Екатериной вместе музицировали. В тот вечер она играла на верджинеле, а я аккомпанировал ей на лютне. Сидя рядом с женой, я любовался изящным изгибом ее шеи и высокой замысловатой прической. Моя душа пребывала в покое. И лишь когда Екатерина вопросительно взглянула на меня, я нарушил очарование и сказал:

– У меня есть для вас маленький чудный сюрприз.

Ее глаза засверкали. Она обожала получать подарки. Должно быть, я надарил ей уже целый сундук драгоценностей. И разумеется, к ней перешли все мои подношения Джейн Сеймур. А также владения Кромвеля.

– Смотрите.

Я вручил ей розу, необыкновенную, выращенную по моему заказу.

– Так где же он?

Она взяла горшок и, даже не взглянув на цветок, лучезарно улыбнулась.

– Подарок у вас в руках.

Только тогда она присмотрелась к розе и восторженно похвалила ее. А когда я объяснил ее символическое значение, Екатерина расплакалась.

106

Отъезд мы назначили на первое июля. Но Господь распорядился по-другому, и хляби небесные разверзлись над Англией. В общей сложности три недели нам пришлось дожидаться, пока кончатся обильные дожди и как следует просохнут дороги. Шотландцы посвятили это время обсуждению ответа на мое приглашение, а англичане – отделке Большого зала в йоркском аббатстве Святой Марии.

Мне не хочется пересказывать скучные подробности того долгого путешествия. Моя свита насчитывала целую тысячу слуг, офицеров и прочих придворных, и поэтому одно только размещение на ночлег требовало неимоверных усилий и хлопот. Даже богатейшие дворяне не могли поселить под своей крышей такую огромную толпу; хорошо, что для восполнения нехватки жилых помещений мы захватили с собой пару сотен шатров. Да, протокольные церемонии, обустройство жилья и обязательные пиршества и увеселения (во время которых все давили мух со скуки) оставили унылое впечатление. Чего нельзя сказать о природе и об обитателях этих краев!

Ах, почему я раньше не видел этих мест? Тамошние пейзажи пленили меня, но еще более порадовали встречи с простыми людьми. В каждой деревне свято чтили древние традиции. Любопытно, что по мере продвижения на север нам встречалось все больше высоких и белокожих людей. В Норфолке практически у всех жителей были синие, как ясное октябрьское небо, глаза.

– Датская кровь, – заметил доктор Баттс, увлеченно изучавший историю. – Тут они обосновались издавна, и древние викинги частенько совершали сюда набеги. От датчан уроженцам Норфолка достались голубые глаза, а от скандинавских мореходов – рыжая шевелюра. – Он показал мне паренька с огненными кудрями, забравшегося на стойку объявлений на рыночном перекрестке, чтобы лучше видеть наше продвижение. – Вот прелестный ребенок, в облике которого отразилось суровое прошлое Англии.

Даже говорили северяне несколько иначе. Порой я не мог понять отдельных слов в коротких приветственных речах.

Постепенно поселения стали попадаться реже, и мы по нескольку дней путешествовали по первозданным лесам. Смеркалось поздно, все дольше тянулся белый день.

– Чем дальше на север, тем длиннее дни, – сказал Уайетт, восхищенный странностями географии. – На крайнем севере Шотландии, то бишь на Оркнейских и Шетландских островах, в июне вообще не бывает ночи. В лучшем случае можно дождаться розоватых сумерек.

Природа становилась все более суровой. Дичь в тех краях водилась в таком изобилии, что после первой вылазки нам больше не пришлось утомлять себя охотой. Добычи хватило с избытком. Кроме того, казалось неразумным углубляться в дремучие и обширные дебри северных лесов. Перед нами раскинулись владения легендарного Робин Гуда, и вполне можно было понять шерифа Ноттингема, не желавшего преследовать разбойника и его веселых братьев по темным тропам Шервуда. Я тоже предпочел не мешать славному защитнику бедноты.

За Линкольнширом, который я как-то назвал одним из самых диких графств Англии, начинались земли изменников. Нам потребовалось сорок дней, чтобы добраться туда из Лондона, вот в какую даль забрались мы в нашем медленном и церемонном путешествии. Неудивительно, что линкольнширцы, недосягаемые для власти короля, считали свое графство самостоятельным феодальным государством.

Жители Линкольна бурно приветствовали нас у городских ворот, и лорд-мэр в знак покорности торжественно вручил мне церемониальные атрибуты власти – меч и жезл. Ну вот… Я увидел наконец рассадник мятежа, хотя по случаю нашего прибытия бунтовщики принарядились и сияли церемонным благодушием. А я не мог избавиться от ощущения, что здесь, в северных графствах, города, в сущности, являлись островками цивилизации, плавающими в океане варварства и враждебности. Мы попали в страну волков. Я слышал их вой даже на главной площади Линкольна.

Моя Роза без шипов, цветущая, яркая, кроткая, вызывала растерянные и завистливые взгляды. В ней, казалось, пробудилась первозданная женственность. В этом диком краю Екатерина превратилась в обольстительную язычницу, ее щеки разрумянились, волосы потемнели, глаза блистали. От нее веяло соблазном.

На пути к Йорку нас поджидали лишь грязные разбитые дороги. На всем протяжении между Линкольном и Йорком раскинулись владения бывших монастырей – Торксей, Уиллогтон, Селби. Некоторые из них лишились не только свинцовых крыш, были разрушены даже каменные стены, и эти руины, заросшие кустами и травами, казались беззащитными невестами, утратившими девственность по чьей-то злой воле. Их жалкий вид вызывал у северян горячий праведный гнев. И проявился он с поразительной силой, когда раздался призыв сражаться за красоту и порядок старой религии.

Что за слащавость и неискренность! Монастыри никогда не были такими безмятежными и благонравными, какими выглядели эти развалины. Некогда под их крышами процветали все грехи и пороки.

Между прочим, за время нашего путешествия я так и не встретил ни одного из тех «обиженных монахов», о которых без конца судачили в народе. Они, дескать, доставляли кучу неприятностей местным жителям – разбрелись по королевству и, как саранча, поедающая все на своем пути, разоряли хозяйства поселян.

Вот наконец и Йорк. Нашим взорам предстал огромный город. Неудивительно, что он господствует на Севере, так же как Лондон на Юге. Эта твердыня выглядела независимым королевством, и я понял теперь, почему для Уолси ссылка в Йорк была равносильна изгнанию в чужую страну.

Для бывшего йоркского аббатства нашлось отличное применение: там разместится наш двор. Мы будем жить за стенами этого скромного монастыря в заново отделанных и обставленных с королевской пышностью покоях. Для вольготного размещения многочисленной свиты среди живописных руин раскинулись две сотни золотистых шатров.

Лорд – председатель Совета северных графств заранее огласил подданным мои намерения. Я собирался ознакомиться с жалобами населения на власть короны, и он заверил меня, что на объявление откликнулось много людей, которые желали высказаться. Что до приема верноподданных и церемонной покаянной службы для изменников, то их устроили согласно нашим планам. Он продолжал без устали болтать о всяких пустяках и в итоге вынудил меня задать прямой вопрос.

– Какие вести от короля Шотландии? Когда он прибудет? Полагаю, Большой зал уже готов для приема.

– Да, ваше величество. Рабочие закончили реставрацию и отделку. Аббатство выглядит великолепно!

Отлично. Гости увидят, что я могу не только разрушать, но и строить.

– Нашему племяннику будет оказан достойный прием. Когда же он приедет?

– Он… От него нет никаких известий.

– До сих пор? Но мы же сами прибыли с опозданием. Назначенные мной даты уже прошли. И вы не получили никаких писем? Никаких сообщений?

– Ничего, ваше величество.

Яков должен приехать. Только это могло оправдать его молчание.

– Что ж, прекрасно, – с запинкой произнес я. – Я подожду его. Тем временем мы проведем показательные церемонии.

Не могу сказать, что с нетерпением ждал унижения предателей, но искусство управления государством требовало примерного их наказания.

На следующий день в Большой зал епископского дворца пришли подданные, хранившие преданность королю во времена смут и мятежей. Для них был устроен щедрый прием. А те, кто проявил неустойчивость или сочувствовал «паломникам», собрались в другом, весьма неказистом помещении, где им приказали опуститься на колени, а затем пасть ниц, распростершись на полу. Далее они хором повторяли покаянную исповедь: «Мы, презренные грешники, не постигшие милости, откровения и истинного величия слова Божия, оскорбили короля отвратительным и умышленным деянием и причинили ему жесточайшие и сильнейшие по мерзости обиды своим возмутительным непослушанием и предательским мятежом».

Я оставил их лежать там, дабы они осознали, каким гнусным тварям уподобились. Сколько тревожных часов я провел, размышляя о безымянной и бесформенной угрозе, нависшей над дальними и неведомыми пределами моего королевства! Бунтовщики, эти зловредные паразиты, стали для нас на Юге порождением ночных кошмаров.

Стоявшая рядом со мной Екатерина явно испытывала неловкость. Она не понимала, какова цель этого повального покаяния. И, будучи мягкой по натуре, смущенно вздрагивала и переживала, сочувствуя распростертым на полу изменникам.

Я успокаивающе коснулся ее руки, но она резко отдернула ее.

Позднее, когда мы сидели за ужином, я объяснил ей суровую необходимость той церемонии. Она, казалось, внимательно слушала, но я почувствовал ее ожесточение.

Зарядили осенние дожди. Бледно-серые небеса простирались над Йоркширом и Шотландией. Дожидаясь моего племянника и его свиту, я решил заняться, как и обещал, выслушиванием тех, «кто пребывал в печали из-за недостатков правосудия». Жалоб против государственных чиновников поступило довольно много, и все они касались денег. Меня поразило то, что никто не поднимал вопросы религии.

Один подданный заявил, что является представителем большого количества людей, которых возмущают набеги шотландцев на наши земли.

– Они налетают на наши поселения, грабят их и уводят наш скот. Нам приходится искать убежища в пограничных башнях. Мы спасаем свои шкуры, но при этом лишаемся имущества.

– Что за пограничные башни? – спросил я.

– Вы наверняка видели их, когда ехали сюда, – пояснил лорд-председатель. – Это небольшие квадратные постройки, вход в которые сделан высоко над землей. Когда-то местные жители построили их для защиты от скандинавов. А нынче все чаще в башнях прячутся от шотландцев.

Он удрученно покачал головой.

– Расскажите мне о них. Они действительно похожи на спустившихся с гор дикарей?

Не таков ли отец Макдоналда, нашего гостя, что едва начал приобщаться к цивилизации?

– Нет, – протянул фермер. – Это настоящий сброд. Шайки бандитов и убийц. В них нет ничего романтичного, за исключением их музыки и баллад, правда в них они прославляют свою кровную вражду.

– Шотландские баллады! – воскликнул председатель. – От них поистине бросает в дрожь. Их поэзия великолепна и благородна по стилю:

А наш отряд укрыла мгла,

И проворчал английский лорд:

«Шотландцам ведьма помогла,

А коль не ведьма, значит черт»[132].

По-моему, прекрасные стихи! – с восхищенным видом добавил он.

– Они изъясняются возвышенным языком, оставаясь столь кровожадными? – удивился я. – И далекие ли переходы они совершают ради грабежей?

– Они захватили Римскую стену. Армстронги устроили себе тайное убежище в тамошней римской крепости Хаусстедз. И оттуда совершают набеги на юг, до Алнвика и Пенрита.

– Да, миль двадцать могут пройти, а то и больше, – кивнул фермер. – Да разве ж одни только Армстронги? Есть еще Максвеллы, Грэхемы и Скотты… потомки древних родов, всех и не упомнишь!

– Ох уж эти Скотты, они умны, но чертовски жестоки. Они любят благозвучные баллады, веселятся, когда видят свои руки по плечи в чужой крови, а кроме этого, их радует только одно – звон монет в кошелях. Поэтому горцы придумали, как объединить все три удовольствия. Они собирают с нас так называемую черную дань.

– Дань? – не понял я.

– Так разбойники называют свои грабительские «доходы». Их уместно назвать «черными». Горцы запрашивают с человека плату за мирное житье в его собственном имении. Какой бы выбор бедняга ни сделал, они внакладе не останутся. Либо они берут денежки, либо устраивают бойню и грабеж. А потом сочиняют чудные баллады.

Пора положить этому конец. Пусть Норфолк поразвлечется, гоняя кровожадных шотландских псов.

– Я успокою ваших жестокосердных обидчиков, – пообещал я.

Надо будет обсудить пограничный разбой с племянником, королем Шотландии. Если ему не удастся усмирить своих подданных, то мы сумеем ему помочь.

Однако от Якова V по-прежнему не было известий. На шестой день ожидания стало очевидно, что он отверг мое официальное приглашение без объяснений.

Тогда мы сами начали строить домыслы: Яков боится, что в его отсутствие граф Арран захватит трон. (Шотландцы разделились на две фанатичные партии и фракции.) Он думает, что мы заманиваем его, замышляя взять в плен. (Неужели он не доверяет мне – родному брату его матери?) Он боится навлечь на себя гнев французских союзников, вступив в переговоры с англичанами. (Абсурд. Противники могут обсуждать важные дела, и это нисколько не компрометирует их, так обычно и поступают цивилизованные люди.)

Какими бы ни были причины его отсутствия, он не удосужился из простой вежливости сообщить о них. Я чувствовал себя обманутым при всем честном народе. Немыслимо! Король Англии ждет шотландцев в Йорке, словно невеста, брошенная женихом в церкви!

В тот вечер я не испытывал желания пировать и веселиться и после короткой трапезы направился прямиком в свою опочивальню. (Для меня приготовили на редкость удобные покои, щели в оконных рамах были заткнуты превосходной белой шерстью.) Меня охватили усталость и уныние. Ожидание шотландских гостей слишком затянулось, надо закончить дела, которые еще остались нерешенными, и поскорее убраться в Лондон с этого безрадостного и заброшенного Севера.

Мне не спалось, хотя, рано отправившись в кровать, я выпил сладкий, навевающий сон поссет. Поворочавшись с боку на бок без всякого толку, я решил, несмотря на поздний час, навестить Екатерину.

Я миновал несколько залов, прошел по коридору, а потом по покоям королевы. По пути мне никто не встретился, кроме стоявших на страже гвардейцев. В каждом помещении горело по одному факелу, остальные были потушены. Королевская резиденция мирно почивала.

Когда я приблизился к двери в спальню Екатерины, навстречу мне со скамьи метнулась темная фигура.

«Привидение…» – мелькнуло в голове. Я решил, что заразился дикими нравами этого сурового края. Мне вдруг померещилось лицо, которое я надеялся никогда больше не увидеть. Джейн Болейн. Жена Джорджа Болейна. Предавшая своего собственного мужа и подписавшая против него обвинение во время страшного суда, который последовал за опалой Анны.

– Уж не Джейн ли… – прошептал я.

– Ваше величество, – пролепетала особа, низко кланяясь.

Увы, глаза меня не обманули.

Женщина выпрямилась. Новомодный капюшон обрамлял ее лицо, но черты его остались прежними. Уродливая физиономия с носом-луковицей и блестящими зловещими темными глазками, посаженными слишком близко к переносице.

«Кажется, ей поручили охранять двери. Странно, для этой цели у нас есть гвардейцы», – подумалось мне в тот момент.

Я постучал, а леди Джейн выставила руку, словно хотела помешать мне. На стук никто не отозвался; должно быть, все давно спят мертвым сном. Возможно, моя Екатерина тоже. Я достал ключи (обычно мы носили их при себе, опасаясь убийц, которые могли сделать слепки и пробраться в наши комнаты), но Джейн опять попыталась остановить меня.

– Королева уже спит, – сказала она. – Она попросила меня посторожить здесь, чтобы никто не потревожил ее покой.

– Я не стану будить ее, – заверил я стражницу. – Просто прилягу на тюфяке за ее кроватью. Рядом с женой я скорее засну.

– Да, конечно, – смущенно кивнула она.

Я ловко открыл замок, однако войти мне не удалось: мешал задвинутый изнутри засов, а через дверную щель был виден огромный сундук, придвинутый вплотную к дверям. Если я захочу открыть их, шума и грохота не избежать.

Меня охватило горькое разочарование. Мне очень сильно хотелось увидеть жену, рассказать, как я горжусь ею, как трепетно билось мое сердце, когда я представлял ее подданным. Эти упрямые северяне с неизменным постоянством любили Екатерину Арагонскую и до конца оставались ее приверженцами. Но вот к ним явилась новая королева, тоже Екатерина, чья благородная внешность и приятные манеры очаровали их. Ее никто не мог упрекнуть в порочной склонности к протестантизму, в которой можно было заподозрить Анну Болейн, Джейн Сеймур или Анну Клевскую. Она примирила меня с моими заблудшими подданными, так же как с самим собой.

– Она очень боится убийц, – пояснила мне шепотом Джейн, леди Рочфорд. – Ее привели в ужас бесконечные истории о кровожадных шотландцах.

Бедняжка, кроткое дитя. Я понимающе кивнул. Они напугали бы кого угодно. Так что меры предосторожности казались вполне уместными.

– Тогда я не стану беспокоить ее, – смирился я. – Пусть наша милая королева спокойно отдыхает.

Следующим утром она появилась на пороге моей опочивальни и, смущенно запинаясь, попросила прощения за импровизированную оборону. Осыпав меня поцелуями, она поклялась, что и сама провела в тревоге бессонную ночь. Мое присутствие как раз успокоило бы ее, развеяло бы все глупые страхи. Она глубоко огорчилась, что я узнал о ее робости перед шотландцами. Я уверил Екатерину в своем сочувствии и неизменной любви, более того, даже похвалил за осторожность и предусмотрительность.

Дела были завершены. И я решил, что больше нет смысла ждать короля Шотландии. Мы и так провели в Йорке девять дней. Позже на досуге я найду способ отомстить ему за такое оскорбление.

Путешествие на юг, по наезженному пути, прошло тихо и спокойно. Воспользовавшись случаем, я заехал в Халл, расположенный у эстуария Хамбера, чтобы проверить, как продвинулось строительство фортификаций. В свое время я долго изучал план тамошнего нового замка, который объединит два береговых укрепления, а потом добывал деньги для нового строительства. И теперь моим глазам предстал завершенный форт. С приятным воодушевлением, вспоминая чертежи на бумаге, я созерцал их воплощение в камне и металле. Подготовка к войне приносит большое удовлетворение; она будоражит и радует мужские сердца.

Почти месяц спустя мы прибыли в Виндзор, где нас встретили ужасным известием. Заболел Эдуард, вопреки всем моим предосторожностям и заботам о его здоровье. Он пережил четырехдневную малярию, и врач, как сообщили перепуганные слуги, находил его таким «болезненно толстым», что все опасались смертельного исхода.

Я отправил по домам основную часть придворных и советников. Королевское путешествие фактически завершилось в Виндзоре, где и предполагалось сделать последнюю стоянку. Финальный пир с заключительными речами решили не устраивать. Мы все и так устали от постоянного общения.

Стоя возле красивой резной кроватки Эдуарда, я мысленно спрашивал: «Почему? Почему? Почему?» Да, мальчик невероятно раздобрел; он выглядел как китайский болванчик, и все его миндально-белое тело покрывала россыпь красных прыщей. Наверное, с ним никто не занимается. Разрешают ли ему бегать и играть в саду? Неужели «для защиты здоровья» тупые врачи лишили ребенка обычных подвижных игр? Он напоминал раскормленного гуся, которого крестьяне держат на привязи, желая получить жирную печень.

– Открыть окна, – рявкнул я, закашлявшись от зловонной духоты детской спальни.

Распахнули первую раму, и ворвавшийся свежий ветер тут же развеял затхлые запахи. Воздух стал заметно чище.

– Лечите его как положено, – приказал я. – Внимательно наблюдайте за ходом болезни. Но как только кризис минует, вы обязаны вспомнить, что перед вами принц, а не немощная старая вдова. Вы верно сказали: он слишком разжирел, у него нездоровая полнота. Однако это ваша вина, а не его!

От страха за жизнь сына я совсем разбушевался.

Господь не покинул Эдуарда, и уже через день сын пошел на поправку. Жар снизился, цвет лица заметно улучшился. Мальчик начал вертеться и капризничать, не желая больше лежать в постели, – верный признак восстановления здоровья. Удалив из его свиты нерадивых особ, которые едва не сгубили ребенка, я оставил его в Виндзоре, а сам отправился в Хэмптон-корт. Там закончится мое летнее путешествие.

107

Эдуард уцелел. Поездка на Север прошла успешно – тамошние подданные поклялись мне в верности. Их страстное желание лицезреть свою королеву было удовлетворено. Сам Господь помогал мне! Мне представлялось, что Он простер длань над моей головой и изрек: «Генрих, ты благочестивый и верный слуга и заслуживаешь похвалы».

Настал День Всех Святых. Я направился к моему исповеднику, епископу Линкольна, дабы во время службы он открыто вознес благодарность Господу от моего имени за ту благодатную жизнь, какая мне дарована. Я верил, что буду счастлив с королевой Екатериной после многочисленных треволнений с бывшими женами. Нежный голос епископа, произносившего эти слова, привел меня в состояние полного довольства и умиротворения. Неужели теперь мне доступно такое блаженство?

Я принял благословенные Святые Дары, вспомнив, как «Слово стало плотию»[133], – и вновь, опустившись на колени, потерял ощущение времени. Очнувшись, я обнаружил, что месса закончилась, почти все уже разошлись. Лишь Кранмер почтительно дожидался, когда я спущусь с небес на землю. Во время церковной службы, согласно протоколу, королю нельзя оставаться без свиты.

Преклонив напоследок колени перед алтарем, я медленно пошел по центральному нефу, еще пребывая в тумане религиозного отрешения.

– Ваша милость… дорогой милорд… простите меня, – запинаясь, промямлил Кранмер, сунув мне в руку какую-то бумагу.

Вид у него был совершенно несчастный.

– Что? Какое странное приветствие! Мне не хватало вас, Томас, мы давно не виделись.

– И мне вас не хватало, ваше величество. Воистину.

– Я тщательным образом изучу все записи, сделанные вами в мое отсутствие, обещаю, что займусь ими сегодня же вечером. Вы потрудились на славу.

– Это письмо… умоляю вас, прочтите его…

Его снедала тревога. По выражению глаз Кранмера я догадался, что его мучает сострадание к кому-то, кому нельзя помочь…

– Ступайте, Томас, – сказал я, но он не двигался, виновато глядя на меня, поэтому пришлось его успокоить: – Да, конечно, я немедленно ознакомлюсь с этим посланием.

Он сжался, словно от боли, и, пошатываясь, направился к выходу. Бедняга.

Покинув часовню, я устроился на деревянной скамье в большой галерее и развернул свиток, исключительно чтобы порадовать страдальца.

Какая-то шутка. Некто Джон Ласселс, со слов его сестры Мэри Ласселс-Холл, сообщал о развратном прошлом Кэтрин Говард. Дескать, она с ранней юности заигрывала с мужчинами в доме герцогини, в тринадцать лет отдалась учителю музыки, а потом, до отъезда ко двору, открыто жила во грехе с кузеном.

Кто такая эта Мэри Холл? Я внимательно перечитал письмо. До замужества эта дама служила в Ламбете, в доме герцогини Норфолк. Когда брат, пылкий протестант, спросил, почему она не подыщет себе местечко при дворе, как другие домочадцы герцогини, она ответила с презрением: «Я не желаю служить этой женщине! Она развратна по своей природе и поступает соответственно». И дополнила ответ именами любовников Кэтрин: учитель музыки Мэнокс и господин Дерем.

Чепуха. Какая чушь. Значит, протестанты опять зашевелились. С казнью Кромвеля еретическая змея лишилась головы, но извивающееся тело бьется в бессмысленных конвульсиях. Меня накрыла волна негодования.

«Целое лето потратил я, ублажая северян-католиков, – подумал я. – Неужели теперь всю зиму придется усмирять протестантов?»

Меня удивило, что Кранмер поймался на такую подлую наживку. Но я напомнил себе, что сам бросил протестантов в Лондоне без присмотра. Кранмер, Одли, Эдвард Сеймур могли не уследить за ними, и еретики втерлись к ним в доверие.

Ладно, я разберусь с коварным наветом и заставлю замолчать лживую Мэри Холл. Она пожалеет о том, что с уст ее слетела гнусная клевета. Я устало приказал лорду – хранителю малой печати Уильяму Фицуильяму, лорд-адмиралу Энтони Брауну и министру Томасу Райотесли вызвать для дознания Мэри и Джона Ласселс и допросить Мэнокса и Дерема. Козни следовало пресечь.

А сам я тем временем искренне, с вызывающей страстью наслаждался близостью Екатерины.

Через три дня мои уполномоченные явились ко мне в кабинет и доложили, что допросили склонных к ереси брата и сестру, учителя музыки и Дерема, но результаты допросов не развеяли подозрений. Совсем наоборот.

– Невероятно! – пробормотал я. – Они продолжают упорствовать во лжи. О боже, почему же эти протестанты отказываются от своего вероломства только под страхом костра? Проклятые фанатики! Ну что ж, отлично… Пытайте их! Выбейте из них правду!

Пытки считались незаконными, за исключением случаев государственной измены, подозрения в ней и подстрекательства к мятежу.

В тот вечер к ужину Екатерина придумала для меня новое развлечение. Но мне не хотелось забавляться. Я не мог ее видеть. Поддавшись странному порыву, я послал жене резкое уведомление о том, что ей следует оставаться в своих покоях, дабы всегда быть готовой доставить удовольствие королю, и добавил, что время балов закончилось.

Счастье мое разбилось вдребезги, и лишь полное отречение этих подлецов от своей лжи сможет вернуть его.

Я спал в ту ночь урывками. На тюфяке за кроватью ворочался Калпепер. Бывало, мы с ним коротали бессонные ночи за шахматами. Но мной владел смертельный страх, и я не желал ни с кем разговаривать. Поэтому до рассвета мы оба мучились, остро ощущая присутствие друг друга. В некотором смысле каждый оберегал свою независимость.

Я нуждался в помощи и утешении Бога и испытал облегчение только утром, когда настала пора идти к мессе. Быстро завершив туалет, я прошел по галерее к дворцовой часовне. Народу там было мало, по воскресеньям большинство предпочитало выспаться и посетить дневную службу.

Преклонив колени, я излил перед Господом свое смятение. Мысли сумбурно метались в голове, слова путались. На алтаре мирно мерцали свечи, своим чередом шла воскресная служба, и лишь я мучился в безответной тоске, не в силах найти успокоения.

– …и приношу Тебе нашу исполненную радости благодарность за то, что Ты снисходишь до нас, питая духовной пищей всех тех, кто должным образом приобщился к святому таинству…

Из-за церковных дверей донеслись странные звуки. Что там за суматоха? Затем раздался вопль, пронзительный и душераздирающий, как голос банши.

– Нет! Нет!

– …но только ради милосердия Твоего, сподобил насытиться Телом и Кровью Сына Твоего, Спасителя нашего Иисуса Христа. И…

– Генрих! Генрих! Генрих! – трижды выкрикнул ужасный голос мое имя, с каждым разом все слабее и тише.

Я задрожал, несмотря на то что уже принял причастие и стоял в трех шагах от алтаря.

Раздался последний зов, еле слышный.

– …ибо грешному и недостойному слуге Своему Ты ниспослал причащение истинного Тела…

Уж не пригрезилось ли мне?.. Может, только я слышал те леденящие кровь возгласы? Священник бормотал заключительные слова молитвы, и шепот верующих вторил ему.

Когда я покинул церковь, коридор был пуст.

В тот вечер Тайный совет собрался в резиденции епископа Гардинера в Саутуорке. Я оповестил их о собрании днем, получив от Фицуильяма очередные свидетельства и обвинения. Мне хотелось побыть одному, и под предлогом охоты я решил прогуляться по окрестностям Хэмптона и там отдал распоряжение призвать всех советников в Лондон на чрезвычайное совещание. Это дело надлежало хранить в строгом секрете, поэтому, не возвращаясь во дворец, я отправился к королевскому баркасу на берег Темзы. По Хэмптон-корту уже поползли слухи, и все понимали, что назревают неприятности. По моему приказу Екатерина оставалась в своих покоях.

В великолепно обставленном зале особняка Гардинера передо мной сидели за столом приглашенные члены Совета: лорд-канцлер Одли; довольный и важный Томас Говард, которого срочно вызвали в столицу; секретарь совета Уильям Питри; Брэндон, Кранмер…

Я мысленно перечислил их. Да, все здесь. Я прочистил горло.

– Господа, – начал я, – вас просили явиться сюда в столь неурочное время… – Чуть помедлив, я решительно продолжил: – Дабы обсудить определенные события, злоумышленные обвинения, выдвинутые против королевы.

Я взмахнул документами, подлинными свидетельствами осведомителей.

– Пока мы путешествовали, лорд-архиепископ и члены Совета, в наше отсутствие занимавшиеся государственными делами, – произнес я, кивнув в сторону Кранмера, Одли и Сеймура, – получили сообщение о предполагаемых злодеяниях нашей… супруги. Понимая серьезность данного положения, архиепископ счел уместным ознакомить нас с этими писаниями. Мы провели начальное расследование. И в силу скандального характера подобных обвинений нам с вами придется рассмотреть их, прежде чем передать в суд. Свидетели… обвиняемые будут говорить открыто… и во всеуслышание.

Необычное решение… Мне едва верилось, что я мог сказать такое. С тех пор как началось страшное разбирательство, я жил словно во сне, мне постоянно мерещились жуткие видения.

– Нам предстоит выяснить все подробности, – заявил я. – Первым мы выслушаем Джона Ласселса.

В зал привели пожилого мужчину крайне благообразного вида.

– Назовите ваше имя и звание.

– Я Джон Ласселс, проживающий в Лондоне.

– Род ваших занятий?

– Я понимаю вашу заинтересованность, – возмущенно выпалил он, – поэтому давайте говорить начистоту, не пытаясь ничего скрыть. Да, моя сестра Мэри служила горничной в доме герцогини Норфолк, и я спросил ее, почему она не подыщет себе службу при дворе. Все, кто знал раньше королеву, ходатайствовали о месте в ее свите. Так сделала и Джоан Балмер, которая постоянно писала сестре из Йорка, и Кэтрин Тилни, тоже ставшая королевской камеристкой. Отчего бы и Мэри не быть фрейлиной?

– Продолжайте, – сказал я, постукивая пальцами по столу.

– Сестра ответила: «Я не хочу служить такой королеве. Более того, мне жаль ее». Я спросил почему, и она ответила: «Она вышла замуж, потому что по натуре ветрена, да и поступки ее не лучше».

Я окинул взглядом советников. На их лицах застыло потрясенное выражение.

– Так что же подразумевали ее слова? Вы поинтересовались, что она имела в виду? – отрывисто спросил я.

– Да. И она рассказала, что… – он помялся, его голос вдруг затих, словно кончился завод у механической куклы, – учитель музыки, некто Мэнокс, хвастался, что давно развлекается с ней и даже знает, какая отметина есть у нее на интимном месте…

У Екатерины был маленький, похожий на лесенку шрам на верхней части бедра, след зашитой рваной ранки, полученной ею в детстве. В наших играх я любил целовать этот шрам, мои губы будто бы переходили со ступеньки на ступеньку и в конце концов припадали к входу в ее сокровенное лоно.

– …а потом герцогиня его выгнала, обнаружив, что они ласкают друг друга, запершись в гостиной, где стояли верджинелы.

Музыка… учитель музыки… Марк Смитон… Боль, казалось забытая навсегда, вновь начала раздирать мне душу.

После Ласселса вызвали Мэри Холл. Она оказалась именно такой, какой я представлял ее: высокая, строгая и невзрачная. Ничуть не колеблясь, она выложила все, что знала.

– Учителя музыки сменил другой кавалер – Фрэнсис Дерем, дальний родственник, подопечный герцога Норфолка. Он был куда как охоч до пирушек в мансарде, где спали девицы, и быстро стал их постоянным гостем.

Летний секретарь Екатерины! Кузен-пират! О Господи Иисусе, О Господи!..

– Прошу вас пояснить ваши слова, – с мучительным видом выдавил Норфолк.

Его охватил страх.

– Девицы проводили ночи в дортуаре, общей спальне. Герцогиня велела им запирать двери в восемь часов вечера. Но ее комнаты были в другом крыле, и, кроме того, она стала туговата на ухо. Как только герцогиня удалялась отдыхать, начиналась развеселая вечеринка! Каждый одолеваемый похотью жеребец графства галопом влетал в «девичью светелку». Они влезали туда через окно, приносили клубнику и вино и наслаждались с избранными дамами. О благопристойности никто не заботился – они лишь опускали пологи кроватей.

– Какая мерзость, – пробурчал Норфолк.

– Ваш родственник сэр Уильям Говард раздобыл ключ от мансарды, – сухо произнесла Мэри. – И вот Мэнокс, обидевшись, что его не пускают на языческие оргии, настрочил графине ябедническое послание. Лорд Уильям перепугался, как бы его не застукала жена. Уж он-то вовсю развлекался с одной пятнадцатилетней потаскушкой! Отругав Мэнокса и Дерема, он заявил: «Вы безголовые негодяи! Неужели вы не могли вести себя потише и просто договориться между собой?» Он сожалел, что лишился столь приятных забав.

– Достаточно! – сказал я, повелительно взмахнув рукой.

Меня не волновало, чем занимался лорд Уильям Говард. Его похождения не разобьют мне сердце.

– Вы говорили, что кто-то из домочадцев герцогини получил назначение в свите королевы?

– Да. Джоан Балмер в прежние времена была наперсницей Екатерины, а теперь ее камеристка. Кэтрин Тилни прислуживает в опочивальне. Маргарет Мортимер следит за гардеробом. Все они подсуетились насчет теплого местечка, надеясь обеспечить себе будущее.

Итак, она захватила с собой тех, кто напоминал ей о прошлой жизни… Чтобы предаваться пороку, как прежде. Но возможно, у нее не было выбора, вдруг ей угрожали…

– Эдвард Мэнокс, – произнес я.

Выступив вперед, он встал прямо передо мной. Я не ожидал увидеть такого красавца.

Повторив выдвинутые против него обвинения, я спросил:

– Что вы можете ответить на них?

– Они верны, но все не так просто, как кажется! Герцогиня знала меня – я сын жившего по соседству дворянина – и пригласила учить ее подопечных музыке. В то время Кэтрин Говард исполнилось тринадцать лет, и она казалась… вполне созревшей девицей. Она проявила необычайные музыкальные способности…

Верно, я и сам заметил их, радовался ее таланту и развивал его.

– Однако ее успехам слегка мешали капризы, игривость… и красота. Она пообещала, что подарит мне свою девственность, но вскоре герцогиня застала нас целующимися на лестнице. Она раскричалась, отвесила Кэтрин пару затрещин и назвала ее глупой девчонкой, которая попусту растрачивает себя. Леди не считала, что я гожусь в мужья ее воспитаннице. И выгнала меня… – Он нерешительно помялся. – Но до отъезда Кэтрин успела прогуляться со мной по саду. Она уверяла, что любит меня и всегда будет мне верна.

Невыносимо было слышать его слова, невыносимо видеть его, такого добропорядочного, молодого, честного.

– Я зарабатываю на жизнь, давая уроки музыки, – добавил он. – Последнее время я жил в Чертси. И вот получил вызов в Лондон для «ответа на некоторые обвинения». Прошу вас, господа, поверьте мне. Когда я познакомился с ней, она была всего лишь Кэтрин Говард, одна из подопечных герцогини, и я не сделал ничего дурного. Она пообещала, что будет моей, но не сдержала слово. А с тех пор как она стала королевой, я никому не говорил, что знал ее. Это был мой секрет.

Ох, пора от него избавиться! Один вид удачливого учителя терзал мою душу. Он заигрывал с юной Екатериной и прежде меня пробудил в ней чувственные желания. Он был ее первой любовью.

Его увели и притащили Дерема. Обольстительного наглеца Дерема. Ему тоже предъявили обвинения и предоставили слово для оправданий.

– Она моя жена, – вызывающе заявил он. – Мы обручились два года тому назад. И уже жили как супруги, но потом она поехала служить ко двору, а я отправился в Ирландию… Поскольку мы решили, что нам обоим надо для начала добиться солидного положения. В общем, я достиг там кое-какого успеха…

М-да, за счет пиратства, как мне помнится.

– Но вообразите мое удивление, когда по возвращении я узнал, что мою юную жену теперь величают королевой Англии. Разумеется, я поспешил к ней, желая вернуть ее обратно, и она, проявив любезность, назначила меня секретарем. Но, увы, я обнаружил, что ее сердце занято… Томасом Калпепером.

Нет. Нет.

– Вы упомянули, что «жили как супруги», – сухо произнес Кранмер. – Уточните, в каком смысле…

– В том смысле, что мы, имея намерение пожениться, часто совокуплялись.

Я глянул на этого длинноногого пирата, живо представив, как он ложился на мою Екатерину, ласкал ее сокровенные прелести, содрогался в страстных биениях и изливал в ее лоно свое разбойничье семя.

Камешек, тот камешек в ее чреве… так вот ради чего его туда поместили… Наверное, сама Екатерина нашла шарлатана, чтобы тот помог ей скрыть необузданное вожделение.

Я почувствовал, как к горлу подступает тошнота.

– Она обещала, что станет вашей супругой? – резонно спросил Кранмер.

– Мы называли друг друга мужем и женой. Уезжая в Ирландию, я доверил ей все свои деньги. Помню, как обнимал ее на прощание, а она со слезами говорила: «Ты забудешь обо мне в своих странствиях… Откажешься от своего слова…»

«Но это она не сдержала клятвы и изменила ему, – подумал я. – Боже… сколько же можно терпеть такие муки? Почему я не испытываю гнева? Давай же, разъярись, пусть ярость уничтожит эту агонию!»

– Вызовите Тома Калпепера, если желаете новых подробностей! – крикнул он, когда его уводили из зала.

Дюжина прищуренных глаз обратилась на меня. Казалось, сердце мое готово разорваться, мир рушился вокруг меня, но я сумел вымолвить:

– Арестовать Калпепера. Допросить его.

Донесшийся из-за двери топот ног возвестил, что гвардейцы бросились исполнять приказание.

И тут всплыли в памяти жестокие и мучительные подробности. Притворное целомудрие Екатерины, которое мне не хотелось осквернить, – по этой причине я в крайней спешке устроил наш брак. Наша брачная ночь, когда она вела себя как распутница, шлюха, давно познавшая сладость любовных утех. Сирийские умащения, подаренные Деремом. Калпепер и Екатерина, куда-то запропастившиеся во время моей болезни. Ее коварное кокетство, яркий румянец по утрам, который я наивно приписывал религиозному воодушевлению после мессы. Запертые двери в Йорке, а на следующее утро – славная история о шотландских убийцах, лживые уверения и притворные поцелуи. Господи!

Я заплакал, опустив голову на стол. Шляпа скатилась. Я знал, что мои волосы изрядно поредели, но сейчас мне было все равно. Я сидел здесь перед всеми все равно что вовсе без одежды, мой позор был выставлен напоказ, однако меня это не волновало. Все заслонило огромное горе. Я любил Екатерину целомудренно и преданно. А она оказалась лживой блудницей, похотливой самкой, которая отправилась служить ко двору, чтобы «добиться солидного положения».

Откинувшись на спинку кресла, я закричал:

– Меч! Меч!

Никто не шевельнулся.

– Принесите мне меч! – приказал я. – Я убью ее, убью… Она никак не могла насытиться любовными оргиями, так пусть захлебнется смертельной агонией! – Я глянул на советников. – Друзья, я хочу, чтобы она терзалась! Корчилась в жестоких муках! Ведь любовный экстаз охватывает порой каждую частичку нашего тела! Так пусть всем телом своим она ощутит мою дикую боль.

Мне нужно просто отомстить! Почему они не понимают меня? Их короля переполняет страдание… Пусть виновница страдает так же.

– Вы что, оглохли? Я сказал: меч!

Впрочем, я же не смогу убить ее самолично. Мне недостанет сноровки.

– Нет, призовите сюда фехтовальщика!

Кранмер простер ко мне руки. По его щекам тоже текли слезы. Но слезы бывают разными, а мой плач рождался в самых недрах кровоточащей души. В ее бездонном источнике. И переполнявшая меня боль порождала неудержимые рыдания.

– Прекратите! Прекратите!

Не в силах более терпеть эту пытку, я вцепился в Кранмера и заорал так, словно хотел вывернуть наружу все свои внутренности, избавиться от самого себя.

Измена. Меня опять предали. Невыносимо! Словно огонь жег меня изнутри. Моя жизнь и моя любовь обернулись ложью, меня окружали притворные любезные маски, а под ними мерзкие…

Меня вывернуло прямо на стол, и я с отвращением смотрел, как рвотная масса стекает на турецкий ковер. Жизнь моя подобна вонючей блевотине; вот все мое раздрызганное, прогнившее, изменившееся до неузнаваемости бытие.

Не знаю, кто уложил меня в постель. Я бредил, совсем обезумев. Перед уходом я приказал разыскать Уилла и привести его ко мне.

В кровати я провалялся не вставая два дня и все это время провел в темноте, не разрешая открывать шторы. Мне связали руки шелковыми лентами, чтобы я не повредил себе. Вспышки ярости неизменно сменялись рыданиями, заснуть не удавалось. Воспоминание за воспоминанием всплывали в моей голове, одно мучительнее другого, и я бился в бесконечной агонии. Погружаясь в легкое забытье, я видел жуткие кошмары. Временами меня накрывала очередная волна лютого гнева, и я желал только одного – вырваться из плена собственных мыслей.

Душевные мучения не ослабевали, но в итоге я обессилел физически и впал в полное изнеможение и неподвижность.

108

Очнувшись, я увидел скорбное лицо Кранмера. Он стоял у изножья моей кровати. Долго ли он торчал тут? Что ему нужно?

– Ваша милость… мой возлюбленный король… – начал он, сделав шаг в сторону изголовья.

Возлюбленный. Только старцы отныне могли так обратиться ко мне, и только в устах старика я мог счесть это слово правдивым.

Может, они действительно переживали за меня? Боялись за мой рассудок или за мою жизнь? Увы, я не умер от горя и не обезумел, что подарило бы мне блаженное беспамятство. Я остался самим собой, с неизбывным мраком в душе, но в здравом уме. Ничто не облегчало мою боль.

– Кранмер. – Я кивнул ему, разрешив приблизиться.

– Мы обнаружили один документ в письменной шкатулке Калпепера… обыскали его жилье, пока он развлекался на соколиной охоте. Его уже арестовали.

Он вручил мне письмо с таким виноватым видом, словно сам написал его.

Господин Калпепер, примите мой сердечный поклон, я умоляю Вас прислать мне весточку. Узнав, что Вы приболели, я не нахожу себе места от душевной тревоги и умоляю известить меня о Вашем самочувствии. Ибо более всего в жизни я мечтаю видеть Вас и говорить с Вами. Верю, что скоро мои мечты сбудутся.

Более всего утешают меня думы о наших встречах, а при мысли о разлуке мое сердце охватывает смертельная тоска. Как несчастна моя судьба, не позволяющая мне неизменно находиться в Вашем обществе.

Я твердо верю, что Вы исполните свои обещания, и, уповая на Вас, умоляю приехать, когда при мне будет леди Рочфорд, ибо тогда я смогу уделить Вам больше времени.

Примите благодарность за заботу о моем несчастном протеже. Я горевала вдали от Вас, когда не было у меня доверенного лица для связи с Вами, и поэтому прошу взять его к себе и иногда посылать мне весточки.

Окажите любезность, раздобудьте лишнюю лошадь и пришлите с моим слугой, ибо я испытываю без нее немалые затруднения. На этом прощаюсь с Вами, пребывая в неизменной вере в наше скорое свидание и желая, чтобы Вы поняли, с какой великой болью я пишу это письмо в разлуке с Вами.

Вечно Ваша до скончания жизни,

Кэтрин.

Забыла еще об одной просьбе, а именно: велите моему протеже, чтобы он подольше оставался здесь со мной, ибо он говорит, что исполнит любое Ваше приказание.

«Кэтрин». Безумные, бестолковые «встречи». Тут не могло быть подделки, ибо в каждой строчке была видна ее манера.

«Как несчастна моя судьба, не позволяющая мне неизменно находиться в Вашем обществе».

«Несчастной судьбой», которая разделила их, был я, мое существование, мое присутствие.

О, почему рана в сердце не затягивается теперь, когда я знаю все? Почему остроту потери не притупляют будничные подробности измены? Как ни странно, именно мелкие шипы колют болезненнее всего…

«Ибо более всего в жизни я мечтаю видеть Вас и говорить с Вами».

Когда-то я сам писал Анне Болейн почти в тех же выражениях: «Ни один язык, ни одно перо не смогут передать, какую величайшую боль причиняет ее отсутствие».

Значит, Екатерина безумно обожала Калпепера.

Нет, ее любовь не могла быть такой стойкой. Ею завладело простое вожделение, а не очарованность.

«Вечно Ваша до скончания жизни, Кэтрин».

Она ни разу не написала мне письма.

– Благодарю вас, Кранмер, – задумчиво произнес я. – Полагаю, лучше всего вам сейчас пойти и исповедать ее.

На следующий день, ожидая вестей от Кранмера, я узнал, что Уилл получил новые сведения от леди Байнтон, замужней сестры Екатерины.

Из ее красноречивых объяснений выходило, что Дерема вынудили к этой связи. Она пыталась смягчить его участь, и ее свидетельство опередило признание пирата.

«Как похоже на Екатерину, – подумал я. – Она желает то одно, то другое, словно ребенок, выбирающий безделушки на летней ярмарке: хочется вот это – нет, лучше то. Но время развлечений закончилось».

Наконец пришел Кранмер, весь дрожа от волнения.

– Все в порядке, – тихо произнес он. – Она сделала признание. Можете ознакомиться с ним.

Исполнив тяжкое поручение, он вручил мне бумагу.

– А в каком… в каком она состоянии?

Ну расскажите же мне что-нибудь, во что она одета, как выглядит… Господи Иисусе, неужели я все еще люблю ее? Я едва не плюнул от презрения к самому себе.

– В отчаянных стенаниях и горести.

Притворство! Вся ее жизнь – сплошная игра. Но что, если она изменилась? Нет, невозможно.

– Что она сказала о Дереме?

Кранмер неохотно достал свои записи.

– О Дереме она сказала: «Он часто домогался меня, иногда прямо в одежде, два или три раза раздевался, но никогда не обнажался полностью, на нем всегда был камзол и, как мне помнится, лосины, он просто спускал их».

Она помнила мельчайшие подробности, смаковала их! О боже! Прямо в камзоле…

Мне вспомнилась наша брачная ночь, когда она овладела мной… это ее возбуждало…

Казалось, я уже пережил пик страданий, но ежедневно новые подробности поднимали их на иные высоты, и апогеем стало ее письменное признание. Мне хотелось прочесть его и умереть. Я уже свел счеты с былой жизнью, и осталось лишь покончить с этими смертными муками.

Признание было адресовано мне. Итак, она все-таки написала мне письмо.

Позвольте, Ваша милость, мне, самой несчастной из Ваших подданных и самой презренной грешнице в этом мире, не достойной обращаться к Вашему высокочтимому величеству с жалкими просьбами, лишь засвидетельствовать Вам мою смиреннейшую покорность и признаться в моих грехах.

Они не заслуживают прощения, однако, зная, что Вы в великодушии своем склонны миловать даже закоренелых злодеев, я покорнейше на коленях молю о малой частице милосердия, хотя среди всех прочих я менее всего достойна называться и Вашей верной подданной, и Вашей женой.

Словам не под силу выразить мое горе, тем не менее я верю, что Ваше великое сердце снизойдет к моим слабостям, невежеству, ошибкам молодости, ибо я смиренно признаю мои провинности и искренне раскаиваюсь, взывая к состраданию Вашего величества.

Сначала, будучи совсем юной, я, польщенная восхищением Мэнокса, дозволяла ему иногда ласкать меня и касаться сокровенных мест моего тела, что ни мне, ни ему нельзя было делать, помня о благочестии и чистой совести.

Также и Фрэнсис Дерем, уговорами склонивший меня к порочной связи, добился дозволения возлечь на мою кровать в камзоле и лосинах, а впоследствии мы часто, не помню, сколько раз, встречались как муж и жена на любовном ложе, где он раздевал меня донага.

Наши свидания закончились почти за год до того, как Вы, Ваше королевское величество, сочетались браком с миледи Анной Клевской, а продлились не более четверти года или немногим дольше.

Теперь, открыв всю правду Вашему величеству, я смиренно молю Вас не судить излишне сурово тонкую лесть и восхищение молодых людей, а также невежество и слабости неопытных женщин.

Я страстно желала заслужить благосклонность Вашего величества, и меня так ослепило желание мирской славы, что я, не понимая безмерности своей вины, скрыла от Вашего величества мои былые прегрешения. Ведь я намеревалась всю последующую жизнь, в этом и ином мирах, оставаться верной и преданной Вам.

Тем не менее сожаление о моих грехах всегда омрачало радость, каковую дарила мне безмерная, неиссякаемая доброта Вашего величества.

И, передавая на Ваше милостивое рассмотрение признание в моих тяжких смертных грехах, я не желала бы подвергнуться законному суду, а лишь суду Вашей безграничной доброты, жалости, сострадания и милосердия – без коих признаю себя достойной самого сурового наказания.

Она опять обманывала меня! Она опять солгала, солгала даже в ее «чистосердечном» признании. Почему она не упомянула о Калпепере? Я намеревалась всю последующую жизнь… оставаться верной и преданной Вам. Бесстыдство и подлость ее льстивых выражений доказывали, что ей неизвестно об аресте Калпепера. Ее двуличие потрясло меня.

И в то самое мгновение умерла моя любовь к ней. Я увидел во всей полноте ее лживую сущность.

Я с признательностью взглянул на Кранмера, который едва сдерживал слезы.

– Благодарю вас. Вы прекрасно справились с моим поручением, – сказал я. – Верный слуга не тот, кто охотно исполняет приятные обязанности, но тот, кто взваливает на себя скорбную миссию. Любой рад услужить жениху, да некому обрядить покойника.

– Я глубоко переживаю и исполнен желания помочь вам.

– Вы уже не раз доказывали мне свою преданность, но нынче она поистине бесценна. Вон сколько нашлось помощников, желавших устроить мой брак с принцессой Клевской! Где они ныне?

– Главный помощник мертв, ваша милость.

«Значит, он не только правдив, но и смел, – подумал я. – Множество людей подумали бы об этом, да никто не раскрыл бы рта…»

– Кромвель, – невесело усмехнулся я. – О, он порадовался бы, видя, как низко пали его враги Говарды. Меня опозорила их потаскуха! Справедливое возмездие за то, что я предпочел ее леди Анне, которую выбрал для меня Кромвель.

Крам мог бы посмеяться… если можно смеяться в аду. Демоны хохочут и глумятся в преисподней, но что дозволено проклятым грешникам?

– Никто, имея хоть толику душевной доброты, не может радоваться в подобных обстоятельствах, – решительно заявил Кранмер.

Благородная душа, он не мог вообразить, как жестокосердны бывают люди.

– Всех виновных будут судить, – сказал я, оставив прах Кромвеля в покое. – Сначала полюбовников, потом Екатерину. Посмотрим, как она поведет себя, когда Калпепер откажется от нее. По своей воле. Он поклянется, что не любил ее. Что она почувствует, когда ее публично отвергнет возлюбленный, ради которого она пожертвовала собой? Это ранит ее больнее, чем карающий меч. Калпепер, вы же понимаете, трусливо предаст ее в надежде на помилование.

Я потер лоб. В висках стучало.

– Преступники предстанут перед открытым судом. Мы пригласим всех придворных и близких им людей. Иноземцев тоже, пусть разнесут эту новость по разным городам. Я желаю, чтобы весь мир узнал, как злоупотребили моим доверием, как оскорбили меня! Никто не посмеет упрекнуть короля Англии в жестокости и кровожадности, убедившись в подлейшем обмане и предательстве!

Он кивнул с удрученным видом.

– Да не скорбите вы так. Худшее уже позади. Остались только формальности и точное соблюдение закона.

Он поклонился.

Внезапно мне пришла в голову одна мысль.

– Кстати, Кранмер… верните мне оригинал письма, что Екатерина послала Калпеперу. Я лично позабочусь о его сохранности. Подобные свидетельства порой таинственно исчезают перед самым слушанием. Подобно подлинному папскому распоряжению о моем браке с Екатериной Арагонской, которое пропало перед началом судебного заседания вместе с моими письмами к Анне Болейн. Документы объявились вновь уже в Ватикане. Я сохраню письмо преступной королевы при себе, тогда посмотрим, кто решится украсть его прямо с моей груди.

Как украли мою жену…

Но нет, никто не покусился на нее. Она добровольно ограбила и себя, и меня.

Оставшись в одиночестве, я опять решился взглянуть на «признание». Вчитываясь в каждое слово, я будто надеялся увидеть что-либо между строк, понять нечто такое, что могло бы отчасти оправдать ее или свести на нет обвинения.

Вместо этого я лишь счел их еще более серьезными.

«Сначала, будучи совсем юной, я, польщенная восхищением Мэнокса, дозволяла… что ни мне, ни ему нельзя было делать, помня о благочестии и чистой совести.

Также и Фрэнсис Дерем, уговорами склонивший меня к порочной связи… встречались как муж и жена на любовном ложе…

…Тонкую лесть и восхищение молодых людей и невежество и слабости неопытных женщин».

Смердящая ложь, жалкая попытка свалить всю вину на мужчин. Она поступила бы гораздо благороднее, признав лишь свои грехи, взвалив на свои плечи всю ответственность! Лучше быть гордой Далилой, чем ищущей оправданий Евой.

И почему она захотела стать моей женой?

«…Меня так ослепило желание мирской славы…»

Глупая дрянь! Глупа даже ее лесть! Уж лучше бы честно написала, что жаждала богатства и драгоценностей.

Увы, я любил глупую блудницу. Распутство требует осуждения, но и скудоумие не заслуживает похвал. Невежество не позволяет юной даме выбрать достойный стиль для письма, и этот бессмысленный лепет оскорбляет того, к чьей милости она взывает! Порочность и коварство ее кузины Анны Болейн, подобные отравленным яствам, могли заманить в ловушку любого смертного. Но глупость! Меня околдовали прелести безмозглой простушки!

109

Полчища предателей разнесли ужасную новость по всему королевству. Наше летнее путешествие, несомненно, не могло соперничать с ними в скорости. Добравшись до Йорка и Линкольна, они свели на нет все благие дела, совершенные мной ради утверждения могущества короны. Но ничего. Скорый суд сорвет все покровы с позорной тайны и насытит самое извращенное любопытство. Меня не волновало, что открытое дознание выявит множество отвратительных подробностей. Пусть станет известна вся полнота мерзости. Я был готов пожертвовать своей гордостью – зато никто потом не обвинит королевский суд в несправедливости, в поддельных уликах, как после процесса над шестипалой ведьмой.

Екатерина получила приказ покинуть покои в Хэмптон-корте и под стражей переехать в Сайон-хаус, бывший монастырь. Пребывание там, безусловно, не добавит ей благочестия, коего церковь и ранее не смогла привить этой грешнице.

Получив ее отчаянное послание, я опять послал к ней Кранмера в компании с менее добросердечным Томасом Райотесли. Мы уже знали о ее вине, и если она надеялась получить отпущение грехов ради ее вечной души, то должна была признаться и в связи с Калпепером.

Когда ей предъявили его засвидетельствованные показания и сообщили, что нашлось ее письмо к нему, она потеряла сознание.

– Он не мог… не смел… – пробормотала она, падая в обморок.

Открыв глаза, она первым делом спросила:

– Письмо! Где оно?

– Оно изъято у Калпепера, мадам, – сказали ей. – И хранится у его величества короля.

Она взвыла и разрыдалась. Затем, немного успокоившись, рассказала, что их свидания с Калпепером проходили в заранее подготовленных тайных местах и в укромных уголках дворцов. Она называла его своим милым шутом и подарила ему в знак любви бархатный колпак и колечко.

– Но клянусь, мы ни разу не согрешили! – сквозь слезы воскликнула она и тут же, не переведя дух, обвинила леди Рочфорд и Калпепера в том, что они вынуждали ее к этим встречам.

Леди Рочфорд, однако, поведала нам иную оправдательную историю. Она устраивала эти свидания, побуждаемая непонятными просьбами Екатерины. Более того, она поклялась, что «все виденное и слышанное позволяет ей утверждать, что Калпепер познал королеву как женщину».

Достаточно. Пора покончить с увертками. Надо выяснить полную правду. Дерем и Калпепер, леди Рочфорд и Екатерина Говард, как и все прочие Говарды, должны предстать перед судом. Предварительные допросы и расследования закончились.

Лондонский Гилдхолл. Тайный совет в полном составе, иноземные послы – французы Марильяк и Кастильон, почтенный Шапюи – уже сидели в зале суда, когда присяжные призвали к ответу преступных негодяев.

Мне сообщили, что Дерем вел себя чудесно. Лишившись былой заносчивости, он всячески выставлял напоказ свои заслуги, родовитость, любовь к Екатерине и честные намерения. По его словам, он ухаживал за Екатериной, мечтая лишь о том, чтобы назвать ее своей женой. И сердце его разбилось от горя, когда он вернулся из Ирландии (куда отправился только ради того, чтобы заработать состояние, дабы обеспечить невесту так, как она заслуживала) и узнал, что она с презрением отвергла его. Исчезла та простая девушка, которая жила в доме герцогини, ее сменила влиятельная придворная дама, потерявшая голову от собственного успеха. Ее другие поклонники – особенно, конечно, Томас Пастон и ее кузен Томас Калпепер (очередные порочные Томасы!) – не волновали его. Именно король стал тем соперником, которому пришлось неохотно уступить. Тем не менее он заявил: «Если бы король умер, я уверен, что смог бы жениться на ней».

Вот как! Он представлял себе мою кончину, желал ее. Таил злой умысел в сердце. Кроме того, потребовал у Екатерины должности в ее свите. Очевидное доказательство и свидетельство его грязных намерений.

Герцогиня поддержала его претензии. Она тоже имела кровный интерес в данном деле. Она содействовала изменникам.

Впервые приведенный в зал суда Калпепер проявил меньше подобострастия и словоохотливости, чем Дерем. Видно, его оскорбило то, что он оказался в одной компании с такой мелкой сошкой. Но гордость подвела его, и он хвастливо ляпнул, что во время северного путешествия, исключительно по пылкому настоянию Екатерины, они тайно встречались при поддержке леди Рочфорд. «Я питал надежды согрешить с королевой, которая с теми же намерениями приглашала меня в свои покои», – заявил Калпепер.

Этим бахвальством, с характерной для него безрассудной небрежностью, он погубил и себя, и Екатерину. После его признания не могло и речи идти о помиловании. Нет прощения никому из этих злодеев. При дворе орудовала шайка изменников, тайно желая мне всяческих болезней и немощей: Дерем заполучил должность в свите Екатерины, а Калпепер ловко пролез в мою опочивальню.

Более того, он надеялся, что его служба вскоре закончится. Это он отравил меня в марте, когда я онемел от удара. Не по воле Господа завладела мной та болезнь, виной всему тот, кто злонамеренно действовал по сатанинскому наущению. Калпепер полагал, что я умру, а он будет беспрепятственно наслаждаться прелестями моей жены.

Смерть им. Пособники зла должны сгинуть.

Десятого декабря их вывели из Тауэра и доставили на площадь Тайберн, к месту публичной казни простолюдинов.

Как сообщили мне члены Тайного совета, преступление Калпепера «столь гнусно и тяжко», что заслуживает суровейшего приговора, несмотря на его прошение о замене повешения обезглавливанием.

Славный, обаятельный, игривый Калпепер, слуга, которого я полюбил как раз за его милое озорство! Я пригрел на груди этого змееныша, защитив от наказания. Следуя порочным наклонностям, он изнасиловал жену егеря, а потом убил одного из фермеров, пытавшихся спасти ее. То преступление заслуживало смертной казни, но тогда, ослепленный прелестной внешностью и велеречивостью развратника, я помиловал его. Теперь же я понял, как жестоко ошибся. Не раскаявшись в содеянном, он нагло продолжал предаваться греху. Вот доказательство того, как неоправданное милосердие порождает чудовищ.

Калпепер предал своего благодетеля. А предательство заслуживает самой мучительной смерти, какую только может изобрести человеческий разум.

Тем не менее я написал иное распоряжение: «Приговор привести в исполнение обычным обезглавливанием» – и послал его палачу на площадь Тайберн.

Пусть называют меня по-женски мягкосердечным. Что я мог поделать со своей добротой?

Рождество. Безрадостное и скорбное. Екатерину по-прежнему содержали под стражей в Сайон-хаусе, а я тосковал в своих покоях, читая и перечитывая ее письмо Калпеперу, и в итоге знал в нем не только каждое слово, но и каждую складку, помарку и кляксу. Зачем я так поступал, точно монах, который твердит молитвы, перебирая четки? Отчего подвергал себя этой пытке? Если я надеялся залечить сердечную рану, то чаяния мои совершенно не оправдались, скорее наоборот: постоянно бередя незаживший струп, я заставлял его кровоточить.

При дальнейшем расследовании открылись и другие измены, что повергло меня в еще большую угрюмость. Я был вынужден арестовать герцогиню, поскольку она уничтожила улики, связанные с обвинениями Дерема. Она спешно вытащила из его сундуков подарки Екатерины и сожгла уличающие его письма до того, как за ними прибыли мои уполномоченные.

На самом деле клан Говардов сговорился одурачить меня, скрыв истинную натуру Екатерины, дабы она помогла им пролезть к власти. Они знали, какой блудливой она была в юные годы, но подсунули ее королю, стремясь удовлетворить свои корыстные цели. Теперь они поплатятся за это: всех их ждал Тауэр! Говардов пытали и сочли виновными в укрывательстве государственных изменников, и посему все их имущество отошло короне, а самим им грозило пожизненное заключение. И распутному дяде Екатерины, Уильяму Говарду; и ее тетке, леди Бриджуотер; и всем ее братьям и сестрам. Некоторые из них трусливо сбежали за границу. Что до Томаса Говарда, герцога Норфолка, то он прислал мне елейное оправдательное письмо:

Благороднейший и великодушный суверен и владыка, вчера дошло до моего сведения, что моя безнравственная мачеха, мой несчастный брат и его жена, а также похотливая сестра Бриджуотер заключены в Тауэр, и я убежден, что такой арест вызван их вероломными и предательскими действиями против Вашего королевского величества. Сие заставило меня мысленно вернуться к не менее омерзительным преступлениям двух моих племянниц против Вашего величества, и я испытал величайшую растерянность. Боюсь, что Ваше величество, столкнувшись с коварством моих многочисленных родственников, может не только осерчать на меня и всю мою родню, но даже, проникшись справедливым отвращением, отказаться выслушать оправдания. Посему, о великодушнейший суверен и владыка, покорнейше склоняясь перед Вами, я молю припомнить, что многие подробности вышеупомянутых преступлений обнаружились благодаря моему заявлению. Ибо, согласно моему священному долгу, я сообщил Вашему величеству о словах, сказанных мне моей мачехой, герцогиней, когда, по Вашему приказу, я обыскивал в Ламбете вещи Дерема. А без этого, полагаю, не могли бы быть подвергнуты дальнейшим допросам ни она сама, ни ее распутные потомки.

Мои верноподданные деяния на благо Вашего величества наряду с откровенной неприязнью, выказываемой мне вероломными и порочными родственниками, вселяют в меня некоторую надежду на то, что Ваша милость не досадует на меня. Ибо Господу известно, что я никогда даже и помыслить не мог о том, чтобы вызвать Ваше неудовольствие.

Действительно, Говарды не любили герцога, что на сей раз могло сослужить ему добрую службу. Вероломные и предательские действия его племянниц – да, он нашел удачные и точные определения! Кто мог оказаться в худшем положении, чем дядя ведьмы и блудницы… кроме того, разумеется, кто поочередно женился на них? Герцог не пойдет в Тауэр вслед за остальными. Я пощажу его. Но что мне делать с Екатериной? Именно об этом толковали люди, удивляясь тому, что она так долго остается под охраной в Сайон-хаусе. Причем ее заключение не было лишено удобств. Драгоценности у королевы, конечно, отобрали, но при ней остались камеристки. Компанию ей составляли четыре придворные дамы. Екатерину не пытали, и пока она не подвергалась суду. Со дня разоблачения ее предательства прошло уже шесть недель. Анна Болейн просидела в тюрьме на три недели меньше, а я успел вновь жениться. Одни относили такое промедление на счет моего нежелания еще больше омрачать рождественские праздники, другие говорили, что это доказывает мою неистребимую любовь к распутнице. Заключались пари на то, что грешнице сохранят жизнь, хотя ее любовников казнили как преступников.

Отчасти я даже желал такого завершения. И у Екатерины был выход, путь к спасению… Она могла признать их брак с Деремом, подтвердить, что стала его женой. Правда, тогда ее обвинили бы в лжесвидетельстве и двоемужии, зато ее прелюбодеяние уже не считалось бы государственной изменой. Подумаешь, бессердечная и бессовестная девка пренебрегла чувствами пожилого человека… Пусть раскается, назовет себя вдовой и поклянется вести тихую и благочестивую жизнь. Тогда ей не придется подниматься на эшафот.

Я отправил ей это предложение вместе с документами, которые ей следовало подписать. Но, честно говоря, пожалел об этой слабости еще до того, как их доставили. Как я мог хоть на мгновение забыть о ее прочих грехах? Они с Калпепером мечтали о моей смерти и подсыпали мне отраву в марте. Вмешалось Провидение, Господь спас меня! Ох, слепо любящее старое сердце! Я забыл. Все забыл. Мне хотелось лишиться памяти, как будто это могло уничтожить содеянное.

Екатерина прислала мне гордый ответ, отказавшись от Дерема. Отрицала их женитьбу. Заявила, что их никто не венчал и он никогда не был ее мужем. Она считала себя моей законной женой. Королевой Англии.

Екатерина цеплялась за свой титул, стоя на краю могилы. Должно быть, он имел для нее огромное значение! Погрязшая в пороках женщина хотела, чтобы в грядущих веках помнили: она умерла королевой. Неужели мы живем ради мгновений славы?

Я удовлетворил желание Екатерины. Позволил ей стать бессмертной. Я мог бы вынудить ее подписать признание, лишающее титула королевы, и тогда она в забвении доживала бы свой век в Суссексе. Но я любил ее и поэтому даровал ей королевскую смерть, каковой она и жаждала.

110

Часть советников полагали, что следует провести открытое судебное разбирательство, дабы Екатерина выступила в свою защиту. Я подозревал, что она откажется, и разрешил небольшой делегации навестить пленницу и убедиться в этом. Суд означал долгие заседания, вскрывающие ужасные и отвратительные подробности. Если бы Екатерина хотела жить, то воспользовалась бы предоставленной мной возможностью, причем без всяких судов. Но она отвергла предложенное ей «вдовство». И теперь не соблазнится жалкой жизнью. Она выбрала блистательную смерть королевы. Судебные проволочки помешали бы исполнению задуманной ею трагической развязки.

Делегация вернулась, убедившись, что королева не желает суда. Как я и предсказывал.

Я тоже не явился на заседание, несмотря на отсутствие обвиняемой. Мне не хотелось вновь выслушивать мучительные свидетельства и вдаваться в мелочи, они и так не давали мне покоя. Зачем? Ее вина очевидна, она вышла за меня замуж исключительно из корысти и тщеславия, хотя считалась уже по церковному праву и обычаю женой другого мужчины; она изменяла мне с моими слугами и злоумышляла мою смерть. Ничего нового я не узнаю.

Приговор ей прекрасно вынесет и парламент, который соберется шестнадцатого января. Я почтил своим присутствием открытие зимней сессии палат лордов и общин в Вестминстерском аббатстве. Лорд-канцлер поздравил присутствующих с тем, что всем им выпало счастье служить под началом такого прекрасного и мудрого суверена, Генриха VIII, милостью Божией короля Англии и Франции и повелителя Ирландии.

На меня вдруг повеяло весной, ароматом цветущих яблонь. Теплый апрельский ветерок ласкал мои щеки, мое молодое, еще безбородое лицо. Словно издали донеслись до моего слуха голоса герольдов Ричмондского дворца, объявлявших, что я стал королем. Душа моя тогда разрывалась от страха и смятения, трепеща на пороге неведомого будущего. И вот оно стало прошлым, от ярких свечей остались ничтожные огарки, однако слова лорд-канцлера пробудили живые воспоминания и все то же душевное смятение.

Один за другим члены парламента поднимались и отвешивали мне поклоны, и вот уже все собрание приветствовало меня стоя.

– Давайте же вознесем благодарение Всемогущему Господу, ибо столь многие лета хранит Он для нашего славного королевства столь выдающегося принца, – провозгласил Одли.

Да, хранит… как старую рухлядь, пережившую пору расцвета. Рыбу тоже держат в рассоле. Выдающийся принц… что ж, нынче эти слова обрели иной смысл.

Тайный совет представил закон о вынесении смертного приговора без судебного разбирательства, а парламент должен был в течение недели утвердить его без моего участия, рассмотреть дело о государственной измене королевы и, лишив ее гражданских прав, вынести вердикт. Я мог дать свое письменное согласие, заверенное большой государственной печатью, дабы оградить себя «от горя и страданий при слушании дела об известных мне преступных деяниях». Таким образом, при последнем слушании дела присутствовали лишь духовные ипостаси мужа и жены.

В парламенте текст вышеупомянутого закона зачитывали трижды – двадцать первого и двадцать восьмого января, и окончательно – восьмого февраля. Одиннадцатого февраля парламент приговорил королеву к лишению гражданских прав и конфискации имущества за государственную измену.

В данном акте оговаривались не только преступления Екатерины. Закон давал основание для смертной казни Дерема и Калпепера и тюремного заключения Говардов. Некоторые пункты предваряли будущие нарушения правопорядка: так, женщина, с которой король изъявит желание сочетаться браком, понесет заслуженное наказание, ежели скроет свое грешное прошлое.

Последняя оговорка выставила меня на посмешище. Тут же распространились шуточки – дескать, ни одна дама в Англии не удостоится теперь такой чести, только вдовам под силу пройти новое испытание, так что претенденток на руку короля много не наберется… И прочее в том же духе. Если бы меня волновали подобные вещи, то я наверняка счел бы себя оскорбленным. Но намерения жениться у меня не было. Женщины вызывали у меня отвращение, и я чувствовал себя счастливым, перестав наконец испытывать нужду в них.

Чем старше я становился, тем меньше становились мои потребности. Когда-то мне казалось, что важно быть в хорошей физической форме и обладать прелестной женой. И то и другое перестало иметь для меня значение. Когда-то мне хотелось жить в богатых и прекрасно обставленных дворцах, и мечта моя сбылась, но теперь они уже не приводили меня в восхищение. Строительство Нонсача, Бесподобного дворца, радовало меня раньше, но нынче превратилось в рутину, и я тотчас решил, что не стоит тратиться на его завершение.

Что нужно мне сейчас, без чего я не могу обойтись? Список короток: уважение и любовь подданных и мало-мальское здоровье.

Двенадцатого февраля Екатерину перевезли из Сайон-хауса в Тауэр.

Я видел, как королевский конвой поднимается вверх по течению Темзы. Скорбная маленькая флотилия проплыла под моими окнами в Уайтхолле, впереди – вельбот с Тайным советом в полном составе, за ним – корабль королевы, сопровождаемый баркасом герцога Суффолка и его воинственным отрядом. Екатерина сидела в закрытой каюте – хвала Господу, – и я, как ни старался, не смог разглядеть ее. К тому же сгущались сумерки – согласно моему приказу, конвой двинулся в путь с тем расчетом, чтобы достигнуть Тауэрского моста с наступлением темноты. Там на всенародное обозрение были выставлены головы Дерема и Калпепера. Она непременно захочет полюбоваться на них напоследок – так же как я смотрел не отрываясь, как ее провозят под моими окнами, – но этого я не мог ей позволить.

Баркас остановился у Ворот изменников, и одетую во все черное Екатерину препроводили с пристани в тюремную камеру. Ее короткое безрадостное путешествие завершилось.

Вокруг пристани собрались любопытные, желавшие поглазеть на нее. Один из них даже сочинил балладу:

Грустная дума меня посетила,

Слезы застыли в глазах,

Королева скорбно на берег сходила,

Больше ей не блистать на балах,

Больше ей не гулять в садах.

«Пусть красотой одарила природа

Цветущей юности роскошные года,

Сиянием небес наполнила сердца

И возвела меня на трон. Но никогда

Не пожелала б я удела королевы,

Хоть власти ослепителен был свет,

Но пожелала я владычества любви,

Чтоб жизнь закончилась, увы, во цвете лет.

И нынче ясно всем, – промолвила она, —

Как вынесли мой смертный приговор,

Друзья легко покинули меня,

А душу мне убил мирской позор.

Никто не справит чинных похорон,

Не облачится в траур. Скорби стон

Издаст лишь тот, быть может, кто постиг

Великий зов измены, жизни звон».

Она вдохновляла поэтов. «Королева скорбно на берег сходила…» Это зрелище пленило сердце очередного кавалера, очередного поклонника.

Последний раз Екатерина появилась на людях. В Тауэре уже никого не растрогают ее красота и задумчивая скорбь.

Вскоре мне сообщили о ее поразительной просьбе: принести в камеру плаху, дабы узница примерилась к ней. Екатерине хотелось устроить затейливое представление для завтрашних зрителей. Рассказывали, что возле плахи она провела более часа, подходила к ней то с одной, то с другой стороны и укладывала голову так и сяк, поворачивала ее направо, налево, свешивала вперед и требовала от несчастных дам ответа, какое положение кажется им более изысканным.

А я всю длинную февральскую ночь промаялся без сна. Я думал о том, что еще до рассвета Екатерина взойдет на эшафот, где ее обезглавят.

По этим же ступеням поднимались Анна, Мор, Фишер, Бекингем, Невилл и Карью. Воображение у людей разыгралось настолько, что им уже чудились на камнях под настилом несмываемые пятна крови. Полнейшая глупость; я сам проверял, там не осталось никаких следов. Что до эшафота, то его сколотили на совесть, и я считал бессмысленной щепетильностью строить новый для каждого изменника.

Февральские ночи обычно холодны по-зимнему, а та выдалась промозглой и сырой. Куда легче выдержать ясную и морозную снежную погоду. Я дрожал даже под грудой меховых одеял и чувствовал себя совсем ослабевшим. Пылающие в камине дрова не согревали влажный стылый воздух. Как там Екатерина в каменных стенах Тауэра? Она обычно бывала крайне чувствительной к холоду. Мне вспомнилось, как она послала меховые покрывала в Тауэр для графини Солсбери, матери Реджинальда Поля, дабы преступница не замерзла. Я укорил королеву за излишнее мягкосердечие. Да уж, она потакала всем – и престарелой преступной графине, и безалаберным секретарям, и родственникам герцогини, смотревшей сквозь пальцы на ее грешные наклонности. Екатерина была снисходительна к нуждам других и вряд ли задавалась вопросом: а не сами ли они навлекли на себя беду?

Восток чуть посветлел. Скоро рассветет. За окнами моей опочивальни с новой яростью разбушевались волны Темзы. Трудно даже представить, насколько холодны ее воды.

Итак, близился последний час Екатерины. Начинался день исполнения приговора, день казни еще одной королевы Англии.

Я решил провести его с моими детьми, дабы покончить со скорбью. Они единственное оставшееся мне утешение, плоть от плоти моей. Их репутации пока ничто не могло запятнать или испортить.

111

Кстати, я заранее уведомил их наставниц и управляющих о том, что тринадцатого февраля дети должны посетить своего венценосного отца. Мне хотелось узнать, каковы их любимые развлечения. Ибо я знал толк в удовольствиях и пришел к выводу, что душа познается в занятиях, радующих человека.

В восемь утра детям следовало прийти в мои покои. Впереди у них был свободный веселый день.

Мария явилась точно с первым ударом часов, отбивших назначенное время. Она принесла с собой объемистую сумку, в которой, должно быть, лежали ее любимые книги. Но я ошибся – она извлекла оттуда виолу, виолончель и флейту.

– Больше всего я люблю музицировать, – доложила она, – и играла бы целыми днями, если бы меня не отвлекали другие дела.

Я мог бы сказать о себе то же самое! Обняв Марию, я расцеловал ее в обе щеки.

– Вы не представляете, как приятно слышать это! – воскликнул я, ничуть не погрешив против истины.

Высвободившись из моих объятий, Мария начала перебирать нотные записи. Как она похожа на Екатерину… Я вдруг, к собственному изумлению, обнаружил, что очень тепло вспоминаю о ее матери. Марии уже исполнилось двадцать шесть лет. На четыре года больше, чем моей ничтожной, вероломной жене. Дочь никогда не любила молодую королеву, и я в негодовании считал ее неприязнь завистью старой девы к юной красавице. Какая опрометчивость с моей стороны! Мария, очевидно, видела то, чего не видел я…

Эдуарда привела няня. Раскрасневшийся мальчик с трудом переставлял ножки – его так закутали от холода, что он напоминал раздувшегося утопленника, дня четыре пролежавшего в воде.

– А вы, мой милый, чем хотели бы заняться? – спросил я его.

– Сказать по правде, у него есть одно увлечение… – начала его няня.

– Мне хотелось бы поиграть со змеями, – спокойно заявил Эдуард.

– С какими змеями? – удивленно спросил я.

– Он насобирал их, ваше величество, на лугах вокруг Хэмптона, – смущенно произнесла няня. – Видимо, он знает к ним подход.

– Да, принесите моих друзей! – кивнув, воскликнул малыш.

Няня втащила большую коробку. Заинтересовавшись, я поднял крышку. Внутри было множество змеек, лежавших неподвижно.

– Они спят! – радостно сообщил Эдуард. – У них нет век, поэтому во время спячки они заползают в укрытия или прячут голову под хвост.

– Он нашел их яйца, – пояснила няня, – и пытается вырастить змеенышей.

– И у меня наверняка будут чудные змеи! – гордо произнес мальчик.

– Молодец, – усмехнувшись, похвалил я. – Буду рад вашим успехам.

Я коснулся его золотистых волос. Он выглядел на редкость изящным и хрупким. Рыхлый толстяк, которого я видел прошлой осенью, превратился в шустрого худенького мальчишку. Его щеки сияли ярким румянцем.

– А где же ваш питомец? – спросил я у няни.

– Он мало интересует принца, – призналась она. – По-моему, его высочество решил, что змеи – лучшие приятели.

Я пожал плечами. Мальчику всего четыре года. Хорошо уже то, что у него появился интерес к чему-то.

– Миледи Елизавета, – обратился я к средней дочери, – а вы что нам принесли?

Она с трудом вошла в гостиную, волоча за собой громадную коробку. Переводя дух, девочка остановилась у порога.

– Всякие материалы для изготовления валентинок. Красную и белую бумагу и два томика стихов. – Она откинула меховой капюшон. – Завтра ведь День святого Валентина.

Валентинов день. Боже милостивый! Накануне такого чудного праздника обезглавят мою жену, и я стану новоявленным холостяком. Какое славное совпадение.

– И кому же вы желаете подарить их? У вас уже есть на примете Валентин?

Я не забывал, что разговариваю с детьми.

– Возможно, и есть, – уклончиво ответила дочь, – но я не должна заранее рассказывать о подарках, иначе пострадает моя гордость.

Девочка сообразительна. Сохранит ли она светлый ум, став женщиной, не растеряет ли его от мужского поклонения?

– Располагайтесь поудобнее, – предложил я. – Мы проведем этот день вместе, занимаясь тем, чем нам захочется! А к обеду я заказал ваши любимые блюда, и вы сможете лакомиться ими, сколько душе угодно, никто сегодня не станет одергивать вас и толковать об умеренности.

Мне стоило больших трудов выяснить, что именно они любят.

– А что будете делать вы, отец? – спросила Елизавета. – Какое ваше любимое занятие?

Музыка. Более всего музыка.

– Я надеюсь сочинить новую балладу. И постараюсь закончить к вечеру. Тогда я смогу исполнить ее перед вами.

Каждый из нас занялся своим делом. Вскоре взошедшее солнце заглянуло в гостиную.

Из Тауэра донесся пушечный выстрел. Он прозвучал слабо, поскольку в середине зимы для защиты от морозов все окна наглухо закрывают и законопачивают шерстью. А игра Марии еще больше приглушила этот хлопок.

Елизавета встала и отложила красные выкройки.

– Что это было? – тихо спросила она, коснувшись моей руки.

– Выстрелила пушка, – взглянув ей в глаза, ответил я, – и возвестила о кончине королевы.

Екатерине отрубили голову. Она умерла.

– Я никогда не выйду замуж! – крикнула Елизавета.

Ее брат и сестра на мгновение оторвались от своих занятий. Эдуард был слишком мал, чтобы откликнуться на столь бурное проявление чувств, а Мария давно стала взрослой и привыкла сдерживаться.

– Елизавета, – мягко сказал я, беря дочь за руку.

Мне хотелось успокоить ее, поделиться с ней своими мыслями.

Но она вырвалась и опустила голову, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы. Мудрое дитя.

– Женитьба подобна смерти. Меня не привлекает такая судьба, – передернув плечами, произнесла она и, махнув рукой на валентинки, добавила: – Мне хватит и влюбленных рыцарей.

Приблизившись к дочери, я приобнял ее. Но под моей рукой оказались жесткие гордые плечи. Она не нуждалась в утешении.

Сочувствие и сердечное тепло требовались мне самому. Увы, это было недостижимо.

Королева умерла.

Екатерину вывели к эшафоту перед рассветом. Несмотря на холод, она отказалась накинуть плащ. Люди, столпившиеся вокруг, глядели на нее равнодушно. Королева не обзавелась ни приверженцами, ни защитниками.

Это было странно. Ни к одной из моих жен так не относились. Екатерина Арагонская имела множество пылких сторонников, церковники охотно отдали бы за нее жизнь, северяне боролись за восстановление ее прав. Анна Болейн (благодаря своим колдовским чарам) покорила души тех, кто ради нее пожертвовал политическим положением и сложил голову на плахе. О кончине Джейн скорбело все королевство. Анна Клевская пробудила добрые чувства верноподданных и завоевала расположение в обществе.

Почему же обделили Екатерину Говард? Похоже, никто из знакомых не любил ее, кроме двух-трех негодяев, которые добились ее благосклонности. После их казни никто не поднимал голос в ее защиту. Даже бывшие «друзья» тут же бросились обвинять ее, открестившись от былой симпатии. Когда она стала королевой, они устремились к ней, как пираты к богатому судну. Им были нужны места в ее свите (возможно, они вымогали должности подлостью). А сейчас эти лизоблюды с тем же проворством покинули ее.

К чему тут мудрствовать? Да, весьма показательно, что на пути к эшафоту Екатерина растеряла своих приближенных, но…

…Но взойти на него ей помогли. Я долго откладывал описание ее страшной казни. Однако опустить его было бы бесчестно… О господи, если бы мы избежали этого кошмара!

В то морозное утро она стояла на эшафоте недвижно, словно статуя скорби, закутанная в черное. Вокруг собрались королевские сановники и чужеземные послы. Взгляды были прикованы к осужденной. Каждое произнесенное ею слово врежется в память свидетелей ее гибели и будет шепотом повторяться за пределами Тауэра и Англии.

Екатерина смотрела на плаху, которая всю прошлую ночь простояла в ее камере. (Странно, что преступница не попросила заменить топор мечом, которым отсекли голову ее кузине Анне. Зато она освоилась с плахой. Обе приговоренные королевы стремились превратить свою казнь в величественное действо – дабы стать легендарными.)

Напоследок она громко и ясно произнесла:

– Я умираю королевой, но предпочла бы умереть женой Калпепера. Господи, помилуй мою душу. Добрые люди, прошу вас, помолитесь за меня.

После чего Екатерина спокойно, с необычайным изяществом опустилась на колени перед плахой. Взмах топора – и отрубленная голова упала на солому. Откатилась она недалеко. Помощники палача подняли ее и накрыли черной тканью безжизненное тело. Из артерий хлестала кровь, но она быстро замерзала на морозе. Труп унесли, но не сразу положили его в гроб. Дабы не испачкать его, дождались, пока кровь перестанет течь.

Два пажа отчистили плаху от следов казни. Мостки эшафота сполоснули принесенной в кувшинах горячей водой. Говорили, что многим очевидцам стало плохо от тошнотворного запаха смешавшейся с водой крови.

Потом на эшафот вывели Джейн Болейн, леди Рочфорд. По традиции ей тоже предоставили последнее слово.

– Добрые христиане, – сказала она. – Господь ниспослал мне мучения и позорную участь в наказание за причастность мою к гибели мужа. Я ложно обвинила его в порочной любви к его сестре, королеве Анне Болейн. И посему заслужила смерть. Но я не виновна ни в каком ином преступлении.

Взглянув на черный покров, брошенный на труп Екатерины, она вскрикнула. Потом, дрожа всем телом, склонила голову на плаху и покорно подставила шею под топор.

Останки Екатерины захоронили в тауэрской церкви Святого Петра в Винкуле, всего в нескольких шагах от Анны Болейн.

Все закончилось. Крышку гроба надежно заколотили.

Слава Господу, что я ничего не слышал об этих казнях до самого вечера. Но после ухода детей мне обо всем доложили. Я уже лежал в кровати (делая вид, что хочу согреться под покрывалами).

«Я умираю королевой, но предпочла бы умереть женой Калпепера».

Так она сказала. Но правда ли это? Я поспешно отмахнулся от мучительных мыслей. К чему лишние страдания? Ее обескровленное тело уже предали земле. Мне не суждено добиться от нее объяснений, я не могу спросить ее: «Почему вы решили до конца остаться королевой, а перед казнью отреклись от столь высокого титула?»

Наверное, она стремилась ценой столь славной смерти увековечить свою любовь к Калпеперу. И с презрением отвергнуть мою любовь и все почести, коими я одарил ее.

«Будь честным с самим собой, – подумал я. – Правда заключается в том, что ты не мог предложить ей ничего, кроме любви больного старика. Ты сделал все, что в человеческих силах, дабы исцелить и укрепить свое дряхлеющее тело. Ты все свои помыслы посвятил этому, мечтая, что она полюбит тебя».

Но она меня не любила. Никогда. Что значили ее прощальные слова? «Живи, как тебе угодно, Генрих. Ты никогда не был желанным для меня. Я предпочла очарование пустого ничтожества. Твои достижения, титулы, дары, преданная любовь ничего для меня не значили. И сам ты тоже».

Леди Рочфорд заявила о невиновности Анны в инцесте, призналась, что оклеветала ее. Правдивы ли ее слова? Да какая разница! Пусть Болейны никогда не состояли в кровосмесительной связи… Разве это смывало с ведьмы грязь главного преступления? Нет. Свидетельство Джейн освобождало Анну лишь от противоестественного греха.

Джейн Рочфорд всегда снедала зависть, сначала к Анне, потом к ее двоюродной сестре. Екатерина в своей предсмертной речи растоптала меня, постаралась обидеть как можно больнее. И Джейн последовала ее примеру, в силу своего разумения.

Сердце мое было разбито. Кругом простиралась пустыня. Подмостки моей жизни обезлюдели.

Какой смысл вставать с постели? Что могло ждать меня, кроме ничтожных людишек, ничтожных дел, ничтожной войны с еретиками? Мир съежился до опасного предела. Казалось, меня уже нет на свете.

Столь высокая риторика не передает моих подлинных чувств, ведь я делаю эти записи по прошествии долгих лет… По-моему, никому не под силу достоверно описать безысходное отчаяние, охватившее меня в ту ночь, тоску человека, всю жизнь тщетно искавшего любви. Я понимал тогда лишь одно: мое одиночество неизбывно.

112

Настал Валентинов день, прошло больше суток с момента смерти Екатерины. Тело этой распутницы и прелюбодейки не бальзамировали – с какой стати? Пусть гниет, как дохлая собака на обочине, сбитая пронесшейся телегой. Немало падали валяется по проезжим дорогам. Обычно через пару дней разлагающийся труп ковром покрывают мухи. Правда, до гроба мухам не добраться. Зато туда проникает множество личинок, которых ждет настоящий пир! Как же, интересно, удается потом вылупившимся насекомым выбраться из запечатанного гроба? Может, сожрав человеческие останки, они умирают?

Боже, что за кошмарное наваждение! Не схожу ли я с ума? Мне не удавалось отделаться от бредовых мыслей, и страх перед ними становился таким же ужасным, как и картины, возникающие в моей голове. Казалось, мой мозг съедают личинки безумия.

В тот вечер в честь Валентинова дня я распорядился устроить праздничный пир. Виночерпии и подавальщики обрядились купидонами, а стол сервировали в красно-белой палитре. Первая перемена состояла из лобстеров, речных раков, краснокочанной капусты и жидкого заварного крема кастарда. В конце стола, на месте, которое могла бы занимать королева, восседала «Венера». На эту роль я выбрал «прелестную Джеральдину» Генри Говарда, очередную красавицу, имевшую старого мужа и молодого поклонника. Мне хотелось как можно точнее воссоздать положение и образ моей бывшей жены, чтобы посмотреть, как другие персонажи разыграют сцены, в которых прежде участвовали мы с Екатериной и Калпепер. Я пристально следил за красоткой: вот она тряхнула кудрями (не такими густыми, как у Екатерины), пробежала тонкими пальцами по шее, медленно провела язычком по губам. Стоило мне слегка скосить глаза, и я сразу узнавал в ней Екатерину, но теперь я был сторонним наблюдателем, чувства мне не мешали.

Справа от меня, под боком своей женушки, сидел ослепленный любовью Энтони Браун. Бывает два типа стариков: толстяки и живые мощи. Он принадлежал ко вторым – усохший и сморщенный, похожий на рептилию в ороговевших чешуйчатых латах. Его глазки-бусинки сияли обожанием, когда он смотрел на молодую супругу. Я заметил, что он не сводит с нее взгляда и лишь иногда ненадолго поворачивается к соседям.

«Я знаю, о чем вы думаете, – мысленно сказал я ему. – Вы удивляетесь, как вам удалось заполучить такую красотку. Вспоминаете, как ласкали ее в постели. А если вам не удавалось овладеть ею, вы принимали целебные снадобья и молились, чтобы в следующий раз они вернули вам прежние силы. Когда же соитие происходило, вы без конца твердили себе, что это она помогла вам помолодеть».

Старый болван!

Мой взгляд переместился на Генри Говарда, бывшего обожателя. По-прежнему ли он восхищается «Джеральдиной»? К манерам его придраться трудно. Он разрезал мясо, ловко орудуя собственными столовыми приборами – изящными ножом и вилкой. Сделав глоток вина, Генри элегантно промокнул губы кружевным носовым платком. Увлеченно беседуя со своим соседом Питри, он ни разу не посмотрел в сторону своей пассии.

О да, он умен. Его не сравнишь с Калпепером, выдававшим себя на каждом шагу. (Впрочем, я был слеп и ничего не замечал.) К тому же Генри принадлежал к роду Говардов, а уж им ума не занимать. Таланты Говардов славились на все королевство. Обладая бесспорной красотой и статью, они преуспевали на военном, поэтическом и дипломатическом поприщах. Но Тюдоры в противовес им были решительны и беспощадны. Именно поэтому я стал королем, а Говарды довольствовались титулами герцогов и графов. Возможно, их привлекал трон, однако они не делали попыток завоевать его…

Я вновь окинул взглядом любовное трио. В отношениях этих совершенно посторонних людей, словно в зеркале, отражалась моя собственная история. Горе с новой силой начало терзать меня. А мне казалось, что, наблюдая за ними, я пойму нечто важное и это знание уменьшит мои муки.

«Старый болван!» – мысленно воскликнул я уже в собственный адрес.

В перерыве между переменами блюд потешные купидоны вынесли большие разукрашенные ларцы – на крышке одного была нарисована богиня любви, а на другом красовался ее отпрыск. В Венерином ларце находились записки с женскими именами, и каждый кавалер вытащил оттуда свою валентинку. А в ларец Амура были положены листки с мужскими именами – он предназначался для дам.

Гости вертели в руках нарядные бумажки, изображая беспечную радость и бурное веселье. На самом деле все они считали меня жестоким, бессердечным, ведь я приказал устроить праздник на следующий день после казни жены. Их улыбки и пронзительный смех не могли обмануть меня.

А может, они ожидали, что из-за этих изменников я надену траур? Повелю всем облачиться в черные одежды и скорбеть, как после кончины Джейн? Ну уж нет! По воле Провидения изменница умерла накануне веселого праздника, дабы никто особенно не печалился о ее кончине. Поэтому я выбрал для Валентинова дня праздничный красный наряд.

Вытащив валентинку из ларца, я развернул ее и с радостью увидел имя Екатерины Парр, леди Латимер, той самой вдовушки, сведущей в Писании. Когда пир закончится, я покажу ей сию записку и вручу подарок.

Похожий на евнуха купидон, на которого напялили непристойную и нелепую набедренную повязку, величественно обходил со своим ларцом женскую половину общества. Каждая дама доставала записку, разворачивала ее и читала имя предназначенного ей «Валентина». Кому же выпадет король? Никто пока не выдавал себя. И почему, интересно, взрослых людей увлекают детские игры?

Настала пора второй перемены блюд. Благодаря красителям из сухих лепестков роз, молотого сандалового дерева и порошка алканны все кушанья имели красный оттенок. На столе появились розовые цыплята, багровая рыба, малиновый хлеб. На тарелках дрожали алые желейные сердечки, гранатовые пудинги, пунцовел пастернак, а прозрачный бульон поблескивал, как знаменитый рубин Черного принца.

Восхитительные, нежные краски! Будто я снова оказался в чудесном саду, где меня изумила природная палитра розовых кустов. Да, именно там меня посетила мысль о выведении розы без шипов, в честь ее…

Краснота. Краснота повсюду. Жена казнена, а я нарядился подобно библейскому Иосифу в его пестром одеянии, правда выбрав один цвет – он воскрешал в памяти ее образ…

Когда умерла Екатерина Арагонская, Анна Болейн устроила бал, на котором все были в желтом. Она кривлялась в бесстыдно ослепительном платье – жутко неуместном. Ведьма тогда заявила, что таков цвет траура – по крайней мере, в ее понимании…

После казни Анны я облачился в белое. В тот день белизна и чистота царили повсюду – в цветении яблоневых садов, в нежной невинности Джейн, ждавшей меня в загородном особняке. Девственная и целомудренная, она была полной противоположностью грешной и взбалмошной Анне…

Когда смерть отняла у меня Джейн, все вокруг почернело – мои одежды, королевский двор, занавешенные траурным крепом покои…

А теперь главенствует алый цвет. Алый, как кровь. Кровью сочились и праздничные блюда, именно она придала им красный оттенок. Я видел кровавые сгустки… поварам не удалось меня одурачить! Кто сотворил такую гадость? Кто осмелился?

Я резко вскочил из-за стола. Рядом со мной кусок пудинга натурально истекал кровавыми слезами.

– Остановитесь! – крикнул я, ударив по руке Райотесли, от неожиданности выронившего вилку. – Все отравлено! Кто-то поплатится за такое злодейство!

Все замерли в ожидании моих распоряжений. Покорные коварные твари. Однако один человек проявил своеволие и посмел покинуть пир раньше меня, не спросив моего дозволения.

Пустой стул насмешливо красовался передо мной. И тогда я увидел нечто ужасное. Рядом с тарелкой, наискосок от нее, лежала одинокая красная роза. Со стеблем без шипов…

От страха у меня зашевелились волосы. Так пшеничные колосья колеблет порыв ветра.

Екатерина. Ее дух вернулся ко мне.

– Ты не испугаешь меня! – крикнул я, обманывая сам себя.

Могут ли духи читать мысли? Они ведь поднимаются из ада!

Очертания розы стали расплываться, и она исчезла. Дьявольская примета. Я невольно перекрестился, не замечая, с каким испугом взирают на меня гости.

– Милостивый Боже, спаси и сохрани нас, – прошептал я.

Наваждение прошло, темные силы отступили. Праздничные блюда больше не сочились кровью, и кусок пудинга на соседней тарелке вновь стал обычным десертом.

Я медленно опустился на стул. Нельзя отступать перед Сатаной. Я должен вести себя так, словно ничего не произошло. Нельзя оставлять злу ни единой лазейки, ни за что, никогда.

– Я всего лишь испытывал вас! – рассмеялся я и взмахнул рукой.

Все заблеяли в ответ фальшивым смехом.

Подцепив на вилку кусочек десерта, я положил его в рот. Гости последовали моему примеру, с показным усердием зашевелив челюстями. Туда-сюда, туда-сюда – как стадо жвачных животных. Мужские бороды по-козлиному сотрясались. Глаза алчно сверкали. Ужасно…

Говорят, козел является воплощением дьявола. Сатана частенько принимает такое обличье, питая особую слабость к этим парнокопытным. Сейчас он воплотился в гостей за моим столом.

Их выдавал огненный блеск глаз. Глаза Тома Сеймура походили на два сияющих перед рассветом Марса. А у Фрэнсиса Брайена они зловеще поблескивали, словно тлеющие угли. Его когда-то прозвали викарием преисподней, ибо он предал Анну Болейн и первым сообщил Джейн о ее аресте. Тогда это казалось мелочью, но сейчас я подумал: не такие ли пустячные услуги – верный признак подлой натуры?

А остальные? Эдвард Сеймур, Уильям Фицуильям, Энтони Денни, Джон Дадли, Райотесли, Гардинер, Садлер, Одли… Их глаза были туманными. Бледно-красными, ближе к обычным, но, так или иначе, по ним ничего нельзя было прочесть. «Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих»[134]. Нечистый сделал ставку на их равнодушие, а у них не хватило духа сразиться с ним. Битва добра и зла должна быть более величественной, более возвышенной.

Есть ли на этом пиршестве хоть один человек, которого не коснулась дьявольская порча? Да, да, и главным образом это женщины. Я изумился, увидев ясные, без малейшей красноты глаза леди Анны Клевской, Кэтрин Парр и даже «Джеральдины». Ах, Джеральдина… так вы любите старого мужа? Никаких измен. Это откровение стало одновременно бальзамом и солью для моих ран.

Пустой стул. Он опять возник передо мной. Но на нем уже сидит Екатерина, ее шелковое платье расшито жемчугом до самого верха, до обрубка шеи. Кровь уже свертывается. Красные ручейки сбегают вниз, кротко и любезно обтекая драгоценное ожерелье, но потом, соединяясь в игривый поток, устремляются к ее лифу. Перед королевой на блюде лежит ее голова с ярчайшими алыми глазами.

Ее греховность открылась! Я швырнул в голову кубком, и мой меткий удар сбросил ее со стола. Кубок с головой покатились по полу, словно потерявшие округлость клубки шерсти, и наконец замерли возле ножек стола.

И вновь гости уставились на меня. Но этикет запрещал им удивляться моему поведению и брать на себя какое-либо решение.

Однако вдова Парр, вдруг встав из-за стола, подошла и положила ладони мне на плечи. Таких ощущений я не испытывал с тех пор, как Джейн… В этих добрых, мягких руках заключалась необычайная благотворная сила.

– Вы неважно себя чувствуете, – сказала она, и в ее устах эти слова прозвучали естественно и убедительно. – Милорд, вам сейчас нужен спокойный здоровый сон. Пойдемте, вам надо отдохнуть.

Вдова заставила меня подняться. Не помню, как я оказался в своей опочивальне, где слуги помогли мне раздеться и уложили в кровать. Все пошло своим чередом.

– Я не забыла, – сказала леди Парр перед уходом. – Нам с вами достались особые валентинки.

– Да, Кейт, у меня есть подарок для вас.

Было важно дать ей понять, что я помню правила этой игры.

Потом меня оставили одного. В голове стучали молоточки, мысли путались. Да, я слишком устал. Давно не высыпался… Екатерина умерла только что. Спала ли она? Нет, не спала… Это я уже узнал.

– Генрих.

Я услышал голос, сладкий и чувственный, звеневший над самым ухом. Она здесь, рядом со мной.

– Генрих, – раздалось чуть дальше… в нескольких шагах от кровати.

– Генрих! Генрих! Генрих! – Пронзительные призывы доносились теперь из-за дверей.

– Нет! Нет!

Деревянная дверь содрогнулась. Нас разделяло всего несколько дюймов…

Я распахнул дверь и выглянул в темный зал.

– Нет! Нет!

Голос звучал уже за другими дверями. Я открыл их, но приемная оказалась пустой, огромной и совершенно незнакомой.

– Генрих!

Она была в длинной галерее, что соединяла королевские покои с дворцовой церковью.

Я нащупал дверной засов. Резной и массивный, он производил впечатление незыблемого величия на подателей петиций. Да и огромные двери были рассчитаны на исполина высотой в три человеческих роста. Чтобы распахнуть их, требовалась недюжинная сила; я ощутил, как затвердели от напряжения мышцы моего живота.

Коридор пуст. И вдруг… я увидел белую фигуру, уплывающую в темноту, растворяющуюся в ней прямо на глазах. Она издавала скорбные стоны, от нее исходила потусторонняя невыразимая печаль…

Но внезапно все стихло. Видение исчезло.

Я вернулся в постель. После Калпепера мне не хотелось пускать в опочивальню наперсников, никто меня не тревожил, я спал в полном одиночестве. В некотором смысле я даже наслаждался им. Утомительно по ночам беспокоиться о чужих людях, даже свечу не зажжешь, боясь разбудить слугу.

Призрак – ибо я действительно видел его! – стонал и завывал загробным голосом, не свойственным никому из смертных. А может ли увидеть его кто-то, кроме меня? Или привидение является только мне? Я натянул на себя покрывала. Заснуть я не смогу, это точно. Но мне хотелось провести ночь в уединении, в спокойных размышлениях.

В самую темную ночную пору, когда кажется, что закатившееся светило уже никогда не взойдет, я впервые увидел монахов. Они маячили в полумраке у дальней стены опочивальни. Я сразу заметил, что у них разные облачения, все они явно принадлежали к разным орденам. Слева, похоже, стоял цистерцианец в простом белом плаще. Я знал, что плохо обошелся с ними. Они жили по строгому уставу, ревностно трудились и поначалу отличались примерным смирением и благочестием. Ну, все мы рождаемся безгрешными. Но судить нас будут по итогам жизни.

Рядом с ним виднелась темная сутана. Наверняка доминиканец. Трудно проникнуться любовью к такому суровому ордену. Да ведь и во времена Христа многие, должно быть, не любили Его учеников. Они были слишком дальновидны, язвительны и умны.

Чуть поодаль туманно серела фигура проповедника францисканца. Серые монахи называли себя обсервантами: их приорат находился прямо за дворцовыми воротами в Гринвиче. Когда-то я считал их друзьями; потом они стали моими врагами. И тогда я уничтожил их обструкционистский орден.

Да, еще в середине выделялась фигура в коричневом. Ох уж эти картезианцы! Мне пришлось применить против них самые суровые меры. Они оказались на редкость невосприимчивыми и отчаянно противились просвещению. Поэтому я не удивился, когда ко мне направился этот рыжевато-коричневый монах.

Странно, что я вообще различал его в темноте. Ряса не светилась, как описывают народные предания.

Он мрачно кивнул мне. Я не разглядел его лица, но, полагаю, мне явился Джон Хаутон, лондонский аббат, повешенный за отказ подписать присягу.

– Генрих, – нараспев произнес, вернее, прошептал он. – Вы сбились с пути истинного, ваши деяния греховны. Монахи благочестивы, они творили добро.

– Нет, они погрязли в пороке и сеяли зло.

Не знаю, произносил я эти слова или мысленно отвечал ему.

– Нет, – кротко возразил Хаутон.

Он сказал это так тихо, что я усомнился, слышал ли его на самом деле.

От монахов исходило слабое мерцающее свечение. Их одеяния заколебались, меняя окраску. И вдруг одинокий слабый лучик солнца заглянул в мою опочивальню. Я был совсем один.

Ни следа монахов. Ни следа Екатерины. (Нет, от нее осталось кое-что – безголовый труп. Если бы я велел могильщикам выкопать его и доставить сюда… Но я не приказывал им, и, значит, она гниет в могиле уже два дня. Хотя зимой этот процесс замедляется. Она еще может быть прекрасной. Отрубленная голова уж точно. Наверняка сохранилось лицо – красивая застывшая маска.) Мой воспаленный мозг услужливо рисовал ужасные картины. Воображение могущественно. Король вызвал призрак Екатерины Говард…

113

Скоро в опочивальню набегут обеспокоенные слуги и лекари… Они прослышали о моих выходках давеча на празднике. (Но не вчера ли я противостоял дьяволу во всех его ипостасях?) И что именно произошло? Осмелится ли хоть один человек рассказать мне?

Завершились церемонии утреннего туалета, бритья и завтрака, ритуал чтения ежедневных донесений, теперь предстояло прожить день.

В мой залитый солнечным светом кабинет явился Брэндон.

– Поговорим о прошлом вечере, – сразу предложил я. – Опишите мне его так, словно вас вызвали для дачи показаний под присягой.

– М-да, в общем… – промямлил Чарлз, с мучительным видом переминаясь с ноги на ногу.

Последнее время он заметно прибавил в весе.

– Прошу вас, присаживайтесь.

Я жестом показал на пару стульев у стены. Брэндон перенес один из них поближе к моему столу.

– Ваша милость, – улыбнулся он, – не кажется ли вам, что такие стулья здесь неуместны?

Я промолчал. Потому что не мог вспомнить, откуда появились эти складные деревянные стулья, инкрустированные перламутром. Наверное, их прислал в подарок патриарх Иерусалима.

– Они стояли в испанском шатре, – добавил он. – Помните? Мы видели их, когда в Англию прибыла принцесса Арагонская, невеста Артура. Вашего отца еще не пускали к ней.

В том самом шатре? Когда я впервые встретил Екатерину и влюбился в нее? Меня охватил непонятный гнев. Почему эта рухлядь до сих пор в моем кабинете? Стулья следовало давно выкинуть вместе с прочими вещами из прошлой жизни.

– Это же было пропасть лет тому назад.

– Верно.

Его улыбка увяла.

– Так что же я делал вчера вечером? Что говорил? Уверен, вы мне честно расскажете.

– Вчера был Валентинов день. Мы пировали, и все шло как обычно, вынесли первую перемену блюд в красно-белых тонах, из ларцов раздали сердечные записки, а потом настала пора вторых блюд.

– Ну и?..

– Милорд… Накануне… была казнь. Не простая казнь… На эшафот взошла королева. И поэтому праздник напоминал поминки. По крайней мере, так показалось гостям. Если кто и изображал веселье, то исключительно, чтобы порадовать вас.

– Но как же… как вел себя я?

– Вы вскакивали из-за стола, смотрели в пустоту и разговаривали сами с собой.

– Но моя жена… Она сидела на своем месте, а перед ее золотой тарелкой лежала красная роза без шипов.

– Никто, кроме вас, ее не видел. Она явилась только вам.

– И все… догадались, что это была она?

– Они поняли, что вас испугало нечто ужасное.

– И решили, что их король помешался, – выпалил я.

Суверен выставил напоказ перед всей честной компанией свою одержимость, свои призрачные страхи.

– Они подумали, что вас гложет чувство вины, – сказал он и, помедлив, добавил: – А сочтут ли вас безумным, зависит от того, как вы будете вести себя дальше.

Чарлз пристально посмотрел на меня. Его темно-карие глаза молодо блестели на изборожденном морщинами лице.

– С чего бы мне убиваться! – сердито проворчал я. – Она заслужила смерть.

– Раскаяние… или сумасшествие, – спокойно отчеканил Брэндон. – С точки зрения большинства, ваше поведение объясняется только так. Люди, милорд, склонны упрощать жизнь.

– Вы же понимаете, что я не лишился рассудка.

– Слишком сильное и долгое нервное напряжение может свести с ума кого угодно, – осторожно заметил он.

– Я никогда не был и не буду сумасшедшим! Но вы правы, глупо было затевать пир сразу после казни. Лучше бы мы просто погоревали, отдав должное печальному событию. Мне следовало закрыться в своих покоях и день-деньской лить горючие слезы. Они очистили бы мою душу и смыли бы черное пятно с моей репутации.

– Смерть ничего не значит для человеческой души. Иногда мы теряем любимых… иногда ненавистных врагов… но они неизменно живут рядом с нами. Мне по-прежнему не хватает Марии. Кэтрин не дает мне утешения. Я тоже сделал глупость.

– Я недооценивал вас, – смущенно произнес я, обнимая его.

– А все прочие не понимают, сколь тяжко бремя ваших забот и тревог, – улыбнулся он.

Мне захотелось откровенно рассказать своему другу о моих видениях.

– Меня не оставили в покое и в опочивальне, – признался я. – Кто-то кричал, призывал меня в Длинную галерею. А потом в темном углу появились монахи. Я слышал, как они шепчутся между собой, выказывают недовольство и осуждение.

Он встревоженно вздрогнул.

– Вы слышали крики? Женские крики? Из Длинной галереи, вы говорите? – И, внезапно вскочив с испанского стула, он взволнованно спросил: – А вы помните, что происходило во время службы в дворцовой церкви Хэмптон-корта после того, как вы впервые узнали об измене Екатерины?

– Смутно.

– Никто не хотел тревожить вас. Боясь вашего гнева, гвардейцы действовали на свой страх и риск. Пока вы молились, Екатерина сбежала от охранников, желая встретиться с вами в церкви и добиться у вас прощения. Королева вышла в Длинную галерею, и ее схватили, когда она уже взялась за ручку двери, ведущей в храм. И тогда…

– Она начала звать меня, – задумчиво произнес я.

– Уверенная, что вы услышите ее. Она осмелилась называть вас по имени, что непозволительно даже мне. Какое безрассудство! Но Екатерина не добилась цели. Ее увели, не позволив помешать вашим молитвам.

– На ней было белое платье? – прошептал я, смутно понимая, что задаю глупый вопрос.

– М-да…

– Значит, она хотела убедить меня в своей невинности.

Такой она и будет вечно являться мне. Девственной блудницей. Я видел настоящий призрак.

– Она решила воззвать к вашей чувствительной душе.

Похоже, о моей слабости уже известно всем, и это на руку злоумышленникам. А имеют ли короли хоть что-то, чем не стремились бы воспользоваться их подданные? Они готовы посягнуть даже на мое послеобеденное уединение в клозете.

– Верно, мне всегда хотелось видеть в ней девственницу.

Вот она – правда, мучительная правда. Но все-таки как быть с тем призраком? Являлся ли он кому-либо еще?

– Вчера вечером я услыхал ее голос, звавший меня по имени, – признался я. – На сей раз я открыл дверь, заглянул в галерею… Она была там.

– А больше вы никого не заметили? – нахмурившись, спросил Брэндон.

– Никого.

– Тогда надо выставить в галерее стражу. Иначе вы можете сойти с ума, и она добьется того, чего хотела.

Я кивнул.

– Она полна ненависти, – сказал Брэндон. – Стремится погубить вас. Не забывайте об этом. Вы должны разрушить ее планы.

– Но почему именно Екатерина? – вырвалось у меня. – Почему не кто-то другой? Я клянусь, что никто больше не восстал из гроба, дабы явиться мне!

Я не посмел назвать имена, не желая тревожить духов. Бекингем. Анна. Джордж Болейн. Мор. Фишер. Эск. Карью. Кромвель. Де ла Поль. Маргарет Поль.

– Они не продавали души дьяволу, – успокаивающе сказал он. – Только он способен наделить силой покойников.

– Анна…

– Возможно, ее душа вселилась в тело Екатерины, ее кузины… – задумчиво предположил он, но лучше бы ему было промолчать…

Я содрогнулся от ужаса, и мне никак не удавалось унять дрожь. Брэндон приобнял меня своей мощной рукой.

– Список ваших утрат не длиннее, чем у любого из смертных, – медленно произнес он. – Многим приходится жить с ними. Не все же сходят с ума или впадают в меланхолию.

Меня колотило, и я собрал всю свою волю, чтобы успокоиться. Брэндон продолжал говорить:

– Утраты и скорбь. Никому не избежать потерь. Таков удел смертных.

Отец, окруженный окровавленными носовыми платками… Как же я презирал его тогда.

– И что же делать? – в отчаянии тряхнул я головой. – Любой человек пал бы духом на моем месте. Но как должен вести себя король?

– Королю полагается плевать на горести, – рассмеявшись, заявил Брэндон.

И я тоже начал смеяться, а дрожь прекратилась.

Для охраны Длинной галереи я назначил шестерых солдат из Кента. Силой воображения и излишней набожностью эти туповатые парни не отличались. Им было приказано нести ночной дозор, сменяя друг друга через каждые два часа. Спать им категорически запрещалось. Утром они доложат мне обстановку.

– Говорят, из-за нынешних суровых морозов под галереей прячутся полчища крыс, – заявил я. – И мне необходимо выяснить, правда ли это, дабы распорядиться насчет отравы. Иначе они расплодятся к весне. Вы поняли меня?

Солдаты дружно кивнули.

– Запоминайте, откуда будут раздаваться подозрительные скрипы и шорохи, – повторил я.

По-моему, я сочинил вполне правдоподобную историю. Разве может сумасшедший быть таким разумным? Крысы – веская причина для тревоги. Благодаря этому я смогу получить нужные сведения.

На вторую ночь я снова услышал тот же голос. Он громко звал меня. Я резко распахнул двери, выглянул в галерею… и увидел привидение, похожее и одновременно не похожее на Екатерину. Оно попросту воспользовалось ее наружностью! Караульные набросились на него. Один взмахнул алебардой, пытаясь пронзить грудь призрачной девы. Другой нелепо прыгал вокруг, словно лягушка.

Я закрыл двери. Значит, они тоже видели разгуливающего призрака. Я не одинок. И не сошел с ума.

Наутро стражники заявили, что ночь прошла спокойно.

Лжецы. Лжецы. Я окружен трусами, врагами, готовыми лгать по любому поводу. Но ради чего?

Я поблагодарил их и приказал охранять галерею всю следующую неделю, дабы уверенность в отсутствии мерзких тварей стала полной.

– Ведь если там все-таки обосновались крысы, то мы должны уничтожить их.

Они согласились.

– Одна тихая ночь еще не значит, что их здесь нет, – добавил я, пристально вглядываясь в их лица.

Непохоже, чтобы их напугала перспектива провести неделю в галерее. Что сделало столь бесчувственными сердца молодого поколения?

Каждую ночь я слышал голос призрака. Каждое утро стражники докладывали, что происшествий не было. На восьмой день, выплатив жалованье, я поблагодарил их за честное исполнение долга и отпустил с миром.

– Значит, не придется тратиться на отраву, – весело заметил я.

– Да, это вовсе не понадобится, – закивали они.

М-да… Привидение отравить нельзя. Можно лишь вызвать недоуменные взгляды и перешептывания за спиной, к чему и привело мое безумное поведение на пиру в Валентинов день. Ладно, не важно. Я позабочусь о том, чтобы из людских голов выветрились дурные воспоминания. Человеческая память подобна колодцу. Сначала он чист, потом загрязняется, но это легко исправить. Просто спустить грязную воду и наполнить его чистой.

Я приготовил подарок для своей «Валентины» и обещал вручить его. Надо сдержать слово и вообще постараться вести себя самым обычным образом. Поэтому я послал вдове Парр записку, приглашая ее присоединиться ко мне на утренней службе, а также составить компанию за обедом. По моим сведениям, она еще не уехала. Придворные дамы Екатерины жили как свита без главы (коей лишилась и их госпожа), ожидая моего приказа о роспуске.

Вдова Парр явилась заблаговременно, за четверть часа до начала службы. Я отметил, что ее голову покрывает черный головной убор, видимо оставшийся со времен траура по первому супругу.

– Вы пришли рановато, – сказал я, когда мои камердинеры проводили леди в мою гостиную.

– Простите, ваше величество, я не знала, сколько времени вы проводите в молитвах до службы. Мне не хотелось, чтобы из-за моего опоздания вы нарушили традиции.

– Да-да, конечно. – Внезапно назойливое внимание слуг вызвало у меня раздражение. – Тогда прямо сейчас и пойдем.

Я заставил себя улыбнуться и предложил даме руку.

Вместе мы вошли в дворцовую церковь. Но я не спешил сразу приступать к молитвам, и мы постояли, ожидая, пока глаза привыкнут к тусклому освещению. Над нами в вышине, на темно-синем церковном своде блистали золотые звезды.

– Здесь темно, как в турецком шалмане, – вдруг заметила она. – Темно и душно.

После вчерашней праздничной службы в зале еще витал затхлый запах, смешанный с благовониями.

– К Иисусу следует приходить со светом, ведь сама Мария явилась к Нему в Светлое воскресенье Пасхи, – сказала она.

Она не собиралась извиняться и даже не пыталась смягчить резкость своего замечания. В отличие от меня у нее не возникло страстного желания проскользнуть к статуе Мадонны и встать там на колени в уединенной молитве. Она лишь склонила голову, пытаясь вычитать что-то в принесенном с собой молитвеннике. В этом тусклом свете ей вряд ли удастся разглядеть буквы.

Смущенный, я прошел в молитвенную нишу перед статуей Девы Марии. Когда вышли причетники во главе с Кранмером для проведения мессы, я поднялся со скамеечки и вернулся к Кэтрин. Взяв ее за руку, я провел ее в королевскую ложу.

Леди Парр была рядом со мной в течение всей службы. Мы вместе приняли причастие. Правда, из-за вдовьего покрова я не видел ее лица.

Месса завершилась. На выходе из храма Кранмер обнял и благословил каждого из нас. Я окунул пальцы в чашу со святой водой, но Кэтрин не последовала моему примеру.

В молчании мы прошлись по Длинной галерее. Поглядывая на опущенную голову своей спутницы, я видел лишь длинные концы ее черного головного убора. Ее юбки мягко шелестели по полированному полу.

– До поможет вам Бог, Кэтрин, – наконец сказал я.

– И вам, – ответила она с особым чувством.

Ее искренность была несомненной.

– Вам, по-моему, не понравилась служба, – продолжил я разговор. – Вы не смогли почитать свой молитвенник и упомянули, что в часовне слишком темно. Все-таки ваш покойный супруг оставался преданным папским католиком.

Папский католик. Так я теперь называл тех, кто полагал, что истинные верующие должны оставаться под властью Рима.

– У нас с мужем были разные взгляды, – произнесла она так тихо, что я едва расслышал. – Владыка наш Иисус призывал нас к разделению. – Внезапно она подняла голову и открыто взглянула на меня. – «Ибо отныне… в одном доме станут разделяться…»[135] Разделяться ради Господа.

Ее простое лицо озарилось вдохновением. Черты, лишенные земной прелести, стали прекрасными.

Я буквально остолбенел. Прежде мне не приходилось видеть такого. Хотя красота была мне знакома во всех своих проявлениях, я впервые узрел красоту духовную. Прежде я полагал, что это всего лишь метафора. И вот она открылась мне, лишив меня дара речи.

– Верно, Кейт.

Протянув к ней руку, я сдвинул назад уродливый вдовий убор. Солнце, светившее в окна галереи, воспламенило золотисто-рыжие, зачесанные назад волосы леди Парр.

– Вы не обязаны носить траур, – мягко заметил я. – Кто же скорбит, когда надо радоваться Воскрешению Владыки.

Она послушно сняла головной убор.

Обед ждал нас в малой гостиной, где уже накрыли обеденный стол. На роскошной белой скатерти поблескивали золотом тарелки и прочая утварь.

– В это время года выбор блюд весьма ограничен.

Нам еще ничего не подали, а я уже начал извиняться за скудность трапезы.

– Пять хлебов и две рыбки? – со смехом спросила она.

– Немногим более того, – признал я.

В конце зимы, как правило, пекли хлеб из залежалой ржаной муки, он получался плотным и тяжелым. Из этой же муки делали сытные похлебки. Кроме того, нам принесли блюдо с карпом.

– Кто заботится о карповых прудах после закрытия монастырей? – прозаично спросила вдова.

Да, именно монахи усердно разводили карпов, благодаря чему эта вкусная рыба стала обычным блюдом зимнего стола.

– Фермеры. Но мы больше не можем рассчитывать даже на карпов, ведь идет Великий пост.

– Глупый папский обычай, – оживилась она. – Я рада, милорд, что вы упразднили много предрассудков.

– Но еще недостаточно, верно? – спросил я, тщательно выбирая слова.

Она тоже подумала, прежде чем ответить.

– Жизнь меняется. Лишь истины незыблемы.

– Что вы читали в церкви? – поинтересовался я, резко меняя тему. – Или, вернее, хотели прочесть?

Я кивнул на лежащую рядом с ней книгу.

– Мой молитвенник, – сказала леди Парр, передавая его мне. – Результаты размышлений… некоторые молитвы я составила сама.

Я открыл книжицу и увидел подчеркнутые слова «вера», «Писание», «кровь», «оправдание». Да, попахивает протестантизмом.

– Будьте осторожны, Кейт, – мягко предупредил я, возвращая молитвенник.

Она слегка скривилась и натянуто произнесла:

– Никто не называл меня Кейт.

– Разве нет? Но это же светлое имя, столь же радостное, как вы сами. От него веет молодостью, так же как от вас. – Неужели только мне удалось увидеть ее такой? – Но если вам угодно, я могу вернуться к церемонному «леди Парр».

Она не стала возражать.

– Вы пригласили меня, ваше величество, потому что приготовили для меня подарок?

Подарок от «Валентина»: отрывок из Овидия, его поэма о любви. Мне думалось, что она с удовольствием переведет ее. Но сейчас я понял, что такое подношение будет крайне неуместным и даже непристойным.

– На Валентинов день мне выпала записка с вашим именем, – медленно сказал я, судорожно соображая, как исправить положение. – И нам следовало обменяться памятными подарками, а я по нерадивости забыл…

– Вы плохо себя чувствовали, – быстро напомнила она.

– Да-да. Итак, я хочу подарить вам… – милостивый Боже, что мне в голову пришло! – одно скромное украшение. Рубиновое кольцо.

Алые сердечки. Валентинов день. Да, это вполне подойдет.

– Я в трауре, – сказала она.

– Мы же говорили о том, что христианам не о чем скорбеть. Поэтому не отказывайтесь.

Я достал из шкатулки кожаный мешочек, выудил из него кольцо и вручил ей.

Она неохотно взяла его.

– Оно из какого-нибудь святилища?

– Нет, кольцо не из сокровищницы Бекета, если вы этого опасаетесь! Невозможно разделить рубин, сохранив его округлость. Вам это, разумеется, известно. Если хотите, я расскажу, откуда у меня это колечко… Его носила в девичестве моя любимая сестра Мария. Примите его, потому что вы так же чисты, как и она.

Конечно, Кейт знала мужчин: брат выдал ее замуж по политическим соображениям; старый супруг вожделенно пускал слюни, его сменил алчный второй муж, не давший цветам ее траура смениться плодами. Рубин детских надежд… Странно, что зрелая, дважды овдовевшая женщина оказалась единственной из моих знакомых, кого я счел достойным носить этот рубин. Даже умная малышка Елизавета была… чересчур чопорной, замкнутой. Тут дело не в годах…

– Благодарю вас, – сказала леди Парр, надевая кольцо на палец. – Очень любезно с вашей стороны, что вы вспомнили о подарке.

«А с вашей стороны очень любезно было забыть о том ужасном вечере, – подумал я. – Подобная забывчивость милосердна… и доступна далеко не всем».

Вдова Парр… нет, Кейт… воплощала в себе доброту, и любовь, и свет.

Но она склонна к протестантизму!

Перед уходом леди извлекла из кармана крошечный томик псалмов.

– Мне хочется подарить вам кое-что, – внушительно сказала она.

И лицо Кейт опять засияло неземным светом – такой мне хотелось бы видеть ее всегда.

– Прочтите, – произнесла она настойчиво, вложив томик в мою руку. – Я надеюсь, что сделала верные переводы.

Она ушла, и я остался один, прижимая к сердцу книжку в черном кожаном переплете.

Только протестанты делают свои переводы священных текстов!

Листая псалтырь, я вдруг вспомнил о помрачении своего рассудка – первый раз спустя добрых шесть часов! Безмятежное благоразумие вдовы Парр изгнало дурные мысли и исцелило больное воображение.

114

На тот день я назначил аудиенции иноземным послам. Пора было разобраться в наших отношениях. В частности, меня очень разозлил известный испанец, который, пользуясь своими знакомствами или влиянием на Шапюи, стал очевидцем казни Екатерины, после чего осмелился накропать «хронику». В ней он поведал о романе королевы и Калпепера, о моей жестокости и прочих грязных подробностях. Приблизительно сотню экземпляров его пасквиля уже успели издать, и они разошлись не только по Лондону, но и по всей Европе. Он оказал мне плохую услугу, изобразив меня до безумия влюбленным самодуром, которому свойственны все пороки на свете.

Согласно регламенту аудиенций послы должны были сменять друг друга каждый час: в два часа я ждал Шапюи, в три – Марильяка, в четыре – посланца Шотландии, одного из бастардов Стюарта, и в пять – папского ставленника. А после приемов в моей гостиной за ужином я надеялся вволю насладиться вином и запеченными миногами. Повар получил заказ заранее, поскольку блюдо это требует кропотливости – после трудоемкой чистки миногам удаляют голову…

Мне принесли парадное облачение. Иноземцы должны видеть английского монарха во всем блеске. Я надел расшитый самоцветами камзол и парчовый, переливающийся золотом плащ. На плечи мне легла отделанная мехом королевская мантия, чей фасон, по-моему, не изменился со времен правления отца. Сейчас я был одет как пожилой человек, который, по слабости здоровья, вынужден носить теплые и плотные вещи. Что ж, от правды никуда не денешься. Я и так слишком долго молодился. Но нынче уже не считал важным скрывать свои годы от окружающих. Я разрешил Гольбейну писать мой портрет в полном королевском облачении и, позируя, опирался на трость – тем самым я подчеркивал свой почтенный возраст. Изысканную резную трость подарил мне отец Нилла Мора. Этот ирландец… Кстати, надо будет побеседовать еще и с ирландским послом. Как же я мог забыть? Я как раз думал о нем в прошлый четверг и составил для него послание… Куда же оно могло подеваться? Такая забывчивость просто недопустима, я начинаю терять важные бумаги.

– Ваше величество, прибыл посол императора, – объявил паж.

– Мы готовы принять его.

Усевшись на трон под балдахином, я застыл в величественной позе. Необходимо выглядеть безупречно, ведь чужой глаз подмечает малейшие детали, выискивая недостатки… Люди подобны почуявшим запах крови псам, и для них нет большего удовольствия, чем растравлять твои раны. Необходимо следить за каждым жестом, каждым взглядом и словом. Дабы никто не распознал в тебе ни малейшего изъяна.

В зал вступил Шапюи. Сколько раз уж открывались перед ним эти массивные высокие двери? Много, всех визитов и не упомнишь! Одно время он зачастил сюда, когда я расстался с Екатериной Арагонской и был в разладе с дочерью Марией. Но после нашего примирения навещал меня лишь изредка.

– Ваше величество.

Он опустился на одно колено. Я заметил, с каким трудом это ему далось. Старость лишает нас плавности движений. Должно быть, ноги его сильно болели.

– Наш дорогой императорский посол, прошу вас, присаживайтесь.

Я показал на стоящее рядом с троном мягкое кресло. Поднявшись с показной легкостью, он медленно направился к нему. Устроившись поудобнее, посол настороженно взглянул на меня.

– Ваше величество посылали за мной?

– Верно, Шапюи, – глубоко вздохнул я. – Мы с вами не нуждаемся ни в каких преамбулах, ибо знаем друг друга очень давно. Поэтому давайте побеседуем начистоту, без дамских околичностей. Дело в том, что один из ваших испанских протеже злоупотребил полученной привилегией. Каковая, господин посол, состояла в дозволении ему присутствовать при исполнении вынесенного королеве приговора… тринадцатого февраля сего года. Он сочинил некое описание данной истории, но, что гораздо более отвратительно, имел наглость трактовать ее по собственному разумению. И поскольку он проник в Тауэр благодаря вашему влиянию, то предал он именно вас, злоупотребив вашим доверием. Ибо отныне, разумеется, вы будете лишены полномочий выдавать подобные разрешения.

Его обезьянье личико сморщилось, и он одарил меня сверкающим взглядом.

– Ах, какая жалость. Неужели в ваших планах еще много таких экзекуций? Печально, что некоторые не смогут насладиться подобным зрелищем.

До чего же он язвителен. Вечно пытается вывести меня из себя!

– Вы уклоняетесь от темы, – спокойно произнес я.

Прошли те дни, когда я взрывался, выдавая свои сокровенные помыслы и обуревавшие меня страсти. Старость. Старость. Надежная броня опыта защищает пожилого человека. Что ж, хоть какое-то преимущество.

– Вопрос в том, как вы могли позволить вашему протеже совершить столь гнусное деяние и осквернить гостеприимную землю Англии! Ведь он накропал настоящий пасквиль.

Сей опус находился у меня под рукой среди государственных бумаг.

– А что, разве законы Англии запрещают печатать пасквили? – вежливо осведомился он. – Или есть какие-то ограничения, закрепленные в законодательстве?

– Печатные станки появились совсем недавно, поэтому у нас не было времени принять соответствующие акты! Но в просвещенном обществе существуют определенные правила поведения, этические законы, и они применимы ко всем сферам жизни, включая и книгоиздание!

Но что, если я не прав? Может, мои понятия о чести устарели и отношение к этому в мире изменилось?

– Простите, но, порвав отношения с Римом, вы сами нарушили традиции и подали пример другим. – Он развел руками. – Как говорится, нынче от былого почтения не осталось и следа. Вы же понимаете, что от оных перемен могут пострадать не только святые отцы, но и короли. – Шапюи пожал плечами. – В сущности, ваше недовольство вызвано лишь тем, что простой обыватель позволил себе написать клеветническую историю? Не успеешь оглянуться, как подобные сочинения станут обычнейшим делом в наш новый век, ведь вы сами, ваше величество, всячески поддерживаете обновления.

– Но в этой книжонке полно несуразицы!

– Да?

– Вот он пишет тут, – я раздраженно перелистал страницы в поисках нужного места, – что Екатерину допрашивал Кромвель. А Кромвеля-то уже нет в живых! Неужели ваш пасквилянт полагает, что покойный воскрес ради такого случая? Кошмар. И это доказывает мою правоту.

– Да уж, тут он хватил. – Шапюи рассмеялся высокомерным довольным смехом. – А сколько еще таких Кромвелей явится нам в эту чудотворную, – он едва не сплюнул, произнеся это слово, – новую эпоху, зарождению коей, кстати, способствовали вы сами. Скоро не останется ни малейшего пиетета к власти – папу готовы сбросить с престола! – а вот криков об уважении к простому человеку будет предостаточно. Лучше всего, ваше величество, свыкнуться с такой мыслью. А в данном случае все зависит от того, какой пирог захочет испечь некий обыватель и съедобным ли он будет, то бишь способен ли выскочка написать грамматически верную прозу и издать ее. Наш бумагомарака присутствовал на казни, и положение очевидца наделяет его известными полномочиями. Его прозаическое сочинение, возможно, лживо, но оно написано прекрасным английским языком. Он сумел оплатить издание из своего кармана. Безусловно, есть еще четвертая составляющая успеха, о которую могут споткнуться первые три: необходим читатель, жаждущий заплатить свои денежки за то, чтобы прочесть его грязную писанину.

Он прав. «Испанская хроника», как назвал свой опус сей наглец, удовлетворила тех, кто обожает сплетни. Но правда не на их стороне.

– Так вы отказываетесь опровергнуть пасквиль или пресечь его распространение? – спросил я Шапюи.

– Увы, это не в моих силах, – развел он руками.

Удобная отговорка.

– А вы найдите в себе силы…

– Хотелось бы, ваша милость. Эта нелепая книжонка к тому же прославляет Екатерину Говард, награждая ее посмертно такой славой, какой она не имела при жизни. Она была… э-э-э… – он нерешительно замялся, словно не хотел говорить о ней, но свойственная ему честность взяла верх, – да… не совсем подходящей супругой для главы католического королевства. Боюсь, ее поведение очернило само понятие католицизма в Англии. Лучше уж пусть помнят благочестивые времена принцессы Арагонской и забудут о том, как выпачкали веру в этой сточной канаве.

Я оценил его откровенность.

– Ну а протестанты замарались в кознях Болейн, – усмехнувшись, ответил я. – Опасно для духовного организма полагаться на добродетели смертного представителя.

Внезапно он разразился восторженным искренним хохотом.

– Конечно, за исключением его святейшества, – отсмеявшись, уточнил он.

– Ну уж нет, никаких исключений. – И я тоже позволил себе расхохотаться. – В сущности, он ничем не лучше Анны или Екатерины. Нет, духовное представительство человеку не по зубам!

– Однако, ваша милость… ведь вы сами ныне верховный глава английской церкви!

– Глава, но не образцовый духовный представитель.

Я поднялся с трона. Шапюи, мой старый и верный противник, вызывал у меня большую симпатию. Несмотря на наше противостояние, он принадлежал к моему миру, к привычному кругу, а это сейчас стало необычайно важным для меня. Нас оставалось все меньше и меньше. Я положил руку ему на плечо – костлявое и узкое плечо старика.

Молодые годы позади. Но Шапюи еще ждет счастливое путешествие домой. А меня караулит злое одиночество. Я задрожал от страха.

– Вас знобит, – заметил он почти с нежностью.

Будучи врагами, мы сохранили уважение друг к другу, и оно переросло в глубокое понимание. Ушли из моей жизни принцесса Арагонская, ведьма Болейн, принцесса Клевская и блудница Говард! Но Шапюи остался.

– Такое иногда со мной бывает, – признался я. – В марте мне обычно никак не удается толком согреться.

– Да, у вас в Англии и в июле бывает зябко!

– Вы скоро покидаете нас… – грустно сказал я, зная о его грядущей отставке.

– Да. Наконец-то.

– Южное горячее солнце исцелит все ваши недуги. Я уверен. Долго вам пришлось терпеть северные холода.

– Я уж забыл, каким бывает солнце. Честно говоря, я чувствую себя в Англии как дома. Мне думалось, что я заехал к вам ненадолго. Что, мол, вот отслужу свой срок и вернусь к жарким дням, пышным цветам, ванильно-шоколадным сиестам. Но я заблуждался, потому что забыл о том, как люблю принцессу Арагонскую. Мне довелось познакомиться с ней еще до отъезда в Англию, тогда она была совсем юной… и мне захотелось служить ей.

– И вы служили ей верой и правдой, – признал я, снимая с тощего стариковского плеча свою тяжелую руку. – Вы всегда видели в ней молоденькую принцессу, даже когда она стала вдовствующей матроной. В общем-то… – Я зажмурил глаза, но в памяти помимо воли всплывали одна за другой картины давней юности. – Нам всем нужны защитники…

У меня не осталось никого, но никому не следовало знать об этом.

– Ваш господин император полагает, что… – Я задумчиво помолчал. – Что ваше влияние поможет придать особую важность папской булле против меня? Остерегайтесь призывов к священной войне…

– Мы с вами понимаем, что уж если он не поднялся на защиту своей тетушки, то едва ли пошевелится сейчас. Конечно, последнее время, за счет беспорядков в Германии и Нидерландах, император стал более благочестивым и религиозным. Только сражаться ему придется с тамошним протестантизмом… а не с Англией. От козней Карла вы сейчас надежно избавлены, – заключил он. – Только, прошу, не передавайте ему моих слов.

Я сердечно обнял его:

– Разумеется, не буду.

– У меня есть еще одна забота, ваше величество. – Шапюи перевел дух. – Принцесса Мария. Не пора ли выдавать ее замуж?

– Увы, не вижу подходящих женихов. Пока Франция и император не осознают важность нового союза…

– Она в смятении. Ей нужен муж! Я говорю с вами как друг, а не как посол или ее приверженец. Принцессе уже двадцать шесть лет, ваша милость, она давно не ребенок, и скоро способности к деторождению пойдут на убыль. Проявите же к ней отцовское милосердие!

Меня поразила его горячность.

– Но за кого я могу выдать ее замуж? Принцы…

– За герцога, графа, да за кого угодно! Родовитость и вероисповедание жениха не имеют значения! Важно, чтобы он видел в ней женщину – женщину, отчаянно нуждающуюся в супруге и детях. Моему господину, императору, вряд ли понравилось бы, если бы он услышал мои речи. Но если вы любите своего ребенка… Помогите ей! Никто, кроме вас, не сделает этого важного шага. Вашей дочери необходимо любить кого-то. Иначе свойственные ей добродетели перерастут в пороки.

Мария… В детстве – очаровательная малышка. Позже пешка в войне между мной и Екатериной. Потом никчемное прозябание. Слишком озабоченный собственными делами, я совсем не думал о ее нуждах. Я полагал, что, пока я жив, у нее все будет благополучно.

Оказывается, нет. Жизнь Марии полна уныния и лишена смысла.

– Верно вы говорите, – сказал я. – Она ужасно одинока.

Странно, как я сам не понимал этого. Я воображал, что все, кто меня окружает, испытывают довольство и радость. Увы.

Я очень любил дочь, но оттолкнул ее, когда она встала на сторону матери. Былая преданность стремительно сменилась жестоким обращением. Что-то сместилось в моей голове… Возможно, мое безумие началось много раньше – с исчезновения привязанностей.

Нет, я не помешался. Но почему так упорно досаждают мне головные боли?! Где же мое лекарство, та настойка, что избавляет от мучительных ударов в висках? Надо принять очередную дозу. Слуга подал мне склянку. Славный изумрудный бальзам. Он успокоит меня к началу следующей аудиенции.

Да, теперь хорошо бы тихо посидеть, дожидаясь его благотворного воздействия. Но из приемной уже доносился стук башмаков, отдававшийся в моей голове пульсирующими толчками.

– Посол Марильяк ожидает приема.

Значит, он уже прибыл? Что ж, прекрасно.

– Пусть войдет, – сказал я.

Месье Марильяк явился в зал аудиенций. В сущности, я толком не знал этого человека, он прибыл в Англию всего несколько месяцев тому назад. Франциск не разрешал своим посланцам надолго задерживаться у нас, чтобы они не завязали со мной личных отношений. Может, он опасался моего обаяния и влияния?

– Ваше величество.

Посол преклонил колено, затем поднялся и приветливо взглянул на меня.

Должен признать, что обаятельная улыбка красила его.

У Уолси была на редкость притягательная улыбка. Да к тому же подобострастные манеры льстивого и одновременно исполнительного слуги.

Уолси… Уолси уже давно нет.

– Мы рады видеть вас, месье Марильяк. Жаль, что за время вашего пребывания на английской земле мы с вами не успели как следует познакомиться. Прошу вас, подойдите ближе, месье, позвольте мне посмотреть на вас.

Я пригляделся к его внешности, оценил наряд. Судя по всему, этот толстяк непробиваемо спокоен и очень доволен собой. С такого рода людьми трудно найти общий язык. Это почти так же нелегко, как завоевать одну из моих новых крепостей около острова Уайт – мощных, круглых, неприступных фортов, оснащенных современными оборонительными орудиями. Вот где можно было успешно использовать стратегию пушечного боя. Эти сооружения менее всего напоминали об эпохе романтизма или рыцарства. И такое же впечатление производил французский посол.

– Как поживает мой брат Франциск? – быстро спросил я.

– К сожалению, ваше величество, не слишком хорошо, – ответил он. – Его крайне огорчают преследующие вас напасти.

Да, я действительно получил письмо с соболезнованиями от Франциска. Он уныло проповедовал: «Легкомыслие женщин не затрагивает чести мужчин». Насмешка это или выражение сочувствия? Так или иначе, я не собирался обсуждать послание с чужеземцем.

Я глубокомысленно хмыкнул. Голова еще болела. Когда же подействует целительная настойка?

– Какие указания вы получили от короля перед отъездом? Велено ли вам добиваться дружеского расположения, или будете щетиниться передо мной иглами, как дикобраз? – процедил я, понимая, что вопрос в лоб вынудит посла сказать правду.

– Я… то есть он…

Мой расчет оказался верным. Грубоватое английское выражение вывело Марильяка из равновесия.

– Перед моим отбытием из Франции его величество сдержанно отзывался о ваших отношениях… До того, как он… узнал о злосчастии, постигшем вашу милость…

– Ложь! – Вскочив с трона, я треснул кулаком по подлокотнику. – Это было до его собственной ссоры с ранее любезным ему императором! – Я резко развернулся и пристально взглянул на него. – Разве я не прав, плут?

Исключительно драматическая, пафосная сцена. Шапюи с удовольствием посмеялся бы. А этот зеленый враль обиженно сдвинул брови и сделал именно то, на что я надеялся: выболтал правду.

– Нет, отношения их стали более прохладными, после того как император не захотел понять…

– Ага! Отлично! У императора всегда были сложности с пониманием! Ему не удается порой распознать даже то, что чует его длинный нос! Увы, увы!

Марильяк пораженно отступил.

– Ваше величество!

– Ваш государь глуп, – небрежно бросил я, вновь отвернувшись и спокойно усаживаясь на трон. – Он понимает, что ему придется сражаться против меня. Почему он выжидает? Такова его тактика игры? Изводить меня своей глупостью? Зато он обещает поддержку скоттам и посылает им деньги, подстрекая их выступить против меня. Неужели он полагает, что мне неизвестно, почему Яков не смог встретиться со мной в Йорке? И он думает, что я забуду такую обиду? Итак! Каковы его планы?

Марильяк безмолвно взирал на меня.

– Вы не можете говорить за него? Какой же вы тогда посол? Разве Франциск не наделил вас полномочиями? Вы не получили писем с инструкциями?

Он выглядел жалко. Марильяк не способен вступить даже в словесную перепалку. Это походило уже не на развлечение, а на избиение младенцев.

– Скажите-ка мне вот что, – наконец смиренно произнес я, постаравшись придать своему голосу обезоруживающую мягкость. – Хорошо ли чувствует себя Франциск?

– Вполне хорошо, – надменно заявил Марильяк.

Ложь. Я знал, что Франциска разъедает галльская зараза, которая уже начала смертельную схватку с его мозгом.

– Благодарю вас за искренность, – улыбнулся я. – Приятно, что Франциск одарен добрым здоровьем, а еще более радует правдивость его слуг. Вы можете передать моему брату Франциску, что… – Я имел наготове легкое благовидное замечание, но вырвалось у меня совершенно иное: – Я надеюсь на новую встречу с ним на ардрских равнинах. Да, если он пожелает, я могу вновь прибыть в Валь-д’Ор. Но на сей раз мы не будем сооружать сказочные дворцы, не будем устраивать турниры, просто повидаемся… Франциск и я. Вы напишете ему о моем предложении?

– Сегодня же вечером, ваше величество. – Француз отвесил мне низкий поклон.

В тот же вечер он написал следующее: «Мне приходится иметь дело с самым опасным и жестоким человеком в мире». Двуличный французишка! (А как я узнал об этом? Разумеется, благодаря наследству Кромвеля: его тайной полиции. С этими наемниками хлопот не было – они действовали по заведенному порядку. Я счел их полезными и взял к себе на службу, пока меня не опередили мои враги.)

Шпионы существовали во все времена. Даже Юлий Цезарь, говорят, пользовался их услугами, хотя его соглядатаи оказались на редкость тупыми, раз не предупредили о готовящемся убийстве. Доносчики нужны – полагаю, это государственная необходимость. Необходимость, крайне неприятная для меня.

Мне хотелось верить, что я сумею прочесть по лицу человека мысли, которые таятся за льстивыми речами. Я понял, что французский посол лгал. На самом деле меня не слишком интересовало содержание его писем. Их изъяли, и я прочел копии – может, это унизило его, но не добавило ничего существенного к моему мнению о нем. Однако в нынешние времена подобные ухищрения считались чем-то само собой разумеющимся.

В висках по-прежнему ломило. Изумрудная настойка не окончательно избавила меня от пульсирующей боли. Видимо, той дозы не хватило. Я налил бальзама, немного больше обычного, в лекарскую мензурку и проглотил жидкость.

Буквально через пару минут я почувствовал облегчение. Неужели, чтобы снять боль, достаточно принять лишнюю пару капель? А большинство врачей не додумались до такой простой вещи.

В четыре часа меня ждал визит шотландского посла. Готовясь к аудиенции, я развернул свиток с составленной мной хронологией наших отношений начиная с того времени, когда мой отец заключил родственный союз с Яковом III, выдав за него замуж мою сестру. Отвратительная история предательств и обоюдного недоверия. Почему шотландцы упорно враждуют с нами? Мы же их ближайшие соседи, живем на одном острове. Но они предпочитают союзничать с Францией. В 1513 году мы воевали с французами, и шотландцы атаковали нас с тыла. А когда Кромвель подыскивал мне невесту, Яков V выступил с такими же притязаниями и увел Марию де Гиз прямо у меня из-под носа. И напоследок гнусно обманул наши ожидания в Йорке.

– Граф Арброт, – провозгласил паж.

Я как раз успел занять тронное место и принять величественную позу. В зал вошел самодовольный граф и направился ко мне с таким небрежным видом, словно ежедневно наносил визиты королю Англии.

Он облачился в национальный шотландский наряд: немереные ярды шерстяной клетчатой материи, кинжал в ножнах, огромный вычурный аграф из серебра, скрепляющий концы пледа.

После предательской попытки покушения на мою жизнь герцога Бекингема было запрещено являться с кинжалами на аудиенцию. Я сделал знак телохранителям, и они церемонно избавили посла от оружия.

– Вы действительно являетесь представителем наследника Роберта Стюарта? – спросил я. – Уполномочены ли вы представлять Шотландию?

Его статус действительно волновал меня.

– Настолько, насколько может человек представлять достославную страну. – Его звонкий голос взлетел к лепнине высокого потолка.

– Тогда вам предстоит ответить на много вопросов, которые лишают меня спокойного сна.

Я пригласил его подойти ближе.

– Что означают цвета вашего тартана?

Расцветка клетчатого шерстяного пледа была незатейливой, но приятной для глаз.

– Преобладает белый цвет. Он имеет особое значение? – продолжал интересоваться я.

Большой, как у рыбы, рот шотландца растянулся в улыбке.

– Белый цвет в одежде указывает на то, что она праздничная. Значит, человек не собирается утомлять себя охотой или конными турнирами и пачкать наряд дорожной грязью.

Как примитивно! И как просто! Темные ткани – для верховых прогулок. А белые полосы означают: «Я верю вашему слову чести, мы будем беседовать в чистых залах, а скачки подождут».

– Вот как. Понятно. Итак, я надеюсь, вы дадите ответы, каковых я не дождался от вашего правителя. Шотландский король отказался встретиться со мной в Йорке, и мне совершенно непонятны его мотивы. Объяснений не последовало.

– Он опасался похищения.

– Неужели он так мало доверяет мне?

– Не вам, ваше величество, но враждебным шотландским кланам, готовым выступить против него. Они могли воспользоваться его отсутствием и захватить трон.

– И какие же из шотландских родов столь враждебно настроены?

Как в трансе, я выслушал длинный список родовитых фамилий. Среди них встречались и южные равнинные, и северные горные шотландцы, включая вождей и лордов Гебридских островов. Что же творится в этой стране?

– Разделенная, несчастная страна, ваше величество. С незапамятных времен большие древние кланы горцев, как вы называете их, властвуют в своих землях. Они живут в небольших долинах и ущельях и желают только того, чтобы их оставили в покое. Пограничные шотландцы действуют совсем по-другому. Это разбойничьи банды вымогателей, готовых предать ради собственной выгоды и соотечественников, и англичан. Особые интересы у островных жителей – они являются потомками скандинавов, обосновавшихся там издревле, и вообще не считают себя подданными нашей страны. Они прозябают на голых суровых островах Ирландского моря и называют себя христианами, однако…

Он развел руками, словно говоря: «Разве можно считать таковыми этих дикарей?»

У меня при дворе служил сейчас Макдоналд, сын вождя острова Рам. Судя по его речам, его соплеменники были не прочь брать заложников…

– Если в вашей стране царит такая неразбериха, то как же вы умудрились избрать посла? Что за кланы или графства вы представляете?

– Я прихожусь кузеном королю Якову, хотя и незаконнорожденным. Полагаю, я могу говорить от его имени. Мне известны его планы.

– У него могут быть планы? – резко бросил я. – Определенные и неизменные? Вы знали их, когда покидали Эдинбург. Но каковы они теперь?

– Думаю, они незыблемы. Я понимаю, что волнует моего короля.

– Измены, вы имеете в виду. Отлично. Так что же насчет наших с ним отношений? Отношений Якова Пятого с королем Англии, его родственником, дядей?

– Он желает мира.

Я подавил усмешку. Избитая старая фраза! Так же произносят «Ave Maria»[136], не имея в виду того, что на самом деле подразумевают эти слова.

– Я знаю путь к миру, – заявил я. – Объединение наших стран. Разве не странно, что на одном острове находятся два королевства? Давайте объединимся. Для начала посредством брака. Потом подумаем о слиянии парламентов…

– Брачные отношения уже завязались, ваше величество. В союзе Маргариты Тюдор и Якова Четвертого в тысяча пятьсот третьем году.

– Он получился не слишком удачным из-за выбора союзников. Моя сестра Маргарита… не слишком хорошо понимала, что ей выпала высокая честь. Она уехала в Шотландию совсем ребенком.

И осталась тем же ребенком в свои пятьдесят три года. До сих пор ею владели страсти, к сожалению, она недальновидна и лишена воображения.

– Кстати, как она поживает? – поинтересовался я.

На лице посла отразилось смятение. И в этом замешательстве виновата сама Маргарита. Подверженная своей похоти, порывистости… она скверно сыграла роль королевы, и никто больше в ней не нуждался. Ее окружали равнодушные сторожа. Даже родной сын считал ее обузой… как старого пса, который пачкает ковры и целыми днями дремлет на солнце. А его владельцы покорно ждут, когда он издохнет.

– Она сейчас… выздоравливает. В Метвенском замке. Она болела… э-э-э… У нее неладно было с головой[137].

– А как же ее… так называемый муж, лорд Метвен?

Она вышла за него замуж тринадцать лет тому назад после развода с Ангусом, а сейчас вновь хочет развестись, чтобы вернуться к прежнему супругу. Глупая похотливая баба!

– Он… живет отдельно, в Стерлинге.

– Правда в том, что он бросил ее, – бесцеремонно заявил я. – Его интересуют более важные дела, чем болтовня умирающей и никому не нужной старухи.

Я прищелкнул пальцами, чтобы вернуть на землю, казалось, витавшего в облаках шотландца.

– Ваша сестра… – протестующе начал он.

– Да. Моя старшая сестра. Но я говорил о новом брачном союзе. Он должен исправить первую, не слишком удачную, попытку объединения Шотландии и Англии, предпринятую моим отцом.

– Она же ваша сестра, – упорно повторил он.

– И поэтому мне следует скорбеть о ее судьбе? Я писал ей в тысяча пятьсот двадцать восьмом году, во время эпидемии потницы, когда впервые услышал о ее безрассудном разводе с Ангусом ради союза с этим драчливым Метвеном. Но разве она прислушалась к моим предостережениям? Нет! Так что же удивительного в том, что с ней произошло?

Маргарита была глупа. Вот чего я не выносил в людях. Я мог простить любой грех, любую недальновидность, но не глупость.

– Так, значит, вас описывают правдиво, – прищурившись, заметил он.

– Возможно, если не считать неизменных замечаний о моей жесткости и отсутствии человеколюбия – о них вас, несомненно, уведомил ваш откровенный государь, Яков Пятый! Но если честное признание недостатков сестры и отсутствие сочувствия к дуракам составляет понятие жестокости, то я принимаю и такое определение.

– Вы чудовище!

Его лицо застыло, на нем отразилось выражение чистого ужаса, словно он действительно взирал на невиданного монстра.

– И вы в жизни не испытывали такого страха? Ну-ну, опишите мне ваши чувства! – подначил я его.

– Чудовищны даже ваши шутки, – проворчал он.

– Итак, похоже, мы достигли некоторого взаимопонимания…

Ах, до чего же утомительны такие аудиенции, первые полчаса уходят на бессмысленный обмен колкостями.

– Давайте попросту перейдем к делу. Я желаю объединения Шотландии и Англии, предпочтительно посредством брака. Тем самым мы прекратим нашу вражду – для понимания ее бессмысленности достаточно взглянуть на географическую карту. Ведь мы живем на одном острове. И из этого логично следует все остальное.

– Я вас понял, но и вы поймите меня, – возразил он колючим и раздраженным тоном. – Меня не волнует, что вы видите на картах или что подсказывает вам так называемая логика. Шотландцы не похожи на англичан, более того, у них нет ничего общего. И нам все равно, какими нас тут представляют. Наша страна так же чужда Англии, как Испания.

Испания?! Почему он выбрал ее как образец чужеродности?

– Наш народ издавна живет на островах, на морских берегах, в краях долгих ночей и долгих дней. Уравновешенность и спокойствие не в нашем характере. Некоторые по-прежнему говорят на древнем гэльском языке, он схож с наречиями острова Мэн, побережья Уэльса, Бретани и всех прочих скалистых и суровых окраин вашего богатого королевства. Мы держимся за свою самобытность, благоденствуем и не нуждаемся в вас!

– Нет, неправда! Без мира с Англией вам не выжить, вас раздавят, а вашу кельтскую морскую плоть высосут, как устрицу…

– Вам не устрашить меня! – оскалившись, прорычал он.

Да, именно прорычал: как северный волк. Я никогда еще не слышал такого звука из человеческой глотки. Не дожидаясь моего разрешения, посол запахнул плед и удалился.

Он был прав. В глубине души я сам считал так же. Шотландию не измерить английским умом, и поэтому нам никогда не удастся понять друг друга.

Что он там говорил о кельтских родственных связях? Уэльс, Бретань, Ирландия и Мэн? Я сам был валлийцем. В юности, по крайней мере, я говорил на этом языке. Неужели я не способен понять их настроения? Разве у меня с ними нет совсем ничего общего?

Поэзия порой волновала меня до дрожи. Музыка могла перенести в иной мир, и я сам не понимал, откуда взялся у меня столь высокий дар. Не эти ли способности, таланты, озаряющие, смягчающие и возвышающие мою натуру, свидетельствовали о принадлежности к кельтам? Но что, если подобное родство определяло личность в целом? Внезапно мне подумалось, что я понял шотландцев, и отчасти, в духовном смысле, они меня привлекали; но в действительности я воспринимал их как непримиримых врагов, с коими невозможно ужиться.

До прихода папского посланника оставалось четверть часа. Я должен взять себя в руки. Головная боль уменьшилась, но не прошла до конца. Я бросил взгляд на склянку с изумрудным бальзамом. Я принял уже двойную дозу. И больше пока нельзя.

Необходимо иметь ясные мысли для встречи с папским нунцием. А что, собственно, я хотел услышать от него и заявить ему сам?

Папское представительство в Англии сократилось до одного скромного иноземца… Разве лет десять тому назад кто-то мог представить подобное?! В то время папство царило повсюду – проповедуя, наказывая, проверяя. Легаты понтифика пытались управлять всем христианским миром. А нынче папа не играет никакой роли в моем королевстве, и лишь по моему особому разрешению в Англии оставлен его представитель.

– Джузеппе Доминичи, нунций Святейшего престола.

– Проводите его ко мне, – приказал я, сопроводив распоряжение повелительным жестом.

Вновь расположившись на троне, я поправил складки государственной мантии. Встреча с папским послом требовала особых церемоний.

Двери распахнулись, и в зал вошел невзрачный худосочный коротышка. Боже мой, как мог папа выбрать для своего представительства в Англии такого заморыша? Но недоумение почти сразу сменилось восхищением. Только совершенно уверенный в себе человек мог выбрать столь непривлекательного посла для выражения его воли во враждебной стране.

– Джузеппе Доминичи, – с поклоном произнес коротышка, – посол его святейшества Павла Третьего.

Природа наделила беднягу малоприятным грубоватым лицом, в котором явно не читался высокий ум.

Я подождал, что он еще скажет. Но посол выжидающе умолк. Пауза затягивалась.

– Расскажите мне, как прошло ваше путешествие к нам, – нарушил я молчание.

– Оно началось год тому назад, – ответил он, – и продлилось долгие месяцы. Мне пришлось проехать по областям Нидерландов, кои я предпочел бы никогда более не видеть. Мой наряд вызывал у местных жителей крайнее раздражение, а в Амстердаме меня даже побили камнями.

– Неужели положение настолько серьезно? – удивился я.

– В некоторых провинциях человеку в черном облачении находиться небезопасно.

– Даже вдовам?

– Даже вдовам. – Он рассмеялся. – Крайние протестанты, видите ли, не признают траур.

Неужели они отказались даже от этого? Боже, какой позор!

– Штормовые времена, – осторожно заметил я.

– Англичане более благовоспитанны.

– У них благовоспитанный государь, – ответил я, – а долг правителей склонять подданных к дружелюбию.

Я никогда не позволял грубости по отношению к иноземцам.

– В вопросах религии тоже?

Ну вот мы и подошли к скользкой теме.

– Христианские монархи ответственны за поддержание истинной веры и соблюдение заповедей в подвластных им королевствах.

– А мой господин, его святейшество Павел Третий мог бы снять с вас столь обременительную ответственность, – заявил нунций, приподняв брови.

Он более прямолинеен, чем я.

– Сие есть благословенное призвание святого отца, – продолжил он. – Наш Владыка Небесный предвидел, что на долю христианских правителей выпадет множество мирских забот, и посему, в Своем сиятельном милосердии, Он предназначил благословенного наместника для…

– Посредничества, – закончил я за него. – Мои духовные обязанности не мешают мне управлять государством.

– Но нельзя полноценно поддерживать порядок в обоих ведомствах, – вежливо возразил он. – Человек не в силах угодить двум господам. Вы, ваше величество, стремитесь служить одновременно и Богу, и мамоне. И ваши попытки обречены на провал.

– Я не понимаю смысла этого слова.

– Но вы притязаете на двойное главенство… А я говорю вам: сие невозможно. Так утверждал Господь. Я ссылаюсь на Священное Писание, а не на его толкования.

– Тогда ваш господин, папа, является главным примером заблуждения. Поскольку он так и сяк усаживался на два стула – и ничего хорошего из этого не вышло. Духовное наставничество привело к такому упадку нравов, что его отвергли даже простые верующие. Мирское руководство завело нас в такие дебри, что половина европейских стран восстала против него. Пусть его святейшество заботится об исполнении заповедей якобы почитаемого им Владыки!

– Якобы почитаемого?

– Он ведь утверждает, что является наместником Христа. Однако видим ли мы в нем истинного наследника Спасителя?

– Никому из смертных не дано читать в человеческих душах, ваше величество.

Мне хотелось остроумно возразить ему. Но он сказал правду. Я не мог постичь душу Павла, и наоборот.

– Да, это подвластно только Богу, – помедлив, признал я. – И нам должно смириться с этим.

– Да.

Он поклонился, осенив себя крестным знамением.

Когда нунций выпрямился, мы вновь взглянули друг на друга с молчаливым вниманием, как в первый момент аудиенции.

– Отлучение от церкви по-прежнему в силе? – наконец поинтересовался я.

Кто-то же должен был поднять этот вопрос.

– Павел не может отменить его! – Этот заморыш обладал поразительным бархатным басом. – Слишком много грехов. Уничтожение монастырей, притеснение принцессы Марии, казнь кардинала Фишера, сожжение картезианцев.

Я погладил резные выступы тронных подлокотников. Верно, слишком многое пришлось бы забыть. А я не хотел ничего забывать. Никто из людей не способен на такое.

– Я понимаю.

– Сие может решить Вселенский собор.

– Запоздавший на девять лет. В тысяча пятьсот тридцать третьем году я просил папу о таком одолжении. Но меня не услышали.

– Вскоре должны собраться кардиналы. В Мантуе, за пределами Империи. Идея созвать собор ниспослана свыше, и его святейшество, разумеется, признает вашу дальновидность. Сейчас накопилось столько сложных дел, требующих взвешенных решений…

– Да, надо подумать, как остановить протестантизм в Европе! Но похоже, уже слишком поздно.

– У вас будет право голоса, – заметил он решительным, но лишенным выразительности тоном. – Вы восставали лишь против титула, а не против догматов. Примирение между вами и его святейшеством оценивается им как особо важное дело. Он нуждается в союзниках.

– У него есть Франциск и Карл, – небрежно сказал я, не допуская в своем тоне и доли пафоса.

А ведь это заманчивая возможность. Как соблазнительно звучало предложение папского легата! Признание Рима, одобрение моих с трудом завоеванных титулов…

– Непостоянные и сомневающиеся глупцы, – презрительно выдавил он. – У них нет ваших твердости и решительности, дабы противостоять искушениям. Нет, это герои на один день…

– Им недостает святости? Боюсь, никто не может претендовать на это. Нет-нет… Для примирения Англии с Римом папе придется пойти на некоторые уступки. Надо учесть, что сейчас принять подобные решения по принуждению невозможно. Я не потерплю вмешательства, а ваш господин будет настаивать на подчинении, вот в чем коренятся наши разногласия. Сильные разногласия, я сказал бы. Передайте, что я согласен служить ему в том случае, если он признает мое духовное верховенство в Англии.

На это он никогда не согласится. А меньшее меня не устроит. Таково положение дел. Нунций отвесил поклон и удалился.

В тот вечер, в мрачном настроении (миноги с трудом переваривались в моем желудке) сидя возле камина, я размышлял о словах, сказанных шотландским послом.

Правда ли, что наши страны невозможно объединить? Мне всегда представлялось, что однажды мы достигнем согласия. Это казалось естественным. В глубине души я уже поженил наших с Яковом детей. Но мой отец когда-то предпринял подобную попытку, и она не принесла благих плодов.

Что же тогда определяет единство страны? Может, общность национального характера ее населения? Однако у норманнов и саксов были разные натуры. Как же им удалось тогда совместно основать Англию? Кельты… настолько ли они непостижимы и самобытны, как утверждал их посол? Неужели Уэльс никогда не станет частью Англии? А Ирландия? Я намеревался постепенно прибрать к рукам и этот остров.

Если бы улучшилось мое самочувствие… если бы исцелилась проклятая нога…

Но стоит ли медлить, дожидаясь, пока здоровье вернется ко мне? Разве можно строить жизнь, постоянно думая о своих болячках? Надо двигаться вперед в любом случае…

Головная боль вновь усилилась, и смятение опять охватило меня…

Я ненавидел это состояние больше физических страданий. Тревога была моим врагом. Она выбивала меня из седла, как противник на турнире…

Но я справлюсь с ней. А если не сумею, то буду скрывать от других. Никто не узнает…

Теперь я сам буду укладываться в кровать. Не стану звать слуг, камергеров. Они могут пронюхать о моих слабостях, если я попрошу принести свечи, вместо того чтобы спокойно почивать под меховыми покрывалами.

115

Весной угрызения совести перестали меня мучить, но замешательство и тревога все росли. Правда, призраки исчезли. Никто больше не кричал за дверями моей опочивальни; пища не сочилась кровью, в тарелках не плавали кровавые сгустки. К счастью, воспоминания о Екатерине, о том, какой она была на самом деле, постепенно потеряли яркость, а затем и вовсе растаяли. Я порадовался, что так и не успел заказать портрет, о котором мечтал поначалу. Гольбейн (я простил ему приукрашенный портрет принцессы Клевской после его пояснений, что по традиции художники не изображают на лицах оспин) занимался в то время эскизами для фрески в зале Тайного совета, выполняя династический заказ. Мастеру предстояло увековечить моего отца и меня с детьми.

Образ Екатерины почти стерся из памяти, но думал я о ней часто. В каком-то смысле я по-прежнему желал ее – такую, какой она представлялась когда-то взору влюбленного. И ненавидел себя за эту слабость.

Любые человеческие чувства поддаются обузданию. Смятение, путаница мыслей, застревающих в прошлом, не имели ничего общего с безумием. Сумасшествие подразумевает неспособность отличить действительное от воображаемого. Умер или не умер Уолси? Нет, я не лишился рассудка. Скорее, страдаю из-за воспоминаний, ведь в нашу последнюю встречу в Графтоне я мог дружески обнять кардинала. Я воображал, что так и было. И вместе с тем знал, что это бесплодная игра фантазии.

Так продолжалось многие месяцы после казней. Я помню, что все это время отчаянно сражался с моим врагом – собственным смятением. Оно порождало тоску, одиночество и раскаяние – с ними приходилось бороться во вторую очередь. Это была война за власть над моим разумом. Хотя (надеюсь, Господи!) со стороны этого никто не замечал.

Уилл:

Да, кто бы мог подумать! Я изумился, прочитав здесь о его противоборстве с собой. Внешне он выглядел как обычно, с интересом разбирал дипломатическую почту, с присущим ему живым сарказмом обсуждал углубляющиеся разногласия между Карлом и Франциском. Еще меня порадовало, что Гарри, похоже, стал независим от женской любви. Он не проявлял никакого интереса к романтическим историям – ни к своим, ни к чужим. И я решил, что годы образумили нашего короля.

Генрих VIII:

Я выпустил из Тауэра Говардов. Мой гнев остыл, и казалось глупой мелочностью наказывать их дольше, несмотря на то что их приговорили к лишению всех владений и пожизненному заключению. Старая вдовствующая герцогиня, лорд Уильям Говард и его жена Маргарет; тетя Екатерины, леди Бриджуотер; жена брата Екатерины, Анна Говард… Честно говоря, они уже не доводили меня до белого каления. Это в молодые годы я чуть что впадал в бешенство. Поэтому заключенных отпустили, и они вновь дышали вольным воздухом. Бог мой, думаю, эти греховодники наслаждались им больше, чем я.

Увы, меня приближение лета не слишком радовало. Прошел Майский день, но он не подарил мне ни хороших, ни плохих воспоминаний. Просто настало очередное утро, да к тому же ветреное и холодное. Я видел из окна, как колышутся цветущие ветки. Значит, возвращаются гуляки, вышедшие на рассвете в поля для сбора праздничных букетов. У меня не возникло желания ни присоединиться к ним, ни порицать их за склонность к развлечениям. Я в досаде задернул шторы. Я потерял способность ненавидеть, как уже упоминал, и это было хуже, чем разучиться любить.

Большую часть времени я проводил в своих покоях, находя мрачное удовольствие в занятиях, которые не могли благотворно подействовать на меня. Врачи настоятельно рекомендовали мне прогулки на свежем воздухе, а я, наперекор им, торчал в душном кабинете и читал донесения.

Письма эти содержали дьявольскую смесь правдивых и ложных сведений. Из Шотландии сообщили о смерти моей сестры от разрыва кровеносного сосуда в голове. Но так ли это? Если да, то написала ли она завещание? Маргарита давно забросила политические дела, а со мной перестала переписываться и того раньше. Больше никого не осталось из моей родной семьи, в которой я вырос… Одному придется доживать свой век. Где теперь те люди, что праздновали Рождество 1498 года в Шинском замке? Все сгорело в пожаре времени… ушло, исчезло, погибло, как те разрушенные огнем покои, в которых спали, ели, радовались, любили. Только я еще жив, вернее, тень меня прежнего еще слегка колышется на дороге времени.

Сын сестры, рыжеволосый король Яков, он же мой племянник Джейми, успевший обзавестись набрякшими веками и потерять двух сыновей, жаждал появления очередного наследника. Его французская супруга опять ждала ребенка, и из-за этого Яков сделался вздорным. Глупо так вести себя, если хочешь принять разумное королевское решение. Шотландские пограничные земли выглядели гораздо живописнее, чем соседние унылые пустоши Англии, и для двадцатитысячной армии герцога Норфолка Эдинбург представлялся заманчивой и легкой добычей. Мы могли запросто нанести урон шотландцам, а им трудно было ответить нам тем же. Я предупредил племянника, что по-прежнему владею «оружием, покаравшим его отца», но он предпочел не услышать меня. В общем, я решил подождать до окончания сбора урожая. Затем герцог получит приказ выступать. Пока что он прозябал в опале в своих северных владениях. Бедный Яков. Он пожалеет, что отказался от встречи в Йорке.

Французы заключили мирный договор – поразительно, но факт – с турками! Да, Франциск с притворной скромностью отводил глаза, а тем временем Сулейман, раздвинув бедра Европы, победоносно вошел в ее сокровенные глубины и, надругавшись над Веной, помочился (в завершение начатой метафоры) прямо на царственную кровать Габсбургов. В сущности, именно Франциск услужливо откинул для него покрывала с европейского ложа.

Да, так мы узнали о Сулеймане Великолепном, халифе всех правоверных! Ведь Европа заключила его в тесные объятия! Говорят, этот правитель действительно велик – бриллиант своей эпохи, превосходящий благородством самого родовитого европейца, полководец, способный затмить блеском всех, кого мы могли припомнить со времен Ричарда Львиное Сердце. В 1521 году он завоевал Белград, а в следующем году разбил непобедимых госпитальеров, выманив их из островной крепости, хотя, как и подобает настоящему рыцарю, позволил им распоряжаться на острове Мальта. Более того, он даже любезно сопроводил их туда. В 1533 году брата Карла, Фердинанда, вынудили признать Сулеймана правителем Венгрии. И вот теперь – славный мирный договор с Францией, согласно которому французы получали право торговать во всех турецких владениях наравне с турками, а французским консулам разрешалось проживать там и действовать как «официальным защитникам» христианских святынь. А что же взамен? Что, интересно, пообещал Франциск в обмен на такие привилегии? Уж не Англию ли?

Да, Сулейман был жесток, ловок и умен. Он расширил границы Османской империи, добившись – с любезного приглашения Франциска – столь глубокого и основательного внедрения в старушку Европу, что она готова была треснуть по швам. Его тактика изумляла… и была весьма неординарной. К примеру, развлечения ради он взял и прислал мне крокодила.

Я получил известие, что зубастое чудовище доставлено в порт Дувра. Витиеватое послание гласило, что в знак великого уважения Великолепный халиф посылает мне ценный подарок и, поскольку мы уже почти соседи, а вскоре еще более сблизимся, желает, чтобы я воочию увидел одного из грозных воинов его империи, каковой служит образцом для подражания военачальникам Леванта. Эту тварь, с огромным трудом пойманную в дельте Нила, везли на север по воде – сначала на борту турецкой галеры, а потом, благодаря любезности Франциска, на французском корабле. До Сулеймана, мол, дошли слухи, что я содержу в Тауэре зверинец, и он также узнал, что в этой крепости есть ров, где рептилия может славно порезвиться. Мне лишь остается распорядиться, чтобы его кормили собаками и кошками.

– Крокодил? Уже в Дувре? – удивился я.

Неужели «гость» прибыл одновременно с этим письмом?

– Да, ваше величество, – с улыбкой подтвердил канцлер Одли.

– И что, он еще жив?

– Ему удалось пережить долгое путешествие, хотя он пребывает в плачевном состоянии.

– И теперь мы будем лечить больного крокодила? – возмутился я.

Проклятье! Какую дерзкую шутку выкинул Сулейман! Придется нянчиться с заморской тварью, изыскивать средства для того, чтобы она пережила суровую зиму… Ну и наглец этот турок!

– Как вы думаете, он не сдохнет в дороге до Лондона? – спросил я канцлера.

Любопытно, разумеется, посмотреть на живого хищника из Африки. Никаких трупов, избави Господи, не надо на мою голову больше призраков… Тише, память, молчи, образ Екатерины уже скрылся в туманной дымке времени. Меня тревожила гниющая плоть, а не погребенные останки.

– Выживет, если везти его аккуратно, тихим ходом. А как только рептилию доставят сюда, управляющий зверинцем вылечит ее.

В зверинце распоряжался странный тип по имени Руфус Квигли. Этот высокий, тощий и совсем еще молодой любитель животных, похоже, ценил своих подопечных больше, чем людей. Очевидно, он лучше понимал их. В Тауэре Руфус жил затворником, если не считать дикобраза и полуволка, с которыми он делил свой нищенский кров.

– Ладно, тогда прикажите, чтобы по дороге в Тауэр к животному относились со всей заботой.

Какая ирония! Королевская тюрьма станет надежным убежищем, местом спасения… для крокодила! Мне вдруг ужасно захотелось увидеть его, легендарного обитателя нильских вод…

Я самонадеянно рассчитывал, что когда-нибудь совершу удивительное путешествие. К великим пирамидам. К берегам Нила, где нашли в камышах младенца Моисея. К Гробу Господню. В благословенный город Иерусалим. Наступит день, когда я пройду по Крестному пути на Голгофу… Я так сильно хотел этого, что в глубине души был уверен: все устроится само собой. Морские странствия по-прежнему влекли меня, хотя юношеский задор остался в прошлом и я понимал, сколь труднодостижимы такие мечты. Вернемся лучше к действительности: для гигантского крокодила нужно помещение, опасного хищника надо кормить, ухаживать за ним и, наконец, позаботиться о его зимовке.

Согласно докладу Одли, клетку с этой зверюгой привязали ремнями к моей лучшей дорожной повозке. Ожидалось, что она прибудет в Тауэр в следующий вторник. К живому подарку прилагался цилиндр, запечатанный самим халифом. Он пожелал, чтобы послание прочли в присутствии «всех сановников». Похоже, история крокодила получит огласку на государственном уровне.

Тем временем управляющий зверинцем развил бурную деятельность. Я получил от него прошение. Дело в том, что в архивах хранились монастырские рукописи, и Квигли хотел ознакомиться с ними, дабы уточнить рацион и условия содержания рептилий. Меня изумило его рвение… Хорошо, что у меня в свое время хватило дальновидности и старинные свитки уцелели. Они могут принести пользу и преемникам Квигли.

И вот мы дождались обещанного развлечения. Хищная тварь сидела в чудовищном решетчатом ящике под крепостными стенами Тауэра. Мне и членам Тайного совета не терпелось увидеть крокодила, хотя все старательно делали вид, что лишь исполняют свой долг. Я пригласил Елизавету и Эдуарда посмотреть на заморское чудовище. А Мария заявила, что это ниже ее достоинства.

Какая глупость с ее стороны. Честно говоря, экскурсия в зверинец была долгожданным событием, я давал на нее разрешение лишь изредка, поскольку управляющий Квигли говорил, что частые посещения плохо сказываются на самочувствии животных.

Я уже упоминал, что моего отца интересовали разные виды животных, хотя и в символическом смысле. Сами по себе божьи твари не представляли для него ценности, он видел в них лишь отражение некоторых особенностей человеческого мира – заслуживающей уважения силы, царственности и так далее. Он получал много живых подарков от лордов и правителей, желавших угодить причуде короля. Вскоре после отцовской смерти почти все питомцы поумирали, – видимо, исчерпался приписываемый им династический символизм.

С тех пор зверинец пополнился новыми обитателями, попавшими туда случайно или волею печальной судьбы. В их числе были раненый волк, трехногая черепаха, слепая змея. В результате королевский зверинец постепенно превратился в звериную лечебницу Руфуса Квигли, где животные становились друзьями человека. Крокодил Сулеймана стал первым диким и свирепым хищником, попавшим в тауэрскую неволю за последние годы.

Столпившись вокруг ящика, мы почтительно следили за действиями господина Квигли. Он привел с собой нескольких силачей, одетых в толстые кожаные рубахи (очевидно, для защиты от зубов крокодила) и вооруженных длинными пиками и крепкими сетями. Из клетки не доносилось ни звука.

Вокруг меня собрались те, кому не терпелось услышать новости от Сулеймана, – мои советники и прочие придворные, озабоченные положением дел в иных странах. Говоря коротко и ясно: эти господа полагали, что необходимо быть в курсе происходящих за Каналом событий для поддержания воинственного духа. Некоторые придерживались противоположного мнения: не надо вмешиваться в хитросплетения иноземной политики, следует посвятить все свое внимание английским вопросам, особенно религиозному расколу, становившемуся день ото дня все более серьезным. Я имел решающий голос в обеих фракциях, держа их под контролем, однако они все чаще цапались друг с другом. Покуда я жив, их грызня будет ограничиваться забавными выпадами. Но Эдуард? Сумеет ли он справиться с задиристыми спорщиками?

Прежде чем рабочие железными ломами вскроют таинственный ящик, надлежало прочесть вслух письмо Сулеймана. Сломав печать (сделанную, в отличие от наших, из арабских смол), я развернул желтоватый пергамент (также необычного вида – должно быть, его изготовили из кожи животных, обитавших на Среднем Востоке) и прочел приветственное послание халифа:

Мы, Сулейман, султан Турции, наместник Аллаха на земле, владыка владык подлунного мира, властелин людских умов, царь верующих и неверующих, царь царей, император Востока и Запада, приветствуем высокочтимого и могущественного Генриха, короля Англии, Франции и Ирландии.

Желая заручиться Вашим неизменным благорасположением и благоволением к нам, мы посылаем Вам в дар живого зверя из наших владений. Подобно нам с Вами, он могуч, вынослив и долговечен, способен вынести любые ненастья и превратности судьбы. Благодаря коварству и могуществу сей исполин, равно как и мы, побеждает врагов. Предоставьте ему кров и, прошу Вас, признайте наши владения в Европе. Пусть мы и наши подданные покажемся поначалу такими же странными, как этот зверь, однако примите мои уверения в том, что и он, и мы способны жить и процветать в северных краях. Ваш избранный Богом брат Сулейман.

Каково! Дареному крокодилу уготовили видную роль – он станет символом левантийской живучести! Этот глупый турок не имел ни малейшего понятия об английских зимах, обрекающих африканца на жалкую кончину.

Свернув пергамент, я сделал знак вооруженным силачам.

– Освободите же наконец эту зверюгу.

Не теряя времени, меня обступили члены Тайного совета и заклекотали, подобно стае стервятников.

– Невыносимо, какая наглость! Дерзкий турок заявил о своих намерениях пролезть в Европу и надолго в ней обосноваться, – прошипел Генри Говард.

– Да, – поддакнул Стивен Гардинер, хитрющий епископ Уинчестера.

– В Европу он уже пролез, – проворчал я. – В тысяча пятьсот двадцать первом году он завоевал Белград, а в прошлом году едва не захватил Вену. Халиф давно бросил якорь в наших водах, однако многие из нас не замечают того, что творится под носом. А на самом деле перед нами стоит сложная задача – помочь ему убраться обратно в Азию.

– Сам Господь поможет ему в этом, – небрежно бросил Уильям Питри, мой министр.

– Чтобы совершилась воля Господня, понадобятся руки и ноги, – возразил Томас Сеймур. – И я готов предложить свои услуги.

– И я, – поддержал его брат Эдвард.

Бедолаги. На их долю не выпало войн, и они просто рвались в бой. Вероятно, жестоко лишать молодых людей шанса проявить себя в сражениях, в борьбе с тем, кого они полагают грешником и духовным врагом. Старики когда-то пытались отговорить меня от войны. И они были по-своему правы. Разногласия, возникшие у нас с Францией в 1513 году, теперь совершенно забыты. Главным тогда представлялось иное: мне необходимо было доказать себе, что я не трус и не отступлю перед опасностью. Иначе я не узнал бы собственную натуру.

Благоразумие проповедует предусмотрительность. Поживем – увидим. Выдержит ли дерзкий турок, как и нильская тварь, европейскую зиму? Пусть Карл заботится об этом чужаке. Это его трудности. Сулейман вторгся в его владения и даже претендовал на трон императора Священной Римской империи. Англии нет необходимости вмешиваться в их дела. К чему растрачивать пыл на чужих берегах? Ведь на родном острове уже скопились силы, жаждущие добиться власти, и они способны взорвать страну изнутри. Грядет религиозный раскол. Разве не благоразумно использовать их для заморской войны, раздробить ради грядущего спокойствия моего Эдуарда?

Затрещали и упали на землю последние деревянные стойки. Помощники отошли в сторону, а к ящику приблизился Квигли, издавая дикие кудахчущие звуки. Он нерешительно помедлил перед входным отверстием, перед темным безмолвным провалом. Зверь уснул или впал в оцепенение перед смертью?

– Война – это безумие, – прошептал Питри у меня над ухом.

Я понял его. Отчасти он прав. Но безумие многолико.

– Крайне безрассудно закрывать глаза, обнаружив опасность, – наставительно напомнил я ему.

– По-моему, рептилия больна, – озабоченно произнес Квигли. – Едва ли она вообще способна двигаться. Ей пришлось перенести труднейшее и долгое путешествие. Но полагаю, сладкая вода оживит ее.

Зрители разочарованно вздохнули. Им хотелось увидеть свирепого хищника, а не доходягу, истощенного и больного.

Елизавета приблизилась ко мне.

– Я с удовольствием буду навещать это удивительное создание, – сказала она.

Вот как? Это вместо усердных занятий?

– Нет, моя дорогая, – ответил я. – Вам подобает уделять внимание книгам.

– Но если я смогу помочь господину Квигли…

– Юная леди, вы хотите помогать в зверинце? Забросить ваши занятия, ваши…

– Мои занятия бесполезны, – заявила она. – Зачем они нужны? Мне не суждено править Англией, так же как и выйти замуж. Поэтому ваше величество может предоставить мне полную свободу. Я не представляю ни для кого опасности и совершенно никому не нужна, поскольку меня считают незаконнорожденной. Прошу вас, позвольте мне жить по моему разумению. Мне хочется ухаживать за бедной бессловесной тварью – так разве я гожусь на что другое? Уж вам-то от меня мало проку.

Ее дерзкий взгляд, бойкие замечания и насмешливое лицо – все это подхлестнуло мои подозрения. Она дочь Анны Болейн, мне никогда не забыть этого. Разве ребенок ведьмы может быть моим?

А вдруг Елизавете помог появиться на свет Марк Смитон? Некоторые шептуны подмечали ее сходство с ним. Они шушукались по углам – ведь если бы их болтовня достигла моих ушей, ее сочли бы государственной изменой. Разумеется, я узнавал о таких разговорах, но из вторых рук – благодаря подобострастным льстецам и сплетникам. Согласно их сведениям, Мария, к примеру, однажды заметила, что Елизавета похожа на «ее отца, Марка Смитона». Я не стал благодарить особу, доложившую мне об этом.

– Что значит «мало проку»? – возразил я. – Ваше место здесь, в моем сердце.

Мне хотелось, чтобы Елизавета относилась ко мне с дочерней привязанностью. Проклятье, я нуждался в том, чтобы мои дети любили меня! Сам я ненавидел отца; и вот, похоже, жизнь моя складывается так, что мои отпрыски, в свой черед, будут испытывать ко мне неприязнь.

– Мне нет места ни в чьем сердце, – ответила она. – Я не собираюсь ни с кем завязывать близкие отношения.

Бисеринки пота выступили на чистом лобике, а над ним пламенели рыжие, как у меня, волосы. Солнце уже поднялось высоко, начинался знойный июльский день, и вскоре на улице станет невыносимо жарко.

– Несмотря на вашу юность, вы так жестокосердны? – спросил я.

Она отвернулась в смущении; по правде говоря, мои слова прозвучали так, словно я просил ее о снисхождении. Да, если я и мечтал добиться чьей-либо любви, так это любви моих детей. Женщины больше не интересовали меня. С ними покончено.

Окружающие прислушивались к нашему разговору.

– Если вы желаете навещать эту тварь, – наконец сказал я, – то невозможно найти более разумной и доброй попечительницы. Только я прошу вас, будьте осторожны: когда крокодил окрепнет, к нему вернутся и его кровожадные хищные повадки. Никогда не приближайтесь к нему без сопровождения господина Квигли.

Далее я обратился к собравшимся:

– Итак, мы увидели, что смогли. Поистине, это грозный хищник, но ему необходим заботливый уход. Дадим крокодилу отдохнуть. – Я прикрыл глаза от слепящих лучей. – А нам пора найти защиту от палящего солнца. Поедем в Хэмптон… Я приглашаю всех присоединиться к застолью в банкетном доме. Проведем этот славный летний день согласно традиции.

Импровизированный прием стал, с моей стороны, первым искренним шагом к светскому общению после истории с Екатериной и… после зимних неприятностей. До сих пор я жил в неком оцепенении, надеясь, что мои чувства оживут. И вот сегодня мне захотелось насладиться великолепной погодой. Идея приятного отдыха в банкетном доме, пустовавшем уже несколько летних сезонов, привлекала меня, и я не рассуждал, правильно ли поступаю, улучшит ли это мое состояние, одобрят ли мое решение врачи.

Упомянутый дом стоял на вершине рукотворного холма в дальнем конце Хэмптонских садов. Анна задумала построить его в тот год, когда родилась Елизавета, но претворение в жизнь ее оригинальных замыслов потребовало много времени и труда, здание возводили больше года, а потом долго выращивали вокруг него экзотический сад. Только сейчас все приняло такой вид, о каком мечталось тем далеким летом… Тогда мне казалось, что мы с Анной Болейн никогда не расстанемся и в новом зале будет звенеть ее нежный смех…

Призраки, призраки. Я махнул рукой, словно убирая возникшую перед глазами паутину. Теперь меня со всех сторон окружала призрачная дымка, окутывая все, что вставало на моем пути.

Насыпной холм высотой в шестьдесят футов опирался на кирпичное основание. Землекопам пришлось изрядно попотеть. Сейчас его склоны покрылись густым травяным ковром, плодовыми деревьями – вишнями, яблонями, грушами, а также самшитами, миртами, лаврами и кустами гардении. Причудливо подстриженные ветки придавали им вид разных зверей и сказочных созданий. В саду находилась и своеобразная коллекция солнечных часов, обнаруженных мной в монастырях. Кроме того, его украшали забавно раскрашенные деревянные фигуры драконов, львов, единорогов, борзых, грифонов, украшенные щитами и символами королевских гербов. К вершине холма вела пологая аллея, вдоль которой росли маргаритки, бархатцы, львиный зев, розмарин, ромашки и лаванда. Ширина гравийной дорожки позволяла пройти бок о бок трем или четырем путникам, и, когда мы поднимались по ней, гости тянулись за мной длинной вереницей, словно дети, выведенные на прогулку.

Наверху красовался летний банкетный дом, построенный на прочном каменном фундаменте. Цветущие лианы красиво увивали лестницы и деревянные фахверковые стены, поднимаясь под крышу, поэтому внутри царила прохладная полутень, переливчатый изумрудный свет заливал зал, а слабо колышущаяся за окнами листва служила защитой от жаркого ослепительного солнца. Там мы прекрасно переждем дневной зной, потягивая вернейское, славное белое винцо.

Я успел отправить гонца с приглашением для придворных дам. При дворе сейчас остались лишь жены моих советников, камеристки и несколько фрейлин Екатерины.

Дамы явились почти в полном составе. Может, им не хватало развлечений или они обрадовались возможности провести день в обществе своих мужей? К нам присоединились молодая жена Брэндона Кэтрин, Джоан Денни, Джоан Дадли, супруга Эдварда Энн Сеймур и Мэри Говард, вдова Генри Фицроя.

Я позавидовал счастливым парам. Ведь, в сущности, только этого я и хотел: всю жизнь быть верным мужем любящей жены. Почему мне отказано в этом? Но зависть является грехом, да, смертным грехом. «Не желай жены ближнего твоего… ничего, что у ближнего твоего». Чужой жены я не желал, позарился на чужое счастье… Однако и этого нельзя.

Гости запросто устраивались на уютных диванчиках, располагающих к приятному общению. Здесь не соблюдались церемонии, которые предписывали строгое распределение мест. Все могли чувствовать себя свободно и делать то, что хочется.

Совсем другое дело карнавалы или вычурные официальные приемы, которым я отдавал предпочтение во времена юности. Теперь я все больше ценил уют, непринужденность, вольную, ни к чему не обязывающую обстановку. И сожалел о том, что так долго не замечал в своем окружении людей, которым требовались покой и удобства. Ведь среди придворных полно было пожилых толстяков, стариков с больными суставами и объемистыми животами. Бедняги, они-то наверняка считали мои балы настоящей пыткой.

– Я рад приветствовать вас в банкетном доме, – сказал я, поднявшись и обводя рукой просторный зал. – Чудесный день, прекрасное общество… Все сложилось как нельзя лучше. Нам прислали клубнику из сада Уильяма Паулета и с полей, раскинувшихся на холмах близ Холборна. Мы можем освежиться вернейскими и оснейскими винами из винограда, выращенного в Эльзасе, и…

– Лакать французскую кислятину? Ни за что! – перебил меня Томас Сеймур, тряхнув густой, блестевшей в солнечных лучах каштановой шевелюрой. – Разве подобает нам, англичанам, быть столь неразборчивыми в выборе напитков? Ведь французы заключили еретический союз с турками. Так неужели же мы будем пить их вино? Я возражаю!

Он перевернул свой кубок. Земляной пол быстро впитал золотистый напиток.

Остальные гости в смущении смотрели на меня. Сеймур стоял, ожидая моего отклика.

– Садитесь, Томас, – кивнул я ему и обратился к остальным: – Он прав. Политические события омрачают безоблачную прелесть этого дня, но наша жизнь немыслима без них. Турки прислали нам крокодила в знак признания нашего владычества. Французы помогли перевезти их подарок. Что тут скажешь… Будем ли мы пить их вино?

После моих слов все гости, словно по команде, опрокинули кубки. Раздалось дружное журчание. Казалось, отряд стрелков решил облегчиться на привале.

– Меня радует ваше единодушие. Но теперь нам придется страдать от жажды, – рассмеялся я.

– Английская вода гораздо лучше утолит ее, – усмехнулся Сеймур.

– Верно, – поддержал его нестройный хор голосов.

Ах, с каким жаром они выразили согласие! В увитом зеленью зале легко и приятно проявлять воинственность и представлять будущие славные подвиги.

– Так вы готовы сражаться против позорного нечестивого союза, если возникнет необходимость? – поинтересовался я.

– Да! Да!

Они рвались в бой, жаждали посвятить себя великому делу. И эта война должна быть таковой, в отличие от мелких стычек на границах или между религиозными фракциями. Появление турка стало ответом на христианские молитвы.

– Тогда я призову всех вас, когда настанет время двинуть наши силы на Францию. Отлично, так и порешим. А теперь угощайтесь клубникой, – предложил я.

Совесть моих соратников успокоилась, и, воображая картины будущих подвигов и последующие триумфальные победные марши, они отдали должное скромным радостям летнего дня.

Впрочем, многие не желали воевать с Францией; они считали такую войну глупой тратой времени и денег, погоней за устаревшей мечтой. Прошли те времена, говорили они, когда пересекались интересы Англии и Франции, допускавшие планы захвата больших провинций. Ибо тогда независимые герцогства Бретань, Бургундия и Аквитания еще не присягнули на верность французской короне.

– …Как в те времена, когда Нортумберленд и палатинское графство Дарем, мелкие независимые владения, еще не подчинились королю Англии, – мрачно произнес сидевший рядом со мной Уильям Педжет.

Наш снискавший популярность господин секретарь с его кроткими манерами принадлежал к «новому поколению», вызывавшему жгучую ненависть традиционалистов. Он не кичился прославленными предками и ратными подвигами и, в сущности, не имел никаких заслуг для получения столь высокой должности, за исключением собственных порядочности и здравомыслия. Поскольку его не привлекали рыцарские истории, он считал войну с Францией исключительно досадной неприятностью.

– Главное – практическая выгода, – поддержал его Томас Райотесли, льстивый ставленник епископа Гардинера. – А война для нас в данный момент нецелесообразна. И на что, собственно, мы можем рассчитывать?

– Обломаем алчным французам зубы, пусть подавятся ими, – пылко вскричал Генри Говард.

Последнее время он был взвинчен. Парень сильно изменился после смерти моего сына, ведь они дружно жили в Виндзоре, сражались на поединках, слагали баллады. Лишившись душевного равновесия, Генри стал безрассудным и вспыльчивым и, тоскуя в дворцовых апартаментах, готов был вызвать на поединок всех и каждого. Его горячую головушку уже пытались остудить в тюрьме Флит. Да видно, мало его там подержали. Наверное, ему не помешает порезвиться под градом французских ядер.

– Может, Рисли, вы не желаете потратиться на Францию, чтобы хватило монет на чеканку вашего нового имени? – задиристо спросил Генри.

Говард пошутил по поводу того, что советник переиначил на французский манер свою незатейливую английскую фамилию. Это была старая история; Рисли стал Райотесли, подобно тому как Буллены превратились в Болейнов. Когда же мы перестанем считать образцом совершенства мнимую легкость и изящество французов, их языка, манер и стиля? Тьфу, мы по-прежнему страдали треклятой французской болезнью. Именно галломания стала нашей ахиллесовой пятой!

Рисли-Райотесли был слишком умен, чтобы заглотить столь грубую наживку. Более того, Генри Говард, при всем своем знании греческой истории и верлибров, порой вел себя с людьми как наивный ребенок.

– Мне не жаль израсходовать деньги на французов, – вежливо ответил Райотесли, – но глупо тратить на них жизнь таких, как вы, героев. Нам нужны любимые поэты, ну хоть один-другой, нужны творцы, даже те, кто подражает изнеженным французам… причем берет с них дурной пример.

Лицо Говарда вспыхнуло, и рука потянулась к шпаге.

– Воевать надо с шотландцами, – вмешался епископ Гардинер. – Да, именно скотты лишают вас законного титула императора Великой Британии. Вам уже подчиняются Уэльс, Корнуолл и Ирландия. Артачится лишь Шотландия. И мне лично хотелось бы видеть ее… вот такой раздавленной…

Он вдруг снял с плеча Генри Говарда напившегося комара, сонно ползавшего по парчовому камзолу, и с последними словами звонко припечатал его к столу, не побрезговав испачкать ладонь брызгами алой крови…

– Война против шотландцев будет весьма целесообразной, – заключил он с мягкой улыбкой.

Пожалуй, я назвал бы Гардинера самым умным, самым жестким из моих советников, но до странности лишенным причуд, поэтому мне так трудно описать его натуру. Он не отличался утонченными манерами – я не могу представить, чтобы Уолси или Кранмер позволили себе вот эдак раздавить на столе букашку.

– Более целесообразно сначала победить Францию и тем самым навсегда оскопить Шотландию, – заметил я, сделав знак слуге убрать со стола кровавую лужицу.

– «Кто Францию задумал победить, сначала должен скоттов усмирить», – процитировал Райотесли известную поговорку. – Я согласен с епископом Гардинером.

Вкрадчивый Райотесли всегда пользовался чужим умом, не осмеливаясь высказать свое личное мнение. Сэр Джордж Благги, один из моих ближайших придворных, сочинил про него язвительный стишок:

Пусть род его жалок и доля низка,

Он к солнцу с отменным упорством ползет,

Рядится он в атлас, насмешки терпя,

И дьявольских козней сеть лестью плетет.

Кроме того, его еще обвиняли в измене и так далее. Но правда заключалась в том, что Благги сочинил лестный портрет; для таких изощренных пороков Райотесли просто не хватило бы воображения.

Это пятно крови… Она растеклась и загустела…

– Можно ли забыть, что французы предали христианский мир? Заключивший договор с неверными сам подписался в вероломстве! И в конечном счете это главный вопрос! – отрезал Говард. – Разве у нас есть выбор? Можем ли мы уклониться от войны с ними?!

– Но выбор противника есть всегда, – напомнил я ему. – Если вы полагаете иначе, то, пожалуй, действительно заслужили прозвище «глупейшего гордеца в Англии».

Запах крови… свежей, еще теплой крови, только что высосанной из Говарда… Кровавое пятно поблескивало на столе… Какой же прогорклый, гнилой запашок… Куда запропастился слуга? Мне стало тошно. Потом я заметил еще кое-что: на шее Говарда, где эта тварь недавно кормилась, надулась здоровенная кровавая капля, готовая пролиться…

Много ли крови в нем? Много ли нужно насекомых, чтобы высосать ее всю? Удалось бы букашкам обескровить его, если бы они покрыли все его тело? Некоторые говорили, что я наслаждаюсь кровавыми зрелищами, что я кровожаден. Ох, не знали они, как я ненавижу кровь, ненавижу ее запах, ее цвет…

Свежий ветерок шевелил листву за стенами тенистого зала. Но внутри, как я с содроганием заметил, меня опять окружали кровавые призраки. Из всех пор клубники сочился мерзкий алый сок, пачкая мои пальцы липкой… Собрав всю свою волю в кулак, я боролся с нарастающим ужасом.

– Честь выбирает поле сражений, – упорствовал Говард.

Говоря, он продолжал возбужденно вышагивать и жестикулировать, и кровавая капля, наконец упав на его тонкую летнюю рубашку, расплылась по ткани ярким красным цветком.

– Тогда вам придется последовать за вашим отцом в Шотландию. Навестите его осенью, поможете нам сокрушить короля Якова, – повелительно произнес я.

Это можно было рассматривать как приказ.

Но вот появился слуга и салфеткой, пропитанной розовой водой, стер кровавое пятно со стола. Тошнота отступила, подобно отливу, освобождая от противной дрожи сначала гортань, потом грудь, потом руки. Я обмяк в кресле. Эти приступы изнуряли и опустошали меня. Мне нужно было подкрепиться вином.

В Англии пили не только французские вина. Из долины Рейна нам поставляли германское вино. Я приказал принести его. И разумеется, мне тут же принесли на пробу большой кубок с ароматным напитком золотисто-соломенного цвета.

– Давайте отведаем вина с виноградников леди Клевской, – сказал я. – Ваше предложение пить английскую воду патриотично, но, боюсь, так можно подцепить дизентерию.

Более того, те, кто хотел жить, вообще не рисковали пить воду.

На столах появились бутыли с рейнским, и вскоре все, в том числе дамы, подняли наполненные кубки.

Как хороши молодые леди в летних платьях в цветочек среди яркой, залитой солнцем зелени! Легкая тень падает на милые улыбающиеся лица… О нет, женщины больше не волновали меня. Я не испытывал возбуждения при виде их прелестей. Ниже пояса я стал прахом, и сердце мое онемело, а душу разъедала горечь. Увы, глупейшим образом я растратил на коварных изменниц свою жизнь и сейчас испытывал отвращение, вспоминая о них. Я не собираюсь углубляться в подобные воспоминания, нет, слишком они отвратительны…

– Слушайте, я знаю хитрую загадку! – воскликнул Джон Дадли.

Рейнское вино начало действовать, и мужчины, прекратив рассуждать о чести, перешли к фривольным шуткам.

– Тогда загадывайте, – поддержал его Энтони Денни.

Денни и Дадли были похожи, как два желтка в одном яйце, и даже у их жен были одинаковые имена – Джоан.

Сосуд я имею

Округлый, как слива,

Он влагой блистает,

Сокрыт волосами,

Но часто бывает,

Что сок свой соленый

Он щедро сливает.

По мере декламации его голос становился все громче. Каждую строчку встречали одобрительным визгливым смехом.

– Вы узнали ее, часом, не в Колчестере? – с раскатистым хохотом спросил Том Сеймур.

– Устрицы еще не обзавелись волосами, – возразил Дадли. – Ну что, кто придумает ответ?

– Я знаю, – хвастливо заявил Ричард Ричи. – Это одна из клоак Уолси за Хэмптон-кортом. Там округлые сосуды… разумеется, влажные – в них же стекает вода. Они поросли, словно волосами, длинными водорослями…

– Я не говорил, что это похоже на волосы, сказано было, что это сокрыто волосами, – замотал головой Дадли.

Дальнейшие догадки вызвали смешные замечания, непристойные аналогии и такие же сравнения. Меньше всего, очевидно, всем хотелось услышать правильный ответ.

Но он напрашивался сам собой, ибо правда, истинная правда заключается в том, что женское лоно является воплощением клоаки, темной, полной грязной слизи и отвратительной заразы. Под милыми и чистыми дамскими нарядами, там, откуда ноги растут, скрываются зловонные дыры…

– Нет, господа, ответ прямо на ваших лицах, – провозгласил Дадли. – Ваши глаза.

Компания издала дружный стон.

– А я знаю другую загадку, – заявил Райотесли. – «Ноги длинны, да бедра кривы. Голова так мала, что глаза не поместились».

Отгадкой оказалась пара щипцов.

Том Сеймур продекламировал:

Крутобока груша зеленела

И, как бочка, быстро располнела,

Ну а схватит кто ее за хвост,

Запоет, заголосит она, как дрозд.

– Давайте-ка отгадывайте… если вы…

Он с самодовольным видом откинулся на спинку кресла, видимо мысленно договорив: «…такие же умные, как я».

– Может, змея какая-то? – робко предположил Кранмер.

– Что ж, вы на верном пути, – одобрил загадчик.

– Угри, к примеру, любят музыку, – добавил Кранмер. – Они заплывают прямо в сети поющих рыбаков.

– Но я не говорил, что этот объект любит музыку, – парировал Сеймур.

– А я полагаю, что это колокол, – встрял старый Энтони Браун.

– Верно, – раздраженно бросил Сеймур.

Он думал, что его загадка очень сложна.

Покачиваясь, с кресла поднялся сэр Фрэнсис Брайен. Его, как я заметил, сильно разобрало от рейнского.

Где за стогом сена ворох,

Спал спокойно гладкий боров.

Я за стог тот заглянул,

Шею соне враз свернул,

Кровь всю высосал потом,

Пусть спит дальше смертным сном.

Он важно раскланялся, считая себя очень остроумным.

– Гладкий боров? Что же это такое? – удивился Дадли.

Опять пошли в ход разнообразные непристойности, но в голове у меня звенел лишь конец загадки: «Шею соне враз свернул, кровь всю высосал потом, пусть спит дальше смертным сном». Я понял, что эти намеки адресованы мне и выражают общее мнение о короле!

– Довольно, – прервал я говорунов. – Прекратите непристойные шуточки!

– Да это же всего лишь бутыль вина, – обиженно возразил Брайен.

– Все равно, ваши игры омерзительны, – заявил я. – Не желаю больше слышать ничего подобного.

Глупые изменники. Я окружен ими.

– Позвольте, ваше величество, я оглашу загадку другого сорта? – спросил Гардинер и, не дожидаясь дозволения, начал:

Бог того не видит вовсе,

Король видит изредка,

Мы же видим тут и там.

Что же не дано царям?

– Зловонный нужник, – брякнул Фрэнсис Брайен.

– Трудноразрешимая задачка, – хмыкнув, заметил Эдвард Сеймур, добросовестный льстец.

Сам он с трудом справлялся с самым пустяковым заданием, но брался за все с чертовски умным видом.

– Незаслуженная награда, – дипломатично предположил Уильям Педжет.

– Все не то. А отгадка – просто «ровня», царям трудно встретиться с равным, а Богу вообще равных нет, – пояснил епископ Гардинер.

О да, самое время перейти к льстивым похвалам!

Джон Рассел (удачная досталась фамилия этому скользкому, как змея, новому лорду – хранителю малой печати, подтверждаемая еще и каштановой шевелюрой)[138] взмахнул рукой и прошелестел:

Высок и могуч богатырь,

Одет он в зеленый наряд,

Король с королевой не сладят с ним,

Смущенно отводят взгляд;

Восточный мудрец познал его суть,

Не звериной природы она,

Хоть в ветвистых рогах голова.

Король… королева… рога… рогатая голова… Да как он смел так высмеять меня? Неужели никто здесь не испытывает почтения или страха перед королем?

– Я изумлен вашим змеиным остроумием! – отрезал я. – Достаточно, мы не желаем более слышать ни загадок, ни отгадок!

– Но это же просто дуб! – выкрикнул он, пытаясь оправдаться.

«Мои любимые деревья», – лепетала она. О мерзость, мерзость! Как славно шелестели дубы за окнами той уютной опочивальни… но теперь их красота навеки утрачена для меня, осквернена блудницей Говард.

– Если всем надоели загадки, то давайте перейдем к поэзии, – предложил Томас Уайетт. – Может, посочиняем благозвучные стихи? Я начну, задав первые рифмы, потом кто-то добавит к ним следующие строфы и так далее – пока не получится целое стихотворение.

Наш блистательный поэт вопросительно оглядел гостей, впрочем не меньше талантов он проявил и на дипломатическом поприще. Я частенько посылал его в Европу с важными миссиями.

Я одобрительно кивнул ему. Настроение мое совершенно испортилось, но я надеялся, что новая игра отвлечет меня. И Томас начал:

Прячет темница

Цвет юной девицы,

Душа моя любви полна…

Фрэнсис Брайен легко продолжил:

Но за темной околицей

Живот ее расстроился,

И ветры зловонно пустила она.

Что за непристойности в присутствии дам! Среди нас такие добродетельные и родовитые леди, как Джоан Дадли, Джоан Денни, Кэтрин Брэндон, Анна Сеймур. Их души чисты и непорочны!

Терпение мое истощилось. Медленно поднявшись, я обрушил на Брайена всю силу накопившегося раздражения.

– Убирайтесь! – воскликнул я. – Более вам не будет места за нашим столом. И не надейтесь в дальнейшем на благоволение с моей стороны.

Он слишком хорошо знал меня, чтобы спорить или оправдываться. Молча поклонившись, Брайен покинул зал.

Но вот развеялось воспоминание о его убогой шутке, и все вновь ощутили прелесть чудесного летнего дня. Настроение наше улучшилось благодаря славным народным песням «Кончина и похороны малиновки», «Мышь и мышелов», «Юная молочница», «Черная ворона».

Вдруг тоненький голосок Елизаветы запел шотландскую балладу:

Бесси Белл и Мэри Грей,

Две красивые юные девы…

Девочка сидела далеко от меня, и я совсем забыл, что она тоже присутствовала на приеме.

Бесси в сторожке жила у ворот,

А Мэри – в замке большом,

Бесси утра с печалью ждет,

А Мэри спит сладким сном.

Я был ошеломлен. Как посмела Елизавета принародно бросить мне вызов, напомнив о своих правах, и обвинить меня перед двором в том, что ей приходится вести жизнь, недостойную принцессы? Ведь всему миру известно, что она незаконнорожденная, ведьмина дочь, и ее титулуют «леди» лишь потому, что я любезен и добр! И вот как она решила отблагодарить меня!

– Вы можете продолжать следить за воротами в Хатфилд-хаусе, – тихо произнес я, – завтра же вам надлежит вернуться туда. Я огорчен тем, что вы не сумели подобающе вести себя в королевских садах Хэмптон-корта.

Гости за длинным столом хранили гробовое молчание. Диалог шел только между мной и Елизаветой, сидевшей шагах в тридцати от меня.

– Вы позволите Роберту поехать со мной? – спросила она. – Тогда мы сможем по очереди сторожить садовые ворота.

Я глянул на молодого Роберта Дадли, миловидного парня с синей лентой в пышных каштановых волосах.

– Нет, – сказал я. – Тогда ваши занятия превратятся в игру.

Его лицо омрачилось, Елизавета же не показала своего огорчения. Видимо, у них завязались добрые отношения. Вот и славно. Значит, расставание будет для них уроком.

– Очень хорошо, – сказала она. – Жаль, конечно, что я теперь не смогу ухаживать за крокодилом. Трудно жить в изгнании, вдали от родных, привычных мест. Я буду молиться о здоровье бедного животного. Пусть толстая кожа и хитроумие защитят его от недоброжелателей.

Боже, до чего она довела меня! Ее слова не по-детски язвительны. Да, она вкрадчива и опасна, как любой взрослый претендент на трон. И следовательно, она враг моему Эдуарду.

– Вы можете удалиться, – сказал я. – Вам совсем не обязательно искать предлог, чтобы покинуть наше общество.

Однако, глядя, как она уходит, я испытал душевную муку. Кто объяснит человеческую душу? Мария, мой первенец, долго оставалась для меня единственным ребенком, и ничто не могло изменить моей любви к ней. Эдуард стал долгожданным подарком, о котором я неустанно молился. А Елизавета? Изначально ее рождение принесло разочарование – второй никчемный младенец женского пола, да еще от порочной матери. Тем не менее – совершенно непостижимо – она интересовала меня больше остальных. Возможно, потому, что она одна из троих моих отпрысков не боялась меня. А в сущности, чего ей страшиться? Ее, единственную из моих подданных должно быть, не коснулся пока мой гнев. Я не мог наказывать ее. Уверенный в ее незаконнорожденном положении, я так и не отрекся от нее. Короче, все худшее для нее уже произошло, и она понимала это. Как и я.

Гости тактично не сводили глаз с клубничного десерта. Домашние ссоры смущают посторонних, особенно если неладно в королевском семействе. Никакие стихи или рейнские вина не могли уже спасти этот омраченный день. Хорошо, что он подошел к концу.

116

Усталое лето тащилось к поре увядания. В конце августа засуха охватила Уорикшир и Нортгемптоншир, и священники уже поговаривали о древней традиции всенародного паломничества – дабы молить Деву Марию о заступничестве. Должен ли я запретить это? Не будет ли разрешение уступкой папской власти? Мы с Кранмером посовещались и пришли к выводу, что Богоматери, в отличие от иных святых, такую честь оказать позволительно. В конце концов, даже Христос почитал Марию.

– А как продвигается ваша работа над «Книгой общей молитвы»?[139] – спросил я, зная, что он уже давно трудится над ней.

– Продвигается, продвигается успешно. А как поживает ваш «Требник»?

Я занимался составлением основных молитв на английском, а также на латинском языках, дабы удовлетворить запросы как ученых, так и малограмотных верующих, и собирался издать их. Помимо того, что я имел личное право «Imprimatur», мне не требовались одобрительные «Nihil obstat»[140] римских цензоров. По правде говоря, я с удовольствием трудился над этим требником.

– Он почти закончен, – сказал я. – Полагаю, в будущем году его уже напечатают.

– Поистине, способности и усердие дарованы вам свыше, – сказал он, покачав головой. – Этому можно только позавидовать.

– И я восхищаюсь вашими талантами, Томас, – правдиво ответил я, искренне считая редкостью как его душевную чистоту, так и тонкое понимание стиля и толкования слов.

Многим кололи глаза не только дарования Кранмера, но и его добрые отношения со мной. Одни стремились опорочить его, исключительно из злобы и ненависти. Другие считали опасным, полагая, что он строит сходни для протестантизма. Им казалось, что если сбросить их в море, то еретики не проникнут на борт надежного корабля Англии. А натуру самого Кранмера так мало затронул первородный грех (на редкость поэтично описанный им в «Книге общей молитвы»), что он даже не задумывался о защите от врагов и едва ли вообще осознавал, что они у него есть.

– Мне приходится возделывать лишь церковный сад. А у вас бездна разных забот. Как вы умудряетесь одновременно готовиться к войне с французами и писать молитвенные или образовательные труды?

Он явно вспомнил «Азбучный катехизис, изложенный его королевским величеством» – своеобразный начальный учебник по чтению, когда-то составленный мной на досуге.

Мне было нечего ответить, ибо я не знал, как мне удается успешно проворачивать такую уйму дел. Хотя порой одни занятия мешали другим, и в работе над молитвенником я не мог думать о том, много ли палаток понадобится для европейской военной кампании.

– Сам удивляюсь, – признался я. – Но к счастью, успеваю все, иначе Англии понадобилось бы шесть королей.

Шесть королей. Совет шести королей. Именно об этом приходилось размышлять из-за малолетства Эдуарда. Выходки непослушной Елизаветы обременили меня заботой, от которой мне хотелось отмахнуться, но… Доживу ли я до 1555 года, до восемнадцатилетия Эдуарда? В этом возрасте я сам стал королем. Сейчас малышу всего пять лет. А другие мои отпрыски хорошо укоренились, и их рост может лишить жизни моего Эдуарда. Мария уже взрослая и, несмотря на внешнее смирение, способна многого достичь в католических кругах. Елизавета обладает несомненным умом и привлекательностью. Вдруг она вынашивает тайные честолюбивые планы? Эдуард находился в опасном окружении, ему многое угрожало.

Я должен обеспечить ему надежную защиту, чтобы он спокойно достиг зрелости. Даже если меня уже не будет. Никто не спорил с тем, что «новое поколение», наши ученые и верные придворные, по праву уважаемые и титулованные мной, склонялись к протестантизму. И Эдуарду, разумеется, придется осваивать новые пути, дабы успешно руководить этими людьми. Поэтому, подавив опасения, я смиренно назначил для его воспитания двух гуманистов – Ричарда Кокса и Джона Чика.

Кроме того, я начал втайне составлять список советников для наставнической помощи Эдуарду. Конечно, никакого лорда-протектора не нужно, ибо история уже дала нам печальный пример – Ричард Плантагенет показал, как протекторы расправляются с теми, кого призваны защищать. Наш совет будет составлен из равных. И я изложу свою волю в завещании. Мое завещание…

Мне совсем не хотелось думать о том, что я не протяну следующие тринадцать лет. Отвращение вызывали не только мысли о смерти, но и порожденная ими тошнотворная слабость. Я убеждал себя, что просто принимаю меры предосторожности, но это не означало, что я молчаливо смирился с близостью кончины. Молодые короли не раз гибли в сражениях, да и я готов рискнуть и принять участие в баталии… как говорится, рискуя своей жизнью.

Посмею ли я признаться в этом? Я желал осуществить давние военные планы, ради исполнения которых когда-то связывался с Фердинандом и Максимилианом. Но на сей раз я буду хозяином положения, без обманчивых союзников с их проволочками. Да, я не собираюсь повторять оскорбительные ошибки тридцатилетней давности, что ослабили нашу военную мощь. Я возьму города Пикардии, которые давно мечтал завоевать, и, добавив их к Кале, основательно увеличу владения Англии на французском побережье.

Жизнь будет идти своим ходом, но я умело направлю ее в нужное русло. Рано посвящать кого-то в мои замыслы. Я с наслаждением представлял возможности, которые откроются передо мной благодаря осуществлению этих грандиозных планов.

Между тем полным ходом шла наша подготовка к показательной порке шотландцев. Мы не делали из нее тайны. Вот соберут они урожай зерновых, дабы не вымер к зиме их скот, и тогда мы нанесем решительный удар.

В августе я приказал войскам вступить в пограничные графства, и скотты разбили их при Хаддон-Риге, неподалеку от Бервика. В плен попало шестьсот человек, включая их командующего сэра Роберта Боуза. Должен признать, такого мы не ожидали. Непредсказуемые дикие горцы вечно преподносили нам сюрпризы. Стоило подумать, что они обессилели, притихли и успокоились, как они вскидывали голову и жалили, подобно гадюке.

В ответ я велел Норфолку преследовать их. Впервые после позора, в коем была повинна (нет, рука не поднимается писать ее имя) его племянница, я послал к нему гонца с заданием. За компанию со своим вспыльчивым сынком Генри он поджег десятка три городов, в том числе и на равнинах Келсо и Роксбурга. Но то были неубедительные, по-женски мягкие меры. Меня это только огорчило. Я дал приказ разгромить шотландцев, а не щелкать их по носу или наступать им на мозоль.

Однако Яков по непонятным причинам воспринял эти поджоги как призыв к войне. Его честь требовала удовлетворения. Он собрал войско, хотя его знатным подданным не хотелось сражаться за короля, не ценившего их заслуг. Пограничных лордов и баронов вроде Аргилла и Морея обидело жестокое и изменчивое обхождение Якова, и в итоге уже в Лодере шотландские солдаты отказались идти дальше на юг и разошлись по домам.

Пришлось собирать другую армию, и стараниями кардинала Битона через три недели шотландцы вооружили десять тысяч воинов. Ох уж этот кардинал! Папа Павел III поручил ему издать в Шотландии буллу, предающую меня анафеме. Как же я ненавидел его! Кардиналы, по-моему, назначались Римом исключительно для того, чтобы терзать меня, не давая ни минуты покоя в этой жизни.

Во главе той армии встал Оливер Синклер, фаворит короля. Яков любил его больше женщин, тем самым порождая презрение и насмешки. Ненавистный Синклер не обладал военными талантами. У залива Солуэй-Ферт, на юго-западе Шотландии, Яков внезапно решил покинуть свои войска, заявив, что пойдет на Англию из Лочмабена во время отлива. Неужели он считал, что Синклер способен самостоятельно руководить сражением? Непонятно, о чем он думал.

Мы быстро подготовились к бою. На берегу Солуэя скоттов ждали три тысячи англичан под командованием сэра Уортона, заместителя главы пограничных графств. Имея численное превосходство, Уортон решительной атакой разметал строй шотландцев, загнал их в болото, а его воины либо добивали их копьями и мечами, либо предоставляли им выбор: сгнить в болотной трясине или утонуть в речных водах. Были взяты в плен двенадцать сотен врагов в придачу с Синклером. Шотландские солдаты, набранные в основном в пограничных землях, будто бы с извращенным удовольствием наказывали собственного короля, сдаваясь в плен без боя. На нашу сторону перешли многие дворяне, склонные к протестантизму. Перед нами открывались широкие горизонты.

Но Господь приберег для нас еще более замечательный подарок. Услышав о поражении, король Яков угас как свеча. Говорят, он сказал: «Оливер бежал? Какой позор! Оливер взят в плен? Все потеряно!»

Переживая свое жалкое поражение, он укрылся в Фолклендском замке. Его жена ходила на сносях, но это никак не могло обнадежить его. Сыновей он уже потерял, а любой ребенок, родившийся после такого поражения, будет обречен.

Родилась девочка. Услышав об этом, он заявил: «Не все ли равно? Стюарты начали с дев, девами и закончат». Потом отвернулся к стене и, пробормотав: «Проклятье! Проклятье!» – отошел в мир иной. Яков не дожил до своего тридцать второго дня рождения. В качестве наследницы он оставил младенца недельного возраста. Ее крестили Марией и объявили будущей королевой Шотландии.

117

Какая неожиданная и редкостная удача! Последние события я мог воспринять лишь как дар свыше, очевидно, Господь наконец внял моим молитвам и позволил мне погреться в лучах его благосклонности.

Шотландия стала моей – ценой пограничной стычки! Мне не пришлось раскручивать хитроумную военную кампанию, тратиться на провиант и прочее полевое обеспечение. Сэр Уортон с его трехтысячным войском преподнесли мне Шотландию на блюдечке, словно она безропотно подчинилась божественному эдикту.

Я стал сюзереном Шотландии. Едва успевшая родиться шотландская королева приходилась мне внучатой племянницей. Я могу выдать ее замуж за моего Эдуарда. Идеально! Да, это не что иное, как часть божественного замысла. Раньше он скрывался за темной завесой, и я блуждал в тумане, упорно пытаясь постичь волю Господа, следовать ей, не получая видимых знамений, руководствуясь лишь собственным разумением. Наконец я дождался вознаграждения, дымка рассеялась, и мне открылся истинный путь. Я вдруг чудесным образом приблизился к заветной цели.

Шотландия и Англия объединятся. Эдуард унаследует трон Великой Британии, будет правителем Шотландии, Ирландии, Уэльса и Англии. В детстве мне пришлось искать убежища в Тауэре, спасаясь от восставших корнуолльцев, а своему сыну я передам тронную власть над тремя государствами. За одно поколение из мелкопоместных правителей Тюдоры превратились в императоров. Благодаря мне…

Шотландия принадлежит нам! Моя Шотландия! Я буду для нее добрым и благородным супругом, каким был для всех моих жен. Буду уважать ее интересы, почитать ее. Никаких расправ с пленными, никакого (публичного) злорадства по поводу кончины короля Якова! Напротив, я дал указания сочувствующим протестантизму и побывавшим в нашем плену пограничным лордам «склонить к освобождению» лоулендских и хайлендских шотландцев, убедить их в преимуществах будущего союза с Англией. Им следовало вернуться в Эдинбург и действовать там согласно нашим общим интересам.

Я решил судьбу юной королевы и издал указ (как ее дядя и опекун) о заключении в Гринвиче предварительного брачного договора Марии с Эдуардом.

История вышла на второй виток; события никогда не повторяются в точности, но складываются сходным образом в загадочную картинку. В 1286 году король Шотландии Александр III умер, оставив наследницей шестилетнюю внучку, так называемую Норвежскую деву. Король Англии Эдуард I, претендовавший на владычество в Шотландии, незамедлительно добился обручения девы Маргарет с его сыном Эдуардом. Однако девочка умерла во время путешествия из Норвегии в Шотландию, в связи с чем провалился план мирного и естественного объединения двух стран. Но на сей раз нам не помешает ничья смерть, на сей раз все, как говаривал Мор, «пройдет под веселый звон свадебных колоколов».

Пленных шотландских дворян доставили в Лондон, и они отпраздновали с нами Рождество в Гринвиче. Я ознакомил их с моими условиями, соответствующие бумаги будут доставлены сломленному и пребывающему в замешательстве правительству Шотландии. Они признали в моем лице «истинно и законно титулованного короля, исполненного королевского величия, коему ниспослана верховная власть над Шотландией, в отличие от незаконно узурпировавшего шотландский трон покойного короля», и одобрили мои своевременные (в силу безграничной милости Господа) и «уместные намерения восстановить вышеупомянутый законный титул». Кроме того, следовало незамедлительно обручить Эдуарда с новорожденной королевой Шотландии и доставить ее в Англию, дабы она воспитывалась в Лондоне. Таковы были мои требования, и после того, как шотландские лорды поклялись принять и исполнить их, я освободил пленников, отпустив обратно на родину. Там им предстояло трудиться на мое благо, – впрочем, для укрепления их клятвы мы заранее взяли заложников из их владений. Дабы королевские лошади не пугались наших необузданных «гостей», я поселил их отдельно в одном из бывших монастырей на речном берегу.

Меня ошеломило, что Франциск вместо признания моей победы и законных притязаний на Шотландию заявил, что «никогда не покинет древнего союзника», и отправил в помощь Шотландии корабли и денежные средства. Отвергая мои требования, он в компании с кардиналом и французской королевой-матерью, Марией де Гиз, устроил своего рода coup d’état[141]. Мое законное право они сочли оскорблением и спровоцировали разобиженных шотландцев на новое восстание против меня. Трусливые псы! Даже потерпев сокрушительное поражение, они отказываются признать его; присягают на верность и тут же нарушают свои клятвы. Мой посол в Эдинбурге Ральф Садлер написал о шотландцах, что «не встречал еще на этом свете людей более диких и неразумных во всех отношениях». Они короновали принцессу Марию в Стирлинге, провозгласив малышку владычицей Шотландии, и пообещали отдать ее в жены одному из сыновей Франциска.

В былые времена французские принцессы выходили замуж за шотландских принцев. Но на сей раз все наоборот – шотландку предназначили в жены французу, а ведь он мог унаследовать трон Франции. Вероятные последствия такого брака повергли меня в ужас. Шотландия может стать придатком Бретани, попав в зависимость от Франции… Нет! Я не допущу такого союза, даже если придется стереть в порошок всех, кто в нем заинтересован.

Франциск! Франциск! Я уничтожу его, ведь он покушается на наше островное королевство. Неужели в этом отпрыске ангулемской ветви Валуа не осталось ни крупицы родовой чести? Только отъявленный негодяй мог обхаживать и развращать связанных клятвой людей и заключить союз с турками, настоящими нехристями! Позор! Господи, дай мне силы сокрушить его, даже если это станет моей последней земной миссией.

Итак. Нужно быстро привести в порядок все дела и объявить войну Франциску. Император уже подготовился к ней, и нам будет выгодно объединить силы. Но это необязательно. В 1513 году я был слишком молод, поэтому искал союзничества с Фердинандом, Максимилианом и папой римским. Хотя, по правде говоря, я заблуждался, даже в молодости я мог обойтись без их помощи. Они лишь ограничивали мои действия и испортили всю кампанию, едва не разорив меня. Да, это правда. А сейчас, если Карл примет мою сторону, я из любезности позволю ему оказать мне содействие. То же касается и папы. Вместе с тем их решения совсем не волновали меня.

Я вызвал Шапюи. Пусть уведомит императора о том, что Англия собирается начать войну с Францией из соображений государственной выгоды, и мы будем рады привлечь союзников. Я знал, что Шапюи мечтает вернуться на Континент. Тем более с таким приятным для него (и для его сюзерена) поручением.

– Передайте Карлу, что я лично выйду на поле боя против Франциска, – сообщил я Шапюи. – Я решительно намерен вспомнить молодость и, как прежде, буду спать в палатке вместе с моими солдатами и стрелять из пушки по вражеским позициям. Мои претензии к королю Франции и предварительная военная стратегия изложены в данном документе.

Я вручил послу туго свернутый пергамент, написанный мной прошедшей ночью. О нем не знал пока ни один человек в Англии, даже Уилл.

– Как видите, – добавил я, – сей свиток помещен в особый чехол и надежно запечатан с обеих сторон. Посоветуйте Карлу убедиться в сохранности печатей. Я знаю, что под вашей охраной он будет в безопасности и попутным шпионам не удастся пронюхать о его содержании.

– Кромвель уже в мире ином, ваше величество, – сухо проскрипел Шапюи.

В преклонном возрасте он стал походить на скорпиона. Хрупкий, усохший, но по-прежнему опасный противник.

Крама нет, прискорбный факт. Но я еще пользовался талантами Кромвеля; если не новыми изобретениями его подлой натуры, то, по крайней мере, уже внедренными им методами. Хотя под моим руководством шпионы действовали вяло и малопродуктивно. Мне не хватало дьявольской гениальности их бывшего предводителя.

– Да. Поэтому послания теперь вновь в безопасности, – усмехнувшись, заметил я.

– Это наша прощальная встреча? – без обиняков спросил он.

– Вероятно, – сказал я.

Император, возможно, решит не отсылать его обратно в Англию. Скорее всего, с ответом Карла вернется новый посол, а Шапюи позволят уйти на покой, и он проведет остаток жизни в Средиземноморье, греясь на жарком солнце, как ящерица.

– Мне будет не хватать вас, друг мой, – признался я.

Расставание обычно больно ранит. Я не любил прощаться.

– Вы подумали о судьбе принцессы Марии после нашего разговора?

Я не стал указывать ему, что уместнее слово «леди». Он заслужил право называть ее принцессой.

– Да. Я договорился об обручении Марии со вторым сыном Франциска. Но теперь… – Я вцепился в пояс и сжал его с такой силой, словно хотел выместить на нем хоть часть своей ярости. – Но теперь этот принц должен жениться на Марии, королеве Шотландии. Вы понимаете, как они предали меня. А моя Мария вновь остается нежеланной невестой…

– Ни один из отпрысков Валуа не достоин ее, – сказал Шапюи. – Но вы поступили как любящий отец, попытавшись устроить ее судьбу. Возможно, подойдет кто-то из королевского рода Испании… к тому же более молодой…

– Или один из незаконных отпрысков его святейшества? – не удержавшись, поддразнил я Шапюи. – И конечно, добрый католик, покорный воле Ватикана!

– А почему бы нет? Отличная пара – незаконнорожденная дочь короля и бастард священника.

Он отплатил мне той же монетой. Но наша пикировка была добродушной. За много лет противники успевают привязаться друг к другу… Их отношения превращаются в дружбу, проверенную временем. Иисус, мне будет не хватать его!

– Верно. Такое вполне возможно. И по условиям брачного договора епископ Римский должен будет признать меня главой церкви Англии.

– Это ваша заветная мечта, – вставил Шапюи.

– Людям свойственно мечтать, а короли просто обязаны претворять свои мечты в жизнь, – решительно заявил я. – И такое вполне может произойти. Осуществляются и более удивительные планы. Нет, я не оставляю надежды на то, что однажды мы с папой…

Я не стал заканчивать мысль. Невысказанные желания сбываются быстрее.

– Могу я проститься с Марией?

– Конечно, – сказал я. – Она огорчилась бы, если бы вы уехали, не повидав ее.

Шапюи покинул Англию. Рухнул очередной мостик между настоящим и прошлым, в котором осталась моя молодость. Рано или поздно тот, кому дарована долгая жизнь, увидит, как обрываются все старые связи. Процесс разрушения неумолим. Мы с удовлетворением любуемся руинами древних строений. Но когда становишься развалиной ты сам, удовольствия никакого… Я иногда задумывался, какова жизнь столетних старцев. Ведь и в Англии попадаются мафусаилы. Говорят, в Уэльсе есть местечко, где мужчины и женщины дотягивают до восьмидесяти, а то и до девяноста лет при живых родителях. Возможно, надо пережить тот момент, когда обрушится последний мост. И тогда, должно быть, начнется своеобразное возрождение. Горизонт очистится от мрака прошлого, и ты поплывешь в безбрежности настоящего, хотя, увы, задорный молодой ветер уже не наполнит паруса… По-моему, еще при жизни нас ждет что-то вроде чистилища, усердно изучаемого теологами. Будет ли оно наградой или наказанием, благословенной совершенной свободой или просто полнейшим небытием?

Как бы то ни было, мне не хотелось дожить до той поры. Я уже пережил моего отца и почти всех моих близких и дальних родственников. Тюдоры не принадлежали к роду долгожителей, и отпущенный им земной срок не зависел от их почтительности по отношению к родителям.

118

Прежде чем отправиться в Европу и рисковать там жизнью на войне, мне необходимо было завершить одно дело, вернее, дождаться, пока Гольбейн не закончит официальный династический портрет Тюдоров. Он предназначался для зала аудиенций Уайтхолла. Приходя ко мне на прием, люди смогут увидеть изображения моего отца, основателя нашего величия, и моей кроткой матери, чье согласие на брак с Генрихом VII позволило покончить с притязаниями дома Йорков на трон. На этой стене благодаря гению Гольбейна поколения нашей семьи объединятся в небывалый союз: Джейн и малыш Эдуард будут с любовью смотреть друг на друга; мой отец увидит своих внуков; а Джейн и моя мать – обе – будут в моих объятиях, будто никогда и не покидали меня. Искусство жестоко в том смысле, что отражает то, чего никогда не было, и вместе с тем оно милосердно воплощает наши мечты, обеспечивая им вечное бытие.

Сеансы позирования перестали казаться отдыхом. Меня совсем не радовала перспектива долгого стояния на ногах, и даже сидячая поза быстро утомляла. Гольбейн предложил написать меня восседающим на троне в окружении детей, а родителей изобразить стоящими сзади на возвышении. Из королевской сокровищницы мы извлекли захваченный у ирландского вождя в начале четырнадцатого века трон. Его покрывала великолепная замысловатая резьба. Но я едва втискивался в него, что сильно портило мне настроение, да и старое дерево, грозя треснуть и развалиться, страшно скрипело под моей тяжестью.

Мои объемы и вес стали чрезмерно большими, и единственным выходом из положения могло быть приобретение более крепкого и широкого трона. Я уже не мог избавиться от телесной избыточности и испытывал своеобразное чувственное удовольствие, отказываясь худеть. Попытки вернуться к стройности вызвали бы слишком много обидных воспоминаний. Я больше не собирался бороться с полнотой. Зачем, если можно поменять кресла, доспехи и женщин? Безобразная старость сделала меня независимым – такую свободу едва ли может представить себе миловидная молодость.

В итоге Гольбейн остановился на групповой композиции. Из семи портретируемых трое уже пребывали в мире ином. Вместо моделей живописец использовал посмертную маску моего отца и деревянную погребальную статую моей матери. Обе они находились в крипте Вестминстерского аббатства возле мест погребений. Чтобы нарисовать Джейн, художнику пришлось положиться на свою память, а также на сделанные им еще при ее жизни наброски углем, сохранившиеся в его мастерской.

Джейн… С мучительным чувством я следил за тем, как искусная кисть Гольбейна создает рядом с моим портретом образ любимой. Пустоту моей нынешней жизни уже ничто не могло заполнить. Ибо мое отвращение к женщинам не ослабевало, они больше не привлекали меня, и я с трудом выносил само их присутствие. Ни о каких женских чарах больше не могло быть и речи.

Но что же восполнит эту потерю, избавив меня от одиночества, которое порождает кошмарные страхи? Почему потребности не умерли вместе с теми, кто их пробудил? Поиск новой кандидатуры взамен ушедших в небытие представлялся мне абсурдным и попросту бесполезным.

Целый месяц я позировал Гольбейну. Стоял необычайно теплый и влажный май, во дворце было душно и жарко, к тому же я надевал отделанные мехом церемониальные одежды, вес которых мог бы с легкостью выдержать разве что лоулендский тяжеловоз. Я не мог снять даже бархатный головной убор, поскольку во время сеансов позирования для династической фрески проводились совещания и аудиенции. Впрочем, если я изредка и обнажал голову, то лишь по ночам в опочивальне за задернутым пологом. Я почти полностью облысел. Ну как показаться без шапки перед придворными? Увы, я парился и потел, казалось, будто на моей макушке свернулся в клубок горностай.

Если я испытывал известные неудобства, то и Гольбейну приходилось несладко, ведь он часами простаивал перед мольбертом, сосредоточенно выписывая каждую деталь моего наряда или кропотливо восстанавливая облик отца по посмертной восковой маске. Да, она располагалась справа от меня, увенчивая конструкцию из стойки и столика. Маска так точно передавала черты Генриха VII, что у меня порой возникало ощущение, будто я пришел к нему на прием.

К концу мая, как и ожидалось, от Карла прибыл новый посол Франциск ван дер Делфт с верительными грамотами. Судя по имени, он имел голландские корни, то есть родился в тех удивительных краях, где земля вечно пропитана влагой. Кроме того, там отлично плодились и размножались еретики, и императору с трудом удавалось отыскать в Нидерландах верноподданных католиков.

Я принял голландца жарким и влажным утром, когда больше всего мне хотелось бы сидеть в легкой батистовой рубашке в тенистом саду. Посол с его широким гладким лицом и объемистой талией произвел на меня приятное впечатление, чего нельзя сказать о доставленных им известиях. Сложности возникли из-за моего титула. Карл не считал возможным величать меня главой церкви Англии при заключении союзнических договоров и не обещал встать на мою защиту, ежели папа (после подавления Франциска) возобновит нападки на меня. Короче говоря, Карл готов стать моим союзником, но не мог пока признать все мои регалии. И если я согласен не упоминать о них, то, значит…

Ну вот, опять начинаются старые игры и словесные перепалки. В конце концов мы, разумеется, найдем приемлемые выражения, но за это время закончится и летний сезон, более всего подходящий для военных кампаний.

– А как поживает ваш предшественник, Юстас Шапюи? – спросил я.

– Неплохо, ваше величество. Он пока остался при дворе императора Карла в Инсбруке, но к осени собирается уехать на юг. Он просил передать вам сердечный привет.

Шапюи действительно дождался отставки. Он вернется домой. Что стало с его домом за многие годы? Сохраняется ли незримая связь с родными местами, если ты надолго покидаешь их?

– И от меня ему поклон. А скажите, как император…

Я умолк, услышав шум падения и горестный стон. Выронив палитру, Гольбейн рухнул на пол.

– Не расстраивайтесь, – мягко сказал я, – это пустяки, жаль только, что смешались краски на вашей палитре. А с пола их легко собрать.

Стоя на коленях, художник что-то бормотал, пытаясь соскрести прилипшие к паркету красочные сгустки. Я наклонился, чтобы помочь ему, и, с трудом дотянувшись до палитры, на удивление легко поднял ее; с такой задачей справился бы ребенок. Гольбейн суетился, хватая кисти, его руки дрожали.

Я взглянул на художника. Его раскрасневшееся лицо заливал пот. Ну конечно, в зале сегодня слишком жарко.

– Достаточно! – весело сказал я. – На сегодня мы закончили. Торчать в такой духоте настоящая пытка. – И добавил, обращаясь к ван дер Делфту: – Давайте продолжим наш разговор на свежем воздухе в моем саду. – Затем повернулся к Гольбейну и произнес: – А вы можете заняться чем пожелаете.

Мы с имперским послом прогуливались под цветущими вишнями, яблонями и грушами, наслаждаясь ароматным ветерком с юга, а Гольбейн вернулся в свои покои, лег на узкую кровать и умер. Умер от чумы.

Чума! Ужас вызывало уже одно это слово. Сразившая художника страшная болезнь нагло заявила о себе во внутренних покоях дворца. А ведь в Уайтхолле сейчас жил и Эдуард! Я велел перевезти его сюда на лето, желая приучить к придворной жизни. Пусть мальчик привыкает к этим величественным залам. А ведь Гольбейн рисовал эскизы для портрета принца, и он сидел в нескольких шагах от живописца всего за семь дней до его смерти!

Необходимо срочно отправить сына в безопасное место, а потом и самому бежать из Уайтхолла. Но куда? В Лондоне, по донесениям, началась эпидемия. На перекрестках улиц скопились горы трупов. Никто не осмеливался до них дотрагиваться, не говоря уже о пристойных похоронах. В Хаундсдиче рядом с оружейными мастерскими кто-то полил сваленные в кучу тела горячим маслом и бросил сверху зажженный факел. Окутанные дымом, люди забрасывали землей обугленные и догорающие останки, насыпав чудовищный могильный холм.

Зараза наступала с юго-востока, она выкосила деревни от Дувра и Эшфорда до Мейдстона, Ротема и Уэст-Маллинга. А вот с запада не поступало сообщений о вспышках чумной болезни. Я решил отправить Марию в Вудсток. И сам собрался уехать на запад с Эдуардом в уилтширский Вулф-холл.

Со мной отправятся и братья Сеймур; что вполне уместно, ведь они приходились Эдуарду дядюшками. Следовало распустить двор, а связь с членами Тайного совета поддерживать исключительно через курьеров.

Срочно созвав Совет, я коротко пояснил, что делать.

– Свирепствует чума, нужно спасаться. Никакого геройства, храбрость неуместна. Уолси когда-то «доблестно» доработался до того, что умерли восемнадцать его служащих. А я слишком ценю вас, чтобы попусту рисковать вашими жизнями. Посему приказываю всем вам в течение сорока восьми часов покинуть Лондон. Берите с собой только самое необходимое. Неизвестно как, но чума путешествует вместе с людьми. Если кто-то из ваших домочадцев уже заболел, уезжайте немедленно.

Все советники выглядели вполне здоровыми. Таким казался и Гольбейн, когда устанавливал на подпорку восковую маску моего отца…

– Поскольку мы с вами встретимся, если будет на то Божья воля, лишь осенью, я должен заранее ознакомить вас с моими планами, – заявил я. – Готовы ли вы сразиться с французами? Император уже объявил войну Франциску, а мы намерены присоединиться к нему, причем руководить военными действиями буду я сам.

Услышав столь откровенное заявление, Эдвард Сеймур и Джон Дадли помрачнели, кое-кто еще сочувствовал французам. Не обрадовались и миролюбивые советники вроде Райотесли, Педжета и Гардинера. Но поскольку Сеймур и Дадли были настоящими солдатами, а Педжет и Гардинер поддерживали императорскую политику, каждый из них, несмотря на недовольство, видел в столь рискованной кампании привлекательные стороны.

– В данное время все торговые переговоры осложнены дипломатическими отношениями. Англия будет воевать с Францией, дабы раз и навсегда усмирить шотландцев. Их неповиновение стало невыносимым. И я не потерплю больше диких выходок скоттов. Франциск поддерживает их, поощряя восстания. Не стоит больше тратить силы на щенков, для начала надо расправиться с кормящей их матерью.

Норфолк и Суффолк смотрели на меня покорно, но устало. Оба изрядно постарели. А ведь им придется возглавить армию. Норфолку, конечно, мог помочь его задиристый отпрыск. А у Суффолка не осталось никого, его сын умер молодым.

– Я вместе с Эдуардом еду в Уилтшир. Мы собираемся пожить в Вулф-холле.

Если Сеймура и не обрадовало мое решение остановиться в его родовом имении, то он не показал этого. Эдвард спокойно склонил голову, словно давно знал о моем намерении.

– В моем распоряжении будут опытные курьеры и лучшие скакуны из королевских конюшен. По мере человеческих сил и возможностей я буду вести государственные дела, а в случае возникновения спорных вопросов смогу быстро связаться с вами. А теперь… нам остается лишь просить Бога о милости и поддержке.

Все как один перекрестились.

«Господи, не оставь меня, – молился каждый, – спаси и сохрани меня от чумы».

119

Мог ли я вести в Вулф-холле совершенно уединенную жизнь? Разумеется, нет, хотя меня вполне бы это устроило. Однако королю полагалось иметь надежную, пусть и немногочисленную, свиту. Надо было брать с собой кого-то из Сеймуров, раз я ехал в их владения. После раздумий я пришел к выводу, что Эдвард со мной не поедет. Он играл очень важную роль для Англии, и именно поэтому нам с ним не по пути. Его жизнь слишком дорога, а в нашем обществе велика вероятность заразиться. А вот Томаса я приглашу с нами – он хороший и веселый спутник, но, в сущности, бездельник, так и не добившийся важного положения. Королевство совсем не пострадает, если он заодно со мной умрет от чумы.

Можно ли вынести человеку более суровый приговор? Его жизнь не представляет ценности. От его смерти никто ничего не потеряет. Я содрогнулся от этой мысли, словно произнес богохульство. Я любил Тома Сеймура и не желал ему ничего плохого… Но правда заключалась в том, что его способности не приносили никакой пользы государственным делам.

В изгнании нас должна сопровождать достойная дама. Следовало найти мягкую и благочестивую особу, которая будет смотреть за ребенком и заниматься с ним, поскольку я не хотел везти с собой наставников мальчика. Интересно, вдова Латимер, Кейт Парр… оставалась ли она еще при дворе? Наверное. Да, я давно выкинул из головы заботы о камеристках Екатерины – мне они были ни к чему, жениться я не собирался, тем не менее если разъедутся фрейлины покойной королевы, то при дворе вовсе не останется женщин. И это волновало моих камергеров, советников, музыкантов и прочих королевских слуг. Мужской монастырь при дворе никого не порадует, утонченные натуры и вовсе падут духом. Поэтому я откладывал приказ о роспуске свиты казненной блудницы.

Леди Латимер пока жила в Лондоне, хотя уже подала прошение о том, чтобы ей разрешили вернуться в Снейп-холл, в имение покойного мужа в Йоркшире, дабы заботиться о троих приемных детях. Я распорядился найти ее.

Она не заставила себя ждать, но, когда я обратился к ней с поразительной, на мой взгляд, просьбой, она дала не менее поразительный ответ.

– Я предпочла бы поехать прямо домой, – заявила она. – В свои владения, к моим слугам и детям лорда Латимера… они ведь нуждаются во мне, и при всем смущении…

Проклятье! Неужели она так глупа? Какое может быть «смущение», когда вокруг царит смерть! Чума не нуждается в сведущей опекунше для распределения смертоносных щедрот. Кроме того, королевские предложения обычно не обсуждаются. Они равносильны приказу.

– Мадам, – сказал я, – у меня нет времени спорить с вами. Вам придется сопровождать Эдуарда в уилтширский дом его матери. Там вы будете руководить его воспитанием, дожидаясь вместе с нами окончания эпидемии. Мы выезжаем завтра утром. В вашем распоряжении целый вечер, и вы успеете написать письма в Снейп-холл с указаниями вашим слугам и домочадцам.

Она сердито глянула на меня, потом нервно кивнула, выразив согласие.

– Я понимаю, что навязываю вам свою волю, – вдруг решил пояснить я. – Но таково требование времени. Думаете, мне хочется торчать в захолустье долгие месяцы, пытаясь обмануть эту коварную убийцу, чуму? Поверьте, я не прошу моих подданных делать то, чего не делаю сам. Мадам, вы нужны Англии.

Лесть победила ее сопротивление. Хотя я и не думал заискивать, а говорил чистую правду. Король и наследный принц – первые лица в государстве – оба крайне нуждались в ее помощи.

– Кто еще поедет в Уилтшир? Из наставников наследника?

– Никто. Я приказал Коксу и Чику покинуть Лондон ради их безопасности. Поэтому вам следует подобрать необходимые для обучения книги.

– Но я никогда никого не учила, – испуганно призналась она.

– Чума вынуждает многих осваивать новые занятия.

Страшная эпидемия производила поразительное действие: благодаря ей люди обнаруживали в себе знания и умения, превосходящие их прежний опыт. Простые священники становились епископами, подмастерья – мастерами, а помощники конюха – управляющими конюшен.

– Нас будет сопровождать Томас Сеймур, – добавил я. – Эдуард нуждается в мужском обществе. До сих пор его окружали одни дамы. Хвала святой Марии, его дядя Том, насколько мне известно, менее всего склонен к женским слабостям.

Я не сказал, что мужественность, по моему мнению, свойственна лишь его наружности. Героический с виду дядюшка – прекрасная компания для пятилетнего мальчишки.

– И он согласен? – спросила она.

Господи, до чего же она наивна! О каком согласии могла идти речь! В данном случае мне требовалось только подчинение.

– Он согласится, – сухо ответил я. – Вы можете рассчитывать на его содействие.

Рано утром, еще до того, как похоронные дроги начали собирать скорбный ночной урожай, мы покинули Байнардский замок, куда перебрались из Уайтхолла после первых вспышек чумы, и направились в сторону собора Святого Павла. Вдоль берегов Темзы темнели молчаливые величественные особняки. На дверях изредка попадались чумные кресты. Но этот район, очевидно, пострадал мало. Лишь когда мы приблизились к городским стенам и, повернув на запад, поднялись к громаде храма, вокруг которого лепились друг к другу небогатые домики, число крестов заметно увеличилось. Теперь они белели почти на каждой двери. От собора мы свернули к Ладгейт-Хилл. Прямо за западными воротами высились горы трупов.

Увидев столь страшное зрелище, я затаил дыхание, ибо считалось, что заразным является даже воздух вокруг жертв чумы. Я сделал знак своим спутникам, чтобы они тоже постарались не дышать. Я безумно боялся потерять их – Уилла, моего старого врача Баттса, леди Латимер – и не мог пожертвовать даже бестолковым и шумным Томом Сеймуром. А уж Эдуард вообще составлял смысл моей жизни.

Умерших сваливали в кучи обнаженными. Руки и ноги этих несчастных казались ветвями срубленных деревьев. Внизу останки уже потемнели и начали разлагаться. А те, что лежали сверху, казались просто спящими. С трудом верилось в их кончину. Я заметил среди них девушку с бледным красивым лицом, прикрываемую, точно саваном, длинными золотистыми волосами… Таково было могущество чумы, ее ядовитое дыхание сеяло гибель, но некоторое время бездыханные тела еще выглядели живыми… Погребальные кучи привлекали рои мух; попировав вволю, они взмывали радужными волнами и непотребно жужжали. Мародеры не обращали внимания на проезжавший королевский кортеж, эти презирающие смерть падальщики ползали по несчастным жертвам эпидемии в поисках забытых драгоценностей.

Прямо за городскими воротами могильщики копали траншеи. Их доверху заполнят трупами и слегка забросают землей. Убиравшие тела смельчаки зачастую через несколько часов умирали сами. Увидев их, я почувствовал преодолеваемый ими страх и понял, что они отважнее любого из рыцарей короля Артура. Сэр Галаад обратился бы в бегство, да и Ланселот предпочел бы уклониться от того, за что отважно брались эти храбрецы.

Вдруг мне пришло в голову, что я не знаю, где похоронили Гольбейна. Позаботились ли о его достойном погребении? Наверное, позаботились!

Уилл:

Увы, нет. Гольбейну суждено было обрести вечный покой в траншее, где он сгнил в компании какого-нибудь трактирщика или кормилицы, и их прах ныне уже смешался.

Чумная эпидемия породила моральные вывихи. Добрососедские отношения улетучились, поскольку все шарахались от больных, отказываясь даже прикасаться к их дверям, за умирающими ухаживали лишь вымогатели, чья алчность превосходила страх.

Боязнь заразиться делала людей безумными, они самозабвенно предавались самым низменным порокам. Семь смертных грехов предстали в омерзительном размахе. Мужчины, женщины, дети погрязли в них.

Гордыня обуяла многих. Некоторые запирались в своих домах, считая, что страшная участь минует их, если они вступят на путь «умеренности и спокойствия». Они питались изысканными яствами, пили тончайшие вина, слушали приятную музыку и никого не впускали, хотя соседи стучали в их двери, умоляя о помощи. Эти гордецы отмахивались от любых новостей, их не волновали события, происходящие за порогом, будь то в столице или во всем королевстве.

Гордыня рядится в разные одежды: очередным ее проявлением стала бравада, от коей пострадал любимый сын Франциска, герцог Орлеанский (ведь эпидемия свирепствовала и за Каналом). Он ворвался в зараженный дом и начал вспарывать мечом перины с криком: «Ни один из сынов Франции еще не умер от чумы!» – и скончался, согласно чумному календарю, спустя три дня. Еще один тип гордыни удерживал людей от спасительного бегства, и они непоколебимо, как Уолси, продолжали нести свою службу.

Нагло оскалившаяся алчность уничтожила страх наказаний. Мародеры, как и упомянул Хэл, обкрадывали вздувшиеся трупы; до предела подскочили вымогательские цены за простейшие услуги; хищные «обиралы» уподоблялись вампирам, подряжаясь за бешеные деньги отвезти трупы к месту захоронений, тогда как «порядочные» люди бежали оттуда прочь. Алчность побуждала грешников присваивать должности и имения, покинутые законными владельцами.

Зависть и гнев, взявшись за руки, позволили слугам напялить одежды господ и нагло обосноваться в их гостиных. Чернь расшалилась, будто испорченный мальчишка, ломающий розы в ухоженном саду. Лакеи злобно ликовали, сбрасывая тела своих хозяев в общие ямы, или оставляли их гнить прямо на улицах. Полнейшая потеря стыда и упадок нравов! Камердинеры с наслаждением вдыхали зловоние, созерцая, как разлагаются и сгнивают до костей трупы родовитых дворян, привыкших расхаживать в длиннополых, отделанных мехом нарядах и драгоценных парчовых шляпах.

Чревоугодие пышным цветом расцвело на этой смертоносной почве. Сознавая, что завтра он может умереть, человек предпочитал обожраться до безобразия и отойти в мир иной с липкими от вина губами. Некоторые заявляли, что будут рады, если излишества сведут их в могилу прежде болезни, но втайне надеялись, что тем самым смогут обмануть чуму. Обжоры и пьяницы проводили время в разгульных пирах и попойках, разоряя погреба и переходя из дома в дом, не ради золота, а ради пищи и вина. Их последние дни прошли в пьяном забытьи.

Чума, разумеется, породила и неумеренный блуд, и были те, кто мечтал встретить смерть в объятиях Венеры. Неминуемым освобождением от морали они оправдывали все свои грехи. Погружаясь в бездну изощренного разврата, они устраивали вакханалии в опустошенных смертью домах, где предавались всем известным со времен Древнего Рима и расцветшим во Франции порокам. Даже почтенные дамы, метавшиеся в чумной лихорадке, пали жертвами охваченных похотью мужчин, которые являлись, чтобы «обслужить» их. «Обслуживание» заключалось в срывании одежд и насилии… после чего несчастных оставляли умирать.

Повсюду правило беззаконие. Судей и святых отцов чума косила наряду с другими горожанами, и все меньше оставалось правомочных представителей, способных вершить правосудие или приобщать к таинствам. Если кому-то и удавалось отыскать священника для отпевания, то зачастую вместо одного покойника ему подсовывали множество гробов, поскольку обыватели усердно следили за любыми признаками церковных похорон и старались пристроить к ним своих почивших родных. Однако вскоре некому стало следить за соблюдением гражданских или церковных законов, да никто и не стремился следовать им, а в итоге наступило полное безвластие.

Незаметно подковыляло сгорбленное уныние и привело с собой праздность, которая пухла как на дрожжах, – люди отказывались от самых простых и привычных дел: уборки улиц, вывоза мусора, сбора урожая. Они устроили себе чудовищные праздники.

Чума превратила меня если не в истинного христианина, то по меньшей мере в моралиста. Ибо человеческая натура предстала в такой гнусной дикости, что стала очевидна необходимость порядка, пусть самого жесткого и негуманного, но укрощающего зло.

По крайности, до окончания эпидемии.

Генрих VIII:

Я постыдно забыл о Гольбейне. Не позаботился о его бренных останках, повел себя как варвар, как свихнувшийся от страха малец. Чума сделала меня язычником… меня, главу церкви Англии. Проезжая мимо кучи трупов, я вознес пылкую молитву: «Им даруй, Господи, вечное упокоение».

И, вспомнив о себе, добавил: «Прости мои проступки и слепоту».

Знания умножали понимание жизни, однако не уменьшали количество грехов.

За городскими стенами нам на глаза попалось много брошенных на произвол судьбы или закрытых домов. Но я ошибался, считая, что чума не проходит сквозь стены. Фермеров смерть настигала прямо в полях, а их семьи в то же время гибли в усадьбах. Тощие коровы, свиньи, овцы, козы бродили по дорогам. Сорвавшиеся с привязи собаки одичало рыскали в поисках добычи, припадая к земле и рыча при нашем приближении. Повсюду колосились заброшенные поля, злаки выросли, но некому было собирать урожай. В людях проснулась грубая алчность, и они срывали и скашивали все, что созрело и годилось в пищу. Перемалывали зерна в муку, заквашивали пиво, но не задумывались о завтрашнем дне и не делали запасов.

Двигаясь на запад, мы проехали по деревням Уокингема, Силчестера и Эдингтона. Чем дальше от Лондона, тем меньше крестов попадалось на дверях, все реже встречались на пути зловонные кучи трупов, и наконец, достигнув Уилтшира, мы обнаружили местечко, где люди спокойно жили, не ведая ни о каких несчастьях, и трудились на ухоженных и радующих глаз наделах. Мы настолько привыкли к хаосу и запустению, что взирали на этих селян как на чудо.

Всю дорогу я тревожно оглядывался назад, подобно Орфею. Я очень боялся потерять своих спутников. Вдруг кто-то из них остался в чумном аду?

Черная смерть обошла Уилтшир стороной. Процветающие села сменились древними угодьями, не изменившимися со времен короля Артура, и из Савернейкского леса мы выехали на хорошо знакомую мне узкую дорожку с колеями, которая вела к Вулф-холлу.

Вновь я увидел крепкие стены этого небольшого замка. Родной дом Джейн. Меня охватили трепетная радость и щемящая грусть.

Глупец, глупец, зачем ты приехал сюда? Неужели надеялся увидеть Джейн?

Нет, ответил я сам себе. Но у меня хватит сил, чтобы вынести ее отсутствие.

Странная гордость охватывает порой человека, постигшего Господню волю, и он в исступлении готов принять терзания тернового венца…

120

Уилл и доктор Баттс расположились вместе со мной в бывших покоях сэра Джона. Эдуард спал в девичьей спальне Джейн, а Том Сеймур занял свои прежние комнаты. Леди Парр обосновалась в гостевом крыле.

Мы вели незатейливую сельскую жизнь, и я вдруг понял, что наслаждаюсь ею. Нас не тревожили усердные священники, никто не ходил на утренние мессы. Мы спали сколько заблагорассудится, хотя обычно просыпались около семи часов утра. Нас будили голоса поднявшихся на три часа раньше крестьян, запахи свежескошенной травы и яркие лучи солнечного света, пляшущие на полу. Сходясь к завтраку, мы подкреплялись черным хлебом и сыром, свежайшим деревенским маслом и сливовым вареньем, выпивали по кружке эля и выходили из дома, иногда в полном молчании, вбирая в себя пьянящий воздух июньского утра, напоенный ароматами еще влажных от росы гвоздик и цветущего шнитт-лука. Кейт Парр ежедневно занималась с Эдуардом; Том беспокойно слонялся по усадьбе и близлежащим деревням; Уилл и доктор Баттс прогуливались, обсуждая вопросы политики и медицины. А что поделывал я? Я пытался решать мировые вопросы, поддерживая связь с Тайным советом и Континентом. Сидя в скромной мансарде, я едва верил, что за ее стенами мое слово может иметь хоть какой-то вес.

Обед проходил в ленивой праздной обстановке. Подавали традиционные местные салаты из репчатого и зеленого лука с листьями одуванчиков, запеченных в тесте жаворонков и голубей, вишни со сливками и пряное вино. И мы с удовольствием подолгу просиживали за грубо сколоченным столом на скамьях, установленных прямо на выложенном булыжником дворе, нам не хотелось расходиться, и кто-нибудь обычно заводил разговор. Беседовали мы свободно и на любые темы. Послеобеденное время посвящалось дальним прогулкам, музицированию или любительскому философствованию. По вечерам, когда удлинялись тени, мы собирались в просторной верхней гостиной для скромного вечернего молебна. Я проводил службу, сам выбирая псалмы и простые молитвы, подходящие для завершения дня.

Так тихо и благостно проводили мы время. Я поначалу не осознавал, насколько целительна для меня такая жизнь. Но обратил внимание, что ходьба по лесам и лугам теперь доставляет мне удовольствие. Больные ревматические ноги стали кое-как гнуться и больше не ныли. По правде говоря, они с трудом носили мое отяжелевшее тело (вес его, увы, не убавился) и порой бунтовали в самые неподходящие моменты, но в целом здоровье мое заметно улучшилось.

Поздним вечером, если было желание, мы заходили друг к другу в гости. Но и уединение никому не возбранялось. Живя сегодняшним днем и не загадывая на будущее, мы отменили все правила придворного этикета. Впервые я чувствовал себя свободным от них.

Каждый вечер Эдуард рассказывал мне о своих успехах, сделанных за день. Я внимательно выслушивал сына. Бывало, леди Кейт подсказывала ему что-то, но не всегда. Они легко достигли взаимопонимания, и в ее присутствии Эдуард вел себя спокойно и самоуверенно (что редко случалось при моем появлении).

За двумя полями, разделенными заброшенной пасекой, высился огромный амбар, где покойный сэр Джон устроил пир в честь нашего с Джейн обручения. Четырнадцать закатов озарили его кровлю, прежде чем я осмелился пойти туда. Да, мне было страшно. Я боялся воспоминаний о тех безмятежных днях, не хотел пробуждать образ утраченного счастья… однако, раз уж я здесь, надо собраться с силами и добрести до амбара. Стыдно быть малодушным. К тому же отказ от памяти Джейн – чистое святотатство.

И вот, после одного веселого ужина, на который подали рыбу, пойманную Эдуардом в ручье за заливными лугами, перед поздней вечерней я отправился в поход. Я посмотрю на это исполинское сооружение и примирюсь с тем, что оно стоит на своем месте, а былое блаженство давно поглотила могила.

Я с трудом ковылял по узкой дорожке. Ходил я теперь со скоростью улитки – уж очень был грузен. Похоже, резвым мне не стать никогда… Солнце спешило на отдых. Длинные косые лучи озаряли все вокруг, их мягкий свет ласкал поля, золотил колосья и амбарную крышу.

Наш обручальный пир тоже проходил в цветущую пору года. Тогда в долгих сумерках вдоль всей дорожки до самого амбара горели факелы… впрочем, и сам он преобразился в сказочный дворец. Грубые глинобитные стены затянули шелками, своды увили цветочными гирляндами, а внутри настелили дощатый дубовый пол и установили длинные столы, накрыв их в честь праздника скатертями и уставив золотой и серебряной посудой.

Нынче вечером, заглянув в амбар, я увидел, каков он в будни: скудно освещался земляной пол, а воздух пропитался запахами сена и животных. Магия исчезла, она осталась в прошлом вместе с волшебным дворцом и его обитателями.

Я присел на узкую скамью и привалился к стене. Прогулка утомила меня. Нижняя одежда промокла от пота. На что я надеялся, стремясь сюда? Хотел убедиться, что прекрасные мгновения миновали? Успокоить одолевавших меня призраков? Или приобщиться к некоему таинству?

Как бы то ни было, действительность перечеркнула все надежды. Я увидел лишь старый амбар, завеса времени отделяла меня от праздника, который я пытался возродить. Никто не смог бы перемахнуть через барьер времени даже с помощью воображаемого шеста. На страстное желание вернуться в прошлое нельзя опереться.

Я такой, какой есть. Живу на белом свете. Печальные и унизительные рассуждения о себе самом, как ни странно, даровали мне свободу. Я принимал себя настоящего. Сейчас, в этот момент. Но во мне живет еще и бывший молодой, и будущий старый Генрих…

Внезапно мои размышления прервала чья-то веселая беседа. Кто посмел нарушить мое священное уединение, тайный обряд поклонения моим богам?

– А вот знаменитый амбар Вулф-холла, – произнес звонкий голос Кейт. – Его построили… – Паузу заполнил шелест страниц. – В тысяча четыреста пятьдесят втором году по приказу прадедушки вашей матушки. Здесь проходил ее обручальный пир.

– В амбаре? – раздался голос Эдуарда, удивленный и плаксиво-пренебрежительный.

– Да. Тут может разместиться множество гостей. Смотрите, какой это замечательный амбар.

Она вышла на середину и развела руками.

– Как удачно, что его построили таким огромным!

– Амбар, – повторил мальчик.

– Волшебный амбар, – громко сказал я, выступая вперед.

Некрасиво было бы подслушивать дальше!

Они оба побледнели, их явно не порадовало мое неожиданное появление.

– Я забрел сюда, чтобы оживить воспоминания об обручальном пиршестве с моей дорогой женой, – пояснил я. – И нет ничего постыдного в том, Эдуард, что мы отпраздновали нашу помолвку в амбаре.

Я взглянул на леди Парр. Мне не хотелось показывать, как я тронут. Умница Кейт привела сюда мальчика, чтобы рассказать ему о матери…

– Очень любезно с вашей стороны, что помимо истории Древнего Рима вы знакомите принца с семейной хроникой, – сказал я.

Она лишь молча склонила голову.

– Да, Эдуард, именно здесь мы с твоей матушкой отметили наше обручение. Тогда стояла чудная майская ночь, и все местные дворяне и помещики прибыли, чтобы поздравить ее, – сообщил я.

На лице его не отразилось никакой заинтересованности. «Вот оно, наше настоящее, – мысленно отметил я, – в равнодушии наших детей». Повествование о любви родителей ничуть не тронуло Эдуарда. Старый амбар оставался для него старым амбаром, лишенным магии, которая соединяет чудесное прошлое с настоящим.

– Жаль, я не успел с ней познакомиться, – наконец вымолвил он.

«Теперь только благодаря портретам Гольбейна вы можете узнать друг друга», – подумал я.

Убежав в дальний конец амбара, Эдуард залез на стожок недавно скошенного сена. Внезапно, сам не зная почему, я почувствовал себя старым и больным. Нам проповедуют, что «в страданиях наших Христос говорит с нами». Но о чем Он говорит? Я ничего не слышал. В эту пору жизни уже следовало подводить итоги, но я не мог. Во многих отношениях я казался себе незрелым человеком. В изношенном хвором теле все еще жил несведущий юнец.

Пока Эдуард прыгал на сене, Кейт стояла рядом со мной. На губах ее блуждала улыбка.

– Пусть пока по-детски, но ваш сын почитает и любит свою мать, – заметила она. – По-моему, для него очень важен приезд сюда, в родовое гнездо Сеймуров. Он должен знать, что в его жилах смешалась кровь Тюдоров и Сеймуров.

– На таких древних фамилиях зиждется величие Англии. Сеймуры, Денни, Парры – все они составляют настоящее могущество страны, – сказал я и взглянул на нее. – Да, Парры славно послужили короне, и, говоря о настоящих англичанах, я имею в виду также и ваш род. Без Парров наша родина не выстоит под натиском врагов.

Кейт хотела было возразить, но почему-то передумала.

– Да, – молвила она, – мы гордимся английским происхождением.

О чистокровных англичанах любила рассуждать Елизавета. Она с торжеством заявляла о своей беспримесной родословной. Надо будет послать ей письмо. Вероятно, в Натфилде тоже безопасно, но, право, девочке лучше перебраться к нам сюда. Мне не хотелось потерять ее. Нет… Ведь я любил дерзкую маленькую мятежницу…

Мысли мои разбегались, но я постарался сосредоточиться. Кейт молча ждала.

– Слава Англии основана на родовой гордости, – заключил я.

Прогулка лишила меня сил. Я мечтал добраться до кровати. Обратная дорога представлялась ужасно дальней. Хорошо бы сейчас сесть в паланкин. Но в то же время меня пугало то, что придется остаться в пустых покоях. Вот если бы у меня появилась родственная душа…

Мы с Уиллом часто болтали.

Да, но… Уилл был мужчиной.

«Мне очень не хватает понимающей и внимательной жены… – Невольное признание так потрясло меня, что я ошеломленно тряхнул головой. – Жены?..»

О супружестве не может быть и речи, напомнил я себе.

А если… у меня появится просто спутница? Подруга жизни. А вовсе не жена в традиционном, привычном смысле.

Монашеский, платонический брак?

Да, почему бы и нет? Король может позволить себе все, что угодно.

Близкая подруга всегда составит мне компанию, почитает перед сном, а в моменты мучительных приступов отвлечет разговорами.

Но где же найти поистине добродетельную даму? Ее не прельстят никакие драгоценности.

Драгоценности?.. Я бросил взгляд на руку Кейт Парр. Да, она носила рубиновое кольцо, что я подарил ей после того скандального Валентинова дня.

– Кейт, – сказал я, – хотите стать моей женой?

Она повернулась ко мне, на лице ее застыло непроницаемое выражение. Потом ее губы изогнулись и дрогнули.

– Ваша милость, – после долгой паузы произнесла она, – может быть, лучше… вашей любовницей?

– Любовницей? – презрительно воскликнул я.

Я совершенно не нуждался в плотских утехах, мне не хватало лишь духовной близости. Мысль о женских прелестях вызывала у меня отвращение. Развратные липкие объятия? Ни за что на свете.

– По-вашему, это меня интересует? Нет, мадам, значит, вы не понимаете меня! – Я обвел рукой просторы сумеречного амбара. – Думаете, я пришел сюда, желая оживить воспоминания о непристойных наслаждениях? Неужели вы считаете, что мне недоступны возвышенные чувства?

Зачастую мы и не подозреваем, что кто-то, кроме нас самих, способен желать душевного тепла.

– Простите меня, – наконец ответила она. – Я не имела в виду ничего предосудительного. Но я знаю… мне рассказывали… что брак предполагает… физическую близость. У меня были старые мужья, и я осталась… несведущей в данном вопросе. Я могла бы… научиться. Но сейчас не представляю себе в полной мере, что значит быть женщиной.

– Вы уже обладаете всем, что необходимо красивой и здоровой женщине, – успокоил ее я. – А прочее… о, храните невинность, милая Кейт! Эти отношения ничтожны!

– Как же они могут быть ничтожны, если их воспевают в Библии? «Я принадлежу возлюбленному моему… Прекрасна ты, возлюбленная моя, как Фирца, любезна, как Иерусалим, грозна, как полки со знаменами… Как ты прекрасна, как привлекательна, возлюбленная, твоею миловидностию!.. Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность…»[142] Мне… не довелось испытать такую любовь, – грустно закончила она.

О счастливица! Судьба избавила ее от порока!

– Дважды овдовев, вы остались девственной, – молвил я. – И со мной тоже сохраните целомудрие. Кейт, я нуждаюсь в вашей доброте, а не в плотском женском очаровании. Меня пленяет ваша духовная натура.

– И какова же она, по-вашему? – В ее голосе прозвучала странная печаль.

– Вы вобрали в себя все достоинства благочестивой христианки.

– Да?

Она выглядела разочарованной, услышав столь высокую похвалу.

– Будьте моей женой. Разве вы не согласны с тем, что Англия достойна благочестивой королевы?

– Согласна.

– Вы говорите «да», сознавая ваш долг перед родиной, или по… личным мотивам?

– По личным мотивам, – кивнула она. – Я не настолько патриотична.

Значит, я ей небезразличен. Мое сердце вдруг учащенно забилось.

– Я буду добрым с вами, Кейт, – пообещал я. – Добрым, мягким и праведным.

Она покорно склонила голову и тихо произнесла:

– Да, ваше величество.

В доме я нашел лишь Уилла, доктор Баттс отправился в луга собирать целебные травы, в том числе такие редкие, как очиток, чернобыльник и валериану, которые с восторгом обнаружил во время одной из прогулок. Уилл сидел на подоконнике, его фигура казалась темной на фоне золотистых летних полей. Он выглядел слегка отяжелевшим и уставшим. Неужели он тоже состарился, как не раз уже говорил мне?

– Уилл! – завидев его, сразу воскликнул я. – Должен сообщить тебе удивительную новость… Даже не знаю, как объяснить, но…

Он вяло пошевелился и повернулся ко мне, загородив весь оконный проем.

– Уилл, я… решил жениться, – заявил я, сам удивляясь своим словам.

– О господи, не может быть!

Он спрыгнул с подоконника, впустив в комнату свет.

– Так и есть, – подтвердил я.

– Не может быть… – повторил он. – Не важно, кто она, главное, что тебе нельзя больше жениться… Ты же поклялся…

Он подошел ко мне.

– И я не отказываюсь от клятв. Но сейчас все будет по-другому.

– Боже упаси! Ты говоришь так всякий раз. И ты прав, всякий раз все бывало по-другому, ведь другими были и сами дамы. О Хэл, все многоженцы с упорством, достойным лучшего применения, на самом деле женятся на одной и той же любимой женщине, так ничему и не научившись. Если бы ты потрудился поразмыслить над этим, то не счел бы пять твоих жен такими уж разными, и тогда…

Неужели пять?

– Нет, настоящих жен было меньше! – возмущенно возразил я.

– Но, ваша милость, ведь венчался ты с каждой из них. И каждая из твоих избранниц, хотя бы краткое время, могла с гордостью и радостью называться новобрачной.

– Это не важно, Господь не возрадовался вместе с ними.

– Значит, не возрадуется и на сей раз!

– Эге! Похоже, ты претендуешь на то, чтобы Всевышний делился с тобой своими намерениями! Ладно, признаюсь, что я и сам советовался с Богом, спорил, соглашался и даже восставал против Него, и мне, как никому из смертных, открывались глубины Его могущества. И хочу сообщить тебе… пути Господни поистине неисповедимы, никому не под силу понять их. Поэтому мы действуем по подсказке собственного скудного ума, уповая, что наши деяния таинственным образом впишутся в мозаику Божественного замысла. И я, Генрих Тюдор, с этой надеждой вновь вступаю в брак.

– Значит, Кейт суждено стать королевой, – тихо пробурчал Уилл. – Пророчество сбывается. Ее честолюбивые стремления вознаграждены.

– Какое пророчество?

– То, что она сама себе напророчила, по утверждению ее брата Уильяма. В детстве ей, видимо, с трудом давались женские рукоделия. И она заявила матери: «Мои ручки предназначены для держав и скипетров, а не для прялок и веретен».

Вероятно, шутливый отказ от скучных занятий превратился в мечту, породившую внутреннее стремление, которое может изменить судьбу. Разве эти вещи не связаны между собой?

– Все мечтают стать королевами, даже служанки и чистильщицы дымоходов. Таковы детские фантазии, – парировал я.

– И когда сие произойдет?

Уилл и вправду выглядел усталым, а я исполнился новых сил, чувствуя себя помолодевшим.

– Когда закончится эпидемия и мы вернемся в Лондон, – ответил я. – Нет, я не собираюсь искать сельского священника и тайно венчаться… хотя это, конечно, весьма романтично.

Скромная приходская церковь… раннее утро, таинственное бракосочетание, прогулка по лугам за незатейливыми полевыми цветами…

– Главное, что на сей раз не будет закулисных тайн и слухов. Торжественный обряд проведет Гардинер. Или Кранмер. Надеюсь, Господь сохранит их. Уже пять дней я не получал известий из Суффолка. Эдвард Сеймур и Педжет всего два дня назад добрались до Глостершира… Я хочу, чтобы все они присутствовали.

И вообще, прохладная часовня и шествие по лугам мне решительно противопоказаны, не стоит даже думать об этом.

– Что ж, желаю тебе счастья, – сказал Уилл. – Ты не слишком много видел его с твоими бывшими женами.

121

Во дворе накрыли длинный деревянный стол, за которым мы ежедневно собирались под раскидистым орешником, в приятной тени, которой не давали днем стены замка. Перед нами стояли кувшины с вином и букеты цветов, только что собранных доктором Баттсом, Эдуардом и Кейт.

Все ждали, когда подадут обед. А я готовился сделать заявление.

Кейт, как обычно, сидела рядом с Эдуардом. Мне хотелось поймать ее взгляд, но она не смотрела в мою сторону. Она глядела только на Эдуарда.

Кухарки принесли первое блюдо – молодого барашка и жаворонков, приправленных луком и петрушкой.

Когда перед всеми едоками появились наполненные тарелки, я налил себе легкого красного вина, кислого, но подслащенного медом, и громко приказал:

– Наполните свои кубки!

Все поспешили исполнить мое повеление. Я сделал глоток и, подняв свой кубок, произнес:

– Хочу поделиться с вами великой радостью. Англии должно иметь королеву, а мне – жену.

Я склонил голову в сторону Кейт.

«Взгляни же на меня, женщина!» – мысленно воскликнул я, поскольку она продолжала старательно изучать свою тарелку.

– Прекрасная и почтенная леди Латимер станет моей женой и вашей королевой.

Она по-прежнему не поднимала глаз.

– Благопристойная и скромнейшая из королев! – произнес я с шутливой серьезностью, чокаясь с ее кубком.

Звон заставил ее посмотреть на меня.

Все сотрапезники улыбнулись. И лицо Кейт тоже озарилось смущенной улыбкой.

– Король оказал мне великую честь, – тихо промолвила она. – И я молюсь, чтобы Господь помог мне стать доброй, праведной и верной спутницей его величества.

– Ну уж нет, леди Латимер, к чему такой похоронный тон! – игриво воскликнул Сеймур.

Том сидел на своем обычном месте в торце стола. Усмехнувшись, он облокотился на столешницу, и широкие рукава его легкой рубашки вздулись, как паруса.

– Женитьба не свод благочестивых правил, но благословенная страсть и постельные утехи, – прибавил он, глотнув вина.

– Удивительно, как вы можете так говорить, – ответила моя Кейт. – Откуда холостяку знать о супружеских отношениях?

– Увы, увы, миледи, мне известно лишь о том, к чему понуждает бурная юность, – он огляделся кругом, – а счастье брачных уз испытать не довелось, хотя я давно достиг цветущей зрелости. Однако поэты настаивают на том, что жена дарит величайшее наслаждение!

– Марк Антоний прожил почти полвека, прежде чем полюбил Клеопатру, – вставил Уилл, – и их любовь прославлена в поэмах.

– Неужели мы будем обсуждать сегодня вопросы любви? – спросил доктор Баттс.

– Нет, лучше будем воспевать ее, – сказал Уилл. – Ибо любовь рождается от желания вкупе с сердечной близостью и достигает высшего расцвета при их гармонии.

Все выпили, и я взял Кейт за руку. Она взглянула на меня, но лицо ее хранило загадочное выражение.

Один Эдуард искренне радовался вместе со мной, ибо ему не хватало матери и он успел полюбить свою воспитательницу. Мальчик явно полагал, что ему повезло не меньше, чем мне.

В тот же день, чуть позже, Кейт подошла ко мне.

– Мы должны написать Марии и Елизавете, – сказала она. – Пусть они узнают обо всем непосредственно от нас, а не из третьих рук, когда слухи дойдут до них.

Да, давненько не приходили вести из Хатфилд-хауса, и я необычайно беспокоился за Елизавету.

– Верно, – согласился я. – Я напишу им письма, и вы тоже, отправим их вместе.

Корреспонденция теперь доходила быстрее; согласно сообщениям из Кента, Суссекса, южных, наиболее пострадавших графств, число жертв чумы пошло на убыль. Но в центральных графствах, Вустершире, Бекингемшире и Нортгемптоншире, эпидемия еще уносила много жизней. Черный мор странствовал по моему королевству, прихотливо выбирая, где устроиться на постой, и требуя к себе особого почтения.

В тот же вечер я написал Елизавете, поинтересовавшись ее здоровьем и положением дел в окрестностях Хатфилд-хауса. Я сообщил ей о моих свадебных планах, выразив желание, чтобы она присутствовала на венчании, которое состоится сразу после того, как в Лондоне восстановится здоровая атмосфера.

В течение недели от нее пришло ответное письмо, весьма вежливое и изящное, однако она не упомянула о нашей размолвке и не извинилась за свое поведение. Она написала, что Хатфилд-хаус и его окрестности пока не пострадали от чумы, но имеются сообщения, возможно недостоверные, что болезнь добралась до Сент-Олбанса и Данстейбла. Кроме того, дочь выразила радость по поводу моего будущего венчания, поскольку относилась с большим уважением к леди Латимер и считала честью породниться с нею.

Мария, жившая в Вудстоке, прислала чопорное письмо, подтвердив, что приедет на венчание, и пожелала мне счастья.

Мы коротали время в Вулф-холле. Июньские дни выдались приятными, но всем нам страстно хотелось вернуться к столичной жизни.

Природа стала утомлять меня, хотя мы наслаждались свежим воздухом, цветочными ароматами и теплым солнцем. Извечный парадокс, горожане мечтают о приволье, строят загородные дома, мечтая зимой уехать туда на лето… и однако сельская жизнь очень быстро надоедает им, а местные жители начинают раздражать своей тупостью.

Том Сеймур настолько извелся, что я решил послать его в Лондон или во Францию для выяснения политической обстановки. Судя по доходящим до меня сведениям, Франциск, оплакивая любимого сына, продолжал готовиться к войне, и в пограничных районах уже шли беспорядочные бои с императорскими войсками. А мне приходилось торчать в захолустье, дожидаясь окончания чумной заразы!

Уилл тоже помрачнел, сельские радости его не привлекали. Как типичный горожанин, он не видел особого смысла в прогулках по лесу и целыми днями либо дремал, либо почитывал Гомера.

Уилл:

Я и правда больше любил городскую жизнь, но уныние мое усилилось из-за полнейшей неспособности помешать королю. А ведь Гарри совершал очередное безрассудство, сулившее ему страдание. Женитьба! В который раз! Неужели его не волновало, что из-за этого над ним будет смеяться не только вся Англия, но и вся Европа? Чего, интересно, он ждал от нового брака?

Да еще задумал сражаться с Францией! В юности, подстрекаемый тщеславным и хвастливым Уолси, он уже померился силой с французами и обнаружил, что война с ними обходится очень дорого и при всей ее разорительности ничего не решает. Неужели жизнь ничему его не научила?

Больно смотреть, как дорогой вам человек выбирает неверный путь, который может принести одни огорчения. И каков же долг друга? Удержать от глупого шага, предотвратить вред? Или отойти в сторонку, уважая право и на ошибки, и на расплату за них? Если вы любите короля, то первый вариант все равно недоступен. Отсюда и мои страдания.

Генрих VIII:

Мы с Эдуардом часто бывали вместе – ходили на рыбалку, охотились, жарили на костре дичь и вскоре узнали многое друг о друге. К примеру, от долгого пребывания на солнце мальчик начинал капризничать, во время рыбалки ему нравилось мечтать, и он расстраивался, когда клев рыбы прерывал его грезы; малыш быстро уставал, ему не хватало выносливости. Но я надеялся укрепить его силы за счет физических упражнений, ибо негоже королю быть хилым и слабым.

Он, в свой черед, понял, что из-за чрезмерной полноты я теперь с большим трудом влезаю на лошадь, да и спешиваюсь тоже, хотя отчасти виновницей этих трудностей была больная нога. Он заметил, что я предпочитаю твердый темный сыр и не люблю мягкого белого. Увидев, как легко я обгораю, сын счел своим долгом следить за моим лицом и, когда оно краснело, приказывал мне уйти в тень. Благодаря таким мелочам мы стали лучше понимать друг друга, прониклись взаимной симпатией и между нами сложились доверительные душевные отношения. Чума, вернее, вынужденная ссылка из-за эпидемии дала нам с сыном возможность сблизиться.

То же относится и к Кейт. В стесненных жизненных обстоятельствах эта женщина сохраняла бодрость духа и держалась с неизменным спокойствием. Распахивая по утрам окна, она больше часа не покидала своих покоев. Из чего я сделал вывод, что леди Парр усердно молится, не осмеливаясь говорить с людьми, пока не попросит совета у Бога. По вечерам она долго не гасила свет. Неужели она проводила вечерние богослужения? В то время мы не посещали церковь. И она вполне могла устраивать свои службы.

В один из чудных, особенно теплых дней доктор Баттс объявил, что на полянах перед Савернейкским лесом созрела земляника и ее пора собирать. Мы устроили ягодную кампанию и отправились на сборы. Я и Кейт облюбовали одну лужайку, и постепенно все спутники тактично покинули нас.

– Ах, Кейт, – улыбнулся я, – нас оставили одних, полагая, что мы начнем нежничать и миловаться.

Забавно то, что нам вовсе не хотелось уподобляться пылким влюбленным.

– Как же они будут разочарованы, – заметил я, похлопав рукой по плетенке, – когда мы вернемся с полными корзинками!

Она с улыбкой, правда печальной, взглянула на меня. Словно хотела сказать: «Какая жалость».

Все вокруг нас буйно цвело и плодоносило, вилась и стелилась молодая поросль, зрели семена, наливались спелостью ягоды. А мы на лоне природы, безудержно щедрой и изобильной, хранили сдержанность и целомудрие.

Ведь для меня-то наступил иной сезон – пора поздней осени. Облетит листва, увянут травы, похолодает, и здешние луга и леса уподобятся старику-королю… Совпадут наши календари, мы обретем единство…

А пока я, господин Ноябрь, нежданный гость, заезжий чужестранец, беззаконно и оскорбительно вторгся во владения госпожи Июнь.

Мы быстро отыскали кустики земляники среди сорных трав и дикой душистой руты. Трудоемкий сбор ягод никогда не относился к числу моих любимых занятий. А нынче мне было так тяжело наклоняться, что пришлось опуститься на колени, но от нагрузки начала дрожать больная нога. Меня тревожило, что давление на нее опять разбудит гнойную болячку. Я покрутился и кое-как уселся поудобнее.

Землянику мы собирали в молчании. Честно говоря, в полусогнутом положении у меня попросту не было сил на разговоры. Солнце нещадно палило над моей головой, и я быстро взмок от жары, но – последняя дань тщеславию! – не снимал шляпу, не желая выставлять на обозрение разросшуюся плешь.

Лоб мой покрылся обильным потом, он сливался в ручейки, сбегавшие по складкам и морщинам моей кожи. Алая земляника мерцающими звездочками поблескивала и расплывалась перед глазами. Потом мир закружился, и я упал, зарывшись в траву лицом. В нос мне бросился сладкий земляничный аромат, и напоследок я почувствовал, как щека стала влажной от сока раздавленных ягод.

Открыв глаза, я увидел над собой встревоженные глаза Кейт. Голова моя покоилась на ее коленях. Леди Парр обмахивала меня моей же шляпой. Так… значит, Кейт увидела мою лысину! О, какой позор!

– Солнце жарит слишком сильно, у меня закружилась голова, – пробормотал я.

Какое унижение, смертельное унижение! Мне стало еще хуже оттого, что моя невеста видит меня без всяких прикрас. Теперь я не смогу жениться на ней. Зачем нужна супруга, которая свысока смотрит на слабости мужа, считая себя лучше его? Я беспомощно лежал перед ней, раскинув руки и ноги в стороны, как распластанная лягушка.

Мне удалось сесть, я отобрал у леди Латимер шляпу и нахлобучил ее на макушку. Я должен уйти отсюда, уйти от нее, от такой постыдной близости. Я стиснул зубы и поднялся, оттолкнув заботливо протянутую руку. Мадам просто смеется надо мной!

– Вы такой же, как Эдуард, – совершенно спокойно сказала она. – Он тоже легко перегревается на солнце. Должно быть, это присуще всем Тюдорам, и по той же причине не любит бывать на солнце леди Елизавета. Хотя, насколько я знаю, она гордится своей белой кожей.

Я испытал облегчение. Моя гордость спасена. Но нет, это невозможно…

– Кейт, – забормотал я, – вы увидели то, что я хотел скрыть от вас. Я уже не тот, каким был раньше. По правде говоря, прежде солнце никогда не вызывало у меня дурноты. Нога у меня иногда воспаляется, отказываясь служить в полную силу. С недавних пор у меня трудности с мочевым пузырем… Жуткие головные боли ослабляют и изнуряют меня… Мне порой являются фантомы, которые говорят со мной, прячутся по углам, с воплями убегают по коридорам. Увы, перед вами старый и больной человек.

Ну вот я во всем и признался. Теперь я могу отпустить ее, отказаться от нашей помолвки. Кейт, я уверен, никому не расскажет о случившемся сегодня.

– Ну и что же, – заявила она, явно не собираясь ни в чем оправдываться. – Я дала согласие на наш брак, ваша милость, вполне понимая ваше положение.

– То есть из жалости?

Больше всего на свете я ненавидел, когда меня жалели. Жалость унижала меня и казалась высшим оскорблением. Тот, кто жалеет другого, всегда смотрит на него с превосходством. Сочувствие спускается с высот, разделяя участь страдальца, но жалость сродни презрению. Она бессмысленна и бездеятельна, она оказывает мерзкое и пагубное влияние. Нет, я не потерплю ее. Я готов выцарапать глаза и плюнуть в лицо всякому, кто посмотрит на меня с жалостью.

– Нет, ваша милость.

Ложь!

– Почему же тогда?

– Потому… потому что я испытываю к вам искреннюю привязанность, – сказала она, – нежные и дружеские чувства… Телесные недостатки для настоящей дружбы не имеют значения. Только Эрота волнуют плотские удовольствия, хотя даже эротическая любовь стремится к обладанию и душой, и телом. Лишь вожделение порождается физическими прелестями.

– Разве можно из привязанности выходить замуж? – проворчал я.

Я всегда считал привязанность просто слабостью, разбавленной разновидностью чувственной любви или дружбы, а не полноправным чувством.

– У греков есть особое слово «storge», – улыбнулась Кейт, – так они называют своеобразный родственный вид любви в ее подлинном значении. Она подразумевает безмятежное сердечное спокойствие, радость от совместного бытия. Это самый смиренный вид любви, он не претендует на проявления пылких страстей. И благодаря ему наша жизнь обретает надежное и долговечное счастье. Разве это не достойная причина для брака?

Ее быстрые и четкие ответы удивили меня. Очевидно, она раньше задумывалась об этом.

– И вы действительно испытываете ко мне сердечную привязанность, Кейт?

– Давно. Иначе я не захотела бы… не смогла бы… стать вашей женой.

– А если бы я приказал вам, милая Кейт?

– Сердцу не прикажешь, – с улыбкой ответила она.

Меня затопила огромная нежность к ней. Я был на вершине блаженства.

Мы закончили собирать землянику, весело болтая о философских различиях между storge, amicitia, eros и caritas, – и счастливые вернулись в Вулф-холл к обеду. С тех пор я и Кейт стали считать себя супружеской парой. Вернее, мы прониклись той взаимной привязанностью, каковую должны испытывать друг к другу супруги. Именно ее плачевно не хватало в моих предыдущих союзах. За исключением, разумеется, моего брака с Джейн. Всегда за исключением Джейн…

122

Моим курьерам больше не приходилось ездить длинными окольными путями, и одно это уже показывало, что положение, по крайней мере на юге Англии, изменилось к лучшему. Ко дню летнего солнцестояния число жертв чумы в Лондоне резко пошло на убыль, и обыватели приписали сие чудо магии самого длинного дня в году. Ученые и медики объясняли это таинственным воздействием солнечных лучей на болезнь. Так или иначе, чума ослабила хватку, и город вновь вздохнул свободно.

Через две недели в столице фактически прекратился мор. Но для надежности нам следовало переждать еще пару недель. А потом мы вернемся в Лондон, к привычной жизни.

Депеши от разъехавшихся тайных советников подтверждали, что они непрестанно думают о работе и им не терпится вновь приступить к своим обязанностям. Епископу Гардинеру и Одли надоело копаться в садах Суффолка; их мало радовали цветущие розы. Райотесли и Кранмер, прозябавшие в окрестностях Колчестера, от скуки заинтересовались местной историей и составили буклет о крестинах по всем близлежащим церковным приходам (ради чего целыми днями корпели над приходскими книгами). Этот труд поначалу увлек их, и они решили найти правдоподобное объяснение частоты рождаемости и выбора имен для младенцев в разных семьях. Но вскоре сие занятие им наскучило, – вероятно, советникам попросту не хватало воображения и они не знали, на что убить время.

Питри в Хантингтоншире принялся изучать местный кружевной промысел. Изделия там отличались большим разнообразием узоров, и мастерицы заявляли, что, дескать, обучила их этому искусству «добрая королева Екатерина». Чепуха, разумеется, но так создаются легенды. Екатерина никогда не выходила в народ и не показывала простолюдинкам, как плести кружева. Она понятия не имела, как они делаются. А то, что Испания славится своими кружевами, ничего не значит. Я ведь не умею стричь овец, несмотря на то что мы славно торгуем английской шерстью. Между тем Питри пришел к выводу, что изготавливаемые в Кембриджшире и Хантингтоншире кружева могут стать прибыльным промыслом не только в Англии, но и за ее пределами.

Генри Говард бездельничал в родовом имении Норфолка и развлекался составлением преобразовательных планов собственных обширных владений в бывшем нориджском приорате Святого Леонарда, так называемом Маунт-Суррее. Его усовершенствования включали разнообразные итальянские новшества, благодаря которым монастырь превратился в подобие средиземноморской виллы, окутанной влажными туманами Восточной Англии. Время от времени Генри самолично руководил каменщиками, стекольщиками, ваятелями и художниками, трудившимися над дворцовым строительством, а в перерывах сочинял стихи и изучал геральдику. Ничем себя особо не обременяя, он погрузился в мир грез и чувствовал себя превосходно вдали от столицы.

Энтони Денни и Джон Дадли отправились еще дальше на запад, один в Девон, другой в Падстоу, на границу Корнуолла, и составили увлекательные описания тамошних мест. Особенно интересно вышло у Дадли. По его словам, крошечные смуглые корнуолльцы обитали в малюсеньких домах с соразмерными дверными проемами и скамейками, и человек обычного роста мог по неосторожности набить шишку на голове, ударившись о дверную притолоку. На южном побережье, сообщал наш хронист, обосновались грабители потерпевших кораблекрушение судов. Эти пираты с помощью фальшивых маяков заманивали торговые корабли на скалы, а потом разворовывали трюмы. Вынужденный отпуск Джон провел в тревоге, опасаясь, что его могут заколоть во сне. Он писал: «Жду не дождусь возвращения в предательский мир цивилизованных людей».

Его желание осуществилось в середине июля, когда мы все воссоединились в Лондоне и собрались в Вестминстерском дворце, чтобы оценить последствия предательски подкравшейся чумы.

Как приятно вновь взяться за труды праведные и видеть готовность подданных помогать своему королю! Моих советников пощадила смерть. Но и Лондон, столь сильно пострадавший, выглядел оживленным. Особых разрушений не было. Проезжая по столице, мы не заметили, чтоб население изрядно поредело. Оставшись без руководства и опеки, уцелевшие лондонцы приводили в порядок улицы и переулки, получившие повышение чиновники, похоже, вполне сносно справлялись с обязанностями. На чумных курганах шелестела трава, и это отчего-то не только успокоило, но и расстроило меня. Как быстро могилы зарастают свежей зеленью… М-да, такова жизнь!

Ван дер Делфт только что получил послание от императора. Оказалось, что Карл уже провел успешную военную кампанию и одержал несколько существенных побед в Люксембурге и Наварре. Он намеревался и далее сражаться на севере, но хотел передохнуть пару недель, пока его войска осаждают крепость Ландреси. Угодно ли английскому королю вступить в войну по прошествии этой передышки?..

– Нет-нет. Время упущено, мы не успеем подготовить армию, осень не за горами, – коротко сказал я, не утомляя посла перечислением неотложных дел, навязанных нам чумой. – Но будущим летом мы присоединимся к императору. Долго ли еще он собирается воевать?

– Вероятно, до конца сентября, – ответил ван дер Делфт. – Потом он займется семейными делами – ему предстоят свадебные хлопоты.

– Ах, – улыбнулся я, – мне тоже. И я устраиваю свадьбу.

– Вашу собственную, милорд? – с усмешкой поинтересовался посол.

– Да. Ах, сэр, не смейтесь надо мной! – Я сам не удержался от смеха, увидев его изумление и догадавшись, что его вызвало. – Хотя понимаю, как трудно устоять перед искушением.

– Я желаю вам счастья, – просто сказал он.

– И я поистине стремлюсь к тому же, – вздохнул я.

– Пусть ваши стремления увенчаются успехом.

Он прямо взглянул мне в глаза.

Мне понравились его слова и манеры, и вообще он казался честным малым. Мы не будем с ним спорить и пикироваться, как с Шапюи, и это даже к лучшему.

– Надеюсь, так и будет. Я женюсь на вдове Латимер, когда мы покончим с делами. Вернемся, однако, к военным планам… Мы с Карлом достигли удовлетворительного решения относительно спорного титула, и меня вполне устроит обращение «Защитник веры» – и так далее. У меня пока недостаточно средств, в том числе денежных, чтобы отправиться во Францию до весны. Но я готовлюсь к войне и буду лично командовать армией. Передайте императору, что я сам поведу в бой моих солдат, как во времена славной кампании тысяча пятьсот тринадцатого года – Золотой войны!

Боже, при одной мысли об этом у меня кровь закипала в жилах! Я вновь надену доспехи, буду жить в палатке, проводить военные советы… Как же манила меня такая жизнь!

Епископ Гардинер вернулся в Лондон, и я сразу сообщил ему о моем намерении жениться на Кейт Парр.

– Я желаю, чтобы вы обвенчали нас, – сказал я.

– А как же Кранмер? – слегка осуждающим тоном сухо поинтересовался он.

Конечно, я знал, что Гардинер завидовал Кранмеру, его задевали наши дружеские отношения и привилегии, которыми тот пользовался.

– Не подойдет. На сей раз нужен безупречный ортодокс, поскольку леди Латимер подозревают – разумеется, неоправданно – в сочувствии реформаторам. Но подобные разговоры прекратятся, если церемонию проведете вы.

– Вы так полагаете, ваша милость?

Он по-прежнему казался отчужденным, равнодушным и безрадостным.

– Хотя бы слухи поутихнут, – признал я. – Никому еще не удавалось укоротить злые языки.

– Неужели вы совершенно уверены, что она не сочувствует протестантам?

Каждое его слово звучало явным упреком в мой адрес.

– Вы намекаете на проповеди ее глупой подруги Анны Эскью? Каждый человек отвечает только за себя и за собственную душу. И посему мы не ответственны за поведение наших собратьев. Многие из моих друзей заблуждались, следуя ложным доктринам… но разве это позорит меня, если я не собираюсь уподобляться им?

Его тонкие губы сложились в гримаску. Гардинер улыбался редко, да и то, наверное, притворялся.

– Нет, ваша милость.

– Так вы согласны обвенчать нас?

Не мог же он отказаться исполнить королевскую просьбу.

– Вы оказываете мне честь, ваша милость.

Из личных соображений я, конечно, предпочел бы пригласить Кранмера, поскольку любил его и мне хотелось, чтобы именно он участвовал в важных событиях моей жизни. Но Гардинеру я сказал правду: политическая необходимость требовала традиционного проведения церемонии. Я намеревался защитить Кейт от злопыхателей, которые желали опорочить ее лишь потому, что я доверял ей.

Венчание прошло почти по-семейному, в кругу родных и близких мне людей – моих детей, племянницы, леди Маргарет Дуглас, дочери Маргариты и ее второго мужа графа Ангуса, а также некоторых советников с женами. В общей сложности набралось около двух десятков свидетелей.

Гардинер обвенчал нас 12 июля 1543 года в гостиной королевских покоев Хэмптон-корта. Погода нам улыбнулась, выдался прекрасный прохладный денек. Зал празднично украсили лилиями и маками, а из затейливого сада, раскинувшегося под окнами, доносился навевающий сон аромат самшита.

Кейт надела платье лавандового оттенка. Вызывающий выбор, учитывая, что королевским цветом считался пурпурный, впрочем, согласно символике, лаванда могла напоминать о епитимье или трауре… Впрочем, не важно. Мне сразу пришли на ум голубовато-фиолетовые барвинки, и вообще наряд Кейт очень шел к ее каштановым волосам.

Вновь рядом со мной стояла невеста. Я молился лишь об одном: «Всемогущий Господь, благослови этот союз, как никогда не благословлял в прошлом. Не дай ему закончиться несчастьем, подобно всем предыдущим». После всех неудачных браков я, несомненно, заслуживал счастья.

– Прошу и обязываю вас обоих признаться, как на Страшном суде, на коем будут явлены все сокровенные тайны: есть ли препятствие, не позволяющее сочетать вас законным браком? – нараспев произнес Гардинер, стоящий перед нами в епископском облачении.

Разочарованность? Плачевный опыт? Усталость? Считать ли их препятствиями?

– Ибо ведомо всем и каждому, сколь много сочетаемых браком и не соблюдших Господни заветы не были венчаны в глазах Господа; и не были их браки законными.

Нет, Господь не запрещал браки между усталыми и больными людьми.

– Генрих, король Англии, Уэльса и Ирландии, король Франции, согласен ли ты взять женщину сию в законные жены, дабы жить с ней совместно по Божиим законам, устанавливающим святыни брачного союза? Согласен ли ты, сын мой, любить, утешать, почитать и хранить ее в болезни и в здравии и, отрекшись от всех прочих желаний, хранить верность ей, пока смерть не разлучит вас?

Именно это я и хотел сделать, хотел всем сердцем.

– Согласен, – ответил я.

Гардинер повернулся к Кейт:

– Кэтрин Парр, леди Латимер, согласна ли ты, дочь моя, взять сего мужчину в законные мужья, дабы жить с ним совместно по Божиим законам, устанавливающим святыни брачного союза? Согласна ли ты подчиняться и служить ему, любить, почитать и хранить его в болезни и в здравии…

О, пусть только в здравии, Боже, не заставляй ее нянчиться со мной!

– …и, отрекшись от всех прочих желаний, хранить ему верность, пока смерть не разлучит вас?

– Согласна, – чуть помедлив, тихо произнесла она.

Что заставило ее помедлить? Нежелание «хранить его в болезни»? Отречение «от всех прочих желаний»? Ведь она еще так молода…

Затем, соединив наши правые руки, он велел мне произнести слова обета:

– Я, Генрих, беру тебя, Екатерину, в законные жены, дабы отныне жить и оберегать тебя в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, любить и почитать, пока смерть не разлучит нас, согласно святому таинству Господа: в том даю тебе клятву перед лицом Господа.

Брачные обеты учитывают превратности жизни: сначала говорится про горе, потом про радость, сперва о бедности, затем о богатстве. В счастливые моменты обеты напоминали нам о горестях и обязывали нас подумать о несчастьях во время ликования.

Кейт повторила те же обеты.

Гардинер заранее взял у меня для благословения приготовленное кольцо – простое золотое колечко без гравировок. И теперь я надел его на тонкий палец Кейт. Ее рука была холодной.

– Я даю тебе это кольцо, жена моя, в знак верности и любви, – сказал я, – и клянусь любить и почитать тебя, как собственную душу и собственное тело, деля с тобой все, что пошлет мне в земной жизни Господь. Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь.

Вот так. Мы обвенчались. Но в отличие от предыдущего брака я буду совсем по-другому исполнять эти обеты.

– Преклоните колени, – сказал Гардинер, и мы послушно опустились на лежащие перед нами голубые бархатные подушки.

– О вечный сущий Господь, Создатель и Вседержитель рода человеческого. Податель духовных милостей, Творец вечной жизни, ниспошли благодати Твои на слуг Твоих, сего мужчину и сию женщину, коих благословили мы именем Твоим: дабы, подобно Исааку и Ребекке, они, чада Твои, исполняли святые заветы и хранили до конца дней данные ими друг другу перед лицом Твоим обеты, и да пребудут с ними мир и любовь, и да живут они в согласии с заповедями Твоими: во имя Господа нашего Иисуса Христа, аминь.

– Аминь, – хором повторили все.

– Ввиду того что король Генрих и Екатерина Парр сочетались святыми супружескими узами, – звенящим голосом объявил Гардинер, обращаясь ко всем присутствующим на церемонии, – и засвидетельствовали сие перед Господом и почтенными свидетелями, утвердив сей союз обменом колец и соединением рук, я объявляю их отныне мужем и женой.

Он простер руки над нашими головами.

– Да благословит, защитит и сохранит вас Бог Отец, Бог Сын, Бог Святой Дух: Господь милосердный взирает на вас благостным оком: и да исполнитесь вы Его духовным благословением и милостью, дабы жили вы вместе в мире и согласии и заслужили в мире ином жизнь вечную. Аминь.

Мы поднялись с колен новоявленными мужем и женой. Гостей охватило понятное волнение, они обнимались, оживленно и весело поздравляли друг друга. Мы развернулись к ним, готовые принять добрые пожелания и присоединиться к общему ликованию.

Мария, назначенная подружкой невесты, подошла и обняла нас обоих. Она опустила глаза, но я заметил, что на щеках ее поблескивают следы слез. Она давно знала Кейт, с тех самых пор, как та впервые приехала в Лондон с лордом Латимером и посетила придворный прием ради общения с нашими грамотеями. У Марии с леди Парр сразу завязались близкие отношения. Конечно, Кейт по возрасту не годилась в матери принцессе, зато Мария испытывала к мачехе глубокие дружеские чувства.

Елизавета тоже поздравила нас. Неловко раскинув руки, она обхватила Марию и Кейт. Девочка молчала, видно, не могла выразить словами свою сердечную радость.

Затем к нам подступили остальные гости. От тесноты и толчеи в гостиной потеплело, но мы только радовались этому. Все принарядились в легкие одежды, а некоторые дамы даже отказались от головных уборов, по-девичьи распустив волосы, – в том числе чопорная и строгая леди Анна, жена Эдварда Сеймура. Да, она действительно могла быть привлекательной в постели; возможно, Сеймур не такой педант, каким прикидывается.

Хм. Мне не полагалось думать об этом. Какое мне дело до чужих постельных утех.

В соседнем зале накрыли праздничные столы. Принесли свадебный торт, пироги с земляникой, поставили серебряные чаши с вином, приправленным душистым ясменником. Верные нам шотландские лэрды прислали копченую лососину, а наши уполномоченные в Кале закупили французские сыры.

Мы с Кейт торжественно прошествовали к столу и, согласно ритуалу, выпили вина из серебряных свадебных кубков и отведали торта. Солнце поднялось высоко, заливая теплыми лучами сады и цветники, и пьянящие ароматы витали в зале. Осоловев от дурманящих запахов, я покорился сладостному ощущению счастья. Я мог думать лишь о том, какое блаженство дарит нам летний день…

А потом я выглянул в распахнутое окно и заметил, что тени от штокроз стали вдвое длиннее их высоты, а воздух повлажнел. Наступал вечер. Опустели тарелки на белоснежных скатертях, и гости терпеливо дожидались разрешения покинуть праздник.

Вскоре мы остались одни среди остатков пышного пира.

– Пойдемте в мои покои, Кейт, – предложил я.

Хотя теперь они стали и ее покоями. Я привлек жену к себе. С легкой нерешительностью она последовала за мной в малую гостиную рядом с опочивальней.

– Ах! – вскрикнула она, увидев резную дубовую скамеечку возле камина.

Именно на ней она сидела в детстве у ног матери.

– Я приказал привезти ее из Кендала, – сообщил я. – Чтобы вы чувствовали себя как дома.

Ее напряжение исчезло, и широкая улыбка смягчила черты лица.

– Как вы узнали?

– Навел справки, – коротко пояснил я.

Дело оказалось несложным. У старых слуг хорошая память. Неужели ни один из ее престарелых супругов не проявлял к ней внимания?

Она обняла меня с таким восторгом, словно я подарил ей восточные жемчуга.

– Из самого Уэстморленда… – восхищенно пробормотала она, словно это было столь же далеко, как Восточная империя.

– Мне хотелось, чтобы здесь появилась частица вашего детства, – сказал я, – тогда перемена судьбы, возможно, не покажется вам слишком резкой. Ведь вы стали королевой.

– Ах… Да… – Она дотронулась до ожерелья. – Теперь я королева…

– Воистину.

К этому нечего было добавить. Мы сидели, неловко поглядывая друг на друга, почти до полной темноты. Из окон потянуло прохладой. Вскоре из сада донеслась тихая дробь дождя, капли падали на листья и скатывались на землю. Шелест летнего дождя… нежный, как отдаленное жужжание пчел над цветами.

Напряжение между нами нарастало. Она боялась меня, боялась, что я все-таки потребую от нее исполнения супружеских обязанностей. Ее страх был очевиден.

– Не пора ли нам на покой, – наконец предложил я, – усталость берет свое.

В опочивальне теперь было два спальных места: я заказал для Кейт ложе, чуть уже моего собственного, из резного орехового дерева с инкрустациями из слоновой кости. Ее кровать застелили тончайшими простынями, девственно-чистыми и новыми. В изножье белело сложенное шерстяное покрывало.

– Для вас, мадам, – сказал я, с болью заметив, как она обрадовалась, увидев отдельную кровать.

Теперь пора раздеваться.

Ужасная церемония. Хуже, чем королевский пир. Я опустился на мягкую скамью возле окна. Сначала стащил расшитую золотом шелковую блузу, заказанную специально для венчания. Затем нательную нижнюю рубаху с застежкой на шее. И вот обнажился мой выпирающий, ничем не стянутый живот. Я бросил взгляд в сторону Кейт, желая узнать, наблюдает ли она за мной. Она действительно смотрела на меня, но ее лицо… ничего не выражало. Далее я снял бриджи и лосины. Оголились мои бедные ноги с набрякшими багровыми венами. Пусть жена увидит все болячки, что я нажил, пусть полюбуется на телесные недостатки мужа. Я постоял пару долгих мгновений и накинул ночную рубашку, скрыв развалины былой своей стати, словно задрапировал непристойное изваяние. С трудом поднявшись по ступеням, я забрался в кровать.

– Вы можете раздеться там, – сказал я, показав на обтянутую шелком ширму в углу.

– Нет.

Она аккуратно начала снимать свои наряды, движения ее отличались изяществом и ловкостью, словно она исполняла странный танец. Ее обнаженное тело явилось мне лишь на миг, такой краткий, что он скорее раздразнил, чем успокоил мое воображение. Через мгновение Кейт уже лежала в кровати, опустив голову на подушку из лебяжьего пуха. Протянув руку, она коснулась меня.

– Может быть, помолимся, милорд?

И, не дождавшись моего ответа, она завела длинный разговор со Всемогущим.

Набожность королевы разочаровала и даже обидела меня. Но разве я не отрекся от женских прелестей добровольно? По какой же причине я придираюсь к ее целомудренному поведению?

Мы долго лежали рядом, бок о бок, слушая шум июльского дождя и притворяясь спящими.

123

Кейт освоилась с новой ролью так легко, изящно и непринужденно, что принятая ею мантия королевской власти казалась удобным и легким облачением. Она вела себя как обычная благовоспитанная высокородная дама, продолжала переписываться с друзьями и родственниками, не меняя стиля, и просила их: «…отвечайте мне прежним дружелюбием, как если бы Господь не призвал меня занять столь почетное положение». Подписывалась она «королева Екатерина, К. П.» – словно напоминая всем, что осталась все той же Кейт Парр.

С другой стороны, она воспользовалась своей прерогативой для назначения на придворные должности своих протеже. Причем число их превзошло осчастливленных ранее Болейнов или Сеймуров, но я не усмотрел в этом никакой опасности, поскольку все без исключения Парры проявляли незаурядные способности и вполне заслужили почетные титулы и награды. У меня никогда не возникало сомнений в их преданности или бескорыстии. Брат Кейт Уильям стал губернатором пограничных графств, ее сестра Анна получила должность камеристки, в число фрейлин вошли также приемная дочь, Маргарет Невилл, и кузина, леди Лейн.

Королева с удовольствием посвящала свое время двум любимым занятиям. Одно было совсем безобидным, а второе внушало некоторые опасения. Во-первых, она пожелала, чтобы ее взор всегда радовали свежие цветы, и теперь повсюду в наших покоях стояли вазы, кроме того, Кейт подрядила старого садовника выращивать в оранжерее разнообразные сорта ранних весенних и поздних осенних цветов, дабы любоваться ими с начала февраля и до конца ноября.

И во-вторых, ей хотелось, чтобы при дворе расцвели «свободные дискуссии, угодные Господу». А это означало, что она медленно, но верно создавала своеобразный религиозный салон. Неспешность и постепенность, с какими внедрялась эта традиция, по моему разумению, объяснялись естественными препятствиями и предосторожностями. Посещать такие приемы могли только придворные и их близкие родственники, да и то по особым приглашениям. Обсуждались исключительно канонические тексты, авторские переводы Писания и мой собственный «Королевский катехизис». И полемика вокруг них велась ради более глубокого понимания Слова Господня и непоколебимой приверженности Христу.

Порой мне казалось, что Кейт относится к Спасителю, словно к своему настоящему жениху. Но не важно, не важно… Она была верной спутницей и помощницей, дала мне все, чего я хотел, и стала преданной приемной матерью моим детям. Чего еще я мог пожелать?

Мысли мои были поглощены военными планами. Внутренние беспорядки волновали меня мало, беспокоило лишь то, что они могут помешать нам покончить с французами раз и навсегда.

Да, хватит уже им соваться в наши дела. Я пришел к убеждению, что моя миссия – искоренить влияние Франции и усмирить Шотландию, подобострастно пляшущую перед ней на задних лапах. Франко-шотландский союз никогда больше не будет угрожать Англии. Тогда я смогу умереть счастливым.

«Тогда я смогу умереть счастливым…» Обычно я думал, что эту глупую фразу произносят только в шутку. К примеру, съев большую вазу сладких спелых вишен. «Умереть счастливым…» Испустить последний вздох после получения беспредельного наслаждения, дабы продлить его в вечности…

Я вполне способен добиться нейтралитета Франции и обезвредить Шотландию, лишив ее французских зубов. Это мой королевский и отцовский долг перед сыном.

Мы с Карлом препирались из-за численности наших армий, путей их следования и наших целей так же, как лет тридцать тому назад я спорил с его отцом и дедом. На сей раз, однако, складывалось иное положение. Я знал, что именно мне надо, и никто не мог разубедить меня. Я вознамерился захватить северную часть Франции, чем больше, тем лучше. Мне были нужны Нормандия и Пикардия, поскольку эти две провинции находились непосредственно на побережье. Пусть Карл мечтает о Париже. И если после достижения моей главной цели у меня останутся силы и время, то я с удовольствием двинусь и на Париж. Почему бы и нет?

Я планировал отправиться во Францию с сорокатысячным войском. Говорить-то легко, трудно сделать.

Для руководства требовались генералы. А два моих самых талантливых генерала, герцог Норфолк и Чарлз Брэндон, герцог Суффолк, успели состариться. Более молодые вояки – Дадли, Говард и Сеймуры – были неопытны. Им не доводилось участвовать в больших кампаниях. Эти храбрецы хорошо проявили себя в пограничных стычках при вторжениях в Шотландию, но трудно сказать, смогут ли они выдержать длительный поход. Что ж, придется им набираться опыта на французской земле.

Войны – дело затратное. А у меня было маловато средств. Как я и предвидел, монастырские владения не принесли особого богатства. Я отдавал их слишком дешево, стремясь приобрести расположение придворных и заручиться их преданностью. Наши действия увенчались успехом: Англии больше не грозила власть Рима или господство древних родов, с которыми боролся мой отец. Победа обошлась Тюдорам дорогой ценой, но она того стоила. В моих владениях установился прочный и надежный мир. Но зато теперь я вынужден брать деньги у народа. Можно еще начеканить монет. Или и то и другое.

Были у меня и иные трудности. Мои врачи, особенно доктор Баттс, всячески отговаривали меня ехать на войну.

– Я не в силах, конечно, запретить вам, – заявил он. – Но поймите, ваше величество, уже из-за одной дородности вам будет тяжело долго сидеть на лошади.

– Тяжело будет мне или лошади? – с усмешкой уточнил я. – Если вы переживаете за лошадок, то знайте: у нас есть кони специально выведенной породы. Такой скакун потянет вес трех бугаев. Причем вооруженных до зубов.

Он даже не улыбнулся. Моя шуточка не показалась ему смешной.

– Лошадей можно заменить. А короля – нет. Я серьезно считаю, а вы подумайте над этим на досуге, что военный поход, точнее, ваше в нем участие укоротит вам жизнь.

Весьма чувствительные и откровенные слова. Мог ли он благодаря своей осведомленности предвидеть мой скорый конец? Неужели будущее столь печально?

– Боевые действия возродят мои силы. Я засиделся в кабинетах, зачах от бумажных дел. Ничто не волнует мое сердце, за исключением страданий. Более того, физическая нагрузка очистит мою кровь и благотворно скажется на общем здоровье, – натянуто возразил я и поймал скептический взгляд доктора. – Да-да, утверждаю, что война пойдет мне на пользу.

– Сейчас, ваше величество, никакая нагрузка не будет для вас благотворной, – буркнул он.

Он ничего не понимал. Глупейший лекарь! Деятельность исцелит меня, оживит застоявшуюся кровь.

Карл тоже не преминул выразить беспокойство. Услышав о моем намерении лично командовать войсками, он сильно встревожился. Взывая к моему здравому смыслу, он просил подумать о безопасности и почтенных летах, чем еще больше раззадорил меня. Я никогда не считался с опасностью, когда под угрозой находилась честь, и презирал трусов. А что до моего возраста, то сам Карл младше меня всего на восемь лет.

Подготовка к войне шла полным ходом. Как только Канал очистится ото льда и откроется сезон судоходства, наше войско отправится в поход. Зима прошла в волнениях и хлопотах. Я едва заметил наступление Рождества, и поэтому Кейт представилась возможность отметить его по собственному усмотрению: просто как день рождения Христа, без грандиозных королевских приемов и балов. В кругу своих приверженцев она проводила время в молитвах и бдениях. Я же составил списки орудий и проверил новую оснастку наших военных судов «Мэри-Роуз», «Большого Гарри» и «Мэтью Джонсона». Мы отпраздновали Рождество по-своему и восславили Господа уместными для нас дарами.

Начался Великий пост, и Пепельная среда напомнила, что осталось всего сорок дней до Пасхи. После нее мы и выступим. Как раз в эту пору ветра над Каналом меняют направление.

И вот свершилось, настал час, которого я, сам того не сознавая, ждал долгие годы, растрачивая свои силы по пустякам. Война! Война! Виват, война! Прежняя жизнь лишь прелюдия к ней. Я начал свое правление с войны; чего же еще я мог пожелать, кроме как завершения на полях сражений того, что осталось незавершенным? Старик подхватит потускневшее знамя, брошенное юнцом из-за преград, возведенных Уолси, Фердинандом и Максимилианом.

Карл продолжал сражаться с Франциском, да ничего толком не добился. Я не допущу беспорядочных метаний. Да, я уже приближался к заветной цели – Булони. Частенько, бывая на побережье, я посматривал на этот пикардийский город из Дувра или Гастингса. Он мерцал и поблескивал на другом берегу Канала, словно дразнил меня: «Вот он я, не дальше, чем Кале». Булонь напоминала издали облачную гряду, но на самом деле городок окружали бросавшие мне вызов крепкие стены. Если я захвачу его и присоединю к нашему порту, побережье Франции украсится лентой английских владений…

Кейт пришлось назначить королевой-регентшей. Я присмотрелся к ней за последние месяцы и понял: она настолько достойна доверия и сведуща в деловых вопросах, что никто иной лучше не справится с делами в мое отсутствие. Серьезные неприятности для нее могла представлять только Шотландия. Если во время нашего похода к английским границам двинутся скотты, то в распоряжении Кейт, в отличие от Екатерины Арагонской, не будет такого генерала, как Норфолк, разбивший их при Флоддене в 1513 году. Однако Шотландия лишилась короля, его сменила малолетняя девочка. Нет, они не осмелятся начать войну.

В мае я спустился на песчаный берег Дувра. Там стоял на якоре мой флагман «Большой Гарри», вскоре я поднимусь на его борт. Норфолк и Суффолк уже пересекли Канал с основными силами и, разбив лагерь, дожидались меня, верховного главнокомандующего.

Мы с Кейт переглянулись, лицо ее хранило серьезное выражение. На ее лбу под затеняющим его головным убором я заметил морщинку.

– Храни вас Господь, ваше величество, – озабоченно сказала она. – И да дарует Он вам победу.

Она говорила, как архиепископ.

– И да дарует Он вам мир, – ответил я в том же духе, приподнимая пальцами ее подбородок.

Лицо ее оказалось почти рядом с моим. Я разглядел даже бисеринки пота на хмуром челе. Мне захотелось поцеловать жену, но не хватило смелости.

– Благодарю вас, ваше величество, – тихо произнесла она, высвобождаясь, и добавила: – Мне хотелось бы, чтобы вы… носили это. Поглядывая на него, вспоминайте обо мне.

С этими словами Кейт надела мне на мизинец красивое колечко с яшмой, снятое с ее же руки. Впервые она подарила мне личную, дорогую для нее вещицу.

124

Сражались мы успешно, после кратковременной осады захватили Булонь. Я завладел ею единолично, поскольку Карла она не интересовала. Он имел свои претензии, а я – свои. В юности я не смог признаться в этом и зря потратил время, пытаясь сначала убедить императора, а потом выработать совместные планы. Теперь все было намного проще.

Я разделил войско – в общей сложности сорок две тысячи солдат, крупнейшая английская армия, когда-либо вторгавшаяся на Континент, – надвое: одна часть под командованием Норфолка окружила Монтрель, стратегически важный город вблизи Кале, вторая во главе со мной осадила Булонь. Наш лагерь раскинулся на берегу к северу от крепости. Просыпаясь по утрам, я выглядывал из палатки – с одной стороны влажно поблескивали морские волны, а с другой – высились обманчиво надежные стены Булони. Дружно дымились костры, возле каждого хлопотал кашевар, гремя кастрюлями, и запахи походной пищи щекотали ноздри.

На сей раз я упростил свой быт: не привез с собой удобную кровать и золотую посуду, отказался от камергера и гардеробмейстера. В молодости я полагал, что величию присущи особые атрибуты и королю пристало носить королевские одежды и спать на королевском ложе. Теперь я понимал, что остаюсь государем даже на простой койке, к тому же мне хотелось пожить так, как живут простые смертные.

В моем шатре были походная кровать, скатка с постельными принадлежностями, дорожный сундук, складной стол и фонарь. Лишившись привычного окружения, я снова чувствовал себя ребенком. Хорошо, когда тебя ничто не обременяет.

Утренний подъем проходил куда как просто. Достаточно было открыть глаза, слезть с койки и вытащить из сундука одежду или натянуть вчерашнюю, лежавшую на его крышке. Быстро облегчившись (за палаткой в траншее), мы шли к полевой кухне, которая была приписана к нашей группе палаток. Там нас ждал завтрак из сушеной говядины, черствого хлеба и пива. Иногда, если ночные вылазки в ближайшие деревни проходили успешно, меню приятно разнообразили яйца и курятина. Когда спину согревало приветливое солнце, становилось ясно и светло и на душе. А если с моря дул сильный ветер, мы кутались в шерстяные вещи, каждой частицей тела ощущая приятное тепло. Это тоже доставляло незатейливую радость.

Лишенная церемоний походная жизнь действовала магически, она укрепляла тело и вдохновляла на подвиги. Она также освобождала голову и обостряла работу мысли. Во время осады я одновременно следил за расположением огневых позиций, количеством пороха и снарядов для каждой бомбарды, выбором нужного угла прицела. Вскоре наши усилия увенчались успехом: обнаружив слабое место, мы нанесли прямой удар и пробили славную брешь в стене.

Спустя три дня крепость сдалась, и я с триумфом вошел в ворота.

Горожане ликовали, размахивали букетами и величали меня новым Александром. Тридцать лет назад я верил этому – меня не менее бурно приветствовали после взятия Турне. Теперь я знал цену этому напыщенному обращению к победителю. Кого только не называли именем македонского царя! Величайшим завоевателем провозглашали и Карла, и Франциска. Я с улыбкой махал булонцам, делая вид, что принимаю все за чистую монету. Возможно, я действительно почувствовал себя Александром. Но лишь на одно мгновение.

Булонь оказалась невзрачным городом. Помню, один из советников назвал ее грязной собачьей конурой, и точно, снаружи она выглядела гораздо привлекательнее, чем внутри. За крепостными стенами был тесный лабиринт кривых и грязных улочек. Если кто-то заявит, что Булони присущ особый, как говорят французы, шарм, не верьте ему. Ладно, англичане быстро наведут тут порядок. Обстрел причинил серьезные разрушения, поэтому многое придется заново отстраивать. При этом я позабочусь о том, чтобы строгий английский стиль возобладал над галльским.

В Булони мы провели около дюжины дней, вкушая плоды триумфальной победы. Потом внезапно проснулись дьяволы. Меня опять начали посещать кошмарные видения, как на пиру Валентинова дня. Глаза некоторых людей казались мне красными. И самым ужасным было то, что потом я не всегда мог вспомнить, что делал, говорил или подписывал…

Проклятые призраки! Почему они вернулись ко мне именно сейчас? Я считал, что мои временные затмения явились следствием казни… мне не хочется писать ее имя. Но почему теперь, под чистыми небесами Франции, когда я пребывал в редком довольстве и согласии с самим собой…

Кейт присылала мне ободряющие письма:

Несмотря на то что рано еще говорить о разлуке, поскольку дней с отъезда Вашего величества прошло не много, мое сердце так стремится к Вам, любимому и желанному моей душе повелителю, что единственной моей отрадой стали Ваши письма. Наше расставание кажется мне бесконечно и невыносимо долгим, и мне хотелось бы узнать обо всем, что происходит с Вашим величеством со времени нашего прощания; ведь Ваше благополучие волнует меня гораздо больше собственного, и я неизменно и усердно молюсь о Вашем здоровье. И хотя военный поход вызван делами огромной важности, из-за них Вы подвергаете себя многим лишениям, поэтому чувства любви и привязанности вынуждают меня молиться о Вашем скорейшем возвращении.

С другой стороны, пылкая любовь примиряет меня со всем, что доставляет Вам удовольствие и к чему призывает Вас долг. И то же самоотверженное чувство побуждает меня признать ничтожность собственных потребностей и удовольствий и с радостью принять устремления того, кому принадлежит моя любовь. Всеведущему Господу известно, что слова мои не просто написаны чернилами на бумаге, но поистине запечатлены в сердце моем.

Не желая излишне утомлять Ваше величество, я заканчиваю мое сбивчивое послание, вверяя Вашу судьбу во власть Всемогущего Владыки и моля Его ниспослать вам долгую жизнь и блаженное процветание как в этом мире, так и в иной жизни, дабы возрадовались Вы в избранном Богом царствии.

Из Гринвича.

Смиренная, покорная и любящая жена и подданная Вашего величества,

королева Екатерина, К. П.

Господь смиловался надо мной, послав мне такую супругу. Но ей лучше не знать, что мной вновь завладели призраки, которых она когда-то помогла успокоить. Нет, ни за что…

Пока я праздновал победу (испытывая попеременно то счастливейшие, то несчастнейшие мгновения моей жизни), мне был нанесен жесточайший удар. Во время осады Булони Карл тайно заключил мир с Франциском в Крепи. Император покончил с войной, став отныне для меня если не врагом, то отнюдь не союзником. Теперь я не мог ждать от него помощи. Придется в одиночку противостоять Франции, Шотландии и, вероятно, Турции.

Следовательно, о дальнейшем продвижении вглубь Континента не могло быть и речи. С тяжелым сердцем я вернулся в Англию и начал готовиться к обороне на случай внезапного вторжения. Я оставил Брэндона на зиму в Булони, приказав ему удерживать крепость в наших руках. Я не собирался отдавать ее обратно, поскольку с учетом Кале наши владения во Франции утроились.

Мое возвращение очень обрадовало Кейт, тем более что закончилось бремя ее регентства. Она с честью выдержала испытание, но государственные дела слишком тяжелы для хрупких женских плеч, не привыкших к такой ответственности. Я не прискакал к ней, ликуя, на резвом коне, как в свое время к принцессе Арагонской после взятия Турне. Вместо того чтобы пафосно бросить к ногам Кейт ключи от Булони, я просто показал их ей.

– Мы осадили и доблестно взяли крепость. Но предатели разрушили наши планы…

– Карл повел себя недостойно, – произнесла она, выражаясь в своей обычной мягкой манере. – Я узнала об этом незадолго до вашего прибытия.

С этими словами моя тактичная жена вручила мне пергамент, испещренный французскими печатями.

Франциск изъявил желание послать ко мне посольство для ведения переговоров о мире.

– Вернее, чтобы обсудить условия возвращения Булони, – презрительно бросил я. – На это я ни за что не соглашусь.

– Разумеется. Зато в переговорах вы выиграете время.

Я улыбнулся. Моя дама сердца разбирается в политике. Леди Арагонская рассуждала лишь о вопросах чести. Желая еще что-то показать мне, Кейт перебирала другие документы… Ее порхающие руки вдруг превратились в страшные лапы. Дрожащие костлявые пальцы с ужасными, по-птичьи загнутыми когтями неимоверно вытянулись. На некоторых поблескивали кольца. Среди них сверкал и маленький рубин Марии, но вместо этого камушка я видел огромную каплю крови, набухшую и готовую упасть на стол…

– Милорд, вам необходимо отдохнуть. Должно быть, дорога измучила вас. Расскажите мне, как… как прошла переправа? Мне еще не доводилось выходить в море…

Ловко завладев моей рукой, королева повела меня в опочивальню. Ее когти слегка касались моего рукава. Я надеялся, что они не порвут ткань.

Очнулся я в глубоких сумерках. Я лежал на спине полностью одетый, тем не менее чувствовал себя прекрасно отдохнувшим, даже счастливым. Да уж, мне давно следовало вволю выспаться. Именно об этом, видимо, говорил доктор Баттс, беспокоясь о быстром истощении моих сил. В постоянном напряжении и треволнениях французского похода я и думать забыл о здоровье. Конечно, тяготы войны не преминули сказаться на нем. Ничего, после хорошего отдыха меня перестанут угнетать демонические видения.

Булонь была трофеем, достойным пары галлюцинаций. Фантомы растают, а Булонь останется.

Вскоре прибыли французские послы. Я великодушно позволил им пересечь Канал и дал согласие их выслушать. Переговоры сразу зашли в тупик, поскольку мои условия – сохранение за Англией Булони и невмешательство Франции в дела Шотландии – Франциск не мог принять. Послы быстро ретировались и в конце октября, совершив рискованное плавание, вернулись в Париж, где Франциск намеревался провести зиму в уютном гнездышке с очередной фавориткой, Анной, герцогиней д’Этамп. Ну, довольно об этом французе.

Что касается Карла, то мы с ним обменялись возмущенными гневными посланиями. Он предъявил нелепые претензии, перемежая их запутанными объяснениями. Так, он заявил, что я, во-первых, уклонился от согласованного с ним похода на Париж; во-вторых, специально затянул осаду Булони, дабы избежать наших совместных действий; в-третьих, препоручил Карлу роль «Вершителя судьбы Европы», которую он и постарался исполнить, заключив отдельный мир с Франциском. И наконец, в-четвертых, в силу его упомянутых полномочий, я должен передать Булонь ему и он сам вынесет уместное решение.

У меня, в свой черед, имелись поводы для основательных обид и недовольства его поведением. Я высказал ему обвинения, но он не ответил на них, не удосужился даже опровергнуть. В послании я, во-первых, указал, что Карл нарушил нашу договоренность, согласно которой каждый из нас мог самостоятельно вести переговоры, но не должен был заключать союзы без взаимного согласования; во-вторых, он обязался в любых договорах действовать как мой союзник, а не как посредник между Францией и Англией; в-третьих, английские купцы пострадали от испанской инквизиции; и в-четвертых, Франция получила помощь от испанских наемников.

Но все эти запоздалые возмущения не стоили и гроша. Правда заключалась в том, что я потерял поддержку и оказался в одиночестве перед любым врагом, коему взбредет в голову напасть на нас. К тому же папу вынудили созвать Вселенский собор в Тренте, а не в Мантуе. Все покинули меня, и над нашим королевством сгустились тучи, которые нагнало с европейской стороны.

Все было бы не так ужасно, если бы на британском острове царило единство. Но половина его спелась с нашими врагами, французами. Я держал наготове войска на границах с Шотландией, и английские отряды изредка делали жалкие вылазки на чужую территорию. Как-то раз мои солдаты ненароком осквернили гробницы предков графа Ангуса в аббатстве Мелроуз. Ангус, считавшийся нашим самым надежным союзником, разгневался и заодно с Франциском и советниками, опекавшими юную королеву скоттов, начал строить планы мести. Это грозило нам франко-шотландским нападением. Было решено (судя по донесениям шпионов), что Франциск пошлет свои войска на северо-запад и восток Шотландии. Кроме того, после заключения мира с Карлом весь свой огромный флот французы стянут к юго-восточному побережью. Учитывая попутные для них ветра, высадка могла начаться фактически в любое время года.

Я едва не заболел из-за всех этих тревог, а тут еще Гардинер настоял на аудиенции, чтобы высказать свои волнения насчет английских протестантов.

– Пока вы летом отсутствовали, – заявил он, – они буйно разрослись, словно сорняки. Но в отличие от сорных трав морозы им не помеха. Более того, еретики перезимовали очень удачно, устраивая тайные встречи, распространяя мятежные призывы и привлекая новых сторонников.

Как же я устал! Устал от необходимости подавлять и карать, пресекая бунт на корню. Неблагодарные брехливые псы никогда не переведутся! Они бродят по всему королевству, вынюхивают, где что плохо лежит, без зазрения совести задирают лапы, отравляя своими ядовитыми струями землю. Эти смутьяны способны испортить благородную породу. Им только дай волю!

– Пусть попробуют высунуть из своих нор морды, я укорочу их до самой шеи, – пообещал я.

Великий Турок по каким-то таинственным причинам продолжал вести со мной переписку. Он интересовался, в частности, здоровьем крокодила, который, как ни удивительно, жил припеваючи возле горячих источников Бата на юго-западе страны, и продолжал посылать евнухов для моих дворцовых нужд. Сам он прекрасно провел зиму в Константинополе. И удивлялся: как мы умудряемся выносить жестокие северные морозы? Ему хватило одного января в Вене. В подарок халиф прислал мне Коран. Спустя месяц пришло очередное длинное и весьма забавное письмо. Сулейман был настроен весьма дружелюбно.

Не скрою, эти витиеватые послания доставляли мне удовольствие. Читая их, я грезил о неведомой благоуханной стране и забывал о тревогах, леденящих сердце, и пронизывающих все тело сквозняках. Того и другого в нашем дворце хватало с избытком.

125

Готов признаться, что я провел скверную зиму. Утешением служила мне только Кейт, и я ежедневно благодарил Господа за такую жену. Ибо она стала для меня источником благодатных сил, тихой гаванью, где меня всегда ожидал радушный прием, без обманчивых уловок и споров.

Дети относились к ней с уважением, и она отлично умела обращаться с ними. Под ее присмотром они собрались вместе во дворце, и я наконец почувствовал себя семейным человеком. И семью нашу возглавила Кейт, хотя никому из детей она не была родной матерью, а мне женой (в плотском смысле). Однако ее присутствие дарило свет и тепло.

Весна 1545 года. Французы подготовились к вторжению и, конечно, атакуют нас еще до дня летнего солнцестояния. Для укрепления линии береговой обороны, что протянулась от Дила до Пенденниса и защищала южные подступы с моря, мне опять пришлось собирать деньги с подданных в виде займов и налогов. Я думал, что они вызовут недовольство и ропот, но все прошло гладко.

Уилл:

Противники Хэла рассчитывали на мятежи и восстания, тем не менее их ждало крайнее разочарование. Строя планы переворотов, они исходили из понятных предпосылок: кровожадный и ненасытный монарх жестоко тиранил англичан и к тому же глубоко оскорбил их религиозные чувства (как католиков, так и протестантов); заставил подписать возмутительную присягу; сурово подавлял и грабил подданных. Народ, мол, только и ждет удобного случая, чтобы взбунтоваться и сбросить иго ненавистного правления. Но англичане, так же как и старина Гарри, считали французов врагами, папу – назойливым, всюду сующим свой нос иноземцем, а шотландцев – предателями. Хэл справедливо ополчился на них, и народ самоотверженно встал на его сторону, защищая свою страну. Ведь король самолично командовал армией, провел всю зиму, укрепляя южные рубежи и поставляя вооружение на линию береговой обороны. Да еще намерен возглавить новую войну с французами! Так могли ли его подданные проявить скупость? В Уайтхолл ежедневно приносили золото, драгоценности, деньги, даже дорогие памятные вещи вроде распятий, привезенных из Иерусалима, гребней из слоновой кости и обручальных колец. Никто и не думал «восставать против тирана», напротив, люди поддержали короля в крайне тяжелом положении.

Генрих VIII:

Все свои силы и способности я отдавал подготовке к войне. В итоге на юге Англии нам удалось собрать почти стотысячное войско. Его разделили на три части, возглавляемые тремя опытными военачальниками: в Кенте – герцог Суффолк, в Эссексе – герцог Норфолк; а на западе – граф Арундел. Мой флот, более сотни кораблей, стоял на якоре в проливе Солент.

На северных границах с Шотландией командовал армией Эдвард Сеймур. А на берегу расположились двенадцать тысяч воинов лорда-адмирала Джона Дадли, готовые дать отпор врагам.

Из Булони, которую французы поклялись отбить, к нам вернулся Брэндон, а оборонять крепость я поручил Генри Говарду. Оставалось лишь надеяться, что в сложный момент его доблесть и мужество не перейдут в безрассудную браваду.

Восемнадцатое июля. Как раз наступила вторая годовщина моей свадьбы, и я приготовил для Кейт особый праздник. Пировать мы будем на борту «Большого Гарри», моего флагмана, стоявшего на приколе в Соленте, проливе, что отделял от Портсмута остров Уайт.

Со времени спуска на воду в 1514 году «Гарри» не раз переоснащался. В то время, когда корабль строился, военно-морские силы были всего лишь «морской армией»… то есть плавучие паромы просто перевозили солдат для сражения с противником в море. А сейчас английские суда превратились в своеобразные крепости, вооруженные пушками, и рукопашные потасовки канули в прошлое – моряков учили артиллерийскому бою, и благодаря их сноровке и умению грозные бортовые орудия топили вражеские корабли. Меня порадовало, что, несмотря на устаревшую неповоротливую конструкцию, «Гарри» удалось перестроить и экипировать по-новому. Мне не хотелось поддаваться на уговоры тех, кто советовал отправить флагман на слом. Его «сестра», «Мэри-Роуз», также подверглась переделкам и была готова к сражению при первом же появлении французов. По достоверным сведениям, несколько дней назад в Руане Франциск обратился с напутственным словом к экипажам своих кораблей. А их было двести тридцать пять.

Двести тридцать пять… против нашей сотни. Поистине настала пора испытаний.

Тем не менее я гордился английским флотом. Я вложил в него все, что мог. Все собранные деньги и пожертвования пошли на усиление нашей обороны и готовности к войне; мы ничего не пожалели. А остальное зависит от Господа.

Июльские сумерки осветились фонарями, когда мы с Кейт прибыли на причал. Она со смехом сообщила, что ради такого случая придумала оригинальный морской наряд, и я был сердечно тронут ее стремлением поддержать меня в трудное время.

Едва я ступил на борт, меня охватило чувство огромной, почти плотской любви к моему флагману. Обоняние дразнил свежий запах льняного масла, используемого для пропитки и полировки сухой древесины; чуть ли не сладострастно поскрипывали мачты, крепкая оснастка и пеньковые канаты; волнующе шелестели отбеленные полотняные паруса, аккуратно собранные в связки. Славный корабль! Мы с ним вместе росли и менялись, в нем мне виделся и некий итог собственной жизни…

– Ваша милость, – с поклоном приветствовал меня капитан, виконт Лиль, лорд Дадли.

Я молча кивнул ему в ответ. В те мгновения мне не хотелось говорить о земных вещах. Над горизонтом пылало зарево заката. Я прошел к лееру и глянул на море, совершенно спокойное и тихое в безветренный вечер. В тот момент Англия казалась неприступной твердыней, защищенной самой природой.

Кейт стояла рядом со мной. Ее близость, подобно приятным воспоминаниям, дарила мне высший покой и уверенность в себе.

– Ваши величества! – раздался за нашими спинами резкий голос.

Обернувшись, я увидел преклонившего колено Тома Сеймура. Его украшенная плюмажем шляпа съехала на ухо. А выбившиеся из-под нее волосы пылали, соперничая с сиянием небесного зарева.

– Томас. – Я протянул к нему руку, разрешая подняться. – Мы рады, что вы смогли присоединиться к нам.

По привычке я использовал королевское «мы». Странно. Обычно Кейт была приветлива с гостями, а тут словно оцепенела. Я понял, что она не желала бы видеть Томаса Сеймура на нашем семейном торжестве. По правде говоря, мне не приходило в голову обсуждать с ней подобные мелочи.

– И я сердечно благодарен вам за приглашение. – Он медленно подошел к нам и тоже встал у перил, свесив за борт сильные руки. – Не пытаетесь ли вы высмотреть французов? – шутливо спросил он. – Они пойдут с юга, если вообще осмелятся сняться с якорей. Горе-моряки! – И Томас презрительно тряхнул огненной гривой.

– Мы не говорили о французах, – сказала Кейт. – Мы прибыли сюда, чтобы отметить семейный праздник и проверить состояние королевского флагмана.

– Мир вам, – произнес знакомый голос.

На борт взошел Брэндон. Оглянувшись, я увидел, как он косолапо, по-медвежьи расставив ноги, покачивается на пропитанной маслом палубе.

– И вам. – Я радушно раскрыл ему объятия и, усмехнувшись, добавил: – Что-то мы заговорили, как епископы.

– Не совсем, – возразил он. – Мы не обсуждаем мирские доходы.

Мы обнялись.

– Как там ваша армия? – прошептал я, не желая портить Кейт вечер политическими заботами.

– В порядке, – сказал он. – Мы в Кенте готовы защитить Англию от любого противника, кто бы к нам ни сунулся. По-моему, они попытаются высадиться там.

– Если так, то не забудьте сразу зажечь сигнальные огни.

Я отдал приказ по всему южному побережью Англии, чтобы при первом же обнаружении французов в крепостях развели костры.

– Конечно. В моем лагере уже запасли огромную кучу дров и хвороста, а дежурные факельщики готовы в любой момент запалить ее.

– Думаете, это действительно понадобится? – продолжил я наш тихий разговор. – Четыре столетия никто не смел нападать на Англию с Континента, неужели нас и правда ожидает вражеское вторжение?

– Боюсь, этого не избежать, – ответил он. – Флот французов уже вышел в море.

– Их план провалится, – убежденно заявил я, сознавая, что пора возвращаться к гостям.

– С Божьей помощью, – кивнул Брэндон.

Мы стояли и секретничали в стороне, забыв о вежливости.

А ведь нас давно ждал роскошно накрытый стол. Я приветливо махнул рукой Кейт и Тому Сеймуру, которые неловко переминались у перил, где я оставил их. Высвободившись из объятий Брэндона, я провозгласил:

– Пора начинать пир.

На основательном, накрытом на четверых столе поблескивал золотой сервиз. На случай качки для нас приготовили оригинальные кубки – широкодонные, сужающиеся кверху. Винный графин имел такую же устойчивую форму и получил среди стеклодувов прозвище «капитанский». Пир на королевском флагмане требовал подобающей обстановки.

Мы с Кейт сели напротив друг друга.

– Прошу внимания, – сказал я, поднимая бокал. – Накануне нашей финальной битвы с Францией мне хочется выпить за вас, мои дорогие друзья.

Все дружно выпили.

– А также, по замечательному совпадению, на этой неделе мы отмечаем годовщину нашей свадьбы.

Мы осушили еще по кубку.

– Два года тому назад мне привалило великое счастье. И, зная, как Сеймуры радовались вместе со мной, я пожелал, чтобы вы, Том, разделили наш сегодняшний праздник. После кончины вашей сестры я долго томился от одиночества. Жаль, что Эдуард не может к нам присоединиться, – добавил я, подразумевая моего сына.

– Но он слишком занят, защищая наши северные границы с двенадцатитысячным войском, – вдруг вставил Том, говоря о своем брате.

Я поставил кубок.

– Я имею в виду, что ему доверили командование армией на Севере, – продолжил Том. – Он отлично проявил себя во Франции и полагал, что его ждет высокое назначение.

– Да, он преданный, отважный и талантливый командир, – заметил я. – На таких, как он, Англия может положиться. Вот и Брэндон воюет всю жизнь, служа мне верой и правдой. Образцовый солдат, герой! Храбрым воинам, дожившим до почтенных лет, должно быть, суждено упокоиться на походной койке.

Мы с Брэндоном чокнулись пузатыми бокалами.

– А что можно сказать о Генри Говарде, графе Суррее, сыне военачальника? Он лишь играет в солдатики. В Булони этот помешанный юнец тратил силы в безрассудных набегах. Сам едва не погиб. Невменяемый, склонный к поэзии мечтатель. Так почему же вы оставили его командовать гарнизоном в Булони?

Глаза Тома… слегка покраснели. Нет, это всего лишь отблески заката. Или у меня опять разыгралось воображение.

– Потому что я полагал, что он лучше всех справится с этим заданием, – пояснил я. – Ведь необузданной натуре нужно дать выплеснуться. Война приучит его к дисциплине и утихомирит взрывной нрав.

Том презрительно фыркнул, он терпеть не мог Генри Говарда. Новоявленная знать обычно ненавидит лордов, особенно представителей древних родов. Несколько лет тому назад герцог пытался устроить брачные союзы между двумя этими фамилиями. Том хотел жениться на Марии Говард, сестре Генри и вдове Генри Фицроя. А Генри Говард воспрепятствовал этому на основании «худородности» жениха. Сеймуры не простили и не забыли нанесенной обиды. Уж если они достаточно хороши, чтобы породниться с королем, то с чего бы лорду Говарду считать их недостойными? Однако Говарды ставили себя выше Тюдоров…

– Вы чересчур злопамятны, – упрекнул я его. – Не злоупотребляйте моим гостеприимством. Ведь именно вас, а не их я пригласил сегодня на флагман. Так что, пожалуйста, помните, что вы сидите за столом с моими гостями, а не с отсутствующими соперниками.

Он открыл было рот, но сдержался и промолчал.

– Да, вы завидуете им, и вас переполняют злоба и ненависть. Однако это бессмысленно, ведь вы обладаете талантами, которых не имеют они.

– Какими же? – поинтересовался он, передернув плечами. – Пока они не принесли мне никакой славы.

«Вы талантливо завоевываете женские сердца», – подумал я.

Даже Елизавета поддалась на его обаяние, что озадачивало меня.

– Ваши дарования неиссякаемы и ослепительны, – мягко сказал я. – Они подобны множеству солнц.

Как все пустозвоны, он был падок на лесть, поэтому улыбнулся и, слопав наживку, успокоился.

Поднялся легкий ветер. Но для нас это был не мягкий и ласковый бриз, а серьезное предупреждение. Он словно прошептал: «Я наполняю паруса французов». Слегка вздрогнув, я глянул в сторону моря.

Повар вынес затейливый десерт: огромный слоеный торт в виде уменьшенной копии «Большого Гарри». На всех четырех мачтах красовались крошечные знамена, а на главной и батарейной палубах темнели миниатюрные пушечки. В тот самый момент, когда на стол передо мной поставили съедобный макет моей обожаемой карраки, две игрушечные пушки дали залп, издав легкие хлопки и выпустив струйки дыма.

– По одному выстрелу за каждый год семейной жизни, – пояснил я Кейт.

– О Генри! – воскликнула она, разразившись смехом.

Кейт смеялась редко. К тому же обычно мы не позволяли себе интимных обращений при посторонних. Я нахмурился. Брэндон насупился. Сеймур и вовсе был мрачнее тучи.

– Нет, милая женушка, отложим пока семейные разговоры, – с улыбкой упрекнул я ее и сменил тему: – Все-таки, оглядываясь назад, я считаю, что грядет славное событие для нашего королевства. Мы стоим на пороге великой битвы. Так выпьем же за честную победу!

Я вновь поднял наполненный бокал. Все выпили в торжественном молчании. Каждый из нас молился о победе. Ибо для Англии наступил страшный час испытаний.

Наши лица были освещены лишь свечами, стоящими на столе. Остальной мир погрузился во тьму, которую разрывали мерцающие вдали звездочки фонарей. Я не разрешал пользоваться факелами на кораблях.

– Долг призывает меня вернуться к своим обязанностям, – смущенно сообщил Брэндон. – Путь до Кента неблизок.

– Да, впереди долгая ночь, – откликнулся я. – Но мысленно я буду с вами.

Он пожал мне руку.

– Наша жизнь проходит в сражениях с французами, – рассмеялся он. – Помните, ваша милость, какие чудные планы мы строили в Шинском маноре?

Шин. Исчезнувший замок. Сгоревшая юность.

– Бойцы вспоминают минувшие дни. Ладно, доброй ночи, Чарлз.

Я услышал звук его усталых, тяжелых шагов по сходням.

– Мне тоже пора возвращаться на службу, – промолвил Том.

Он получил под командование прекрасный, заново экипированный корабль «Петр Гранат»[143]. Томасу гораздо больше подходила роль морского, а не сухопутного вояки.

– Вы стоите на самой дальней позиции, – напомнил я. – И наверняка первыми заметите французов. Удвойте вахту дозорных.

– Они не посмеют подойти к нам до рассвета, – самоуверенно заявил Сеймур.

– Вероятно, скоро появятся приборы, с помощью которых суда смогут приближаться к берегу во тьме, – заметил я. – А может, их уже изобрели.

– Ну, такого изобретения придется ждать тысячу лет. Ночью место на карте капитану подскажут звезды, но как он узнает, что прячется под днищем? Нет, никто не разглядит ночью подводные рифы, даже при свете звезд. А скалы…

– Том, – оборвал его я, – вахтенные должны дежурить целую ночь. Таков приказ короля.

– Слушаюсь. – Он поклонился и припал к руке Кейт. – Я подчиняюсь любым приказам вашего величества. Да будет благословен ваш брак. Я каждодневно поминаю вас в моих молитвах.

Я услышал, как Том легко и пружинисто сбежал по сходням. Куда там старине Брэндону…

– По-моему, он стал чересчур легкомысленным, – пробормотала Кейт.

– А по-моему, он становится опасным, – добавил я. – Его разъедает тщеславие и пожирает зависть.

– Нет, ваша милость! – воскликнула она. – Вы придаете его особе излишнюю значительность. Он слишком легковесен.

– Возможно, – согласился я. – Но я буду приглядывать за ним. Мне он несимпатичен. Я сожалею, что пригласил его на наш праздничный ужин.

– А я нет. Вы поступили, как всегда, правильно и милосердно.

Кейт храбро обвила рукой мою талию. Такого с ней прежде не бывало.

– Вы столь добры, а мне ни разу не удалось показать вам, как согревает меня ваша великая любовь.

Прижавшись ко мне, она положила голову мне на грудь. Я склонился, чтобы поцеловать ее, и она не отпрянула – более того, пылко ответила на мой поцелуй.

На нижней палубе размещалась королевская спальная каюта, где я отдыхал во время плавания в Кале. Это просторное, превосходно обставленное помещение постоянно держали наготове, и там меня неизменно ожидало благословенное уединение.

– Кейт… – прошептал я, когда мы, тесно обнявшись, направились к ведущей вниз лестнице. – Жена моя, Кейт…

И там, на нижней палубе, за крепкой дверью, в каюте с единственным круглым иллюминатором, Кейт наконец стала мне настоящей женой. Благодаря взаимной привязанности я получил нечаянную награду и принял ее с благоговением, благодарностью и изумлением. Более мне нечего добавить, слова лишь осквернили бы чудесное таинство. И я не буду оскорблять эти воспоминания описаниями прелестей Кейт и нашей с ней нежности.

126

Я стоял один у борта, глядя на светлеющие небеса. Я вышел сюда еще в кромешном мраке, желая встретить рассвет на палубе.

Ночному бдению присуще нечто священное. Первые монахи мудро назначили первую молитвенную службу на полночь. Поистине, час этот благословен. И я молился в ночи на палубе, молился о благоденствии Англии – казалось, в этом пустынном безмолвии мои просьбы будут лучше услышаны на небесах.

Лишь бы нам удалось отбить вражеское нападение, неслыханное по размаху за всю английскую историю! Я чувствовал себя виновным в том, что не наладил отношения с Францией. Подобно промахнувшемуся охотнику, я допустил ужасную оплошность: я не убил зверя, а лишь ранил, разъярив его и тем самым побудив к ответному нападению.

А еще я ошибся с Шотландией. Мне стало это ясно только теперь. Их знать ерепенилась: «Шотландия не нуждается ни в вашем расположении, ни в брачном союзе с Англией». Я повел себя со скоттами с глупой безрассудностью; мне так не терпелось заключить союз, буквально плывущий в руки, что я бездумно дал волю нетерпению, оскорбил и запугал их до того, что им не оставалось ничего другого, как воззвать к помощи Франциска.

Ох, какого же дурака я свалял! Но должна ли Англия расплачиваться за это?

«Пусть падет кара на мою голову, – молился я. – Избавь, Господи, от расплаты королевство сие».

Однако в глубине души я понимал, что моя близорукость, многочисленные оплошности и все недостатки, не изжитые мной за долгие годы правления, ложатся огромной тяжестью на плечи простых кентских солдат и матросов. Сто с лишним судов ждут врага на нашей водной границе!

Забыв о счастье, дарованном мне в ночи Кейт, я стоял у борта, терзаемый душевными муками. Для своей жены я был мужем, но в преддверии этого сражения я обязан быть королем. Каюсь, я, король Англии, и не кто иной, подверг свою страну страшной опасности. «Избави нас, о Господи, от врагов наших».

Небо заметно посветлело, и я уже видел линию горизонта, пустынную туманную даль. Французы еще не появлялись. На восходе и на закате ветер обычно стихал, но вскоре он наберет силу. Я знал, что сегодня враг нападет на нас. Наступил первый день войны.

В четыре утра традиционно сменялись вахтенные. Утренний дозорный как раз вышел на палубу, и я услышал, как он переговаривается с приятелем, отстоявшим вахту с полуночи до четырех часов. Голоса обоих звучали сонно.

Берег озарился сиянием. Над восточным краем моря поднималось солнце, его лучи уже коснулись верхних, свернутых пока парусов, пробираясь в их складки. Корабли начали оживать. С камбуза потянуло дымком, в печах затеплились угли. Мое молитвенное уединение закончилось, пора возвращаться к мирским делам.

К завтраку, накрытому на том же столе, что и вчера, к нам с Кейт присоединились капитан и его помощник. Но сегодня на бурой домотканой скатерти расставили оловянную посуду и трапеза сопровождалась людским гомоном. Мы отведали галет, вяленого мяса и подогретого эля – чтобы узнать, чем кормятся наши матросы. Впечатление оказалось удручающим. Об галету я едва не сломал зубы.

– У нас говорят, что если такая галета упадет, то прибьет любого, кто спрятался под столом, – пошутил подавальщик, тощий юнга лет шестнадцати, и сам расхохотался.

Его смех был похож на лошадиное ржание.

– Но ведь от соленого мяса мы через два часа начнем мучиться от жажды, – с недоумением заметила Кейт. – А ее не утолить морской водой. Как же вы справляетесь с такими трудностями, когда корабль в открытом море? Может, разумнее брать на борт другое продовольствие?

– Свежее мясо быстро портится, – пояснил первый помощник. – А держать на судне всякую животину – птицу или скот – еще сложнее, чем хранить лишние бочки с водой.

– А зачем вообще нужно мясо?

– Без него никак нельзя. Некоторое время матросы, конечно, могут обойтись галетами, но когда дело доходит до тяжелой работы… одним хлебом сыт не будешь, да и прыти он не прибавит, – пожал он плечами.

– Не хлебом единым жив человек, – пробасил капитан, считая, что высказался остроумно.

– Очевидно, – с редкой резкостью ответила Кейт.

Ее раздражали шутливые упоминания Писания.

– Значит, наши моряки живут на таком скудном пайке? – спросил я, изрядно удивившись.

– В дальних походах – да. Хуже всего приходится испанцам в плаваниях к Новой Испании. Половина команды умирает по пути туда, – сообщил капитан. – Мы все благодарны тому, что по мудрости своей ваше величество не проявляет интереса к так называемому Новому Свету.

Верно, Новый Свет с его раскрашенными дикарями и каменными городами не стоит таких затрат.

– Удивительно, что корабли выдерживают столь дальние странствия, – сказал я. – Мне кажется…

Внезапно раздался оглушительный взрыв, породивший шквальный всплеск волн в гавани. Наш корабль сильно качнуло, и все, что нам подали на завтрак, попадало со стола. Галеты и правда ударились о палубу, точно камни.

Я вскочил и бросился к борту. Французы! Вражеские парусники заполонили горизонт, выстроенные в линию суда походили на гвозди, забитые с равными интервалами в гигантскую доску. И первым к нам приближался громадный военный галеон – именно он, точно насмехаясь, дал премьерный залп по нашей гавани. Пока я разглядывал надвигающуюся на нас армаду, громыхнула еще одна пушка. Война началась.

– Мне необходимо вернуться на берег для командования сухопутными войсками, – отрывисто сказал я, поворачиваясь к капитану. – Да дарует вам Господь победу.

Очередной выстрел, и новая волна качнула нас с такой силой, что я, потеряв равновесие, привалился к капитану.

– Как только мы сойдем, – добавил я, – вступайте в сражение.

Я схватил Кейт за руку, и мы быстро покинули карраку.

С ужасом я смотрел, как «Большой Гарри» разворачивает паруса. Это был длительный процесс, а французы быстро приближались, надеясь потопить английский флагман, пока он стоит на приколе. Вот уж они порадовались бы! Я едва дышал – словно задержка дыхания могла сберечь время, – глядя, как моя каррака набирает скорость и ловко уклоняется от преследующего ее французского галеона, который, разогнавшись, едва не сел на мель.

Тем временем подошли к берегу и другие корабли французов. Наш флот должен дать им отпор, несмотря на их двойное численное превосходство.

– Нам надо скорее добраться до замка Саутси, – сказал я Кейт.

Мне хотелось увести ее подальше от места сражения. Но королева выглядела оживленной и страшно заинтересованной.

– Оттуда я буду наблюдать за ходом битвы и заодно командовать нашими полками. В Саутси будут доставлять донесения все гонцы, – пояснил я.

Что происходит сейчас в Кенте и Суссексе? Мы поднялись к замку на вершину холма, но я не увидел сигнальных костров. Хотя на то, чтобы их разожгли по всему южному побережью, может понадобиться несколько часов.

Задыхаясь и отдуваясь (быстрая ходьба была выше моих сил, прибавьте к этому страшное волнение), я миновал главные ворота, слыша, как по гавани разносится эхо очередного пушечного залпа. Сверху французская эскадра казалась гигантской дланью, готовой сомкнуть на горле противника безжалостные пальцы. А мои корабли под встречным ветром вяло барахтались, раскачивались, как скорлупки. Вода вокруг них вскипала под ударами вражеских снарядов.

Я прошел во внутренний двор крепости, и за мной с лязгом закрылась новая опускная решетка. Ее приводил в движение недавно изобретенный механизм рычагов, благодаря чему она мягко скользила в пазах. Несмотря на крайнюю озабоченность, я невольно оценил преимущества самого лучшего и дорогого оснащения крепостей. Радовала глаз каждая деталь, каждая мелочь… В данном случае не стоило обращать внимание на стоны обывателей, близоруких и мелочных людей…

Господи, о чем я думал? О рычагах решетки! А в это время враг атакует берега Англии! Не сумасшествие ли это? Старый рехнувшийся король… Нет, ничего подобного, я не безумен. Не безумен.

Поднявшись на стену отлично защищенной крепости, я окинул взглядом гавань. Численность противника потрясала. Казалось, вражеские корабли усеяли все море, точно маки летний луг. Против них из чашеобразной гавани Солента храбро выступал английский флот.

«Быстрее! Быстрее! – мысленно приказывал я им и тут же пытался командовать погодой: – Давай же, ветер, поднимайся!» Но наши паруса вяло колыхались под порывами капризных и изменчивых порывов. Лишь самые опытные мореходы могли сейчас быстро развернуть суда по ветру.

Наконец зашевелилась и «Мэри-Роуз», капитан сумел справиться с коварным бризом, паруса карраки надулись, и она сделала плавный поворот.

Какой величавый у нее вид! Я испытал ту же собственническую гордость, какая охватила меня при входе в замок, только на сей раз еще более сильную. С этим судном мы знакомы давно, к тому же его назвали в честь моей любимой сестры.

С высоты «Мэри-Роуз» выглядела игрушечным корабликом. Она покачивалась на волнах, трепетали на ветру ее бело-зеленые вымпелы, и я разглядел на верхушках мачт алые вспышки геральдических флагов, даже флаг вице-адмирала. Ряды поблескивающих пушечных жерл выступали из крутых боков корабельного чрева. Издалека этот парусник очень походил на тот затейливый торт, которым нас угощали вчера вечером. Именно на «Мэри-Роуз» я возлагал самые большие надежды и приказал как солдатам, так и морякам на его борту быть готовыми к любым неожиданностям сражения. Да, этот «тортик» стоил казне кучу золота.

Обернувшись, я увидел приближающихся ко мне офицеров, они находились под моим командованием. Мне придется вести их в бой, если французам удастся высадиться на берег. Военные приветствовали меня и встали рядом, сняв шлемы и положив их на парапет каменной стены. Мы продолжали следить за разворачивающимися в гавани событиями.

Французские суда сгрудились перед входом в пролив Солент. Их продвижению мешал изменчивый ветер. Но небольшие маневренные галеры вышли вперед на веслах, намереваясь быстро подобраться к нашим неповоротливым и тяжеловесным военным кораблям. Легковесные суда обычно использовались в Средиземном море, и я полагал их неподходящими для английских прибрежных вод. Сейчас мы увидим, принесут ли легкие суденышки хоть какую-то пользу французам, решившим оснастить ими флот.

Подобно охотничьим псам, окружающим добычу, весельные корабли сновали взад-вперед, делая обманные ходы, вокруг моего флагмана, «Большого Гарри», с величавой медлительностью скользившего по волнам к просторам Канала. Французы превосходили нас силами и, разумеется, хотели выманить в открытое море, чтобы там уничтожить. Мы, со своей стороны, надеялись завлечь их в Солент, где нам были известны все местные течения и скрытые отмели. Это лишило бы противника преимуществ, к тому же английская артиллерия могла обстреливать вражеские корабли из крепости Саутси.

Сейчас каррака «Мэри-Роуз» должна сменить галс, изящно уклонившись от избранного первоначально курса, и направиться в открытое море. Согласно стратегии, два наших флагмана – «Мэри-Роуз» и «Большой Гарри» – выйдут вперед. Более мелкие военные суда – «Суверен», «Петр Гранат», «Мэтью Джонсон» и «Регент» – будут держаться за ними, ближе к берегу.

К нам, придерживая головной убор, поспешно подошла Мэри Карью, жена вице-адмирала, командующего «Мэри-Роуз». Да, я желал бы, чтобы шляпа слетела с нее, поскольку ее мужу приходилось нелегко как раз из-за слабого ветра.

– Боже милосердный, помоги им! – воскликнула она.

Обдирая руки, она начала взбираться на каменную стену.

– Да. Помоги им, Господи, – сказал я.

– О да! Да! Да! – восклицала она, прижимаясь к камням, и продолжала карабкаться вверх, словно озорной ребенок.

Вот она одолела половину подъема. На лице ее застыло мучительное выражение, и на искусанной нижней губе проступили капельки крови.

– О нет, нет! – содрогнувшись, простонала она.

– Миледи, – произнес я, – говорят, дабы не навлекать несчастий, лучше не смотреть на парусные суда, где сражаются ваши мужья, отцы или братья. Возможно, вам следует…

– А-а-а-ах! – сдавленно закричала она, схватившись одной рукой за горло, а другой истерически показывая на море.

Она вела себя просто ужасно. Неудивительно, что женщин не берут на борт. Я рассерженно отвернулся от нее и взглянул в сторону «Мэри-Роуз».

Каррака… погибла. Я застал последние мгновения ее жизни – завалившись на правый борт, флагман скрывался под серыми водами Солента, с нижней палубы доносились истошные крики несчастных моряков. Моя «Мэри-Роуз» тонула. Разносившиеся над морем пронзительные вопли, подобные удесятеренному писку тонущих крыс, сменились бульканьем. Корабль аккуратно и плавно, точно скользнувшая на место опускная решетка, ушел под воду. Над поверхностью еще торчали две мачты, за которые, отчаянно жестикулируя и крича, цеплялись обезумевшие люди.

Мы потеряли «Мэри-Роуз», потеряли в один миг.

– Что произошло? – вскричал я.

Ведь я отвернулся совсем ненадолго, обменявшись парой фраз с Мэри Карью. Едва ли прошло две минуты.

– «Мэри-Роуз»… накренилась, – с запинкой произнесла Кейт, – а потом опрокинулась. Будто бы потеряла равновесие… и сразу перевернулась…

– Но почему? Ведь ветер совсем слабый.

– Видимо… из-за плохой остойчивости, – смущенно предположила она. – Я не заметила, чтобы другое судно задело наш корабль. Он вдруг пошатнулся, точно пьяный. Ведь человека, который перебрал лишнего, и толкать не надо, он сам не может удержаться на ногах. И с нашим флагманом, по-моему, произошло то же самое.

– Корабли не идут на дно ни с того ни с сего!

– Однако он утонул, – настаивала она.

– Боже! Джордж! Боже! – вскричала Мэри Карью, словно услышав голос своего мужа.

– Он сумеет выбраться, – заверил я ее. – Только те, кто оставался в трюмах, возможно… возможно… – Так и не закончив фразу, я добавил: – Спрыгнувшие в воду, разумеется, выплывут. Я уже вижу их. Наши спасательные шлюпы подберут всех.

– Джордж не умеет плавать! – всхлипнула леди Карью. – Он ненавидел воду, ненавидел плавание…

Я обнял мадам за плечи, поскольку не знал, как утешить ее. Если вице-адмиралу не удалось уцепиться за мачту, то он наверняка утонул. Вокруг места крушения появилось много темных точек. Погибшие? Или плывущие?

Истерично крича, бедная женщина хотела броситься вниз со стены. Я втащил ее обратно, и она принялась колошматить меня, цепляясь за мой камзол и пытаясь расцарапать мне лицо.

– Почему вы все остались живы? – визжала она. – Почему жив он, – она показала пальцем на сухопутного офицера, – и она, – леди Карью глянула на Кейт… – и даже они?.. – Обезумев от горя, она швырнула горсть камешков в лениво кружащих чаек. – Почему погиб только мой Джордж?

Я жестом подозвал гвардейцев.

– Уведите ее. Она может причинить себе вред.

Два дюжих гемпширца увели несчастную, крепко взяв ее под руки.

Мне тоже хотелось кричать и рыдать. Потеряна «Мэри-Роуз» вместе с шестью сотнями славных моряков. И без всякой очевидной причины, за исключением… божественного произволения. Перст Господень зловеще простерся над моей гордостью, над моим прекрасным кораблем и утопил его. Что это, наказание? Или предупреждение?

Кейт понимающе коснулась моего плеча, и я понял, что она думает о том же самом. Мачты тонущего корабля маячили перед моим мысленным взором, подобно письменам на стене Валтасарова чертога. Но что это за знак? Я не мог распознать тайный смысл случившегося. О, как я устал получать таинственные зловещие послания небес…

«Большой Гарри», в свою очередь, совершил превосходный разворот. Значит, ошибка крылась не в отсутствии ветра и не в мастерстве капитана, а в самой конструкции «Мэри-Роуз». Но с чего вдруг? Более тридцати лет она спокойно бороздила море. Что же случилось с ней сегодня? Поистине грозное предзнаменование…

Воодушевленные гибелью «Мэри-Роуз», вертлявые суденышки противника устремились к «Гарри». Английские гребные галеры, двойники французских, поспешили навстречу врагу. Мне думалось, что на малых парусных судах давно пора отказаться от гребцов. Но именно они выиграли время, сделав то, чего не удалось экипажам крупных парусников, и сумели отогнать французов. Их флот, покинув Солент, опять растянулся по глади Канала, заняв выжидательную позицию перед следующей атакой.

К вечеру боевые действия прекратились. Наши корабли встали на якорь в Соленте, а французы незримо притаились за отмелями. Спасательным шлюпам удалось выловить тридцать пять человек с «Мэри-Роуз», всех тех, кому удалось спрыгнуть в море с верхней открытой палубы. Большинство из них оказались необученными простыми матросами и в ответ на расспросы несли какой-то суеверный бред. Причины трагедии оставались невыясненными. Сэр Гэвен Карью, дядя Джорджа, служил на борту «Мэтью Джонсона», который проходил мимо «Мэри-Роуз» как раз в тот момент, когда она начала заваливаться на бок; он заявил, что слышал крик племянника: «Я не могу справиться с этими подлецами!» Неужели матросы взбунтовались?

Тридцать пять выживших из шести сотен. Размышляя об этом несчастье, я сидел в моих покоях в гранитных недрах замка Саутси. Печальная Кейт бесцельно рисовала на полу узоры моей прогулочной тростью.

– Перед рассветом они высадятся на остров Уайт, – задумчиво произнес я, – разобьют там лагерь, а потом попытаются захватить Портсмут… в отместку за Булонь.

– Откуда вы знаете? – спросила она.

– Старым опытным воякам это очевидно.

– И когда они высадятся в Портсмуте, вы поведете на них наше двадцатипятитысячное войско?

– Да.

– А не могут ли они выбрать для высадки другое место?

– Нет.

Сигнальные костры не зажглись. Значит, французы сосредоточили все силы в нашем проливе.

– Выходит, всю свою ярость они решили выплеснуть на вас?

– Да.

Хорошо бы, если бы так оно и было. Меня беспокоило положение Булони. Неужели французы оставили ее в покое? Или досаждают нашему тамошнему гарнизону? Но сможет ли Генри Говард противостоять им?

– Этот корабль… – нерешительно начала она.

– Наша огромная потеря, – закончил я.

Мне не хотелось обсуждать его гибель даже с женой.

Рассвет, пять утра. Я едва сомкнул глаза в ту ночь. Французы уже на суше – я буквально чувствовал это. Поднявшись на верхнюю дозорную площадку замка, я попытался оценить обстановку. Но мне открылся лишь вид пустынных берегов ближайшего большого острова. Если враги и высадились, то с его дальней стороны.

– Запалить сигнальные костры, – приказал я дежурному в сторожевой башне. – Нас будут атаковать именно здесь, нужно предупредить береговые войска.

Если французы обоснуются на Уайте, он станет для них надежным опорным пунктом, откуда они будут предпринимать боевые вылазки. Продовольствие они могли получать из Франции с той же легкостью, с какой Англия обеспечивала свои войска в Булони. Их положение, в сущности, даже лучше. Ибо французский островной лагерь окружает естественный защитный ров. А наша оборона не слишком сильна. Что же там сейчас происходит на самом деле?

Позже мне сообщили, что французы действительно высадились на остров. Они сошли на берег с победными криками, объявив эту землю владением Франциска, установили там французский флаг и устроили вокруг него ликующие пляски. Потом они принялись с неистовством грабить и мародерствовать, поскольку освященные веками традиции позволяли победителям вознаградить себя трофеями. К несчастью для них, на малонаселенном острове им не удалось особенно поживиться, и запугали они лишь горстку бедных рыбаков. Разочарованные вояки вернулись на свои суда. Пока не требовалось поднимать по тревоге сухопутные отряды. Французы убрались с острова еще до того, как я получил донесение о том, что они там высаживались.

Где же они сейчас? Опять затаились за пределами нашей гавани? Ну, пусть ждут на море погоды, мой флот и без меня справится с ними. Им не пробиться к Портсмуту.

– Поторопитесь, королева, мы должны быстро покинуть замок, – приказал я жене.

Мэри Карью провела всю ночь в скорбных рыданиях, узнав, что ее мужа не оказалось среди тридцати пяти спасенных. Я распорядился, чтобы ее отправили в Лондон и препоручили заботам доктора Баттса.

– Мы должны покинуть этот гибельный берег, – добавил я.

Замок Саутси стал для меня роковым, хотя в его стенах никто не умер.

Утро выдалось жарким и влажным. Липкий соленый ветерок подгонял нас в спину, когда мы выехали с мощеной насыпи на изрытую колеями дорогу. Она гордо именовалась Лондонской лишь потому, что вела в сторону столицы, и оказалась просто ужасной. Мы увязали в грязи, словно пилигримы стародавних времен на пути к святым местам Кентербери.

127

Каким же мрачным казался мне тот знойный день! В голове неотвязно крутились мысли о французах и потере «Мэри-Роуз». Я не замечал ни чудных, вьющихся по изгородям роз, ни кудрявых деревенских детей, играющих в пыли. (Отчего же эти картины всплывают в моей памяти?) Больше всего мне хотелось узнать, что происходит на восточном побережье, не высадились ли французы и в других местах.

Ближе к вечеру мы достигли Басингстока, и я решил сделать там остановку. В тот день я встал на рассвете, а предыдущей ночью почти не сомкнул глаз. У кого мы могли заночевать? И тогда мне вспомнилось, что мой лорд-гофмейстер, Уильям Сандис, построил дом чуть севернее Басингстока. Он рассказывал, что в честь его величества здание имеет в плане букву «Н», но я догадался, что ему просто нравились новые архитектурные веяния, благодаря которым в особняках появились длинные галереи и многочисленные окна.

Правда, Сандис недавно умер, и его владения перешли в другие руки. По праву короля я мог остановиться в доме любого подданного, но хотелось все-таки знать, чьим гостеприимством придется воспользоваться.

Мы миновали деревенскую церковь, типичный приходской храм времен Генриха II. Я решительно не хотел обременять семью священника нашим присутствием. Вдруг в обмен на свое радушие он заведет богословские разговоры, а мне сейчас только этого не хватало.

Объехав окрестности, мы нашли поместье Сандиса. Вывеска на воротах гласила: «Вайнс». Я глянул на длинную подъездную аллею, обсаженную молодыми липами. Когда-нибудь они вымахают в вышину и дадут густую тень, но пока, несмотря на ухоженный вид, деревца выглядели куцевато. Их тонкие стволы свидетельствовали о молодости, однако они уже пережили своего первого садовника.

Наша кавалькада проскакала вдоль хилых, цепляющихся за жизнь липок и остановилась перед большим особняком. Строгое здание из красного кирпича смотрелось весьма изящно. Его уютная красота радовала взор; перед ней меркло величие громадных дворцов, возведенных в давние времена…

Кейт подошла ко мне и сказала:

– Сандис выстроил великолепный дом… Жаль, что ему не довелось дожить до нынешнего дня. – Должно быть, я сделал какой-то небрежный жест, поскольку Кейт решила пояснить: – До визита своего суверена. Ведь не просто так особняк в плане изображает начальную букву вашего имени. В какой бы спальне вы сегодня ни провели ночь, ее отныне назовут королевской и будут относиться к ней как к святыне.

Ее глаза сердито сверкнули.

– Ах, Кейт…

– Да неужели вы ничего не понимаете? – в сердцах воскликнула она. – Вы приносите людям радость. Они выстраивают замки в надежде, что однажды вы окажете хозяевам честь своим посещением!

Ее правота несомненна. Хотя я редко размышлял об этом, не имея возможности нежиться в почтительной любви подданных. Долг призывал меня больше думать об иноземных властителях: Франциске, Карле и папе римском. А им и в голову не придет хранить реликвии, связанные с моим именем.

Я послал грума сообщить о нашем приезде. Двери открылись, но пришлось еще четверть часа ждать, пока уляжется поднявшийся за ними переполох.

Наконец из дома вышел человек, щурясь так, словно ожидал увидеть ослепительное затмение.

– Ваше величество, – запинаясь, пробормотал он, – я всего лишь купец, жалкий и недостойный слуга ваш… простите меня, но я не могу…

– Не можете предложить вашему королю кров? – как можно мягче поинтересовался я. – Мы с королевой крайне устали и вынуждены сделать краткую остановку на пути в Лондон. Ночлег да две скромные трапезы – вот все, чего я прошу… Свита у меня небольшая, – я показал на наших спутников, – и если у вас нет возможности удобно разместить их, то они переночуют в соседней деревне.

– Нет-нет. – Он, явно разволновавшись, замахал руками. – Места у нас здесь предостаточно.

– Бедняга, – прошептала Кейт. – Ваше присутствие совсем выбило его из колеи.

– Этот особняк выстроил Сандис, мой верный лорд-гофмейстер, – сказал я. – Он частенько приглашал меня посетить его владения, но мне все не удавалось… И мой нынешний визит можно рассматривать как долг памяти. Слишком долго я пренебрегал им, слишком долго откладывал поездку сюда. Впрочем, к вам это отношения не имеет.

Он нервно поклонился. Я понял, что за слова вертятся у него на языке. Неожиданные события испытывают нашу крепость. Я приложил палец к губам.

– Делай что должно, и будь что будет. Все наши поступки будут по достоинству оценены Всемогущим Господом.

«И не только Им одним», – мысленно добавил я. Ибо здешний хозяин заслужил бы большую мою признательность, предоставив мне крышу над головой.

– Конечно. Конечно, – бормотал он, усердно кланяясь.

Нового владельца имения звали Джеффри Хорнбаклом, он занимался торговлей. Закупал за границей стальные штыри, а там продавал английские меха. Уильяма Сандиса он знал с детства. Все окрестные жители исполнились гордости, узнав, что Сандис преуспел на королевской службе; впрочем, Хорнбакл сколотил еще большее состояние, не уезжая из Басингстока. И все равно, по общему мнению, люди, имевшие счастье устроиться при дворе, получали сказочное богатство, нажитое своим трудом ценилось меньше. Особняку Сандиса завидовали соседи. А потом его похоронили на местном кладбище, а имение вдруг выставили на продажу. Купивший поместье Хорнбакл испытывал смешанные чувства благодарности и вины. Он считал, что согрешил перед покойным другом. Хотя отдать дом в чужие руки казалось еще большим предательством. После долгих колебаний торговец неохотно решился вступить во владение этой собственностью, хотя до сих пор чувствовал себя здесь всего лишь сторожем.

– Вы уже немолоды, – прямо сказал я, – и в вашем возрасте чтить память умершего хозяина, лишая себя привычных удобств, – непозволительная роскошь. Теперь это по праву ваш дом. И вы должны свыкнуться с этой мыслью.

Он рассмеялся – так обычно смеются те, кто не желает слушать ничьи советы.

– А не желает ли ваша милость взглянуть на часовню? Там удивительные витражи… вся династия Тюдоров…

Я улыбнулся и устало покачал головой, в свою очередь показывая полнейшее отсутствие интереса к его словам.

– Уже смеркается, – пояснил я, – мы валимся с ног от усталости. Сейчас я предпочел бы отдохнуть. Попросите мажордома приготовить для нас легкий ужин. А после него мы отправимся спать.

Он выглядел разочарованным. Успев освоиться с нашим присутствием, он желал теперь принять нас по-королевски.

Нам предоставили прекрасную спальню на первом этаже. С удивлением я разглядел на потолке свой герб. Сандис украсил им комнату в знак преданности.

Но я действительно устал и был слишком удручен, чтобы уделить внимание красотам «Вайнса». Моя драгоценная «Мэри-Роуз» затонула (утянутая на дно нечеловеческой силой), а мое королевство подверглось нападению. Господь, кажется, вновь решил явить мне гневный лик. И на сей раз я пребывал в полнейшем неведении относительно своей провинности. Измученный и смущенный, я рухнул в пышные перины и мгновенно провалился в сон, хотя за окнами еще не стемнело.

Окна опочивальни выходили на север, поэтому первые лучи солнца нас не разбудили. Тем не менее волнение и тревога не дали мне хорошенько выспаться. Кейт еще спокойно посапывала рядом со мной (наш гостеприимный торговец не знал, что мы обычно спим на отдельных кроватях, а я благоразумно не стал посвящать его в тонкости нашей жизни).

Встав с постели, я постоял немного у окна. Солнечные лучи касались верхушек молодых лип, отчего вся аллея оживленно зазеленела. Так вот ради чего Сандис служил при дворе, вот куда он надеялся вернуться… Да, жизнь здесь могла быть исполнена покоя и благодати.

Послышался перестук копыт. Кто-то быстро скакал по аллее. Вряд ли кто-либо из местных жителей спешил сообщить сквайру, чтобы он не забыл с утра пораньше заглянуть в ратушу. Наверняка искали, где я остановился, и увидели королевский штандарт над воротами «Вайнса».

Я накинул отороченный мехом плащ; по-моему, такой наряд выглядел уместно. Не потревожив Кейт, я тихо выскользнул из спальни, спустился по лестнице и вышел на крыльцо. Курьер объяснялся с охраняющими дом гвардейцами, и по его раскрасневшемуся, запыленному лицу было ясно, что он привез срочные известия.

– Ваше величество! – крикнул он, увидев меня на крыльце. – Мне приказали передать послание в ваши руки.

Он вытащил пергамент с полевым донесением. Французы высадились в Кенте? Я так и знал.

– Мы благодарим вас.

Я взял у него свиток, с тревогой размышляя, много ли французов на берегу и удалось ли им занять боевые позиции.

С прискорбием сообщаю Вам, что вчера вечером герцог Суффолк слег в горячке и скоропостижно скончался в одиннадцать часов. Мы ожидаем Ваших указаний о погребении герцога, ибо знаем, сколь высоко Вы ценили его преданность.

Письмо подписал Николас Сент-Джон, лекарь кентского войска.

Я перечитал сообщение, строчки расплывались перед глазами. Брэндон умер?

– Его следует похоронить по-королевски, – медленно произнес я. – Передайте там, в Кенте, чтобы все подготовили надлежащим образом. Если не найдется средств, пусть возьмут их из королевской казны. Я полагаю… полагаю…

Господи, я никогда не думал, что это произойдет.

– …полагаю, что герцога надо предать земле в Виндзоре, рядом с могилой королевы Джейн, если он не завещал положить его в родовом склепе.

– Нет, ваше величество. Распоряжений он не оставил. Смерть застигла его врасплох.

А суждено ли кому-то встретить смерть со свечой и томиком стихов?

– Как дела в Кенте? – спросил я. – Досаждают вам вражеские корабли?

– Нет. Все тихо. Нынче утром мы увидели сигнальные костры.

– Произошло морское сражение, в итоге французы высадились на остров Уайт. Они хотели захватить Портсмут, но им это не удалось. Хотя мне еще не докладывали обстановку.

Машинально говоря все это, я чувствовал, как грудь мою с неведомой мощью распирает черная пустота.

– Отправляйтесь в обратный путь! – устало приказал я. – Доставьте мои распоряжения по назначению.

Аллея опустела. Я остался один, пребывая между сном и явью. Ночь кончилась, но наступил ли рассвет?..

Из западного крыла донесся шум. В дальней части дома проснувшиеся повара спешили развести огонь в печах. Мне хотелось побыть в одиночестве. Но где? Кейт еще спала, а слуги уже начали суетиться.

Хозяин упоминал о часовне. Вчера мне не хотелось идти туда, но сейчас она могла стать для меня единственным убежищем.

Мои поиски быстро увенчались успехом, храм возвышался над особняком, раскинувшим каменные крылья в виде буквы «Н», его витражные окна были видны издалека. Войдя в прохладный, тускло освещенный зал, я понял, что попал в нужное место. Никто не осмелится потревожить короля во время молитвы. Опустившись на колени, я сложил руки и склонил голову.

Но затверженные с детства слова не шли с языка. Я мог думать лишь о Брэндоне и отказывался верить в его смерть. Мы вместе росли, были почти ровесниками, и вот он ушел в мир иной… Раньше меня…

Лучи восходящего солнца пронзили восточные окна часовни, согрев и расцветив их живительным огнем. В замешательстве я взирал на них. Витражи излучали пламенный свет. Я не понимал, что за библейский сюжет там изображен. Брэндон умер. Какое мне дело до пасхальных историй?

Стоя на коленях, я прислушался к себе. Внутри зияла пустота. Не было обжигающей боли. Почему?

Я сообщил новость Кейт, когда она еще лежала в постели. Королева мгновенно поднялась с подушек.

– Господи, даруй покой его душе, – сказала она. – И вашей. Я понимаю, вы огорчены.

– Нет, – признался я. – Совсем нет. Я ничего не чувствую. Мое сердце словно ледышка.

– Оно оттает, – заверила она меня. – Но позже. Так обычно бывает по непонятным причинам.

Она встала с кровати и, поспешно натягивая одежду, добавила:

– Чувства оживают только после погребения.

– Но должен же я ощущать что-то, кроме этой холодной пустоты!

– На все воля Всевышнего. Попробуйте постичь смысл этой пустоты. Возможно, Господь желает, чтобы вы заполнили ее другими чувствами.

Господь, Господь, Господь. Как же я устал от Его причуд.

– Видно, мне надо переживать только из-за войны с французами и думать лишь об опасности, грозящей Англии?

– Очевидно, – с улыбкой сказала она. – Нельзя объять необъятное. И Бог решает, что именно нужно сейчас вашей душе.

Ее вера поясняла все с приятной простотой. Но простота очень легко соскальзывает в упрощенчество.

128

Жизнь в Уайтхолле шла своим чередом, и, судя по сообщениям дожидавшихся меня гонцов, нигде ничего особенного не произошло.

За исключением того, что умер Брэндон.

Английский флот по-прежнему стоял в Соленте, ожидая приказов, а французы медлили, их корабли маячили в туманной дали. Они даже не пытались высадиться на южном берегу. Шотландцы тоже вели себя смирно. Франциску не удалось сдержать обещания, он вообще редко выполнял их. Теперь, надеюсь, шотландцы поняли, насколько ненадежен их союзник.

На другом берегу Канала в Булони тоже все было спокойно. В данное время французы преследовали иные цели. Однако у Генри Говарда возникли сложности с поддержанием порядка и дисциплины в гарнизоне. Солдаты постоянно скандалили и грызлись друг с другом. Чья это вина, надо разобраться.

Я отдал ряд приказов. Пусть наш флот преследует французские корабли и топит их. Несмотря на потерю «Мэри-Роуз», мы способны нанести эскадре Франциска ощутимый урон и вынудить покалеченного противника спрятаться, подобно раненому птенцу, под родительское крыло. Граф Суррей должен вернуться в Англию, чтобы присутствовать на похоронах герцога Суффолка. Войска останутся на границах и будут охранять их.

А мне… мне надо жить дальше. Мое здоровье, казалось бы заметно окрепшее в начале кампании на Континенте, вновь пошатнулось. (Сейчас я могу откровенно признаться в этом.) Нога моя порой теряла чувствительность и чудовищно распухала. В ней начала скапливаться жидкость. Хотя гнойная болячка, хвала Господу, пока не появлялась. Но я опасался, что однажды она вновь напомнит о себе.

Кроме того, иногда по ночам мне слышались знакомые голоса монахов (даже сейчас сомневаюсь, стоит ли писать о них). Те самые призраки, что навещали меня в опочивальне после… после казни Екатерины. Они топтались в углах, бормоча укоры в мой адрес. Но я знал, что это наваждение, поэтому не боялся их. Почему они наведываются ко мне? Чем вызван очередной всплеск их недовольства? Или призраки посещают ослабевших людей?

Слабость. Она привлекает шакалов, готовых рвать на части, терзать и мучить свои жертвы. Но я умнее их. Двуногие хищники рыскали по моему королевству, пролезали в Тайный совет. Они чуяли наживу, однако у меня помимо тонкого обоняния есть ум и власть. Я разделю жадную свору, перехитрю их, и в итоге они послужат мне на пользу. Да, у меня есть выход…

Все можно исправить.

За исключением того, что умер Брэндон.

Государственные похороны представляют собой внушительный ритуал. Став взрослым, я ловко уклонялся от их посещения. Я ненавидел утомительный протокол, правила которого неукоснительно соблюдались, и все эти длительные церемонии проводились вокруг безжизненного тела.

Выпотрошенные земные останки Чарлза Брэндона в течение десяти дней пропитывали бальзамами. Потом завернули в холст, покрыли свинцом и положили в простой ящик, который поставили в изысканный гроб, весь в гирляндах и лентах. Я так и не увидел в последний раз лицо Брэндона, формальные украшения скрывали то, что недавно было человеком.

Да и хотел ли я взглянуть на набеленный лоб покойного, сжатые губы, широкую впалую грудь?

Он достиг высочайшего титула в нашем королевстве, выше его стоял разве что Томас Говард, герцог Норфолк. Я сам возвеличил Чарлза; приблизил ко двору несчастного грязного сироту, принял его на службу. И не ошибся, право, он был достоин этого поста.

Его любила моя сестра Мария.

Брэндона будет оплакивать другая жена. Но искренними ли будут ее слезы? По правде говоря, я любил его больше.

Брэндон умер.

Этот навязчивый рефрен все чаще звучал в моей голове. Чувства мои затаились и выжидали в сокровенной глубине, копили силы для взрыва.

Орден Подвязки традиционно проводил посвящения в рыцари в виндзорской часовне Святого Георгия. Брэндона собирались похоронить под ее хорами, всего в нескольких ярдах от королевы Джейн. Все двадцать пять рыцарей Подвязки получили приказ прибыть на погребение, несмотря на то что оборонные войска королевства остались без командиров. В тот день Англии пришлось стать беззащитной, мы могли лишь возносить молитвы Господу, чтобы Он приглядел за нашими границами, пока Брэндону отдают последние почести.

Дабы распоряжаться похоронами, я переехал в Виндзор, хотя разлюбил этот дворец, его покои навевали слишком тяжелые воспоминания о моих страданиях после кончины Джейн. Мне вздумалось устроить своего рода день поминовения, произнести надгробную речь. Я попытался сочинить элегию, но стихи не складывались. Я написал молитву, но она получилась очень напыщенной. Мне хотелось бы проводить друга иными словами. И я знал, я слышал их прежде, но память подводила… они ускользали от меня. «Без огорчения сменял дворец…»

Да, точно. Я же читал их. Это слова из стихотворения Генри Говарда. Я послал за ним.

Помню вечер накануне похорон, когда весь Виндзор облачился в траур. Мои покои задрапировали черными полотнищами, повсюду царило скорбное безмолвие. В часовне Святого Георгия на помосте под балдахином стоял гроб Брэндона, вокруг мерцали свечи. Я рыцарь Подвязки, поэтому тоже отправлюсь туда позже для всенощного бдения. Но пока еще я с волнением ждал стихов.

Говард прибыл, когда часы пробили девять раз. Он был в черном – я распорядился насчет глубокого траура при дворе.

– Вы принесли стихи? – спросил я его.

Он протянул мне папку с бумагами.

– Все, что есть, – сказал он, – как вы и просили.

– Я хочу прочесть на похоронах стихотворение, – сказал я. – Пытался сочинить сам, но опустошительное горе, увы, лишило меня и вдохновения. Однако мне вдруг вспомнилась одна строчка, по-моему из ваших стихов. «Без огорчения сменял дворец…»

– Да. Из моих, – кивнул он.

Должно быть, Говард обрадовался, но, как все сочинители, считал ниже своего достоинства выказывать удовольствие от похвал и признания публики.

– Вот здесь стихотворение целиком, – добавил он и положил на стол рядом со свечой исписанный лист бумаги.

Да! Это именно то, что мне хотелось сказать. Казалось, мои потаенные чувства облеклись в эти строки.

– Это же… как раз то, что мне хотелось выразить в словах, – изумленно произнес я.

Тогда он зарделся.

– Ваша оценка является высочайшей наградой для поэта. Мы томимся муками творчества в скромных кабинетах, поверяя бумаге сокровенные мысли и переживания, но верим, что их смогут понять все люди. Поэт пишет в одиночестве, однако способен постичь человеческую душу… если он талантлив. Если же бездарен, то труды его бесполезны. Самое страшное, что, сидя в уединенной келье, мы не ведаем того, что творим. И только вера придает нам смелости.

– Да-да. – Мне не хотелось захваливать его. – Я не люблю пользоваться чужими успехами, но на сей раз у меня нет выбора. Моим стихам не было суждено родиться, а ваши уже есть.

– Но они предназначены для всех. Я надеюсь, что спустя годы, когда я покину сей мир и никому уже не нужно будет спрашивать мое согласие, они смогут по-прежнему найти понимающего читателя.

Я взглянул на него. Видимо, он честен и искренен. Генри обладал небесным великодушием творца. Вместе с тем ему присущи ограниченность, изменчивость и злопамятность. Как могут уживаться в одном человеке две противоположные натуры?

– Мне доложили о ваших трудностях в Булони, – все-таки сказал я, сожалея, что приходится разрушать чары лирики. – Что могло вызвать такие беспорядки?

Нас соединяли музы поэзии, мы были собратьями по перу, но жизнь разводила нас, вынуждая опять влезть в шкуры правителя и подданного.

– Этот городок подобен бунтующему незаконнорожденному отпрыску Англии, – ответил он. – Долго ли придется укрощать его норов? В Турне мы еще пытались навести английские порядки. Угрохали кучу сил и денег. Французские жители Турне имели представительство в парламенте. А сейчас всем понятно, что Булонь всего лишь пешка в военной игре и город вернут Франции за достойный выкуп. Кому охота торчать там? Солдаты извелись от скуки, и их стало трудно держать в узде.

Я вздохнул. Его слова были справедливы. Снабжение и защита Булони требовали огромных расходов, а в казне не было таких запасов, как в 1513 году. Увы, я не мог предоставить для содержания города нужные средства.

– Ладно, делайте все возможное, – ответил я.

Понятно, что он рассчитывал выяснить, каковы наши окончательные планы относительно Булони. О да, они были великолепны: присоединить ее к Кале, дабы удвоить английские владения. Но это требовало денежных вложений, а как раз деньгами я не располагал. Для захвата Булони мне и так пришлось занять у антверпенских ростовщиков внушительную сумму, и долги предстояло вернуть с процентами.

Как же я устал.

– Благодарю вас, мой мальчик, – сказал я в заключение. – Вы можете быть свободны.

Он чопорно поклонился. В его взгляде мелькнуло разочарование.

– Я назвал вас по-отечески, поскольку вы дружили с моим сыном, – добавил я.

– В этой папке есть стихи о годах, проведенных с ним вместе в Виндзоре, – с легкой улыбкой заметил Говард. – Я по-прежнему скорблю о нем.

– Я тоже. Доброй ночи, Генри.

Поэзия вновь объединила наши души.

– Доброй ночи, ваше величество.

Я остался в одиночестве. На столе плясало и трепетало пламя свечей, и мне вдруг вспомнилась еще одна причина моей ненависти к Виндзору: мой сын благоденствовал здесь совсем недолго. Эти мертвые серые камни ожили, пока он был здесь. Однако его молодая жизнь оказалась такой быстротечной. Виндзор точно пропитался смертельным ядом. Ничто здесь не выживало.

Я принялся просматривать бумаги Говарда в надежде найти стихи, посвященные моему сыну. Творения Суррея лежали в ветхой папке. Слишком ветхой, чтобы доверить ей чью-то славу или воспоминание.

Как вышло, что моей тюрьмой ты стал,

Виндзорский замок, где в былые годы

Я с королевским сыном возрастал

Среди утех беспечных и свободы?[144]

Значит, Суррей написал эти стихи в тюрьме? Его заточение послужило тому, чтобы хотя бы на мгновение вернуть моего сына из небытия.

Я знал, что должен сделать. Отправиться к гробу Брэндона, стоявшему перед алтарем. Там я смогу проститься с ним без посторонних.

Церковь была пуста. Алтарь загораживал вознесшийся над гробом балдахин, просторный и черный, как и сам храм. Вокруг мерцали давно зажженные свечи, воск уже сгорел до половины, образовав причудливые наплывы. Тени плясали, будто девы, которых должны принести в жертву во время языческого обряда.

Преклонив колени на каменных ступенях, я закрыл глаза и представил Чарлза. Ведь он должен быть здесь. Умом я понимал, что его останки покоятся внутри роскошного черного гроба, но в душе словно оборвалась связующая нас нить. Чарлз… что же я сказал ему напоследок?

В тот вечер на борту «Большого Гарри»… О чем же мы говорили перед его уходом? О чем, о чем?

«Да, впереди долгая ночь, – вспомнил я свои слова. – Но мысленно я буду с вами».

Он пожал мне руку и, рассмеявшись, ответил: «Наша жизнь проходит в сражениях с французами. Помните, ваша милость, какие чудные планы мы строили в Шинском маноре?»

«Бойцы вспоминают минувшие дни, – заключил я. – Ладно, доброй ночи, Чарлз».

– Доброй ночи, Чарлз, – произнес я вслух, коснувшись траурного покрова. – Ты верно сказал. В Шинском маноре мы строили чудные планы! И мы жили ими. Осуществляя наши мечты, мы получали от жизни высшие награды. Спи спокойно, друг мой. Вскоре я присоединюсь к тебе.

Я начал подниматься, и вдруг на меня обрушился шквал воспоминаний. Наша первая встреча, когда я стучал в ворота Шина, его крепкое рукопожатие. Его советы – мне, испуганному юному девственнику, – после нашего венчания с Екатериной Арагонской. Он защищал меня во время моего безумного увлечения Нэн, выдерживая даже осуждение его жены. Он самоотверженно поддерживал меня после смерти Джейн. Внезапно я увидел его лицо в разные годы, услышал его смех, почувствовал его любовь, ту, что неизменно согревала меня. Всю жизнь я искал такой любви, не умея распознать ее рядом.

И вот я осиротел. Ушел единственный человек, который действительно любил и знал меня с раннего детства. Брэндон встретил меня в те годы, когда я был всего лишь младшим сыном короля, принял мою сторону, когда Артур считался законным наследником.

Я протянул руку к величественному гробу.

– Я люблю тебя, – произнес я с проникновенностью, какой не слышала от меня ни одна женщина.

Словно давая обет, я прижал ладонь к черному бархату и надолго замер в печальном молчании. Внезапно мою задумчивость нарушило тактичное покашливание, донесшееся из темной глубины храма. Рыцари терпеливо ждали, когда я соизволю освободить место возле погребального помоста для ритуального всенощного бдения. Я значительно сократил его срок – шел уже третий час ночи, скоро начнет светать.

С рассветом наступит день похорон Брэндона. Убрав руку с гроба, я оставил друга в покое, который и сам попытаюсь обрести в оставшиеся короткие ночные часы.

129

Государственные похороны, как и все прочие важные церемонии, проводились строго по протоколу. Моя бабушка, Маргарита Бофор, установила точные правила, коим надлежало неукоснительно следовать при рождении, венчании и похоронах высокородных особ. Она полагала, что каждое из этих событий связано с божественным таинством, а незыблемость и величие ритуала укрепят эту связь, побудив Господа ниспослать нам благодать и поддержку на долгие годы последующего бытия. Возможно, она была права. В любом случае я подчинялся ее эдикту и верил, что он угоден Господу.

Похороны назначили на восемь утра, после торжественного шествия началась поминальная служба. Целую ночь по покойному герцогу трезвонили колокола. После краткого благовеста из девяти ударов, возвестивших о кончине мужа, последовала череда из шестидесяти ударов, по одному на каждый год прожитой им жизни.

Как близкий друг покойного, я возглавлял погребальную процессию, и мне пришлось облачиться в глубокий траур, хотя черный цвет вызывал у меня стойкое отвращение.

Гроб вынесли из часовни для совершения короткого обряда. В сопровождении факельщиков похоронные дроги – катафалк с шестеркой вороных лошадей, покрытых парадными герцогскими попонами, – должны были провезти усопшего по боковому приделу к алтарю, где и начнется служба.

На похороны явились все важные персоны. Глянув по сторонам, я увидел Тайный совет в полном составе, а также прелатов Англии во главе с Кранмером, готовым провести погребальную мессу. Я занял свое место возле катафалка. Причетники с горящими факелами встали вокруг него.

Кранмер вышел вперед. Хор затянул погребальный псалом.

– «Я есмь воскресение и жизнь»[145], – провозгласил архиепископ.

Плакальщики оживились.

– «Мы ничего не принесли в мир; явно, что ничего не можем и вынесть из него»[146], – продолжил он. – «Господь дал, Господь и взял; да будет имя Господне благословенно!»[147]

– Аминь, – ответствовали прихожане.

Кранмер воздел руки к небесам.

– «Скажи мне, Господи, кончину мою и число дней моих, какое оно, дабы я знал, какой век мой. Вот, Ты дал мне дни, как пяди, и век мой, как ничто пред Тобою… Подлинно, человек ходит подобно призраку; напрасно он суетится… Услышь, Господи, молитву мою… Ибо странник я у Тебя и пришлец, как и все отцы мои. Отступи от меня, чтобы я мог подкрепиться, прежде нежели отойду, и не будет меня»[148].

Все мы ревностно молились, глубоко осознавая краткость отпущенной нам жизни. Я оглянулся на детей Брэндона, на его молодую вдову. Не важно, долго ли нам осталось, все мы лишь странники в этом мире. Богослужение продолжилось.

Началась месса, включавшая освящение, вознесение и пресуществление Святых Даров. Вечная жизнь, Христова жизнь возвеличивает наше ничтожное бытие… Белая облатка поблескивала на фоне черного смертного покрова.

– «Человек, рожденный женою, краткодневен и пресыщен печалями. Как цветок, он выходит, и опадает; убегает, как тень, и не останавливается»[149].

– Даруй нам, еще живущим посреди опасностей жизни сей, всегда находить охрану в милости Твоей, и призри Ты нас, грешных…

Кранмер кивнул мне. Ибо настал мой черед произнести панегирик. Я поднялся с колен и медленно направился к ступеням клироса перед гробом. Голову мою, несмотря на жаркое августовское утро, по традиции покрывал капюшон. Вокруг помоста по-прежнему пылали факелы, над ними клубился едкий дым.

– Дорогие друзья, – начал я, – и родственники.

В первом ряду стояли наследники Брэндона: его вдова Кэтрин, взрослые дочери Анна и Мэри, рожденные в его первых браках; Фрэнсис и Элеонора – дети моей сестры. Внуки также прибыли на службу. Все его дочери были замужем. По губам моим скользнула невольная улыбка. Даже после смерти Брэндон окружен стайкой обожаемых дам.

– Как друг детства, свойственник герцога и распорядитель государственных похорон, я взял на себя обязанности главного плакальщика. После кончины его жены и моей сестры Марии Тюдор, бывшей королевы Франции… – я заметил, как напряглась Кэтрин Уиллоби, – он предусмотрительно сообщил мне, что хотел бы скромно упокоиться в приходе обычной церкви Таттерс-холла в Линкольншире, «без всякой мирской пышности и суетного внешнего блеска». Памятуя о кредиторах и семейных долгах, покойный не желал неуместных затрат. Герцога отличала особая скромность. Он всегда заботился о других.

Передо мной, подобно стае черных воронов, темнел сонм необычайно молчаливых советников, сегодня они забыли о сварах и пререканиях.

– Герцог был моим другом. Мы знали друг друга с детских лет.

Умолкнув, я вытащил стихи, выбранные в качестве прощальной элегии. Как удачно, что нашлись эти славные строфы, поскольку мои творческие способности сейчас ограничивались возрастом семилетнего ребенка; и в сущности, именно он больше всего горевал – тот неуверенный в себе мальчишка из Шинского манора. Я развернул стихи Генри Говарда, написанные по другому случаю, хотя они как нельзя лучше отражали мои нынешние мысли.

Счастливой жизни, Марциал,

Теперь нашел секрет я древний:

Без огорчения сменял

Дворец свой пышный на деревню.

Здесь все равны и нет обид,

Нет жесткой власти, четких правил.

Приобретя здоровый вид,

Хозяйство быстро я поправил.

В еде умеренность блюду,

Мудрее стал и много проще.

Вином я ныне не пойду

Томить свой разум перед нощью.

В постели честная жена,

Приятным сном не обездолен.

И даже смерть мне не страшна,

Так этой жизнью я доволен![150]

Я помедлил, складывая листок. Также когда-то на похоронах моей матери читал стихи Томас Мор, а я, одиннадцатилетний мальчик, с трепетом внимал ему. Именно тогда, слушая его, я проникся добрыми чувствами к Мору, и они фатально связали меня с ним. Я еще оплакивал его, вопреки голосу разума. Мои лучшие детские и отроческие порывы мгновенно воскресли возле гроба Брэндона… и неизбежно рассеялись.

– Герцог Суффолк – наследник подлинного рыцарства, – сказал я, – и в жизни я не встречал более верного человека. Он никогда не предавал друзей, не побеждал противников бесчестным оружием…

Я глянул на моих противоборствующих тайных советников, клубок ядовитых змей: завистливых, злословящих и злоумышляющих. Их личины, благообразно облаченные в траур (за королевский счет), выглядели мирными и по-монашески праведными. Но я знал их гнилое нутро. Ох как хорошо знал!

– Может ли кто-то из вас признать за собой оные добродетели?

Далее я перешел к боевой доблести и военным успехам, особо остановившись на французской кампании 1522 года, когда Брэндон пылал желанием взять Париж.

– Остановили его только зима и недостаток средств, – рассказывал я. – Как истинный рыцарь, он всегда подчинялся приказам своего суверена. Даже когда тот… – я хотел сказать «ошибался», но почувствовал, что такая сентиментальность сейчас неуместна, – отдавал приказы, коих герцог не понимал. Однако он с честью выполнял их и неуклонно следовал своему долгу.

Это была неразрывная цепь. Брэндон связал себя ею, присягнув мне на верность, поэтому подчинялся моим противоречивым приказам («сражайся с французами», «нет, уходи от Парижа, ибо у нас нет денег»), подобно тому как я присягнул на верность Господу, чьи повеления бывали еще более озадачивающими. Не важно: мы ценим рыцаря за его преданность и стойкость, а не за его понимание.

Кранмер сделал мне предупредительный знак. И я понял, что отпущенное мне время почти истекло.

Мое время почти истекло.

Я окинул взглядом собравшихся у гроба, и внезапно у меня мелькнула мысль: это были мои похороны и моя погребальная служба.

Разве не положат меня в ту же землю? Разве не на тот же самый катафалк установят мой гроб?

Я присутствовал на репетиции собственных похорон. На моем месте, разумеется, будет кто-то другой. Но в остальном все будет точно так же. Тот же Тайный совет, усердно изображающий скорбь. Кранмер, спешащий завершить обряд.

Возле гроба дымилась курильница, распространявшая густые и таинственные восточные ароматы.

Она будет стоять возле моего гроба.

Я пристально взглянул на этот священный сосуд. «Ты будешь здесь, – подумал я, – а меня не будет? Ты увидишь меня мертвым, а мои глаза навеки закроются? Ты будешь куриться, когда мое дыхание иссякнет?»

Ужасно понимать, что ты бессилен изменить непреложный ход вещей.

Меня охватила невыносимая тоска от предвидения собственного конца. В полнейшем потрясении я возложил на хладный камень турнирный шлем Брэндона – множество раз, забыв закрыть забрало, я глядел на него… Господи, мысленно я еще видел своего друга могучим, несущимся на меня рыцарем… Но он лежал теперь, скованный смертным сном.

– Он дорожил рыцарским гербом, дорожил этим шлемом. Отныне и вовеки он будет увенчивать сей каменный столп. Такова моя воля.

И, покоясь на вершине столпа, шлем Чарлза будет свидетелем того, как меня опустят в соседний склеп.

Нет-нет. Мне все еще не верилось… Я не мог пока постичь этого…

По знаку Кранмера могильщики выступили вперед, чтобы подкатить дроги к зияющей могиле. Плиты пола аккуратными рядами возвышались по ее краям, но взор притягивала глубокая темная бездна.

Кранмер дважды обошел вокруг гроба, окропляя его святой водой и окуривая ладаном. Смертное ложе Брэндона поблескивало росой в туманной дымке, как летнее утро.

Аккуратно и ловко гроб освободили от парадных украшений – бархатных покровов, знамен и цветов – и поставили у края дыры. Могильщики знали свое дело. Они действовали слаженно и сноровисто. Они знали, как пропустить веревки под гробом, не повредив сусального золота и герцогских гербов, и опустили его осторожно и мягко.

– «Всемогущий вечный Боже, обещавший в Сыне Своем прощение грехов и спасение от смерти вечной, укрепи нас Духом Своим Святым. Тебе, Господи, ведомы тайны сердец наших: не закрой милосердный слух Твой от молитвы нашей: но сохрани и избави нас, всесвятой Господи, вечный судия, от страданий в наш последний час, ибо любая смертная мука нисходит от Тебя».

Кранмер стоял на краю ужасной ямы.

– «Я в страхе и трепете перед грядущим днем гнева Божия, Судным днем. Тот день будет днем гнева, печали и напастей: день великого и высочайшего смятения. Избави меня, о Господи, от вечной смерти в тот Судный день: когда Гнев Божий сотрясет небо и землю».

А для Брэндона тот день настал. Ему уже выпало испытание, – должно быть, прямо сейчас он отбывал ниспосланные ему наказания. Возможно, корчась в агонии, кричал он в чистилище, моля о прекращении мучений, – пока мы, смертные, пребывая в крайнем невежестве, созерцали последнее пристанище его бренных останков.

– «Не введи нас во искушение, – монотонно бубнил Кранмер „Отче наш“, – но избави нас от лукавого, от адских врат… – Он окропил святой водой гробовую темницу, темную могильную келью. – Спаси, Господи, душу его. И да упокоится он с миром».

Вперед выступил почтенный могильщик и бросил в могилу лопату комковатой земли. Спустя мгновение снизу донесся гулкий отзвук.

– «Боже, Податель вечного милосердия и прощения! Смиренно молим Тебя о душе раба Твоего, Чарлза Брэндона, герцога Суффолка, коего ныне призвал Ты от мира сего, да не предашь ее во власть врага и не забудешь ее вовеки, но повелишь святым Твоим ангелам принять ее и ввести в райскую обитель, дабы веровавшая в Тебя и на Тебя уповавшая душа его не подверглась мучениям адовым, но получила вечное блаженство»[151].

Прекрасная молитва. Обнадеживающие слова. Но имел ли Брэндон подлинную связь с Господом? Мы никогда не говорили о его вере. И то была моя вина, мой грех, ибо я не поделился с ним светом Христа. Я нашел путь к Святому Духу, но скрывал его в собственной душе, и все наши разговоры сводились к обсуждению военных кампаний, любовных страданий и прочих мирских дел.

Я отправил Брэндона в ад, если только другая, более праведная душа не привела его к любви Христа. Ибо недостаточно одних рыцарских подвигов, если не содеяны они во славу Господа. А Брэндон совершал их ради земных владык.

Если ты нашел истину, но не поделился ею с ближним своим, то на тебе лежит смертный грех! О Господи!

«Прости меня, Чарлз! – взмолился я. – Я не знал… и я не всегда понимал, каким знанием обладаю. Даже сейчас я сомневаюсь в том… что есть истинный путь, а что есть посягательство на личную жизнь».

Кранмер стоял на краю могилы.

– «Поелику Богу Всемогущему в премудрости Своей угодно было призвать нашего дорогого брата к Себе из жизни сей, мы предаем его тело земле, из коей оно и было взято. Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху: в надежде на воскресение к жизни вечной во Христе Иисусе. Ибо Христос воскрес из мертвых, первенец из умерших, и мы знаем, что Он и нас воскресит, и наши смертные тела станут подобны Его славному телу».

Домашние камергеры герцога вышли вперед, сломали свои жезлы и бросили их в яму, показывая, что их хозяин ушел навеки.

Могила была готова. Пора засыпать ее.

– Давайте теперь помолимся, как учил нас Христос, – заключил Кранмер, и все собравшиеся вторили ему, читая «Отче наш».

Выйдя из храма, мы прищурились, ослепленные сияющим солнечным светом. Мы по-прежнему живы; и осознание этого потрясало гораздо больше, чем противоречащая скорби яркость бытия. В церковном полумраке царила холодная скованность. Но снаружи тем временем жизнь била ключом. На нас набросились насекомые, дабы напиться нашей крови. Цветочные головки поникли от солнечного зноя; вчера вечером садовник забыл полить их. Обычная суета казалась святотатством. Но ее водоворот властно втягивал нас обратно.

Покинув церковь, люди разделились на небольшие группы и завели разговоры, стараясь выбирать фривольные темы. После похорон веселье необходимо, более того, я не сомневался, что большинство при первом же удобном случае поспешит исполнить супружеские обязанности. Некоторая разнузданность воспринималась почти как долг – или мятеж против смерти.

«Ты видишь: мы полны жизненных сил. И пока мы бодры и веселы, ты не сможешь забрать нас. Мы утверждаем наши права на жизнь. И ты, смерть, здесь не властна».

В большом зале Виндзорского дворца нас ожидал накрытый стол. Я заказал поварам ритуальные мясные пирожки, а из Кента доставили лучший эль. Традиционные поминальные булочки приготовил домашний пекарь Брэндона из поместья Уэстхорп. Он изрядно постарался, украсив каждый хлебец миниатюрным герцогским гербом.

– В честь моего господина, – сказал он, внеся в зал блюдо.

Должно быть, на их изготовление он потратил не один день.

– Честь ему воздают такие слуги, как вы, – заверил я его.

Поминальные булочки аккуратно лежали на великолепных золотых блюдах. Какое отношение к смерти имеет изысканный пир? Но живых положено кормить, даже если они того не заслужили.

Зал постепенно заполнялся, облаченные в траур особы спешили укрыться от палящего полдневного солнца. Постепенно выделились две фракции Тайного совета, собравшиеся вокруг центральных фигур – Эдварда Сеймура, графа Хартфорда, и Генри Говарда, графа Суррея, – вокруг этих центров притяжения, словно водовороты, медленно кружили черные плащи.

Возле Сеймура деловито топтались секретари Уильям Питри и Уильям Педжет; к ним с важным видом присоединился, разумеется, и Том Сеймур, не хватало только Джона Дадли, оставленного в Булони за командира.

Вокруг ступицы другого колеса, Генри Говарда, кружили и вращались, будто спицы, консерваторы епископ Гардинер, герцог Норфолк и Томас Райотесли.

Когда же возникли эти фракции? Во времена Уолси не могло быть и речи о каких-либо группировках. Возможно, разделения потребовал новый миропорядок, появившийся вместе с просвещенным новым поколением.

Определенно, партии зародились при Кромвеле. Одни его обожали, а другие проклинали. И теперь все они огрызались и рычали друг на друга, как бешеные собаки. Какие цели преследовали эти группы? Соблазнить суверена выгодами того или иного способа правления? Но несомненно, они понимали, что… соблазнить их суверена невозможно.

Тогда, должно быть, они рассчитывали прибрать к рукам кого-то другого.

Эдуарда.

Предвидя мою смерть, они предвкушают, какую власть обретут над ним.

Да, в сущности, сейчас они почтили присутствием репетицию моих похорон; соберутся они и на моих поминках, съедят мясные пироги и выложат свои планы. Вот как все будет. Но мое преимущество заключалось в понимании их замыслов, и противникам будет сложно добиться своего.

Будь они прокляты! Я постараюсь прожить как можно дольше, дабы сорвать их планы!

По правде говоря, я не представлял, кто мог бы стать моим достойным наследником. Необходимо гармоничное сочетание старого и нового, именно к такому равновесию я стремился всю жизнь. Следовательно… в протекторатный совет для Эдуарда надо назначить представителей обеих фракций. Они сведут к нулю вредоносные идеи друг друга. Но как же все это обременительно!..

Я пригляделся к оставшимся сподвижникам. Они выглядели такими мелкими. «А кроткие наследуют землю…»[152] Но каково толкование, точное толкование кротости? Конечно же, она не равносильна бесцветности, близорукости и робости. Но именно такие люди нынче боролись за власть в Англии.

Довольно улыбаясь, я прогуливался среди гостей. Полнота моя стала настолько ощутимой, что ноги уже с трудом носили меня, и вследствие своей объемности я мог разговаривать одновременно только с одним собеседником, стоявшим непосредственно передо мной. Я поговорил с вдовой Брэндона Кэтрин. Лицо ее было заплакано, но она уже примирилась с «волей Всемогущего». Побеседовал с моими племянницами, Фрэнсис и Элеонорой: приятными, здоровыми и разумными молодыми дамами. Они успели обзавестись мужьями и детьми… в отличие от моих бездетных и незаконнорожденных дочерей…

Солнечные лучи струились сквозь высокие окна большого зала. Удобно устроившись в кресле, я обвел глазами великолепное убранство сего скорбного приюта. Страдая душой и телом, я ощущал себя мертвецом. Осталось недолго, и остаток земного пути мне придется пройти в одиночестве.

Кейт беседовала с Томом Сеймуром. Я заметил их далеко внизу. (Не такова ли зоркость соколиного глаза?) Интересно, о чем они могут говорить? Я обратил внимание, что никогда не видел на ее лице такого выражения. Может, она полюбила Тома Сеймура?

Да, я понял это и даже смог мысленно произнести эти слова: «Она любит Тома Сеймура».

В тот миг я действительно почувствовал себя похороненным в склепе вместе с Брэндоном. Он прожил жизнь как истинный рыцарь… и однако никогда, никогда не был близок с женщиной, которая изначально и преданно любила другого. Он умер, не зная, как болит эта душевная рана.

Что ж, зато наши раны являются нашими вернейшими спутницами…

Спустившись в зал, я простился с гостями и отправился в свои покои.

Но не раньше, чем мне стало казаться, как из-под фальшивых траурных капюшонов вырастают блестящие и пылающие бесовские рога.

130

Со времени описанных событий прошло более года. Что же важного случилось с тех пор?

В отношениях с Францией благоразумие продиктовало необходимость мирного соглашения, хотя – Бог знает – это самое благоразумие ненавистно мне не меньше самих французов. Но иного выхода не нашлось, поэтому я разрешил французским послам приехать в Лондон для обсуждения условий договора. Они прибыли после рождественских праздников, и в их честь мы устроили большой прием, правда он представлял собой слабое подобие былых торжеств. Ах, как пышно отмечали мы достигнутые соглашения прежде! Я отлично помню Лондонский договор 1518 года, когда состоялось обручение двухлетней Марии с французским дофином, Уолси сиял от счастья, а Екатерина Арагонская ходила мрачнее тучи. А потом… но будет уж болтать о пустяках. Да, праздники бывали ослепительными. Но нынче их великолепие потускнело, или глаза мои теперь узрели скрывающуюся за роскошью пустоту, и я стал избегать как излишних трат, так и участия в них. В общем, я позволил французам выкупить у нас Булонь за два миллиона крон, которые они обязались выплатить в течение восьми лет. Ценность этого французского города для Англии была бы неизмеримо выше, когда бы мы могли с неизменным постоянством достойно защищать и содержать его. Однако все мои попытки закончились неудачей. И мне пришлось отказаться от Булони, как от жены, которую не можешь удержать.

Кейт… ах, Кейт… Я не сумел удержать тебя. Ладно, не будем больше о грустном.

Мое здоровье улучшается день ото дня. Увы, я еще более тяжеловесен и неповоротлив, чем раньше, но опасность миновала, моя нога ведет себя пристойно – больше никаких приступов! – посему я надеюсь вскоре вновь приступить к тренировкам, дабы вернуть свои молодые формы. Они скрыты под слоем жира, но теперь, когда болезнь отступила, я намерен стать прежним Генрихом.

Несмотря на хорошее самочувствие, я ежедневно тружусь над завещанием, выбирая помощников для Эдуарда. Кончается тем, что я вычеркиваю все имена и начинаю заново. Тяжкий труд. Никто не догадывается о моем плане. В данном деле я соблюдаю полную секретность. Вот уж удивятся мои советники! Я перехитрил их. Они ошибочно полагают, что досконально изучили мою натуру. А мои записи отлично спрятаны внутри… нет, пока я не смею доверить бумаге место тайника. Но я всерьез решил добиться гармоничного сочетания сил «преобразователей» и «консерваторов».

Вот почему пришлось отрубить голову этой змее Генри Говарду. Он намеревался единолично обвиться вокруг моего Эдуарда, лишить его свободы. Ядовитая вкрадчивая тварь. И я пресек его происки.

Жизнь в королевстве тем не менее наладилась. Я привел мои озорные фракции к мирному сосуществованию, и они уже не вызывают особого беспокойства.

Назойливо досаждали мне лишь звучащие в голове голоса да призрачные видения. Порой я забывал о том, что делаю, но потом стремился как можно скорее исправить положение.

Ах да… помню, еще я обидел того глупца, который недавно (вчера или гораздо раньше?) попросил меня рассказать о моем первом детском воспоминании. Почему я так на него разозлился? Надо будет послать за ним и извиниться. Приведение в порядок даже самых мелких дел последнее время кажется мне важным. Величие должно быть неизменно милосердным.

Уйма времени, бывало, уходила на примирение спорящих в голове голосов. Но постепенно они поутихли, и теперь я могу дольше размышлять о дорогих моему сердцу вещах. Всю свою жизнь я мечтал о спокойном досуге. И вот мои мечты начали сбываться. Как чудесна простая человеческая жизнь!

131

Уилл:

На этом дневник заканчивается, поскольку по прошествии нескольких дней оборвалась и жизнь самого короля. Король Генрих VIII умер в пятьдесят шесть лет, на тридцать восьмом году своего царствования, хотя надеялся жить и царствовать гораздо дольше.

Он так и не оправился до конца после смерти Брэндона. Несмотря на бодрое содержание последних страниц его дневника, большую часть отпущенного ему времени он пребывал в меланхолическом и болезненном состоянии.

Его записи стали далеки от действительности… Неужели он искренне верил в то, о чем писал? Если так, то его сознание настолько повредилось, что он перестал быть самим собой. Далее приведены факты, известные каждому англичанину, но, возможно, неведомые вам на Континенте.

Здоровье короля резко ухудшилось. Сердце работало с перебоями, зачастую начинало бешено колотиться, он страдал одышкой и сильными головокружениями.

В то же время (не знаю, стоит ли вдаваться в такие подробности) у него совсем разладилось устройство мочеиспускания, ему не удавалось самому избавиться от скапливающейся в теле жидкости. Врачи ежедневно собирали королевскую урину и старательно изучали ее, в итоге она получила научное название «водянистая урина» – очень умно! – хотя помочь ему они ничем не смогли. От злосчастной водянки он раздулся до невероятных размеров и почти не мог ходить. Король перемещался по дворцу на специальных носилках, а на кровать поднимался и спускался с нее с помощью механических приспособлений.

Тело его распухало от воды, а сердце в нем трепыхалось, будто раненая птица. Но излечить Генриха никто не сумел. Такая сердечная болезнь обычно приводит к смерти и даже не имеет особого названия. Разве что «старость». (Хотя не все старики умирают именно от нее.)

Жидкость, в избытке распространяясь по всему телу, давила и на мозг… в силу чего у короля участились видения и он стал крайне рассеян, вспыльчив и подозрителен. Когда давление усиливалось (достаточно было взглянуть на его лицо – оно сразу распухало), он начинал видеть врагов в самых близких и дорогих для него людях. К примеру, велел арестовать и посадить в Тауэр Кранмера и его любимую Кейт… Их враги не дремали и следили за предательским отеканием лица суверена так же ревностно, как моряки за направлением ветра. Однако Гарри пришел в себя и отменил эти распоряжения, спутав планы недоброжелателей королевы и архиепископа. Но в ту пору как невинные, так и виновные переживали ужасные времена.

День ото дня в Англии росло и крепло влияние протестантов, несмотря на королевские старания удержать страну в католицизме без власти Рима: сокровенная, но не нашедшая ничьей поддержки мечта Генриха. Истинные католики надеялись на полную папскую реставрацию если не при Эдуарде (безнадежно совращенном протестантами), то при Марии. Протестанты радостно потирали руки, предвкушая скорую победу. Анна Эскью, «посещаемая духами девственница», как описывал ее Генрих, пожелала доказать, что новая религия может породить своих мучеников, столь же героических, как прославляемые ранние христиане, коих в Древнем Риме бросали на съедение львам. Она оказалась храброй и добилась желаемого. Король Генрих вынес ей свой последний смертный приговор в борьбе с протестантами. Эскью не хранила девственность, согласно заявлениям почитателей, – просто муж отрекся от нее, устрашившись ее религиозного фанатизма.

Кончина «самого взбалмошного юного гордеца в Англии» – Генри Говарда, графа Суррея, – совершенно разбила сердце Генриха, несмотря на небрежную запись в дневнике. Я знаю, я видел, через какие мучения он прошел, прежде чем признал, что Говард действительно вынашивал планы восстановления власти своего древнего рода и высмеивал ничтожную родословную Эдуарда. Могли ли сравниться Тюдоры или Сеймуры (чьей кровью разбавили двухвековую династию Эдуарда III) со славными северными лордами Говардами, правившими с незапамятных времен? Свидетельств предательства Генри набралось предостаточно. Он высокомерно заявлял о том, что Говарды «сумеют справиться с принцем после смерти короля», незаконно добавил на свой герб королевские регалии и усердно заказывал собственные портреты с таинственными подписями вроде «„Н“ придет к власти после „Т“» или украшал подстолпие разрушенной колонны властным римским титулом: «H. Rex». Изменнику, увы, пришлось поплатиться жизнью. Какой возвышенный склад ума достался глупцу!

И Марию, и Елизавету восстановили в правах наследниц, хотя они и остались незаконнорожденными – легкая, вполне оправданная причуда их отца, пожелавшего сделать дочерей более завидными невестами и укрепить их положение, но оставлявшего за собой незыблемую убежденность в том, что их матери никогда не были его законными женами. Он любил дочерей и хотел, чтобы обе по возможности жили счастливо. (Дети редко возвращают родителям долг. Если правдивы слухи о противоестественном деянии королевы Марии, то в сравнении с ней Гонерилья и Регана обошлись с королем Лиром еще вполне по-божески[153]. Но могла ли она проклясть и осквернить останки отца?..)

Что касаемо дел с французами, шотландцами, императором и папой… – то, в общем, как вы, вероятно, знаете, Франциск умер вскоре после Генриха, хотя успел вдоволь посмеяться над своим любимым старым соперником в издевательском и оскорбительном послании, отправленном прежде, чем оба испустили последний вздох. Утомленный император отрекся от своих престолов – в 1555 году от Нидерландов, а в 1556-м от Испании, после чего тихо удалился в испанский монастырь. Папе Павлу III удалось наконец добиться решительных действий от Вселенского собора в Триенте, хотя он скорее ужесточил, чем смягчил отношение католической церкви к реформаторам. Линия фронта определилась, и церковь, очевидно, готовилась к войне, а не к компромиссному соглашению. Можно подумать, что она вдруг обрела истинные принципы!

Шотландцы тоже проявляют явные признаки уступчивости к реформированной вере, которая может изменить исконные законы их королевства в отношении как с Англией, так и с Континентом (надо же им найти какое-то библейское оправдание для захвата денег). Правда, королева Мария Шотландская придерживается старой веры и, увы, встречая все меньше поддержки как в ее совете, так и среди подданных, чувствует себя до того одиноко, что ей приходится обращаться за помощью к иноземцам – итальянцам, французам и прочим, – дабы они поддержали ее. Удивительный поворот событий, не правда ли… Впрочем, по-моему, вы полагаете, что Господь ведет протестантов к победе?

Перейдем к завещанию короля: какую же бурю вызвал сей документ! Генрих пользовался им для укрощения враждующих советников, и оно маячило над их головами, подобно учительской розге. Будете паиньками, тогда (вероятно) я наделю вас властью, а неслухи (возможно) лишатся моего благоволения. Он хранил завещание в тайнике и, будучи постоянно недовольным, то и дело вносил в него поправки. (Увы, как Гарри сдал: подобным образом поступают только старики!) И вот цена этой старческой – и тиранической – привычки: после его кончины завещание оказалось неподписанным. К тому же оно было маловразумительным и вызывало большие сомнения с точки зрения закона.

Постоянные игры, в которые король играл с придворными, вынудили их так же поступать с ним. Вы скрываете завещание – мы скрываем новости. Разделяй и властвуй – соглашайся и интригуй. Последние несколько месяцев у нас прошли в таком византийском духе, что Сулейман, по-моему, мог бы почувствовать себя в Англии как дома. Сплетники, льстецы, тайные сводники и предатели заполонили коридоры и Большую галерею Уайтхолла. Буквально за стенкой лежал больной король, сражавшийся с ангелом смерти. Фракции Тайного совета мечтали о захвате власти, уверенные, что смогут поразить друг друга. И, дождавшись кончины старого короля, его последнего вздоха… они собирались, ввиду долгого регентства, перейти к решительным действиям.

Но очевидно, Всемогущий имел иные планы! Малыш Эдуард, гордость Генриха: каким же призрачным и скоротечным оказалось его правление…

И все интриги и махинации рассыпались в прах, ведь вскоре пришлось спасаться от Марии, королевы Марии, католического ангела мести.

А сейчас мне придется описать печальные события смерти и похорон Генриха.

Король умер в два часа ночи двадцать восьмого января 1547 года. Осенью его болезни резко обострились, а к середине января он удалился в покои Уайтхолла и больше оттуда не выходил. Мысли его путались, сам он пребывал в вялом забытьи, поэтому избежал длительного «предсмертного бдения», каковое пришлось выдержать его отцу, терпевшему фальшивые улыбки придворных и их ежедневные деловые визиты. Рутинные дела Генриху уже не грозили. Он перестал замечать смены дня и ночи, пребывая в блаженном мире собственных видений и грез. У него бывали, правда, и моменты просветления; шестого января он даже принял императорских и французских послов. Они отлично запомнили ту встречу, а вот Генрих – вряд ли. В тот день, как мне помнится, его с огромными сложностями втиснули в королевское облачение. Ему не терпелось встретиться с послами и обсудить планы будущих совещаний. Он сам выбрал и наряд, и драгоценности и, с трудом поднятый на ноги, тяжело вступил в зал аудиенций, где и дождался прихода послов.

Это был отважный поступок. Вернувшись, король сбросил расшитый золотом камзол, снял великолепное рубиновое ожерелье, натянул простую ночную рубашку – решительно отказавшись от изысканных и вышитых – и принялся бродить по опочивальне. Лишь после долгих уговоров он, как капризный ребенок, разрешил уложить себя в постель (с помощью специального подъемника).

Больше он не вставал.

Когда Генриху стало грозить помрачение рассудка и врачи потеряли последнюю надежду, никто не посмел сообщить ему о близкой кончине – ибо «предсказание» или «помышление» о близкой смерти короля считалось государственной изменой, в чем смогли убедиться Генри Норрис и Генри Говард. Я и сам не посмел ничего сказать ему, опасаясь, что его отношение ко мне может измениться и он возненавидит меня, а такая мысль, особенно тогда, казалась мне невыносимой. Я боялся потерять его любовь и поэтому сдержался, струсив, как все остальные.

И все-таки сэр Энтони Денни – молодой придворный, не обремененный глубокой привязанностью к суверену, – смело поговорил с ним. По мнению врачей, сообщил Денни, королю осталось недолго жить. И поинтересовался, не желает ли он кому-то исповедаться или облегчить душу.

– Кранмеру, – прошептал Хэл. – Но еще рано.

Ему казалось, что до смертного часа еще далеко, он не понимал, что старуха с косой стоит у его изголовья. Тем не менее за Кранмером все равно послали, поскольку он находился в Кройдоне, в часе езды к югу от Лондона.

И действительно, когда архиепископ прибыл, король уже не мог говорить и едва дышал.

– Вы умираете, веруя в Христа? – спросил Кранмер, опустившись на колени и взывая к бесчувственному уху.

Никакого ответа.

Прелат взял его руку.

– Дайте мне знак того, что вы веруете в Спасителя нашего Христа и умираете в надежде соединиться с Ним.

Слабое пожатие пальцев, не замеченное никем, кроме Кранмера.

– Он слышит! – заявил архиепископ. – Он подтвердил. Король умирает, веруя в Христа.

Потом я тоже взял его руку (об этом нигде не упоминается; я же не святой отец, обязанный позаботиться о королевской душе) и крепко сжал ее.

– Вы держались молодцом, мой принц, – прошептал я ему прямо в ухо, – и сделали все, что в человеческих силах, исполняя возложенную на вас Господом миссию.

Услышал ли он меня? Узнал ли? В нем еще теплилась жизнь, но через мгновение его не стало. Вот так он и умер.

Кто-то потянул меня за плечо.

– Оставь его, – велели мне. – Ты больше не нужен, шут.

– Вездесущий, зловредный и надоедливый дурак, – приговаривал кто-то, попросту колошматя меня, – пусть попробует теперь твой король защитить тебя!

Моя власть закончилась вместе с царствованием Хэла. А в опочивальне уже творилось настоящее безобразие. Я понял, что они готовы ограбить его, терзать его остывающее тело.

– Где завещание? – твердили они. – Куда же он запрятал его? Нельзя ни о чем сообщать, пока мы не прочтем завещание.

Они принялись рыться в комодах, ларцах и сундуках.

Я вспомнил о дневнике. Он их не интересовал, хотя они могли осквернить его. Так куда же он убрал дневник? Последний раз я видел его на письменном столе…

Вокруг уже летали перья. В поисках завещания советники вспороли перину, на которой он лежал. Кранмер умолял их остановиться.

– Если бы он оставил документ в надлежащем месте, нам не пришлось бы перерывать его постель, – ответили ему. – Но нет! Он вел себя как безумец, пряча завещание даже от советников…

Я тихо поднял крышку конторки и увидел дневник, он спокойно лежал с краю. Я забрал его.

– Что это там у тебя, шут?

Том Сеймур вырвал дневник у меня из рук.

Глянув на бисерный почерк, он мгновенно потерял интерес. Его способности к чтению остались в зачаточном состоянии.

– Мои стишки, – пояснил я, – наброски для баллад, которые я надеюсь написать на отдыхе.

Дневник заинтересовал бы любого из них, поскольку мог содержать опасные откровения. А поэзия их утомляла и казалась безвредной. Генри Говард знал это, когда порицал Генриха, описав его в образе ассирийского царя Сарданапала («В дни мира ассирийский царь пятнал державный дух развратом и грехом… Женоподобный, в леность погружен…» Или в другой поэме: «Узрел я царский трон… Где зло торжествовало, и кровожадный зверь тот пил кровь невинных жертв»)[154].

– Тьфу! – Он швырнул мне дневник обратно. – Убирайся.

Твои услуги здесь более не нужны. Настал наш день, день Сеймуров, мы дождались его с тех самых пор, как моя глупая сестра вышла замуж за этого прогнившего и погрязшего в пороках медведя.

Он усмехнулся и повторил конец фразы прямо в лицо покойному королю, перед которым при его жизни всегда нацеплял льстивую и глуповато-добродушную маску. И вдруг я тоже узрел алчную красноту в глазах Томаса, каковую сам Хэл считал безумным наваждением.

Сунув под мышку дневник, я покинул скорбную опочивальню. В соседних покоях придворные рангом пониже ожидали новостей, желая узнать, в каком мире странствует королевская душа. Но на самом деле их волновали лишь королевские сокровища, завещание и наследник трона.

Тем не менее завершилось славное царствование, и все королевство, кроме грызущихся за власть придворных, скорбело об уходе Генриха. Он сделал людям много хорошего, не смог наладить лишь собственную жизнь.

132

Я бежал по коридорам, стремясь поскорее скрыться от хватких рук и жадных взоров корыстолюбцев, подбиравшихся к апартаментам почившего короля. Открыв свою дверь, я на ощупь, не зажигая свечей, прокрался к моему лежбищу. Иначе увидят свет и начнут приставать с расспросами.

Проснувшись до рассвета, я обнаружил, что огромный Уайтхолл погружен в задумчивое безмолвие, в размышления о бренности бытия. Просители и плакальщики разъехались, а очевидцы и стражники удалились на покой; солнце еще не встало. Смерть вступила в свои права, смерть правила королевством.

Что же поделывают сейчас искатели завещания? Нашли ли они его? Каково его содержание? Может, они разбежались, чтобы сообщить последние новости? Или решили придержать их до поры, как проигрывающие картежники козырь в надежде на чудное спасение, на благосклонность фортуны? Сами разворачивают ее скрипящее колесо? С них станется.

Я пошел в королевские покои. Теперь придется стучать – Гарри уже не мог радушно принять мою персону. Капитан лейб-гвардейцев остановил и обыскал меня.

– Какому безумцу вздумается идти с оружием к мертвецу? – спросил я скорее удивленно, чем сердито.

– Не забывай, что злодеи только и мечтают осквернить королевские останки, – ответил он. – За прошедший час у жаждущих проститься с королем я изъял не только горящие светильники, но и множество серебряных спиц, ножей и хитроумных инструментов для вырезания сердца. Некоторые придворные явно связались с нечистой силой… иначе как же они узнали о кончине короля? О ней пока не объявили, опасаясь, что французы, узнав о нашем смятении и расстройстве, опять начнут войну. А Совет соберется только сегодня вечером.

– Зачем?

– Будут небось обсуждать церемонии похорон и оглашения завещания.

– Значит, им удалось найти его?

– А что, разве оно потерялось?

Он выглядел смущенным.

Что ж, именно так они могли заявить. Завещание потеряно. Или король не успел дописать его. Тем самым, выиграв время, советники дополнят его выгодными им распоряжениями. О боже, в стране воцарится хаос!

– Мне ничего не известно ни о завещаниях, ни о совещаниях, – произнес я самым угодливым тоном, – я хочу лишь отдать дань уважения и помолиться о спасении души возле моего покойного короля. Скажите мне, где он сейчас?

– В королевских покоях. Церковь еще не успели подготовить для траурного приема. И пока он будет покоиться при полном параде здесь, – пояснил капитан, пропуская меня.

За остаток ночи с Хэлом успели кое-что сделать: тайно перенесли из опочивальни, изъяли внутренности и пропитали целительными растворами. Сейчас его тело, набальзамированное восточными снадобьями, лежало в каком-то хлипком гробу. Его накрыли тяжелым черным бархатом. И водрузили на шаткие подпорки. Никто не готовился к такому исходу. Государственной изменой считалась сама «мысль о возможной смерти короля», поэтому никто не позаботился даже о самом простом похоронном реквизите. Подставка гроба выглядела ужасно ненадежной, но никто не мог заблаговременно сколотить ее из-за боязни быть уличенным в измене – тайные агенты, оставшиеся от армии Кромвеля, были вездесущими.

По залу струились солнечные лучи. Я коснулся нелепого подобия гроба. Все здесь выглядело на редкость топорным, лишенным и намека на величие. И я тут не мог помочь ни словом, ни делом. Выходит, я лишь присоединился к толпе любопытствующих. Отвращение к самому себе заставило меня уйти.

Позднее мне рассказали, что «чиновники» (какие чиновники?) устроили все с подобающим пафосом. Вокруг гроба установили восемь свечей, провели мессы и погребальные обряды, а капелланы и советники присутствовали на продолжительных бдениях.

За стенами дворца, где никто не ведал о таком официальном почтении, королевство трепетало, а солдаты из кожи вон лезли, изображая моральную стойкость. Нет, не стоит быть слишком циничным. По правде говоря, все службы провели должным образом, а девятилетнему королю обеспечили надежную защиту… особенно от старших сестер, которые заявили о своих правах на трон.

Тут уместно будет сделать небольшое отступление ради комментариев к противоречивым версиям «очевидцев» событий, якобы происходивших у смертного одра. Согласно протестантской версии, король Генрих мечтал создать великое просвещенное государство, в котором победит обновленная религия. В рамках данной интерпретации Генрих намеренно приставил к Эдуарду протестантских наставников и поделился своими планами с Марией, призвав ее к своему смертному ложу и сказав: «Будьте матерью Эдуарду, на вид он еще совсем ребенок». Приобщившись к святости на пороге смерти, он поручил Марии защищать брата, уничтожил Говардов, ибо эти католические сорняки могли лишить солнечного света росток религиозной приверженности Эдуарда, и назначил управляющий совет, дабы юного короля до достижения им зрелости опекали наставники и защитники. Генрих предусмотрительно вычеркнул смутьяна Гардинера как из списка советников, так и из своего завещания. «Этот упрямец слишком своеволен и не годится в учителя моему сыну, – будто бы проворчал король. – Несомненно, если бы я включил его в завещание, то он обременил бы всех вас и никто не сумел бы укротить его норов. Даже не знаю, как мне удавалось направлять его деяния в нужное мне русло. Вам с ним никогда не совладать».

Он вызвал к себе Кейт и, держа ее за руку, утешительно сказал: «Такова Божья воля, любимая, нам суждено расстаться, но я прикажу всем придворным почитать вас и обходиться с вами так, словно я по-прежнему жив; а ежели вы пожелаете вновь вступить в брак, то, согласно моему повелению, за ваши былые заслуги вы можете распоряжаться впредь всеми вашими драгоценностями и украшениями, вам будет пожизненно назначено содержание в семь тысяч фунтов». Рыдающая Кейт ничего не смогла ответить, поэтому он разрешил ей уйти. Таким образом, мудрый и наделенный даром предвидения король тщательно прополол свой сад и, оставив его на попечение лучших садовников, испустил последний вздох, пребывая в смирении и довольстве.

Католическая версия, разумеется, совершенно противоположна. Таинственный очевидец сообщает, что король, терзаемый угрызениями совести и пожираемый чувством вины, проводил свои последние часы в опочивальне, размахивая руками и требуя белого вина для причастия, потом вдруг поднялся с подушек и увидел призраков. «Все кончено! – воскликнул он. – Монахи, опять монахи!»

На самом деле обе истории выдуманы, хотя и трогательны.

А правда заключается в том, что Генрих, строя планы на будущее, старался обеспечить защиту Эдуарда. Он сожалел о былых заблуждениях и даже тосковал об утраченном традиционном мире, каковой сам же помог разрушить. Хотя все это уже не волновало его на смертном одре. В то время все его силы уходили на борьбу за существование. Философские вопросы являются роскошью, дарованной здоровым людям.

В течение пяти дней дворцовую церковь готовили для приема Генриха. И в этом траурном, темном и сыром храме он будет двенадцать дней покоиться в просторном и вполне приличном гробу, после чего его перевезут в Виндзор для погребения в капелле Святого Георгия. Народ почтительно заходил туда, чтобы выразить соболезнования. Правительство объявило о смерти государя – наряду с колокольным звоном и оглашениями – и озадачилось выбором лорд-протектора для юного короля. Полагая, что такая должность совершенно необходима для спокойного управления королевством, они изумились тому, что Генрих не учел этого в своем завещании. Можно даже подумать, говорили они, что он боялся сделать выбор из-за его возросшей подозрительности… или умственного повреждения. Не важно, они все устроят сами, сделают все то, что безумный король обязательно сделал бы, если бы пришел в сознание. Неудивительно, что их выбор пал на дядюшку принца, Эдварда Сеймура. Девять лет – пока Эдуарду не исполнится восемнадцать – Сеймуру предстояло быть протектором некоронованного короля и правителем Англии.

Глупый выбор. Но дальнейшее вам известно. И мне осталось лишь описать некоторые подробности похорон.

133

Как я уже упомянул, гроб простоял двенадцать дней в дворцовой церкви. Говоря об этом вместилище праха, могу сказать, что оно представляло собой очень большой ящик, сколоченный из доброго английского дерева, обтянутый черным шелком и украшенный драгоценными самоцветами, королевскими щитами и знаменами. По углам на камчатых хоругвях поблескивали сусальные лики святых. А сверху над гробом простерся великолепный балдахин из просвечивающей золотой парчи, задрапированной черным шелком.

Монументальную – иного определения и не подберешь – гробницу окружали восковые свечи двухфутовой высоты, они весили, поди, целую тонну. Пол и стены церкви также полностью закрыли черной материей. Это было воплощенное святилище смерти.

Пока Генрих участвовал, хотя и невольно, в этом драматическом зрелище, его королевство уподобилось растревоженному муравейнику. Канцлер Райотесли, явившись в парламент на общее собрание верхней и нижней палат, официально сообщил о кончине короля. Затем сэр Уильям Педжет огласил завещание Генриха (в итоге найденное), дабы его содержание стало известно по всей стране.

Удивление вызвало то, что Генрих не исключил возможности рожденных от Екатерины Парр детей; он поместил их в ряду наследников сразу за принцем Эдуардом и перед Марией и Елизаветой. Изложил он свою волю в следующих словах:

Памятуя о великой любви, покорности, целомудренной жизни и мудрости нашей жены и королевы Екатерины, мы завещаем ей три тысячи фунтов в виде драгоценной посуды и украшений и все те облачения, кои ей будет угодно забрать…

И за неимением законного наследника у нашего сына, принца Эдуарда, мы завещаем после нашей кончины передать полное право на английскую корону наследникам нашей горячо любимой и ныне здравствующей жены, Екатерины.

А мы-то все время полагали, что они жили в платоническом браке! Теперь следующие три месяца за вдовствующей королевой будут ревностно следить и охранять ее так же, как принцессу Арагонскую после смерти Артура. Поистине, им выпали родственные судьбы.

Известие о кончине короля Генриха вызвало бурное ликование в Риме. Не веселился лишь кардинал Поль, и тогда папа спросил его: «Почему вы не радуетесь вместе с нами смерти этого закоренелого врага церкви?» А тот заявил, что новый король Эдуард уже пропитался заразой лютеранства и цвинглианства и его регентский совет тоже состоит из протестантов, поэтому Рим ничего не выиграл от смерти короля Генриха. Более того, вероятно, его наследник нанесет церкви еще больший урон.

Но пора вернуться к государственной гробнице Уайтхолла. Ежедневно на рассвете лорд-гофмейстер, взойдя на хоры, возвещал печальным звонким голосом:

– Помолимся милосердно о душе славного и могущественного принца, нашего покойного верховного суверена и короля, Генриха Восьмого.

Скорбящие, а некоторые из них бдели у гроба целую ночь, предваряя богослужение, тут же начинали бормотать молитвы, дабы позднее присоединиться к заупокойным песнопениям. Папа, безусловно, одобрил бы истинный католицизм наших обрядов.

И вот настал день, когда Генриху предстояло отправиться в последний путь, дабы занять отведенное ему место в склепе возле алтаря капеллы Святого Георгия. Рабочим пришлось изрядно потрудиться, поднимая здоровенные мраморные плиты и копая землю под ними. Они наткнулись на гроб Джейн, его царственные покровы потускнели и заплесневели, но выглядели вполне узнаваемыми. Поскольку Генрих пожелал упокоиться как можно ближе к ней, яму для его монументального саркофага выкопали совсем рядом.

К середине февраля все приготовления завершились. И тринадцатого числа этого проклятого месяца гроб вынесли из дворцовой церкви и установили на погребальную колесницу – так началось медленное двухдневное путешествие в Виндзор. Грандиозный девятиярусный катафалк, задрапированный траурными завесами, со скрипом покачивал нескладными и громоздкими боками, а за ним протянулась на три мили скорбная процессия с горящими факелами. По обочинам толпились любопытствующие зеваки, созерцавшие смерть, снизошедшую – или возвысившуюся? – до церемониального облачения королевских похорон.

Продвигаясь вдоль берега Темзы, катафалк нещадно трясся, громко дребезжал и даже постанывал. Изрезанную колеями и обледенелыми ухабами дорогу наспех выровняли, засыпав гравием, но, несмотря на величавую поступь запряженных в колесницу лошадей, королю досталось немало случайных тумаков. К концу короткого зимнего для, когда заходящее солнце повисло у нас прямо перед глазами, процессия достигла Сайона.

Монастырь бенедиктинцев, которые упорно сопротивлялись объявленному королем роспуску… Именно в этом аббатстве провела свои последние дни Екатерина Говард, отсюда ее на баркасе увезли в Лондон по Темзе, в направлении, противоположном нынешнему траурному шествию. Генрих не обрадовался бы, узнав, что проведет здесь ночь. Какой умник, интересно, выбирал маршрут?

Коней заставили втащить катафалк прямо под своды скромной церквушки. Затем их распрягли и увели, а гроб остался в темном церковном нефе, окруженный лишь принесенными факелами. Участники процессии удалились в жилую часть бывшего монастыря; они проголодались и нуждались в добром глотке вина. Король остался в одиночестве.

Должен признаться, что я ушел с остальными, поскольку промерз до костей и у меня разболелись суставы, а в приемном зале жарко горел камин.

Но беда в том, что Хэл остался один в темной и зловещей церкви. Если бы я сообразил тогда подсчитать заблудших овец и кое-что припомнил, то мне бы стало ясно губительное значение той даты: тринадцатое февраля – годовщина казни Екатерины Говард. И тогда я остался бы с ним.

После того как сонные плакальщики и хористы отслужили полночные мессы и удалились, в днище гроба, как говорили, образовалась щель и на каменные плиты начала изливаться королевская кровь – густая, алая. Ее падающие капли долго мерцали в отблесках пламени, а потом факелы потухли, свечи оплыли и начали гаснуть. И вот, когда померк благословенный свет, внутрь заползли духи ада, вознамерившиеся отомстить беззащитному королю. Еле теплились угасающие огоньки свечей, и перед тем, как церковь погрузилась во мрак, вдруг невесть откуда появилась огромная черная собака. Она проползла под катафалк и принялась лакать кровь своим длинным адским языком.

Она все еще чавкала и ползала там на брюхе, когда священник пришел служить заутреню. Еще не рассвело, и возившийся в темноте со свечами клирик вдруг услышал зловещее причмокивание и ворчанье.

В длину эта совершенно черная зверюга была с добрую лошадь. К тому же обладала змеиным хвостом, красными горящими глазами и блестящими клыками. С откровенной враждебностью это чудовище смотрело на человека.

Священник, увидев монстра, не пожелавшего убраться при виде праведных деяний, бросился наутек.

– Цербер! – вопил он, перебудив всех вокруг. – В наш храм заявился адский пес и шныряет вокруг короля…

Разбуженные им стражники отправились сражаться с исчадием ада. Они вооружились факелами и мечами. Но собака, яростно рыча, заползла под гроб и никак не желала оттуда вылезать. Вся ее морда покраснела от крови.

– Надо дождаться рассвета, – наконец решил священник. – В церкви есть большое восточное окно. Свет спугнет его. И если это призрак…

– Да откуда вообще взялся этот бродяга? У нас тут нет собак! – заявил один из смотрителей аббатских владений. – И никогда еще за всю историю Сайона…

– Она явилась сюда из-за короля, – осмелев, предположил один из его помощников, – и из-за казненной королевы. Помните, как она рыдала и горевала?

– Нет, исполнилось библейское пророчество, то, где говорится о кончине царя Ахава. Один монах предрекал, что нашего короля ждет такая же судьба. Он проповедовал перед ним, когда тот пожелал жениться на порочной Болейн. В Библии сказано: «…и скажи ему: „так говорит Господь: ты убил, и еще вступаешь в наследство?“ и скажи ему: „так говорит Господь: на том месте, где псы лизали кровь Навуфея, псы будут лизать и твою кровь“… Но сражение в тот день усилилось, и царь стоял на колеснице против Сириян, и вечером умер, и кровь из раны лилась в колесницу… И обмыли колесницу на пруде Самарийском, и псы лизали кровь его…»[155]

Протестанты обычно знали Библию наизусть и самодовольно цитировали ее.

– Но здесь томилась королева Екатерина Говард, – логично заметил один парень, – может, именно она наслала на него проклятие.

А ведь в точку попал, умник. В самую точку. Выходит, зло и ненависть более живучи, чем наши бренные тела… в отличие от любви и преданности. «Любовь сильнее смерти…» Увы, сильнее смерти ненависть.

– Надо дождаться рассвета.

В ярком утреннем свете в церковь пришли мастера, чтобы укрепить расшатавшийся гроб. Собака по-прежнему торчала под колесницей. Встревоженные паяльщики и плотники с трудом выгнали зверя, причем им удалось заставить пса покинуть логово только после того, как они пригрозили ему раскаленной кочергой. Выскочив оттуда, собака, казалось, растворилась в воздухе. Никто не видел, как она выбежала в дверь.

Заглянув под колесницу, мастера обнаружили, что доски днища и стоявшего на нем гроба разошлись. Сквозь щели медленно сочилась и капала на пол густая и отвратительная по виду и запаху жидкость. Но по мнению мастеров, это была вовсе не кровь, а трупная жидкость, смешанная с бальзамами. Толчки и тряска по неровной дороге ослабили крепления, из-за чего и произошел тот ужасный эпизод. Рабочие быстро все починили, и потом, уже при ярком дневном освещении, траурная колесница повезла гроб к месту последнего упокоения.

В десять утра похоронная процессия тронулась в путь, оставив позади Сайонскую церковь, служителям которой предстояло еще отмывать испачканные плиты.

Толпы скорбящих заметно увеличились, их плотные ряды тянулись по обочинам дороги, когда мы приблизились к Виндзору. Но я не мог забыть отвратительный привкус сайонского происшествия, порожденного злорадством Екатерины и вечными отголосками наших прошлых деяний. Ничто не проходит бесследно, прошлое не отмоешь дочиста, как плиты церковного пола. Только добро исчезает, рассеивается, подобно тому как выдыхается аромат высушенных прошлогодних роз. А зло сгущается и порождает зло.

Погребальная церемония в Виндзоре была длинной, но традиционной и незатейливой. Она почти в точности повторила церемонию в честь Чарлза Брэндона, произошедшую полтора года тому назад. Епископ Гардинер, главный католик из прелатов Генриха, отслужил погребальную мессу. Никто не читал элегий. Все близкие друзья короля были мертвы, за исключением меня, но мне никто не предоставил слова. Чином не вышел.

Гроб сняли с колесницы и поставили рядом с зияющей ямой, куда его и опустили с помощью во́рота и восьми атлетического вида лейб-гвардейцев. Спуск занял много времени, казалось, прошла целая вечность до той минуты, когда из темной бездны раздался глухой удар и солдаты вытащили веревки.

Гардинер начал проводить богослужение. Вокруг стояли главные чины из окружения короля: лорд-гофмейстер, лорд-казначей, лорд – распорядитель патентного ведомства, начальник караула и четыре придворных церемониймейстера, все они держали в руках жезлы власти. Епископ читал проповедь, основанную на молитве: «Блаженны мертвые, кто умирают с Господом».

Величественную погребальную статую короля украсили с особой тщательностью и изваяли так натурально, что со стороны могло почудиться, будто своей траурной колесницей торжествующе правит живой король. И вот лишенную покровов статую сняли с катафалка и установили в разверстой могиле.

– Pulvis pulveri, cinis cineri, – произнес Гардинер.

Пепел к пеплу, прах к праху.

Потом выступили вперед ближайшие слуги Генриха, один за другим они ломали свои жезлы и бросали их в зияющую дыру. Обломки достигали дна почти мгновенно; пропасть между живыми и мертвыми пока не успела вырасти. Казалось, с усмешкой взирал на все происходящее турнирный шлем Брэндона, коим Генрих увенчал памятный столп.

– De profundis[156], – пропел Гардинер. – Из глубин я воззвал к Тебе, Господи…

Почтенные прислужники вынесли пропитанные маслом доски и уложили их над могильной ямой; очередной слуга притащил и раскатал по доскам роскошный турецкий ковер, красиво и благочинно прикрывший открытую могилу с покоящимся в ее глубине гробом короля.

В сопровождении служителей Гардинер вступил на этот импровизированный помост и торжественно огласил титулы юного Эдуарда:

– Король Эдуард Шестой, милостью Божьей король Англии, Ирландии, Уэльса и Франции, защитник веры.

После чего все церковники и прочие участники церемонии трижды повторили титулы новоявленного правителя.

Надо заметить, что этот ритуал не обладал никаким духовным воздействием. Все заученно твердили то, к чему обязывал созданный кем-то протокол. Однако правда заключалась в словах, сказанных ранее самим Генрихом: «Сотворению короля присуща особая магия», и после должного оглашения титулов Эдуарда всех нас невольно охватил трепет. Я понял, что так или иначе Англия обрела нового правителя.

В заключение трубачи исполнили благозвучную и бравурную мелодию – и внезапно воспоминания о Генрихе начисто рассеялись, настало время Эдуарда, Эдуарда, и только Эдуарда.

Король умер, да здравствует король.

Эпилог

Очень мало людей искренне оплакивали короля. Я имею в виду скорбь, от которой чувствуешь себя настолько больным и слабым, что даже не помышляешь о возвращении к обычным мирским делам. Я страдал в одиночестве. (Даже Кейт, вдовствующую королеву, отвлекло от печали ухаживание Тома Сеймура.) У меня вдруг проявился молитвенный пыл, и, проводя долгие часы в общении с Господом, я бесцельно слонялся по своим покоям. Вяло сознавая, что очень скоро мне предстоит покинуть двор, я не мог, однако, заставить себя пошевелить поникшими руками и заняться хотя бы разборкой и чисткой одежды, до сих пор не известил мою сестру о том, что собираюсь погостить у нее, пока не подыщу для себя новое жилье. Сборы представлялись мне жутко трудными.

Правда, меня посещали горькие мысли о приобретениях и утратах. Некоторыми вещами я не пользовался годами, и все-таки они принадлежали мне, я четко знал это. К другим предметам чувство собственности проявлялось слабее. Но, кропотливо собирая свои пожитки, я обнаружил, что у меня нет памятных подарков от моего короля. Я не стремился к владениям и титулам и не считал разумным копить на черный день подаренные драгоценности или деньги. В результате у меня не осталось даже безделицы, к которой я мог бы прикоснуться и сказать: «Это принадлежало ему» или «Вот этим мы пользовались вместе с ним».

Из-за полной обделенности я впал в недоумение и растерянность и однажды вечером обиженно воскликнул, обращаясь к Хэлу:

– Ты не оставил мне ничего на память! Мне, как брошенной любовнице, нужен хотя бы маленький сувенир! И что? Придворные стервятники дочиста опустошили твои покои, чтобы «составить опись». Утащили даже носовые платки!

И все-таки, все-таки… разве не воспоминания являются единственной и вечно нерушимой собственностью? Какой прок нам от осязаемых вещей?

С королевских похорон прошло две недели, и у меня был всего один день на то, чтобы освободить комнату в Уайтхолле. Я собрал свой нехитрый скарб, связал в тюки и накрыл холстом. Они выглядели несусветно раздутым и корявым итогом моего беспорядочного бытия. Завтра их унесут отсюда; сестра пригласила меня к себе в Кент.

Последняя ночь во дворце. Мне следовало понять нечто важное, постичь некую суть моей жизни при дворе. Но я невольно испытывал смутную тревогу, мешавшую ностальгическим раздумьям. Мысленно я был уже в пути и вяло прощался с этим приютом и со своей прошлой жизнью.

В сороковой раз я обошел груду тюков, проверяя крепость узлов. Все пожитки хорошо уложены. Все ли? Похоже, я что-то забыл… Наклонившись, я устало, но с надеждой разглядывал вещицу. Отныне мои «усталые надежды» обречены на вечные бесполезные скитания. Теперь еще мне придется найти местечко для этой, этой…

Маленькой арфы короля Генриха. Именно на ней он обычно сочинял музыку.

Ее не было здесь раньше. Неужели кто-то принес ее? Но никто не заходил ко мне. По крайней мере последние полчаса, когда я в очередной раз обошел тюки и проверил узлы.

А теперь арфа лежала передо мной на холсте.

Значит, и любовь все-таки может выжить. Или что-то родственное ей. Внимательная забота и доброта.

«В доме Отца Моего обителей много; а если бы не так, Я сказал бы вам»[157].

Велика должна быть обитель, дабы вместить все содеянное.

Послесловие автора

Я задумала написать «Автобиографию Генриха VIII» ради знакомства с личностью самого короля. Для осуществления этой цели мне в некотором смысле пришлось стать искусным шпионом. Когда объектом шпионажа является историческая личность, его с полным правом можно назвать научным изысканием. Мои исследования вылились в процесс длительного чтения исторических документов – рассказов современников о Генрихе VIII, к счастью, оказалось великое множество, к тому же эти материалы дополнены трудами ученых, дающих компетентный анализ. Кроме того, я постаралась посетить места, связанные с жизнью Генриха VIII, чтобы увидеть как можно больше принадлежавших ему или окружавших его вещей и правдиво воссоздать некоторые важные события его жизни, – к примеру, совершила паломничество в святилище Девы Марии в Уолсингеме, хотя и не осмелилась полностью повторить его путь, поскольку король ходил туда зимой, как сообщают источники, босиком по снегу.

Приступив к работе над этим грандиозным проектом, я провела небольшой опрос среди моих знакомых, людей разного возраста и жизненного опыта. Я просила каждого ответить, что приходит им в голову, когда они слышат имя Генриха VIII. Общее мнение сводилось к следующему: «Он был огромным и сладострастным толстяком, погрязшим в распутстве и обжорстве, имел восемь жен, казнил их всех, а потом и сам умер от сифилиса». В ходе работы над книгой обнаружилось, что ни один из общепризнанных «фактов» не находит документального подтверждения, а многим свидетельствам придается явно ложное толкование. И я надеюсь, что «Автобиография» поможет рассеять предвзятое отношение к личности Генриха VIII.

Примечания

1

Томас Кранмер (1489–1556), Николас Ридли (ок. 1500–1555), Хью Латимер (ок. 1487–1555) – известные деятели английской Реформации. После восстановления католицизма при Марии Тюдор сожжены как еретики. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Манор – феодальная вотчина в средневековой Англии.

3

Пересказываются слова Евангелия от Матфея, 10: 14.

4

Томас Уолси (1473–1530) – английский государственный деятель, кардинал. В 1507–1509 годах капеллан короля Генриха VII.

5

Протестанты признают только два таинства из семи, принятых католической церковью, – крещение и причастие.

6

Верджинел – разновидность клавесина.

7

Сакбут – старинный тромбон.

8

Так проходит мирская слава (лат.) – обращение к папе римскому во время возведения в сан.

9

«Смерть Артура» – рыцарский роман Томаса Мэлори, изданный в XV веке.

10

Элейн, Инид – героини артуровских легенд.

11

Шалмеист – музыкант, играющий на шалмее, предшественнике гобоя.

12

Англичанами (фр.).

13

Жан Фруассар (1333 или 1337 – ок. 1405) – французский хронист, поэт. В своих «Хрониках» отразил события Столетней войны.

14

Мф. 10: 34.

15

Прощай! (фр.)

16

Поссет – горячий сладкий напиток из молока, сдобренный пряностями и вином.

17

Ночная ваза (фр.).

18

В курсе (фр.).

19

Томас Уайетт (1503–1542) – поэт и государственный деятель.

20

Король Генрих (лат.).

21

Ин. 20: 13.

22

«Quam pulchra es et quam decora» (лат.). Мотет создан под впечатлением от «Песни песней» Соломона, и этот стих переводится: «Как ты прекрасна, как привлекательна [возлюбленная, твоей миловидностью]».

23

Мф. 8: 9.

24

Игра в мраморные (или стеклянные) шарики в то время была широко распространена.

25

Притч. 23: 31, 32.

26

Туркетум – известный в Средние века прибор для измерения и преобразования всех трех типов астрономических координат.

27

Существует много новозаветных апокрифов греческих и латинских авторов, описывающих искушение Христа, данный текст ближе к Евангелию от Луки.

28

Перевод А. Лукьянова. Эта песня (слова и музыку к которой написал Генрих VIII) исполняется до сих пор.

29

Условие, без которого нет (лат.).

30

Галаад – рыцарь Круглого стола короля Артура, нашедший чашу Грааля. В большинстве легенд подчеркивается его праведность и непорочность.

31

Пожалуйста, будьте любезны (исп.).

32

Безумная (исп.).

33

Смыслом существования (фр.).

34

Говорящая фамилия: lark – жаворонок, или птица, поющая ранним утром, или веселье (англ.).

35

Взгляните! (фр.)

36

Намек на английскую пословицу: «Буря валит дубы, а тростник стоит как стоял».

37

В английском языке слово «moorish» имеет два значения – «мавританский» и «вересковый».

38

Мф. 5: 48.

39

Свершившемуся факту (лат.).

40

Примеро – испанская карточная игра, предшественница покера.

41

Король Большой Нос (фр.).

42

Придворных балах с участием короля; дворцах (фр.).

43

Право господина (фр.).

44

Постоянной любовницы, фаворитки (фр.).

45

«Генрих милостью Божьей» (фр.).

46

Обман зрения (фр.).

47

Сердечном согласии (фр.).

48

Лагерь золотой парчи (фр.). Место мирных переговоров двух королей чаще называют «Поле золотой парчи».

49

Золотая долина (лат.).

50

Королева Клотильда (фр.).

51

Мой король, мой повелитель, мой Цезарь и мой сын (фр.).

52

Матушке (фр.).

53

Добрый день (фр.).

54

Черт возьми! (фр.)

55

Дорогой брат (фр.).

56

До скорого свидания, брат мой! (фр.)

57

В 1520 году в день Тела Христова на мессе, которую служил кардинал Уолси, присутствующие якобы увидели летящего дракона.

58

Галльские земли (фр.).

59

Любовница (фр.).

60

«В защиту семи таинств» (лат.).

61

Игра слов, основанная на созвучии названия города Тортоса и английского слова tortoise – «черепаха».

62

Крайняя Тула (лат.) – легендарная страна в шести днях плавания на север от Британии. Античные географы считали ее крайним пределом обитаемого мира; в ней видят Исландию, Норвегию или один из Шетландских островов.

63

Шаффлборд – азартная игра: монеты или металлические диски щелчком (или с помощью палки) передвигают по разделенному на девять клеток игровому полю, которое изначально рисовали на полу или корабельной палубе.

64

Нодди – старинная карточная игра.

65

Мф. 18: 18.

66

Барселонский договор – договор, заключенный в июне 1529 года; согласно условиям договора папа римский отказывался от городов Пьяченцы, Пармы, Модены и был обязан уплатить императору выкуп.

67

Вероятно, слово «пикник» попало в английский язык, как и во все прочие, из французского. Лингвист М. Фасмер предполагает, что «pique» здесь употребляется в значении «наколоть», «нанизать» (мясо на шампур, канапе на шпажки), а «nique» – своего рода «белиберда», пристегнутая веселыми французами для рифмы.

68

Мф. 6: 24.

69

Конвокация – собор духовенства епархий.

70

Здесь и далее пересказываются главы 16–22 Третьей книги Царств.

71

Онеры – крупные козырные карты, обычно от десятки или валета до туза.

72

Томас Бекет (ок. 1118–1170) – английский церковный и политический деятель. С 1155 года канцлер королевства; с 1162-го архиепископ Кентерберийский.

73

Бессильный, слабый (лат.).

74

Ин. 13: 8.

75

Имеется в виду безымянный отрицательный персонаж Ветхого Завета (Бт. 39: 1–20), супруга того, кому служил Иосиф Прекрасный. Он отверг домогательства египтянки и по ее ложному навету был брошен в темницу.

76

Мф. 12: 31.

77

Ирландское название крепкого алкогольного напитка, известное с начала XIV века; букв.: «вода жизни». Позднее появилась сокращенная форма – виски.

78

Эсташ Шапюи был уроженцем Савойи.

79

Свитин (Свитун) – уинчестерский епископ IX века, почитаемый как чудотворец.

80

Катберт (Кутберт) – один из самых почитаемых в Англии святых, епископ в королевстве Нортумбрия (VII век).

81

Намеренно искаженная цитата из Евангелия от Луки, 1: 38: «Тогда Мария сказала: се, Раба Господня; да будет Мне по слову твоему. И отошел от Нее Ангел».

82

Быт. 2: 18.

83

«Сэр Гавейн и Зеленый рыцарь» – рыцарский роман артуровского цикла, написанный в XIV веке неизвестным автором.

84

2 Кор. 11: 14.

85

Согласно Светонию, легат Гай Курион в одной из речей назвал любвеобильного Цезаря «мужем всех жен и женой всех мужей».

86

Уильям Тиндейл (ок. 1494–1536) – религиозный реформатор и переводчик Библии на английский язык, сожжен за ересь, причислен к святым мученикам.

87

Ныне благословляйте Господа… (лат.)

88

Обсуждается притча о брачном пире. Мф. 22.

89

Мф. 12: 30.

90

Прошлое, устаревшее, вышедшее из моды (фр.).

91

Отсылка к Книге Екклесиаста, 10: 8.

92

7 июля 1220 года мощи святого Томаса Бекета, архиепископа Кентерберийского, хранившиеся в соборной крипте, перенесли в капеллу Святой Троицы Кентерберийского собора.

93

Мф. 7: 7.

94

Имеется в виду немецкая народная легенда, возникшая в период Реформации.

95

Оценка церковного имущества (лат.).

96

Необходимое условие (лат.). Сокращение от выражения «condicio sine qua non».

97

Неточная цитата. Ин. 8: 43, 44.

98

Битва шпор – сражение между англичанами и французами в ходе осады Теруана в 1513 году, когда отряд французской кавалерии был обращен в бегство.

99

Здесь и далее заповеди цитируются по главе 20 Книги Исхода. Пропущена заповедь о поклонении кумирам.

100

«В защиту единства церкви» (лат.).

101

Банши – привидение-плакальщица, вестница смерти в древней кельтской мифологии.

102

Имеется в виду старинная игра, в ходе которой деревянные шары катают по лужайке, стараясь, чтобы они остановились как можно ближе к маленькому белому шарику-кону; разрешается также сбивать шар противника.

103

Майлс Ковердейл (1488–1568) – английский переводчик Библии, который по инициативе Кромвеля подготовил первый полный ее перевод на английский язык, опубликованный в 1535 году.

104

Cobbler (англ.) – сапожник.

105

Иов. 3: 25.

106

Здесь: в значении «облагодетельствованный».

107

От англ. nonsuch – верх совершенства, идеал. Дворец не сохранился, он строился в графстве Суррей с единственной целью – затмить новый замок французского короля Шамбор.

108

Господи, помоги мне! Как в целом свете… (нем.)

109

Мф. 19: 26.

110

Стальной двор – ганзейский торговый двор Лондона, ликвидированный по распоряжению дочери Генриха, королевы Елизаветы I, в 1598 году.

111

Имеется в виду светское вольномыслие эпохи Возрождения, противостоявшее схоластике и духовному господству церкви и связанное с изучением вновь открытых произведений классической древности.

112

Томас Таллис (1505–1585) – английский органист и композитор, сочинявший мессы и мотеты, признанный мастер контрапункта и гармонии.

113

Джон Лидгейт (ок. 1370–1451) – английский поэт, последователь Джеффри Чосера.

114

Томас Мюнцер (между 1488 и 1490–1525) – немецкий священник, радикальный проповедник времен Реформации, призывавший к насильственному свержению феодального строя и установлению своего рода теократического «коммунизма».

115

Филипп Меланхтон (1497–1560) – немецкий гуманист, теолог и педагог, сподвижник Мартина Лютера. Составитель Аугсбургского исповедания.

116

Беда Достопочтенный – бенедиктинский монах из Нортумбрии, живший в VII веке.

117

Томас Мэтьюс – псевдоним Джона Роджерса (1500–1555), протестантского богослова, редактора и издателя. Сожжен как еретик.

118

Роберт Барнс (1495–1540) – английский епископ и проповедник лютеранства, был сожжен на костре и позднее причислен к лику святых мучеников.

119

Мигель Сервет (1511–1553) – испанский мыслитель, теолог и врач; сожжен на костре инквизиции.

120

Менно Симонс (1496–1561) – голландский католический священник, ставший основателем секты меннонитов, они проповедуют смирение, отказ от насилия и верят во второе пришествие Христа.

121

Речь идет о Джироламо Фракасторо (1478–1553), итальянском враче, астрономе и поэте, в 1530 году опубликовавшем научно-дидактическую поэму о сифилисе.

122

«Туфля по кругу» – игра, во время которой участники усаживаются на полу в круг, ведущий – в центре. Туфелька незаметно для ведущего передается по кругу, а тот должен угадать, у кого она находится в данный момент.

123

Половые органы (лат.).

124

Лк. 23: 34.

125

Лк. 2: 19.

126

Владыка буянов – глава и распорядитель рождественских увеселений в старой Англии, также называемый князем беспорядка.

127

В английском произношении созвучие более полно: Norfolk for the North, Suffolk for the South.

128

Лк. 1: 13, 18–20.

129

Дигди (Старуха из Бэра, Дирри) – персонаж ирландской и шотландской низшей мифологии, фольклора и литературы, известна с X века; ей были дарованы вечная жизнь и возрождающаяся молодость.

130

Баллада, написанная на тему древней мифологии, принадлежит перу Джона Монтегю, одного из крупнейших современных ирландских поэтов.

131

Лк. 6: 12.

132

Цитируется заключительная строфа из баллады конца XVI века «Кинмонт Вилли», прославляющей знаменитого разбойника из Кинмонта Уильяма Армстронга; перевод Игнатия Ивановского.

133

Ин. 1: 14.

134

Откр. 3: 16.

135

Лк. 12: 52.

136

«Радуйся, Мария» (лат.); первые слова наиболее употребительной католической молитвы.

137

На самом деле Маргарита Тюдор умерла 24 ноября 1541 года, то есть с тех пор прошло уже четыре месяца.

138

Говорящая фамилия по созвучию с английскими словами: Russell’s viper – цепочная гадюка; russet – красновато-коричневый цвет (англ.).

139

«Книга общей молитвы» – официальный молитвенник англиканской церкви; впервые издан в 1549 году.

140

Imprimatur – да печатается (лат.), nihil obstat – нет возражений (лат.); соответственно окончательная и предварительная санкции на издание богословских книг.

141

Государственный переворот (фр.).

142

Песн. 6: 3–4; 7: 7; 8: 6.

143

В названии корабля фигурирует символ покоренной испанцами Гранады, геральдическая эмблема Екатерины Арагонской.

144

Строфы, написанные в Виндзорском замке. Перевод Г. Кружкова.

145

Ин. 11: 25.

146

1 Тим. 6: 7.

147

Иов. 1: 21.

148

Пс. 38.

149

Иов. 14: 1, 2.

150

Генри Говард. Счастливая жизнь. Перевод А. Лукьянова.

151

Здесь и далее цитируются молитвы об усопших.

152

Пс. 36.

153

Упоминаются события древней британской легенды о короле Лире, позднее отраженные в одноименной трагедии Шекспира.

154

Цитируются строки из стихотворения «Сарданапал», перевод В. Рогова; строки из третьей главы песенного переложения фрагментов Книги Екклесиаста.

155

3 Цар. 21: 19; 22: 35, 38.

156

Из глубин (лат.). Начало покаянного псалма, который читается как отходная молитва над умирающим.

157

Ин. 14: 2.

Content

Маргарет Джордж
Генрих VIII и шесть его жен. Автобиография Генриха VIII с комментариями его шута Уилла Сомерса

Пролог

Уильям Сомерс – Кэтрин Кэри Ноллис

Кэтрин Кэри Ноллис – Уильяму Сомерсу

Уилл Сомерс – Кэтрин Ноллис

Кэтрин Ноллис – Уиллу Сомерсу

Уилл Сомерс – Кэтрин Ноллис

Кэтрин Ноллис – Уиллу Сомерсу

Уилл Сомерс – Кэтрин Ноллис

Дневник Генриха VIII

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

Эпилог

Послесловие автора

Примечания